С.В. Веджвуд

Принц Вильгельм I Оранский. В борьбе за независимость Нидерландов от Испанской короны

Посвящается Жаклин Хоуп-Уоллес

C.V. WEDGWOOD

WILLIAM THE SILENT

WILLIAM OF NASSAU, PRINCE OF ORANGE

1533–1584

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Глава 1

Сияющее утро

1533–1559

1

Вильгельму, графу Нассау-Дилленбургу, было сорок шесть лет, когда родился его первый сын. В первом браке он мог похвастаться лишь двумя дочерьми и потому женился во второй раз на своей родственнице, опекуном которой когда-то был, – Юлиане фон Штольберг, красивой вдове, которая в двадцать шесть лет была матерью четырех прекрасных детей. В четверг, 24 апреля 1533 года граф собственной рукой записал: «Высокородная Юлиана фон Штольберг, графиня и госпожа Нассау, между двумя и тремя часами утра, но ближе к трем, в замке Дилленбург, родила младенца мужского пола, и его имя будет Вильгельм». Как решил отец мальчика, так и сделали. Ребенок вскоре был крещен с большой пышностью в присутствии множества гостей; крестили по обряду католической церкви, а через несколько месяцев и отец и мать отказались от католической веры.

Преувеличенная забота, которую уже достигший среднего возраста отец, возможно, проявлял к своему долгожданному наследнику, вскоре уменьшилась до разумных пределов, потому что Юлиана, которую ее современники одобрительно называли «изумительно плодовитой» княгиней, в положенные сроки произвела на свет одного за другим еще одиннадцать детей, в числе которых было еще четыре мальчика.

Граф Нассау-Дилленбург не был богат. Его земли находились в красивой поросшей лесом местности вдоль одного из притоков реки Лан, а их центром было процветающее селение Дилленбург, расположенное вокруг его старомодного замка с коническими башенками, верхушки которых поднимались над окружавшими замок деревьями. На солнечных берегах речки Дил росли виноградные лозы, в долине в садах цвели сливы и качались под легкими ветерками вишни, в соседних лесах были великолепные охотничьи угодья. Здесь редко слышался гром пушек и топот шагов марширующих солдат: граф старательно заботился, чтобы этих звуков не было, потому что был небогат и укрепления его замка устарели. Граф Нассау-Дилленбург не был честолюбивым, но обладал сразу твердостью воли и осторожностью, которые помогали ему держаться в стороне от религиозных войн, бушевавших тогда в Германии, не жертвуя ради этого ни своей независимостью, ни своей честностью. Главными его интересами были совершенствование сельского хозяйства и создание школ. Даже в делах религии он правил своим небольшим владением как заботливый отец: когда в 1534 году официально сменил веру и «реформировал» церкви Нассау-Дилленбурга, он проявил при этом умеренность и не вызвал серьезных протестов. Его лютеранство было подлинным и личным чувством, хотя его и нельзя назвать пылким.

Четвертое десятилетие шестнадцатого века было бурным временем, нелегким для того, кто родился тогда в европейском мире. Нерешенный вопрос о протестантах рвал в клочья политическую структуру этого мира, а после Крестьянской войны Германия осталась страной грубых и ожесточенных людей. Голоса тех, кто был охвачен религиозным безумием, смешивались с голосами несчастных и угнетенных. В тот год, когда родился Вильгельм-младший, религиозный коммунизм анабаптистов стал причиной хаоса в Нидерландах. Но пока правители сражались за отнятые у церкви трофеи, пока народ снова и снова начинал кричать, а ему каждый раз затыкали рот, пока императорские войска громили республику анабаптистов в Мюнстере, а в Женеве была создана и стала процветать теократия Кальвина, граф и графиня Нассау-Дилленбург занимались тем, что растили своих детей.

Выживших детей – общих и от первого брака каждого из супругов – было общим счетом семнадцать. Это был целый выводок здоровых, шумных и красивых детей. Чтобы дать им товарищей наилучшего сорта, родители превратили свой замок в школу для избранных детей знатного происхождения. Это был полный счастья мирный уголок для тех, кто рос в бурное время, тихая заводь, далекая от шума и суматохи международной политики, где наставники могли обучать этих юных представителей правящего класса принципам права, истины и справедливости, не испытывая затруднений от того, что за стенами школы практика каждый день противоречит этим принципам. Жизнь в Дилленбурге была благочестивой, размеренной и простой. Дворы были полны пони, собак и детей, и время от времени через эти дворы проходил в домашних туфлях начальник школы, ученый и добродушный Юстус Хоен из Гельнхаузена, доносилась музыка из внутренних комнат, где девочки торжественно сидели на своих девичьих собраниях или вместе с маленькими братьями и кузенами заучивали фигуры необходимых танцев. Всем этим руководила Юлиана, красивая, державшаяся очень прямо, чуждая как тщеславия, так и кокетства. Во время беременностей она гордо несла свой живот под складками домотканого платья, а седеющие волосы скрывала под безупречно чистым чепцом домохозяйки. Она учила девочек шить, прясть и вышивать, готовить, очищать воду и приготавливать из сорванных в саду при замке трав домашние лекарства, которые тогдашние пищевые привычки делали необходимыми. Она не могла так непосредственно участвовать в обучении своих сыновей, но, поскольку ее муж был очень занят управлением своими землями, а у нее был сильный характер, именно ее влияние на всех ее детей было господствующим. Эта набожная лютеранка, верившая в строгие нравственные правила и исполнявшая их, искренняя, великодушная и простая, своим энергичным примером и устными наставлениями сформировала характеры всех своих детей.

Согласно преданию, в котором, возможно, есть доля правды, Вильгельм Нассау, в первом порыве радости от того, что у него есть наследник, убедил знаменитого богослова Меланхтона составить гороскоп его старшего сына. Результат в то время казался почти бессмыслицей: маленький Вильгельм должен был стать очень богатым и могущественным, в середине жизни перенести несколько необычных превратностей судьбы и умереть насильственной смертью. Поскольку будущий граф Нассау-Дилленбург вряд ли мог рассчитывать на большое богатство и большое могущество, остальную часть гороскопа посчитали такой же смешной и не приняли во внимание. А тем временем маленький Вильгельм перестал быть единственным сыном у своего отца; теперь он в семье и школе, в драках и ссорах учился уживаться с себе подобными. В этом искусстве ладить с людьми он с самого начала был изумительно талантлив.

Род Нассау был древним и знатным, однако (может быть, потому, что Нассау были более честными и менее хваткими, чем их собратья, немецкие аристократы) эта семья не поднималась, а опускалась в обществе с того времени, когда один из ее представителей был императором. В любом случае граф Нассау-Дилленбург был младшим сыном своих родителей, и основная часть семейного наследства досталась его старшему брату Генриху. Генрих был другом детства императора Карла Пятого, женился на даме из знатного французского рода Шалон, наследнице суверенного княжества Оранж (иначе Оранского), крошечного, но формально независимого княжества в центре Франции. Их сын Рене, разумеется, со временем получил наследство после обоих родителей, став и графом Нассау, и князем Оранским. Рене был на пятнадцать лет старше своего двоюродного брата, Вильгельма Нассау-младшего, был здоров, женат и имел по меньшей мере одного внебрачного ребенка. Когда он перед отъездом на войну составил завещание в пользу своего младшего двоюродного брата, никто, и меньше всех сам Рене, не придал этому большого значения. Он написал этот документ в угоду своему покровителю, императору Карлу Пятому, который не желал, чтобы большое наследство Рене из-за какого-нибудь неблагоприятного случая досталось его дяде Вильгельму Нассау-старшему, лютеранину. А наследника-ребенка, если с Рене случится несчастье, можно легко перекрестить в другую веру. Несчастье действительно случилось: в июле 1544 года Рене погиб от пули в строю под стенами города Сен-Дизье.

2

Экономная семья из Дилленбурга испытала противоречивые чувства, когда узнала, что ее старший сын унаследовал независимое княжество Оранское, примерно четверть Брабанта, большие участки территорий Люксембурга, Фландрии, Франш-Конте и Дофине, а также графство Шароле – земли, приносившие доход 170 000 ливров в год, не говоря уже о более или менее законных правах на устаревший титул короля Арля, на герцогство Гравина, на три итальянских княжества, шестнадцать графств, три маркграфства, два виконтства, пять баронств и около трехсот более мелких поместий.

Так в одиннадцать лет наследник незначительного графства Нассау-Дилленбург стал принцем Оранским и одним из богатейших аристократов Европы. Пришел конец его простой и веселой жизни в фамильном замке. Этого нельзя было избежать: мальчик Вильгельм должен был вступить во владение своими землями в Нидерландах, присоединиться к нидерландскому двору императора, научиться быть солдатом, придворным, дипломатом и богатейшим аристократом. Он должен был сказать прощай прямолинейным наставлениям, искреннему добродушию, неофициальным манерам и честной любви, которые были у него в Дилленбурге, и уйти оттуда в мир одиночества и сложных интриг огромного многонационального двора. Поэтому в одиннадцать лет он по желанию отца отказался от маленького отцовского наследства в пользу своего следующего по возрасту брата Иоганна и покинул родной дом, где полы в коридорах были выложены каменными плитами, а в гостиных устланы камышом, ради фламандских дворцов с полами из мрамора и порфира, позолоченными кессонными потолками и гобеленами на стенах. В Дилленбурге вода родника стекала в круглую чашу, которую поддерживали грубо сделанные человеческие фигуры, и этим бассейном, несомненно, восхищались все соседи. Но чем он был по сравнению с изящным фонтаном «Геликон» в королевской усадьбе в нидерландском городе Бенш? Этот фонтан украшали девять статуй, подробно изображавшие муз! В Дилленбурге громко пели в унисон немецкие хвалебные песнопения или псалмы, а в Брюсселе при дворе слушали изящные сложные мелодии итальянских лютнистов или ходили на мессы, которые хорошо обученный хор пел среди пирамид восковых свечей, чьи огоньки вздрагивали в высоких готических приделах храма. В Дилленбурге из книг были сочинения по истории, трактаты на религиозные темы и Библия Лютера. В Нидерландах в королевских библиотеках были иллюстрированные часословы, где миниатюры были ослепительного синего, пылающего красного или блестящего, как отполированное золото, желтого цвета. Там были сочинения Овидия и Петрарки, «Зеркало дам», романсы Оливье де ла Марша (любимое чтение императора), все новые тогда модные романы – испанские, французские, итальянские, пасторальные, плутовские, слегка эротические, «Амадис Галльский», «Гептамерон» Маргариты Наваррской, «Диана» Монтемайора, но, разумеется, не было Библии Лютера. Зато имелось сочинение Кастильоне «Придворный» – блестяще написанная светская карманная книга о правилах поведения, рекомендованная для чтения молодым аристократам. В Дилленбурге от одежды ожидали, что она будет служить долго, у девушек и женщин были их собственные лица. При нидерландском дворе носили расшитые золотом бархатные наряды с атласными вставками, атласные камзолы, усыпанные жемчужинами, и красивые батистовые рубашки со вставками из мехельнских кружев, и все это шили заново для каждого случая. Лица дам тоже обновлялись для каждого случая.

Новый принц Оранский не взял с собой из прежней жизни в новую ничего, вряд ли даже взял хотя бы одного привычного спутника. Отец привез его в Нидерланды и там расстался с ним. В дальнейшем об образовании и благополучии мальчика заботился комитет из трех фламандских дворян, а император заменял ему отца. Граф Нассау действительно сохранил так мало контроля над своим малолетним сыном, что через несколько лет, видимо, только косвенным путем и из вторых рук узнал, что его сыну дали нового наставника. Это был Жером Перрено, младший брат одного из главных министров императора, епископа Аррасского. Граф Нассау воспользовался этим случаем, чтобы написать епископу письмо, в котором сообщал, что с удовольствием услышал об этом назначении, и намекал епископу на то, что тот мог бы использовать свое влияние на императора, чтобы ускорить решение в императорском суде некоторых его, графа, частных дел. В то время у графа было уже так много детей, что он, когда разлука стала неизбежной, почувствовал, кажется, лишь облегчение, когда его старший сын в одиннадцать лет был пристроен и сбыт с рук. Юлиана чувствовала иначе: ее материнская тревога следовала за мальчиком в Нидерланды, и много лет мать бессильно волновалась из-за искушений и ложных учений, с которыми сын должен был столкнуться.

Изумленный, восхищенный, полный любопытства, совершенно не растерянный, не смущенный и не тоскующий по дому, мальчик Вильгельм Нассау начал новую жизнь в качестве принца Оранского и стал новичком в школе, где было много сложностей и бесчисленное множество условностей, от которых он не мог отдохнуть даже в праздники. Внезапно лишившись любви и сердечной теплоты своей большой семьи, принц обнаружил, что он уже не один из многих детей у небогатых родителей, что ему уже не надо ждать очереди, чтобы покататься на любимом пони или получить обещанное лакомство, что теперь он – единственный и особенный. Его сопровождают два или три избранных товарища по играм, больше напоминающие свиту, чем друзей; к нему обращаются «монсеньор»; его обслуживает бесчисленное множество слуг; его одевают с изумительным изяществом. В Дилленбурге он сам натягивал на себя одежду и сам стаскивал ее с себя, а в Нидерландах юного принца одевал его камергер, который иногда исполнял эту же работу для императора. Возможно, для мальчика с независимым характером это была сама прекрасная перемена жизни из всех возможных.

На портрете Вильгельма, написанном в это время, изображен хорошо владеющий собой мальчик с открытым, добродушным лицом. Волосы у него каштановые, глаза голубые, аккуратный вид, смуглая чистая кожа. По крайней мере внешне он имел все признаки того, что преобразился так быстро, как только мог. Он держался уверенно, не был робким и застенчивым, был очень обаятельным и так привык нравиться людям, что добивался от них любви, искренне предлагая им свою привязанность и ожидая от них того же чувства. Ему также повезло с повелителем: император Карл Пятый имел склонность к семейной жизни, но так никогда и не смог удовлетворить это желание. Император отличался преданностью своей жене, которая умерла незадолго до этого, и своим детям, которых почти не видел из-за того, что много ездил по делам политики. Этому одинокому, уставшему и встревоженному человеку сразу же приглянулся доверчивый мальчик из Дилленбурга. У этого ребенка были хорошие, хотя вначале провинциальные, манеры, и похоже, что он в очень раннем возрасте научился искусству сочувственно слушать. Император мог говорить с ним серьезно и получать серьезные ответы, ворчать на что-то и не видеть на его лице признаков скуки, или в минуты ностальгии, глядя на него во дворе для конных упражнений или на теннисном корте, вспоминать, как когда-то гордился своей теперь угасающей силой. Император настолько ценил юного принца Оранского и настолько был милостив к нему, что, когда послы встречались с императором без посторонних и все придворные уходили, король поворотом головы и словами «Принц, останьтесь» разрешал тому остаться и слышать все.

Но Карл никогда не оставался долго на одном месте. В его отсутствие центром брюссельского двора была овдовевшая сестра императора, Мария, вдовствующая королева Венгрии и регентша Нидерландов, и потому Вильгельм рос под ее строгим, но полным любви надзором. Она, как и ее брат, попала под обаяние Вильгельма. Бездетная Мария стала считать Вильгельма своим сыном и охотно назвала себя его матерью. У этой женщины было мало привязанностей и слабостей, зато были твердый характер и высокие принципы. Богатство и роскошь ее двора смягчались дисциплиной и постоянством распорядка. Она не понимала стремлений народа и не чувствовала уважения к мнениям отдельных людей, но по крайней мере вполне ответственно относилась к обязанностям, связанным с ее положением. Управляя энергичными и непокорными нидерландцами, она была диктатором, насколько могла, и в большей степени диктатором, чем им нравилось, но в общем управляла ими хорошо. В свободное время она собирала редкие книги, заказывала картины и гобелены для роскошных охотничьих домиков, которые велела построить в Мариемоне и Бенше, слушала новую для того времени музыку, пылкой поклонницей и покровительницей которой она была (она сама играла на лютне), и преследовала оленей на охоте в лесах Арденн.

Влияние этих двоих – императора и его сестры – на принца Оранского было господствующим все годы его подросткового возраста. Если бы они узнали будущее своего воспитанника, ничто не потрясло бы их сильней. Он, которого они воспитывали как верного слугу своей династии, стал защитником восставшего народа от этой династии. Но к этому решению его привели те самые наставления, которые они дали ему, ведь император и его сестра при всей ограниченности своих взглядов были полны чувства долга перед своими подданными и просто слишком хорошо внушили это чувство своему воспитаннику. Он отличался от них тем, что определял добро и зло с точки зрения морали, а не политики, и эта основа его взглядов, несомненно, была заложена в раннем детстве, в Дилленбурге. Он также отличался от них большим размахом воображения. Непринужденность и переполнявшее его добродушие, характерные для него в детстве, необычная чувствительность, вызывавшая у него отвращение к повседневным жестокостям тогдашней жизни, позже расширили и углубили то чувство долга, которому научили его опекуны, и превратили это чувство в конструктивную политическую веру. Его путь и их путь стали расходиться почти незаметно, возможно, в тот момент, когда он, молодой офицер, вежливо отказался разыскивать своего подчиненного, капрала, который несдержанно (и, вероятно, в пьяном виде) критиковал регентшу. Молодой принц поступил как тот, у кого сострадание к отдельному человеку сильнее, чем уважение к закону, и из таких поступков позже выросла та политика, которая закончилась освобождением народа.

Он рос человеком действия, а не слов, не слишком предавался анализу своих чувств или формулированию собственных теорий, жил в основном именно «здесь и сейчас», любил людей, но, возможно, они нравились ему все без разбора, приобретал практические знания о том, как обращаться с людьми и ситуациями, но приобретал их не специально, а потому, что это соответствовало его характеру и было ему по вкусу. Такие люди оставляют мало письменных свидетельств, которые позволили бы проследить за их развитием. Трудно сказать, когда юный принц Оранский полюбил свою новую страну. Он долгие годы, даже когда ему было больше тридцати лет, продолжал называть свой родной Рейнланд «моя родина», но, возможно, делал это бессознательно.

Нидерланды – города, в которых он бывал, деревни, через которые проезжал во время охотничьих прогулок, даже местность – сильно отличались от сельских возвышенностей Нассау. Там он жил среди крестьян и остального деревенского населения, простых, отставших от времени и (в этом благословенном краю) довольных жизнью людей. Здесь, в Нидерландах, он находился среди людей, уже принадлежавших к индустриальному обществу. Города, а не сельская местность, окрашивали жизнь общества в свои тона и всюду протягивали свои щупальца. Индустрия, мануфактуры и торговля правили в экономике Нидерландов. Огромное множество нидерландцев уже превратились в наемных рабочих. Там, в Нассау, продолжала существовать старая феодальная Европа, основой экономики было сельское хозяйство, а основой общества – взаимные обязательства господина и вассала. Здесь, в Нидерландах, все было капитализировано. Это был алчный, примитивный, жестокий, но полный изумительной жизненной силы капитализм.

Искренний интерес молодого Вильгельма к людям помог ему понять это меняющееся общество лучше, чем понимали его большинство дворян. Хотя по рождению он принадлежал к классу, феодальные взгляды которого на мир уже устарели, он рано научился уживаться с купцами и финансистами, из которых состоял средний класс Нидерландов, и стал чувствовать большую симпатию к людям из народа, у которых всегда главной заботой были их физические потребности и которые были беззащитны, что беспокоило его совесть. Эти чувства рождались постепенно из его собственных встреч с людьми, потому что теории, которые молодой принц узнавал от своих наставников, содержали крайне мало сведений о мире, в котором он должен был жить, потому что этот мир был слишком молод и о нем еще не успели написать в учебниках. Будущего государственного деятеля полагалось учить феодальной теории, на которую накладывалось божественное право.

Так за девять лет провинциальный мальчик Вильгельм фон Нассау-Дилленбург стал истинным принцем, тем принцем Оранским, который во всей Западной Европе считался образцом элегантности, учтивости и дипломатичности. На следующем дошедшем до нас портрете ему двадцать два года. Пухлое в детстве лицо похудело. Каштановые волосы коротко острижены и зачесаны назад с высокого лба, в глазах под прямыми бровями видна наблюдательность, даже расчетливость, мягкий чувственный рот сжат, словно на суде. Доверчивый мальчик стал молодым мужчиной, который никогда не выдавал свои чувства. Он был обаятельным, оживлял своим присутствием общество, имел огромный запас приятных тем для разговора и модных острот, но он научился скрывать свои чувства. «Изумляло то, как умело он завоевывал сердца тех, кто говорил с ним даже всего один раз: так хорошо он понимал, как приспособить свое настроение к настроению другого человека и войти в его интересы». Это был признак чего-то большего, чем просто светское обаяние, потому что именно эти внешние проявления сочувствия и способность поставить себя на место другого позже определили его политический выбор. Однако те, кто наблюдал его вблизи, считали его гордым и хорошо владевшим собой, чувствительным и легко обижавшимся, но мастерски умевшим скрывать свои обиды. Сдерживаемая гордость делала его легко возникавшее сочувствие еще более лестным оттого, что для этого сочувствия не могло быть скрытых причин: разве у принца Оранского может быть необходимость заискивать перед кем-то? Более того, он вел себя одинаково со всеми, и если наносил кому-то обиду, то лишь тем из равных ему аристократов, которые считали вежливость своей исключительной привилегией: принц Оранский был вежлив со всеми.

Вежливость – то качество человека, которое даже через четыреста лет позволяет увидеть одну из самых глубинных внутренних пружин его характера. Дело в том, что вежливость возникает из обостренной чувствительности к реакциям других людей, и в этой чувствительности важной составной частью является желание нравиться, признанное или нет. Эта милая слабость в сочетании с неподдельным уважением к другим и необычной добротой сделали принца Оранского популярным, но эта доставшаяся по заслугам популярность несла в себе неизбежное наказание для своего обладателя: человек, очаровавший всех, привлекателен для многих, но есть немногие, кому он сильно не нравится. Вильгельм не был исключением: у тех, кто из-за подозрительности или зависти не попал под действие его чар, реакция отторжения была сильной и бурной. Он, несомненно, совершал ошибки. Он поддавался внушению, был достаточно тщеславным, больше заботился о том, чтобы нравиться, чем о том, чтобы быть правдивым, не очень страдал от угрызений совести, когда приносил дилленбургские правила в жертву хорошим манерам, и был удивительно упрям. Когда он хотел поступить по-своему, он хотел этого с упорством, которое совершенно не вязалось с его обычным добродушием.

3

Когда принцу было двадцать один год, он все еще занимал должность при спальне императора. К этому времени он был нагружен таким количеством государственных должностей, что, разумеется, не мог тратить свое время на то, чтобы церемониально подавать императору рубашку. В восемнадцать лет он получил первую командную должность в армии – стал командиром конного отряда. В девятнадцать лет к ней прибавилась должность пехотного полковника, а в двадцать лет, благодаря милости императора, он стал, обойдя старших по возрасту соискателей, генерал-лейтенантом войск, находившихся в Нидерландах. На него пролился целый поток гражданских должностей, и принц не был против этого. В шестнадцать лет он впервые сделал попытку устроить официальный прием: дал в Бреде для принца Филиппа, сына императора, публичный праздник с пиром и фейерверками. К этому у него тоже был дар, и скоро правительство стало поручать ему устройство большинства официальных праздников.

Задолго до того, как любимый воспитанник императора стал взрослым, император выбрал ему жену – Анну, единственного ребенка и наследницу богатого графа ван Бюрена. Они поженились с соответствующим случаю великолепием в замке невесты, 8 июля 1551 года. Вильгельму было восемнадцать лет, Анна была моложе его на месяц или два. Это был договорный брак, и он оказался настолько удачным, насколько бывают удачными такие браки, когда оба участника сделки, как им положено, твердо решили сделать ее успешной. Вильгельма сильно влекло к женщинам, и хрупкая красота его жены ему очень понравилась. Но и он, и она были очень молоды. Ее интересы почти ограничивались заботой о соблюдении общественных формальностей, внесением улучшений в их с мужем многочисленные резиденции и ее собственным довольно слабым здоровьем. Ей не хватало глубины чувств, а возможно, также и ума, чтобы сделать их с мужем отношения источником вдохновения для него, хотя, кажется, эти партнерские отношения были достаточно приятными. Разумеется, девятнадцатилетнему Вильгельму, разлученному с Анной его обязанностями солдата, было холодно и одиноко в его лагерной постели, и особенно сердило его то, что он был далеко от своей Анны в годовщину их свадьбы. «Я с каждым днем все больше тоскую по тебе, – писал он, – если бы ты была здесь, ты бы, конечно, согревала меня по ночам». Сначала они были достаточно счастливы потому, что не знали любви большей, чем они нашли. Нет смысла обсуждать вопрос, был ли Вильгельм верен жене: не осталось ни одного доказательства его верности или неверности. Он был молод, силен и мужествен и, как все его современники, рано повзрослел. В Дилленбурге, в благодетельной тени счастливого супружества своих родителей, он учился респектабельности в вопросах секса; но его собратья-придворные своим поведением обычно подавали ему иной пример. В восемнадцать лет выговор старших кажется лучше осуждения ровесников. Умение приспосабливаться, которое позже было силой Вильгельма, в годы его молодости было его слабостью. Он был так же привлекателен для женщин, как они для него, а для своего тела не был ни рабом, ни тираном, но, возможно, слишком снисходительным господином. Он любил легкую жизнь. Раз за разом он совершал глупые поступки, например, на одной буйной холостяцкой вечеринке заявил, что жены нужны для того, чтобы основывать династии, а не для удовольствия.

Когда Вильгельм это сказал, он был женат уже шесть лет, и, возможно, в ткани его супружества, имевшей очень слабую основу, протерлась дыра. Анна тоже могла обнаружить, что ей чего-то не хватает: ее муж был очаровательным, но что происходило в его уме? Однажды она призналась то ли приятелю, то ли подруге, что после этих шести лет знает своего мужа не лучше, чем в день их первой встречи. Странное высказывание, если только его целью не было заставить молчать болтуна или болтунью, нескромно спросившего или спросившую ее о мнениях мужа по каким-то личным вопросам.

Незадолго до свадьбы Вильгельм взял в собственные руки управление своими поместьями и обустроил домашнее хозяйство. Теперь у него опять был собственный дом, но очень отличавшийся от единственного другого дома, который он знал. Его деревенский дом находился в Бреде, обширном рыночном городе на зеленой равнине Брабанта, где перед высокой готической церковью росли тринадцать огромных сикомор, на которых каждый год гнездились аисты. За городскими стенами раскинулась плоская равнина, над которой поднимался широкий полупрозрачный свод неба. Здесь скот кормился свежей травой на пастбищах между широкими медленными реками и редкими серебристыми березовыми рощами, а процветающие фермы с большими подвалами и красными крышами были окружены плодовыми деревьями, и коренастые крестьянки с топотом шли от своих темных хлевов к крытым черепицей сыроварням или маслодельням, а медные ведра с молоком, свисая с их плеч, качались на деревянных коромыслах. Принц Оранский, конечно, имел мало общего с медными ведрами для молока и фермами, разве что иногда останавливался там с гостями, возвращаясь с охоты, и платил, высыпая на землю золотые монеты, за чашку пенящегося молока, зачерпнутого в ведре.

Его замок в Бреде, в отличие от нагромождений примитивных построек в Дилленбурге, был расположен в великолепном месте: этот замок красиво и вольно стоял посреди большого парка и был окружен широко известными садами. Здесь Вильгельм мог развлекаться сколько ему хотелось, предлагая своим гостям охотничьи забавы, одни из лучших в Нидерландах, погреб и кухню, знаменитые во многих странах, наилучшее обслуживание и при этом свободу от утомительных формальностей и свое общество, а он всегда был в хорошем настроении. Сюда в ответ на постоянные приглашения приезжали его родные из Дилленбурга, чтобы полюбоваться его удачей или разделить ее с ним, пожив в замке. Одна из его сестер вышла в Нидерландах замуж, а его третий брат Людвиг, которому он покровительствовал как старший, уже отличался в армии. Вильгельм не забыл и своего отца: заступился за него перед императором, чтобы семья Нассау получила поместье, о котором долго шел спор. Однажды даже его мать приехала в Бреду и с изумлением увидела гобелены с золотыми нитями, множество слуг в золотых ливреях, стекла в окнах, роскошные кушанья на золотых и серебряных тарелках, изящные стулья в новом тогда стиле – с обитыми плюшем сиденьями и позолоченной итальянской резьбой, модные картины Франца Флориса из Антверпена, изображавшие особ женского пола, которые, возможно, были богинями, но уж точно не были настоящими дамами. И среди всего этого мирского великолепия она увидела потрясающе модного молодого человека, одетого в самый роскошный итальянский бархат; на пальцах у него сверкали драгоценные камни. Он поднес ее не очень мягкую ладонь к своим мягким губам и вежливо попросил у матери благословения.

Чаще Вильгельм сам приезжал в Дилленбург: во время дипломатических поездок в Германию он останавливался в родительском замке на ночь или две на пути туда и обратно, ошеломляя обитателей дворов и коридоров размером и великолепием своего обоза, породистыми конями и сверкающими одеждами слуг и восхищая своих молодых родственников изящными подарками. Вильгельм изменился, даже говорил на другом языке: уезжая в Нидерланды, он говорил, кроме латыни, только на гортанном негибком немецком, а теперь говорил на французском, официальном языке Нидерландов и императорского двора. Еще он знал голландский язык, на котором обычно говорили его арендаторы и солдаты, которыми он командовал, а также немного владел испанским языком потому, что в императорской армии были испанцы-офицеры и испанцы-солдаты и потому, что Филипп, сын императора, говорил только по-испански. У Вильгельма были прекрасные манеры и изящная неискренность светского человека. Его духовниками были католические священники, и, разумеется, он ходил на мессу. Вот хороший вопрос: хотелось ли Юлиане, чтобы у ее сына было больше искренней религиозности, раз вера, которую он исповедовал, больше не была его верой?

Менее любящая и более светская женщина, чем Юлиана, сделала бы из всего этого вывод, что ее сын полностью изменился, и ошиблась бы. Юлиана, хотя очень не одобряла его религию и мало понимала в тонкостях его жизни, поступила правильно и не стала обращать внимания на пышные наряды и украшения и на манеры, посчитав их лишь поверхностными чертами. Она верила в своего сына и при всем своем глубоком недоверии к светскому обществу, в котором он вращался, все же чувствовала, что усадьба, где он жил, была подходящим местом для ее младших детей. Ее муж, желавший, чтобы его сыновья и дочери преуспели в большом мире, никогда не сомневался в том же самом.

4

В своем доме в Бреде Вильгельм был хозяином, а на землях вокруг этого дома господином. В Брюсселе же он был слугой государства. Здесь на небольшой возвышенности, где теперь стоит Академия изящных искусств, тогда находился великолепный дворец Нассау, построенный для его дяди в стиле фламандского Возрождения с крутыми двухэтажными крышами и причудливыми островерхими верхушками у башен. Здесь содержали великолепных лошадей, на которых он и его свита проезжали по улицам, чтобы приветствовать иностранные посольства или принять посещавших его принцев. Здесь были роскошные резьба и скульптуры, инкрустированные деревянные вещи и обтянутые льняными тканями панели, покрывавшие стены, картины Иеронима Босха в стиле макабр (стиле кошмара), моду на которые ввел принц Филипп Испанский, и мраморные статуи в более мягком обычном стиле эпохи Возрождения – группы «Геракл и Деянира» и «Суд Париса», «изображенные с совершенным мастерством» для того, чтобы возбуждать чувства приезжающих гостей.

Здесь в просторном банкетном зале, под позолоченным кессонным потолком Вильгельм развлекал высокопоставленных посетителей, а в нескольких обеденных комнатах меньшего размера сгибал иностранных послов крепкими винами и наводящими вопросами. Здесь он давал балы и банкеты, о которых ходили разговоры по всей стране, устраивал во дворах фонтаны, бившие вином, или изумлял своих гостей какой-нибудь причудливой вещью – например, однажды вся посуда на его столе была сделана из прозрачного сахара, который был скручен так, что принял витые формы венецианской стеклянной посуды. Здесь он иногда вызывал своих собратьев-аристократов на состязание в выпивке, и соревнование кончалось, лишь когда победитель, подняв помутневший взгляд от качающегося пола, видел, что последний противник некрасиво валится вниз, в кучу побежденных раньше жертв, которые храпят под столом. Здесь, в маленьком домике с теннисным кортом, который отделяли от дворца ухоженные сады, Вильгельм яростно занимался атлетическими упражнениями, когда у него случались приступы борьбы с последствиями слишком хорошей жизни.

Огромные поместья принца Оранского перешли к нему от его двоюродного брата Рене уже обремененные долгами. Его собственный образ жизни нисколько не уменьшил это бремя. В эту эпоху преувеличенной роскоши и притом в самой богатой стране Западной Европы он превосходил всех великолепием своих причуд. Это были не просто безумства молодости: в шестнадцатом веке люди искренне ожидали от аристократа, чтобы он украшал жизнь общества яркостью и стилем. Простолюдины, имевшие очень мало публичных развлечений, с нетерпением ждали каждой ярмарки, процессии или казни и считали ни больше ни меньше как долгом знатного человека предоставить им зрелище. Они желали видеть кавалькаду сияющих лошадей, пажей и дворян свиты, одетых в ливреи, охотничьих собак на поводках, соколов в колпачках на запястьях у охотников, яркие роскошные одежды и вышитые балдахины. Для чего еще существуют аристократы? Можно считать такие вкусы глупостью, но они вполне понятны. Когда сын императора Филипп приехал в Брюссель, горожан не интересовало то, что он организовал ночлежные дома для бедняков и приказал бесплатно раздавать каждый день по восемьсот порций хлеба и пива. На это обратили внимание только бедняки. Он должен был одеть своих слуг в золотые одежды и проехать на коне по улицам с улыбкой на лице, махая толпе шляпой. Но сын императора не любил процессий, кроме религиозных, во время которых он шел среди убогих кающихся грешников, накрыв голову капюшоном, так что его нельзя было узнать. Народ чувствовал себя обманутым.

Тем временем цены росли, а доходы с земель аристократов оставались прежними. Чтобы жить так, как от него ожидали, аристократ был обязан тратить больше своего дохода. Именно в таком положении находился Вильгельм. Щедрый и молодой, со вкусами, требовавшими больших затрат, и снисходительный к себе ни больше ни меньше, чем это естественно, он чувствовал, что его долг – дать народу то, что народ хочет. Но ему нравилось это делать, и он делал это по самому высокому стандарту, какой могло подсказать его тщеславие. В этом отношении он был искренним: когда его упрекали за эти причуды, он весело отвечал, что ему нравится приобретать себе друзей.

Однако в этом вихре популярности и роскоши, в мире, где ценились только материальные блага и общественное положение, он сохранял чувство меры, поскольку сильнее всех остальных расходов его кошелек опустошали забота о благополучии его арендаторов и выплата жалованья войскам, которые император отдал ему под командование. Он писал, что его офицерского жалованья – трехсот флоринов в месяц – «едва хватало для лагерных работников, ставивших мои палатки». Жалованье солдатам, расходы на их снаряжение, размещение на квартирах и продовольствие он оплачивал из собственного кошелька, и платил щедро. Более того, поскольку Карл Пятый старел, а его сын Филипп был плохим устроителем приемов даже в лучшие времена, организация официальных развлечений все больше становилась делом Вильгельма. Все поездки в качестве посла к королю Франции или правителям Германии тоже были в числе его повседневных дел. Если был нужен хорошо действующий представитель, очевидным и надежным выбором был принц Оранский: можно было не сомневаться, что он организует впечатляющее зрелище и не предъявит за это счет.

Вильгельму было шестнадцать лет, когда он впервые встретился с сыном императора Филиппом, в то время королем Неаполитанским. Филипп должен был наследовать после своего отца Испанию и Нидерланды, но империя и Австрия предназначались брату императора. Именно Филипп был тем правителем, для служения которому в Нидерландах Карл обучал принца Оранского. Но император, довольный делом своих рук, не заметил, что Филипп сразу же невзлюбил своего младшего по возрасту товарища. Гордость Филиппа была сильно уязвлена, когда он, косноязычный, застенчивый и нервный, увидел перед собой этого популярного и явно уверенного в себе юношу. Непринужденные манеры, невозмутимость и спокойная вежливость казались ему подозрительными, а из-за своего слабого желудка и нескладной фигуры Филипп с отвращением относился к физической самодостаточности Вильгельма. По характеру между ними не могло быть ничего общего, потому что и хорошие и плохие черты у них были противоположны. Чувство долга у Филиппа было мистическим, у Вильгельма практическим; чувственность у Филиппа была стыдливой, у Вильгельма искренней; мужество Филиппа было только умственным, мужество Вильгельма и умственным, и телесным; Филипп был жесток, потому что сам мучил себя; Вильгельм был добр, и это было ему легко потому, что его душа была спокойна; Филиппа можно было бы назвать интеллектуалом, но не интеллигентом, а Вильгельма интеллигентом, но не интеллектуалом. Лишь одно у них было общим – их неуступчивое, упрямое упорство. Под выпуклым лбом и беспокойно смотревшими голубыми глазами, под вздернутым носом и слабым ртом с толстыми губами у Филиппа был маленький и узкий волевой подбородок, почти такой же, как у принца Оранского.

Внешне эта неприязнь совершенно не была заметна. Оба молодых человека вели себя корректно, хотя и не дружески. Вильгельм, когда жена родила ему ребенка, попросил Филиппа быть крестным отцом младенца, и маленький граф ван Бюрен (сын унаследовал титул матери) был назван так, как следовало, – Филипп Вильгельм.

5

Через несколько месяцев после этого император Карл Пятый сделал то, к чему долго готовился. Рано постаревший в свои пятьдесят пять лет, искалеченный подагрой и измученный многими заботами и тревогами, он планировал отречься от престола. Его сын Филипп, которому было двадцать восемь лет, уже был опытным политиком, и отец полностью верил в сына. Для себя император собирался построить в Испании очаровательный уединенный дом в сельской местности и там провести свои последние годы в простоте, но в уюте, наблюдая за концом своей жизни. Такой была его мечта, хотя министры императора прекрасно понимали, что он, конечно, хочет, чтобы и тогда с ним советовались по всем вопросам.

Сколько бы истинного отказа от власти ни было в этом отречении, оно подразумевало, что Карл навсегда покинет свои Нидерланды. А мысль об этом означала печаль и отрезвление от мечтаний, потому что Карл родился в Нидерландах, в городе Генте. В этой стране он вырос, здесь прожил веселую юность и остепенился, здесь в тринадцать лет был провозглашен герцогом. Здесь в знаменательный час он был в соборе Святой Гудулы провозглашен королем Арагона и от нидерландских песчаных дюн, из порта Флиссинген отправился в путь на корабле, чтобы со временем стать таким могущественным правителем, каких до него не видела Европа. Много раз он возвращался в Нидерланды как в свой родной дом. И теперь его решение уехать навсегда в Испанию было символом того, что народ Нидерландов раньше не осознавал до конца. Оно означало, что сердцем и центром владений императора стала Испания. Старинное и почтенное герцогство его предков, его родина была только приложением к иностранным королевствам, которые он получил от матери-испанки и куда он теперь отправлялся умирать.

Сам Карл, невосприимчивый к политическим настроениям, не видел, какое впечатление произвел его план, и не замечал тревожных предчувствий, которые возникли у нидерландцев при мысли, что его сменит его сын. Он был больше занят организацией самой церемонии отречения. На фламандской границе без конца тянулась тлеющая война с Францией, и там в императорских войсках находился принц Оранский. Император написал принцу, что тот должен вернуться в Брюссель, потому что он хочет видеть его рядом с собой на этой церемонии. Это было не совсем удобно: получалось, что принц был должен покинуть свой пост в момент, который оказался решающим. Но Карл настаивал, и Вильгельм поскакал из лагеря в Брюссель, перед этим выговорив для Анны хорошее место среди дам на галерее.

Так 25 октября 1555 года, в три часа дня, перед представителями Штатов Нидерландов, знатными дворянами своих владений и многими иностранными послами император Карл Пятый отрекся от престола. Одетый в черное, прихрамывая и опираясь скрюченной ладонью одной руки на трость, другой рукой он держался за плечо дорогого ему принца Оранского. Сзади императора шли его сын Филипп и сестра императора, регентша Мария. Наконец Вильгельм помог ему сесть в большое обитое бархатом кресло, император собрал свои бумаги, протер и надел свои очки. Затем император произнес длинную и очень трогательную речь. Была доля простодушия в том, как этот могущественный наследственный властитель перечислял и объяснял все, что сделал за сорок лет своего царствования, и с трогательным достоинством просил прощения за все плохое, что мог невольно совершить. «Тут, – по словам очевидца-англичанина, – он заплакал, к чему, как я думаю, сильным толчком стало то, что он увидел, как это делают все присутствующие». Затем прозвучали другие речи, более короткие и менее впечатляющие, и, наконец, наследник престола Филипп, неспособный говорить от волнения, упал перед своим отцом на колени и получил от него благословение. Карл поднял его раньше, чем тот успел закончить поклон, и с гордостью представил его участникам собрания. Когда снова установилось молчание, чиновник официально прочитал акт, согласно которому Филипп получил в наследство Нидерланды. Теперь настала очередь Филиппа говорить. Во время чтения акта он уже вернулся на свое место; теперь, наклонившись вперед в своем кресле, он неуклюже произнес несколько фраз, объяснив, что французский язык оказался для него трудным и что его речь прочитает епископ Аррасский. Епископ выступил вперед со свитком в руке, а Филипп снова сел на свое место. Это была одна из тех минут, которые история наполнила особым значением.

Вильгельм уже на следующий день снова был в своих войсках; остаток той осени и следующую зиму он боролся с мятежом: его солдаты требовали свое жалованье, а ни Филипп, ни Карл (уже не в первый раз) не могли его выплатить. Дело окончилось лишь небольшими грабежами, и за то, что не случилось ничего более серьезного, король Испании должен был благодарить в первую очередь принца Оранского: только популярность, тактичность и, вероятно, деньги Вильгельма удержали армию в узде.

Тем временем в Брюсселе Карл давал Филиппу указания на будущее. Он предостерегал сына от внезапных перемен, настойчиво убеждал его уважать склонности народа и назначать для управления Нидерландами только нидерландцев или, по крайней мере, не испанцев. Чтобы обеспечить хотя бы частичное исполнение своих желаний, Карл хитроумно применил обычное в подобных случаях средство: перед отречением он сделал целый ряд важных назначений. Он много говорил о принце Оранском как о человеке, особенно пригодном для таких дел и многообещающем. Возможно, даже Карл был немного обеспокоен планами своего сына. Сестра Карла, регентша Мария, была более откровенна: она даже не скрывала своих сомнений. Ей только исполнилось пятьдесят с небольшим лет, и она была способной правительницей. Однажды Филипп, которому тогда не давали покоя война с Францией, его интересы в Англии (он незадолго до этого женился на английской королеве) и все более неотложные нужды Испании, спросил Марию, не хочет ли она остаться регентшей после отречения Карла. Тем, кто был прислан узнать ее решение, она ответила недвусмысленным и почти грубым отказом, а именно сказала, что слишком стара, чтобы снова учиться азбуке, имея в виду, что не хочет менять свои методы правления в угоду новому королю.

Филипп пока не поднимал руку на нидерландцев, но они уже относились к нему недоверчиво и неприязненно, замечая его религиозный фанатизм и нелюбовь к их природной склонности пошуметь. В Англии, с которой они имели тесные торговые отношения, как раз тогда происходили самые жестокие религиозные преследования в ее письменной истории, и это делалось под покровительством набожной жены Филиппа Марии Тюдор. Не возьмется ли Филипп и за них, когда сбросит с плеч войну с французами?

Но для принца Оранского и, в сущности, для всех Нидерландов жизнь шла почти как раньше. Блестящая победа при Сен-Кантене, которую одержал нидерландец Эгмонт, фактически стала концом войны с Францией. Вильгельм тогда служил в армии, но в этом сражении не участвовал, зато в тот славный день отличился его младший брат Людвиг ван Нассау, девятнадцатилетний кавалерийский офицер. Теперь он, маленький ростом, но прекрасно сложенный, своим видом и обворожительной улыбкой вызывал на улицах Брюсселя такие же восторженные приветствия, как сам Вильгельм.

Вильгельму же достались на долю менее яркие, но более трудные задачи. Филипп, совершенно не умевший убеждать людей, при любом случае использовал дар убеждать, которым был наделен принц Оранский. Молодой принц уже был известен как великолепный мастер управлять богатыми купцами, от чьих денег зависело правительство. В новогодние праздники 1558 года Вильгельм был послан в Антверпен взять там в кредит деньги для Филиппа и сумел собрать нужную сумму, причем не только с купцов-фламандцев, но и с находившихся там английских купцов. Как только это было сделано, он поехал во Франкфурт на встречу немецких князей. Там на пьяной вечеринке он и произнес те глупые слова, которые его враги записали, чтобы использовать потом. Он не сдержал свой язык в неподходящее время: в марте из Бреды пришло известие, что его жена Анна заболела. Он поспешил домой и, приехав к себе 20 марта, увидел, что Анна уже умирала. Чем она была больна, нам неизвестно, вероятнее всего, это был плеврит или пневмония, но в шестнадцатом веке все называли «лихорадкой», «простудой» или обоими этими словами вместе. Через четыре дня, рано утром, она умерла.

Вильгельм почти онемел от горя: его ответы на письма-соболезнования были короткими и отрывистыми. «Я несчастнейший человек в мире», – написал он королю Филиппу в ответ на высокопарные утешительные слова. Душевное потрясение и быстрая езда при коварной весенней погоде довели и его до болезни. У него были приступы озноба и высокая температура, но через несколько дней он поправился настолько, что смог заняться своими делами. Уже в то время, когда в Бреде готовились к похоронам Анны, Вильгельм отправил Филиппу письмо, в котором просил помиловать одного из своих солдат, имевшего несчастье убить человека в драке.

6

Более крупные государственные дела оставили Вильгельму мало времени для траура. Король Франции Генрих Второй просил мира, и в сентябре принц Оранский, разумеется, оказался среди тех, кто был послан обсуждать условия мирного договора с французскими представителями в приятном городе Като-Камбрези, в Арденнах. Это было неизбежно, потому что официальному предложению мира предшествовали попытки мирной дипломатии, которые Вильгельм вел с пленным французским маршалом, жившим у него в Бреде. Договор был заключен в апреле следующего года и был составлен по образцу, обычному для договоров между правящими династиями. В нем были незначительные изменения границы в пользу Филиппа, гарантии против будущих боевых действий и, как обычно, свадьбы, которые оптимистически считались средством погасить вражду между династиями: единственная дочь Генриха Елизавета должна была стать супругой Филиппа, недавно лишившегося своей пожилой английской жены. Но в Като-Камбрезийском договоре было сказано больше, чем было видно по его внешней форме. Речь шла не просто о полном разгроме или утрате сил одной из сражавшихся сторон; речь шла о том, что обе стороны осознали, что имеют общих врагов, против которых должны объединиться. Много лет папы и прелаты безуспешно старались примирить завидовавших один другому европейских правителей, размахивая у них перед глазами куклой в наряде турецкого разбойника. Но теперь, хотя турки иногда на короткий срок тревожили Европу, было похоже, что страшный разбойник далеко. В любом случае к туркам привыкли и поэтому стали относиться к ним почти с презрением. Эти иноверцы били молотом в ворота христианского мира, иногда их удары вызывали тревогу, но враг был только у ворот, в худшем случае доходил до заднего двора. Однако теперь, несмотря на все усилия пап, прелатов, закона и инквизиции, существовали новые иноверцы – и в самом центре дома.

Когда Реформация произошла, это случилось не потому, что учение Лютера было наилучшей формой религии, само лютеранство возникло в тот момент, когда агрессивные европейские династии увидели в церковной реформе средство укрепить свою власть и увеличить свои богатства, потому что растущий класс предпринимателей и торговцев, которому не было места в феодальной Европе, обнаружил, что эта вера легче совмещается с его мировоззрением, потому что Европа экономически и политически росла так быстро, что старая структура общества раскололась на части. Старая церковь была встроена в эту структуру и раскололась вместе с ней. Дольше, чем существует одно поколение, протестантизм вставлял свои клинья в трещины структуры католической феодальной Европы. От нее отвалились большие куски – Англия, Дания, Швеция, половина Германии; огромные трещины пересекли Францию и прошили Нидерланды.

Невозможно сейчас, да и всегда было невозможно отделить в спутавшемся клубке побуждений искренние чувства от личных интересов – как у протестантов, так и у католиков. Во все времена некоторыми людьми управляют глубокие духовные побуждения, непонятные материалистам, и эти побуждения невозможно ни предсказать, ни объяснить с помощью понятий политики и экономики. Знание о том, какой экономический толчок стоял за Реформацией, увеличивает сумму того, что нам известно, но, если мы будем видеть только этот толчок, сумма наших знаний уменьшится. Одни люди хорошо использовали новую религию, другие умерли за нее в муках. Одни поддержали старую церковь потому, что с ней были связаны их интересы, а другие погибли, но не отреклись от нее.

У Филиппа Испанского политические убеждения и религиозное усердие так полно слились между собой, что он сам не мог отделить свои политические побуждения от религиозных. Его представление о королевском долге было основано на нерушимом единстве церкви и государства, которые оба были святы. У Генриха Второго Французского, обычного католика, во взглядах было больше практицизма, но он тоже видел, что пришло время для решительных действий. Дело в том, что для ответственного правителя протестантизм в католической стране значил гораздо больше, чем потерю душ его подданных. Это было неповиновение королевской власти, действия против установленного Богом государственного порядка. Протестантизм был скрытым мятежом.

Из делегатов Филиппа в Като-Камбрези сильнее всех чувствовал эту религиозную проблему герцог Альба. Этот сторонник дисциплины и авторитарных методов был до глубины души возмущен. На вопрос, как поступить с противниками, он всегда давал один и тот же совет, потому что принадлежал к той старинной школе мысли, лозунг которой – «Поставьте их к стене и расстреляйте!». Только он предпочитал сжигать «их», и обычаи его времени не мешали ему это делать.

Но принц Оранский был известен как сострадательный человек; беглецы странным образом ускользали от его поисков, он редко выносил смертные приговоры, а от пыток его тошнило. И к тому же его родные в Дилленбурге, разумеется, были лютеранами. Неразумно было забывать, что эта райская птица вылупилась из яйца в далеком еретическом гнезде. Поэтому религиозный вопрос в Като-Камбрези обсуждали с французскими послами Альба и епископ Аррасский, когда принца Оранского там не было.

Вильгельм предоставил им много случаев привлечь его к этому обсуждению. Нидерланды – маленькая страна, и путь от Арденн до Брюсселя и от Брюсселя до границы очень короткий. Политические и личные дела постоянно заставляли его ездить между столицей, его поместьями и местом переговоров, а может быть, и куда-нибудь еще. Он, конечно, знал направление религиозной политики Филиппа, и ему не нравилась ее безжалостность, к тому же тревожило, что противоречия между нидерландцами и испанцами усиливаются. Старый император был в этих делах тактичнее, чем его сын, который даже не старался хотя бы казаться не иностранцем в Нидерландах. Но даже император по причинам военного характера незадолго до своего отречения ввел в Нидерланды несколько испанских воинских частей для защиты границы от нападения французов. Эти профессиональные солдаты создавали много неприятностей, не всегда по своей вине. Вильгельм был генерал-лейтенантом этой армии и знал об этих трудностях даже слишком хорошо. Главнокомандующий, итальянец Филиберт Савойский, не меньше Вильгельма осознававший тяжесть этой ситуации, откровенно сказал королю: народ Нидерландов говорит, что на их земле идет испанская война за испанские интересы. Это было неверно, но в это верили.

Тревоги возникали постоянно и становились все сильнее, но, несмотря на них, Вильгельм, которому было только двадцать пять лет, наслаждался жизнью. Его душа, которая была подавлена утратой Анны, скоро излечилась. Может быть, было грустно, что этот ранний брак не затронул глубоко душу ни одного из супругов, но Анна вместе со всеми возможностями, которые он и она потеряли, упокоилась в могиле в Бреде, и это изменить было невозможно. Его дети, Филипп и Мария, были еще младенцами; целая армия их высокооплачиваемых слуг называла их почтительно «господа дети». Его дом не слишком манил его к себе, а политика лишь частично заполняла еще незрелый ум. Вильгельм начал искать вторую принцессу Оранскую; и с общественной, и с династической точки зрения новый брак был разумным решением. Вильгельм с обезоруживающей искренностью писал своему брату Иоганну, что вдоветь ему не годится из-за того, что он еще молод. Богатый и привлекательный жених, он не предвидел больших трудностей в поисках невесты, но первая попытка закончилась комичным отступлением. Он хотел получить юную принцессу Лотарингскую, но ее мать-вдова, влюбчивая тридцатипятилетняя блондинка, заявила, что она сама «более приятная партия». Вильгельм поспешно отступил. Тем временем он развлекался. Позже он признался: «В то время у меня в голове были в первую очередь упражнения с оружием, охота и другие упражнения, подходящие для молодых знатных дворян». К огорчению его добродетельной семьи, жившей в Дилленбурге, именно «другие подходящие упражнения» главным образом занимали его в течение зимы и весны, последовавших за смертью Анны. Его любовным увлечением была фламандская девушка по имени Ева Элинке. О ней известно только, что она была любовницей принца Оранского и, по некоторым сведениям, дочерью бургомистра города Эммерих. Судя по тому, как она вела себя позже, она не была профессиональной куртизанкой. После рождения сына, которого отец признал и воспитал, дав ему имя Юстин фон Нассау и который впервые упомянут в возрасте шести лет среди служивших в Бреде пажей как «мальчик монсеньора», Ева ушла из жизни своего любовника и из истории как респектабельная жена горожанина по фамилии Арондо.

Эта связь была одним из ярких примеров того неустойчивого равновесия противоположных вкусов и побуждений, которым было воспитание Вильгельма: он наслаждался с юной любовницей, когда в Като-Камбрези Альба и епископ Аррасский обсуждали истребление протестантов в Европе. Пока в Вильгельме еще не было и намека на того, кто позже освободил целый народ.

К апрелю 1559 года мирный договор был заключен, и король Филипп, выполняя условия соглашения, послал заложников во Францию. Его посланцы только назывались заложниками, но на деле были почетными гостями, и была надежда, что с некоторыми из них король Франции продолжит обсуждать проблемы протестантизма. Этими тремя заложниками-гостями, которые въехали в украшенный ликующий Париж 16 апреля, были принц Оранский, граф Эгмонт и герцог Альба. Город был полон бурного веселья. Даже камни мостовой на улице Сен-Антуан были подняты ради рыцарского турнира. Двор занял 1 100 000 крон на устройство праздников. Парижские поставщики еды и портные, оружейники и ювелиры торговали так хорошо, как ни разу за это столетие. Были устроены танцы и охоты; королевский двор состоял из ослепительно прекрасной молодежи, и среди придворных блистала, как восходящая звезда, изящная утонченная дофина Мария Стюарт. У молодого красивого вдовца здесь было множество возможностей найти себе новую жену. Вильгельм сразу же увлекся маленькой герцогиней Энгиенской. Она тоже недавно овдовела и в свои семнадцать лет была так очаровательна в своем элегантном траурном наряде. Но король Генрих, хотя и был гостеприимным, не мог допустить, чтобы одна из богатейших наследниц Франции увезла свое состояние в Нидерланды. Вильгельму намекнули, чтобы он прекратил ухаживание, и он понял намек.

Парижские празднества продолжались и не имели себе равных по великолепию, но в Париже не все было хорошо: на недавнем заседании парламента два адвоката высказали возмутительные протестантские взгляды и теперь ожидали казни. Охотясь вместе с гостями в лесах возле Шантильи, король Генрих размышлял об этом растущем зле. Он знал, что король Испании желал, чтобы некоторые заложники обсудили этот вопрос с ним, и ошибся лишь в том, что выбрал не того заложника – открыл свою душу принцу Оранскому, стал увлеченно говорить ему о предложении Альбы, чтобы Испания и Франция силами своих объединенных войск, в основном испанских, истребили ересь и начали с главного очага заразы – с Нидерландов.

Вильгельм слушал короля с изумлением, но ничем не выдал своего негодования и ужаса. Он даже деликатно вставлял в его рассказ вежливые и ни к чему не обязывавшие замечания, которые побуждали короля сказать больше. Сто мелких намеков и невысказанных тревог кристаллизовались в уверенность. Теперь принцу казались чем-то далеким турниры, охоты, вечеринки и «другие упражнения, подходящие для молодых знатных господ». Он вспомнил про нидерландские законы против ереси, которые он и другие ненавидели и не вводили в силу; вспомнил «те жестокие смерти – сожжения, убийства мечом, утопления», на которых так настаивал новый король. Его душа словно растаяла от «жалости и сострадания ко всем этим добрым людям, обреченным на уничтожение». В первый раз он осознанно почувствовал любовь к Нидерландам – стране, которая его усыновила, в которой он вырос, к ее выносливому, грубоватому, упрямому и энергичному народу, который так громко выражал свою любовь к нему. «Страна, перед которой я имел такое большое обязательство», – скажет он позже; но он был обязан только быть достойным приветствий, которые так долго принимал не задумываясь.

Внешне в этот момент осознания ничто не изменилось. Лес Шантильи был таким же зеленым, белое вино в оправленных в серебро бокалах – таким же прохладным, под деревьями стояли корзины с едой для пикника и были разостланы скатерти из дамасских тканей, веселые звуки рога и голоса дам журчали то как всплески фонтана, то как бормотание ручья, как и прежде. Перевороты в душе человека происходят тайно и обособленно от всего, когда солнце движется по небу, ручьи текут вперед, а другие люди занимаются любовью или пытаются угадать, что будет подано на ужин.

Но для принца Оранского наступил переломный момент. При брюссельском дворе он научился общественным и политическим обязанностям, но в Дилленбурге узнал, что такое право и справедливость. И вдруг словно слиток распался на части: понятия, до сих пор соединенные в легком принятии и выполнении поручений, отделились одно от другого и стали указывать в разные стороны. Он должен был выбирать между безграничным повиновением королю, своему повелителю, и своим собственным чувством справедливости.

Вильгельма ждали годы самообмана, годы борьбы за то, чтобы примирить свою политическую верность со своими моральными взглядами; годы, когда он будет обманывать себя надеждой, что Филипп откажется от своего ужасного решения. Но когда через двадцать лет он оглядывался на пройденный им путь, он уверенно и совершенно ясно видел, где на этом пути стоял указательный знак. Это было в Шантильи, в середине лета, на двадцать седьмом году его жизни. Между своим повелителем-королем и народом Нидерландов он выбрал народ, между политической верностью и моральным правом выбрал право. Дилленбург одержал победу над императорским двором.

Глава 2

Гроза надвигается

1559–1565

1

Пока король Франции снимал тяжесть со своей души, принц Оранский молчал – в переносном смысле этого слова. Он не выдал себя не только из-за осторожности, но и потому, что его чувства были в беспорядке; вряд ли они успели утихнуть и сложиться в какую-то определенную точку зрения. В каком-то смысле он после этого молчал еще семь лет – верно служил королю Филиппу и вряд ли сам признавался себе, что в конце концов может нарушить эту верность. К счастью, он хорошо умел скрывать свои чувства. Враги называли его хитрым – по-английски sly, по-голландски schluwe. У этого слова есть оттенок «тайный, действующий тайком». Его перевели на латынь величавым словом taciturnus – «молчаливый», а потом нелепо перевели обратно на все языки Европы словом «молчащий». Это прозвище Молчащий, полученное в те самые семь следующих лет, едва не меньше всех других подходило приветливому и любезному молодому человеку, но даже в этом неверном переводе в нем была доля правды, потому что это были годы подавленных чувств и душевной раздвоенности для Вильгельма.

Пока Вильгельм приходил в себя после душевного потрясения, рыцарский турнир в честь Иванова дня на улице Сент-Антуан внезапно закончился. Король Генрих, упрямо продолжавший состязаться, хотя все остальные устали, был ранен в глаз обломком расколовшегося копья и через десять дней умер. Преемник умершего, Франциск Второй, шестнадцатилетний мальчик, вряд ли мог играть ту роль, которую предполагал сыграть его отец. План Альбы должны были отложить.

Женитьба Филиппа на старшей французской принцессе была торжественной, но унылой и мрачной. Слезы королевы-матери тихо капали на подол ее черного платья. Место жениха занимал по доверенности угрюмый герцог Альба. Сам жених был занят в Нидерландах: планировал свое возвращение в Испанию. Туда же в конце лета поспешил отправиться принц Оранский, чтобы получить указания от своего повелителя перед его отъездом.

Во всех отношениях лето 1559 года было полно для Вильгельма мрачных предчувствий. До этого он делал все по-своему. Император баловал и выдвигал его, и, хотя на государственной службе он пережил несколько небольших тревог и понес расходы, его выбирали для самых почетных и ответственных поручений, что ему льстило. Например, это он поднес императорскую корону брату и преемнику Карла, это он принимал двоюродного брата Филиппа, эрцгерцога Макса, когда тот приехал в Брюссель, а когда Карл умер в Испании, именно Вильгельм, великолепный в своем черном наряде, вышел вперед, встал над гробом Карла в соборе Святой Гудулы и звучно произнес последний возглас: «Король умер, да здравствует король!» Но после смерти Карла исчезло последнее, что еще сдерживало Филиппа, и Вильгельм обнаружил, что ему противоречат, его унижают и оттесняют. Французский король, неосторожно проболтавшись, показал ему не только какое место отвели Нидерландам, но и какое место отвели ему самому. Сколько случаев неявного пренебрежения, намеков, мелких политических неудач стали понятны, когда он осознал то, что изумило и ужаснуло его, но было бесспорным: его сознательно устраняли с заседаний, когда советники его повелителя обсуждали вопрос, касавшийся его страны!

За предыдущие четыре года сдержанная неприязнь Филиппа к Вильгельму превратилась в полное недоверие, как прохладная вода в твердый лед. Чрезмерно чувствительный и не терпевший даже самой легкой критики король был господином, которому нелегко служить. Недостаточно уверенный в себе для того, чтобы менять свои мнения в соответствии с опытом, он замкнул свой ум, как зажимами, неизменяемыми принципами. Полностью противоположные характеры короля Испании и принца Оранского определяли их непримиримо противоположные линии поведения в политике. Филипп был только теоретиком, Вильгельм только практиком. Филипп искренне верил, что Бог избрал его и предназначил быть правителем, и предпочитал централизованное единое государство унаследованному от Средневековья множеству отдельных привилегированных владений и городов. В лучшем случае это были возвышенные и конструктивные замыслы, направленные на создание порядка, при котором церковь и государство через посредство добросовестных чиновников совместно заботились бы о телах и душах всех его подданных. Но реальности этого мира очень мало значили для короля. Его глаза смотрели лишь на далекую цель и не замечали страданий, переживаемых в пути.

Вильгельма мало интересовали политические теории и религиозные догмы. Он действовал так, как подсказывали ход событий, свойства отдельных людей или срочные нужды народа. Он инстинктивно чувствовал ситуацию такой, какая она есть, имел невероятно гибкий ум, и, что было главным, обладал воображением, позволявшим понимать людей, их практические нужды и их неразумные видения. Его поступки направлял его собственный характер, а не навязанная извне теория. Например, Европа могла бы стать более упорядоченной и целостной, если бы все подданные Филиппа строго выполняли державную волю своего короля или если бы все еретические секты были истреблены; но Вильгельм видел лишь ближайшее – мучения тех, кто пострадал бы при этом. Для Филиппа законы и теории были хороши или плохи сами по себе; для Вильгельма – только в зависимости от их последствий. Филипп верил в единообразие и правила, Вильгельм предпочитал разнообразие и свободу для человека действовать по личному усмотрению. Например, законы против еретиков нестрого применялись в Нидерландах, где многие сочувствовали сектам. Филипп дал своим министрам указание ввести эти законы в действие, но Вильгельм посчитал это неразумным и в подвластных ему округах действовал так, как ему казалось лучше. Иногда он даже заранее предупреждал обвиняемых, чтобы избежать неприятной обязанности арестовать их. Такие поступки подрывали основу авторитарного государства, но Вильгельм меньше думал о государстве, чем о людях, из которых оно состояло.

2

В 1559 году политическая сторона стратегии Вильгельма вызывала больше беспокойства, чем религиозная.

Нидерландцы когда-то увидели, как их страна стала частью владений семейства Габсбургов, когда их герцог Карл унаследовал трон Кастилии и Арагона, а также герцогства Австрию, Штирию и Каринтию, графство Тироль и другие земли. Хотя Карл, герцог Бургундский, получил множество незначительных титулов и для всей остальной Европы стал императором Карлом Пятым, для нидерландцев он всегда оставался в первую очередь их герцогом. Даже когда он в конце концов навсегда уплыл в Испанию и его сменил наследник – сын Филипп, даже когда Филипп тоже стал готовиться к отъезду в Испанию, нидерландцы не до конца поняли, что не они присоединили к себе испанскую монархию, а, наоборот, испанская монархия присоединила к себе их. Уже несколько лет они подозревали это, их подозрения становились все сильнее, они ворчали по поводу испанских войск и войн ради интересов Испании; но только летом 1559 года, когда Филипп вот-вот должен был уехать, появилась ужасная уверенность.

Нидерланды, которые знал Вильгельм, нельзя охарактеризовать ни одним современным термином. Это было не государство и не нация, а спутанный клубок графств, герцогств и земельных владений, которые в течение многих поколений накопились в руках одного правителя, имевшего тоже вносивший путаницу титул «герцог Бургундский». У каждой из семнадцати нидерландских провинций были свои собственные привилегии, своя высшая и низшая знать, свои суды, а города, расположенные на их земле, имели собственные, не зависевшие от провинциальных, права, свои суды, гильдии, торговые советы, муниципальные советы и освященные временем конституционные хартии. Карл Пятый без заметного успеха пытался централизовать и объединить некоторые из них, но, кроме нескольких общих для всех законов, введенных в последние годы, – например, так называемых «Плакатен» против ереси, – не существовало единой системы, и центральное правительство имело лишь одно право – назначать для каждой провинции главного администратора, который назывался штатгальтер, и великих пенсионариев, как назывались главные должностные лица городов. Штатгальтер был главнокомандующим набранных в провинции войск, председателем Штатов, то есть парламента, провинции, инспектором дамб и социальных служб, верховным судьей в своем округе. Эту должность всегда занимал человек с высоким положением в обществе, но обычно, по очевидным причинам, он занимал ее не в той части страны, где его личное влияние было особенно сильным. Например, Вильгельм, у которого основная часть земель находилась в Брабанте, был штатгальтером Голландии, Зеландии и Утрехта. Центральное правительство также контролировало армию, но деньги, чтобы ей платить, должно было выпрашивать у Генеральных штатов.

Национального единства не было. Нидерланды, которыми правил Филипп, теперь поделены между четырьмя странами – Голландией, Бельгией, Люксембургом и Францией. Те Нидерланды охватывали территорию от Дюнкерка, Арраса и Камбре на западе до нынешнего Великого Герцогства Люксембургского на юге. Во времена Вильгельма эта территория формально считалась частью Священной Римской империи, но это странное политическое образование существовало только в воображении, а в действительности на него никто не обращал внимания. Даже единого языка в семнадцати провинциях не было: в десяти из них говорили по-голландски, в шести по-французски, а семнадцатую, Фландрию, эти языки делили между собой. Французский был языком двора и правительства, и раньше это не вызывало ни малейшего недовольства у говорившего по-голландски большинства.

Сильный местный патриотизм и торговое соперничество между городами постоянно вызывали в Нидерландах волнения, но за несколько предыдущих лет в этих беспорядках произошли зловещие изменения. Капиталистическая революция преобразовала Нидерланды раньше, чем все остальные страны Европы. В прошлом Нидерланды были страной соперничающих городов, из которых каждый был самостоятельным обществом с гильдиями, привилегиями и учениками. Теперь по крайней мере Юг Нидерландов был индустриализованной страной с многочисленным и растущим в числе пролетариатом, и руководили этой страной не торговцы, а владельцы мануфактур и финансисты. Угольные шахты и железные рудники Льежа, Намюра и провинции Эно (по-немецки Геннегау) уже бросали свою грязную тень на эту землю. Сердцем всего этого был большой город Антверпен, занимавший положение, которого ни до, ни после этого не имел ни один другой город. Около ста лет, с 1500 по 1580 год, этот космополитичный город один контролировал денежный рынок всего известного тогда мира и весь обмен разнообразными товарами и благами. У каждого народа была своя концессия внутри городских стен; в Европе все переговоры о крупных займах происходили именно в Антверпене.

Север был еще сельским, там производили молочную продукцию и выращивали скот, «прекрасных быков и овец», и делали сыр. Но и там вдоль побережья росли прекрасные города, основой жизни которых были рыболовство и торговля. Мидделбург уже был «знаменитым и красивым городом»; Амстердам, самый крупный из северных портов, был центром поставки зерна для всей Европы, а изящный город Дордрехт был таким же центром поставки рейнских вин.

Но эти необыкновенные Нидерланды – маленький клочок земли с населением в три миллиона человек, где стояло больше трехсот укрепленных городов, – были не только местом, где находились самые передовые торговые и промышленные центры Европы, но и родиной ее самого древнего, гордого и богатого дворянства, и эти дворяне считали испанских грандов нищими выскочками. Вражда между нидерландцами и испанцами на своих начальных этапах была не враждой между народом торговцев и народом солдат и аристократов, по крайней мере со стороны нидерландцев. Первыми возненавидели незваных гостей дворяне. Для них испанцы были иностранцами из-за большой культурной разницы и оттого, что их цивилизация была слишком молодой: нидерландские дворяне считали, что испанцы только за предыдущие полвека из неизвестного народа стали господами Европы. Сдержанность испанцев, которую принимали за гордость, становилась пословицей в Европе, но она была ничтожной по сравнению с гордостью, которая скрывалась под большей общительностью нидерландских дворян. Именно из-за своей гордости и величайшей самоуверенности эти дворяне так долго осознавали, что делала с их страной ее связь с Испанией: они не могли поверить в такое.

Люди проживают историю, двигаясь вперед, но описывают ее, глядя назад. Мы знаем конец еще до того, как принимаемся рассматривать начало, и никогда не можем полностью представить себе, как это было – знать только начало. Война за освобождение Нидерландов в конце была борьбой маленького и в основном торгового народа против великой империи, но в своем начале она была другой. Конечно, испанская монархия с ее владениями в Новом Свете и в Италии имела больше ресурсов, чем Нидерланды, но вначале нидерландцы не вполне понимали, насколько велики эти ресурсы. Нидерландское восстание в конечном счете спасли от поражения упорство и одаренность среднего класса, но в первые дни восстания центром националистических настроений была аристократия. Более того, жители Нидерландов были очень далеки от того, чтобы считать себя маленьким угнетенным народом, заслуживающим жалости. Наоборот, они считали себя первым во всех отношениях народом Европы – первыми и по величию своей знати, и по великолепию своего брюссельского двора, и по совершенству своих искусств и изделий. Это они писали лучшие миниатюры, делали лучшие витражи, самые роскошные гобелены, писали лучшие картины и лучшую церковную музыку. Это у них, по крайней мере по их мнению, были лучшие стихи на французском языке, самые грандиозные здания, самые прекрасные города, самые крупные порты, самые благородные рыцари. Разве их «земля, общая для всех наций» не была центром и рынком всего мира? Разве их герцог не сказал о Париже насмешливую остроту: «Весь Париж уместился бы в моем Генте[1]»? Разве названия нидерландских провинций не проникли в языки и литературы всей Европы как названия лучших и самых благородных товаров, которые производились в этих провинциях, – аррасские гобелены, тонкое белье из Камбре, голландское долговечное белье, мехеленские и валансьенские кружева, эдамский сыр?

Такими были тогда Нидерланды – самый полный хаоса в политике, самый передовой в культуре и промышленности, самый населенный край в Европе; страна с многочисленным и активным пролетариатом – ткачами, портовыми рабочими, шахтерами, поденщиками, чьи гротескные лица, подходящие для горгулий, и неуклюжие тела известны нам по картинам Брейгеля, страна с энергичным и процветающим средним классом – торговцами, адвокатами, врачами, учителями, страна с гордой и древней аристократией. Страна, которую втягивали во внешний мир множество дел, международные связи ее дворян, финансовые предприятия ее торговцев и космополитические интересы ее моряков и судовладельцев. И наконец, это была страна, где не было даже подобия единства, где дворянство ссорилось с купцами, бюргеры с ремесленниками, города с сельской местностью, а торговцы со всеми так давно, что никто не помнил другой обстановки. В Нидерландах был очень любимой эмблемой пучок стрел с надписью «В единстве – сила» – самое красивое изображение желания, принятого за действительность, которое человек захотел бы увидеть. Но в дни потрясений в значении этой эмблемы была доля правды: как ни странно, эту разделенную страну парадоксальным образом объединяла любовь к ее разделенности. Вот что было единым для всех в Нидерландах – уважение каждым освященных временем особенностей жизни его соседей.

3

До этого времени верховная власть испанской монархии принесла с собой в Нидерланды мало внешних перемен. Провинции сохраняли свои привилегии, многочисленные и у каждой собственные. Штаты, то есть парламенты, провинций собирались каждый в соответствующей столице; они посылали меньшие по числу делегации в Брюссель, в Генеральные штаты, которые были не столько парламентом, сколько удобным собранием, где герцог, а в эти последние годы король или его представитель мог объяснить свою политику и попросить денег. Делегации сообщали обсуждаемый вопрос каждая своим местным Штатам, затем полностью обсуждали его там и возвращались в Генеральные штаты с ответами. Если ответы были неблагоприятными, правительству приходилось начинать все снова. Страна была маленькая, равнинная и с хорошими дорогами, но все же эти поездки туда и обратно отнимали много ценного времени и вызывали достойное карикатуры раздражение у такого человека, как король Филипп. Но за четыре предыдущих года он научился понимать, что не сможет установить порядок в Нидерландах, действуя напрямую. Он должен был работать медленно и идти обходными путями, разрушая сначала одну часть устройства этой страны, затем другую и так далее. В сущности, это было бы нетрудно в столь сильно разделенном обществе. Для начала в то лето 1559 года он задал задачу Генеральным штатам – запросил у них субсидию сроком на девять лет. Это требование вызвало большое недовольство. До этих пор Филипп ничего не сделал, чтобы изменить усиливавшееся во всей стране впечатление нидерландцев, что их деньги уходили на ведение войны за власть Испании в Европе. В мирное время дела Филиппа стали еще хуже. Зачем королю больше денег сейчас? Его испанские войска по-прежнему стоят на квартирах в Нидерландах, а он при этом посмел заявить нидерландцам, что уезжает, что принял меры для вывода своих войск и хочет получить субсидию на девять лет!

Субсидия на девять лет означала, что Штаты временно отрекаются от своей власти. Фактически она означала, что у короля будут впереди девять лет, в течение которых он сможет вести дела с дворянством, армией, органами правосудия и служителями религии без сдерживающей его необходимости просить деньги и выслушивать критику в свой адрес перед тем, как их получит. Вначале Генеральные штаты ответили отказом: западня была видна любому. Но Филипп был упрям. В конце концов, он был их наследственным государем и сыном своего отца. Не его вина, что он был должен покинуть их страну ради Испании. Отказ в деньгах мог повлечь за собой такие неудачи во всей его политике, которые не принесли бы Нидерландам ни чести, ни процветания. Все эти доводы можно было выдвинуть, чтобы уравновесить сомнения штатов. Более того, дотация на девять лет не исключала новый созыв Штатов: случись новая война, внезапный кризис, особая необходимость, и они будут созваны снова. И в конце концов, они не единственные, кто охраняет интересы Нидерландов. Был Государственный совет, состоявший из штатгальтеров и знатных местных дворян, были рыцари Золотого руна, имевшие особое право на критику, были самоуправляемые города и провинции, которые неохотно стерпели бы любое нарушение своей независимости. И фактически почти каждый член Генеральных штатов имел еще какую-нибудь административную должность – был бургомистром, состоял пенсионарием одного из бесчисленных юристов, имевших должности при местных судах, или в худшем случае инспектором дамб и шлюзов, или же был мелкопоместным дворянином, возможно занимавшим командную должность в армии. В любом случае Штаты, местные и Генеральные, были не единственным эффективным инструментом, позволявшим препятствовать воле короля, а лишь одним из многих таких инструментов, причем не самым главным.

Вильгельм вернулся из Франции, когда штаты еще заседали, сразу же обнаружил, что оказался в центре внимания Филиппа, и насторожился. Уже несколько лет он был известен своим большим влиянием на делегатов, и действительно, он распахнул для них двери своего дома так широко, что вряд ли кто-то из дворян подражал ему в этом. Несомненно, Вильгельм мог управлять ими, но к чему он их поведет? В этом Филипп не был уверен. В прежние годы он раз или два просил Вильгельма, чтобы тот использовал свое влияние. Тогда Вильгельм самым лучшим образом разъяснил делегатам позицию короля, но приобрел раздражавшую короля привычку разъяснять ему позицию делегатов. В этот раз Филипп, нападая, действовал менее ловко, но более прямо: он назначил Вильгельма членом Государственного совета и предложил ему стать одним из двух командующих всеми испанскими войсками (вторым был Эгмонт). Смысл этих назначений был даже слишком очевиден, и Вильгельм высказался о них примерно в этом духе. Назначение в Государственный совет было просто платой за безусловную поддержку и к тому же ничего не значило, потому что, как Вильгельм хорошо знал, король Филипп не обращал никакого внимания на свой совет и предпочитал советоваться лишь с двумя или тремя доверенными министрами. А командование армией было хитроумным способом скомпрометировать Вильгельма, заставив его поддержать политику оставления войск в Нидерландах.

Однако полностью отказать королю в субсидии вряд ли было возможно. В конечном счете Вильгельм, Эгмонт и еще несколько дворян направили штаты по среднему пути. Как позже писал Вильгельм, это должно было показать королю, насколько далеко он может зайти, не рискуя. Субсидия на девять лет была предоставлена, но вместе с протестным заявлением: одновременно была направлена подписанная первыми людьми Нидерландов просьба убрать из их страны испанские войска и недвусмысленно закрепить в документах освященные временем права этой страны. Сохранился выразительный рассказ, что, пока Филипп читал протест, Вильгельм играл с Эгмонтом в шахматы в доме Эгмонта; некий испанский дворянин разыскал их там и с похвалой отозвался о них за то, что они играли, когда их жизнь была в опасности. Испанец сообщил им, что в этот момент король и епископ Аррасский готовятся устранить всех, кто подписал петицию, при первом удобном случае. Этот рассказ несет на себе печать вымысла, но в сжатой и карикатурной форме он отражает настроения того времени, когда туман подозрений и страха уже сгущался над Нидерландами. Дальше сказано, что Эгмонт рассмеялся, но принц Оранский был серьезен.

В августе раздраженный и разочарованный Филипп покинул нелюбимые им Нидерланды. Он играл свою роль до последней минуты: ожидая попутного ветра в Мидделбурге, он узнал, что несколько арестованных еретиков, находившиеся тогда в тюрьме этого города, были допрошены недостаточно сурово, и направил местным властям письмо, в котором настаивал на применении к этим заключенным пыток. Тем временем знатные дворяне съехались туда, чтобы проводить его в путь добрыми пожеланиями. Филипп не видел причин скрывать свои недавние обиды, и, когда красноречивый принц Оранский начал с тем осуждающим видом, в искренность которого король так сильно не верил, разъяснять поведение Штатов, обычно владевший собой Филипп не выдержал, и это прозвучало зловеще. Злобным по содержанию и тону замечанием он прервал успокоительные слова и многозначительно сказал, что без помощи тех, кто стоит выше, Штаты никогда бы не доставили никаких неприятностей. Те, кто услышал эти слова, не могли не заметить такое ясное указание на недоверие к ним лично. Смысл самих слов был в достаточной степени завуалирован, но то, как они были произнесены, и случай, по которому были сказаны, сделали их значение ясным и через удивительно короткое время породили легендарный, но драматичный пересказ этого случая: якобы Филипп вцепился в рукав Вильгельма и прошипел принцу в лицо по-испански: «Не Штаты, а вы, вы, вы!»

4

Эта вспышка и другие дошедшие до него раньше слухи заставили Вильгельма сразу же попрощаться, а не пройти на корабль, как сделали его подобострастные или экспансивные коллеги. Он вовсе не хотел, чтобы его увезли в Испанию, устроив будто бы несчастный случай.

Так был брошен вызов, с которого началась долгая дуэль между королем Испании и принцем Оранским. Стоявшие за ней политические, религиозные и экономические причины, которые придали ей историческое значение, не изменяют главного – того, что это был поединок двух личностей, отразивший стремления и нужды целой эпохи. Мировоззрение Филиппа было целостной жесткой системой, в которой государство находилось поверх бесчисленного множества сталкивающихся между собой интересов различных людей. Мировоззрение Вильгельма или, скорее, отсутствие у него мировоззрения было воплощением бессистемных практических разработок народа, которые повсюду спорили с набиравшей силу машиной авторитарного государства. Рано или поздно эти две точки зрения должны были столкнуться; рано или поздно Нидерланды должны были бросить вызов захватывавшей их испанской монархии, а протестантское меньшинство – вызов признанной церкви. Но время и повороты конфликта были заданы двумя его главными участниками.

Разница между неверностью и законным противостоянием власти мала. Несомненно, Вильгельм в следующие несколько лет старался быть верным, несмотря на непонимание и недоверие Филиппа. Вильгельм безуспешно добивался, чтобы король увидел происходящее так, как это видел его народ. Он противился действиям короля, критиковал их и пытался их изменить не потому, что чувствовал к нему неприязнь, и не из-за какого-то желания расшатать власть короля; зная, что Нидерланды в конечном счете никогда не подчинятся этой новой аристократии, он старался помешать приближающемуся разрыву. Но для Филиппа даже всего лишь намек на противоречие, особенно если ему противоречил человек, служащий королевской власти, был равнозначен измене, и король обвинял Вильгельма в создании тех условий, которые тот на самом деле пытался смягчить. Таким образом, в первой части поединка, от отъезда короля в 1559 году до отправки Альбы править Нидерландами в 1567 году, все преимущества были у Филиппа. Считая принца Оранского предателем, король только ждал подходящего момента, чтобы разоблачить его, не делал попыток понять его поведение и откровенно говорил тем, кому доверял, о своем неистребимом недоверии к Вильгельму. Его твердое решение избавиться от Вильгельма, а также и от остальных главных людей Нидерландов никогда не менялось, и он постоянно работал для достижения этой цели. Он мог быть и был совершенно неразборчивым в своих словах и поступках, когда дело касалось Вильгельма. А Вильгельм продолжал считать себя ответственным слугой, который стремится отговорить своего господина от неразумной политики и помешать неизбежному разрыву между королем и народом. Он мог противоречить Филиппу, но, когда дело доходило до вспышек насилия против короля, Вильгельм первый успокаивал их, первый осуждал применение силы и умолял применить разум.

Вильгельм пытался совершить невозможное. Он был глубоко потрясен тем, что узнал во Франции, открытая враждебность Филиппа заставляла его быть настороже, но он знал, что Нидерланды – законное наследство Филиппа и Филипп – их законный государь. Ему даже на ум не приходило низложить короля: это было бы нарушением всего, что он считал своим долгом и во что верил. Но существовал другой способ охранять Нидерланды от вторжения испанских идей и проникновения испанцев в правительство – соблюдать каждую букву (уместнее было бы сказать «все буквы») нидерландских привилегий. Если король Филипп считал это изменой, то ошибался. Таким образом, Вильгельм во всех своих поступках был и в теории, и на практике связан четкими формулами кодекса верности. В это время его часто компрометировали поведение его друзей, собственная популярность и крики толпы, но даже в ответ на самые сильные провокации он ни разу не отступил от стандартных правил поведения.

Филипп, покидая Нидерланды, оставил их в странном положении: свою политику постепенного размывания их устройства он прикрывал видимостью нормы: разрушал то, что было под водой, не задевая ее поверхность. Он успокаивал тех, кого желал уничтожить, оказывая им почести и давая должности. Это не вызывало доверия к королю, а приводило к взаимному недоверию, которое так запутало дела, что ни одно обычное правительство не могло бы работать, потому что никто не мог точно понять намерения короля: о них догадывались, но король их скрывал. Двух знатных дворян, которых Филипп боялся больше всего, графа Эгмонта и принца Оранского, он назначил на две из важнейших штатгальтерских должностей – Эгмонта во Фландрию и Артуа, Вильгельма в Голландию, Зеландию и Утрехт. Он также навязал им непопулярную обязанность командовать испанскими войсками.

Регентшей Нидерландов на время своего отсутствия Филипп назначил свою сестру по отцу Маргариту, герцогиню Пармскую. Она была дочерью Карла Пятого и молодой женщины из Гента, родилась и была воспитана в Нидерландах. Хотя она долго не была там, потому что жила в Италии – сначала была женой герцога Флорентийского, потом герцогиней Пармской, – нидерландцы чувствовали в ней свою, местную принцессу. Внешность у нее была совершенно фламандская: крепкое телосложение, умное лицо с крупными чертами и мужская походка – широкий шаг авторитетного человека. Умеренная и добропорядочная в своих привычках, она нравилась народу, а у дворян заслужила некоторое уважение тем, что была великолепной наездницей, и будила в них рыцарские чувства тем, что по своей глубинной сути была женственной: во время работы совета она с начала и до конца заседания вышивала на пяльцах; причем непривлекательное лицо и большие усики не совсем лишали ее женственности. Однако лучшими качествами Маргариты были ее ум и доброта. Но, к несчастью, ей не хватало того, что ей было всего нужнее, – твердого характера и достоинства. Филипп, уезжая, не дал ей права на последнее слово в делах Нидерландов. О каждом важном решении надо было сообщать ему в Испанию, а это означало задержку примерно на месяц, даже если почта прибывала без задержки, а король отвечал немедленно. В стране, где события развивались быстро и где многое зависело от использования преимущества момента, это замедляло работу правительства.

Вначале министры Маргариты не вполне осознали ее роль во власти, но они сразу поняли, что при ее регентстве сохранится самая непопулярная черта политики Филиппа, а именно существование внутри Государственного совета другого неофициального совета, малого. Раньше центральным органом управления Нидерландами был Государственный совет, имевший много ответвлений – совет по финансовым вопросам, военный совет и от случая к случаю – внутренний совет, который созывали для решения конкретных вопросов. В Государственный совет входили штатгальтеры, высшие офицеры армии и те, кого мы сейчас назвали бы начальниками департаментов, – опытные гражданские чиновники из образованных слоев общества. Этот совещательный орган обсуждал с регентом или с королем, если тот не был в отъезде, все политические и административные вопросы, и важные решения выставлялись на голосование. Результаты обсуждений передавались Генеральным штатам, когда наступало время голосовать по вопросу об очередной субсидии. Эта система очень слабо скрепленных один с другим элементов власти – король или регент, Государственный совет, штаты – была классической зачаточной формой народного правления. Пока сохранялась связь между ее тремя частями, то есть совет контролировал правителя своими рекомендациями, а штаты давали почувствовать свое мнение, предоставляя деньги или отказывая в них, система могла эффективно сдерживать авторитарные наклонности правителя. Но Филипп был склонен сводить свои консультации с советом к чистой формальности, а советы получать без свидетелей от своих приближенных. Уезжая, он дал Маргарите четкие указания обсуждать некоторые вопросы только с этими избранными министрами, которых обычно называли тайным советом, или consulta. Таким образом, финансы, правосудие, полиция и в первую очередь административные назначения и вопросы, касавшиеся конституции, были вырваны из рук знатных нидерландских дворян и полностью отданы подручным Филиппа.

С этого времени Государственный совет стал чисто формальным собранием, где просто сообщали как указания то, что решил этот малый совет. Так Филипп низвел нидерландских аристократов на уровень простых чиновников-исполнителей, и это был пролом в первой из стен, стоявших на пути наступавшей испанской монархии. Главными в малом совете были епископ Аррасский, позже ставший кардиналом Гранвелой, граф Берлеймон, не имевший там значения штатгальтер Намюра, подобострастный конъюнктурщик, и Виглиус ван Айтта, эффективный гражданский чиновник без творческих способностей. Все трое были людьми Филиппа.

Но разве знатнейшие люди Нидерландов могли смириться с таким положением без борьбы? Кроме принца Оранского, были и другие, готовые протестовать, – пылкий Эгмонт, опытный министр и знаменитый воин, одержавший славную победу при Сен-Кантене; Хорн, адмирал Нидерландов и штатгальтер провинции Гелдерланд и города Зютфен; Хорн был старше Эгмонта, служил всегда добросовестно, имел длинный послужной список и достаточно высокое мнение о своих достоинствах; младший брат Хорна, импульсивный Монтиньи; ворчливый Берген, вспыльчивый маленький Хогстратен, заносчивый Мансфельд. Все это были люди знатные, более богатые, чем любой кастильский гранд, и считавшие, что их семьи служили в Нидерландах предшественникам Филиппа еще в те дни, когда Испании не существовало.

Многие из них были соединены со своим государем еще одной, и более священной, связью, которую он, отнимая у них положенное им влияние, видимо, упустил из виду или, по меньшей мере, посчитал слабой. Этой связью был орден Золотого руна. Хитрый герцог Филипп Добрый основал этот орден якобы для того, чтобы освободить христианский мир от турок. Эта цель никогда не была достигнута, ее даже не пытались достичь, но остальные правила ордена продолжали действовать. Согласно этим правилам, рыцари имели привилегию быть созванными на собрание в любом случае, когда правитель Нидерландов, их председатель, нуждался в совете, давали торжественную клятву высказываться в этих случаях откровенно, и это право на откровенность тоже было их привилегией. На капитуле ордена Золотого руна государю Нидерландов могли сказать слова, которые очень неприятно слушать, но имевшие величайшую ценность для формирования политики этой страны. Но Карл Пятый в последние годы своего правления принял в орден нескольких иностранцев, преподнося членство в нем как почетный дар за выдающиеся заслуги своим союзникам, хотя орден никогда не предназначался для этой цели. Филипп Второй продолжил следовать этому новому обычаю. Однако, председательствуя на первом для него капитуле через несколько недель после отречения своего отца, он дал членство в ордене тем, кому оно полагалось, – нидерландским аристократам, которых отец рекомендовал ему в качестве министров, а именно принцу Оранскому, графу Эгмонту, графу Хорну, герцогу Арсхоту и графу Берлеймону. Но Филипп, в отличие от отца, никогда не понимал, что знак Золотого руна – нечто большее, чем украшение или награда. Хотя в последующие несколько лет рыцари со все большим негодованием применяли свое право на критику, король не смог ни оценить их советы, ни осознать, что они имеют право эти советы предлагать.

5

Прошло всего несколько недель после отъезда Филиппа, и внимания Вильгельма потребовали семейные дела. В октябре 1559 года его отец, граф Нассау, умер, оставив своего второго сына Иоганна наследником своих земель, а многих других своих детей – еще несовершеннолетними. Вильгельм не мог сразу же поспешить к своей матери, которая тяжело переживала смерть своего мужа, и поддержать ее в горе. Но в это время у нее нашелся эффективный и симпатичный помощник – молодой граф Шварцбург, бывший ученик дилленбургской школы, который, как только стал совершеннолетним, начал добиваться руки сестры Вильгельма Екатерины. Теперь он в качестве будущего зятя осушал слезы овдовевшей Юлианы и руководил ее большой и молодой семьей в эти тяжелые переломные дни. Вильгельм, которого официальные обязанности удерживали в Нидерландах, был растроган его вниманием к своей матери и почувствовал облегчение. Так возникла дружеская связь между ним и будущим мужем его сестры, которая выдержала удары времени.

Лишь через несколько месяцев он нашел возможность побывать в Дилленбурге. К этому времени его следующий по рождению брат Иоганн уже прочно обосновался на месте отца, и обычный порядок жизни в замке и школе был восстановлен. Даже причина побыть с родными была радостная: Екатерина выходила замуж за Гюнтера фон Шварцбурга, и Вильгельм получил от своей матери просьбу приобрести в Брюсселе подходящее кольцо, которым невеста смогла бы обменяться с женихом. В Дилленбурге такие кольца нельзя было достать. Свадебное настроение словно пропитывало собой воздух: среди гостей, приглашенных на брачную церемонию, была принцесса Анна Саксонская, приехавшая по просьбе и с определенной целью. За это время Вильгельм продолжал искать себе жену, но по-прежнему не имел успеха. Пленительная вдова малолетнего короля Франции, который умер, проведя на троне один год, осталась глуха к его уклончивым намекам. Мария, королева Шотландская и вдовствующая королева Франции, уплыла на корабле в свое собственное королевство, не обученная и не подготовленная в свои восемнадцать лет к тому, чтобы носить самую опасную корону в Западной Европе. Не судьба была ей стать принцессой Оранской, а Вильгельму не судьба была стать королем Шотландии.

Разочарованный, но не сломленный неудачей: он ведь действительно целил слишком высоко для себя – Вильгельм без шума начал делать предварительные намеки курфюрсту Саксонскому относительно его племянницы Анны. Решили, что будет лучше, если он и она хотя бы увидят друг друга, и потому Анну пригласили на свадьбу в семье Нассау. Одна из фрейлин Анны писала ее тетке, курфюрстине Саксонской: «Молодую госпожу никогда нельзя будет убедить сделать что-то, к чему она не имеет склонности». В Саксонии знали, что, если Анне придет в голову отвергнуть жениха, будет бесполезно продолжать переговоры. Как же надеялись при дворе курфюрста, что Анна согласится, она ведь была девицей с характером. Там вздохнули с облегчением, когда узнали, что элегантный принц Оранский, как только она его внимательно рассмотрела, воспламенил и ее тщеславие, и ее желания. А Вильгельм был более или менее готов ради политического союза принять в жены любую небезобразную девушку. Анне было пятнадцать лет, она была толстой неуклюжей блондинкой с ярким цветом лица и немного искривленным позвоночником. Сойдет!

Пока не угасло первое впечатление, Вильгельм послал своего брата Людвига в Дрезден для сватовства и вскоре приехал туда сам. Теперь ему уже несколько раз разрешили встретиться с Анной, и та была от него в восторге. Если бы это зависело только от нее, он мог бы сразу увезти ее с собой, но ее опекунов беспокоили политические и общественные подробности брака. Анна была видной невестой – единственная дочь великого курфюрста Морица Саксонского, племянница правящего государя, внучка и подопечная того самого ландграфа Филиппа Гессенского, чье твердое решение жениться на двух женщинах сразу стало толчком к Реформации в половине Германии. Кроме того, с точки зрения испанского короля, она была очень опасной женой для принца Оранского, потому что это привело бы его к большим контактам с силами немецкого организованного протестантизма. Поэтому Вильгельм должен был действовать осторожно, чтобы примирить Филиппа с этим браком.

С такими мыслями он вернулся в Нидерланды. Когда он отъехал от Дрездена на один день пути, его догнали в Лейпциге целых три любовных письма от Анны. Все они были написаны в течение нескольких часов после его отъезда. Он был занят другими делами – узнавал мнения и предсказания о европейском религиозном кризисе и о политике Филиппа, а потому не нашел времени, чтобы ответить на горячую страсть Анны. Его брат Людвиг, который теперь был его постоянным спутником, сочинил для него подходящий галантный ответ, который Вильгельм, не воспринимавший свою невесту всерьез, переписал и отправил ей.

6

Вернувшись в Брюссель, он сообщил регентше Маргарите часть того, что услышал в Германии. И сказал ей, что все правители верят, что Филипп планирует вооруженное нападение на нидерландских лютеран и намерен получить для этого помощь от французов. Все они в это верят и этого боятся. Вероятно, в его докладе была немалая доля правды, потому что слухи о планах Филиппа действительно существовали. Но Вильгельм вполне осознанно извлекал максимум пользы из того, что услышал, считая крайне важным предупредить Филиппа, что о планах, которые тот замышляет, знают уже не только в Нидерландах, но и в других странах. Вильгельм надеялся, что если короля не сможет остановить ничто, то, возможно, остановит боязнь поссориться с немецкими правителями.

Следующим шагом было заставить Филиппа сдержать слово, которое тот дал Генеральным штатам летом 1559 года, когда они предоставили ему субсидию. Тогда король согласился вывести все испанские войска, но прошло больше года, а он еще ничего не сделал для этого. Вильгельм твердо решил заставить королевскую руку двигаться быстрее. Он и помогавший ему Эгмонт вместе пригрозили, что подадут в отставку из-за того, что связь с испанской армией разрушает доверие к ним народа, отчего они не могут выполнять свои обязанности как штатгальтеры. После этих слов даже Гранвела посоветовал Филиппу сдаться, и в январе 1561 года войска ушли в Испанию. Филипп согласился спокойно, но это было зловещее спокойствие: король был достаточно умен и понимал, что может украсть победу у нидерландцев, рассеяв их самые худшие подозрения, а когда придет время, он без большого труда пошлет к ним новую армию.

Уступив в вопросе об армии, он не пошел на уступки в другой, более важной части своей политики – в вопросе о Церкви. Религиозная политика, которую было решено проводить в Нидерландах, должна была столкнуться с трудностями, потому что в этом случае король не мог рассчитывать, как в Испании, на сильную поддержку со стороны большинства своих подданных. Большинство нидерландских католиков были совершенно равнодушны к этой проблеме. Первая волна воскресшего католицизма лишь совсем недавно разбилась о землю их страны; их вера еще была добродушной, как в эпоху Возрождения, и не имела ни капли той силы, которая ведет людей в крестовые походы. Особенно слаба она была у дворян, которые считали священников просто теми, кто своими разрешениями при случае может избавить их от неудобств, создаваемых верой. Один прелат, серьезно относившийся к своему служению, жаловался, что одна дама попросила у него разрешения есть мясо в Великий пост из-за ее слабого здоровья; «но мне говорят, что накануне ночью она танцевала», – возразил он на это. Другие просители были ему еще неприятней. «Я не люблю давать разрешение тем, кто не нуждается в нем по-настоящему, особенно графу Эверстайну, который молод, силен и каждый день напивается допьяна». Женские монастыри стали убежищами для непригодных к замужеству дочерей богатых родителей, а мужские для лишних сыновей; и уровень набожности в жизни католиков, которые всегда склонны брать за образец монашескую жизнь, опустился ниже, чем когда-либо за всю историю Нидерландов. Поскольку торговая или профессиональная карьера предоставляли умному человеку больше возможностей, чем церковь, она уже не имела в своем распоряжении лучшие мозги страны. Ее умственный и нравственный уровень стал ниже.

Уже в 1520 году Карл Пятый попытался остановить опасное развитие ереси в этой деморализованной стране и с этих пор выпускал в свет те эдикты, которые заслужили зловещую известность под названием «Умиротворение». Репрессии уже в самом начале отпугнули интеллектуалов, любящих все новое, а также дворян и образованные слои общества. Но в народе протестантизм, наоборот, ушел в подполье и в своих крайних формах смешался с вечным воплем угнетенных. Пока респектабельное учение Лютера втайне продолжало постоянно и непрерывно распространяться среди купцов, в народе вспыхивали как факелы более буйные секты с более бурными чувствами. Из них самую большую ненависть вызывали анабаптисты с их коммунистическими убеждениями и бескомпромиссной верностью своим принципам. Вначале их крайности и позже – их вызывающее жалость упорство отвлекали внимание от лютеран. Дым от костров, на которых жгли анабаптистов, становился дымовой завесой, скрывавшей рост числа лютеран.

Умиротворяющие эдикты (Placaten) занимали странное место в политической структуре Нидерландов. Они превратили ересь, которая раньше была преступлением только против церкви, в нарушение гражданских законов. Более того, они были почти единственными законами, формулировки которых были одинаковы на всей территории Нидерландов. Таким образом, политика Карла и его сына Филиппа в вопросах религии имела вполне практический смысл: она была шагом к централизации правительственной власти. Но было и нечто большее: эдикты приводила в действие инквизиция, международное учреждение. В 1524 году инквизиция была формально введена в Нидерландах. Через двадцать лет после этого, в тот самый год, когда юный принц Оранский впервые приехал в усыновившую его страну, папская булла дала инквизиторам право давать показания в гражданских судах по делам о ереси. Так было устранено противоречие между юрисдикциями светского и церковного судов. Теперь стало ясно, что инквизиторы могут вести перекрестные допросы и быть свидетелями-экспертами, а также подготавливать дела для гражданского суда, а правительство преследует и сжигает. Но несмотря на это совместное наступление церкви и центрального правительства, некоторые провинции, в том числе Брабант, Гелдерланд и Голландия, а также, разумеется, могущественный город Антверпен стали протестовать, заявив, что их хартии целиком и полностью исключают существование инквизиции. Это было заявление о независимости не только религиозной, но и политической.

Изначально инквизиторы были папскими чиновниками, а инквизиция была средневековым учреждением, которое в течение столетий с заметным успехом боролось против ереси. Лишь в более позднее время, когда уменьшилось духовное значение папы, она должна была опереться на государство, ища у него поддержки, и только в Испании она в результате коренного преобразования стала защитницей единства государства и инструментом государственного управления, чем-то вроде духовного гестапо. Испанская инквизиция, хотя и состояла в родстве с прежней папской инквизицией и произошла от нее, по своему духу принадлежала к централизованному миру с авторитарной властью, который не имел ничего общего со Средними веками. Те люди в Нидерландах, которые обращали внимание на что-либо подобное, постепенно стали спрашивать себя, не изменится ли инквизиция в их стране по испанскому образцу, а в 1550 году, когда Карл объявил, что отныне инквизиторы признаны имперскими чиновниками, которым каждый гражданин обязан оказывать помощь, тень испанской инквизиции дотянулась до их страны.

В том же году в список авторов, чьи сочинения были запрещены в Нидерландах, было добавлено еще одно имя – Жан Кальвин. Этот запрет уже сам по себе показывал, как быстро сильная, динамичная и хорошо организованная секта последователей Кальвина, которая в то время завоевывала целые области во Франции и уже имела свою теократическую республику в Женеве, укреплялась в Нидерландах. Кальвинизм был более суровым и более живучим, чем лютеранство, он не шел на компромисс с официальной церковью и официальным государством, и там, где это учение пускало корни, оно процветало; оно было неискоренимым и плодовитым, как одуванчик.

Тем временем репрессии Карла, кажется, вызывали больше сочувствия к их жертвам, чем было полезно для правительства. Это не было удивительно, поскольку сильные религиозные чувства в Нидерландах были только у сектантов, и вид людей, с радостью страдающих за чужеземную веру, сильно действовал на людей, которые никогда не чувствовали ни малейшего желания пострадать за свою. Позже король Филипп был вынужден запретить публичное сожжение нераскаявшихся еретиков. Лишь те, кто плакал и отрекался, могли умереть на глазах у толпы, гибель решительных и восторженных людей видели только их палачи.

Меньше чем через год после вступления на престол Филипп, вопреки мнению своих советников, сделал еще один шаг, а именно, ввел в Нидерланды новый религиозный орден – Общество Иисуса. Иезуиты были ударным отрядом Контрреформации, отрядами возрожденной и очищенной католической церкви, строгие формулировки учения для которой были за эти годы разработаны на долгих заседаниях Трентского (иначе, на латинский манер, Тридентского) собора. Еще до отъезда своего отца из Нидерландов Филипп по его совету разработал обширный и всесторонний план реорганизации нидерландской церкви. После отъезда самого Филиппа этот план держали в секрете, пока он не был обнародован в виде папской буллы через два месяца после вывода испанских войск. Четыре широко раскинувшихся нидерландских епископства, границы которых не совпадали ни с языковыми, ни с политическими границами этой страны, а иногда захватывали часть земель Германии, были преобразованы в восемнадцать примерно равных по площади округов с четкими границами и верховным руководством в Мехелене. Назначения в монастыри настоятелей и другие повышения в должности брала на себя королевская власть, и в будущем она собиралась давать эти должности только за достоинства и святость. Все эти решения были вполне приемлемы и достойны уважения; и в самом деле, трудно было оспорить такой прекрасный план в том, что касалось нидерландской церкви или духовного благополучия нидерландцев. Причины недовольства были, по крайней мере у части недовольных, связаны с личной выгодой, и почти у всех были политическими. Дворяне, которые долгое время считали, что лакомые должности в нидерландской церкви предназначены исключительно для их младших сыновей, были в ярости от этого покушения на свои привилегии. Что станет с их младшими сыновьями и лишними дочерьми, если те не будут иметь преимущества при назначении канониками и приеме в монастыри? Средний класс чувствовал такое же беспокойство, хотя и в меньшей степени: люди из этого слоя общества тоже имели выгоду от церкви. Но в первую очередь их тревожила скрытая опасность, угрожавшая сделать их жизнь труднее. Протестантизм в его лютеранской форме был очень распространен среди этих людей, а нидерландская церковь поддерживала с мирянами приятные неформальные отношения и закрывала глаза на такие мягкие формы ереси. Но если на все свободные места в церкви будут назначены молодые люди с суровыми лицами, доказавшие свою ортодоксальность, этому придет конец.

Однако самым важным в королевском плане было то, что он был принят без консультации с главными людьми Нидерландов и обнародован в форме папской буллы. Церковь имела большие земельные владения на всей территории Нидерландов, служители церкви занимали важные административные посты. Хотя фактически не было ни одного намека на то, что какой-нибудь испанец получит церковную должность, хотя первым главой реорганизованной нидерландской церкви должен был стать Гранвелла, который был из Франш-Конте, а значит, формально не был иностранцем, все-таки план реорганизации, несомненно, был вдохновлен теми, кто находился вне этой страны, – королем Испании и папой. Это было очень похоже на реформу, которую Великий инквизитор кардинал Хименес на пятьдесят лет раньше навязал испанской церкви. Поэтому по крайней мере члены Государственного совета были обеспокоены и запротестовали. Как только прозвучали слова «Великий инквизитор», туманные страхи, формировавшиеся десять лет, приобрели ясные очертания. Не станет ли план короля основой для введения испанской инквизиции в Нидерландах? Было похоже, что станет.

Церковный план показал, что вывод Филиппом армии ничего не значит. Так оно и было. Король полностью перестал демонстрировать нидерландцам свою силу, но уже нанес два точно нацеленных удара по независимости провинций, а именно устранил дворян из советов и взял в свои руки контроль над церковью.

7

Вильгельм, умело балансируя между своей верностью и своими дурными предчувствиями, сказал регентше Маргарите, что она может полагаться на него при выполнении приказов короля, но он предвидит, что все слои населения будут сильно противодействовать этим приказам. И добавил, что такая политика сурового вытеснения меньше всего подходит для страны, которая живет за счет связей с иностранцами, среди которых много протестантов.

Филипп не удивился, узнав мнение Вильгельма: король был уже разгневан на принца из-за его переговоров о свадьбе в Саксонии. Филипп был убежден, что свадебные празднества в Лейпциге дадут возможность всем немецким правителям устроить заговор, чтобы подорвать его власть в Нидерландах, и совершенно не был успокоен одним из, в общем, очень дипломатичных писем Вильгельма, в котором принц писал, что его свадьба принесет Филиппу одну лишь пользу, потому что улучшит отношения между Германией и Нидерландами. К своему сожалению, Филипп не мог запретить этот брак. Он направил жениху достаточно сдержанное поздравительное письмо и, пока писал, тайно и настойчиво потребовал от регентши, чтобы та поставила на пути этой свадьбы все препятствия, которые возможны.

В том числе она должна настаивать, чтобы будущая принцесса Оранская стала католичкой. Маргарита так твердо, как только могла, потребовала этого от Вильгельма и напомнила ему о его обещании, что его сестра должна перейти в католическую веру, если, выйдя замуж, переедет в Нидерланды. Это обещание не было исполнено. Вильгельм, чувствуя недоверие к себе, не мог быть искренним. В ответ он не только сообщил Маргарите, что его невеста выполнит требование, но добавил удивительную новость: его брат Людвиг уже получает указания на этот счет, и добавил к этому хитроумное объяснение того, что он сам нарушает церковные правила – ест мясо в пятницу. Маргариту ответ успокоил только частично, а Филиппа не успокоил совсем.

Но к каким бы уловкам и обманам ни принуждала Вильгельма требовавшая огромного такта обстановка в Нидерландах, в целом он вел себя как верный и благоразумный человек. Например, он устоял против чрезмерных требований родственников своей невесты, когда они пожелали получить от него письменную гарантию, что Анна сможет свободно и открыто исповедовать свою религию. Он отказался выдать им такой документ и пообещал лишь то, что, как он знал, мог сделать, а именно, что у себя дома его жена будет молиться так, как пожелает, и что ее не будут пытаться обратить в католицизм. Вероисповедание его жены останется ее личным делом. Регентше он сказал, что прилюдно Анна будет соблюдать католические обряды, и в этом была большая доля правды. Больше он не мог обещать и не обещал.

В конечном счете Филипп не смог сделать ничего, лишь послал неискренние поздравления жениху и велел Маргарите купить для невесты обычное кольцо по цене не дороже двухсот экю. Вильгельм был готов к тому, что его не одобрит Филипп, но меньше был готов к тому, что его не одобрят и некоторые родственники невесты. Дед Анны, ландграф Гессенский, сопротивлялся яростно. Ему не нравилось, что его внучка выходит замуж за принца-католика, живущего при католическом дворе, а чтобы лучше обосновать свое неодобрение, он заявлял, что Вильгельм, хотя и имеет собственное маленькое суверенное княжество, является слугой и министром нидерландского правительства, и это невозможно оспорить, а значит, он недостаточно хорош для дочери курфюрста, к тому же у Вильгельма есть сын от первой жены, значит, Анна не будет матерью наследника. Вильгельм преодолел эти преграды одну за другой и наконец добился цели. Он был молод, силен и здоров и хотел иметь жену независимо от политических причин. И он был удовлетворен тем немногим, что увидел в Анне и услышал от нее. Правду говоря, он увидел и услышал слишком мало. В Дрездене ее держали очень уединенно, и Людвиг во время своих дипломатических визитов к ее дяде Курту видел ее и общался с ней только на мгновение: их встречи были так коротки, что он едва успевал вздохнуть. Вряд ли он имел возможность исполнить пожелание брата, который просил: «Крепко пожми ей руку от моего имени и скажи ей, что я бы хотел быть на твоем месте». Еще меньше возможностей он имел, чтобы определить ее характер.

Неуклюжая девочка-подросток, которую вырастили взаперти и мало любили, потому что Анне, единственному ребенку несравненного курфюрста Морица, никто не мог простить, что она девочка, теперь стремительно и безрассудно вошла в роль невесты, которую жених долго искал. Она с нескромным пылом поспешила объявить, что влюблена в Вильгельма, как только впервые увидела его, а после этого передавала жениху шаловливые шутки через Людвига, постоянно уверяя, что обожает «черного предателя»: так романтично она называла загадочного принца Оранского, которого ее родственники не хотели дать ей в мужья. Это не было поведение девушки с уравновешенной психикой, и действительно Анна была эгоистична выше нормы, слаба, самоуверенна и жестока.

Вильгельм готовился ехать за невестой; он твердо решил быть достойным не только Анны, но и претензий ей семьи, и потому приготовления были грандиозные. Он начал с того, что попросил всех знатнейших дворян Нидерландов поехать с ним, но это было уже слишком для Филиппа, и тот запретил им принять это предложение: король опасался того, что гости Вильгельма могли бы увидеть в Германии. Английский агент написал домой: «Король приказал, чтобы ни один человек, находящийся на какой-либо должности, не ехал с ним, чтобы их не заразила ни одна из тех ересей, которые исповедуют жители этой страны». Следующей задачей было подготовить дилленбургскую семью к этой свадьбе. Юлиана была вполне довольна планом сына и писала: «Желаю, чтобы ты скоро имел счастье обнять свою фрейлейн Анну и обрести все виды счастья и удовольствия». Но немного позже она забеспокоилась: ее сын хотел, чтобы две из его сестер были на празднике и приветствовали невесту, а Юлиана в смятении обнаружила, что им нечего надеть. Конечно, к свадьбе Екатерины им сшили самые лучшие платья, но теперь сестры Вильгельма из них выросли. Разумеется, дело кончилось тем, что Вильгельм снова одел сестер в самые лучшие наряды из Брюсселя.

Наконец, все было готово, и Вильгельм официально въехал в Брюссель со свитой числом тысяча сто человек, которая бы удовлетворила даже самую требовательную невесту, со слугами в ливреях и пажами в блестящих нарядах, со свитой из дворян, не говоря уже о вьючных лошадях и повозках, нагруженных подарками для Анны. Шел август 1561 года, Вильгельму было двадцать восемь лет, он был на вершине телесной силы и красоты, и Анна, ярко и роскошно одетая, с первым румянцем юности на лице, была достаточно достойной невестой. Саксонцы отпраздновали свадьбу по-старинному, счастливые молодожены даже были публично уложены в просторную четырехместную кровать под балдахином, на котором были изображены их соединенные гербы. Расписание празднества почти не оставляло принцу и его жене времени быть вместе, кроме этой игривой формальности. Целую неделю с вечера до раннего утра продолжались пиры, а весь день шли турниры. Вильгельм тактично дал саксонцам победить, хотя тяжеловесный курфюрст во время состязаний сломал себе руку при падении. Этот мелкий несчастный случай не омрачил праздника, и шесть ночей подряд никто не уходил в постель трезвым. Уж не после ли одного или двух стаканов вина Вильгельм сказал курфюрстине, тетке Анны, что теперь, став его женой, принцесса должна будет танцевать, а не шить, и развлекаться романами вроде «Амадиса Галльского», а не религиозными трактатами и серьезными проповедями. Курфюрстина, которая в конце того дня пыталась предупредить молодого мужа, что его жене потребуется твердая рука, была возмущена: танцы и французские романы погубили бы Анну. История доказала ее правоту, но пока еще ничто не омрачало едва начавшуюся совместную жизнь супругов, и Вильгельм, увозя к себе в Нидерланды восторженную молодую жену, был вполне доволен своим союзом и в политическом, и в личном отношении.

8

Король не жил в Нидерландах уже два года, и нидерландская знать разделилась на две группы. Вильгельм, Эгмонт и Хорн постоянно охраняли эту страну от нарушения ее привилегий, а герцог Эрсхот и граф Аремберг поддерживали короля и Гранвеллу. Эрсхот был на год или два старше принца Оранского и после него был богатейшим человеком в Нидерландах; этот герцог был честолюбивым, высокомерным и консервативным. Аремберг, верный феодальный дворянин старой школы, был храбрым человеком с ограниченной способностью к сочувствию и ограниченным кругозором, для которого долг перед монархией значил больше, чем долг перед соотечественниками. Преимущество и в уме, и в личностях, несомненно, было у оппозиции. Вильгельм по-прежнему был кумиром толпы, хотя Эгмонт почти сравнялся с ним в этом. Эгмонт, цветущий здоровьем и жизнерадостный военный, типичный фламандец по манерам и привычкам, смеявшийся искренне и весело и державший себя непринужденно, покорил сердца народа, когда одержал победу при Сен-Кантене, и с тех пор сохранял популярность. Третий оппозиционер, адмирал Нидерландов граф Хорн, был наименее привлекательным из трех – он горбился и рано постарел; но его грубая манера высказывать свои мысли в какой-то степени нравилась простонародью. Этих троих с большим воодушевлением поддерживали брат Хорна Монтиньи и молодой Хоогстратен и более сдержанно – графы Меген и Мансфельд. Оппозиция казалась грозной, и Маргарита не оставалась невозмутимо спокойной при мысли о том, что должна будет проводить в жизнь непопулярную религиозную политику короля в стране, самые влиятельные люди которой объединились против своей регентши. Не выражая своего недовольства ни одним словом, которое можно назвать явным нарушением верности, они могли дать почувствовать свою волю, просто применяя те административные средства, которые у них оставались. До сих пор король не имел ни власти, ни средств заменить их кем-то другим. Если же они пойдут дальше и открыто выразят свое недовольство центральным правительством, это может вызвать большие неприятности с народом. Охота на ересь уже привела к тому, что в Валансьене и Брюгге разгневанные толпы штурмовали церкви.

Единственной прочной опорой политики Филиппа был кардинал Гранвелла. У Эрсхота и Аремберга не было ни больших возможностей, ни популярности, Берлеймон был ничтожеством, а Виглиус ван Айтта годился только выполнять приказы. А вот Гранвелла был талантливым политиком, дальновидным, осторожным, умевшим быстро замечать преимущества и использовать их и очень опытным. У него были манеры дипломата, выработанное обаяние и даже чувство юмора. Этот кардинал, прошедший обучение в годы правления императора Карла Пятого, был по своей сути человеком эпохи Возрождения: он не был строго добродетельным, был эпикурейцем, и проявлял интерес к искусствам, возмущая ханжей тем, что коллекционировал классические статуи и современные ему картины. Для него церковь была местом для карьеры, а не призванием. Этот странный неподходящий слуга Филиппа Второго защищал религиозную реформу в основном по политическим причинам. Его единственной слабостью было острое чувство своей сословной принадлежности, которое делало его, выходца из низшего дворянства, очень чувствительным к пренебрежению со стороны его часто бывавших открыто высокомерными собратьев-министров. Но хотя он часто морщился от их грубости, вежливость принца Оранского раздражала его еще больше. Грубость он хотя бы понимал, а вежливость Вильгельма казалась просто насмешкой. Это Гранвелла первый назвал Вильгельма хитрым. Неприязнь развила у кардинала в качестве психологической защиты презрение к Вильгельму, а презрение привело к постоянной и губительной недооценке способностей Вильгельма.

Пока Филипп медленно и досконально, как он привык, планировал смещение с должностей знатных нидерландцев, те отвечали на его тайную войну, стараясь объединенными усилиями сместить Гранвеллу. Поражение одного этого человека помогло бы им добиться двух целей: ясно дало бы королю понять, что они твердо решили защищать давно существующий статус своей страны и привилегии своего сословия, и отняло бы у него единственное орудие, которым тот мог эффективно осуществить эту политику.

Слухи о заговоре против кардинала возникли еще до того, как Вильгельм уехал в Германию. За предыдущий год Вильгельм еще больше сблизился с Эгмонтом, и граф, по натуре ленивый и достаточно оптимистичный, более простодушный и менее подозрительный, чем Вильгельм (который по возрасту был моложе его), скоро полностью попал под влияние этого мастера убеждать. Однако у Эгмонта было опасное свойство: он легко поддавался внушению и склонен верить всему, что ему говорили, если казалось, что это говорят искренне и честно. Последнему рассказу, который он услышал, он верил больше, чем предпоследнему, поэтому нужно было постоянно настраивать его против друзей и агентов Гранвеллы.

Обстановка не стала спокойнее за то время, пока Вильгельм женился в Германии. Присутствие повсюду шпионов, обычное для политической жизни в то время, еще сильнее напрягало натянутые нервы. Не было ни одного человека с видным положением в обществе, который не держал бы шпионов в домах своих врагов или соперников. Не было ни одного большого дома в Брюсселе без одного или двух агентов в числе персонала. Таким агентам платили в зависимости от частоты и ценности их информации, и они, естественно, преувеличивали то, что слышали, а если сведений не хватало, достраивали их как хотели на этой скудной основе, давали рациональное объяснение и политическое значение любому правдоподобному слуху. В эпоху, когда правду было трудно добыть, когда службы новостей еще не существовали и сообщения о самых важных событиях передавались, в сущности, только из уст в уста, эти агенты могли создать очень много беспорядка и путаницы. Совершенно точно известно, что в это время Вильгельм получил казавшееся достаточно вероятным сообщение, что Гранвелла обсуждал с королем Испании, желательно или нет избавиться от него, Вильгельма, при необходимости даже путем убийства. Хотя принц Оранский вполне осознавал, что этот слух – пропаганда с целью настроить людей против Гранвеллы, он сам отчасти верил тому, что узнал.

Гранвелла, не меньше Вильгельма осознававший, что этот слух может быть использован против него, решил прекратить такие разговоры единственным возможным способом. Однажды, встретив при дворе принца Оранского, рядом с которым был Эгмонт, кардинал откровенно обсудил весь этот вопрос, заявил, что ни в чем не виновен, что считает принца Оранского своим сердечным другом и возмущен этой клеветой. У Вильгельма не было выбора, и он принял оправдания кардинала, но в глубине души не поверил ему.

Вскоре после этого Вильгельм убедил Эгмонта совместно с ним направить предварительное письмо регентше Маргарите, в котором они оба должны были заявить ей, что не желают больше заседать в Государственном совете, поскольку так с уважением выслушивают только мнение кардинала Гранвеллы. Как он и предвидел, Маргарита стала умолять их остаться: она знала, какое впечатление их уход из Совета произведет на народ, и не могла рисковать. Сам Гранвелла, полностью понимавший, что делается вокруг, направил Филиппу письмо, в котором уверял, что ничего серьезного не происходит; но, добавил он, невозможно узнать, что происходит в уме принца Оранского. Что касается пасквиля на него самого, который якобы был сыгран актерами в масках на одном из праздников, устроенных принцем, он не смог выяснить, было это на самом деле или нет. Планируя менее радикальные, чем убийство, способы избавиться от своего главного противника и стараясь выиграть время, он писал доклады о том, что принц Оранский, согласно достоверной оценке, имеет долгов примерно на миллион флоринов и больше не может нигде получить кредит. Возможно, этот сумасбродный и расточительный молодой дурак уже сам вырыл себе яму и упал в нее, потому что примерно в то время, когда он женился в Германии, в Нидерландах ходили слухи, что он собирался, чтобы расплатиться с кредиторами, продать свое имущество в Нидерландах и уехать в другую страну. Если эти надежды не оправдаются, то, может быть, король предложит ему место губернатора далекой Сицилии? Так предполагал Гранвелла, но он надеялся напрасно.

Хотя Вильгельм глубоко увяз в долгах, он вовсе не тонул в этой трясине. Он был упорным, стойким, а за предыдущие несколько лет стал более проницательным в политических вопросах и более решительным в вопросах морали. Он все более открыто проявлял себя как главный противник политики короля. Весной того, 1562 года во Франции началась первая религиозная война, и тогда Филиппу, хотевшему не больше и не меньше как увидеть Францию единой и готовой под его руководством присоединиться к европейскому крестовому походу, стало ясно, что, если он сможет послать войска из Нидерландов на помощь Екатерине Медичи, гугеноты могут быть окончательно разгромлены. И регентша Маргарита, и кардинал Гранвелла возразили ему, что его пожелание будет иметь самые худшие последствия для Нидерландов, но Филипп был упрямым, и им оставалось только сообщить его требование Совету. Вильгельм с необычной для него прямотой заявил, что король не имеет власти командовать и что отправка армии без согласия Штатов противоречит законам и обычаям Нидерландов. А поскольку Вильгельм был главнокомандующим, его заявление, разумеется, положило конец планам Филиппа.

Гражданская война во Франции дала Вильгельму много пищи для размышлений. Гражданская война, разрушение государственного механизма, казалась ему величайшим из зол, самым осуждающим из обвинительных приговоров для любого правительства, которое настолько сбилось с верного пути, что позволило ей случиться. Но гражданские войны способны перекидываться на другие территории, особенно туда, где для них есть те же коренные причины. Он все более горячо надеялся, что помешает бескомпромиссной религиозной политике короля привести Нидерланды к «опасной вспышке гражданской войны».

Его самого тоже затронула французская катастрофа, и самым непосредственным образом. В городе Оранж, где он был суверенным правителем, произошло крупное восстание гугенотов, с которым должен был справиться замещавший его городской наместник. Из-за этого Вильгельму пришлось иметь дело с папой, который был для него не только святым отцом, но и соседом-землевладельцем (по папским владениям в Авиньоне). Заявляя о своей верности церкви, Вильгельм старался удержать от крайностей своих французских подданных обоих вероисповеданий, а это была неблагодарная задача, и к тому же деликатная оттого, что он знал: Филипп Испанский должен наблюдать за ним, чтобы по действиям в Оранже яснее предугадать его будущее поведение в Нидерландах.

Тем временем эмиграция, вызванная религиозной политикой короля, обескровливала фламандскую промышленность, а система местного управления ломалась, потому что никто не хотел проводить в жизнь законы о религии. Неуважение к одной группе законов – это начало неуважения ко всей системе власти, так что и Маргарита, и Филипп признавали, что положение было серьезным, но это признание вело их к разным результатам. Дворянство для Филиппа по-прежнему было первым препятствием, которое надо удалить, а для Маргариты – первой частью населения, которую надо привлечь на свою сторону. В июне 1562 года она созвала собрание рыцарей Золотого руна, в очередной раз применив этот освященный временем способ обсудить в неформальной обстановке самые серьезные проблемы страны с главными людьми этой страны. Рыцари Золотого руна на своем торжественном заседании посоветовали регентше созвать Генеральные штаты и послать одного из них – Монтиньи, брата Хорна – в Мадрид, чтобы объяснить королю, что тот должен изменить свою политику. Это были достаточно откровенные высказывания для публичной встречи с регентшей. А на встрече без посторонних под председательством принца Оранского в доме Хоогстратена они договорились, что Гранвелла должен уйти, и более того – осудили религиозную политику короля как неразумную. Вильгельм, уже во многом вставший в политике на сторону оппозиции, теперь пошел еще дальше, и, когда в Брюсселе собрались Генеральные штаты, их участники не только имели обыкновение использовать дворец Нассау как свой постоянный зал для заседания комитетов, но Вильгельм, как с негодованием написала регентша Филиппу, всегда вмешивался в эти заседания, направляя и нацеливая требования делегатов.

Вильгельм не делал ничего незаконного. Как брабантский дворянин, он имел право выступать на заседаниях Генеральных штатов, а что касается остального, то он всегда был щедрым хозяином официальных мероприятий, всегда охотно предлагал своим собратьям-дворянам и членам Штатов пользоваться его домом, всегда любил обсуждать подробности политических проблем без посторонних и неформально. Естественно и неизбежно он стал фактическим, хотя и непризнанным, главой оппозиции и в Генеральных штатах, и за их пределами и, в сущности, поменялся ролями с Маргаритой и перенес управление политикой Нидерландов в свой частный дом. Первый раунд необъявленного боя между Филиппом и Вильгельмом выигрывал, несомненно, Вильгельм.

Тем временем из Германии пришло известие, что эрцгерцог Максимилиан будет избран преемником своего отца в Священной Римской империи. Выборы и коронация наследника должны были произойти во Франкфурте, до которого из Нидерландов было около двух дней пути и куда легко было попасть из дома родных Вильгельма в Дилленбурге. Что могло быть естественнее, чем его просьба отправить его во Франкфурт как представителя правительства Нидерландов? Да, ничего не было естественнее, но ничто не могло сильней встревожить Филиппа. Дело в том, что Филипп и его двоюродный брат эрцгерцог Макс не любили один другого и проявляли свою неприязнь почти открыто. Макс был очень умным молодым человеком с удивительно современными взглядами; он сильно сочувствовал протестантам, из-за чего однажды едва не сменил веру, тогда его остановили только суровые упреки его семьи. И Филипп не хотел, чтобы принц Оранский, который всегда был в очень и даже слишком хороших отношениях с Максом, имел какой-либо шанс возобновить знакомство с ним. Еще меньше король хотел, чтобы Вильгельм имел возможность встретиться с целой толпой немецких правителей-протестантов в дружеской неформальной обстановке, чтобы планировать смуту в Нидерландах. Филипп не мог напрямую запретить принцу Оранскому поехать, потому что Вильгельм был (как неудобно для Филиппа!) суверенным правителем и имел в Германии очень много родственников. Однако он мог указать, что не желает этой поездки. Король так и сделал – и напрямую, и через Маргариту. Но Вильгельм все-таки поехал.

Во Франкфурте, разумеется, обсуждалось положение в Нидерландах, и Вильгельм нашел случай сказать, что недавняя попытка Филиппа помочь Екатерине Медичи была подготовкой к военным действиям против еретиков в Нидерландах. В его словах не было ни большого нарушения тайны, ни чего-то очень необычного: ни один наблюдательный свидетель тех событий не мог думать иначе. Филиппу это было все равно: его не беспокоило, что принц Оранский громко рассуждал о его политике перед слушателями, которым она не нравится. Кроме того, теперь оба его главных противника имели жен из немецких княжеских семей: Эгмонт был женат на сестре курфюрста-палатина, а Вильгельм на саксонке Анне. Это был признак того, что нидерландское дворянство может при случае использовать давнее неработающее утверждение, что Нидерланды – часть Священной Римской империи.

Поездка Вильгельма во Франкфурт была короткой: в ноябре 1562 года он должен был находиться в своем доме в Бреде во время родов своей молодой жены. Анна родила дочь, но та прожила лишь столько времени, сколько понадобилось, чтобы окрестить ее по полному католическому обряду. Маргарита прислала молодой матери несколько писем со словами соболезнования и сообщила Филиппу, что, как бы Вильгельм тайно ни сочувствовал еретикам, внешне он ведет себя безупречно.

Но ситуация в Нидерландах оставалась тупиковой: Гранвелла был глух ко всем намекам и по-прежнему с улыбкой на губах контролировал совет, а Монтиньи привез из Мадрида от короля только расплывчатые заявления о добрых намерениях. Дворяне три месяца ждали, не отзовет ли король Гранвеллу, осуществляя эти намерения, но этого не произошло, и тогда, в марте 1563 года, Вильгельм, Эгмонт и Хорн направили новое письмо, жестко требуя отозвать кардинала ради пользы общества. Прошли апрель, май, июнь, а Гранвелла оставался членом Совета. В июле разразилась гроза. Принц Оранский во главе депутации рыцарей Золотого руна предъявил требование, которое фактически было ультиматумом: Гранвелла должен уйти, иначе они не смогут гарантировать порядок в Нидерландах. В это же время Штаты Брабанта (несомненно имевшие поддержку сверху) категорически отказались платить субсидии, пока Гранвелла не уйдет. Маргарита предложила отправить новое посольство к королю, но Вильгельм не пожелал даже слышать об этом, указав, что прошлое посольство не принесло никакой пользы и что он, Эгмонт и Хорн покинут Государственный совет до тех пор, пока король не сдастся. Фактически это была забастовка главных представителей исполнительной власти. Маргарита направила Филиппу письмо, в котором умоляла его отозвать Гранвеллу; сама она уже капитулировала.

Гранвелла и король по-прежнему отказывались быть запуганными, хотя в августе, когда были созваны Генеральные штаты, даже кардинал посчитал благоразумным уехать из Брюсселя по крайней мере до тех пор, пока не разъедется толпа и не закончится это возбуждение. Внезапно Эгмонт и принц Оранский одели своих слуг в серые ливреи, украшенные рисунками пурпурного цвета в виде головы шута. Эта косвенная насмешка над кардиналом, слишком косвенная, чтобы выглядеть очень убедительной для людей нашего времени, привыкших к откровенным карикатурам и оскорблениям в политике, сразу была понята народом, воспитанным в традиции косвенных насмешек и скрытых значений. Регентша сразу же пожаловалась, и принц, выражая свое удивление тем, что кто-то принял пурпурные головы шутов за кардинальские шляпы, заменил их на колчаны, полные стрел. Намек на девиз Нидерландов: стрелы означали объединившиеся вместе провинции – был ясно виден каждому умному человеку.

Тем временем во дворце Нассау, как обычно, толпились приезжавшие и уезжавшие делегаты. Дворяне-оппозиционеры обедали там, щедро орошая обед вином, и по мере того, как вечера близились к концу, языки обедавших развязывались все сильнее. Монтиньи, подробно рассказывая о своих мадридских впечатлениях, громко заявил, что ему до тошноты надоело угодливое хождение на мессы в Нидерландах.

Письма Маргариты к Филиппу становились все более настойчивыми. Даже Гранвелла был за то, чтобы отступить, хотя бы на время. И король, которому было совсем не по вкусу сдаться перед политическим шантажом, начинал понимать, что сможет выстоять, только вызвав большие неприятности. А он хотел, чтобы большие неприятности начались в удобное ему время и стали предлогом для радикальных перемен, но не желал, чтобы они случились до того, как он будет готов.

Раньше была продолжавшаяся два года игра, в которой блефовали обе стороны, игра на выжидание: надо было увидеть, насколько далеко осмелится зайти принц Оранский. Теперь было ясно, что он зайдет так далеко, как будет нужно, чтобы избавиться от Гранвеллы. Зимой он с деланой неосторожностью, прикрывавшей расчет, весело заявил Генеральным штатам Брабанта или тем их участникам, которые тогда обедали вместе с ним, что им не надо беспокоиться о том, что беспорядки в Нидерландах будут продолжаться: Гранвелла хочет восстановить спокойствие, отрубив ему голову. Это возобновление давнего обвинения вызвало у кардинала ярость, которую усиливало то, что Вильгельм озвучил его самое горячее к тому времени желание. При тогдашнем настроении в Нидерландах Вильгельму достаточно было бы сделать еще два или три замечания в таком духе – и Гранвелле пришлось бы по своей воле спасаться за пределами этой страны.

Вильгельм именно этого и добивался. Он в определенном смысле спасал репутацию короля, поскольку тому не пришлось бы отступить самому, и, будь Гранвелла менее рассержен, менее упрям и менее смел, вопрос, возможно, был бы решен без новой раны для уже воспаленного самолюбия Филиппа. Но в конечном счете Гранвелла не захотел действовать, а Филипп был вынужден действовать. Не желая открыто признать свое поражение, король выбрал средний путь – предложил, чтобы кардинал нашел предлог для отъезда из Нидерландов по личным делам. Маргарита, получив указания, послала за Вильгельмом, намекнула ему, что дело может быть улажено, и попросила его вернуться в Совет. Она обнаружила, и уже не в первый раз, что приятный в обращении принц Оранский мог быть упрямым как мул: Вильгельм сказал, что вернется лишь после того, как кардинал уедет.

Делать было нечего, и 5 марта 1564 года, сразу после своей встречи с Маргаритой, Вильгельм написал своему брату Людвигу: «Нет сомнения, что этот человек уезжает. Дай бог ему уехать так далеко, чтобы он никогда не вернулся». Сомнения действительно не было никакого: Гранвелла внезапно почувствовал сильное желание увидеть свою старую мать, уехал из Нидерландов 12 марта 1564 года и больше никогда туда не вернулся. А 18 марта, после восьми месяцев отсутствия, Вильгельм, Эгмонт и Хорн снова заняли свои места за столом совета.

9

Эту первую победу Вильгельм одержал почти один. Он убедил своих коллег, он давал им подсказки, одной лишь силой своего характера тянул за собой изумленного и растерянного Эгмонта и придирчивого Хорна; он знал, когда надо сдержать чувства участников Штатов, а когда дать этим чувствам волю; он сумел искусно вставленным в разговор намеком или заранее продуманным убеждением включить в свои ряды такие силы, которые в ином случае Гранвелла мог бы рассеять и обезвредить. Неудивительно, что Гранвелла, покидая Нидерланды, увозил в душе злобу на принца Оранского и был зол на него до самой своей смерти.

Вильгельм был доволен своей победой, но не переоценивал ее. Филипп не сделал ничего похожего на официальное признание поражения, а в его политике не было даже намека на перемены. К несчастью, друзья Вильгельма стали чувствовать, что в его жизнь вошло нечто новое и неуправляемое: его дом не в результате осознанного расчета, а по воле случая и из-за добродушия принца становился центром встреч для протестантов. Саксонская жена Вильгельма публично следовала католическим обрядам и исполняла католические церемонии, но в частной жизни ей было разрешено молиться по ее лютеранским правилам. Под этим предлогом в домах принца находились лютеранские проповедники – в Брюсселе тайно, но в Бреде открыто. Более того, его брат Людвиг, как немецкий правитель, был волен открыто исповедовать свою религию, и, когда летом 1564 года к Вильгельму приехала в гости из Дилленбурга мать с несколькими из своих младших детей, большой дом в Бреде по воскресеньям, а возможно, и в будни наполнялся зажигательными звуками лютеранских гимнов. Филиппу, конечно, сообщили об этом, и он прислал Маргарите письмо с приказом отругать принца Оранского за поведение его родственников, чтобы он не позволял им так нарушать порядок. Регентша лишь покачала головой по поводу этого слепого оптимизма. Разве король не понимает, что ей нужна вся возможная поддержка принца Оранского в ее бесконечной битве со Штатами за дополнительные субсидии? Разве благоразумно обижать его сейчас? Разумеется, нет.

Но Вильгельм был обеспокоен. Он не считал себя протестантским политиком, а религиозный вопрос для него был лишь одной из важных конституционных проблем. Более того, он достаточно повидал мир и потому знал, что хорошие люди есть не только в какой-то одной церкви. До одиннадцатого года своей жизни он рос лютеранином и позже постоянно через своих родных был в курсе мнения лютеран, а потому он, естественно, сочувствовал их взглядам, хотя ему самому католицизм подходил очень хорошо. Он был не слишком набожным, совершенно не был склонен к созерцанию и желал, чтобы в вопросах духовной жизни каждому человеку позволили делать выбор по собственному вкусу. Фанатиков он совершенно не понимал, а насилие осуждал, кем бы оно ни применялось. Он ненавидел жестокость, верил, что истинная цель государственной деятельности – практичное управление государством и процветание народа; для него было невозможно понять религиозных экстремистов и тем более поддержать их. Оправданием для сожжения живых людей, что раньше сделали кальвинисты в Женеве, а теперь делала инквизиция повсюду, была вера, что лишь такой ужасной мерой можно увести людей с пути, который ведет их к проклятию. Но Вильгельм никогда не мог полностью поверить, что Бог так жесток или неразумен, чтобы проклинать людей за их мнения. Вильгельм с его достаточно богатым жизненным опытом знал, что меньше чем один человек из ста полностью понимает, во что верит и почему верит в это. «Сколько мы видели мужчин и женщин, которые были сожжены или зажарены и терпеливо вынесли это ради неверно понятых и пустых мнений, заимствованных у других людей!» – писал Монтень примерно в это же время. У Вильгельма при виде таких зрелищ сердце разрывалось от боли, и он не мог верить, что они приносят Богу сколько-нибудь удовольствия. Теперь возродившаяся католическая церковь, в свою очередь, резко повернула в сторону большей строгости и жестокого навязывания своего учения, и этот поворот был совершенно не по душе Вильгельму. Едва ли меньше была его неприязнь к учению Кальвина, где настойчиво утверждалось, что подавляющее большинство людей проклято навечно, однако среди его протестантских друзей и родственников это учение приобретало последователей. Менее суровое учение Лютера либо полностью поглощалось кальвинизмом, либо, что было хуже, конфликтовало с ним, приводя к открытой войне между протестантами. Вильгельм был слишком наблюдательным политиком, чтобы не видеть, что кальвинизм, сила французских гугенотов, вероятно, окажется более мощным в будущем, но он предпочел бы какой-то вид примирения между двумя протестантскими исповеданиями, потому что лишь объединенный протестантизм мог в полной мере противостоять новому католицизму.

Религиозный вопрос оставался для него второстепенным во всех тех событиях. Даже когда Генрих Второй рассказал ему о плане Альбы, Вильгельм в первый момент возмутился не как верующий, чье религиозное чувство оскорблено (он же был католиком), он был возмущен бесчеловечностью. Этот план показался ему беспричинным нападением на достойный и доверяющий своим властям народ. Вильгельм считал этот замысел аморальным именно с политической точки зрения: король, поклявшийся под присягой защищать свой народ, нарушает свой долг. Он решил тогда не защищать протестантов, а уничтожить испанское влияние в Нидерландах, а это совершенно разные вещи. Сразу увидев, и увидев совершенно правильно, что план Альбы был по своей сути политическим и что, каким бы искренним ни был религиозный пыл, подсказавший этот план, результатом будет подчинение сравнительно свободного народа самодержавию, а Нидерландов Испании, он с этого времени направил всю свою политическую деятельность именно против испанского влияния и против попыток Филиппа поглотить или разрушить привилегии Нидерландов. Религия играла лишь второстепенную роль, как часть неотъемлемого права людей на собственное мнение.

Мало кто из его сторонников относился к сложившейся обстановке так сухо и холодно. Люди вроде Эгмонта и Хорна были возмущены нападением на них, привилегированных и уважаемых нидерландских аристократов. Это была малочисленная группа, и Вильгельм использовал их не слишком широкие и не очень конструктивные политические взгляды для достижения более высокой цели. До отъезда Гранвеллы он делал почти то же самое с разрозненными силами протестантов и тех, кто им сочувствовал. Но после отъезда кардинала некоторые аристократы из тех, кто помоложе, как говорится, закусили удила, и Вильгельм при всем старании был не в силах помешать им превратить разумную политику в опасную религиозную ссору. Но он не мог и помешать этим горячим головам и еретикам использовать свой дом как их неофициальный штаб: для этого он был бы должен перестать принимать у себя своего брата Людвига, а к нему Вильгельм привязывался все сильней.

Король Филипп, со своей стороны, был, в сущности, доволен тем, что беспорядки в Нидерландах приняли такой оборот, ведь в конституционных вопросах его позиция была слабой, зато в вопросах религии очень сильной. Если протестанты будут так глупы, что возьмут на себя роль создателей политических неприятностей, то он сможет подавить католиков, которые станут противиться его политике с патриотической точки зрения, – тех, с кем ему уже пришлось бороться, когда он пересматривал границы епископских епархий и устанавливал верховенство Гранвеллы. Филипп сможет замаскировать будущее неминуемое наступление на независимость Нидерландов под открытую борьбу между старой и новой верами. Таким образом, в стране, где большинство населения исповедует, хотя и не слишком горячо, католическую веру, он сможет ослабить любую «национальную» оппозицию и установит вооруженный контроль Испании над Нидерландами под предлогом защиты веры.

Именно это предвидел и этому старался помешать Вильгельм. Именно к этой катастрофе восторженные протестантские экстремисты увлеченно вели Нидерланды.

Как только Гранвелла уехал, они стали непослушными. Среди низшего дворянства сочувствие протестантам – лютеранам или кальвинистам, но в основном кальвинистам – стало модным, как новый фасон камзола, и имело так же мало настоящего смысла, как мода. Это было стильно, современно; это было популярно у народа – у бедняков, среди которых были искренне верившие, а молодые дворяне любят популярность. Но это была странная религиозность: она проявлялась главным образом в насмешках над официальным католицизмом или в таком грубом нарушении приличий, как появление пьяным на мессе, где присутствовала регентша.

Маргарита все больше сердилась, наблюдая за этими выходками, но у нее были более срочные и серьезные причины для волнения: Штаты, ободренные отъездом Гранвеллы, теперь просили об осторожном пересмотре королевской религиозной политики. Их тревога была обоснованной, и причины у нее были самые практические. Страна лишалась лучших работников: они эмигрировали в Англию и Германию. Иностранные правительства поощряли эту эмиграцию, и каждый год из Нидерландов уезжали целыми колониями переселенцы, которые потом раскрывали ценные приемы своего ремесла иностранцам и конкурентам. Маргарита видела причину эмиграции и объясняла Филиппу, что проблема тут была не в самой религии, потому что даже входившие в Штаты священники, каноники и аббаты были за пересмотр политики.

Филипп читал ее протесты равнодушно. Маргарита поняла, что он принял решение, когда в августе получила ошеломившее ее указание обнародовать в Нидерландах постановления Трентского собора. Никто в Государственном совете, даже самые верные слуги Филиппа, не считал, что момент для этого был выбран удачно, и реакция в стране на распоряжение короля была крайне неблагоприятной. Этот категоричный приказ не понравился ни католикам, ни протестантам. Новое и окончательное утверждение обрядовой практики и догматов католической церкви на Трентском соборе что-то значило только для малого числа религиозных энтузиастов. В Нидерландах богатые и родовитые люди уже много лет лишь на словах принадлежали к церкви, а бедняки были вполне довольны нестрогими и невежественными священниками, которые упорно продолжали петь так, как привыкли, даже когда им указали на ошибки. Возрожденный дух Контрреформации был так же странен для католического большинства, как ненавистен протестантскому меньшинству, и был одинаково чужим для тех и других. Но еще хуже было то, что этот приказ Филиппа напрямую нарушал их привилегии: король вводил новые законы, не проконсультировавшись со штатами. Однако Филипп знал, что делал: католики могли ворчать, но действовать стали бы только протестанты, и он вынуждал протестантское меньшинство действовать открыто. Его успех был лишь частичным. Благодаря верности штатгальтеров и сдерживающему влиянию принца Оранского новое распоряжение короля не было встречено никакими событиями, которые было бы можно назвать восстанием. Однако Штаты Фландрии немедленно подали петицию против введения инквизиции, а в Антверпене толпа забросала камнями палачей во время сожжения на костре монаха, повторно впавшего в ересь. Валансьен и Брюгге, такие беспокойные год назад, теперь остались в покое.

Но на Государственном совете неизбежная троица – Вильгельм, Эгмонт и Хорн – настояла на том, что надо сообщить о положении дел королю и лишь потом продолжать ввод в действие его постановлений. Они даже высказали предложение, чтобы король лично приехал в Нидерланды: в конце концов, он не был в этой стране целых пять лет. Предложение, кажется, было искренним, и оно, несомненно, очищает Вильгельма от обвинения в заранее обдуманном предательстве. Если бы Филипп приехал, его можно было бы отговорить от политики, которую, в сущности, не одобрял ни один его нидерландский советник. С тех пор как Гранвелла уехал, Берлеймон, Эрсхот, Аремберг и Виглиус, несомненно оставшиеся верными сторонниками короля, стали выражать свое согласие с Филиппом небрежным молчаливым одобрением, в котором меньше всего было энтузиазма.

Филипп ответил, что вскоре посетит свои Нидерланды, и попросил, чтобы члены Совета пока направили к нему одного из своего числа, чтобы тот объяснил ему их возражения. Они выбрали для этого Эгмонта и зимой 1564/65 года в результате ряда долгих заседаний придали своим претензиям и опасениям форму протестного письма, чтобы их прочитал король.

На заседании 31 декабря 1564 года Вильгельм долго говорил о сложившейся обстановке, как он ее себе представлял. За предложениями, которые он представил на рассмотрение королю, стояли пять лет наблюдений и опыта. Принц Оранский горячо утверждал, что конституционные права Нидерландов обязательно нужно уважать, и настаивал на том, что религиозная политика короля нереалистична. Нельзя ожидать, что страна, окруженная государствами, где терпят протестантизм, подчинится политике суровых репрессий. В этом был практический здравый смысл. Но внезапно Вильгельм сделал то, что было для него необычно, – свернул в область теории. «Каким бы убежденным католиком я ни был сам, я не могу одобрить правителей, которые пытаются управлять совестью своих подданных», – сказал он.

Эти слова Вильгельм не выделил голосом в своей речи, но Виглиус, озабоченный и обеспокоенный всем, что говорил принц Оранский, особенно встревожился из-за них, потому что в них утверждались права отдельного человека, что подрывало всю теорию королевской власти. Когда Вильгельм закончил, было слишком поздно, и в тот вечер уже невозможно было дать какой-либо ответ на его слова. А на следующее утро Виглиус, проведя без сна много бесплодных часов, по-прежнему не имел доводов, которые мог бы противопоставить словам Вильгельма. Тело спасло ум от поражения: с Виглиусом случился удар до того, как Совет собрался на заседание.

Итак, Эгмонт, вооружившись соответствующими указаниями, приехал в Испанию. Там Филипп принял его с необычной для себя любезностью, прочел подписи, поставленные по порядку в конце протестного письма, и тайно записал, чьи головы должны скатиться с плеч в Нидерландах.

Глава 3

Пролог трагедии

1565–1567

1

Вильгельм не питал большой надежды на успех поездки Эгмонта. Король отступал в одном месте, чтобы атаковать в другом, – сдался в вопросе об армии, но протолкнул свою реформу епископских епархий; убрал Гранвеллу, но сразу же навязал постановления Трентского собора. Он отступал лишь для того, чтобы сделать шаг вперед. Оглядываясь из будущего на это постепенное движение к катастрофе, Вильгельм писал правду, когда вспоминал, как сказал королю и сторонникам королевской политики, что они «вьют веревку, на которой повесятся». Но тогда, весной 1565 года, никто, кроме него, не видел так ясно исход событий. Жизнерадостная самоуверенность Эгмонта и пришедшее вскоре из Мадрида известие, что король принял его с необыкновенной благосклонностью, создали на политическом горизонте иллюзорную надежду. Вильгельм отнесся к этому скептически. «Все покажет конец», – многозначительно сказал он Людвигу, когда тот рассказал, как хорошо Эгмонта встретили в Мадриде.

За предыдущие годы веселый молодой принц Оранский изменился. В тридцать два года он уже утратил блеск юности. На портретах того времени у него серьезное, почти печальное лицо, и действительно, теперь огромные дома в Брюсселе и Бреде оживлял весельем в первую очередь его брат Людвиг, которому было двадцать семь лет. Те, кто больше остальных знал о личной жизни Вильгельма, могли приписать перемену в его внешности причине, которая не была политической, и возможно, они были бы правы. Как ни сильно Вильгельм был вовлечен в дела Нидерландов, не только политика лишила его смех легкости и навела вокруг его усталых глаз морщины от бессонницы.

Все свои подростковые годы и позже, в начале юности, он имел все, что желал. Потом начались политические затруднения, которые потребовали от этого добродушного человека с легким характером мужества, терпения и рассудительности, к которым его не подготовил прежний опыт. Эти беды приближались к нему. Но теперь личная трагедия окутала мраком и тлением остаток его молодости, разрушая и его веру в себя, и его душевный покой.

Его жена Анна вначале была достаточно приятной. Может быть, имела немного неуклюжие манеры и была немного дерзкой и высокомерной для нидерландского общества с его высокой культурой и непринужденными манерами: сохранилось упоминание о том, что Анна дерзко разглядывала регентшу, когда была ей представлена. Но, в конце концов, ей было только семнадцать лет. Потом отношения между принцем Оранским и его женой постепенно испортились, и тайное зло, пробившись сквозь поверхностный слой приличий, стало видно всем – и было видно так хорошо, что Анну все называли «домашним проклятием» Вильгельма. Нет сплетни слаще, чем рассказы узкого круга посвященных в тайны спальни великого человека. И поэтому при всей популярности принца Оранского мало было способных устоять перед соблазном пересказать другим, причем приукрасив, каждый случайно услышанный шепот из коридоров дворца Нассау или пересуды из предместий Бреды. Вскоре домохозяйки в переулках от Делфта до Антверпена начали качать головой по поводу неприятностей принца Оранского. Как его жена зла к его детям, как она нагрубила регентше, как странно она вела себя на свадьбе графа такого-то, как поспорила с графиней Эгмонт о том, кому из них идти первой в процессии, как высокомерно вела себя с мужем. За четыре года после свадьбы страстная девочка, которую Вильгельм увез из Саксонии, стала неуправляемой стервой, у которой часто бывала в гостях целая компания приятелей-распутников, чередовала истерическое веселье с пьяной грустью. Иногда Анна на несколько дней закрывала все занавески в своей комнате и сидела там при свете свечей, раскачиваясь и плача, а потом так же внезапно уносилась в Спа со своими шумными друзьями и, когда муж просил ее вернуться домой, вопила, что он задумал ее отравить.

Невозможно сказать, почему это случилось с Анной. У нее всегда был плохой характер, ведь не осталось сведений ни о какой ее добродетели, которая искупала бы ее недостатки, и даже самые злобные пропагандисты, которые не останавливались ни перед чем, чтобы очернить Вильгельма, не нашли ни одного слова, чтобы обелить его жену. Два ее первых ребенка, две дочери, умерли через несколько дней после рождения; третий ребенок, сын, был крещен в Бреде, в феврале того же 1565 года, крещение отметили очень радостно, в том числе устроили факельное шествие; надежд на то, что он выживет, было больше. Но прежние разочарования и, возможно, какое-то не понятое вовремя психическое расстройство могли ускорить то, что стало постепенным разрушением разума Анны. К тому же она, воспитанная в строгости и без любви, плохо могла сопротивляться соблазнам, которые Нидерланды предлагали молодым чувственным людям. Возможно, Вильгельм вначале был слишком снисходительным к ней: для него было бы естественно щедро одаривать развлечениями и роскошью свою наивную невесту. Непривычные удовольствия вскружили голову Анне, и она не могла соблюдать умеренность, наслаждаясь ими. Позже, когда Вильгельм решил достаточно мягко удержать ее от этих излишеств, ее честолюбие, вспыхнувшее из-за пережитого в детстве угнетения, разгорелось и стало грубостью. Разве она, принцесса Саксонская, не оказала Вильгельму честь, став его женой? В это время или еще раньше Вильгельму следовало усмирить жену, потому что из разрозненных письменных сведений, которые мы имеем об Анне, ясно лишь одно: она очень любила скандалы, и ей бы понравилось, если бы муж бил ее. Этого не было, и она выплескивала свое огорчение и разочарование в нелюбви к детям мужа и яростных публичных скандалах. По меньшей мере один раз она во время обеда во дворце Нассау поразила и испугала графа Хорна и гостей, крикнув мужу через стол целый ряд ругательств, начав с того, что он по положению в обществе слишком низок для такой высокородной особы, как она, и закончив тем, что он недостаточно хорош и в более интимном отношении. Ежедневные вспышки ее вспыльчивого нрава были крестной мукой для Вильгельма, однако, как он писал, «то, что происходит тайно… вполне можно перенести… но мне поистине нелегко слышать, как она говорит такое перед всеми». Поведение Анны не позволяло закрыть занавесом приличия их достойный сожаления разлад. Напрасно Вильгельм выдерживал ее упорные атаки с долготерпением, достойным лучшего применения, или сдержанно отвечал на вопросы регентши, когда та пыталась нащупать правду, что его жена якобы больна. Анна сама была своим худшим врагом: она везде заявляла о своих женских безумствах и о том, что потерпела неудачу как жена.

В конце концов Вильгельм обратился к родным жены с просьбой сдержать ее. Увидев перед собой посланцев, которые привезли ей упреки от родных, Анна разыграла сцену раскаяния. Этот спектакль не произвел впечатления на ее мужа: Вильгельм уже видел раньше эти слезы и самоуничижение, но ничего не менялось. Как мало улучшилось поведение Анны, ясно видно по тому, что летом 1565 года он внезапно отправил своего старшего сына в Лувенский университет и попросил регентшу Маргариту взять его старшую дочь во фрейлины. Мальчику было двенадцать лет, он едва достиг возраста, когда перемена в образовании выглядит разумной, а девочка в свои одиннадцать лет была так молода для службы при регентше, что это вызвало разговоры. Было очевидно, что Анна не просто плохая жена, но и плохая мачеха, раз ее муж решил, что его дети где угодно будут счастливее и под лучшим влиянием, чем в его собственном доме.

Лишившись таким образом общества своих детей и домашнего уюта, Вильгельм полностью переключился на политику. То, что в это время она стала всей его жизнью, было вызвано в одинаковой степени тучами на горизонте его личной жизни и тучами, собиравшимися на небе политики. Личная трагедия высвободила и направила по иному пути энергию этого человека, который обладал горячим сердцем, был доступен человеческим чувствам, придавал большое значение привязанностям людей и общению между людьми. У него не было жесткости, безличной суровости, которая характерна для прирожденных государственных деятелей. Есть странное противоречие в том, что именно его более мягкие душевные свойства – доброта и сострадание посредством этой личной трагедии неизбежно толкали его на одинокий, трудный и опасный путь спасителя своего народа.

2

30 апреля 1565 года Эгмонт вернулся в Брюссель, едва не лопаясь от удовольствия. Весь путь из Мадрида он проделал вместе с сыном регентши, принцем Пармским, который спешил в Брюссель, чтобы жениться и, возможно, получить должность в армии или при дворе. Эгмонт привез с собой блистательный рассказ о том, как его приняли в Мадриде. Король Филипп, казавшийся более человечным в родной для него Испании, где ему сочувствовали, был необыкновенно обаятельным, таким обаятельным, что Эгмонт не стал утруждать себя и настаивать на каких-то определенных политических обещаниях. Филипп не только говорил о Нидерландах в духе полного понимания, но прислал письма, в том числе письмо принцу Оранскому, в котором самым дружеским образом спрашивал, не пришлет ли ему Вильгельм в знак особого расположения своего главного повара, о гениальном даровании которого он слышал так много.

Вильгельм не был тогда в Брюсселе и не видел, как возвратился Эгмонт, не слышал его первый, радостный и неясный по смыслу отчет перед Государственным советом и не был свидетелем огорчения и разочарования Эгмонта через неделю, когда прибыли официальные распоряжения Филиппа. Король резким и мощным ударом возобновил свою религиозную политику: он потребовал изменить образовательную политику, чтобы уничтожить ересь в Нидерландах, и сделал лишь одну уступку: регентша могла созвать совет епископов для обсуждения подробностей практического осуществления этой реформы. На этот раз даже Эгмонт был в ярости, и больше всех, потому что распоряжения Филиппа были даны ровно через три дня после отъезда Эгмонта из Мадрида, так что граф с оскорбительной ясностью понял, что король его одурачил.

Оказавшись в ловушке между указаниями короля и гневом Эгмонта, Маргарита обратилась к Вильгельму: какие бы взгляды у него ни были, его манера держать себя успокаивала и ободряла, и он мог своим влиянием утихомирить Совет, а возможно, и разъяренного Эгмонта.

Была середина мая – время, как известно, удобное для беспорядков. В майские дни прошлых лет вспыхивали бунты, когда возбужденные толпы разбивали иконы и освобождали из тюрем заключенных-протестантов в Валансьене и Монсе, в Брюгге и Антверпене. Вильгельм боялся еще более серьезных волнений в провинциях, которыми управлял, – Голландии, Зеландии и Утрехте. Дело в том, что началась одна из регулярно случавшихся ссор между Скандинавскими странами, пролив Зунд был закрыт для судов, и эта блокада имела в высшей степени серьезные последствия для торговых перевозок, в первую очередь для торговли зерном в северных провинциях. В амстердамских доках было тихо, баржи на каналах стояли пустые. Портовые рабочие и другие труженики ждали летом голодной смерти. В этих обстоятельствах Вильгельм написал Маргарите, что пока не имеет возможности покинуть земли, где он является штатгальтером: сначала он должен организовать раздачу еды неимущим и выяснить, какими еще способами можно улучшить положение.

Этот случай многое говорит о политических взглядах Вильгельма: он считал, что более важное дело надо отложить до тех пор, пока не будут удовлетворены срочные потребности народа. Так он утверждал всегда и так продолжал утверждать до конца своей жизни; государство он считал исключительно средством для служения народу. Пусть совет и политика короля подождут, пока не будут накормлены жители Амстердама. Только когда Вильгельм более или менее наладил работу своих «аварийных» служб, он вернулся за стол совета.

Он мало чем мог помочь Маргарите. Внешне он вел себя спокойнее, чем Эгмонт, но лишь потому, что, в отличие от Эгмонта, никогда не ждал от Филиппа ничего другого. Он отказывался выражать свое мнение открыто, но лишь потому, что любое из них было опасно или бесполезно высказать. Разумеется, предложенный королем комитет епископов должным образом собрался на заседание, а поскольку большинство епископов были назначены самим королем, они должным образом одобрили королевское решение распространить на Нидерланды правила Трентского собора. Вильгельм при твердой поддержке негодующего Эгмонта и недоверчивого Хорна отказался утвердить это решение. Они, штатгальтеры, не желали брать на себя ответственность за проведение в жизнь политики короля, что бы ни думали епископы.

В недоумении и огорчении Маргарита снова написала Филиппу, прося его дать указания. В Нидерландах уже наступила летняя жара, а решения так и не было. Кроме бедствий на Севере продолжалась эмиграция с Юга. Никогда еще будущее страны не выглядело таким мрачным, и воздух был полон шепотов. В самом Брюсселе царило фальшивое веселье оттого, что две аристократические свадьбы (женились принц Пармский и Монтиньи, брат Хорна) поддерживали торговлю предметами роскоши. Принц Пармский своим присутствием восхитил и оживил двор и на время отогрел сердце своей матери. Но вскоре его плохие манеры стали вызывать беспокойство у местных аристократов, а между ним и его слишком любящей матерью стали происходить тяжелые семейные ссоры. Споры Маргариты с мужем по поводу устройства свадьбы сына и ожидание надолго отсроченных инструкций от Филиппа изнашивали ее возбужденные нервы, и сохранились сообщения, что к осени она много времени проводила, плача в своей комнате.

Письма Филиппа, которые наконец дошли до нее в начале ноября, дали ей еще один случай заплакать, но от слез не было никакой пользы. Маргарите понадобилась целая неделя, чтобы набраться сил для появления в Совете, потому что в новых предписаниях короля было еще больше непонимания ситуации, чем в прежних. Он настаивал на осуществлении своей религиозной политики, требовал провести ее в жизнь без малейшей отсрочки и, наивно пытаясь смягчить удар, добавил, что послал корабль с зерном для нидерландских бедняков.

Даже у преданного ему Виглиуса возникли опасения. Виглиус, верный королю человек с ограниченным умом, лишь наполовину осознававший, в какой опасности находится государство, был тогда председателем Совета и в этой должности безуспешно старался выиграть время и умиротворить оппозицию. Он предложил послать к королю еще одну депутацию, так как его величество, возможно, не полностью понял нынешнюю опасную ситуацию. Но сами противники короля не пожелали и слышать об этом. Филипп уже принял два посольства и получил бесчисленное множество писем. И теперь, намекали они, он должен на горьком опыте узнать, что его политика, как однажды сказал о ней Вильгельм, «нехристианская и неприменимая на практике». Кризис больше нельзя было отсрочить. Возможно, было какое-то облегчение в чувстве, что вызов брошен и принят. Когда началось заседание, Вильгельм сказал своему соседу слова, которые вызвали ужас и смятение у расслышавшего их Виглиуса: «Мы скоро увидим пролог высокой трагедии». Слуху встревоженного Виглиуса голос Вильгельма показался негромким и свирепым.

Урожай был плохим, а зима уже была близко. Зерно с присланного Филиппом корабля не уехало бы далеко: этот груз разобрали бы ближайшие из голодающих. Голод и безработица сделали народ более чувствительным в политических делах. Непрочность экономического положения людей и физические неудобства, от которых они страдали, обязательно должны были привести их к вспышке насилия. Религия стала отдушиной, через которую могли вырываться наружу крики угнетенных. Вильгельм писал: «Это сумасшествие – вводить в действие «Плакатен», когда зерно так дорого».

Казалось, что оправдываются самые мрачные прогнозы. Из Антверпена и со всего Юга страны целые колонии ремесленников эмигрировали в Англию; даже богатые горожане распродавали свое имущество и готовились уехать. Подчинение религиозной политике короля было бы для нидерландцев экономическим самоубийством; этой политики боялись даже нидерландские сторонники короля. Весь средний класс страны и молодая, более современная часть дворянства, как католики, так и еретики, чувствовали решимость остановить безумие короля, и эта решимость отвердевала, превращаясь в действие. Тем временем среди простонародья стали от случая к случаю вспыхивать волнения. Народ силой освобождал заключенных, которых арестовывали чиновники инквизиции; кто-то рассыпал на улицах и прикалывал во всех общественных местах листовки с клеветой на регентшу и правительство. Призывы к Вильгельму и Эгмонту остановить инквизицию появились на дверях их домов в Брюсселе, а еще один листок с подобным призывом был вложен в руку Маргарите, когда она шла к мессе. «Брабант проснулся!» – кричали теперь люди, и народная молва без колебаний называла Вильгельма одним из предполагаемых вождей движения. Один из самых дерзких манифестов, расклеенный однажды ночью во всех общественных местах Антверпена, все приписывали Людвигу фон Нассау, брату Вильгельма. А по мнению народа, на чьей стороне находился Людвиг фон Нассау, с теми, разумеется, должен быть и их любимый принц Оранский.

Возможно, эта не имевшая под собой основания вера нидерландцев, что Вильгельм или Эгмонт выйдут вперед и спасут их от короля, не дала буре начаться тогда. Но в сгущавшемся тумане никто уже не мог ясно отличить друга от врага и одно направление от другого.

Тем временем Маргарита обманывала себя надеждой переманить принца Оранского на свою сторону. Ее убеждение, что это можно сделать, играя на его честолюбии и тщеславии, было ошибкой, но она была права, считая, что, потеряв его, оппозиция потеряет основную часть своей силы. Но Вильгельм не захотел вступить в эту игру, и Маргарита с усиливавшимся страхом замечала, что его брат Людвиг ведет себя безрассудно и несдержанно, а Эгмонт все теснее сближается с обоими братьями. У нее возникла новая надежда – разрушить этот союз, и, когда в Брюсселе стал ходить слух, что Вильгельм был обижен каким-то невежливым поступком Эгмонта на званом обеде, Маргарита постаралась расширить воображаемую трещину. Она выбрала для этого неудачный способ – стала на людях пренебрежительно обходиться с женой Вильгельма Анной и вести себя милостиво с графиней Эгмонт. Можно представить себе, чем это отзывалось в частной жизни дворца Нассау. Какой-то злобный наблюдатель ехидно заметил: «Графиня Эгмонт сидит рядом с мадам, а принцессу Оранскую оставляют стоять. Принц умирает от ярости». Но это была не ярость, а еще одна нестерпимая досада, которая добавилась к его убогой и грязной семейной жизни. Анна к этому времени забыла свои обещания вести себя хорошо, и ее необузданность опять была темой для пересудов в Брюсселе.

Две великие свадьбы, подготовка к которым шла все лето, были с поразительным великолепием отпразднованы осенью. Сначала была свадьба Монтиньи, на которой Вильгельм участвовал в турнире, сражаясь на копьях с более молодыми дворянами; это было для него последнее в жизни рыцарское состязание. Через несколько недель отпраздновали свадьбу принца Пармского. Фламандские дворяне с достаточной охотой участвовали в свадебных торжествах: хотя они недоверчиво относились к говорившему по-испански сыну регентши, пир всегда остается пиром. Первым среди молодых гостей был красавец Людвиг фон Нассау, сочетавший в себе привлекательные черты молодого и уже отличившегося солдата с остроумием и готовностью вести беседу. Он был равнодушен к женщинам и лучше всего чувствовал себя на шумных холостяцких вечеринках, для которых две приближающиеся свадьбы были подходящим предлогом. У него был восхищавшийся им неразлучный товарищ – рыжеволосый Хендрик ван Бредероде, который был на несколько лет старше Людвига, но храбро держался в рядах подрастающего поколения. Это был агрессивный, неспокойный эксгибиционист с привычками буйного скандалиста, достаточно добродушный и благодаря этому добившийся легковесной популярности. В этой компании были также графы Кулембург и Берген, сам брат Хорна Монтиньи, умный Хоогстратен, злой из-за своего низкого роста и близкий друг Вильгельма среди молодых, а также множество менее знатных аристократов и сельских дворян, которые пользовались гостеприимством знатнейших и которым нравилось следовать моде. А в ту зиму 1566 года модной была оппозиция. Не все эти люди были серьезными политиками, и вряд ли многие из них интересовались религиозными вопросами. Людвиг Нассау был искренним противником католицизма, но не был аскетичным протестантом. Два брата, Жан и Филипп Марникс, графы Тулузские, недавно вернувшиеся из Женевы, были убеждены, что спасение их душ и их страны зависит от сурового, воинственного учения Жана Кальвина. Но в целом мысли, объединявшие членов этого кружка, были плохо продуманы и в основном состояли из отрицаний: молодые дворяне упрекали короля за то, что он не уважает их привилегии и их положение в обществе, и за то, что он пренебрегает мнением знатнейших людей их страны, а не за вред, который причиняла его политика.

Мысль о заговоре всегда в какой-то степени очаровывает человека: это ведь так восхитительно – облагородить свое недовольство и свой эгоизм, свои личные неудовлетворенность и разочарование, превратив их в святую политическую борьбу. Те, кто в ту зиму пил и вел разговоры до поздней ночи в Брюсселе, весной перенесли свои показные встречи заговорщиков в приятный окраинный город Спа, известный лечебными водами, а когда начался сезон соколиной охоты, стали собираться в своих сельских поместьях, были больше угрозой для правительства Маргариты, чем надеждой для Нидерландов. Сторонники Филиппа – верные королю дворяне, которых было мало, и по-настоящему набожные нидерландские католики, в основном служители церкви, которых было еще меньше, – с тревогой смотрели на эту конфедерацию: «Одно Небо знает, что они говорят между собой». Размышляя о том, что было сказано на этих встречах, сторонники короля считали говоривших гораздо более разумными, чем те были.

Опасность для правительства исходила не от этого кружка молодых дворян, а от слияния религиозности, причем кальвинистской религиозности, со смутным и становившимся все сильнее недовольством среднего класса и рабочих, корни которого были в экономической нестабильности. Дворяне были в какой-то степени связаны с торговцами через долги: почти все дворяне были должны деньги антверпенским финансистам. Но эта связь, хотя она действительно существовала, была не единственной причиной все большего объединения интересов этих двух классов, потому что экономическая структура общества непрерывно изменяется под влиянием психологических факторов, а в 1566 году Европа была еще слишком близка к своему феодальному прошлому, и нельзя представить себе, чтобы правители и дворяне могли получать приказы от финансистов Антверпена. Не одно лишь экономическое давление, но и пагубные бездарность и жестокость политики Филиппа объединяли против него весь народ Нидерландов, от принца Оранского, спокойно жившего во дворце Нассау, до расчетливых предпринимателей из Антверпена и Дордрехта и до голодных, испачканных копотью рабочих с литейных заводов Льежа.

3

За это время Вильгельм принял решение. Открытое противостояние брата правительству, лютеранское вероисповедание и всем известное дурное поведение жены неисправимо скомпрометировали его. Но он не доверял новому кружку молодых экстремистов, с которыми постоянно общался Людвиг. Вильгельм сомневался, что имеет достаточно влияния, чтобы держать их под контролем, и боялся, что любые задуманные им действия будут напрасны и в конечном счете будут иметь опасные последствия. Ведь уже ходили слухи, что король Филипп собирается послать в Нидерланды армию, чтобы силой провести в жизнь свою политику. Если это действительно так, королю будет нужен предлог, а именно такой предлог создавали сейчас эти безответственные заговорщики.

В начале новогодних праздников 1566 года Вильгельм послал за Людвигом в Бреду и тогда же пригласил в гости Эгмонта, Хорна, Бредероде, Бергена и Кулембурга. Какие бы доводы экстремисты ни приводили, убеждая Вильгельма поддержать их план принудить Филиппа изменить политику, принц остался при своем мнении. Он считал, что заговорщики переоценивают свою силу и недооценивают силу короля, а потому их игра приведет к кратковременному успеху, за который они поплатятся поражением и будут побеждены надолго. Бесполезно было говорить Вильгельму, что немецкий военачальник-наемник Эрих Брауншвейгский по поручению испанского короля в этот момент собирал войска в соседнем Клеве, бесполезно было повторять слух о том, что Филипп сам готовился прислать армию. Вильгельм знал все об этих событиях, но видел в них причину для большей, а не меньшей осторожности. По его мнению, протест группы дворян, какими бы сильными фразами он ни был выражен, вряд ли будет эффективной защитой. Людвиг тогда или позже – скорее всего, тогда, потому что Людвиг никогда не сдерживал свой язык, – заговорил о возможности нанять солдат в немецких протестантских государствах, чтобы быть готовыми ко всему, что попытается сделать Филипп. Это было бы явной изменой, и Вильгельм не захотел рассматривать такой выход. Пока нет. Пусть король нападет сам, это станет оправданием.

Единственный план действий, который, видимо, предложил Вильгельм, показался Эгмонту и Хорну ненужным, а остальным бессмысленным. Это было предложение обратиться к умному императору Максу, двоюродному брату Филиппа, и попросить, чтобы император обратил внимание, что, согласно политической теории, Нидерланды – часть Священной Римской империи, а поэтому имеют право на региональные привилегии, которые даны протестантам, по крайней мере лютеранам, Аугсбургским соглашением 1555 года. Но это не отвечало требованиям Людвига, Бредероде и братьев Марникс. Во-первых, Аугсбургское соглашение позволяло исповедовать реформированную веру в тех землях, правители которых – реформаты, и, значит, ничего не меняло в судьбе Нидерландов, которыми правил Филипп. Во-вторых, в этом соглашении было признано только одно реформаторское вероисповедание – лютеранское. Тогда какая от соглашения польза нидерландским кальвинистам? Трудно сказать, какими были в конечном счете намерения Вильгельма. Ему все меньше нравился кальвинизм, и, возможно, он надеялся, заключив какой-нибудь союз с немецкими лютеранами, сразу укрепить Нидерланды для отражения неизбежной атаки Филиппа и изменить соотношение сил среди протестантов, чтобы перевес снова был у лютеран. Но он не сумел ни отговорить Людвига и его друзей от их планов, ни внушить свои мнения Эгмонту и Хорну. Экстремисты слишком быстро шли напролом, а консерваторы Эгмонт и Хорн были в таком мучительном недоумении, что не могли двинуться никуда.

Встреча была совершенно безрезультатной. Хотя ее участники, расставаясь, пообещали друг другу, что позже в этом году будут снова собираться для дискуссий в деревенском доме Хоогстратена, Вильгельм, кажется, приготовился признать поражение и полностью выйти из этой невыносимой ситуации. В любом случае он 24 января 1566 года послал регентше письмо, в котором сообщал, что уходит в отставку, и откровенно писал, что оказывать государственную поддержку инквизиции по испанскому образцу означает нарушить конституцию Нидерландов, а делать это во время сильнейшей нехватки зерна в высшей степени неразумно. Дальше он советовал ей не предпринимать ничего, пока король сам не приедет в Нидерланды, как обещал.

И просил ее за это время найти «на мое место кого-нибудь, кто лучше понимает народ и более искусен, чем я, в том, чтобы поддерживать в народе мир и спокойствие».

«Кого-нибудь, кто лучше понимает народ и более искусен, чем я…» – найти такого была трудная задача, и принц знал это, когда писал свои полные горькой иронии слова. В нем мало осталось от любимца императора Карла. Колебания Маргариты, ее патетические обращения к нему и Эгмонту за помощью как раз в то время, когда политика короля отменяла их советы, и, возможно, в конце концов, также ее личная жестокость, когда она грубо поступала с его женой, настроили принца против регентши. Маргарита была уже не милостивой «мадам», царственной регентшей, а «вспыльчивой женщиной, которая вооружилась властью короля и прикрывается ею как маской», орудием жестокости и лукавой лжи Филиппа по отношению к беззащитным Нидерландам. Но Вильгельм по-прежнему был только добросовестным, сочувствующим и озабоченным человеком в утомительной и затруднительной ситуации; это был еще далеко не тот Вильгельм, который потом уверенно возглавлял борьбу народа. Принцу мешали недостатки его воспитания. Он ненавидел положение одиночки среди противников, а теперь чувствовал, что все начинают видеть в нем противника, критикуют, не доверяют. Поэтому он захотел выйти из игры и бежать оттуда, где потерпел неудачу в политике и был унижен в обществе. Он написал Маргарите лишь после того, как побывал в Антверпене и опросил тех купцов, с которыми за восемь лет до этого виделся по поручению короля. Теперь он встретился с ними ради себя самого, и это была не первая встреча. Разговоры были трудные. Долги Вильгельма достигали миллиона флоринов, и вряд ли он мог покинуть Нидерланды, не уплатив худшие из долгов. Вот причина этой тяжелой недели споров с антверпенскими финансистами.

В эту неделю, несомненно, произошло одно событие, а возможно, их было два. Во-первых, Вильгельм понял, что его кредита теперь не хватит для больших займов. Это одно уже могло изменить его планы. Но не случилось во время этих бесед еще чего-то? Ни одна часть нидерландского народа не была обеспокоена положением в этой стране больше, чем богатые бюргеры и ответственные граждане Антверпена. Среди причин этого были упадок торговли и безумная нестабильность денежного рынка, вызванные политикой Филиппа, но это были не все причины. Торговое сословие состояло из мыслящих и независимых и самостоятельных людей; эти люди гордились своими достижениями, свободами, которые их предки отвоевали у прежних правителей, и высокой репутацией Нидерландов во всем мире.

Вильгельм всегда умел подружиться с этими людьми. Кому-то из них он действительно был должен крупные суммы денег, но его отношения с ними не ограничивались этим. Он всегда уважал опыт и мнение всего этого сословия в целом и личные достоинства представителей этого сословия. Во время заседаний Генеральных штатов эти люди ели и пили за его столом, использовали его дом как свой клуб. Невозможно представить себе, чтобы ни он, ни они ничего не говорили о политике на своих встречах в ту январскую неделю 1566 года. Может быть, именно увидев, что эти люди верят в него, Вильгельм решил изменить свои планы и, соглашаясь на жалобную просьбу Маргариты, не подавать в отставку? Нет сомнений, что один из ведущих граждан Антверпена, пенсионарий Весембек, в последующие недели несколько раз побывал у него в Бреде и, видимо, стал с этого времени одним из его самых доверенных советников. У них было много общего: оба от природы были людьми умеренными, оба хотели взаимопонимания с королем, а не разрыва, оба симпатизировали лютеранам, оба недоверчиво относились к кальвинистам и обоим не нравилось кальвинистское насилие. Но Весембек, хотя и был верен королю почти до конца, никогда не был сторонником сдачи, тем более – бегства.

В последующие два месяца Вильгельм безуспешно старался сдержать экстремистов, не потеряв при этом их доверия, и предложить для этого такую оборонительную политику, которая позволила бы им дать выход их энергии и не подвергать себя опасности. К несчастью, никакой выполнимой оборонительной политики не существовало, и он хорошо это знал, и его план рухнул просто из-за ее отсутствия. Людвиг и друзья Людвига приезжали в Бреду и уезжали из нее, но не было принято ни одного решения. С каждой встречей Вильгельм все больше терял надежду удержать их от крайностей, а они все больше верили, что он в конечном счете поддержит их, но ошибались.

Дворяне из молодежного кружка, который стали называть «Конфедерация», к этому времени сочинили открытое письмо, которым остались довольны. Оно было составлено в форме петиции и адресовано королю Испании. Это было формальное заявление, что он должен изменить свою религиозную политику по отношению к Нидерландам; в первую очередь он должен убрать из этой страны инквизицию – нововведение, нарушающее привилегии нидерландцев. Среди конфедератов было мало интеллектуалов, и можно почти не сомневаться, что авторами этого письма, получившего название «Компромисс», были Жан и Филипп Марникс. Возможно, Жан, старший и более импульсивный из братьев, меньше участвовал в составлении письма, чем усердный трудолюбивый Филипп, который выглядел чужим среди молодых веселых конфедератов. Филипп, заторможенный, глубоко чувствующий, серьезный студент с острым умом адвоката и сердцем фанатика, в этом нидерландском кризисе сыграл роль свободного бестелесного разума. Это его ум создал, его рука написала документы, сформировавшие историю нидерландского народа. «Компромисс» был первым шагом Нидерландов к зрелости.

Тем временем собирали подписи. Свои имена вписали мелкие дворяне, несколько армейских офицеров и один или два знатных аристократа. Важно, что ни один штатгальтер и ни один рыцарь Золотого руна не подписался под этим документом. Вильгельм, Эгмонт и Хорн остались в стороне, но холодное безразличие трех самых результативных и популярных противников короля Филиппа было частично уравновешено подписью Людвига. Его имя, написанное его торопливым и плавным почерком, стояло вторым среди подписей. Многие, кто в ином случае не осмелился бы подписать «Компромисс», поставили свою подпись потому, что посчитали подпись Людвига гарантией того, что Вильгельм одобрил этот план.

Примерно в середине марта Эгмонт, не приезжавший в Бреду с января, получил приглашение присоединиться к принцу Оранскому и его друзьям на несколько дней на охоте у Хоогстратена. Граф приехал утром одного из этих дней, около одиннадцати часов, и встретил там Вильгельма, с ним – Людвига, энергичного Хоогстратена, Хорна, а также других гостей, в том числе профессионального солдата-немца, который, видимо, давал советы в военной области, как настоящий знаток. Очевидно, что они обсуждали то, каким способом лучше всего подать регентше петицию конфедератов. Вильгельм, видя, что документ уже существует и его содержание уже известно, поскольку его пересказывают все, был за то, чтобы штатгальтеры каким-то образом официально признали Конфедерацию, а возможно, даже одобрили, насколько позволяют их полномочия, содержание петиции. Эгмонт, встревоженный присутствием немецкого солдата-профессионала и легкомысленными словами Людвига о найме добровольцев в Германии, не захотел иметь ничего общего с планом собравшихся и делал все, чтобы превратить это собрание только в праздник. По его словам, на этой веселой встрече собравшиеся «только ели вкусные кушанья за столом». Это выглядит маловероятным даже для одного из развлечений принца Оранского, но Эгмонт в любом случае уехал с наступлением ночи и доложил регентше обо всем, что видел.

Хорн присоединился к Эгмонту и вместе с ним стал препятствовать политике Вильгельма. Эти двое были храбрыми людьми, и чувство ответственности было у них сильнее, чем у подавляющего большинства конфедератов. Но они ошибочно верили в старинные представления о взаимной верности и взаимных обязательствах и поэтому не понимали истинного смысла политики короля. Они настойчиво убеждали Филиппа в своей верности, не понимая, что одну верность он не считал заслугой. Королю было нужно сотрудничество. Не могли они согласиться и с мнением Вильгельма, что, раз Конфедерация уже существует, лучше управлять ею, чем не обращать на нее внимания.

Тем временем Маргарита в Брюсселе беспокойно и взволнованно наблюдала за этими тревожными признаками. Считая высшее дворянство своей единственной плотиной на пути наступающей приливной волны недовольства, она созвала капитул ордена Золотого руна и написала Вильгельму, умоляя его приехать в Брюссель и помочь ей. После этого она направила отчет Филиппу. Это был самый откровенный отчет из всех, которые она осмелилась ему послать: Маргарита прямо написала королю, что, если он не собирается применить силу, он должен отказаться от своей религиозной политики. Словно для того, чтобы усилить ее страх, когда она писала письмо, вошел один из ее советников и сообщил, что около пятисот дворян с сопровождающими собираются в Брюсселе, явно для того, чтобы подать ей петицию. Конфедераты решили действовать – с поддержкой первых людей страны или без нее.

Вильгельм уехал в Бреду, в дом, который был еще более безрадостным, чем обычно, из-за смерти их с Анной единственного сына – ребенка, прожившего всего восемнадцать месяцев. Там он получил письмо-призыв от Маргариты и коротко ответил, что не может сейчас покинуть свою больную жену. В это же время он готовил письмо ко всем лютеранским правителям Германии, предупреждая их, что в Нидерландах наступает тяжелейший кризис, и настойчиво напоминая, что их долг – оказать нидерландцам моральную поддержку, если король продолжит свою безрассудную политику. Он едва закончил это письмо, когда второе, более настойчивое письмо от Маргариты заставило его бросить все и поспешить в Брюссель.

И там 27 марта 1566 года Маргарита обратилась к рыцарям Золотого руна с просьбой открыто высказать их мнения согласно старинной привилегии их ордена. Возможно, она надеялась, что слушатели, видя ее несчастной и покинутой, будут растроганы и поведут себя галантно. Но орден Золотого руна изменился за время, прошедшее с куртуазной эпохи, когда он был основан, и озабоченные государственные деятели Нидерландов не видели перед собой случая проявить рыцарские добродетели. Да и Маргарита, по правде говоря, неудачно играла роль прекрасной девы в беде, ради которой каждый рыцарь мгновенно вынет свой меч из ножен. Неприличные слезы, которые текли по ее морщинистым щекам, вызвали только всеобщее смущение и что-то вроде угрожающего презрения.

Вильгельм, который по крайней мере оставался вежливым, заявил в своей длинной речи, что королю лучше всего отменить законы – Плакатен против ереси и обуздать инквизицию. Относительно подготовленной конфедератами петиции он сказал, что в ней нет ничего, что можно считать изменой правительству. Наоборот, ее авторы старались доказать свою искренность тем, что не скрыли ничего из своих чувств. Маргарита устроила ему перекрестный допрос, во время которого Вильгельм становился все менее разговорчивым и все более скрытным, утверждая, что король в конечном счете хочет лишить его головы и потому он не может высказаться ясней, что его слова обратят против него. Регентша переключилась с него на Хоогстратена, а тот с бескомпромиссной прямотой молодого и доверчивого человека сказал ей так: что бы он ни знал о «Компромиссе» дворян-конфедератов, его ничем нельзя вынудить рассказать это. Затем наступила очередь Хорна. Он громко пожаловался, что король ведет себя неблагодарно со своими лучшими слугами, а потом стал перечислять услуги, которые в прошлом оказал королевской власти, так что через двадцать минут его слушателей одолела дремота. Вряд ли Маргарита могла не понять по результатам этой встречи, что король утратил расположение тех самых дворян, которые были надежной опорой для трех поколений правителей Нидерландов. А когда в итоге рыцари вместо того, чтобы вежливо проводить ее до двери, встали и один за другим вышли из комнаты, оставив регентшу в одиночестве и унижении, она поняла, что они и к ней относятся так же, как к королю.

Через два дня Маргарита созвала Государственный совет. Окруженная подозрением и недоверием, совершенно не веря ни в мнения, ни в способности советников Берлеймона и Виглиуса – сторонников Филиппа, она теперь отдалась на милость принца Оранского и верила, что его помощь – единственная для нее возможность не дать народу восстать раньше, чем король приедет сам или пришлет армию. Она обдуманно и неразборчиво в средствах повела игру с целью добиться этой помощи.

А Вильгельм, который знал (и должен был знать), что она лишь орудие короля, делал то, о чем она просила. Именно он почти один в те переломные месяцы своей популярностью как стеной отгораживал ее правительство от народа.

Почему он это делал, неизвестно до сих пор, но то, что нам известно об этом человеке, его характере и его правилах, возможно, позволяет понять, в чем тут причина. Он так же, как Эгмонт и Хорн, считал верность королю своим главнейшим долгом. В этом он был верен высочайшей феодальной традиции. Но он был прекрасным администратором, добросовестным и практичным, и для него, как для любого администратора, было кошмаром наступление беспорядка, которого можно избежать. Возможно, он, несмотря на все разочарования, сохранил в душе заветную и неистребимую надежду, что компромисс еще может быть достигнут, но, конечно, не неловкими попытками запугать короля, а демонстрацией твердости и верности. Упорство и терпение были основами его величия, и, возможно, он в наибольшей степени проявил их в этом последнем усилии спасти короля, который одну за другой отверг все возможности для спасения. Более того, Вильгельм не доверял конфедератам – не каждому в отдельности как человеку, а этому кружку в целом. Он ясно видел, что эти азартные и неопытные люди недостаточно солидарны и недостаточно упорны для того, чтобы стать грозной политической силой. Это скопление по-разному настроенных людей, соединенных теперь волей случая, могло рассыпаться так же легко, как возникло. Даже единодушный протест против законов о ереси, впервые в истории Нидерландов заставивший толпы кричать одни и те же лозунги в Антверпене и Амстердаме, в Валансьене и Делфте, на флегматичном Севере и на легко возбуждавшемся Юге, не казался Вильгельму достаточно прочной объединяющей силой для того, чтобы оправдать восстание – если восстание вообще можно чем-то оправдать. Можно ли? В этом Вильгельм находился под жестким и суровым контролем своего воспитания. И в Дилленбурге, и в Брюсселе его учили феодальной верности: восстание бывает законным, только если государь сам нарушает свои обязанности. И Вильгельм, как правило, отказывался одобрить восстание, пока Филипп сам не брался за оружие.

Он разъяснил свою позицию Маргарите на заседании Совета 29 марта. «Во всем должен быть порядок, – сказал он, – но такой порядок, который можно соблюдать… Когда люди видят, как человека сжигают за то, что он поступал так, как считал правильным, это наносит им обиду, потому что его поступки – дело совести». В таких обстоятельствах, продолжал он, судьи не исполняют законы, и власть правительства приобретает дурную славу. Он предложил вместо того, чтобы допускать такой подрыв власти короля, применять какой-то промежуточный план сдерживания, пока не приедет сам король.

4

1 апреля 1566 года Бредероде сам примчался в Брюссель, и с ним был Людвиг Нассау. Каждого сопровождали по двести всадников, вооруженные каждый двумя пистолетами: так мало даже Людвиг обращал внимание на совет Вильгельма. Всего за три недели до этого Вильгельм написал совершенно ясно: «Чем более мирным будет ваш приезд, тем лучше. Это поможет вам самым лучшим образом исполнить ваше дело». Братья были очень далеки от сотрудничества и добивались противоположных политических целей, но Вильгельм так нежно и глубоко любил Людвига, что не препятствовал его безрассудным поступкам, и импульсивный Людвиг решил связать своего старшего брата с конфедератами, хочет он того или нет.

Поэтому Людвиг и Бредероде со своими свитами промчались по улицам с грохотом и звоном, больше похожие на участников праздничной охоты, чем на угрожающую армию, и без приглашения въехали во дворы двора Нассау, потому что они, разумеется, собирались остановиться у принца Оранского, у кого же еще? «Они думали, что я не посмею приехать! – крикнул Бредероде, не уточняя, кто были эти таинственные «они». – Так вот! Я здесь, и возможно, что я уеду совсем по-другому». Об этом глупом хвастовстве доложили Маргарите, и в докладе оно приобрело неприятный оттенок.

Людвиг и Бредероде были не единственными гостями, которые, как всегда, воспользовались гостеприимством принца Оранского. Еще до этих двоих к нему приехали граф Хорн и Мансфельд-младший, сын Петера-Эрнста фон Мансфельда, старого, капризного и заносчивого солдата, штатгальтера Люксембурга, которому Людвиг и Бредероде так польстили своими знаками внимания, что он почти поддержал их политику. Младший Мансфельд уже начинал сомневаться. Еще больше сомневался Хорн: он, как только увидел остальных гостей, необъяснимым образом заболел и велел присылать ему всю еду наверх, в его спальню.

Позже в тот же вечер более здравомыслящие и умеренные из присутствовавших в доме – Вильгельм, Хорн и Мансфельд – сели рядом и стали обсуждать положение дел, предлагая, а потом отвергая один путь действий за другим. Например, не выйти ли им из ордена Золотого руна в знак недовольства? Они посчитали, что делать это вряд ли стоит: король, вероятно, даже не поймет, что их уход – скрытый упрек ему.

Официальным центром конфедератов был дом шумного и сумасбродного Кулембурга. Там в течение трех следующих дней «Компромисс дворян» приобрел свою окончательную форму. Там, среди неуместного веселья, были наконец поставлены подписи. И там Людвиг, немного опьяневший, но действительно боровшийся за веру и Нидерланды, в теплых апрельских сумерках влез на садовый стол и произнес речь перед возбужденной толпой. Конфедераты не могли вести свое дело только в доме Кулембурга. Хотя Вильгельм, видимо, отказал в официальном гостеприимстве более буйным друзьям Людвига, они украдкой входили в его дом и выходили оттуда через задние и боковые двери или садовые калитки и повсюду собирались кучками во дворце Нассау. Там Хорн, столкнувшись с ними, когда они вели беседы в углах, приказывал им замолчать и делал замечание за то, что услышал. А они грубо смеялись ему в лицо.

И наконец, 5 апреля 1566 года, в пятницу, их «Компромисс» был готов, и Маргарита была согласна дать им аудиенцию. Они прошли по улицам – Бредероде первый, за ним примерно двести мелкопоместных дворян и низших аристократов: так сильно уменьшились пять сотен, о которых говорила молва. Толпа жителей Брюсселя восторженно приветствовала их. Но Маргарита была в неподходящем состоянии для того, чтобы принять этих просителей. Она переутомилась и обессилела за предыдущие две недели, когда заседала в Совете порой с семи утра до восьми вечера, председательствовала на собрании ордена Золотого руна, пыталась очаровать принца Оранского (бедная женщина, это была тяжелая задача для нее, у которой было так мало женских чар). Она заметно постарела и была такой нервной, что ее волнение внушало бы жалость, если бы не вызывало раздражения. Ей не хватало сознательной женственности и, в первую очередь, физических данных для того, чтобы извлечь выгоду из своих даже слишком искренних страхов. Как обычно, ее глаза были не вовремя мокрыми. Советник Берлеймон, обеспокоенный этим, попытался поддержать ее и сказал (по-французски): «Как, мадам? Вы боитесь этих нищих?» «Эти нищие» – так он посмеялся над процессией нидерландских дворян. Нищий по-французски gueux (гё), и эта насмешка дала конфедератам народное название, которое им было нужно, чтобы крепко связать себя с толпой: их стали называть гёзами. Через неделю Маргарита услышала на углах всех улиц крики «Да здравствуют гёзы!».

В момент встречи с конфедератами ей нечего было бояться: вокруг нее были ее советники, в том числе Вильгельм, Эгмонт и Хорн, а Бредероде оставил основную часть своих сопровождающих на улице и вошел к регентше только с дворянами-просителями. Пылко заявив о своей верности, он подал Маргарите знаменитый «Компромисс», та произнесла несколько официальных слов, объявляя, что прошение принято, и отпустила Бредероде. Вся церемония заняла лишь несколько минут.

Трудно сказать о ком-либо из присутствовавших, чего он ожидал от этого кульминационного момента, но теперь петиция дворян была в руках у регентши, как любая петиция, и несколько следующих дней ничего нельзя было сделать, оставалось только ждать ответа Маргариты и весело проводить время.

Это веселое провождение времени уже организовал Бредероде. Использовав дом Кулембурга, который охотно согласился на это, он пригласил триста гостей и сделал большие запасы еды и выпивки, особенно выпивки. Конфедераты уже слышали презрительные слова «эти нищие» и теперь обшаривали Брюссель в поисках круглых деревянных чаш для подаяния, решив набрать их как можно больше; потом они заменили ими золотые и серебряные чаши на своих обеденных столах. И Бредероде, наполнив свою нищенскую чашу до краев, осушил ее за здоровье всех собравшихся, крикнув: «Да здравствуют гёзы!»

Вильгельм в тот вечер обедал в мрачном настроении вместе с Эгмонтом, Хорном и Мансфельдом. Их обед был прерван одной из тревожных просьб Маргариты: регентша просила их явиться на заседание Совета, чтобы обсудить ответ на «Компромисс». Ей был нужен и Хоогстратен. Он не был с ними, и кто-то вспомнил, что Хоогстратен находится там, где и следовало ожидать, – на вечеринке у Бредероде. Мансфельд поспешил во дворец, а Вильгельм, Эгмонт и Хорн поехали обходным путем мимо дома Кулембурга, желая взять с собой оттуда Хоогстратена. По словам Хорна, лишь когда они оказались у двери и услышали, как шумели гости Бредероде, кто-то предложил войти в дом. Вечер наступил уже давно, и Вильгельм подумал, что будет разумно прекратить праздник, пока гости не успели наделать никакого вреда. Толпа пьяных молодых дворян могла натворить что угодно, если кто-нибудь решительный не заставит их разойтись по постелям.

Поэтому в минуту ошибочного вдохновения три самых главных человека в Нидерландах, те трое, чьи имена постоянно объединяли, называя их противниками Филиппа, сошли с коней у ворот Кулембурга и вошли в переполненный пиршественный зал. Оказалось, что гости Бредероде не дрались в пьяном виде, они просто были в мире со всем миром и видели неясное, но славное будущее через дымку вина. Они обменивались шляпами и смеялись; иногда раздавался неуверенный стук, когда они чокались своими нищенскими чашами, выпивая за здоровье друг друга. Некоторые шутники повесили эти чаши на шнурках себе на шею, как делали те жалкие нищие, которых они часто видели ноющими на углах улиц. Нищенские чаши, висевшие поверх бархатных и атласных камзолов на груди у гостей Бредероде, были удачной шуткой.

Но гости были достаточно трезвы, чтобы узнать трех вошедших и сделать нужные выводы. Бредероде сразу догадался, что делать: он закричал приветствия в адрес вошедших. Пока Хоогстратена, который, к счастью, был более или менее трезв, вызывали с его места, трем великим людям всунули в руки чаши с вином. Пусть они не желают присоединиться к празднику, но вряд ли они откажутся выпить за здоровье. Пока они пили, весь зал наполнился громкими, хотя и нестройными, заздравными криками: «Да здравствуют гёзы!», «Да здравствует принц Оранский! Да здравствует Эгмонт! Да здравствует Хорн!». Но снова и снова звучало: «Да здравствуют гёзы!» Хорн, не имевший никакого представления о значении этой фразы, принял ее за новую непристойную шутку и посчитал вечеринку омерзительной. Но Вильгельм и даже Эгмонт поняли, что дело обстоит гораздо хуже. Как только Хоогстратен присоединился к ним, они поставили свои чаши на стол и ушли из зала, не поблагодарив хозяина празднества.

Хорн позже говорил, что они пробыли там лишь столько времени, сколько надо, чтобы два раза прочитать Miserere, то есть около пяти минут, не садились за стол и не присоединялись к неподобающим крикам. И все же на следующий день весь Брюссель знал, что принц Оранский, Эгмонт и Хорн присоединились к празднику конфедератов и пили под тост «Да здравствуют гёзы!». Маргарита услышала именно такой рассказ о случившемся и сделала собственные выводы.

Через три дня после представления ей «Компромисса» Маргарита дала конфедератам ответ. В Испанию должна поехать новая депутация, чтобы объяснить королю положение дел, а она сама на время этой поездки приостановит осуществление самых крайних мер религиозной программы и разработает, как она заявила, использовав слово Вильгельма, политику «умеренности».

Это был плохой ответ, хотя он оказался достаточно хорошим, чтобы еще на несколько недель отсрочить открытое восстание. Никто не верил, что поездка посланцев к королю будет иметь хоть какое-то действие, и меньше всех в это верили Монтиньи и Берген, выбранные для этой роли. Они даже боялись, что Филипп отомстит им самим за то, что они пошли против его политики. Эту тревогу тогда испытывали и многие их собратья, поэтому неудивительно, что эти двое были вовсе не рады перспективе побывать в Мадриде. Берген даже, играя в парке, сильно ударил себя по ноге собственной клюшкой, упал, начал стонать, умело изображая мучительную боль, а когда его принесли домой, заявил, что слишком болен, чтобы куда-нибудь ехать, но не обманул Маргариту.

Вильгельм, Эгмонт и Хорн тоже были недовольны ответом и на бурном заседании Совета 9 апреля 1566 года угрожали подать в отставку, но в конце концов уступили Маргарите, умолявшей их подождать хотя бы до конца миссии Монтиньи.

На следующий день Бредероде со своими сторонниками покинул Брюссель. Теперь все они были в одежде коричневато-серого цвета, как нищенствующие монахи, и чаши для подаяний висели у них на шеях. Было очевидно, что они хотят устроить смуту, но кто их остановит? Маргарита не знала, кто смог бы это сделать, если ей не поможет принц Оранский.

Возбуждение каждый день становилось сильнее. Изготовители безделушек бойко торговали чашами для подаяния всех размеров и форм. Эти чаши свисали с дамских серег и украшали бархатные шляпы модников. Герцог Эрсхот сделал дерзкую, но не мудрую попытку начать противоположное движение – предложил, чтобы сторонники католических взглядов носили медальон с изображением Богоматери. Но образки Богоматери не могли привлечь оригинальностью, и католики не имели лозунга с таким мощным действием, как у клича «Да здравствуют гёзы!». Этот клич теперь звучал на улицах Брюсселя так же часто, как крик «Горячие пирожки!» зимой. С каждым днем весны кальвинисты и те, кто им сочувствовал, становились все смелей, потому что правительство с его старой «убийственностью», как прозвали новую политику умеренности, делало так мало, что не могло ни удовлетворить, ни контролировать их. Изгнанники, раньше бежавшие с родины по религиозным причинам, в огромном количестве возвращались из Восточной Англии и с берегов Рейна, чтобы ободрить своих угнетаемых братьев, и вскоре стали для разнообразия дополнять свой боевой клич открытым пением гимнов или псалмов на местном языке. А по ночам крутые парни держали безобидных прохожих под прицелом своего пистолета и заставляли их кричать «Да здравствуют гёзы!», пока те не охрипнут.

Вильгельм уехал из столицы в Бреду, чтобы заняться обязанностями, которые были у него в том краю, и Людвиг остался единственным хозяином дворца Нассау. Он не видел причин, почему бы этот гостеприимный кров не смог приютить хотя бы часть сектантских проповедников и их паствы. Дворец был намного удобнее, чем темные чердаки и продуваемые ветром поля, где эти люди обычно собирались. Пытаясь, но не слишком стараясь быть осторожным, он позволил им проводить их службы в первые часы после полуночи. На эти обряды приходило много людей – как любопытных, так и верующих. Эту тайну открыла и разболтала всему Брюсселю чья-то ревнивая жена, пожелавшая узнать, кто та любовница, ради которой муж ночь за ночью покидает ее постель. К этому времени уже невозможно было остановить слухи о том, что принц Оранский и сам тайно состоит в Конфедерации.

Первые серьезные неприятности начались в Антверпене. Этот большой космополитичный портовый город, похожий на соты, ячейками которых были привилегированные иностранные концессии, город, где можно было исповедовать любую религию, долго был источником вдохновения для протестантов всей Фландрии. В предыдущие годы многие из преследуемых переселились туда, чтобы почти открыто пользоваться выгодами его особого положения, и были еще эмигранты, ожидавшие там возможности уехать в Англию, Германию или Данию, – неспокойные люди, горячо исповедовавшие свою веру и у которых мало было что терять. Здесь кальвинизм был особенно силен: огромный космополитичный портовый город был идеальным центром для организованного скрытного продвижения этой веры. Но настоящей опасностью в Антверпене были многочисленные рабочие доков и верфей, голодные, изменчивые в своих настроениях безработные люди богатого порта. А в центре Антверпена стоял, вонзая в огромное небо свои острые шпили, собор, битком набитый роскошными ковчегами для реликвий, увешанный дорогими украшениями и драпировками. На его алтарях стояли бесценные подсвечники и украшенные драгоценными камнями дарохранительницы. Его теснившиеся одна к другой колонны были покрыты резьбой и позолоченными орнаментами. Он был символом той роскоши неисправленного католического богослужения, которая приводила в такую ярость кальвинистов, и искушением для рассерженных, голодных и бедных.

Если беспорядкам суждено начаться, они начинаются в мае. Мокрая северная зима закончилась, воздух наполнен весельем, жизнью и любовным вожделением. Люди легко поддаются внушению, легко возбуждаются и внезапно чувствуют себя сильными. И именно это время Бредероде и его сто пятьдесят бойцов выбрали, чтобы приехать в Антверпен. Маргарита, бессильная и растерянная, смотрела, как надвигается гроза. Никто в Антверпене не сомневался, что эта гроза скоро начнется. Каждый горожанин стал вооружаться, и это продолжалось, пока оружейники не распродали все свои запасы. Потом кальвинисты внезапно вышли из подполья и стали штурмовать здание городского совета, требуя разрешения проповедовать открыто. Получив отказ, они вышли из города и устроили в окрестных полях собрания, на которых было по две, три и четыре тысячи человек. Все попытки помешать этим собраниям были безуспешны, а беспорядки в городе каждый день становились сильнее. Слух, что правительство послало свои войска разогнать собрания, заставил негодующий народ собраться перед городской ратушей. Когда их убеждали разойтись, эти люди кричали: «Мы хотим видеть принца Оранского!»

Этого же хотела и Маргарита: кроме него, у нее не было никого, кому можно довериться. Особенно ненадежной была армия, потому что многие младшие офицеры подписали компромисс. Когда Маргарита обратилась к главным военачальникам, чтобы узнать, могут ли они гарантировать, что их войска сохранят верность, если будут направлены подавлять беспорядки, ответы ее не успокоили. Даже Вильгельм сказал с пугающей откровенностью, что не может гарантировать ничего. И все же если не сможет Вильгельм, то никто не сможет прекратить беспорядки в Антверпене, и Маргарита попросила его поехать туда.

Ее письмо застало его в Бреде, где Анна очень скоро должна была родить. Беременность в какой-то степени позволяла простить, хотя и не оправдывала, возраставшую агрессивность Анны. Склонная по натуре к болезненным переживаниям, она терзала себя мыслями о мимолетных любезностях, которые Вильгельм оказывал добродушной жене Бредероде, но в первую очередь ее бешеная ревность была направлена против Людвига. Анна была неспособна понять, что ее собственное поведение заставляет мужа предпочитать более теплую дружбу его брата, и всюду намекала, что Вильгельм находится в тайном сговоре с братом и Людвиг делает лишь то, что ее муж ему внушает.

Вильгельму трудно было покинуть жену и из-за ее беременности, и из-за ее злобных бестактных выходок, но у него не было выбора: он должен был подчиниться приказу регентши. В начале июля 1566 года он выехал в Антверпен, взяв с собой лишь малое число своих слуг и ни одного солдата.

Известие о его приезде раньше его достигло взволнованного города, и, когда оставалось три мили до антверпенских ворот, Вильгельм увидел возле себя Бредероде с его ста пятьюдесятью всадниками. Они гарцевали на конях рядом с Вильгельмом и стреляли в воздух из пистолетов, как позже делали всадники, оповещавшие о приезде цирка. Как только он поравнялся с ними, они закричали «Да здравствуют гёзы!» и продолжали это кричать до самого въезда в город. Восторженные толпы, стоявшие вдоль дороги, подхватывали этот крик, а в самом городе путь Вильгельма по переполненным людьми улицам стал почти триумфальным шествием. Сам Вильгельм отвергал эти приветствия: он не только не улыбался народу, но и с упреком качал головой, когда раздавались крики, поднимал и опускал руку, явно пытаясь заставить людей замолчать. Даже ехавший рядом с ним на коне Бредероде, который делал все возможное, чтобы поощрить демонстрантов, притих после того, как Вильгельм, повернувшись к нему, с необычной для себя строгостью сказал: «Следите за своими поступками, иначе вы доживете до того, что пожалеете о них».

Никогда еще принц Оранский не ставил так беспощадно и решительно на кон свою личную популярность против воли несдержанного большинства. Он все еще оставался слугой короля, он все еще надеялся (верить в это он уже вряд ли мог), что хорошим поведением нидерландцы смогут смягчить сердце Филиппа, и он был убежден: что бы ни сделали конфедераты, это будет бесполезно и безрезультатно. Возможно, самым сильным чувством из тех, которые руководили им в то страшное лето, было понимание, что он должен снова сделать жизнь удобной для обычных мужчин и женщин. Беспорядок в политике нравится шумному меньшинству все время, пока продолжается, и нравится большинству часть этого времени, но Вильгельм хорошо знал, что в конечном счете жители Антверпена хотят продолжить свои повседневные дела. Крупнейший центр мировой коммерции не мог позволить себе крайности в политике, иначе он повредил бы системы, жизненно важные для него самого.

Обойдя своим вниманием безответственного Бредероде, Вильгельм сразу же выбрал себе заместителем своего друга, пенсионария Весембека, чьи здравомыслие и разумный патриотизм были ему хорошо знакомы по прежнему опыту. Весембек в течение всей весны того года часто приезжал в Бреду и был так же, как Вильгельм, сторонником умеренного среднего пути между крайними католиками и крайними протестантами. Весембеку он доверил поручение объяснить городскому совету его меры и посоветовать лучшие способы их проведения в жизнь. А по поводу того, как прекратить беспорядки, как не дать толпам кальвинистов собраться в окрестностях города, спасти священников, монахов, монахинь и набожных католиков от назойливых придирок, которые доставались им всем без разбора, и от ежедневного страха, который уже делал их жизнь невыносимой, у Вильгельма было свое мнение. Маргарита, с тревогой наблюдавшая за ним из Брюсселя, ожидала, что он будет действовать сильной рукой, но он был мудрее. «Мадам, справиться с этим силой невозможно», – писал он. По своему опыту он знал, в чем корень неприятностей – в том, что еда дорога, торговля в упадке, работы слишком мало. Причиной всех этих бед частично была политика Филиппа, а частично конкуренция англичан в торговле тканями. Вильгельм не мог найти лекарства против этих болезней, он мог лишь облегчить положение дел на время до восстановления порядка. Первым делом он создал рабочие места для безработных, начав при помощи муниципалитета программу общественных работ. Затем он выпустил прокламации, в которых людей призывали отказаться от буйных сборищ за пределами города или по меньшей мере приходить на них без оружия, потому что правительство не намерено причинять им никакого насилия, а даже теперь разрабатывает политику умеренности, при которой им позволят молиться достойным образом в пределах самого города. Он добавил к этому, что их неуклюжие попытки принудить или запугать правительство причинят им только вред.

Сам же он являлся на мессы с показной торжественностью. Было интересно, к чему приведет эта демонстрация его официальной католической веры: лишит популярности его или подорвет популярность экстремистов? Как Вильгельм и надеялся, жизнь дала на этот вопрос второй ответ: его пример успокоил католиков и вернул к более разумному поведению колеблющихся. Примерно в середине августа он сообщил Маргарите, что все нормально и что возобновляется деловая жизнь на набережных, где несколько недель никто не торговал. Показывая, что искренне верит в хорошее поведение города, он послал за Анной, вызывая ее к себе. Она, даже подчинившись, сумела создать ему дополнительные неприятности: по дороге она забрала с собой от регентши свою падчерицу. Помимо того, что это было невежливо по отношению к Маргарите, Вильгельм не желал, чтобы его дочь, еще ребенок, пострадала от вспышек гнева мачехи или от опасностей, возможных в Антверпене. Он отослал девочку назад и вместе с ней отправил извинения. Его жизнь не обходилась без затруднений, и иногда они возникали с самой неожиданной стороны. Один глупый старик-аббат, который в Троицыно воскресенье угощал его обедом в своем монастыре (без чего никак не мог обойтись), выпив чашу или две вина, произнес тост «Да здравствуют гёзы!» и повторил эту фразу сорок или пятьдесят раз между приступами икоты, несмотря на все старания заставить его замолчать. Об этом случае рассказали Маргарите, и она посчитала его еще одним доказательством, что Вильгельм ведет какие-то зловещие политические интриги.

Перед своим отъездом в Антверпен принц настойчиво просил регентшу созвать Генеральные штаты, чтобы она этим вернула себе доверие общества и создала путь для выражения мнений, которые приводят к взрыву только когда подавлены. Маргарита побоялась это сделать. Ей сообщили, что конфедераты на своем недавнем собрании в городе Сен-Тронд[2] практически дали Людвигу фон Нассау поручение нанять солдат в Германии. Был ли этот слух правдивым, неясно, но точно известно, что конфедераты крайне дерзко подали Маргарите еще одну петицию, в которой просили официально отдать их Конфедерацию под защиту принца Оранского, Эгмонта и Хорна. Маргарита, нервно пытаясь не дать возникнуть угрожающему союзу низшего и высшего дворянства, созвала собрание рыцарей Золотого руна, чтобы обсудить этот кризис.

Вызванный в Брюссель, Вильгельм неохотно покинул Антверпен, где от его присутствия зависело сохранение порядка. Приближался праздник Успения Богородицы, который мог стать толчком к новым вспышкам гнева среди кальвинистов, а 14 августа 1566 года Вильгельм получил петицию от группы торговцев, которые спрашивали, когда именно будут разрешены протестантские богослужения внутри города. В этом трудном положении он решил оставить вместо себя в Антверпене Хоогстратена, потому что, несмотря на его связь с конфедератами, чувствовал, что это человек ответственный, которому можно доверять; к тому же своей энергией и обаянием он должен был подействовать на народ. Маргарита, считавшая Хоогстратена почти предателем, категорически отказалась дать ему такие полномочия. Вильгельм не смог найти другого кандидата и потому отложил свой отъезд. Первым на очереди был вопрос о том, рискнет ли соборное духовенство провести свое ежегодное шествие в честь праздника Успения – пронести по улицам города священное черное изображение Мадонны, маленькую старинную статуэтку, которую почти не было видно под жесткими юбками и вышитыми корсажами из золотых и серебряных кружев, с короной на голове, со скипетром в руке, украшенную драгоценными камнями, самую священную реликвию собора. Казалось, что отказ от шествия может быть воспринят как трусость, и священнослужители из собора, надеясь, что присутствие Вильгельма станет гарантией порядка, устроили шествие, а принц и принцесса Оранские и Людвиг фон Нассау смотрели на них с балкона ратуши. То в одном месте, то в другом, там, где этого не видел Вильгельм, насмехались над церковниками, когда те проходили мимо, и кричали: «Молликин, Молликин, это твоя последняя прогулка!», смеясь над маленькой черной фигуркой в центре их процессии. Но ничего хуже не случилось, и на следующий день Вильгельм, не совсем свободный от плохих предчувствий, уехал в Брюссель.

5

Все лето над Нидерландами сгущались грозовые облака; их наполняли влагой страхи Маргариты и намеки конфедератов, и, когда рыцари Золотого руна были созваны в Брюссель, хлынул не просто ливень, а настоящий потоп. Когда эти ответственные люди покинули свои посты в провинциях, стало некому сдерживать народ, и, более того, мелкопоместные дворяне-конфедераты сразу же заняли временно оставленные без присмотра места, пробравшись на роли руководителей. Начиная с 19 августа 1566 года, дня, когда Вильгельм выехал из Антверпена, этот водопад обрушился на все Нидерланды – их север и юг, запад и восток – и лился пять длинных летних дней. В Гааге и Утрехте, в Амстердаме и Вере, в Ауденарде, Поперинге и Влансьене и на острове Валхерен местные жители штурмовали церкви, срывали драпировки, разбивали статуи, раскалывали стекла, взламывали раки с реликвиями и ковчежцы, выпивали святое вино. В Вианене шайка Бредероде, которая шла на свою работу под веселые звуки трубы и барабана-табора, методически оголяла все религиозные здания до камней. Кулембург в своей сельской усадьбе приказал изрубить церковные жертвенники топорами, велел слугам принести столы в несчастный алтарь, сел там обедать со своими друзьями и при взрывах смеха скормил облатки из дарохранительницы попугаю, сидевшему у него на запястье. В Утрехте, где сам Вильгельм был штатгальтером, толпа разграбила четыре церкви и два монастыря, выгнав монахов и монахинь на улицы и на милость толпы. В Делфте разъяренные женщины ворвались в монастырь и избили монахов, а в Амстердаме толпа взяла штурмом местный монастырь в присутствии протестовавшего бургомистра и членов городского совета, причем некоторые из советников пострадали в этой стычке. Напуганное антверпенское духовенство спрятало маленькую черную Богородицу в боковой часовне, но толпа подмастерьев нашла ее, сорвала железный занавес, схватила безобидную черную куклу, сорвала с нее украшения и изрубила ее топорами на куски. Новость об этом разнеслась по трущобам и причалам, и всю ночь толпы при огне факелов и зловещем свете костров грабили собор и крупные церкви Антверпена.

Тем временем возник пасквиль. Он пролетел по кварталам брюссельской бедноты как ветер и прилип в виде наклеенных листков к стенам и воротам домов. На листках было написано: «Проснись, Брабант! Ни один незаконнорожденный не имеет права занимать какую-либо должность в Брабанте. Может ли незаконнорожденная жена предателя быть вашей регентшей? Разве она не предала нашу страну? Прогоните эту шлюху!»

Маргарита ошибочно посчитала повсеместные бунты и эту атаку на нее саму совместной интригой аристократов и тех, кто был ниже по званию. Вера в это губила ее, ведь она еще могла довериться Вильгельму, Эгмонту или Хорну. Но теперь она не осмеливалась на это. Обезумев от отчаяния, она написала Филиппу, прося его прийти на помощь, потому что все знатнейшие люди Нидерландов «против Бога и короля». Ее письмо встретилось в пути с письмом к ней от Филиппа. Король тайно просил Маргариту нанять тринадцать тысяч солдат в Германии. Еще не получив известие о безумных выходках кальвинистов, он уже решил ввести свою политику силой оружия.

Но что бы ни знала (или думала, что знает) Маргарита, что бы ни приказал Филипп, непосредственная опасность сохранялась. Маргарита, уверенная, что Вильгельм и его сторонники намерены захватить ее в плен и заставить выполнять их волю, велела оседлать свою самую быструю лошадь и приготовилась ночью ускакать в Монс: этот город считался спокойным. Несколько ее советников поймали ее и остановили. Тогда она, дрожа от страха, вернулась в свой брюссельский дворец и оттуда 24 августа 1566 года, когда мятежи достигли наивысшей силы, обнародовала постановление, получившее название «Аккорд» («Согласие»). В нем Маргарита на неопределенный срок приостановила действие запрета протестантам проповедовать, пообещала, что религиозная политика будет полностью пересмотрена, а за эти уступки просила мятежников хотя бы вернуть церкви, пообещав, что им будет разрешено построить для себя новые.

Позже, желая нарушить свое слово, Маргарита сказала, что «Аккорд» она обнародовала под давлением. Но это было давление не Вильгельма и его друзей, а ее собственных страхов. Выражение ее лица было прямым и открытым, но ее мозг работал беспорядочно и криво. «Аккорд» был лишь коварной уловкой. Маргарита никогда не собиралась сделать его чем-то, кроме быстрого выхода из тупика.

Чтобы напряжение, возникшее между Филиппом и народом Нидерландов, достигло критической точки, понадобилось около семи лет. События развивались до ужаса медленно. Теперь они мчались к катастрофе.

Вильгельм, взяв с собой Людвига, поспешил обратно в Антверпен. Первым его делом после возвращения было наказать бунтовщиков. Из многих виновников он выбрал лишь трех, чтобы сделать их примером. Все они были иностранцами, поэтому он, сурово покарав их, показал, что наказывает всерьез, и при этом не вызвал гнева у горожан. Примерно в первой неделе сентября он сумел вывести кальвинистов из церквей, но лишь благодаря тому, что предоставил им места для собраний в городе и пообещал, что они могут сейчас же начать строить свои молитвенные дома. Они в восторге засыпали его просьбами заложить первые камни в основание новых молелен, но он во всех случаях отказался от этой чести. Маргарита уже мучила его письмами, в которых ворчливо указывала, что в ее намерения не входило такое щедрое толкование «Согласия». На это Вильгельм смог ответить только, что, если регентша знает лучший способ удалить мятежников из католических храмов, чем предоставление им нескольких собственных церквей, она мудрее, чем он. Но Антверпен был не единственной его заботой: серьезные беспорядки произошли там, где он был штатгальтером. Поэтому он собирался провести осень в поездке по Голландии, Зеландии и Утрехту, а зимой сделать своей официальной резиденцией Антверпен, чтобы, лично находясь там, восстановить и сохранять доверие к себе.

Тем временем прилив внезапно сменился отливом. До этих пор экстремисты добивались всего, чего хотели, но теперь Маргарита создавала партию из лоялистов, сторонников контрреформации и личных врагов Вильгельма, Эгмонта и Хорна. Ее успеху способствовал раскол среди конфедератов. Среди противников короля всегда были две партии – «государственные гёзы» и «религиозные гёзы», то есть политические оппоненты и религиозные фанатики. Августовское безумие довело скрытые разногласия до кризиса. «Государственные гёзы», увидев, как перед ними разверзлась пропасть беспорядка, почувствовали страх и отвращение и перешли на сторону регентши и респектабельности. Трещина в рядах конфедератов расширилась до неисправимого состояния, когда дочь Мансфельда сбежала, находясь в гостях у Бредероде и его жены. Мансфельд и его сын посчитали это личным оскорблением, поссорились с Бредероде и в гневе переметнулись на сторону регентши. Более того, жестокие крайности той роковой августовской недели вызвали отвращение у большинства умеренных граждан. Они отреагировали на августовские события по всей стране, шумно и почти сразу.

В начале октября Вильгельм совместно с Людвигом и Хоогстратеном пригласил Эгмонта и Хорна на встречу в Термонде. Он считал, что положение прославленной оппозиции теперь было безвыходным. Все уже знали, что Филипп посылает армию, чтобы подчинить Нидерланды, и Вильгельм не сомневался, что все, кто теперь собрался в Термонде, намечены для смерти. Об этом было сказано в перехваченном письме, которое, как было сказано, прислал посол Филиппа во Франции. Это письмо, которое прочитали, передавая друг другу, собравшиеся в Термонде аристократы, на самом деле было фальшивкой. Но было оно подлинным или нет, его содержание было всего лишь разумным предсказанием политики короля Филиппа, и время подтвердило правильность этого прогноза.

Трудно выяснить, что именно Вильгельм планировал на этой встрече в Термонде, но явно в его планы не входило вооруженное восстание, сторонниками которого были Людвиг и Хоогстратен. Многозначительное обстоятельство: на встрече не был Бредероде, самый активный из воинственной группы: его присутствия не хотел Вильгельм. Возможно, принц Оранский еще верил, что император им поможет. Все это время он следил за событиями в Германии, подробно информировал государей-лютеран, что положение в Нидерландах становится все мрачнее, и просил помочь, но не вооруженной силой, а моральным давлением. Если бы он и Эгмонт (и Хорн, который следовал за Эгмонтом) стойко держались вместе, они могли бы обратиться к императору Максимилиану за защитой и за поддержкой – в Саксонию, Гессен и Нассау, не говоря уже о курфюрсте-палатине. Жена Вильгельма была племянницей курфюрста Саксонского, жена Эгмонта сестрой курфюрста-палатина. Посмел бы Филипп нарушить нидерландские привилегии, если бы первые люди Нидерландов смогли получить таких союзников?

Поэтому все зависело от того, удастся ли добиться поддержки от Эгмонта. Усилия, которые прилагали и Маргарита, и Филипп, чтобы оторвать его от Вильгельма, показывали, насколько они боялись этой коалиции. Но Эгмонта было трудно убедить. Тщеславный и доверчивый, он в глубине души верил, что Филипп не пойдет против него. Это были вера и логика знатного и великодушного феодального сеньора: он всегда исполнял свой долг перед своим народом и своим верховным повелителем и продолжал верить, что верховный повелитель будет обращаться с ним согласно правилам взаимной верности. Вильгельм, знакомый с изменившимся духом нового, уже не феодального мира, говорил на языке, который Эгмонт не вполне понимал.

Местом встречи в Термонде был маленький охотничий домик, где были только две комнаты, кухня и столовая. Пока слуги расставляли на столе изысканные кушанья, привезенные из Антверпена, гости стояли рядом и разговаривали. Вильгельму нужно было увидеться с Эгмонтом наедине, или, возможно, он хотел побыть один. Украдкой пройдя в кухню, которая была пуста, потому что всю еду привезли уже готовой, он стал ждать, пока придет Эгмонт. Стульев там не было. Вильгельм сел на колоду для рубки мяса, и здесь нашел его Эгмонт, который, спросив, где принц Оранский, неожиданно услышал из-за открытой двери крик: «Я здесь, в кухне, сижу на колоде для разделки мяса!» В этой необычной обстановке произошел их разговор – жизненно важный и трагический, потому что Эгмонт не захотел изменить свое мнение. Он не мог видеть ничего, кроме узких предписаний своего феодального долга, и не желал верить, что эти предписания уже не управляли миром в 1566 году. Для него речь не шла о спасении Нидерландов от иностранной тирании, потому что он в глубине души считал Филиппа герцогом Бургундским и искренне верил, что в делах Нидерландов Филипп будет действовать только как герцог Бургундский. Когда они возвращались в столовую, Вильгельм сказал: «Увы, граф Эгмонт, вы и вам подобные строите мост, по которому испанцы перейдут в нашу страну». В переполненной людьми комнате было достаточно ушей, чтобы услышать его, и эта фраза скоро стала популярной в Антверпене.

Когда они присоединились к остальным, обед уже был почти готов. Времени хватало только на общий разговор о политике, вести который Эгмонт не проявлял желания. Как только была подана еда, серьезная беседа закончилась; так, по крайней мере, позже заявил Эгмонт, и так могло быть. Дело, ради которого была устроена встреча, было закончено, и что еще оставалось делать ее участникам – только есть, пить и веселиться.

6

Ни о чем не договорившись, Вильгельм и Эгмонт уехали каждый своим путем, каждый в свои штатгальтерские провинции. Вильгельм ехал проводить в жизнь «Согласие», Эгмонт ехал, чтобы сделать последнюю напрасную попытку доказать свою верность – повесить нескольких еретиков. А вот Людвиг отбросил всякую сдержанность, галопом помчался к Бредероде и Кулембургу и начал организовывать восстание. Маргарита вскоре услышала тревожные слухи об этом и послала Вильгельму письмо, настойчиво спрашивая, что делают его брат и Бредероде. Что он мог ответить? Он, несомненно, что-то знал, потому что Людвиг не давал ему покоя просьбами присоединиться к планируемому восстанию. Но был ли Вильгельм обязан выдать то, что он знал, правительству? На этот раз он решил: нет. Он сделает все, что может, чтобы не допустить бесполезное восстание, но притворится, будто ничего не знает.

К этому времени Вильгельм уже несколько месяцев безуспешно старался контролировать Людвига. Отношения между братьями были странные: Вильгельм, как старший и более опытный, был, в сущности, главным, но в любви к нему Людвига не было ни капли подчинения. Порывистый и безрассудный Людвиг, чья горячая любовь к брату немного была чувством собственника, был убежден, что может направлять руку Вильгельма, и сознательно компрометировал брата, считая, что делает это для его же блага.

Тем временем Вильгельм объезжал свои три провинции. Переезжая из города в город – из Утрехта в Амстердам, оттуда в Хаарлем, затем в Гаагу, – он успокаивал испуганных чиновников, смягчал трудности «Соглашения» между новой и старой верой. За эти несколько недель он сумел урегулировать конфликт так, как желал сам, – добился уважения к правам всех, кто будет уважать чужие права. Когда Штаты провинции Голландия собрались на заседание в конце года, участники собрания славили возвращение закона и порядка и в знак благодарности проголосовали за то, чтобы поднести Вильгельму в дар 55 000 флоринов. Он отказался, опасаясь, что Маргарита посчитает подарок взяткой. К тому же он не разделял с благодарными делегатами их надежду. Хотя он искренне трудился ради урегулирования, он знал, что его труд обречен на гибель: ведь Маргарита в это время открыто заявляла, что подписала «Согласие» под давлением, вновь собрала вокруг себя воинствующих католиков и по велению Филиппа набирала войска в Германии. Филиппу предложили, чтобы он созвал Генеральные штаты, но он отказался, и испанская армия была в пути. С серым от бледности лицом, утомленный тревогами предыдущих месяцев, Вильгельм непрерывно умолял регентшу быть умеренной. «Как можно меньше применяйте силу, – упрашивал он Маргариту, – потому что, если народ доведен до отчаяния, последствия этого бывают ужасны». Он сам был доведен до отчаяния недоверием Маргариты, уговорами Людвига и собственными страхами. В его дом в Бреде въезжали и выезжали оттуда очень разные гонцы, а он никак не мог сделать выбор между оправданным восстанием и безнадежной верностью. В феврале к нему приехал Эгмонт вместе с Хоогстратеном и Бредероде. В ту холодную полночь Вильгельм снова, и опять безуспешно, попытался получить помощь от Эгмонта. Когда это не удалось, он стал горячо просить Бредероде, чтобы тот отказался от своего неудачно задуманного плана. Но это было все равно что говорить с разъяренным быком: Бредероде хотел получить свое восстание.

Шпионы Маргариты знали, что в Бреде были гости. Кроме этого, они сказали регентше (на этот раз в рассказе было больше выдумки, чем правды), что Вильгельм укрепляет замок своего малолетнего сына в Бюрене. Маргарита созвала главных членов ордена Золотого руна и потребовала, чтобы они вызвали своего собрата для отчета. Но когда указание предстать перед капитулом рыцарей дошло до Вильгельма, он уже вернулся в Антверпен и на достаточно законных основаниях отказался уезжать, сообщив, что в великом порту опять начались такие же лихорадочные волнения, как предыдущим летом, и он должен остаться на случай, если понадобится предотвратить бунт. Его два заместителя, Весембек и Хоогстратен, по горячей просьбе которых он прервал поездку по Северу, твердо решили, что Вильгельм не должен их покинуть.

Теперь Маргарита приняла решительные меры, чтобы не допустить восстания. В феврале 1567 года она потребовала, чтобы все ее главные министры снова дали клятву верности королю. Слух о том, что Альба ведет свою армию в Нидерланды, уже широко распространился, и этим требованием регентша шантажировала аристократов, чтобы иметь гарантию их непротивления. Эсхот и Берлеймон дали эту клятву сразу же, Эгмонт лишь немного позже, Вильгельм и Хоогстратен отказались.

Маргарита была убеждена в мнимом предательстве Вильгельма и без этого отказа. Ее вездесущие шпионы сообщили ей, что принцесса Оранская в эти дни укладывала вещи, собираясь по указанию мужа уехать в Германию, и еще задолго до того, как Маргарита получила официальное уведомление, что малолетнюю дочь Вильгельма забирают из ее придворного штата, везде стали ходить слухи, что маленькая мадемуазель д’Оранж должна поехать в гости к своей бабушке в Дилленбург. А потом, в марте 1567 года, Бредероде поднял знамя восстания в Голландии, а Жан Марникс сделал это на Юге. Восстание с самого начала было обречено на поражение, потому что не имело вождей, способных поднять на борьбу народ. И даже если бы такие вожди были, даже если бы восстал сам Вильгельм, какие шансы были у таких повстанцев против Альбы с его хорошо обученной армией, которая в это самое время приближалась к ним из Испании по суше, вниз по долине Рейна?

Спасение могло прийти к Нидерландам не этим путем. Спасение должно было прийти, Вильгельм уже поклялся принести его, но прийти, лишь когда принц Оранский с помощью иностранных денег и иностранных союзников станет достаточно сильным, чтобы бросить вызов королю Испании. Так он решил к марту 1567 года. На Рождество к нему ненадолго приезжал не только Людвиг, но и следующий за Вильгельмом по порядку рождения его брат Иоганн, правящий граф Нассау, и три брата долго разговаривали наедине. После этого Вильгельм как можно незаметнее продал посуду и драгоценности, а вырученные деньги тайно переправил к своей семье в Дилленбург. Анна со своей собственной дочерью должна была уехать в Германию, а ее падчерица – покинуть свое место в штате регентши. Все зависело от того, успеет ли Вильгельм выехать из Нидерландов и создать центр сопротивления военной тирании Филиппа там, куда не сможет добраться Альба.

Тем временем Бредероде занял Амстердам, и его повстанцы стали тратить там свои силы, ведя разгульную жизнь. Любому человеку, наделенному обычной проницательностью, было совершенно ясно, что восстание, которое возглавлял Бредероде, вероятно, позорно закончится в кабаках. Более того, осторожная и кропотливая работа Вильгельма по умиротворению Севера принесла даже слишком хорошие результаты: народ не хотел никаких новых перемен. Мятежники из южного отряда во главе с Жаном Марниксом были более решительными, хотя и не более грозными. Они направились к Антверпену, а Вильгельм, находясь в этом городе, ждал, что будет дальше. В это безнадежное время он думал лишь о том, чтобы не дать произойти ненужной, но неизбежной резне, не потерять драгоценные жизни в борьбе, которая может кончиться лишь поражением. Преждевременное восстание могло только лишить Нидерланды их самой юной крови – той крови, которая понадобится Вильгельму в будущие годы.

И вот 15 марта 1567 года плохо вооруженные мятежники были согнаны в кучу правительственными ополченцами. В Антверпене узнали об этом сражении, и находившийся в стенах города маленький отряд правительственных войск ничего не смог сделать против угрожавшего ему народа. Жена Жана Марникса, распустив волосы, бегала по улицам, громко крича, что ее мужа убивают. Вильгельм приказал закрыть ворота, но две тысячи горожан, вооруженных мечами и пистолетами, распахнули их и устремились, как поток, к месту сражения. Но было уже поздно помогать Марниксу, и они, несомненно, были бы уничтожены. Вильгельм вместе с Хоогстратеном галопом примчались туда на конях, встали на пути отряда, и Вильгельм стал умолять горожан вернуться. «Будьте со мной, – умолял он. – Я буду жить и умру вместе с вами. Вы бежите только к своей смерти: их конница убьет вас». Передние ополченцы стали грозить ему кулаками, целиться в него из оружия и называть предателем. «Если вы так считаете, убейте меня!» – крикнул им Вильгельм, бросая вызов. Они, несомненно, убили бы, но его популярность и теперь имела над ними большую власть. «Много раз подвергая себя большой опасности быть убитым», как писал об этом наблюдатель-англичанин, Вильгельм медленно оттеснил их обратно за ворота. На этом его беды не закончились: разгневанная толпа, лишившись своей битвы, набросилась на гарнизон и, прорвавшись через строй беспомощных солдат, взяла штурмом арсенал. Вильгельм, стоявший лицом к толпе на ступенях ратуши, крикнул: «Вы хотите оружия? Подойдите и возьмите его». Он впустил горожан в арсенал. Он позволил им установить на улицах артиллерийские орудия для обороны города. Он встретился с их переговорщиками и позволил добровольцам из ополчения охранять город вместе с солдатами правительственного гарнизона, чередуя посты солдат и посты ополченцев. Когда настало утро, он, изможденный, с серым от усталости лицом, стоял лицом к толпе на ступенях ратуши. Рядом с ним стоял Хоогстратен, бледный до белизны и потный, но крепко державшийся на ногах. Поверх блестящей кирасы на Вильгельме был шарф малинового цвета – знак офицера правительственных войск, тех войск, в которые он временно включил антверпенских мятежников. Оттуда, со ступеней ратуши, он прочитал распоряжение, согласно которому народ совместно с войсками становился защитником города, гарантировал горожанам свободу вероисповедания и просил их всех, кроме специально выбранных для участия в обороне, сдать оружие. Свернув бумагу и глядя на горожан, он воскликнул: «Да здравствует король!» Помедлив секунду, они повторили этот возглас, и, если где-то в толпе прозвучал крик «Да здравствуют гёзы!», это мало что значило.

Вильгельм шел с улицы на улицу со свитком в руке, проталкиваясь через толпу, бледный до белизны от усталости и тревоги, – шел пешком, показывая, что доверяет горожанам. Он прочитал свою бумагу еще в четырех центральных точках города, и каждый раз произносил в знак верности: «Да здравствует король!» В конце концов горожане разошлись – ворча и недоумевая, но безвредные, оставив орудия без артиллеристов на импровизированных огневых точках. «Принц очень благородно работал днем и ночью, чтобы уберечь этот город от человекоубийства и от разграбления… я никогда еще не видел людей, которые бы так отчаянно хотели сражаться» – так написал об этом купец-англичанин. Вильгельм был бы поистине рад спасти от человекоубийства и разграбления все Нидерланды, но это было невозможно. Кровь неизбежно должна была пролиться позже, и он сам должен был положить начало кровопролитию.

Умиротворение Антверпена, предотвращение бесполезных убийств, стало последней услугой Вильгельма его бывшему повелителю. Теперь он послал регентше уведомление о том, что уходит в отставку, и распродал или упаковал остатки своего движимого имущества. Он собрал большую сумму денег в Антверпене, и некоторые из тех, кто ссудил эти деньги, знали, для чего деньги предназначены.

И вот 10 апреля 1567 года он написал самому Филиппу заявление о своей отставке, all апреля выехал из Антверпена. Главные люди города пришли проститься с Вильгельмом; и для него, и для них это было печальное расставание. «Мы вполне можем сказать: „Из бездны взывал я к тебе, о Господи!“» – сказал им он. Семьдесят или больше зажиточных горожан выехали с ним на конях из ворот, а в это время вокруг Вильгельма столпились простые горожане, ошеломленные его отъездом и желавшие знать, насколько верны дошедшие до них слухи. Неужели он тоже покидает их? Вильгельм не осмелился ничего ответить. «Куда вы едете?» – кричали они, хватая его лошадь за узду, цепляясь по нескольку человек за стремена. Он засмеялся и сказал: «В Дилленбург, сейчас сезон соколиной охоты». И в этом смехе, в обычных для него непринужденности ответа и светской улыбке на этот раз было что-то жуткое. Но тех, кто спрашивал, нельзя было провести. Они возразили: «Принц Оранский, человек, который был таким могущественным, довольствуется тем, что охотится на птиц?» Вильгельм знал, что они имели в виду, но не ответил ни слова, только осторожно и неотвратимо проехал через их толпу и выехал за их ворота.

Он повернул свой обоз к Бреде, но на пути туда, в Виллебруке, его встретил Эгмонт, которого регентша прислала, чтобы он уговорил Вильгельма остаться. Остаться зачем? Чтобы попасть в западню Альбы? Чтобы ни один человек, способный привести помощь, не уехал из Нидерландов живым? Два друга не встретились наедине: двое из людей Маргариты сопровождали Эгмонта и следили, чтобы тот не обменялся с Вильгельмом ни словом без посторонних. Зловещей и трагической была последняя встреча этих двоих. Эгмонт обманывал себя, был встревожен, но доверчив; Вильгельм предвидел будущее, не обманывался и молчал.

Один и видя перед собой мрачное будущее, Вильгельм подъехал верхом к своему дому в Бреде и простился с комнатами, где стены были завешены полотном, и с пустеющими коридорами. Он не забыл и о народе: сказал своим арендаторам так прямо, как мог, что их ожидает, и посоветовал им внешне покоряться во всем герцогу Альбе, когда тот придет: от ненужного мученичества не будет никакой пользы. Когда настанет время действовать, они об этом узнают. Он не забудет о них.

К нему приехала от регентши его дочь Мария, и так, со своей раздражительной Анной и своими двумя девочками, он 22 апреля 1567 года покинул прекрасный город Бреду и отправился к немецкой границе. Это была самая печальная процессия, которая когда-либо выезжала весной нанести визит вежливости родным. Именно под этим предлогом уезжал Вильгельм, и он не осмеливался сказать больше, иначе бы его остановили. Впрочем, чтобы отвести от себя подозрения, он умышленно оставил в Нидерландах заложника: его единственный сын, граф Бюрен, продолжал учиться в Лувене. По пути за границу Вильгельм проехал через этот тихий университетский город, где всего год назад гулял по парку со своим сыном и восхищенно глядел на фонтан, на верхней струе которого постоянно подпрыгивал легкий стеклянный шарик. Когда этот сын родился и был окрещен в честь своего крестного, короля Филиппа, Вильгельму было двадцать лет, и молодого отца ждала впереди блестящая карьера. Теперь Вильгельму было тридцать четыре года, все надежды и планы рухнули, будущее было мрачным. Он не мог задержаться там надолго, потому что Альба приближался, и времени было мало. Когда он попрощался с этим сыном своей беззаботной юности, часть его жизни была отрезана навсегда.

Глава 4

Долгая ночь

1567–1572

1

В долине Дилла цвели вишни и сливы, и земля Рейнского края была покрыта мягкой и яркой майской зеленью, когда Вильгельм с женой, двумя маленькими дочерьми и свитой из ста пятидесяти слуг подъехал к замку Дилленбург через двадцать три года после того, как покинул его, чтобы стать принцем Оранским. Здесь почти ничего не изменилось. Юлиана по-прежнему вела хозяйство, все места в школе были заполнены, и дворы звенели от высоких детских голосов. Правящим графом был теперь второй по старшинству брат Вильгельма, Иоганн, маленький ростом, коренастый и грубый. Его дети радушно приветствовали двух своих маленьких кузин, «девиц д’Оранж», и те скоро были включены в повседневную жизнь обычной школьной комнаты; это была ошеломляющая перемена для тринадцатилетней Марии после изящных формальностей жизни фрейлины в Брюсселе. Юлиана, ее незамужние дочери и ее сноха столь же тепло приветствовали принцессу Оранскую, но та ничего им не ответила: Анна была ужасно рассержена тем, что потеряла свои прекрасные дома в Нидерландах, что должна быть гостьей у этих простых провинциалов, и сильней всего – тем, что ее ждала жизнь без развлечений, высокого положения и богатства. Это было даже хуже, чем вернуться в Саксонию. Когда ее муж в июле 1567 года получил письмо от короля Дании, в котором тот предлагал ему свое гостеприимство, Анна была полностью за то, чтобы согласиться: Дания – это хотя бы перемена обстановки. Но Вильгельм отказался, потому что у Дилленбурга были преимущества, которых не имел Копенгаген: замок, от которого было всего три дня пути до Нидерландов, был отличным центром для вербовки солдат в Германии, и, более того, графство Дилленбург было независимым государством, и не только сам, но и все его друзья были уверены, что будут здесь радушно приняты. При великодушной и щедрой помощи своего брата он мог превратить Дилленбург в незаметный и неприступный центр борьбы за спасение Нидерландов. Вильгельм покинул эту страну лишь для того, чтобы вернуться, и вернуться как ее освободитель. Это ему было ясно, но все остальное было покрыто мраком. Первым делом нужно было решить две главные задачи: определить, как вернуться и когда это сделать.

А вот его мнение о том, каким способом нужно добиваться освобождения, изменилось, причем резко и болезненно для него. Всю предыдущую зиму – и намного дольше, со времени своей женитьбы на саксонке, – Вильгельм верил, что лютеранские правители Германии, а возможно, и сам император Максимилиан встанут на сторону Нидерландов. Но император, его давний друг, подвел его, потому что не хотел ссориться с королем Филиппом, своим двоюродным братом и главой своего рода. Император настолько подчинился планам Филиппа объединить католиков против еретических государств, что покорно принес свою дочь в жертву, чтобы связать нечестивым союзом Екатерину Медичи и династию Габсбургов, и как раз в это время эта дочь ехала в Мезьер, чтобы стать женой молодого французского короля. Надеясь на Максимилиана, Вильгельм был слишком большим оптимистом, но его разочарование в правителях-лютеранах было очень горьким. Его призывы к совместному вторжению в Нидерланды, его предположения, что они могли бы оказать давление на императора или направить заявления королю Испании, были встречены равнодушными отказами или легковесными отговорками. Некоторые пообещали перейти к действиям при условии, что сначала сам Вильгельм открыто объявит себя лютеранином, а поступив так в разгар нидерландских религиозных волнений, он потерял бы поддержку и регентши, и кальвинистов. Более того, этим требованием немецкие правители показали достойное сожаления непонимание сложившейся ситуации: ведь Вильгельм в предыдущие месяцы упорно старался не допустить превращения нидерландских волнений в религиозную борьбу. В своей основе эта борьба была конституционной, и он хотел, чтобы она такой осталась.

Объективно глядя на эту ситуацию из Дилленбурга летом 1567 года, он видел, что больше не может бороться с неизбежным и обязан внести в свою политику два изменения: во-первых, позволить религиозной составляющей борьбы преобладать над ее политической составляющей, а во-вторых, перенаправить свои усилия с бесполезных немецких лютеран на активных французских кальвинистов. Там, во Франции, партия гугенотов во главе с благородным и щедрым Колиньи быстро набирала силу в политике. К тому же гугеноты были сильнее всего на границе Франции с фламандскими землями, и поэтому вступить с ними в союз означало, что у Альбы сразу появится противник под самым носом.

Так Вильгельм ответил на вопрос, что делать: он должен был заключить союз с гугенотами, сам набрать армию и вторгнуться в Нидерланды. Следующей, и не менее важной, задачей было ответить на вопрос: когда? Он был должен правильно выбрать подходящий момент и быть готов, когда этот момент наступит. Это было нелегким делом, ведь армию, состоящую из добровольцев, нелегко набрать и трудно удержать вместе, если под рукой нет неисчерпаемых ресурсов, а благоприятные моменты быстро уходят и не возвращаются.

2

Первый благоприятный момент наступил, когда у Вильгельма еще не было никаких войск. Альба 22 августа 1567 года вошел со своими войсками в Брюссель. Несколько раз он встречался наедине с регентшей Маргаритой, якобы для того, чтобы обсудить с ней, где лучше всего разместить войска и какими способами в будущем лучше всего подавлять беспорядки. На самом же деле он только сообщил Маргарите, что собирается делать. И 8 сентября она подала в отставку с поста регентши. То, что задумал герцог Альба, никогда бы не случилось при ее правлении.

На следующий день Альба приказал арестовать Эгмонта и Хорна, и их взяли под стражу, когда они выходили из зала совета. Когда капитан гвардии, испанец, потребовал у Эгмонта его меч, граф онемел и замер на месте от изумления, а потом, ошеломленный, вынул из ножен и отдал испанцу свой клинок, который так долго и верно служил королю Филиппу. Пока в зале совета происходили эти два ареста, офицеры Альбы проявили ужасную эффективность – выманили из домов и арестовали секретарей Эгмонта и Хорна. Таким образом, никто не успел уничтожить личные бумаги обвиняемых, и все в этих документах, что можно было исказить и истолковать как намек на предательство, оказалось перед глазами изобретательных сотрудников Альбы. И ожидались не только бумажные доказательства: напуганный секретарь Эгмонта на первом допросе во всем пошел навстречу желаниям тех, кто его допрашивал, и в ужасе подобострастно подтверждал все намеки, направленные против его господина. Несчастный трус напрасно предал своего господина: это было не нужно, потому что Альба, холодно просматривая запись его ответов, цинично заметил: «Он уже говорит. Когда его допросят под пыткой, он расскажет нам замечательные вещи». Милость Альбы нельзя было купить, предоставив королю нужные доказательства.

Через десять дней в Мадриде был арестован Монтиньи, брат Хорна. Как он был прав, когда боялся этой поездки ко двору короля Филиппа! Его коллега Берген не был арестован лишь потому, что, на свое счастье, умер естественной смертью на несколько недель раньше, так что пришлось без шума устранять только Монтиньи, и тот был задушен в тюрьме, где его держали, в Симанкасе. Остатки ордена Золотого руна напрасно протестовали против этого нападения на трех своих собратьев: и этот орден, и все, что он отстаивал, ничего не значили для Альбы.

В тот день, когда были арестованы Эгмонт и Хорн, Альба создал малый совет, который назвал «Совет по делам по мятежам», но народ дал этому собранию другое имя, под которым оно и вошло в историю, – «Кровавый совет». Среди его участников были три испанца – Хуан Варгас, Херонимо де Рода и Луис дель Рио. Нидерландцы негодовали. Раньше часто случались бунты и мятежи и часто создавались специальные советы для суда над их предводителями, но во всех нидерландских хартиях было записано, что нидерландцы имеют право, чтобы их судили только судьи из их народа. А тут среди тех, кто их судит, сидят три иностранца, и председатель суда – фанатик Альба. Позже они узнают, что у них не будет даже того преимущества, чтобы в суде звучали три мнения: Альба слушал только Варгаса. Хуан Варгас был способным адвокатом, неразборчивым в средствах и проницательным, дьявольски ловким в перекрестных допросах и до неприличия жестоким. Он откровенно радовался, посылая обвиняемых на пытку, часто помогал палачу и предложил несколько усовершенствований в пыточных инструментах. Даже в ту эпоху, когда мужчины не были чувствительными, такое поведение казалось отвратительным его коллегам, и Луис дель Рио по меньшей мере один раз после безуспешных возражений ушел со своего места, плача от ужаса и ярости.

Этот сентябрь 1567 года, когда Нидерланды раскалились от гнева и Альба еще не сокрушил их народ своими ударами и не заставил его оцепенеть, был бы подходящим временем для вторжения. Если бы принц Оранский ввел в Нидерланды хотя бы пять или шесть тысяч своих солдат, вся страна встала бы за него; так думал по крайней мере один английский политический агент, находившийся тогда в Антверпене. Но как он мог привести эти пять или шесть тысяч? Армию нельзя набрать за четыре месяца с нуля и без средств для этого. Сначала Вильгельм должен был распродать все, что мог, из дорогой посуды и драгоценных украшений, которые вывез из Нидерландов; потом из числа капитанов-наемников, блуждавших по Европе, ища, кому продать свои воинские услуги, он должен был набрать команду офицеров, которым мог поручить вербовку солдат; и, наконец, он должен был убедить как можно больше правителей, чтобы те разрешили своим подданным вступить в его армию добровольцами. Ездя туда и сюда по этому жизненно важному делу, Вильгельм сам на границе Клева чуть не был захвачен в плен наемником-грабителем, солдатом-немцем на испанской службе. Испанцы жалели, что Вильгельм ускользнул, но были уверены, что скоро он будет схвачен. «У короля длинная рука», – говорили они.

У короля рука была длинная, а у принца очень короткая. В сентябре 1567 года он не ввел войска в Нидерланды, потому что не мог ввести. Случай был упущен, и Альба, медленно усиливая террор, подавил желание восстать. Он действовал методично: волны репрессий быстро накатывались одна за другой, он арестовывал всех влиятельных людей, в чьей покорности сомневался, – магистратов и пенсионариев главных городов, чиновников из местных судов, бургомистров и советников и, наконец, богатых купцов и землевладельцев. Когда их всех забирали, простой народ оставался беззащитным, и простолюдинов можно было хватать горстями, где угодно и когда угодно, если потребуется такая демонстрация. Но Альба хотел, чтобы впечатление от его мер не пропало впустую: он планировал массовую казнь, тут не следовало торопиться. Он постепенно накапливал доказательства, постепенно допрашивал и пытал своих узников, знатных и незнатных, а в это время семьи арестованных, цепляясь за напрасную надежду, осаждали его со слезами на глазах и прошениями в руках. Жена и дочери Эгмонта каждую ночь босиком ходили от церкви к церкви, прося Бога заступиться. А Эгмонт жил под арестом в цитадели Гента и, как ни странно, после многих дней допросов по-прежнему верил, что король не сможет найти ничего дурного в его поведении. Бургундская аристократия и перед своим концом сохраняла привилегии: даже сам Альба не осмелился бы пытать Эгмонта.

Задолго до того, как проверки и судебные процедуры были окончены, Альба конфисковал имущество своих жертв, наполнив сундуки казначейства драгоценной посудой и украшениями одного из богатейших народов Европы. Добыча побежденных пошла на уплату жалованья оккупационной армии. Только посудой из хозяйства Эгмонта наполнили шестнадцать больших сундуков. Огромные имения принца Оранского были конфискованы. В ту зиму 1567/68 года горожанам и крестьянам из Бреды, пахарям, лесникам, егерям, конюхам, строительным рабочим и кузнецам – всем, для кого принц Оранский был их помещиком или хозяином, всем, чьи жизни вращались около этих больших поместий, пришлось увидеть, как испанские солдаты занимали замки принца, как офицеры Альбы со злорадным удовольствием опустошали арсеналы и оружейные мастерские и отправляли на кораблях в Гент семь барж с пиками, порохом, различным оружием и артиллерийскими орудиями, которые теперь должны были служить не для защиты Нидерландов, а для их угнетения. Они увидели, как испанские чиновники листают книги и инвентарные описи, заглядывают в ларцы, сундуки и шкафы. Жители Бреды теперь вспоминали то, что принц сказал им, покидая их, – что они должны уступать и ждать. В Брюсселе в опустевших коридорах отдавался эхом топот рабочих, которые снимали драпировки и уносили посуду. Но испанцам было мало добычи: они схватили и пытали главного привратника, который попытался спрятать часть картин, потому что ошибочно подозревали, будто он где-то закопал лучшую серебряную столовую посуду, и восемнадцать месяцев продержали его в тюрьме, чтобы заставить его выдать тайны дома его господина. Он не сказал ничего.

В Дилленбурге, в жалких готических комнатах с чудовищными печами и массивными стенами (Вильгельм, стараясь, чтобы они казались теплее, повесил там набор гобеленов, привезенный из Бреды), Анна в середине ноября родила сына. Как большинство детей Анны, этот младенец был слаб здоровьем, и Вильгельм не мог чувствовать много отцовской гордости и надежд, когда ему впервые показали его нового сына, Морица. Он не мог знать, что та работа по освобождению, которой он посвятил себя, станет Восьмидесятилетней войной, что этот ребенок вырастет мужчиной и солдатом и, наконец, переломит ход событий в пользу противников испанского могущества. Мальчик, родившийся в изгнании у родителей, несчастных в браке, от матери, которая была больна телом и душой, – вот как начал свою жизнь великий Мориц фон Нассау, гениальный реформатор военного искусства.

Зима была ясная, погода была прекрасной, и крещение ребенка стало поводом собрать вместе некоторых из тех правителей-соседей, на чью помощь Вильгельм еще надеялся. Родственники Анны – ландграф Гессенский и его братья – приехали к нему из Касселя. По ночам они разговаривали о политике, собираясь вокруг печей, а на день уезжали охотиться. Они были щедры на обещания. Уезжая к себе после долгого воскресного отдыха, они оборачивались и ободряюще махали руками своему хозяину-изгнаннику и кричали: «Скоро вы устроите нам в Бреде такую же хорошую охоту, как ваши охоты в Дилленбурге». Но их предсказания и обещания исчезли, как только затих стук копыт их коней по насыпи перед замком. В начале февраля вооруженный стражник пришел за старшим сыном Вильгельма, молодым графом Бюреном, в его жилище в городе Лувен. Наставники юного графа обратились в Кровавый совет на основании хартий своего университета. Хартии оказались шаткой опорой. «Non curamus vestros privile-gios!» – рявкнул на них Варгас на своей латыни мирянина. «Нас не заботят ваши привилегии!» Было бесполезно спорить с человеком, который не знал, что у Лувена есть хартии, и не умел грамматически правильно говорить на латыни. Граф Бюрен вместе со своим верным наставником был посажен на корабль и отправился в Испанию, и у дилленбургского изгнанника к политическим неприятностям добавилась отцовская тревога. Ему уже никогда было не суждено увидеть сына. А 3 марта 1568 года были арестованы тысяча пятьсот видных жителей нидерландских городов. Террор начался всерьез. «Теперь даже паписты понимают, что герцог Альба делает их всех рабами», – написал один англичанин, находившийся тогда в Антверпене.

3

В Дилленбурге Вильгельм приводил в движение механизм освобождения. Среди многочисленных изгнанников – стариков и молодых людей, дворян и горожан – лишь немногие подвергали сомнению его верховенство, и никто не создавал соперничающие партии, которые бы ослабили и разделили боровшихся за общее дело. За то, что это проклятие изгнанников обошло стороной нидерландцев, они должны были благодарить принца Оранского, потому что команда, которой ему пришлось руководить, состояла из людей с горячим и неуживчивым нравом. Рядом с ним были жизненно необходимый, драгоценный, но неуправляемый Людвиг, буйный Кулембург, упрямый Хоогстратен. Позже под его командованием собрались и другие необузданные люди, в том числе гордые и независимые мелкопоместные дворяне из Нидерландов, которые поднимали восстания на окраинах управляемых Альбой земель, поодиночке организовывали сопротивление и вели партизанскую войну, а в открытом море занимались морским разбоем. Но Вильгельм должен был запрячь в одну упряжку с этими буйными людьми респектабельных горожан и строгих интеллектуалов, потому что Альба одинаково давил своей пятой барона-тирана и набожного ремесленника.

Эта задача обещала быть нелегкой, и для начала Вильгельм был должен победить недоверие тех, кто видел неудачу восстания кальвинистов и считал, что при помощи принца Оранского оно бы победило. Молодой Филипп Марникс, граф Сент-Альдегонд, холодно держался в стороне от этих новых приготовлений к атаке: его брат Жан погиб перед стенами Антверпена, когда Вильгельм удерживал возбужденный народ от вступления в бой. Этот человек с глубокими чувствами и прочными убеждениями еще не мог забыть то, что выглядело как предательство, и уехал в Гейдельберг, ко двору курфюрста-палатина, кальвиниста и шурина Эгмонта. Этот набожный и сильный умом государь (лучший из всех тогдашних немецких правителей) открыл свой двор для нидерландских изгнанников. Туда приехала искать убежища и красивая вдова Бредероде; ее муж умер зимой 1567/68 года, и окончил жизнь так набожно и поучительно, что изумил этим тех, кто видел его смерть. Для дела освобождения эта смерть не была потерей: и взгляды, и способности у него были не такие, чтобы он мог оказать большую помощь этому делу.

В начале весны 1568 года до Дилленбурга наконец добрался давний друг Вильгельма, антверпенский пенсионарий Якоб Весембек. Возможно, его Вильгельм хотел видеть у себя больше, чем любого другого человека. Нужно было подходящим образом подготовить общественное мнение и в Нидерландах, и в Европе к предстоящему вторжению. Вильгельм, с его практическим знанием политики, полностью осознавал, как важна пропаганда, но не обладал даром пропагандиста. В высшей степени убедительный дипломат в разговоре, он больше полагался на умение вести себя и на быстрый обмен устными репликами, чем на искусство красноречия и хорошо построенные аргументы. Мысль его была ясна, но он был мастером беседы, а не писателем. Теперь ему был нужен знающий и красноречивый адвокат, который бы выдвинул и верно расставил вопросы для обсуждения и перечислил права, которые Вильгельм защищал, и обиды, которые были нанесены Вильгельму и Нидерландам. Это мог сделать Весембек. Вместе они написали первый из тех великих манифестов, с помощью которых Вильгельм должен был бороться против Альбы.

Этот манифест, названный «Оправдание», был напечатан в Дилленбурге в апреле 1568 года. До конца этого месяца вниз по Рейну и в Нидерланды было доставлено на судах и распространено агентами Вильгельма столько экземпляров этого манифеста, что Альба из Брюсселя громогласно грозил страшными карами всем, кто продавал эти экземпляры, читал их или владел ими.

У «Оправдания» есть подзаголовок – цитата из Книги псалмов: «Лукавый наблюдает за праведником и стремится убить его. Господь не оставит его в его руках и не осудит его, когда его будут судить». Это подразумевало, что Вильгельм покинул католическую церковь, раз он считает жертв инквизиции пострадавшими за истинные веления Бога. Но в основном «Оправдание» было политическим документом, религиозный спор рассматривался в нем лишь как предлог, который Филипп использовал для наступления на права народа. Главным для Вильгельма было показать, что он не нарушил верность королю, что на самом деле он и теперь верный слуга короля, несмотря на все беды, которые сотворили в Нидерландах министры и злые советники Филиппа. «Пусть его величество, наставленный знаниями и светом с Небес, свернет в сторону и предотвратит дальнейшие бедствия; пусть он научится правильно понимать действия своих добрых и верных слуг и подданных, на которых сейчас несправедливо клевещут, которых преследуют и угнетают. Тогда весь мир узнал бы, что все, что случилось, произошло не из-за натуры самого короля, а из-за слухов, лживых слов и клеветнических речей тех, кто до сих пор скрывал от него правду или искажал ее». Для современного читателя эти слова звучат странно, но Вильгельм понимал тех, для кого писал. Он, который так долго был опорой правильного метода управления, знал, что восстание было преступлением против общественного порядка, которое действительно нуждалось в оправдании, и что для образованного человека шестнадцатого века неверность законному государю была хотя и частым, но непростительным преступлением. А ему было крайне важно иметь на своей стороне не только экстремистов и мятежников, но и основную, державшуюся умеренных взглядов массу населения Нидерландов и других стран. И прежде всего он хотел, чтобы его признали другие государи – короли Англии и Дании, император Филипп II, а мятежника они бы не признали.

Пока «Оправдание» печатали, Вильгельм побывал в Кёльне, где находился штаб его увеличивавшейся армии. Несмотря на политику Альбы, из Нидерландов тайно поступали пожертвования и дополняли сто тысяч флоринов, которые вложил сам Вильгельм. Французские гугеноты пообещали Вильгельму сотрудничать с ним, и весной 1568 года, когда во Франции закончилась вторая религиозная война, у них были незанятые войска, которые могли отправиться в Нидерланды. Под руководством находчивого Людвига был создан план вторжения силами трех армий. Сам Людвиг вместе с Кулембургом и еще одним добровольцем из семьи Нассау, своим следующим по возрасту братом Адольфом, должен был перейти через Эмс во Фрисландию, Хоогстратен войти в южные провинции между Рейном и Маасом-Мёзом, а гугеноты войти в Артуа. Вильгельм в это время должен был собрать главную армию в городе Дуйсбург, в Клеве; там он будет на достаточно близком расстоянии, чтобы руководить боевыми действиями и осуществить решающее вторжение, когда увидит результаты трех предварительных операций.

Перед самым выступлением армий в поход Хоогстратен заболел, и его место занял Жан де Виллере, казначей и главный квартирмейстер. Виллере перешел Мёз у Маастрихта 20 апреля 1568 года. Людвиг с самой большой частью войск вошел во Фрисландию из Эмдена на четыре дня позже. Его встретили очень радушно. Сельские дворяне и крестьяне охотно становились под его знамена, и лишь один город Гронинген, жители которого боялись грубых солдат и еще сильнее боялись Альбы, отказался его впустить. Людвиг через герольдов оповестил этих людей: «Мы пришли с помощью могучего и вечного Бога ради блага и защиты всех Нидерландов, чтобы изгнать вторгшуюся чужеземную и постыдную тиранию этих жестоких похитителей и преследователей христианской крови, чтобы вернуть ваши прежние привилегии и сохранять их, чтобы дать уют, помощь, безопасность и поддержку рассеянным и испуганным христианам-патриотам».

Но как только Людвиг вошел в Нидерланды, он лишился обоих своих союзников. Гугеноты, не успев войти в Нидерланды, были отброшены назад и изрублены на куски войсками французского короля у Сен-Валери, а маленький отряд Виллерса был окружен и захвачен в плен через двое суток после того, как перешел Мёз. Жан де Виллере не был героем: уже на первом допросе он раскрыл не только весь план боевых действий, но и источники, из которых пополнялась военная казна. От него Альба узнал, что у Вильгельма и теперь есть сеть друзей в Нидерландах, о тайных пожертвованиях городов. Половина денег, израсходованных на вторжение, была собрана под самым носом у испанцев.

Оставаясь в Брюсселе, чтобы наблюдать за Югом, Альба отправил Аремберга и Мегена (они и Эрсхот признали его власть) изгнать Людвига из Фрисландии. И дал им приказ не щадить никого и вешать всех пленных: Альба не желал соблюдать правила войны по отношению к мятежникам и предателям. Это было опасное и омерзительное поручение. Жители Фрисландии были настроены враждебно, они готовы были при любом удобном случае обманывать и сбивать с пути правительственные войска или вредить им. Более того, Людвиг получил поддержку припасами с моря от флота пиратских кораблей, которые базировались в Дельфзейле и грабили испанские транспортные суда в Ла-Манше и Ирландском море под командованием других мятежников против испанского правительства. Эти моряки называли себя «морскими тезами».

И все же время не было на стороне Людвига. Его войска были малочисленны и плохо вооружены, деньги кончались, и бунт в войсках казался неизбежным, когда Людвиг в своем штабе в маленьком городе Дам узнал, что Аремберг и Меген разделили свои войска, чтобы взять его позиции в клещи. Он поспешно отступил и утром в воскресенье 23 мая 1568 года оказался в монастыре Хейлигерлее, стратегически разместив передовые отряды в разбросанных по окрестностям рощах, рассчитывая, что через эти рощи будут подходить к монастырю войска Аремберга. Его расчет оказался верным. Аремберг, идя через эти леса, очень удивился, когда был атакован конницей противника. Людвиг, пользуясь беспорядком в его рядах, провел одну из своих знаменитых кавалерийских атак, снова проявив безрассудство, мастерство и умение идеально рассчитать время, которые прославили его за десять лет до этого в битве при Сен-Кантене. Сражение было кровопролитным, но успешным. Брат Людвига Адольф, сражавшийся рядом с ним, пал в этом бою, но строй солдат Аремберга был прорван, и они бежали, побросав свои ружья. Сам Аремберг, упорно старавшийся исправить свою ошибку, был убит. Его солдаты бежали; его девять артиллерийских орудий и девять тонн пороха, его обоз и снаряжение попали в руки Людвига. Кроме них, была захвачена полная повозка серебряной посуды – тот личный багаж, которым аристократы шестнадцатого века так часто и так необъяснимо нагружали себя в военных походах. Людвиг раздал эту посуду своим людям вместо жалованья.

В Брюсселе Альба устроил казнь в противовес этой внезапной поразительной победе. На Большой площади были поставлены эшафоты, и еще шестьдесят жертв были выведены на них, чтобы умереть. Некоторые из обреченных твердили, что невиновны, но другие, которые были кальвинистами, отказались от утешения, предложенного католической церковью, и умерли, как писали об этом испанцы, «с дьявольским упрямством». В день Троицы, 5 июня 1568 года, Альба достиг жуткой вершины в своих ужасных расправах. Все это время он держал Эгмонта и Хорна в тюрьме именно для такого случая. Пусть принц Оранский издает манифесты, пусть его брат побеждает в мелких стычках – испанское правительство не боится. Как оно поступило с Эгмонтом и Хорном, так со временем поступит и с Вильгельмом фон Нассау.

Предупредив их всего за двенадцать часов до отправки и не дав даже времени попрощаться, Эгмонта и Хорна переправили из Гента в Брюссель, провезли по улицам города и возвели на эшафот. Эгмонт смирился с мыслью о смерти, но выражение удивленной невинности так и не успело сойти с его красивого лица. Никогда еще история не знала такой неумолимой жестокости в отношении столь невиновного человека. Он умер также, как жил, благородно и мужественно, с достоинством, присущим ему от рождения, но так и не понял, что все это значило. Хорн, который взошел на тот же эшафот десятью минутами позже, видел, как Эгмонта накрыли черным бархатом, чтобы скрыть кровь и, не веря своим глазам, ошеломленно произнес: «Неужели это ты лежишь там, друг мой?» Больше он не смог ничего сказать, потому что происходящее было за пределами его понимания.

Все это время Вильгельм находился в Страсбурге, пытаясь любыми способами увеличить свои малочисленные войска. От этой кампании зависело так много, что было бы глупо начинать ее без должной подготовки. К несчастью, все, к кому он обращался за помощью, считали ее полнейшим безумием. Лучшие из них отделывались сочувственными извинениями за свое бездействие, но большинство просто старалось его отговорить. Узколобые родственники его жены, ландграф Гессена и курфюрст Саксонии, отказались помогать, император Максимилиан недовольно посоветовал воздержаться, и даже протестантские города Швейцарии посетовали, что не смогут предоставить ему заем. Таковы были обстоятельства, в которых до Вильгельма дошли известия о первой победе его младшего брата. Тогда же он получил – наверняка со смешанными чувствами – орден Золотого руна, снятый с тела Аремберга. Также как Аремберг, он был членом этого рыцарского ордена. Но что теперь осталось от древнего братства, от величия и могущества Золотого руна? Эгмонт и Хорн тоже были его членами, и они тоже были мертвы.

Их казнь подчеркивала трагическую необходимость как можно скорее нанести сокрушительный удар во имя спасения Нидерландов. Но если не считать вторжения во Фрисландию, тройственный план Вильгельма провалился. Теперь все зависело единственно от силы его собственного удара, и ему требовалось переосмыслить свою стратегию. Несмотря на то что он отдавал должное победе при Хейлигерли в том, что касалось престижа, его разочаровало, что она не смогла повлиять на страсбургских купцов, по-прежнему считавших его борьбу проигрышным делом. Более того, судя по тому, как обстояли дела, он не верил, что Людвиг в одиночку сможет многое сделать во Фрисландии и даже что ему удастся удержаться там до тех пор, когда можно будет начать вторжение с Юга. Приходилось выбирать либо начать вторжение без должной подготовки, чтобы отыграться за Виллерса и гугенотов и использовать все, что давала победа Людвига, либо ждать, пока он соберет более сильную армию из тех рекрутов, которые теперь непрерывно поступали к нему, пока не приведет в должный порядок свою артиллерию и другое вооружение, чтобы иметь возможность на равных бросить вызов Альбе. В такой ситуации Вильгельм предпочел бы, чтобы Людвиг ушел из Фрисландии, где Альба неизбежно снова пойдет в наступление с достаточно большим войском, желая исключить возможность второй Хейлигерли. Было бы лучше, чтобы Людвиг отступил, сохранив за собой только Дельфзейл, откуда он при необходимости мог уйти морем.

Но непоколебимый оптимист Людвиг был уверен, что Вильгельм сможет ускорить свои приготовления и сразу же начнет наступление, а он тем временем закрепится в Гронингене, чтобы выдержать атаку. К сожалению, жители Гронингена отказались пустить его в город, и в результате он остался в открытом поле. К июлю деньги Аремберга и содержимое его казны, позволявшие ему платить своим людям в течение нескольких недель, стали заканчиваться, и ему пришлось прибегнуть к реквизициям продуктов и размещению солдат у местных жителей. Иногда дело доходило до лошадей и одежды и со временем стало сильно походить на грабеж. Дружелюбие жителей Фрисландии заметно поубавилось, и к тому времени, когда Альба выступил из Брюсселя, все были уже по горло сыты этими беспорядками. Оказавшись в открытом поле перед лицом более многочисленной и лучше вооруженной армии, чем его собственная, Людвиг отошел назад в сторону Геммингена на Эмсе. Он установил свои шестнадцать пушек, чтобы остановить наступление Альбы, и разместил аванпосты на узких мостах, перекинутых через ручьи, на которые делилась река. Но пушки у Альбы были больше и лучше, чем у Людвига, и он располагал большим количеством солдат. Одним беспощадным броском, продолжавшимся около трех часов в середине дня, армия Альбы сбросила Людвига с его добровольцами с трех мостов и погнала по поросшим водорослями каменистым отмелям между редкими ивами в сторону основного широкого русла реки, где под огнем испанцев они бросились вплавь, пытаясь спастись. Многие пошли на дно в этом бурлящем водовороте людей, лошадей и оружия.

Сам Людвиг выбрался на берег и, бросив оружие и одежду, которые достались людям Альбы в качестве трофеев, нагишом поплыл дальше в сторону моря. Ему, в прямом смысле слова, не удалось спасти ничего, кроме собственной жизни.

Но, несмотря на катастрофу, постигшую Людвига, его брат продолжал неуклонно идти вперед. Местом и временем общего сбора он назначил Дуйсбург в Клеве 8 августа 1568 года. Здесь он осмотрел свое войско, состоявшее из добровольцев, беженцев из Нидерландов и профессиональных наемников из германских княжеств, – общим числом около двадцати пяти тысяч. Главная сложность состояла в том, чтобы найти деньги, поскольку оставшихся у него средств едва хватало, чтобы содержать их в течение месяца, и Альба об этом знал. Таким образом, для Вильгельма все сводилось к тому, что он должен решить эту проблему, прежде чем иссякнут его ресурсы, а для Альбы – к тому, чтобы этого не допустить.

Преимущество Альбы было тем больше, что по своему характеру Вильгельм был нисколько не игрок.

Свое наступление он предварил распространением очередного памфлета. Под знаменательным заголовком «Ради закона, короля и народа» он уверял Нидерланды, что пришел восстановить их законы и изгнать герцога Альбу. В начале сентября он пересек границу в районе Льежа. Но момент оказался упущен, а Льеж был не самым удачным в стране местом. Здешние люди, не знавшие его лично, были испуганы и недоверчивы, и вместо того, чтобы встать рядом с ним, они относились к нему, как к обычному захватчику. Непонимание усугублялось поведением немецких наемников, которые, считая местных жителей законной добычей, принялись грабить деревни. Когда Вильгельм заставил их прекратить грабежи, некоторые отказались это сделать. Раскол на дисциплинированных и мятежных перерос в стычку между франкоговорящими войсками и теми, что говорили на немецком. Когда Вильгельм попытался пробиться в гущу схватки, случайная пуля, ударившись в рукоятку его меча, отскочила и убила одного из его высших офицеров.

На время порядок удалось восстановить, но инцидент ясно дал понять, что, как только кончатся деньги, настроение войск станет опасным. А пока Альба в ожидании подходящего момента отказывался покидать свои сильные позиции у Маастрихта, Вильгельм, быстро наступая и днем и ночью, благо стояли светлые октябрьские ночи с полной луной, вышел к Маасу. 6 октября он решительно перешел реку и осадил Тонгрен, полагая, что должен выбить Альбу. Но Альба отступил. Вильгельм продолжил наступление до Лоо, надеясь взять его – деньги подходили к концу. Тем временем Альба обошел его сзади и снова занял Тонгрен. Учитывая, что путь к отступлению был наполовину отрезан, Вильгельм побоялся встретиться с Альбой лицом к лицу и, миновав Сент-Тронд, продолжил движение на запад в надежде соединиться с французскими войсками, которые обещали прислать гугеноты. В ночь с 19 на 20 октября под покровом темноты он попытался перейти небольшую речку Яулче, но, когда его войска шли вброд, Альба напал на них, и, хотя Вильгельму удалось спасти большую часть пушек и обоз, он потерял две тысячи человек. Среди погибших был Хоогстратен – невосполнимая потеря.

И все же Альба не остановил ни его движения вглубь страны, ни его намерения соединиться с французским подкреплением, которое произошло тремя днями позже. Теперь настал черед беспокоиться Альбе, не рассчитывавшему на такой упорный отказ Вильгельма признать себя побежденным. Не сумев одержать, подобно Людвигу, впечатляющую быструю победу, Вильгельм не смутился этой неудачей. Несмотря на мятежи в собственных войсках и на ночную резню 19 октября, он продолжал идти вглубь Брабанта и наконец встретился с французами, которые, и по его мнению, и по мнению Альбы, должны были обеспечить ему решающее превосходство.

Они оба ошибались. Французское подкрепление представляло собой всего лишь горстку плохо вооруженных добровольцев, слишком малочисленных, чтобы возместить потери, понесенные при переходе через Яулче[3], и компенсировать тот факт, что его армия была обременена большим количеством женщин и детей. К тому времени и деньги, и продовольствие закончились – окружающая местность никак не могла дать им первого и лишь немного снабжала вторым, – а до зимы было рукой подать. Повернуть назад и принять бой почти наверняка означало поражение, и Вильгельм не посмел бросить свои недовольные войска против хорошо управляемой армии Альбы. Он уже потратил все, что у него оставалось, чтобы выплатить солдатам жалованье за более чем два месяца службы. Войска отошли к границе с Францией, бунтуя и стараясь прихватить по пути все, что можно. Крестьяне, жившие на французской границе – той узкой полоске земли, за которую в течение многих поколений шла борьба, давно перестали отличать одну армию от другой. Все они состояли из солдат, и все были их врагами. Они постоянно изводили усталый арьергард Вильгельма, нападая на солдат с вилами и дубинами, прятали от них свои запасы и не пускали на ночлег, в то время как авангард Альбы не давал им покоя, совершая короткие быстрые атаки на всем протяжении марша. Наконец, «усталые, измученные и полуживые от голода», они добрались до Франции. Сам Вильгельм уже девять дней не пробовал ни куска хлеба, ни глотка вина. Но на этом его злоключения не закончились. На самом деле они только начались, поскольку французское правительство возмущенно приказало ему убрать свои войска, и Новый, 1569 год ему пришлось встретить в негостеприимном Страсбурге. К тому времени он был так болен, что не мог ехать верхом, и его отчаянный, изможденный вид вызывал жалость у всех, кто его видел, за исключением капитанов наемных частей, которые ворвались к нему в Страсбурге, угрожая покончить с ним, если он не заплатит денег. Оставив всякую надежду сохранить армию, Вильгельм продал оставшиеся пушки, чтобы заплатить солдатам, а свои доспехи, гобелены и домашнюю утварь заложил страсбургским купцам и под покровом ночи почти один отплыл в крытой барже вниз по Рейну.

Это была полная катастрофа. Он потратил все, что имел: все свое состояние, все подарки и займы, полученные от тех, кто в него верил, и все потерял – деньги, кредит, репутацию. «Мы можем считать, что принц Оранский умер», – с удовлетворением писал Альба. Но он ошибался, потому что даже в это время Вильгельм написал своему брату Иоганну, оценивая урон и перечисляя свои скудные надежды. «С Божьей помощью, – писал он, – я пойду дальше». И в этом одиноком «я» была сила.

4

Вильгельм мучительно учился. Будучи человеком умеренным, человеком дальновидным, он искал срединный путь, верил, что людям свойственна терпимость и что они встанут на защиту общего блага. Но постепенно он начинал понимать, что только ограниченный нетерпимый фанатик способен бороться с ограниченным нетерпимым фанатиком. Годом раньше Вильгельм поглядывал в сторону кальвинистов, но тогда он еще лелеял надежду, что нация пойдет за ним как нация. Теперь он оставил эту надежду. Теперь он полностью переключил свое внимание на кальвинистов, потому что только они одни могли спасти нацию.

Раннюю весну 1569 года Вильгельм встретил в Мангейме, где праздновали помолвку. Патриархальный курфюрст-палатин, отец целого выводка сыновей, обручился с вдовой Бредероде. Он тоже был вдовцом. Сдержанное празднование этой «осенней» свадьбы ознаменовало новый поворот в его политике. Он использовал эту возможность, чтобы узнать мнение этого принца-кальвиниста и его младшего сына, рыцаря-мечтателя Иоганна Казимира, который уже тогда собирался вести армию на помощь гугенотам во Франции, где после восемнадцатимесячного перерыва вот-вот должна была начаться третья религиозная война. Но еще важнее, что теперь к нему вернулся Филипп Марникс де Сент-Альдегонд.

В отсутствие свободных ресурсов и плана действий последней надеждой Вильгельма оставалась победа партии гугенотов и их сочувственное отношение к его целям. Присоединившись к разношерстным силам Иоганна Казимира, они с Людвигом могли предложить свои услуги его французским единоверцам. Это было то страшное лето 1569 года, лето Жарнака и Монконтура, лето третьей религиозной войны, в которой только дипломатия Колиньи, а не военные успехи предотвратили катастрофу. Но партия гугенотов оставалась во Франции, и Вильгельм с Людвигом оставались с ними. Это время не было потеряно зря, поскольку согласно условиям Сен-Жерменского мира герцогство Оранж, захваченное сторонниками короля, было возвращено Вильгельму, назначившему его правителем Людвига, таким образом давая ему неоспоримое положение во французской политике, которое можно было использовать в дипломатических целях. Более того, Людвиг так очаровал гугенотку королеву Наваррскую, что она отдала ему оставшиеся драгоценности Нассау на финансирование освобождения Нидерландов.

Но сердце Вильгельма не принадлежало этой французской войне. Он не обладал способностью Людвига с энтузиазмом отдаваться решению военной проблемы момента. Этим летом, когда лидеры гугенотов на несколько дней остановились в замке Пьера де Брантома, их словоохотливый хозяин с интересом отметил, как не похожи между собой братья Нассау. Людвиг был живым и внимательным, Вильгельм выглядел усталым, обеспокоенным и подавленным. Однако в разговоре он менялся. Когда Брантом улучил момент, чтобы, прогуливаясь по аллее парка, пообщаться с ним наедине, он нашел, что Вильгельм совершенно в его вкусе, поскольку с ним можно приятно побеседовать на любую тему. Кроме того, Брантома впечатлил его высокий рост, осанка и манеры. Поражение не лишило приятности его характер и не повлияло на его любезное обхождение.

Мысли Вильгельма были так же далеки от болтовни острослова Брантома, как и от сложностей судьбы гугенотов. Его друзья в Нидерландах, какими бы немногочисленными и разобщенными они ни были, по-прежнему работали ради него, и Франция была слишком далеко от них. Таким образом, оставив Людвига и дружески простившись с Колиньи, он выскользнул из лагеря гугенотов, взяв с собой лишь пятерых товарищей, и, выдавая себя то за купца, то за крестьянина, тайком направился в Рейнланд.

Секретность предназначалась не только для того, чтобы обмануть герцога Альбу и защитить тех храбрых посланцев, которые под предлогом торговли или личных дел курсировали между ним и Нидерландами, но и для того, чтобы скрываться от кредиторов. Вильгельм задолжал более двух миллионов флоринов; почти вся собственность, которую удалось спасти, была заложена в Страсбурге, и в своих письмах к протестантским принцам Германии: герцогам Вютембергскому и Баденскому и курфюрсту-палатину – он униженно просил о предоставлении займов. Те немногочисленные остатки ценностей, которые он не заложил в Страсбурге, Вильгельм продавал одну за другой, чтобы оплатить самые насущные нужды и сохранить хотя бы основу, которая могла стать ядром новой армии. В конце концов были проданы даже украшения с алтаря его домашней часовни в Дилленбурге.

Жалкое положение Вильгельма забавляло его врагов. «Дамы не жалуют тех, кто является к ним разоренным и без гроша», – насмехался Гранвель. Он имел в виду Анну, чье постыдное поведение было на устах всего Рейнланда. Находясь в Дилленбурге, она целый год злилась и дулась, шокируя хозяев своей несдержанностью. «Они отказывали мне в такой малости, как бокал вина», – неровным от гнева почерком писала она Вильгельму. Но Анна была беременна, и ее склонность к пьянству пугала их. В конце концов она сбежала от их невыносимо скучного общества и со свитой, которую подобрала себе сама, направилась в Кёльн. Там она жила с абсурдной расточительностью, пользуясь кредитом, предоставленным ей ни о чем не подозревающими или не в меру оптимистичными торговцами. Когда посланец Вильгельма нашел ее там, она приняла его в окружении шумной толпы гостей, нетерпеливо схватила письмо от мужа, прочитала его и, порвав в клочья, принялась топтать их ногами. Анна истерически кричала, что скорее увидит мужа мертвым и похоронит его собственными руками, чем согласится воссоединиться с этим трусливым предателем. Впрочем, это не помешало ей с готовностью соглашаться встретиться с ним, когда речь шла о развлечениях, и на празднествах по случаю помолвки курфюрста-палатина она предстала во всем блеске, который могла себе позволить. Примирение было бурным и недолгим, поскольку Анна придерживалась того же мнения, что и ее малодушное семейство, уговаривавшее Вильгельма заключить мир с королем Испании. Если он этого не сделает, то должен хотя бы увести ее в какое-то более веселое место, например в Англию или во Францию. Свои требования Анна повторила в письме после того, как они снова расстались: она отправилась развлекаться в Кёльн, он продолжил участие во французской кампании. Напрасно Вильгельм увещевал ее: «Дело не в том, куда мы поедем, а в том, кто нас примет». Напрасно умолял помочь ему, стать другом, наконец, как минимум, не мешать. «Вы сами знаете, в каком затруднительном положении я нахожусь, – писал он, – знаете, что для мужчины нет в мире лучшего утешения, чем иметь рядом жену, которая его поддерживает». А позднее укорял: «Если в вас есть хоть немного любви и доброты ко мне, мое великое дело должно быть ближе вашему сердцу, чем легкомысленные развлечения, занимающие ваше сердце и голову».

Анна была непоколебима. Она даже не стала снова встречаться с ним. Вильгельм тщетно предлагал ей места возможных встреч, удобные для нее и не слишком опасные для него. «Ма femme, ma mie»[4], – умолял он. На все его предложения Анна отвечала полнейшим отказом или своими предложениями, заведомо неприемлемыми для него. Она даже отправила письмо Альбе, желая узнать, на каких условиях она смогла бы воспользоваться конфискованными богатствами своего супруга.

Ее последний нежеланный ребенок, Эмили, родилась в начале 1569 года в Кёльне, откуда ее отправили на попечение бабушки в Дилленбург, поскольку Анна никогда не выказывала ни малейшего интереса к своим детям. С момента зачатия этого ребенка летом 1568 года в Дилленбурге Вильгельм больше никогда не жил со своей женой. Едва ли в этом была его вина, но Анна, которая отказывалась быть с ним, чувствовала себя глубоко обманутой. Она всегда намекала, что как мужчина ее муж никуда не годится. Теперь, когда ничье влияние ее не ограничивало, она восполняла эту недостачу. «Если принцесса Оранская делает то, что говорят люди, – писал некий сплетник, – она делает всего лишь то, что делала бы любая женщина, желающая воспользоваться тем, что дал ей Господь».

Не вызывает сомнений, что принцесса Оранская делала то, что говорили о ней люди. Во всяком случае, долги, жалобщики и осуждающие голоса вынудили ее укрыться в сельском доме вблизи маленького городка Сиеген, расположенного в прелестной лесистой местности Рейнланда. Здесь это бедное, больное, обманутое и несчастное создание – как думала о себе Анна – обрело счастье с бежавшим из Антверпена юристом, крепким мужчиной средних лет, у которого в Кёльне были жена и ребенок.

К тому времени Иоганн Нассау, не советуясь с Вильгельмом, решил, что дело зашло слишком далеко. Для своего достойного сожаления романа глупая Анна выбрала место, находившееся на его территории. Ее застали с любовником и, схватив обоих, отправили назад в Дилленбург. Анна гневно заявила о своей невиновности, но ее любовник сразу во всем сознался. И едва ли он мог поступить иначе, поскольку Анна была явно беременна, хотя он мог бы проявить большую галантность и не оправдывать себя на том основании, что он сделал не больше, чем множество других мужчин. Окончательно убитая его предательством, Анна во всем призналась и сразу же написала Вильгельму, чтобы он убил их обоих. Ее любовник, внезапно вспомнивший о своей жене и ребенке в Кёльне, отнесся к этому предложению с меньшим энтузиазмом, хотя поначалу осмелился только робко молить, чтобы его, как дворянина, не повесили, а обезглавили.

Вильгельм вовсе не собирался убивать кого-то из них. Будучи суверенным принцем, он знал достаточно примеров того, как его современники избавлялись от неверных жен, хотя казнь саксонской принцессы наверняка вызвала бы политический скандал. С другой стороны, обычай его времени и его положения требовал, чтобы он убил мужчину. Однако месть не заботила Вильгельма, он не видел в ней смысла. К тому же он достаточно хорошо знал Анну, чтобы понимать, что ее любовник скорее жертва греха, чем грешник, и его смерть не могла бы смыть годы его собственного несчастья и унижения.

Из жалости к семье Анны дело о разводе слушалось в Дилленбурге, и брак был расторгнут. Анна осталась в Нассау, поскольку родственники не хотели ее возвращения. Во всем этом деле Вильгельм постарался участвовать как можно меньше, и только необычайная настойчивость жены любовника Анны заставила его принять женщину, которая пришла молить о спасении жизни своего мужа. Как и все прочие, она полагала, что принц обязательно должен смыть оскорбление кровью. Это была странная встреча обманутой жены и обманутого мужа, подтекст которой не мог ускользнуть от Вильгельма. Покинутый собственной женой в трудную минуту, он не мог не чувствовать уважения к женщине, которая, будучи обиженной мужем, не задумываясь, встала на его защиту. Он успокоил ее. Она была фламандкой, изгнанницей, и он не мог быть суров с ней. Ее мужа освободили и отправили в почетную ссылку в Зиген, где он достаточно комфортно обосновался на ближайшие десять лет. Этот Иоганн Рубенс, которому принц Оранский подарил жизнь, был не велика птица, и история больше не упомянула бы о нем, если бы через шесть лет у него и его преданной жены не родился сын, которого они назвали Питер Пауль.

Что же касается Анны, Вильгельм больше никогда ее не видел. Эта глава его жизни была закрыта, и, когда позднее у него возникла необходимость ее приоткрыть, одно упоминание имени его бывшей жены вызвало у него невыразимое отвращение. Он называл ее «Celle de Saxe»[5] или «jadis ma femme»[6]и «celle que vous savez»[7], но никогда не называл Анной.

Самые глубокие изменения в характере человека идут изнутри и бывают вызваны личными причинами. Трагедия брака Вильгельма растянулась надолго. В течение шести лет до отъезда из Нидерландов ему удавалось скрывать от общества выходки своей жены, терпеть ее дурное настроение, сносить ее оскорбления, извинять ее капризы и ее спесь. И все напрасно. Ни верность его семьи, ни преданность Людвига, ни любовь друзей – ничто не могло возместить неудачу с Анной, и их тайное сочувствие не лечило, а лишь усиливало боль. Для человека, привыкшего к популярности, как Вильгельм, человека, с легкостью влюблявшего в себя и с легкостью влюблявшегося, человека, которому конфликты в личной жизни были ненавистны, а любовь необходима, – для этого человека поражение в личной жизни должно было оставить след, отразившийся на всей его жизни. Анна научила его, что бывают настроения, которые невозможно объяснить, мнения, которые невозможно изменить никакими аргументами, и что нет на этом свете ничего более жестокого, чем полнейшая глупость.

5

В задыхавшихся Нидерландах то и дело вспыхивали народные волнения. «Кровавый совет» отправил на смерть еще шесть тысяч человек; на площадях всех городов дымились костры для мужчин и женщин – в основном женщин, – которые не желали отречься от новой религии. Городские советы, богословы, знатоки права и медицины и просто богатые и известные люди систематически истреблялись; тюрьмы были полны; суда с беженцами плыли в Англию, а караваны карет и повозок тянулись в сторону Рейнланда; поместья меняли хозяев, предприятия продавались, а ценности и домашняя утварь уходили с молотка. Это были тяжелые для Нидерландов времена, когда страна беднела, а население сокращалось, когда апатия сменялась гневом, а гнев – надеждой. Тот тут, тот там отряды партизан, скрывавшихся в лесах, нападали на испанцев при каждом удобном случае. Но их действия едва ли заслуживали гордого названия «сопротивление». Альба даже не считал их настоящими партизанами. По его мнению, эти «дикие нищие», или Gueux de Bois[8], как называли себя эти отряды, были не более чем обычными бродягами и грабителями, прятавшимися за политическими лозунгами. И когда ему удавалось схватить их, он обходился с ними, как с грабителями.

По малым морям[9] туда-сюда сновали вооруженные суда их морских братьев Gueux de Мег[10], – видавших виды бывших торговцев, со старыми пушками, установленными на полуразвалившихся палубах, и потрепанными парусами, реявшими на ветру. Их команды состояли из патриотов и головорезов, голландцев и фламандцев, французов и англичан, – разного сброда, набранного в двадцати портах трех стран. Над их головами развевался оранжистский триколор со львом Нассау. Это были отчаянные банды, и беспорядки, которые они устраивали, заходя в порт, делали их нежеланными гостями, терявшими свои корабли из-за беспечности, пьянства и страшной неорганизованности. Их набеги на побережье Нидерландов оставляли шлейф смертей и ущерб, причиненный как недругам, так и друзьям. Один или два раза Вильгельм менял их главнокомандующего в надежде навести хоть какой-то порядок, но, когда факел почти погас, бесполезно жаловаться, что он дымит и пахнет смолой. Их пиратские успехи на море постепенно снова наполнили пустую казну Вильгельма в преддверии очередного наступления, и, несмотря на причиненный ими вред, вид морских гёзов, снующих вдоль побережья, поддерживал надежду в сердцах тех немногих, которые не потеряли веру в свою страну и в принца Оранского.

Героическое меньшинство есть в любое время и в любой стране, но в Нидерландах это меньшинство росло. У этих людей уже были свои песни, свои тайные знаки, свои центры для сбора оружия и денег. Уже в 1569 году в Нидерландах стали слышны медленные пульсирующие ноты Wilhelmus van Nassouwe – песни о Вильгельме Нассау, и в ее словах слышалась надежда. Приписываемые Сент-Алдегонду, они были не великим поэтическим произведением, а всего лишь ритмичным перечислением его деяний, произносимым Вильгельмом от первого лица. Смысл этих слов сводился к тому, что дело Нидерландов ассоциировалось с ним одним. Были и другие песни, зловещие и зовущие к мести:

О Нидерланды, узрите свой выбор

Во имя смерти или жизни дайте ответ,

Будете ли подчиняться испанскому королю-тирану

Или решитесь разорвать свои цепи.

Принц Оранский…

Да или нет, третьего не дано.

То тут, то там в воздухе витали странные идеи. В Антверпене Питер Брейгель пишет свое «Избиение младенцев»: на фоне заснеженного зимнего пейзажа голландская крестьянка цепляется за своих мертвых детей, а в окружении закрытых дверей и окон голландского Вифлеема, тревожно сомкнувшись, стоит группа испуганных и жестоких солдат испанского Ирода во главе с седобородым человеком… наверняка Альбой.

Так прошли целых три года, но, несмотря на все старания Альбы, отчаянные храбрецы поддерживали тайные сношения с принцем Оранским, собирали деньги и проскальзывали с ними через границу и обратно домой; «морские нищие» доставляли боеприпасы в прибрежные деревни; в доки Антверпена в тюках с одеждой поступало оружие из Англии, в то время как самые фантастические слухи возбуждали и щекотали нервы изгнанников и их тайных друзей, и одни под пытками начинали говорить, а другие молчали. Три года некие Жорж Сертен и Мартин Виллеме, называвшие себя купцами, писали другим таким же якобы купцам письма, в основном касавшиеся продажи картин на классические сюжеты. Но кто узнал бы под этими плебейскими именами принца Оранского или догадался, что за греческими богами скрывались нидерландские города, что Ариадна – это Зютфен, а Прозерпина – Утрехт. Целых три года, за которые принц Оранский постарел и поседел, он скрывался под разными странными псевдонимами и постепенно копил резервы, чтобы начать новую военную кампанию.

Учитывая, что ни одна держава в Европе не поддерживала борьбу Нидерландов, у короля Филиппа было достаточно времени, чтобы укрепить свои позиции. Гранвель из Рима и его сторонники в Нидерландах советовали ему, как только мятежники были разбиты, приехать в Брюссель и сделать великодушный жест, объявив всеобщую амнистию, что польстило бы тщеславию лоялистов и показало всей стране, что возможность быть любимыми подданными великого короля стоит гораздо больше, чем их устаревшие свободы, и, озарив теплом доброжелательности невинных, заставило бы их забыть, как он обошелся с виновными. Филипп не сделал ничего подобного. Он пообещал приехать, но нарушил свое обещание и прислал запоздалый указ о прощении, который целых шесть нескончаемых месяцев Альба никак не мог обнародовать. Когда он это сделал, оказалось, что этот документ далек от великодушия, поскольку он не поощрял лояльных и был полон исключений в отношении частично виновных. Испанские войска остались в стране, испанские чиновники кишели во всех высших учреждениях, двор Альбы говорил на испанском. За несколько месяцев в стране вспыхнула сильнейшая мстительная ненависть к испанцам, национальная ненависть, которой она не знала прежде. Теперь все Нидерланды чувствовали и понимали, что такое иноземное владычество, которое раньше было не более чем легким облачком на политическом горизонте. Еретические секты на Юге сдавленно молчали; тот, кто не погиб и не отрекся, ушел в подполье. Только на Севере, который рука правительства удерживала лишь частично, упрямые сектанты держались вместе, сформировав организованную дисциплинированную группу, ждущую рассвета.

Альба был человеком, лишенным воображения. Он не видел никаких признаков организованного бунта и думал, что держит страну под контролем. Не зная языка, он мог пройти по рыночной площади Брюсселя, но не услышал бы громких угроз со стороны торговцев. Простые жители столицы ненавидели его за скупость, с которой он содержал свою челядь, а члены городского совета презирали Альбу за расточительность его правительства. Они были готовы к тому, что он подписывал пятьдесят смертных приговоров за одно утро, но не могли смириться с тем, что он выдавал ордера на шесть миллионов флоринов с такой же легкостью, с какой Маргарита выдавала на тысячу, или подписывал векселя казначейства, не читая их.

Вскоре у Альбы кончились деньги на жалованье солдатам. Не способствовало улучшению ситуации и поведение английской королевы, которая, когда шторм загнал испанские галеоны с деньгами для армии в порт Плимута, просто конфисковала все. Но Альба по-прежнему не понимал приближавшейся опасности. Созвав Государственный совет, он объявил о своем намерении взимать сбор в один процент с основного капитала, сбор в пять процентов на товары и ввести налог в десять процентов со сделок купли-продажи, или, как стали называться эти три налога, сотый пенни двадцатый пенни и десятый пенни, соответственно. По мнению испанцев, эти налоги не были чрезмерно высокими, поскольку базировались на практике, принятой в Испании. Но с точки зрения коммерциализированных промышленных Нидерландов все выглядело иначе. Более того, в шестнадцатом веке, когда теория налогообложения пребывала в зачаточном состоянии, считалось, что короли и правительства должны жить за счет своих личных доходов и только в случае крайней необходимости получать помощь в виде специальных субсидий и, возможно, пошлин на иностранные товары. Идея о том, что государство должно обеспечивать общественные нужды за счет налогов, собираемых с населения, была делом будущего. И конечно, вводя сотый, двадцатый и десятый пенни, Альба вовсе не собирался возвращать их людям в виде расходов на образование и такие общественные нужды, как содержание полиции или даже хорошая экипировка их собственной армии. Они должны были пойти на оплату иностранной армии, содержание иноземного двора и судов, где сидели иностранцы и местные коллаборационисты, на пытки и казни и в последнюю очередь на поддержание сомнительной законности и порядка.

Материальные проблемы голландцев были тесно связаны с вопросами чести. Казалось бы, что может быть более материальным, чем отказ платить налоги, но любой добросовестный историк, которому придется изучать те случаи отказа от уплаты налогов, быстро обнаружит, что налоги были вполне разумными и отказ от их уплаты на основании исключительно материальных соображений был бы абсурдным. Очевидно, что отказ платить налоги был видимым проявлением чувства собственного достоинства, символом возрождения духа угнетенного народа, утверждением прав человека, голосом свободы, бросавшим вызов диктату власти.

В народе уже началось брожение по поводу налогов, которые намеревался ввести Альба, но, когда королева Англии захватила предназначенные ему деньги, он решил, невзирая на эти робкие проявления недовольства, вынести свое намерение на рассмотрение Государственного совета. Все советники, за исключением одного, высказались против. Даже те фламандские лоялисты, которые, подобно Берламонту, Арсхоту и Виглиусу, всегда молчали, пока Альба душил их страну, теперь заговорили. Но Альба с присущей ему хитростью считал, что видит их насквозь и, когда он приведет финансовые обязательства страны в порядок, король сможет обойтись без их советов, и они, естественно, станут цепляться за то, что останется от их власти… Это было верно лишь наполовину и, как всякая полуправда, было чрезвычайно опасно. Утвердившись в этом убеждении, Альба выдержал наскоки своих советников со спокойным презрением. Они не смогли даже разозлить его.

Несмотря на всех своих шпионов и солдат, Альба оставался в удивительном неведении относительно возрождающегося духа народа и не подозревал, что даже среди высших чиновников – тех, среди которых он провел такую безжалостную чистку, – были приверженцы принца Оранского. Презирая этот далекий сырой Север, он проявлял в Голландии меньше бдительности, чем где бы то ни было. Он не знал, что лейденский пенсионарий Паулюс Бай тайно посетил принца Оранского и вместе с ним разработал план всеобщего восстания в Голландии. Из-за нехватки денег план так и не реализовался, но организация сохранилась. Альба не знал, что молодой дворянин Дирк Соной курсировал между Дилленбургом и Голландией, доставляя деньги, письма и планы, что купец из Зевенбергена Аренд ван Дорп частным образом собирал займы для принца Оранского. Фактически он не знал ничего и, ничего не зная, ввел свои налоги.

Но это оказалось слишком как для Юга, так и для Севера. Вопреки его приказу провинции Брабанта отправили протест в Мадрид. Пытаясь остановить их с помощью конного отряда, Альба каким-то нелепым образом их упустил. А тем временем города отказались платить налоги. Альба вызвал все магистраты в Брюссель, чтобы они объяснили свое поведение. Он кричал, обзывая их деревенщинами и безродными негодяями. Но это не произвело на них никакого впечатления. Позже они сказали, что герцогиня Пармская была настоящей леди. День ото дня все новые провинции присоединялись к отказу платить налоги и к неповиновению. Альба поднял армию. Еще один отказ, угрожал Альба, и он оккупирует каждый город и деревню в стране. А под оккупацией он имел в виду террор. Но бескровное восстание набирало обороты.

Альба ничего не хотел знать. В начале марта 1572 года он объявил о введении десятипроцентного налога на все продажи. Биржа в Антверпене закрылась. За ней последовали все магазины Антверпена и Брюсселя. Женщины Намюра спускали собак на сборщиков налогов, люди обменивались продуктами прямо на улицах. Мануфактуры прекратили работу. Ткацкие станки Валансьена и литейные цеха Льежа встали. Голодные и лишившиеся работы люди собирались в огромные угрожающие толпы. За всем этим чувствовалось нечто большее, чем просто экономические волнения, какой-то молчаливый грозный ответ за три года гнета и презрения. Альба закрылся в Брюсселе в своих покоях. Он был в ярости, но исполнен решимости настоять на своем.

24 марта маленький проницательный католический священник написал в своем двухнедельном новостном отчете кардиналу Гранвелю: «Если бы принц Оранский сохранил свою армию до этого времени, он бы преуспел в своем предприятии».

О чем бы ни думал герцог Альба, он определенно был не готов к каким-либо серьезным проблемам с этой стороны. Потрепанная флотилия морских гёзов недавно получила два тяжелых удара. В начале года восемь из их лучших кораблей застряли во льдах недалеко от Фрисландии и были разбиты испанцами в щепки. Но что еще хуже, королева Англии под давлением испанского посла была вынуждена запретить им пользоваться ее портами. А лорд Уорден из «Пяти портов»[11] объявил, что «отныне ни под каким видом нельзя доставлять к морю продукты питания, предназначенные для обеспечения флота, который теперь служит принцу Оранскому». Что же касается сухопутных сил, то они еще не существовали. Вильгельм разослал из Дилленбурга германским принцам приглашения на встречу в мае. Если бы он смог получить от них обещание помощи и разрешение набирать рекрутов в их княжествах, он мог бы надеяться собрать армию и подготовить ее к наступлению в начале осени.

Однако события, которые до сих пор так сильно отставали от его упрямых надежд, теперь подхватили Вильгельма и понесли вперед.

Весенние шторма сильно потрепали эскадру морских гёзов, оставшуюся без пристанища в Северном море. Официально закрытые для них английские порты не могли предоставить им убежище, и, спасаясь от штормов, они нашли его в расположенном в устье Мааса городе Брилле. Было двадцать пять парусников с семью или восемью сотнями бойцов под командованием Гийома де Ла Марка, настоящего головореза из семьи знаменитых баронов-разбойников. На тот момент испанский гарнизон был отозван, и жители приняли их с энтузиазмом. Собрав достаточное количество добычи, Ла Марк вдруг осознал, что и гавань, и город полностью в его руках, что укрепления в полном порядке и никем не заняты и что испанцы, вернувшись назад, будут застигнуты врасплох. С помощью ликующих горожан, он поднял на стенах Брилле оранжистский триколор. Впервые флаг принца Оранского развевался на суше и на земле Нидерландов.

6

Однако, услышав эти новости в Дилленбурге, Вильгельм не обрадовался. Слишком многое его расстраивало: Ла Марк и его гёзы были слишком потрепаны; он знал, как много можно потерять из-за опрометчивости, и был не готов. Это был очередной Хейлигерли, но Вильгельм не мог позволить себе необдуманных побед, которые могли привести к большим потерям. Людвига, находившегося в Ла-Рошели с оставшейся частью флота гёзов, подобные сомнения не посещали. Он велел поднять якоря и, развернув паруса в сторону Ла-Манша, захватил Флиссинген. Независимо от того, был Вильгельм готов или нет, Людвиг знал, что момент настал и второго такого не будет. Он оказался прав.

Флиссинген поднял оранжистский триколор 6 апреля 1572 года, Роттердам – 8-го, Схидам и Гауда – 10-го. Местные гарнизоны пришли в волнение и, отвернувшись от Альбы, перешли на сторону принца Оранского. Голодные, не имевшие работы и готовые взбунтоваться люди поднимались повсюду. В Брилле стекались мужчины, желавшие записаться в армию повстанцев. Зеландия, Фрисландия и область Голландии под названием Ватерланд – все как один высказались за принца Оранского. В Антверпене люди открыто насмехались, используя фламандское значение слова Брилле[12]: «Герцог Альба потерял свои очки в День дурака». Альба в Брюсселе не придал большого значения этим неприятностям – переходу на сторону принца Оранского «нескольких болот и рыбацких деревушек». Но когда «Эдам, где делают хороший голландский сыр» поднял флаг восстания, по меньшей мере некоторые из испанцев возопили. А когда герольд, отправленный Альбой во Флашинг, был встречен не смирением, не насилием, а откровенными насмешками и отослан назад с презрительным «Пусть герцог приедет сам, мы его живьем съедим!», даже Альба осознал, с чем он имеет дело.

Вильгельм был вынужден действовать. Его время пришло. Он одновременно отправил приказ Людвигу и Ла Марку: все испанские налоги отменить, восстановить все привилегии, предоставить всем свободу совести, никаких преследований, никаких грабежей. (Последний запрет капитаны морских гёзов восприняли не слишком серьезно, и сильно ошиблись.) Восставшие районы требовалось объединить как можно скорее; в конце концов, Вильгельм был штатгальтером Голландии и Зеландии и просто снова приступил к исполнению своих обязанностей. К лету ему нужно было каким-то образом обзавестись армией. Несмотря на то что революция в Нидерландах произвела впечатление на германских принцев, собравшихся в Дилленбурге, они по-прежнему не желали принимать какого-то определенного решения. Их колебания быстро прекратились, когда в Дилленбург прибыл Аренд ван Дорп, который привез с собой десять тысяч флоринов, собранных в Голландии на покрытие военных расходов принца Оранского. Собравшиеся принцы с молчаливым недоумением смотрели на него. Неужели голландцы готовы вложить эти деньги? Без дальнейших колебаний они позволили Вильгельму набирать рекрутов в своих землях.

Людвиг не стал ждать, когда в Германии соберется какая-то армия. Благодаря собственной дипломатии, он получил право использовать войска французских гугенотов. В тот момент, добившись власти, за которую боролись, они не вели никаких военных действий, а их молодой лидер Генрих Наваррский собирался жениться на сестре короля. Доминирование гугенотов во Франции и падение Гиза означало для Испании потерю ее крупнейшего католического союзника, а для восставших Нидерландов – обретение дружественного соседа. Понимая ценность этого альянса, Людвиг решительно боролся за него. Он добился особенной дружбы с королевой Наварры Жанной Альбре и весну 1572 года провел у нее, помогая ей в подготовке женитьбы ее сына, на которой он даже должен был стать доверенным лицом жениха. Но события в Нидерландах нарушили эти планы, и Жанна сама освободила Людвига от его обязательств, велев заняться своими делами. В день его отъезда 15 мая 1572 года королева поцеловала его в обе щеки и пожелала удачи.

Промчавшись через границу, Людвиг появился в Монсе, который встретил его криками «Оранский! Свобода!». Стратегически это был блестящий шаг. Альба с его не получавшей жалованья бунтующей армией оказался между двух огней: Людвиг на Юге, Ла Марк на Севере. Он мог бы разгромить каждого в отдельности или даже обоих сразу, но из-за того, что они находились с разных сторон, он не смел повернуть против одного, опасаясь, что другой ударит ему в спину. Так они могли бы продержать его, пока не подойдет Вильгельм.

Весь июнь Вильгельм провел во Франкфурте, собирая деньги у всех банкиров, готовых дать ему в долг, какой бы маленькой ни была сумма. На этот раз ему хватит денег на содержание армии, как минимум, в течение будущей зимы. 29 июня в сопровождении тысячи всадников Вильгельм выехал из Дилленбурга, в Зигене он набрал еще четыре тысячи; в Эссене его ждали офицеры, набиравшие рекрутов. Они набрали двадцать тысяч человек.

Избегая сторожевых постов Альбы, его посланники ездили в восставшие провинции Нидерландов и возвращались обратно. Его манифесты предваряли его появление, обещая справедливость и восстановление прежних прав. Зюфтен, Дордрехт, Горкум, Энкхёйзен и Алкмаар, Аудуотер и Харлем, Лейден и Делфт выступили в его поддержку, а на Юге его поддержали Валансьен, Малин и Монс. Теперь по всей стране, на Севере и на Юге, его друзья распевали песню Вильгельма с ее грозным, напористым ритмом.

Но именно на Севере восстание впервые обрело силу закона. В июле депутаты восставших городов собрались в Дордрехте под председательством Сент-Альдегонда и провозгласили своего штатгальтера принца Оранского главнокомандующим их армии в Голландии, Зеландии, Западной Фрисландии и Утрехте, одобрив предоставление ему ста тысяч крон наличных денег и пообещав дать больше. Десятый, двадцатый и сотый пенни не стоили бы им и половины этой суммы. Тогда почему? Потому что на кону были не их кошельки, а их права.

8 июля 1572 года, через три года и десять месяцев после своего ужасного отступления, Вильгельм перешел через Рейн в Дуйсбурге, вошел в провинцию Гелдерланд и двинулся на Брюссель. На этот раз он собирался либо отыграться за свое поражение, либо умереть в Нидерландах. «Я пришел, – писал он, – чтобы эта земля стала моим последним пристанищем». И, перейдя границу, он действительно больше не покидал ее.

Глава 5

Спасительная вода

1572–1574

1

Голландия и Зеландия были хорошо защищены, имея за спиной море, где на данный момент флот гёзов мог самостоятельно сдержать испанцев. В этой северной части Нидерландов Вильгельм мог собрать силы и организовать свою опорную базу. За восемнадцать месяцев, предшествовавших началу наступления в августе 1572 года, Вильгельм с помощью Поля Буйса, Аренда ван Дорпа и Дирка Соноя заложил основы этой структуры. На Юге положение было иным. В первом стремительном броске он, вероятно, действительно рванулся в сторону Брюсселя, жители которого упорно отказывались строить укрепления под руководством испанских солдат, но он не мог позволить себе захватить то, что не смог бы удержать, тем более что, продвинувшись слишком далеко, рисковал потерять все. В случае игры в долгую преимущество было на стороне Альбы, за которым стояли ресурсы всей Испанской империи, как в плане живой силы, так и в плане денег и политического влияния. Вильгельм не смог соперничать с этим. Бесполезно было пытаться повторить во Фландрии и в Брабанте то, что удалось сделать в Голландии и Зеландии. Наступление на Юге имело своей целью прежде всего отвлечь Альбу, чтобы дать восставшим на Севере консолидировать свои позиции. Окончательное освобождение всех Нидерландов требовалось отложить на потом. Этому Вильгельма научило поражение в 1568 году.

В то же время вся южная кампания зависела от той помощи, которую обещали гугеноты. Но 24 августа, когда Вильгельм находился в маленьком городке Рурмонд, ставшем его первым серьезным завоеванием, в Париже сторонники Гиза убили Колиньи, и началась резня Варфоломеевской ночи. Это был удар под дых, одним махом лишивший его надежд на помощь и резко склонивший чашу европейских весов в пользу испанского короля. Головорезы Гиза хорошо сделали свою работу, и потребовались годы, чтобы французские гугеноты снова подняли голову. Все плоды дипломатии Людвига исчезли в ту единственную ночь. И все же на миг Вильгельм ощутил облегчение, ведь поводом для резни послужила свадьба сестры короля с юным Генрихом Наваррским, и, если бы Людвиг исполнил свое первоначальное обещание выступить доверенным лицом жениха, он тоже мог быть убит.

Король Филипп ликовал в Сеговии, римский папа выпустил по этому случаю памятную медаль, и только герцога Альбу не слишком воодушевили новости из Парижа. Вильгельм, закаленный годами неудач и поражений, быстро оправился от удара, хотя этот удар означал резкое изменение его планов. Альба после своих многолетних успехов, напротив, был настолько сбит с толку восстанием, что резни в Париже оказалось недостаточно, чтобы он снова пришел в себя. В испанской армии, вышедшей на позиции, воцарилось нечто похожее на панику. В людях ощущалась враждебность, они не желали отвечать на вопросы испанцев и разбегались при виде солдат. Деревни, через которые они проходили, оказывались пустыми, и невозможно было понять, где расположились аванпосты Вильгельма. Нервозность Альбы давала о себе знать в его высокомерии и жестокости, под видом надменной уверенности таился страх. Когда ему донесли, что Вильгельм со всей своей армией идет за ним по пятам, он грубо высмеял своих разведчиков, заявив, что принц Оранский по-прежнему далеко.

На следующий день Альба осознал свою ошибку. Вильгельм, сосредоточившийся теперь на том, чтобы вызволить из Монса Людвига, попытался пробиться через Жемаппе. Попытка не удалась, но было очевидно, что он снова повторит ее. На этот раз положение испанцев спас не Альба, а самый способный из его офицеров Ромеро, в далекие годы Карла V успевший побывать адъютантом самого Вильгельма. Дерзким ночным налетом он ворвался в лагерь восставших с отрядом из отборных солдат. Нескольким из них был дан приказ найти палатку Вильгельма и покончить с ним, но его белый мопс Кюнце, спавший на кровати хозяина, почуял незнакомый запах, возмущенно залаял и прыгнул на него. Резко пробудившись, Вильгельм успел убежать, хотя два его секретаря и конюший были убиты, а лагерь разгромлен. На следующий день он отступил, с сожалением оставив Людвига выбираться из Монса своими силами. Вильгельм предпочел спасти свою армию ради Севера, которому она была так отчаянно нужна. Альба, не имея возможности преследовать его, поскольку Людвиг угрожал ударить ему в спину, купил себе сдачу Монса ценой благоприятных условий для Людвига, и 19 сентября Людвиг покинул город с подобающими воинскими почестями. Несмотря на внешнюю безуспешность, южная кампания выполнила свое предназначение, и Север был готов сопротивляться.

Как и большинство испанцев, Альба считал голландцев не более чем «мирными людьми, лишенными всякой отваги». Стоит преподнести им пару жестоких уроков, и они будут сломлены. Отправив на Север армию под командованием своего сына и талантливого Ромеро, он дал им приказ не жалеть ни мужчин, ни женщин, ни городов в мятежной части страны. Первыми под напором испанской армии пали Нарден и Зютфен. Испанцы подожгли Нарден с четырех сторон и вырезали в нем все живое. Всех мужчин Зютфена они перебили мечами, разграбили город, а солдат местного гарнизона повесили вниз головой над дымящимися развалинами. Это была война, как ее понимал Альба. Позже те, кто его оправдывал, утверждали, что жители города продолжали стрелять после сдачи. Но Альба не нуждался в оправданиях кроме того, что это был наглядный урок народу Голландии.

Да, урок. Но только не тот, на который рассчитывал Альба. Когда зима сковала позиции обеих армий снежным пленом, принц Оранский удерживал треть Голландии, побережье Зеландии и часть Фрисландии и на правах штатгальтера председательствовал на сессии местных Штатов, которую сам и созвал. Теперь он был не изгнанником, не мятежником во главе армии интервентов, а главой возрожденного государства, судьей, генералом и первым министром освобожденных Нидерландов.

Вильгельм перешел свой Рубикон. Пять лет он провел в изгнании, четыре года в позорном изгнании. После поражения, нанесенного ему Альбой, убийства Эгмонта и Хорна и массовых казней Кровавого совета репутация Вильгельма так сильно пострадала, что его возвращение казалось невозможным. В марте 1572 года его повсеместно считали человеком, который вел двойную игру и проиграл, при этом сам остался цел, а заплатили за него другие. Единственным оправданием его отказа участвовать в восстании экстремистов до приезда Альбы и его последующего бегства могло бы стать успешное возвращение, которое ему не удалось. Чем дольше он тянул, тем больше страдала его репутация, и не только в Нидерландах, но и во всей протестантской Европе. Как много предательств в истории мира были не более чем неверным предвидением и неумелыми действиями. Просчеты в политике являются непростительным грехом. Можно представить, каким запятнанным осталось бы имя Вильгельма, если бы он умер в марте 1572 года.

Но восемь месяцев спустя, в ноябре, когда он как штатгальтер председательствовал на встрече земель в Харлемге, все было иначе.

2

Причины тому отличались от стратегических, связанных с консолидацией сопротивления на Севере. Реформация пришла на Север поздно. Открытый всем религиозным веяниям, густонаселенный коммерческий Юг первым получил плоды новой мысли. Большая часть его протестантов были лютеранами, а лютеранство – это религия умеренного человека, а не мученика; до прихода Альбы она отмирала. Более жестким вариантом протестантской мысли был кальвинизм. Эта секта, появившаяся позднее, была суровой, как и преследования, с которыми ей пришлось бороться, безжалостной и тиранической, но обладала боевым кредо, настроенным на выживание. Задавив лютеранскую секту, кальвинизм завоевал твердый, но ограниченный плацдарм на Юге Нидерландов. Там, где ему удалось утвердиться, например в Антверпене и Брюгге, в Валансьене и Генте, он обладал большой властью и широко распространился в рабочей среде. Но его ненависть к лютеранству вкупе с экономическим соперничеством между классами сделали его разобщающей, а не консолидирующей силой. Из-за преследований Альбы кальвинисты ушли в катакомбы и, если бы снова вышли оттуда, могли погрузить Юг в ожесточенные распри и уничтожить единство Нидерландов.

На Севере дело обстояло иначе. Здесь, вдали от крупных коммерческих центров на заболоченных равнинах, среди сурового сельского населения Реформация расцвела позже, и среди различных протестантских сект почти безраздельно царил кальвинизм. Здесь, вдали от Брюсселя – властноинтеллектуального центра страны – жесткая политика правительства осуществлялась слишком неумелыми руками, чтобы преследования были эффективными. Здесь религиозное рвение кальвинистов укрепляло и освящало национальные чувства. Правда, даже здесь на Севере они не были в большинстве, но, с тех пор как католическая церковь Европы перешла к политике отрытых преследований, а испанцы назначили себя исполнителями этой политики, кальвинисты не могли не стать движущей силой восстания.

Сент-Альдегонд сразу же принял эту ситуацию, что неудивительно, поскольку он сам был кальвинистом. Вильгельм, к чести его будет сказано, вообще отказывался принимать ее до самого дня своей смерти. Его целью, несмотря на все разочарования, оставалось освобождение Нидерландов от иноземного контроля и свобода совести для всех их жителей, независимо от их убеждений. Еще до того, как он перешел границу, он писал своим лейтенантам: «Нельзя пытаться менять что-то в религиозных предпочтениях людей, чтобы не погубить общее дело». Под общим делом Вильгельм понимал общенациональные цели, и кальвинизм должен был стать их слугой, а не хозяином.

Однако он был слишком искушенным политиком, чтобы думать, что сможет сдержать своих самых сильных сторонников и заставить соблюдать умеренность тех, кто боролся за существование. Стараясь насаждать религиозную терпимость, он сознавал, что для начала необходимо укрепить свою политическую власть на базе прочной, как скала, основы в лице кальвинизма. Вскоре он и сам приобщался к таинствам кальвинистов, но он никогда не желал, чтобы кальвинизм стал официальной религией Нидерландов, и еще меньше стремился, чтобы на их территории возникло две страны: одна католическая, другая кальвинистская. Голландия была его крепостью, а кальвинизм – его авангардом, но на этой основе он мечтал снова создать свободные единые Нидерланды.

В течение вынужденного зимнего перемирия он окончательно прояснил свою позицию. Голландские Штаты избрали его штатгальтером; таким образом, его власть проистекала из согласия Штатов, но номинально он осуществлял ее как министр и слуга короля. Законной основой его участия в восстании была теория о том, что он, законный штатгальтер Голландии – таков его прежний пост в государстве Филиппа Испанского, – был снят со своего поста. Тем не менее многие годы под его прокламациями стояло имя короля. Выдумка, будто бы Альба втянул милостивого Филиппа в антиконституционные действия, в то время как принц Оранский осуществлял его королевскую волю, была непременной данью времени. Такие хаотичные, движимые энтузиазмом масс либертарианские революции, как в девятнадцатом веке, в шестнадцатом были политически невозможны. Чтобы заручиться поддержкой разумных людей за пределами Нидерландов, Вильгельму необходимо было иметь не только моральное, но и законное оправдание. Поэтому он не просто делал вид, что является слугой Филиппа, он в это верил. Верил, что действует в большем соответствии с обязанностями короля в отношении его народа, чем сам король, и, если бы Филипп дал своим подданным то, чего они хотели, он бы с готовностью заявил, что снова подчинится ему не формально, а по существу. Его условиями в первые недели 1573 года был уход испанцев из Нидерландов; свобода совести для всех; роспуск Кровавого совета и восстановление всех старых свобод и привилегий. Вильгельм не в последнюю очередь допускал, что Филипп не согласится на эти условия, и даже если согласится, то будет их придерживаться. «Огромной проблемой является вопрос безопасности, – писал он, – поскольку они так часто клялись, что не будут соблюдать никаких договоров подобного рода, и убедили себя, что папа может освободить их от всех обещаний».

Каким бы ни было фиктивное обоснование власти Вильгельма, на самом деле она базировалась на согласии Штатов Голландии и Зеландии. Все окончательные решения оставались за ними: они выбрали его, но могли и отозвать, однако на тот момент он председательствовал на их дебатах и являлся главным советником, главнокомандующим, министром обороны и, наконец, верховным судьей с полномочиями отправлять на смерть или даровать жизнь. Учитывая тяжесть положения, а также одаренность и популярность Вильгельма как лидера, все это могло перерасти в военную диктатуру, если бы война пошла более успешно. Однако Вильгельм ни на минуту не повернул в этом опасном направлении и ни разу не пытался воспользоваться положением страны и своей популярностью, чтобы взять верх над представителями народа. Представьте себе: эти люди, выступавшие от имени земель, были обычными бюргерами, не искушенными в управлении, если не считать управление их маленькими городками, где жили несколько аристократов и землевладельцев, да несколько священников и адвокатов, – люди со средними способностями и сильными предубеждениями, почти ничего не понимавшие в европейской дипломатии, военном деле и финансах, за исключением узкого личного аспекта. Их разделяла обычная соседская и личная зависть, определявшая ход их мелочной политической жизни; ими двигали чувства острой и часто не имевшей отношения к политике мстительности; при малейшем несогласии они были готовы подозревать в предательстве каждого; они были ограниченными и озлобленными годами иноземного правления. Но несмотря на все эти недостатки, они были лучшими представителями народа в тогдашней Европе и наилучшим образом выражали чувства и чаяния своей страны. Уступая им, убеждая и обучая их, Вильгельму пришлось вести войну за само существование страны против самой могущественной державы мира. И это стало одним из самых выдающихся достижений в истории Европы.

3

Наконец его личность обрела плодотворную и конструктивную цель, для которой она формировалась все эти годы. Поражение и изгнание, личная трагедия и публичный позор, бедность, разочарование и отсроченные надежды сделали Вильгельма более серьезным, глубоким и мудрым человеком, но не озлобили его. Он не утратил ни одного из своих дарований, но приобрел достаточно опыта, понимания и человечности, чтобы использовать их разумно. Теперь в свои сорок лет он достиг той зрелости, которую обещала его незрелость. С годами его худощавое лицо слегка обвисло, высокий лоб, обрамленный рыжеватыми волосами, которые теперь быстро седели и редели, нависал над глубоко посаженными глазами; щеки сделались впалыми, рот казался более печальным. Холодная расчетливая уверенность молодости уступила место легкой усталости в изгибе губ и в глазах. Но их выражение стало более открытым и мягким. Обо всем этом может рассказать портрет, об остальном говорят документы. Принц – «редкий человек, пользующийся огромным авторитетом и всеобщей любовью, очень мудрый в решении всех вопросов и лишенный притворства. Но самое ценное в нем то, что его не пугают невзгоды и лишения». В таких выражениях Вильгельма описал английский агент. «Редкий человек…» – действительно редкий человек, который одним своим убеждением смог повести вперед этот своенравный народ.

Он всегда считал разумным иметь как можно больше друзей. «II faut tenir les gens pour amis»[13], – говорил Вильгельм в оправдание своей щедрости, когда ему было двадцать два. Потом он уже не мог раздавать царские подарки, но сохранил ту же открытую, дружелюбную манеру в отношениях с людьми. «Иногда достаточно одного приветствия, и человек ваш», – любил повторять он. Он был настолько открыт и доступен, что находил возможность принять каждого, кто к нему приходил. В глазах людей его свет был ярок, но никого не ослеплял, каждый имел свободный доступ к нему, и каждый чувствовал себя, словно сам был принц, поскольку мог так близко общаться с этим принцем. Так Вильгельм ходил по улицам Делфта со своим белым мопсом, трусившим за ним по пятам, разговаривал со встречными, и для каждого была открыта дверь в монастырь Святой Агаты, где он жил и принимал всех желающих. Делфт небольшой город, и вскоре для его жителей принц Оранский стал таким же элементом местной жизни, каким он был в общенациональном масштабе. Говорят, его даже звали улаживать семейные ссоры. В какой-нибудь скромной гостиной с плиточным полом Вильгельм мог спокойно мирить разозлившегося мужа и крикливую жену, а потом скрепить примирение парой глотков пива из такой же синей потертой кружки, что и участники ссоры. По крайней мере, так гласит легенда, появившаяся через несколько лет после его смерти. А легенда часто является символическим отображением реальной атмосферы.

Кое-кто из знатных дворян презрительно усмехался, называя это игрой на публику, но они не понимали спонтанного дружелюбия, свойственного Вильгельму, искренности и естественности всех его действий, которые позволяли ему мгновенно переходить от подлинной простоты к подлинному величию. Один из наиболее внимательных наблюдателей, Фулк Гревилл, подметил это свойство Вильгельма и красноречиво описал, как подошел к принцу, который запросто сидел с делфтскими бюргерами и «так по-товарищески общался с ними, что, не знай я его в лицо, ни за что бы не догадался, кто он, поскольку ни один внешний признак не выдавал отличия его звания и состояния от остальных. Несмотря на то что до сих пор он не знал меня, ему было приятно знакомство со мной. Но мало того, как будто по команде, его уважение к незнакомцу тут же породило уважение к нему со стороны всех, кто его окружал. Я подумал, что такое внешнее проявление внутреннего величия в демократической стране достойно того, чтобы это отметить. Потому что, возможно, не родословная, а личные достоинства могут в один миг сделать человека принцем или не принцем».

Помимо дружеских чувств и уважения, Вильгельм внушал чувство уверенности, которое в это кризисное время было важнее всего остального. Временами, что вполне естественно, эта уверенность могла исчезать, но ему всегда удавалось возвращать ее, отчасти за счет собственного спокойствия перед лицом бедствий, отчасти за счет ощущения очевидной правоты и предусмотрительности всех его действий. Не обладая блестящими воинскими достоинствами и азартом своего брата, Вильгельм завоевал и сохранил уважение офицеров своей армии и – за исключением редких моментов ужаса и паники – уважение армии в целом. Один из самых выдающихся воинов своей эпохи, Франсуа де Ла Ну оставил короткое, но важное свидетельство о нем. «Я всегда прислушивался к его советам, – сказал он, – и те, кто продолжит это делать, никогда не совершат ошибки». Ла Ну считал, что для командования армией нужен не только военный талант, в Вильгельме его восхищала способность понимать всю сложность взаимосвязи политики и войны – его великая стратегия.

Необычный вклад внес Джордж Гасконь в своих «Плодах войны», где этот английский солдат-поэт в остроумных куплетах рассказывает о благоразумии и рассудительности Вильгельма:

Куда бы ни отправил меня добрый Вильгельм Нассау,

Мне не нужен другой поводырь, кроме него.

О, благородный принц, таких, как ты, мало!

Если воспрянет Добродетель, то по твоей воле.

Если Справедливость жива, то, значит, жив и ты.

И если Милосердия станет больше, то благодаря тебе.

Когда Гасконь повздорил со своим полковником, Вильгельм, как обычно, выступил в роли арбитра.

Как милосердный принц он голову ломал,

Стараясь возродить согласие между нами,

Страдая, чтобы зло добром исправить.

Но друзьями и поклонниками Вильгельма были не только солдаты и бюргеры. Им восхищались люди разных национальностей, разных классов, разных интеллектуальных пристрастий и личных качеств, такие как гугенот, философ и государственный деятель Дюплесси-Морне, легкомысленный говорун Брантом, благородный юный Филипп Сидней и суровый Сент-Альдегонд, до самой своей смерти остававшийся его преданным другом.

Опыт укрепил его волю и превратил доброго от природы и склонного к сочувствию юношу в зрелого мужа, действующего на благо своих соотечественников. В двадцать лет Вильгельм был не слишком амбициозен, если не считать желания быть успешным и любимым, но при этом не жертвовать искренностью, насколько позволяли правила вежливости. В сорок, благодаря причудливому сплетению времени и его характера, он стал признанным лидером восстания фанатиков. Как ошибались те, кто говорил, что беспечный принц Оранский, человек, которому нравилось нравиться, никогда не стал бы лидером восстания. Он был человеком, склонным усмирять ссоры, а не начинать их, но время и та глубокая неистребимая цельность, свойственная ему еще со школьных лет в Дилленбурге, сделали его тем, кем он стал, – мятежником, хотя по природе своей он никогда не был склонен к мятежу. Через бурные годы побед и поражений, ненависти и подозрений Вильгельм пронес беспристрастность суждений, присущую ему с юности. Позднее он взял своим девизом слова: «Saevis tranquillus in undis» – «Спокойствие среди бушующих штормов».

4

Штормы действительно бушевали, а у Вильгельма по-прежнему было мало тех, кто мог оказать ему существенную надежную помощь. В изгнании он собрал вокруг себя всех, кто хотел помочь, всех, кто независимо от их веры, происхождения и характера хотел, чтобы испанцы ушли из Нидерландов. Теперь ему предстояло отсеять неподходящих. Первейшей проблемой стали те самые морские гёзы, которые завоевали для него плацдарм. Ему нужен был человек, способный превратить эту пиратскую шайку в надежный флот. Ла Марк, который неоднократно игнорировал его приказы и превратил Брилле в столицу пиратов и воров, грабивших мирных жителей и помогавший его людям убивать монахов и священников, для этого не годился. Когда он в очередной раз ослушался приказа, Ла Марка в компании с худшими из его капитанов бросили в тюрьму, и его место заняли Дирк Соной – один из самых верных агентов Вильгельма в Нидерландах в годы его изгнания – и Луи Буасо, под началом которых гёзы превратились в дисциплинированную военную силу. И на полях сражений, и в вопросах дипломатии правой рукой Вильгельма оставался Людвиг. Он без устали курсировал между военным лагерем и двором. Пользовавшийся неизменным успехом у женщин среднего возраста, он уговорил французскую королеву-мать оказать помощь Нидерландам. Какой прекрасный повод насолить ее давнему сопернику королю Испании, вдохновенно уверял он. Создавалось впечатление, что крах гугенотов уже не имеет значения, поскольку союзником Вильгельма могла стать сама французская корона. А Вильгельму был нужен союзник, поскольку у голландцев не хватало ни людских, ни финансовых ресурсов. Штаты не скупились на поставки и согласились на введение налогов, по сравнению с которыми десятый пенни Альбы казался сущей безделицей, но Север был беден по сравнению с Югом, а его самый богатый город Амстердам держался в стороне от восстания, не потому, что был так уж предан королю Испании, а просто в силу безразличия. Альба не сомневался, что весной принц Оранский будет низложен, а за лето удастся покончить с восставшими.

Всю ту страшную зиму 1572/73 года испанские войска блокировали Харлем и надеялись войти туда тем настойчивее, что получили от малодушного городского совета официальное предложение о сдаче. Пока его посланцы были на пути к Альбе, более решительное меньшинство сместило пораженцев, а злосчастных советников, которые везли предложение Альбе, схватили и отправили к Вильгельму в Делфт. Всю зиму жителей Голландии кормили бодрыми сообщениями о том, что испанцы под Харлемом ежедневно мрут и дезертируют тысячами. Весной выяснилось, что это ложные слухи. Теперь оттепель отрезала путь в осажденный город по замерзшим каналам для посланцев Вильгельма, добиравшихся туда на коньках, и того тонкого ручейка поставок, которые доставлялись туда на санях. Теперь сообщения в Делфт и обратно доставлялись голубиной почтой, и они часто терялись. Напрасно Вильгельм надеялся, что Людвиг предпримет отвлекающий маневр. «Вся страна ждет, что ты явишься, словно архангел Гавриил», – писал он. Но у Людвига, даже если бы он оставил свою важную миссию во Франции, не было войск. Их не было ни у кого. Перед лицом смерти и почти без надежды на спасение губернатор и гарнизон продолжали держаться, в то время как Вильгельм отчаянно старался собрать всех, кого только мог. Но к 9 июля 1573 года силы сопротивления перестали существовать, и через три дня Харлем пал.

Жестокое обращение с другими городами вызвало возмущение даже на Юге. Альба, несмотря на то что он только что публично сжег очередных тринадцать еретиков, неожиданно проникся идеей, что великодушное обхождение может успокоить восставших, и дал указание своему сыну, захватившему Харлем, проявить снисхождение. Трансформировав понятие милосердия согласно своим представлениям, этот молодой человек вырезал весь гарнизон и некоторых горожан – всего больше двух тысяч человек – и наложил на город штраф в сто тысяч экю. Альба одобрил его действия и был удивлен и возмущен, обнаружив, что его доброе отношение поняли неверно: вместо того чтобы броситься к ногам такого милосердного завоевателя, мятежные голландцы продолжали с необъяснимым упорством сражаться с ним.

Трагедия Харлема еще сильнее настроила голландцев против испанцев, однако не способствовала росту престижа Вильгельма. Постоянная опасность и жестокость Альбы вызвали всплеск безумной злобы среди жителей и солдат. Долгое сопротивление Харлема было отмечено ужасными инцидентами: испанских пленных вешали на стенах на виду у их товарищей, ночью на позиции осаждавших выкатили бочку, полную отрубленных голов, с мрачной запиской, что это десятый пенни. После падения Харлема этот отвратительный жуткий юмор начал распространяться по всей Голландии. Принц Оранский был слишком слабым, слишком сладкоречивым. Что он мог предъявить за год, кроме списка потерь и резни: Нарден, Зютфен, Монс, а теперь Харлем? Неужели он собирается воевать с Альбой в перчатках, не запачкав рук? Весть о падении Харлема пришла, когда Вильгельм был в Лейдене, но сначала он узнал об этом из криков толпы, угрожающе собравшейся у его дома, и ударов камней, брошенных в окна. Люди во всем винили его. Он отправил слишком мало солдат, сделал это слишком поздно, и теперь все пропало…

Ни в первый раз, ни в последний раз Вильгельм не пытался оправдаться за свои решения. Он объехал лояльные ему города Голландии, успокаивая людей своим присутствием и своей уверенностью, и завоевывал городские советы с помощью тщательно продуманных объяснений и убедительных доводов. Потеря Харлема была слишком жестоким ударом, чтобы кто-нибудь мог подумать, что он допустил его по недосмотру. При таком малом количестве войск и таком большом количестве населенных пунктов, которые требовалось защищать, его потеря была неизбежна, но она должна была стать последней.

Одновременно с потерей Харлема другие планы Вильгельма принесли запоздалые плоды. Людвиг с войском, недавно набранным во Франции и Северной Германии, снова вошел в район Льежа, захватил Рамильи и город-крепость Сен-Тронд. Но еще сильнее облегчил ситуацию бунт в испанской армии, случившийся через несколько дней после взятия Харлема. Косвенно к этому были причастны морские гёзы, которые подстерегли испанскую эскадру с серебром из Америки, и армия не получила причитавшихся денег.

Передышка оказалась короткой, поскольку к середине августа Альба справился с бунтом, и в середине сентября его сын двинулся на Алкмаар. Это был маленький городок с готической церковью, расположенный недалеко от моря на защищенной дамбой голландской равнине и построенный, образно выражаясь, из сыра. Слабо защищенный своими жалкими стенами и небольшим гарнизоном, как он мог надеяться устоять? Но уроки Зютфена и Нардена не были забыты, а уроку Харлема было всего два месяца. В глазах его жителей испанское милосердие не отличалось от испанской ярости. Если уж им суждено умереть, то лучше умереть, сражаясь.

Таким образом, когда сын Альбы дон Фадрике дал приказ к атаке, жители Алкмаара, вооружившись кувалдами и резаками мясников, встали на городских стенах бок о бок со своим гарнизоном. Под натиском их упрямой ярости испанцы отступили, потеряв около тысячи солдат – слишком высокая цена за один день безуспешной попытки штурма этой разросшейся деревни. Но время, численность и артиллерия еще должны были сказать свое слово. К тому же дон Фадрике не смел бросить осаду из страха перед своим грозным отцом. Неужели еще один мужественный город повторит судьбу Харлема? Решение нашел Дирк Соной. Алкмаар находится всего в пяти милях от нависавшего над сушей моря, и испанцы не замкнули блокаду с той стороны. Если сделать брешь в дамбе, испанцев смоет. План был реализован немедленно и сработал. 12 октября 1573 года дон Фадрике отошел, изгнанный из лагеря доходившей до колена соленой водой. Алкмаар был спасен. Это был первый решительный ответ на испанское наступление на Севере, первый удар поднимавшейся победной волны.

На той же неделе морские гёзы ловким маневром отогнали испанскую флотилию от Энкхейзена и, рассеяв ее, потопили большую часть кораблей, триумфально пригнав в собственные порты три боевых корабля и четыре более мелких судна, включая адмиральский флагман с тридцатью двумя 25-фунтовыми бронзовыми пушками и пленным адмиралом Боссю. Пленение лоялистского адмирала было большой удачей, поскольку, находясь в руках голландцев, он был гарантией жизни и хорошего обхождения с их военнопленными, а три недели спустя в мелкой перестрелке был взят в плен Сент-Альдегонд. К счастью, как писал Вильгельм Людвигу, у него не было при себе никаких шифров, иначе вся переписка Вильгельма с его братьями и союзниками была бы расшифрована, поскольку у Сент-Альдегонда хранились все ключи.

Тем временем северная осень сменилась второй парализующей зимой, и обе стороны ушли зализывать раны при равном счете. Харлем был потерян, Амстердам холодно игнорировал принца Оранского. Денег было так мало, что Сент-Альдегонд недавно прогнал одного кредитора с горькими словами, что даже если он отдаст все до последней нитки, то не наберет и половины необходимой суммы. Но испанский флот был практически уничтожен, и хозяевами моря стали морские гёзы.

Но еще более важным обстоятельством стала смена правления на Юге. Филипп снял герцога Альбу, посчитав его миссию проваленной, и в ноябре 1573 года на смену ему в Брюссель прибыл дон Луис де Рекесенс. Это был скрытный сдержанный кастилец, не знавший ни слова по-французски или по-фламандски, и причина, по которой Филипп вообразил, что он способен сплотить лояльных нидерландцев более эффективно, чем Альба, остается секретом. Но по меньшей мере это изменение показало серьезную озабоченность короля. 18 декабря 1573 года смещенный и озадаченный герцог Альба сел на корабль, идущий в Испанию. Второй раунд принц Оранский выиграл.

Пока король Филипп находился в Сеговии, наполовину испуганный, наполовину не верящий в то, что произошло, в Мадриде другой Филипп, юный граф Бюрен, писал на клочке бумаги письмо, чтобы отдать его прачке, сын которой служил в испанской армии в Нидерландах и за вознаграждение должен был передать письмо его отцу принцу Оранскому. Слабые, призрачные надежды вновь и вновь возникали в голове этого девятнадцатилетнего мальчика, который уже пять лет находился в почетном плену в Испании. Ему нужна была надежда. Пока его отец был презираем и забыт, с ним обходились хорошо, но теперь, когда король стал бояться отца, его спешно перевезли из одной крепости в другую, лишили всех слуг, которым он доверял, и немногочисленных друзей, и он терзался тысячами смутных опасений. Достаточно было вспомнить Монтиньи, задушенного в замке Симанкас, или зловещие слухи о смерти безумного сына короля дона Карлоса.

Вильгельм получил письмо от сына к весне. Мы не знаем, что в нем было. Вероятно, ничего особенного, если судить по другим письмам юного Филиппа, проделавшим такое же тайное путешествие. О чем он мог сказать? О своих обычных желаниях, или вдруг пошутить насчет испанцев, как шутят школьники. Наверняка они были душераздирающими и слишком короткими, как все письма военнопленных. Но его отец не забывал и никогда не забыл бы о нем. Долгое время он оставался его единственным сыном, который имел значение. Мориц был болезненным ребенком, жившим в Дилленбурге, и ребенком Анны; бастард Юстин – послушный подросток, который теперь жил со своим отцом в Делфте, тоже не шел в расчет. Поэтому, когда все ждали, что Вильгельм обменяет адмирала Боссю на Сент-Альдегонда, он этого не сделал. Он оставил его, чтобы обменять на своего сына.

Сент-Альдегонда захватил полковник Хулиан Ромеро, который по приказу Альбы стер с лица земли Нарден. Ромеро был старым успешным воякой, до этого двенадцать лет служившим под началом самого Вильгельма, когда тот командовал испанскими войсками в Нидерландах. Он увез Сент-Альдегонда в Гаагу, тогда еще находившуюся в руках испанцев, а затем в Утрехт. Путешествие нельзя было назвать приятным. Сент-Альдегонд исповедовал кальвинизм, а Альба уже сжег одного из пленных кальвинистов заживо. Он был младшим братом человека, возглавившего восстание пять лет назад, он не только подписал, но и написал текст «Compromis des Nobles»[14]. Конечно, он подлежал уничтожению. Его жена, которой Вильгельм написал слова поддержки, уже считала его мертвым.

Но Альба уже готовился к отъезду, и на всем уже лежала тень новой политики Рекесенса. Вместо того чтобы судить Сент-Альдегонда как предателя, его тюремщики обсуждали перспективу договоренности с ним и даже уговорили его написать Вильгельму о своих предложениях. Вильгельм воспринял эти посулы с опаской, памятуя, что предыдущие изменения политики короля не обнадеживали. Он боялся ловушки, в которую мог попасть сам Сент-Альдегонд под давлением или от удивления тем, как с ним обходились.

Тем не менее в его обязанности входило довести предложение о компромиссном урегулировании до сведения Штатов Голландии. К большому облегчению для Вильгельма, они не придали этому предложению большого значения. Как указали некоторые делегаты, не прошло и года после того, как лидеры французских гугенотов, соблазнившиеся предложениями о мире, были предательски перебиты в Париже. Все знали роковое изречение Констанцского собора «cum haereticis fidem non servandum» – «католик не обязан держать слова, данного еретику».

Однако Вильгельм не упустил возможности провести переговоры с самим Ромеро, чтобы получить обещания по поводу надлежащего обращения с пленными. Их старый солдат дал с благодарностью. Обращаясь с людьми Вильгельма не как с солдатами, имеющими общепринятые права, а как с предателями и преступниками, Альба действительно нарушал и первое правило военного здравого смысла, и правило хорошего тона. Плохое обращение с пленными бумерангом вернулось к тем, кто нарушал правила, в виде той бочки с отрубленными головами, выкатившейся к передовой линии испанцев под Харлемом. В будущем обе стороны согласились соблюдать правила ведения войны и в целом соблюдали эту договоренность.

Так закончился этот год, а с новым годом пришел новый губернатор. Закончилась первая и самая тяжелая фаза войны. Если к концу 1572 года Вильгельм утвердился в своем углу Нидерландов, то к концу 1573-го он и его люди получили молчаливое признание. Формально оставаясь мятежниками, фактически они стали нацией, уже не приговоренной без суда и следствия к наказанию огнем и мечом, а нацией, которой официально предлагались определенные условия в обмен на мир.

5

Это было лучше, но еще не значило, что опасность миновала. У Вильгельма было очень мало свободных денег, поскольку почти все его земли оставались в оккупированном испанцами Брабанте, а Амстердам – самый богатый город Севера – по-прежнему не поддерживал восстание. Налоги, введенные голландскими Штатами, заметно выросли, но люди добровольно согласились нести это бремя, значительно превышавшее введенное Альбой. Но даже несмотря на это, восставшим пришлось прибегнуть к неоднозначной процедуре продажи церковных земель, вбивавшей между католиками и протестантами очередной клин, убрать который было совсем не просто. В новом, 1574 году Вильгельм в письме к Людвигу снова просил помощи. Людвиг трудился не покладая рук. Он побывал в Гейдельберге и дома, а также во Франции и теперь с армией, в которой служил сын курфюрста-палатина Кристофер и младший из братьев Нассау Генрих, планировал весной начать новое наступление.

Тем временем Вильгельм постепенно окружал последние очаги испанского сопротивления в Зеландии. Одним из таких очагов был Миддельбург с гарнизоном из испанцев и валлонов, но на этот раз пришла очередь испанцев слать помощь, которая так и не дошла. Морские гёзы разбили эскадру, спешившую на помощь городу, и 18 февраля 1574 года город сдался. Теперь у Вильгельма появился шанс показать врагам, как следует вести себя с побежденными городами. Сопроводив гарнизон проигравших к причалу, чтобы защитить его от разъяренных крестьян, его войска, сохраняя идеальный порядок, заняли город. Единственными жертвами стали несколько изголодавшихся испанских солдат, слишком быстро проглотивших еду, данную им победителями. Поначалу согласно законам войны на горожан была наложена большая денежная контрибуция, однако Вильгельм, бесстрашно следуя политике, которую считал правильной даже вопреки собственным интересам, почти полностью отказался от нее. Эта война должна была оплачиваться за счет налогов, добровольно введенных Штатами, или за счет добровольно предоставленных займов, а не за счет наказания побежденных. Он хотел, чтобы жители Миддельбурга стали его друзьями, прекрасно понимая, что городу, занятому лоялистским гарнизоном, трудно было проявлять сочувствие к восстанию. Он вел войну только с иноземцами и считал каждого жителя Нидерландов потенциальным товарищем, таким образом привлекая на свою сторону колеблющихся и вырывая, насколько возможно, корни злобы, отравлявшие эту землю.

К тому времени Людвиг подготовился к броску на Юг. Необходимость в этом была велика как никогда, поскольку испанские войска, получившие свежее подкрепление, вели окружение Лейдена, и захват Миддельбурга стоил бы недорого, если бы этот большой город оказался потерян. Лейден с гарнизоном, состоявшим из английских и голландских добровольцев, был плохо обеспечен едой и, если бы блокада удалась, не смог бы продержаться долго. Ранней весной Людвиг со своим младшим братом Генрихом и их кузеном Кристофером из палатината во главе пятнадцатитысячной армии перешел Маас выше Маастрихта и двинулся вперед, как если бы хотел соединиться с Вильгельмом в Голландии. 14 апреля 1574 года в районе Мук-Хейде испанские войска, обманув его хитроумным маневром, неожиданно навязали ему бой. Возглавляя атаку, нацеленную на то, чтобы прорвать окружавшие их войска, Людвиг был ранен в плечо. Первые несколько минут он делал вид, что с ним все в порядке, но затем стал быстро терять кровь, и двое его товарищей увели раненого с поля боя в хижину угольщика. К тому времени поражение стало очевидным. Генрих и Кристофер были убиты в той же первой кровопролитной атаке, и Людвиг упросил своих товарищей оставить его и спасать свои жизни. Они ушли, предоставив его судьбе, и больше его никто не видел ни живым ни мертвым.

«Мои братья наверняка мертвы», – писал Вильгельм своему брату Иоганну, получив первый сбивчивый доклад о битве. Но он не мог в это поверить, и, поскольку никаких следов Людвига или Генриха на поле боя обнаружено не было, ему пришлось долго мучиться неизвестностью, прежде чем в конце концов смириться с этой потерей. А потом сразу же возникло беспокойство о матери. Не станет ли этот удар слишком сильным, чтобы она смогла перенести его? Людвиг был ее самым любимым сыном, а Генрих – маленький Хайнц – родившийся незадолго до смерти своего отца, был самым младшим. Курфюрст-палатин, узнав о смерти своего сына Кристофера, мог решительно заявить, что гордится его храбростью и доблестью, но вдовой стареющей Юлиане было куда тяжелее перенести известие о гибели двоих детей. «Я молю, чтобы ты дал мне совет, – писал Вильгельм Иоганну, – что мне сказать госпоже моей матери. Должен ли я выразить ей свое сочувствие по случаю потери моих братьев, хотя я по-прежнему не знаю, живы они или мертвы». Но шли недели, потом месяцы, а о Людвиге не было никаких вестей. Вильгельм больше не мог себя обманывать. После того ужасного лета Вильгельм почти не упоминал имени Людвига, и его первое письмо к Иоганну после того, как он получил весть о той битве, содержит признание его отношения к этому событию как к личному горю. «Чтобы больше не возвращаться к этому печальному событию…» – написал он после краткого описания трагедии и далее более трех страниц письма посвятил политическому и стратегическому анализу своих планов, в связи с которыми просил совета и помощи. Только один раз, гораздо позднее, когда он писал свою Apology – официальный ответ на обвинения Филиппа II, Вильгельм нарушил это молчание одной фразой, где нотка личного горя прорывается из-под взвешенных аргументов политического характера: «мой собственный брат, которого я любил больше жизни». Любовь между ним и Людвигом, рожденная в счастливом товариществе молодости, после кошмара с Анной, только усилилась и, проверенная годами изгнания, общего изгнания и общих целей, стала слишком глубокой, чтобы ее можно было выразить словами. Молчание окружило ее, подобно гробнице.

Людвиг Нассау не был хорошим генералом, но он обладал тем благородством, отвагой и той долей яркости, которой, к сожалению, недоставало однообразным героям, боровшимся за дело протестантизма. Его описывали как «chevalier sans peur et sans reproche»[15] Реформации. И когда он погиб, это было, как будто погас факел.

Между тем на Юге Рекесенс сделал ход, встревоживший Вильгельма. Он отменил десятый пенни и пообещал прощение всем, кто подчинится королю. На Вильгельма это не произвело ни малейшего впечатления, и не только потому, что многие люди – во главе с ним самим – были поименно исключены из числа тех, кого касался этот указ, но и потому, что в нем не было сказано ни слова о возвращении конфискованной собственности и о самой главной проблеме – о выводе испанских войск, религиозной терпимости и восстановлении старых свобод и привилегий. Без этого все благие обещания ничего не стоили. Одновременно с этим Вильгельм получил от тайных эмиссаров Рекесенса предложение о заключении персонального перемирия между ним и королем Испании. Его ответ был вежливым, но предельно ясным: он не может рассматривать вопрос ни о каком персональном мире, поскольку не является больше частным лицом. Теперь он «serviteur et elu defendeur»[16] Штатов Голландии. Но разглядят ли сами Штаты, уставшие от долгой зимы и подавленные катастрофой на Мок-Хейде, под бархатной перчаткой железную руку? «В мире нет народа, – писал Вильгельм, – который сильнее радовался бы хорошим новостям и легче падал духом из-за какого-нибудь несчастного случая». Он опасался за стойкость своих соотечественников. Теперь, когда Людвиг погиб и у него не было ни одного иностранного союзника, открыто поддерживавшего его борьбу, ему необходимо было усилить свои позиции на случай внезапного нападения. Та часть голландских Штатов, которые осенью признавали, что испанская угроза по-прежнему остается испанской угрозой, даже если испанцы воркуют как голуби, заметно уменьшилась. Чтобы ободрить слабеющих членов коалиции, Вильгельму нужно было заручиться решительной поддержкой из-за рубежа.

Теперь, после смерти Людвига, переговоры с Францией топтались на месте. Елизавета Английская колебалась, не желая обострять отношений с Испанией. Оставался император Максимилиан – союзник, с которым Вильгельма всегда связывала большая личная симпатия. В результате для решения проблем Нидерландов он предложил, чтобы Голландия присоединилась к Ганзейской лиге и объявила Максимилиана своим защитником. Этот план ни к чему не привел. Возможно, его единственной целью было выиграть время и обрести большую уверенность.

Опасная ситуация разрешилась для Вильгельма не с помощью дипломатии, а благодаря бунту в испанской армии. Основной причиной стала хроническая недоплата жалованья. Рекесенс в отчаянии реквизировал текстильные склады в Брюсселе и заплатил солдатам рулонами тканей. Господство Вильгельма на море и тщательный контроль его собственных ресурсов постепенно изменили соотношение двух армий. Теперь его армия стала дисциплинированной силой, не нуждавшейся в том, чтобы жить за счет грабежа. Он постепенно избавлялся от всех офицеров, чьи стандарты несения службы были ниже его собственных, и, когда какая-нибудь дама или ее дочери жаловались на то, что их беспокоят, Вильгельм сглаживал ситуацию, лично принося извинение, одна фраза которого «Je ne pas la guerre aux dames»[17] приобрела широкое хождение. Все это было не лишним в стране, по-прежнему оккупированной испанскими войсками. Более того, лояльные представители знати и дворяне Юга, которым их хозяева нравились все меньше и меньше, громко жаловались на беспорядки в войсках и открыто возмущались, что вместо Альбы Филипп снова назначил их правителем испанца. Ему следовало прислать по меньшей мере принца крови. Между собой они осыпали Рекесенса непристойными ругательствами. «Вы не поверите, что говорят эти господа за обедом открыто и в присутствии своих пажей и лакеев», – писал информатор Гранвеля своему патрону. Рекесенс не мог быть уверен, что некоторые из них, например надменный Арсхот, не связаны с Вильгельмом, в то время как лояльность местных жителей и даже испанских войск была под вопросом, а Антверпен был на грани того, чтобы предательски сдаться флоту Вильгельма. На Троицу гёзы одержали еще одну победу на море, потопив или захватив четырнадцать кораблей.

И все же Вильгельму и голландцам приходилось признать, что в долгосрочной перспективе ресурсы испанцев были неисчерпаемы, а между тем Лейден находился в опасности. Последняя кампания Людвига заставила осаждавших отойти, но только на восемь недель, и в конце мая, когда порядок в испанской армии удалось восстановить, город снова блокировали. Вильгельм, который предвидел это, но не имел достаточно войск, чтобы это предотвратить, тщетно советовал недальновидным горожанам запастись зерном и боеприпасами. Но Лейден, как большинство голландских городов, разделился на две фракции: небольшое, но решительное меньшинство выступало за жесткие действия, а вялое и робкое большинство склонялось к тому, чтобы не делать ничего. В кризисные времена только решительные группы берут на себя ответственность, а потом часто оказывается слишком поздно, чтобы исправить упущенное ранее. Так и случилось. Под влиянием ложного ощущения безопасности, возникшего из-за временного улучшения ситуации в апреле, жители не только забросили работы на оборонительных сооружениях и не сделали никаких запасов, но и выдворили гарнизон. Таким образом, в конце мая 1574 года, когда испанцы снова организовали блокаду, плохо защищенный и не создавший никаких запасов Лейден обнаружил, что отрезан не только от источников поставок, но и от связи с внешним миром. На долгие недели единственной связью с другими частями страны остались лишь голубиная почта и редкие сигналы, подаваемые с церковной колокольни. Уверенный в том, что добыча никуда не денется, испанский командующий Вальдес не спешил терять людей и расходовать порох на штурм. Несколько недель голода и болезней сами пробьют брешь в городских стенах.

6

Такой была ситуация, когда 5 июня 1574 года Вильгельм собрал в Роттердаме Штаты Голландии. Его первой задачей, оказавшейся проще, чем он опасался, было не дать им заглотить приманку в виде всеобщего помилования, предложенного Рекесенсом. Вторая состояла в том, чтобы подтолкнуть их принять единственно возможные меры для спасения Лейдена – меры, которые спасли Алкмаар. На суше силы испанцев превосходили силы Вильгельма, но на воде хозяином был он. Нужно разрушить дамбы, и вода снова придет им на помощь. Лейден находится ниже уровня моря в треугольнике между Эйсселем и Маасом, и, открыв шлюзы на этих реках выше Роттердама, можно было затопить всю окружающую его местность и освободить город силами флота, подошедшего к нему на баржах по каналам. Вильгельм не видел другого выхода, и военные эксперты, которых поддержали несколько инженеров, согласились с ним. Другие, настроенные менее оптимистично, указывали на огромное расстояние – двадцать две мили, – которое должна пройти вода от Роттердама до Лейдена, и на неудачный ландшафт, поскольку перед самым Лейденом земля поднимается вверх, поэтому, хотя сам район, носивший название Райнланд, лежит ниже уровня моря, он несколько выше участка между ним и Роттердамом, и сомнительно, что вода сможет достаточно хорошо покрыть его. Даже самые плоские баржи требовали, чтобы глубина под ними составляла от двух до трех футов.

Таким образом, для осуществления плана Вильгельма требовалось стечение благоприятных обстоятельств, исключительно редких в это время года, поскольку вода не смогла бы затопить тот последний жизненно важный участок без помощи сильного ветра и высокого прилива, а такое сочетание в самый разгар лета было маловероятным. Если бы существовал какой-нибудь другой способ спасти Лейден, Вильгельм едва ли стал бы предлагать план, который оставил бы тысячи людей без крова, нанес вред плодородию земли и при этом имел в лучшем случае слабые шансы на успех. Но другого способа спасти Лейден не существовало.

Почему Вильгельм проявлял такую настойчивость? Почему он так изматывал себя в это жаркое лето 1574 года в зловонной сырости Роттердама, споря с делегатами, которым предстояло так много потерять из-за затопления своих полей и ферм, пока 30 июля Штаты Голландии наконец не приняли свою героическую резолюцию, пока он сам, едва держась на ногах, в лихорадке, не увидел, как у Капелле ломают дамбу на Маасе, пока от Гауды до Эйссельмонде из шестнадцати огромных брешей в плотине не хлынул поток, заливавший зеленую землю, которую все они так долго защищали? Почему он делал все это ради Лейдена, в то время как Харлем был сдан с такой легкостью?

Ответ давал сам Харлем. Вильгельм не мог допустить еще одного поражения. После Харлема потребовались недели, чтобы укрепить пошатнувшуюся решимость бюргеров, а после Лейдена это могло оказаться и вовсе невозможным. Даже если бы эти колоссальные жертвы не спасли Лейден, они наверняка сплотили бы всю Голландию в общем героизме и общем страдании. Когда бюргеры и землевладельцы сами добровольно проголосовали за свои потери, когда люди, которым предстояло лишиться крова, собрались вместе в молчаливой решимости, неся на плечах и в повозках то, что они могли спасти, и смотрели, как жадные воды медленно пожирают их поля и дома, когда бургомистр Делфта, глядя, как мутный поток ползет по его садам и фермам за городскими стенами, твердо сказал стоявшим рядом с ним горожанам, что все его потери – это небольшая цена за то, чтобы выдворить из Голландии испанцев, – тогда сама Голландия уже была спасена.

Рассеялись опасения Вильгельма, что его народ проглотит приманку испанского помилования или польстится на лживые предложения о мире, которые Рекесенс делал все это лето. Филипп держался в стороне от этих переговоров – факт, который должен был показать всем их бесполезность, – однако, если бы в Голландии возобладало уныние, Штаты могли попасться в эту ужасную ловушку. Теперь Вильгельм невозмутимо принимал делегации, посланные Рекесенсом, а Штаты, избежав соблазна, твердо настаивали на двух основных пунктах, которые Рекесенс не мог им предложить: на отзыве испанской армии и на терпимости в отношении протестантских сект.

Все это время Рекесенс не прекращал делать Вильгельму соблазнительные персональные предложения, надеясь подкупить его и оторвать от народа. Напрасно. Со свойственной ему галантностью Вильгельм отвечал, что у прекрасной дамы Голландии много кавалеров, но он тот человек, которого она удостоила своим выбором, и он не покинет ее.

В последней попытке поколебать его решимость Рекесенс отпустил Сент-Альдегонда под честное слово и отправил его, чтобы он убедил Вильгельма согласиться на компромиссное урегулирование. За последние девять месяцев Сент-Альдегонд не получал новостей, кроме тех, которыми его снабжали испанцы, и вполне естественно, что он считал положение Вильгельма более опасным, чем оно было на самом деле. Кроме того, он был уроженцем Брабанта и мог опасаться, что восстание северян, если дело дойдет до крайностей, станет угрозой единству страны. Как бы то ни было, он уже неоднократно писал Вильгельму из тюрьмы, призывая его сложить оружие и вступить в переговоры об урегулировании, основанном на терпимости.

После короткого посещения Роттердама он вернулся к своим тюремщикам другим человеком. Он не убедил Вильгельма в своей правоте, но сам убедился в правоте Вильгельма. Возможно, это случилось после напоминания о судьбе Колиньи, заключившего мир с Екатериной Медичи, и о том, что католики не обязаны держать слово, данное еретикам, но скорее после того, что он своими глазами увидел на Севере. Во время этого краткого визита он не мог не заметить того, что замечали почти все путешественники, оказавшиеся тем летом в Голландии, – рождения нации.

В Лейдене мучительно рождалась другая Голландия. После двух с половиной месяцев осады чума и голод свирепствовали не у ворот, а в самом городе. Сало и зерно закончились. Еще немного, и жителям пришлось бы раздавать своим изможденным хозяйкам копыта и шкуры животных. Но благодаря фанатизму немногочисленной группы жителей город продолжал держаться. Бургомистр Адриан ван дер Верф, один из самых твердых сторонников сопротивления, выслушав все требования о сдаче, успокоил голодную толпу гневными словами, что они могут съесть его, но сдаться… никогда. Вместе с тем, будучи отрезанными от внешнего мира, они не могли знать, какие планы разрабатывались для их освобождения, и довольствовались лишь неопределенными слухами. До самого августа их депутации не удавалось добраться до Роттердама.

Вильгельм принял их в пустой комнате покинутого монастыря, где находилась его штаб-квартира. Принц Оранский лежал в постели, измученный лихорадкой, ослабевший и очень худой, и рядом не было никого. Увиденное так потрясло людей, что глава депутации, забыв об их собственных проблемах, вскрикнул от ужаса. Отвечая на вопросы посланцев Лейдена слабым голосом, в котором слышалась боль, Вильгельм признался, что очень болен. Так болен, что предпочел отослать слуг из опасения, что они могут заразиться. Затем с тревогой спросил, сколько еще сможет продержаться город. Он заверил их, что помощь придет, потому что дамбы уже пробиты, и флотилия барж, груженных продуктами, готова к отправке. Когда они ответили, что смогут продержаться еще несколько недель, это, похоже, придало Вильгельму сил, и он снабдил их письмами, в которых приветствовал и успокаивал героический город. Штаты последовали его примеру. «Спасение Лейдена – это спасение Голландии», – написали они защитникам города. По прошествии некоторого времени вдали над плоской равниной взметнулись сигнальные снаряды, сообщавшие, что посланцы вернулись в город и Лейден будет держаться до последнего.

Но Вильгельм действительно был очень болен. Доктора списывали это на меланхолию, и, возможно, не ошибались, потому что он по-прежнему не имел точных сведений о смерти своего брата и был в плену страшных и бесполезных догадок и слухов. Непоправимая утрата этой сильной эмоциональной привязанности – последнего, что осталось от его разрушенной личной жизни, породила меланхолию и падение сопротивляемости к малярийной лихорадке, витавшей над болотами Роттердама. Вильгельм чувствовал себя измученным и психически и физически. «У меня голова идет кругом от огромного множества дел, так что я с трудом понимаю, что делаю», – писал он Иоганну. Почти два года он нес всю ответственность за государство и армию, дипломатию и финансы без отдыха, без передышки и почти без элементарных бытовых удобств. Он больше не жил в роскоши, как в Брюсселе, а имел всего нескольких слуг, спал плохо и мало, ел что придется и когда придется и обитал в штаб-квартирах, которые удавалось найти. Еще с юности Вильгельм был подвержен периодам нервного истощения, но никогда не жалел ни сил, ни нервов и восстанавливал их редкими днями, проведенными в постели в полнейшей прострации. Но такой эпизодический отдых уже долгое время был ему недоступен, а последние месяцы он провел больным на ногах, пока очередной приступ лихорадки не свалил его окончательно.

Его штаб-квартира в Роттердаме не отличалась удобствами. Вильгельм занимал шумную комнату на первом этаже, стены которой из покрытого лаком дерева отражали палящий зной. Мы не знаем, догадывался ли кто-нибудь открывать окна, впрочем, в условиях застоявшейся летней жары это не имело бы большого значения. Чтобы охладить помещение, на пол клали ветки с зелеными листьями и сбрызгивали их холодной водой. Один или два раза, пока слуги перестилали его постель, Вильгельм терял сознание от одной лишь попытки сесть. Лихорадка усиливалась, интервалы между приступами становились короче, сами приступы – все более изнуряющими, а встревоженные доктора тщетно пытались облегчить их с помощью кровопусканий, которые лишали больного последних сил. Он не мог спать ни днем ни ночью, лишь время от времени забывался на несколько минут. Венцом всех мучений Вильгельма была жажда. При той знойной жаре ему не могли предложить ничего холодного, а с учетом того, что вода всегда таила в себе опасность, его поили вином. Вильгельм не мог ничего есть, по крайней мере, ничего, что ему предлагали.

В этот момент в Роттердам из Алкмаара привезли Петера Фореста. Он специализировался на вопросах питания и считался своего рода экспериментатором, но, что более важно, имел талант лечить таких сложных пациентов, как Вильгельм. Форест начал с того, что запретил вино, и в дальнейшем Вильгельм не пил ничего, кроме чистой воды и фруктовой кашицы. В то же время ему полагалось через небольшие интервалы съедать несколько ложек желе из красной смородины и черничного джема или творог с яичным белком. На этой щадящей диете Вильгельм сразу начал поправляться. Лихорадка ослабела, он стал лучше спать, а когда его состояние улучшилось, Форест начал восстанавливать его силы с помощью тоника собственного изобретения, состоявшего из пива, вина и сахара. Через две недели Вильгельм снова встал на ноги.

И очень вовремя. Хотя во время его болезни Поль Буйе успешно исполнял обязанности председателя Штатов, а Луи Бюссо, адмирал морских гёзов, собрал флотилию для помощи Лейдену, требовалось личное присутствие Вильгельма, поскольку тогда, в сентябре 1574 года, казалось, что, несмотря на все жертвы, спасти Лейден не удастся. В течение всего знойного лета и ветер, и прилив играли против голландцев. Вода с раздражающей медлительностью заливала обреченные пастбища Схиландии и Делфтландии, превратив Делфт в остров, переполненный бездомными беженцами. Потом она подошла к границам Райнландии, медленно, медленно подобралась к первому барьеру, построенному для предотвращения наводнений, и уперлась в его крепко сработанный фланг. Landscheiding – как называлось это сооружение – проходил через всю область и защищал Лейден от высоких приливов и возможного прорыва дамбы.

Тем временем жители Лейдена страшно голодали. Они падали замертво на улицах или, добравшись вечером до постели, больше никогда не поднимались с нее. Ситуация дошла до предела человеческих возможностей, и бургомистру поневоле пришлось удвоить скудный дневной рацион, а значит, вдвое уменьшить время, которое город мог продержаться.

11 сентября 1574 года горожане услышали отдаленные звуки выстрелов, и их сердца наполнились надеждой. Потом пять дней тишины, потом снова выстрелы, теперь громче и ближе. Потом снова тишина, потом стрельба, но с другой стороны и вспышки в ночи. В воздухе появился запах пороха, а ветер приносил частички обугленной соломы. Горожане ждали. Тем временем спасители отчаянно пытались пробиться к ним, преодолевая сопротивление испанцев и всех сил природы, которые, казалось, действовали с ними заодно. Огромная флотилия барж под командованием Бюссо вышла из Роттердама 10 сентября и чудовищной неуклюжей громадой двигалась по мелководью. Дойдя до Ландшайда, они обнаружили, что он почти не защищен. В ночь на 11 сентября опытные разведчики, посланные вперед, быстро пробили в нем брешь, обменявшись всего несколькими выстрелами с испанцами. Вода хлынула в проем, но баржи не последовали за ней, поскольку, как хорошо знали голландцы, на небольшом расстоянии от Ландшайда на возвышении проходила большая дорога Ворваг, достаточно серьезная преграда. Там Вальдес сконцентрировал свои войска, и его батареи уже дали прицельные залпы по пролому, через который должны были пройти голландцы. Бюссо понял, что не сможет одолеть врага без помощи пушек. Но разве он мог использовать тяжелую артиллерию на неустойчивых баржах? И все же нужно было попытаться. Через пять дней он был готов. Спешно доставленные из Роттердама пушки установили на самых больших баржах. От перегрузки баржи зарылись в грязь. Команды вытащили их, в чем им помогал сам Бюссо. Стоявшие на возвышении испанцы ударили по ним. Пушки Бюссо дали судорожный ответный залп, но от отдачи доски дрогнули и раскололись. Огневая позиция сбилась, и снаряды пролетели мимо. В ночь на 16 сентября мокрые от воды и пота голландцы еще копошились на своей тонущей флотилии, а испанцы по-прежнему стояли на Ворваг.

Бюссо, склонившись над картами, говорил с инженерами и теми, кто хорошо знал местность. Он больше не пытался одолеть неприступного врага с помощью лобовой атаки. Шесть дней спустя под покровом темноты и сильного дождя он пробил Ворваг на незащищенном участке намного ниже испанских позиций. Вода хлынула дальше, заливая местность по обе стороны от Ворваг и отрезая испанские аванпосты. Но Вальдес был командиром, достойным Бюссо, кроме того, он не боялся воды. Его люди могли драться по колено в воде не хуже голландцев. Он отвел аванпосты и стал ждать. Голландская флотилия тоже ждала. Сначала вода быстро ринулась вперед, заливая Райнланд на глубину в три фута, но потом, когда казалось, что все идет хорошо, ветер поменялся, и вода потекла назад с расположенных выше полей Райнланда. Измерители глубины показали шесть дюймов, впрочем, в этом не было необходимости. Баржи сели на грунт. По меньшей мере те, которым требовалось восемнадцать дюймов, чтобы держаться на плаву.

В этой тревожной ситуации 28 сентября на место прибыл Вильгельм. Он ничего не мог сделать, разве что внести в общую атмосферу некоторое спокойствие и уверенность, сам не ощущая ни того ни другого, и послать жителям Лейдена ободряющее письмо с голубиной почтой. Нарастал страх, что осажденные, не зная, как близка помощь, могли сдаться, не дождавшись ее.

Их судьба была в руках Божьих. На следующий день Вильгельм уехал в Делфт, где в окружении толп беженцев ждал новостей и молился. Церкви не пустовали ни минуты.

Наконец, 1 октября подул сильный северо-западный ветер, совпавший с высоким приливом. Это было чудо. Вода уверенно поднималась: двадцать дюймов, два фута, три фута. Баржи зашевелились, поднялись и поплыли.

Но даже тогда Бюссе думал, что придется драться. Вода поднялась, но не настолько, чтобы человек не мог идти вброд и сражаться. Однако голландцы знали всю силу стихии, которую призвали себе в помощь, и все ограничения, которые она накладывала, а испанцы нет. Все происходящее казалось им каким-то безумием. Сначала было смешно, когда вода не доходила до барьера и огромные гротескные баржи оседали на мелководье. Но потом случилось нечто ужасное и необъяснимое. Барьер рухнул, вода начала медленно подниматься, и эта фантастическая флотилия угрожающе пошла вперед, влекомая по мелководью плывущими и идущими вброд людьми-дьяволами, похожими на каких-то неизвестных амфибий, а над ними свистел холодный дождливый ветер, поднимавший на воде шквал жадных волн. Вальдес здраво рассудил, что баржам едва ли удастся доплыть до самых ворот Лейдена и его люди смогут драться по колено в воде не хуже голландцев. Но его люди думали иначе. Войска охватила паника. 3 октября на рассвете голландцы обнаружили, что испанцы ушли. Спасаясь от наступавшей стихии, они шли по колено, по пояс в воде, неся на плечах свои пожитки. Их пушки так и остались стоять в водоворотах, повозки смыло.

Отчаянная авантюра закончилась победой. Когда вода подошла к воротам Лейдена, они распахнулись, и люди выбежали из своих домов. Мужчины, женщины и дети, бледные, как призраки, с впалыми щеками, бескровными губами и горящими от голода глазами, поддерживали друг друга, чтобы не упасть. Они смеялись и плакали от счастья, глядя, как к воротам подходят тяжелые баржи с зерном и мясом, маслом и хлебом, яйцами, сосисками и сыром. Лейден был спасен, а вместе с Лейденом и вся Голландия.

3 октября выпало на воскресенье. В Делфте в маленькой часовне покинутого монастыря, ставшего его домом, Вильгельм со своей прислугой и горожанами совершал молитву, когда в часовню внезапно проскользнул караульный, стоявший на воротах, и протянул ему депешу, только что доставленную из Лейдена. Он прочитал ее под испытующими взглядами прихожан, вдруг потерявших интерес к призывам к покаянию, и тут же передал большую ее часть на кафедру. На этом служба закончилась, и люди Делфта узнали, что Лейден спасен.

Это был тот самый сигнал, которого они ждали. В последний момент Бог сказал свое слово, и ветер поменялся.

В течение двадцати четырех часов Вильгельм был в освобожденном городе. Не прошло и пятнадцати месяцев после того, как те же самые люди, которые теперь принимали его со слезами и приветственными возгласами, кидали ему в окна камни после падения Харлема. Теперь и он, и они убедились, что страшная катастрофа миновала, и этот первый акт национальной самоотверженности стал предвестником будущего всего народа.

Это был момент для поздравлений, речей, звона колоколов и памятных медалей. Освобождение Лейдена стало тем, что должны были помнить века, но какой памятник нужно было поставить, чтобы достичь этого? В его выборе проявился конструктивный гений Вильгельма. Памятная колонна или отчеканенная медаль значили бы достаточно мало уже через десять лет. Вместо этого он задумал живой монумент, который бы рос вместе с возрожденной нацией, обновляя и обогащая ее национальную жизнь. В честь освобождения Лейдена он основал великий университет, предлагая, таким образом, в разгар войны, насилия и разрушения салютовать тому, что истинно и постоянно, – независимости ума и интеллектуальной свободе, за которые он сражался.

Глава 6

Союзы и конфликты

1574–1577

1

В освобождении Лейдена Вильгельм видел как огромные возможности голландского народа, так и его недостатки. На жертвы пошли все, от богатого бюргера до жены самого бедного разнорабочего, спасавшей единственную кастрюлю из своего маленького домика, затопленного водой. Рыбаки и портовые грузчики стали матросами спасательной флотилии. Грубые, неграмотные, пропахшие дегтем и одетые в лохмотья, как карикатуры Брейгеля, эти люди под началом решительного Бюссо осуществили удивительное освобождение Лейдена. Если Вильгельм опасался, что мужество людей могло дрогнуть, не выдержав обрушившегося на них огромного напряжения, то теперь он знал, что их мужество от этого только крепнет. Но им не хватало образования, дальновидности, политического опыта. Как здравомыслящий политик, он, естественно, не ждал этих качеств от всего населения. Но он хотел бы, чтобы ими обладало большее число представителей среднего и высшего классов, на чьей поддержке базировалась его власть. Да, Штаты были способны проявить героизм, но в то же время они могли неделями и месяцами торговаться и спорить, затягивая рассмотрение дел в своих городских советах и цепляясь к юридическим формулировкам. Они проголосовали за разрушение дамб ради спасения Лейдена, но предварительно обсуждали это в течение нескольких недель.

Городские советы тоже продемонстрировали упрямую недальновидность. Насколько легче было бы Лейдену, если бы его власти обратили внимание на совет сделать запасы на случай осады, данный Вильгельмом в апреле прошлого года. Воспользовавшись пьянящим моментом освобождения, Вильгельм нарушил местные вольности и настоял, чтобы в зернохранилища заложили двухлетний запас зерна и убрали из совета тех его членов, в лояльности которых он сомневался. Бургомистр Адриан ван дер Верф назвал это неконституционным вмешательством. Но к тому времени Вильгельм уже достаточно хорошо знал характер и нужды своего народа, чтобы в момент очевидной необходимости изредка отступать от своих принципов. Ему нужно было решить проблему ведения войны в защиту правительства, договорившись с ним, но так, чтобы не поступиться принципами и не проиграть войну. Никогда в истории эта задача не была легкой.

Помимо постоянных сложностей, вызванных сохранением устройства правительства, которое неизбежно затрудняло его защиту, настоятельной необходимостью было получение помощи извне. Голландцам, необычайно воодушевленным освобождением Лейдена, угрожала опасность стать жертвами распространенного заблуждения малочисленных народов, а именно, что можно бесконечно долго сопротивляться гораздо более сильному противнику. Вильгельм знал, что это не так, и, как бы ни было его людям неприятно закладывать только что завоеванную независимость, защита, которую – пусть даже весьма высокомерно – предлагали им некоторые иностранные союзники, являлась жизненной необходимостью. Вильгельм видел три возможных варианта: Екатерина Медичи, Елизавета Английская и император Максимилиан. На самом деле, рассматривая Максимилиана в качестве союзника, Вильгельм заблуждался. Возможно, это было связано с воспоминаниями о давно прошедших временах, когда он знал Максимилиана и любил его. С тех пор запуганный и сбитый с толку Максимилиан давно перестал проводить какую-либо политику, не санкционированную главой семьи, королем Испании. Оставались Екатерина и Елизавета.

Когда в 1572 году Вильгельм вошел в Нидерланды, план состоял в том, чтобы воспользоваться помощью французских гугенотов. Резня в ночь Святого Варфоломея не столько нарушила этот план, сколько запутала вопрос, поскольку, кто бы ни контролировал французскую корону: католики или протестанты, гугеноты или Гизы, французская монархия оставалась главным потенциальным врагом короля Испании в Европе. Вильгельм, который рос в то время, когда в Европе главенствовала неприязнь между этими двумя великими монархиями, – неприязнь, которая теперь снова вышла на первый план после временного смягчения благодаря религиозному союзу, – едва ли мог не сознавать, что эта древняя вражда представляет собой основу всей европейской дипломатии. Тот факт, что короли Испании и Франции были католиками, только сбивал с толку, хотя король-фанатик мог ставить религию на первое место. Но нынешняя правительница Франции была не фанатичкой, а обеспокоенной пожилой женщиной, стремившейся навести какой-то порядок в отношениях между упрямыми фракциями и сделать все возможное для своих злополучных сыновей. Екатерина Медичи явно благоволила заигрываниям нидерландских бунтовщиков. То, что они были кальвинистами, волновало ее меньше всего, поскольку в их войне она видела возможность дать выход воинственным стремлениям тех, кто остался от гугенотской партии у нее дома. Она даже поощряла добровольцев, желавших помочь принцу Оранскому. Вильгельма, со своей стороны, не вдохновляла ее прежняя политика, но, что бы она ни делала в прошлом, ее помощь в будущем была бы неоценима. Этот холодный политический взгляд не разделяли Штаты Голландии. Их пришлось бы долго убеждать, прежде чем они согласились бы считать подходящей союзницей эту Иезавель, спланировавшую Варфоломеевскую ночь. Это был один из тех случаев, когда Вильгельм посчитал удобным быть именно принцем Оранским, поскольку существование во Франции маленького анклава, принадлежащего ему, давало совершенно законный повод поддерживать дружеские отношения с Екатериной, и, когда ее третий сын взошел на престол, Вильгельм сразу же отправил ему самые сердечные поздравления.

Конечно, он поступил как мудрый политик, поскольку до сих пор получал от своих союзников протестантов лишь самую скупую помощь. Среди германских принцев его реальными союзниками были только его брат и курфюрст-палатин. За пределами Германии дружеские, но бессодержательные жесты делал король Дании, все остальные не предпринимали ничего. Наиболее очевидный, на первый взгляд, союзник Елизавета Английская уступила настояниям Филиппа и позволила Рекесенсу пользоваться своими портами. У голландцев имелся верный друг в лице ее государственного секретаря Вальсингама, но большинство членов ее Совета боялись каким-либо образом осложнить отношения с Испанией. При таких обстоятельствах Вильгельму приходилось выбирать между своими нуждами и сомнительной дружбой с Елизаветой, поэтому его флот, препятствуя военным приготовлениям Рекесенса и доставке денег из Испании, поддерживал умеренную блокаду южных портов, которая вместе с тем, вероятно, била по английской торговле сильнее, чем по торговле других стран. При этом он не обращал внимания на становившиеся все более язвительными протесты Елизаветы и конфисковывал английские суда, имевшие несчастье быть захваченными в ходе этой блокады.

Новый, 1575 год Вильгельм отпраздновал в Миддельбурге. Здесь в последний день старого года его посетил старый знакомый из Брюсселя юрист Альберт Леонин, более известный среди служителей закона под литинизированным именем Леонинус. В прежние времена он выполнял для Вильгельма кое-какую работу и был частым гостем в его доме, когда Генеральные штаты, членом которых он являлся, собирались в Брюсселе. С тех пор все изменилось, и теперь он прибыл от Рекесенса, чтобы обсудить вопрос о заключении мира. Возможно, Вильгельма возмутило это желание воспользоваться старой дружбой, или он увидел в этом очередную попытку с помощью подкупа разорвать его связь с народом, а может быть, все гораздо проще, и рождественские празднования плохо отразились на его желудке, но он принял Леонинуса сдержанно, и, хотя пригласил его отобедать, прохладная атмосфера ничем не напоминала приятные вечера, которые Леонинус когда-то проводил во дворце Нассау.

Однако в первый день нового года обхождение Вильгельма обрело прежнее очарование, и он посвятил все утро обсуждению бумаг, доставленных Леонинусом. Рекесенс предлагал то же самое, что и раньше: отмену непопулярных налогов и разрешение на эмиграцию для протестантов. И ни слова ни о терпимости, ни о выводе испанской армии. Объясняя, что все зависит от воли Штатов, без одобрения которых он не имеет власти действовать, Вильгельм был вежлив, но не оптимистичен. Когда Леонинус попробовал надавить, пытаясь заставить Вильгельма высказать свое личное мнение, тот ничего не ответил, повторяя, что только Штаты имеют право высказываться по этому поводу. Улыбнувшись, он добавил, что не может поздравить Рекесенса и не предвидит бурных аплодисментов его такту, если он адресует свои предложения «тем, кто называет себя Штатами Голландии».

Его предсказание подтвердилось, когда три недели спустя Леонинус снова встретился с ним, на этот раз в совете делегатов от Штатов, чей ответ был коротким и отрицательным. Понимая, что в политике тотальная непримиримость не является проявлением мудрости, Вильгельм сумел провести обсуждение в достаточно дружеском тоне и даже попытался убедить делегатов смягчить формулировку, не меняя сути своего ответа, чтобы, таким образом, предусмотрительно избежать окончательного разрыва отношений с Рекесенсом.

Он твердо держал ситуацию в руках и, будучи в хорошем настроении, с помощью шутки или улыбки снова и снова отводил ход дискуссии от края. Леонинус, сбитый с толку его поведением, сделал неверный ход, сказав, что не может поверить, будто принц Оранский, который в прежние времена в Брюсселе никогда не считался, что называется, «религиозным человеком», способен проявлять такую твердость в вопросе о свободе совести. Он указал, что, если принц откажется от этого, правительство может заключить мир с ним персонально на любых условиях, которые он укажет. Приняв молчание за одобрение, он сделал несколько намеков в отношении утраченных Вильгельмом владений в Брабанте и высоких постов, которые мог бы занять он сам и члены его семьи. К этому времени тишина сделалась зловещей, и Леонинус ясно осознал, что знаменитое молчание принца Оранского вовсе не означает его согласия. Его промах был не из тех, которые легко исправить, и встреча закончилась смущенным прощанием удрученного эмиссара с его молчаливо торжествующими оппонентами.

2

Хорошее настроение Вильгельма могло иметь личную причину, поскольку этой зимой он принял важное для себя личное решение. Он собирался жениться в третий раз, и жениться по любви. То, что именно это стояло за официальным предложением, которое Сент-Альдегонд весной 1575 года отвез принцессе Шарлотте де Бурбон, можно только предполагать, но хотелось бы думать, что это так.

Шарлотта была одной из пяти дочерей герцога Монплезира, который, желая сохранить их приданое для своего сына, искал подходящие монастыри, куда мог бы пристроить своих девочек. Шарлотта еще с детства предназначалась для монастыря Жуарре, где аббатисой была ее тетя. По достижении соответствующего возраста ей предстояло подписать документ об отказе от приданого в пользу своего брата и довольствоваться перспективой со временем занять место аббатисы после своей тети. Так спланировал отец-тиран, но тетя умерла преждевременно, когда Шарлотте было двенадцать и она еще не достигла возраста согласия. Оказавшись перед лицом альтернативы, что либо его дочь потеряет место аббатисы, либо он бросит вызов церкви, герцог выбрал второе. Церковь и ее представители не стали возражать: монахини вяло согласились, а священник выразил готовность возложить на Шарлотту покров невинности и надеть ей на палец кольцо, подтверждающее ее новый сан. Они сговорились обо всем без Шарлотты, которая достаточно бурно возражала, что не желает отказываться от приданого и тем более становиться монахиней и аббатисой. Но тщетно. Ее родители, явившиеся в Жуарре, в ярости набросились на нее с угрозами, и онемевшую Шарлотту в слезах отвели к алтарю. Со временем «бедное дитя», как прозвали монахини свою новую аббатису, оказалось толковым и успешным администратором. Она была умной добросовестной девушкой, достаточно образованной и имевшей массу времени для раздумий. Скандал с ее помещением в монастырь неизбежно вызвал критическое отношение к церкви, и, как только оно возникло, Шарлотта достаточно легко вступила в контакт с теми подпольными протестантскими кругами, которые существовали внутри самой церкви. Один из священников, проводивший службы для монахинь Жуарре, познакомил ее с доктринами кальвинизма, и в конце концов, когда все ее попытки добиться освобождения из монастыря провалились, она сделала решительный, но опасный шаг. Одним зимним утром Шарлотта отреклась от своих клятв, которые никогда не давала вслух, и приняла протестантизм, бедность и свободу. Отверженная своей семьей, изгнанная из Франции, она нашла приют в Гейдельберге, где жила в качестве гостьи курфюрста-палатина, год за годом продавая свои личные драгоценности, перешивая и перелицовывая свои поношенные платья.

Дважды она получала предложения о браке. Сначала от Людвига Нассау, потом от Иоганна Казамира Пфальцского. Но она была бесприданницей и, возможно, слишком серьезной, чтобы привлечь обычных поклонников, а может быть, ее сердце было несвободно. Когда Вильгельм приезжал в Гейдельберг ранней весной 1572 года, непосредственно перед тем, как он начал наступление в Нидерландах, Шарлотта всего несколько недель назад ушла из своего монастыря. Ее необычная история и то, что ей предлагалось стать женой Людвига, наверняка привлекли его внимание. О том, что произошло между ними, можно только догадываться. Оба были изгнанниками, лишенными состояния, оба были бедны и неизбежно заинтересовали друг друга. Он – тем, за что боролся, она – тем, что совершила. Наверняка между ними возникло определенное взаимопонимание, потому что три года спустя, когда Вильгельм отправил к ней Сент-Альдегонд а с предложением стать его женой, Шарлотта приехала вместе с его посланцем, задержавшись лишь для того, чтобы получить благословение курфюрста-палатина и собрать немногочисленные пожитки.

Все политические соображения были против этого нового брака точно так же, как все они были за в случае его предыдущей женитьбы. У Шарлотты не было приданого, в то время как Вильгельм отчаянно нуждался в деньгах для осуществления своих целей; у нее не было друзей, в то время как Вильгельму требовались союзники; она была монахиней-отступницей, а монахини-отступницы неизменно становились объектом всевозможных непристойных домыслов. Нежелательной эта женитьба считалась еще и потому, что была жива Анна, и Вильгельм не мог взять себе другую жену, не предав гласности свой развод, до сих пор хранившийся в секрете, и, следовательно, ему предстояло объявить, в чем виновна его отвергнутая жена, и тем самым нанести оскорбление ее семейству. Они определенно оскорбились, что и продемонстрировали, прибегнув к публичным нападкам и мелочной мести. Они потребовали вернуть им приданое Анны и заявили, что Вильгельм не имеет права снова жениться, поскольку обязан содержать своих детей. Они повздорили с курфюрстом-палатином и организовали преследования кальвинистов в своих владениях. Ради самой Анны они не стали бы ничего делать. Отосланная в Дрезден, она умерла два года спустя, и неизвестность, окутавшая ее кончину, так никогда и не была рассеяна. Однако для Вильгельма важен был вопрос о том, может ли он позволить себе нанести обиду курфюрсту Саксонии и ландграфу Гессена. С учетом того, что ни один из них не пошевелил и пальцем ради Нидерландов, а непристойное поведение Анны стало известно за несколько месяцев до того, как он с ней развелся, Вильгельм решил, что может.

Но его семья так не считала и усиленно противилась его женитьбе. Брат Вильгельма Иоганн, на чьей земле слушалось дело о его разводе с Анной, наотрез отказался предоставить ему соответствующие документы, и даже ее собственные родственники предлагали, что политически было бы разумнее просто объявить, что Анна умерла. Вильгельм оставил попытки переубедить своего несговорчивого брата и вместо этого предоставил свидетельства на рассмотрение теологической комиссии Голландии. Что же касается своего нового брака, то он отстаивал его с подкупающей прямотой, поскольку, как он писал Иоганну, он устал «от этого вдовства, в котором мне, к сожалению, пришлось пребывать так долго». В конце концов, он был еще не стар. Иоганн, благополучно живший с женой, разразился самодовольной лекцией о пользе молитвы, на что Вильгельм ответил, что не видит причин вовлекать Господа в это дело, поскольку у Господа – в отличие от саксонцев – нет возражений против его женитьбы.

Вероятно, впервые в жизни он был по-настоящему влюблен. Такое романтическое объяснение является единственно возможным, поскольку ничего, кроме искренней привязанности, не могло продиктовать выбор, до такой степени лишенный политических преимуществ. Только одно серьезно беспокоило Вильгельма – как бы не обидеть французскую королеву-мать, поскольку отец Шарлотты был кузеном короля. Кроме того, герцог Монплезир недавно снова женился на сестре герцога Гиза и вместе с новоявленной мачехой Шарлотты решительно отрекся от беглой монахини. В связи с этим Вильгельм отправил Екатерине Медичи письмо, спрашивая ее одобрения. Екатерина, которой польстило такое внимание и которую не слишком заботили и старый Монплезир, и его новая жена-мегера, ответила, что хотя она не может официально выразить своего одобрения, но считает принца Оранского счастливым мужчиной, а мадемуазель де Бурбон счастливой молодой женщиной.

Вильгельм и Шарлотта определенно думали так же, когда 11 июня 1575 года после трех лет разлуки встретились в Брилле. Вильгельм, чрезвычайно озабоченный тем, чтобы не разочаровать свою невесту, и понимая, что три года и болезнь изменили его, специально велел Сент-Альдегонду предупредить ее, что «ему уже сорок два и он начинает стареть». Шарлотту, которой самой было около тридцати, это, по-видимому, не смутило. Она хотела видеть своим мужем Вильгельма Нассау, а не Адониса.

Тем временем голландские теологи-кальвинисты объявили, что развод с Анной соответствует Божьему закону, и в воскресенье 12 июня 1575 года в церкви Брилле бывшая аббатиса монастыря Жуарре стала третьей принцессой Оранской. Это было тихое венчание по кальвинистскому канону, за которым последовал скромный немноголюдный ужин на три-четыре стола гостей. Танцы, естественно, исключались. Но теплый прием, оказанный невесте людьми, городами и Штатами, был искренним, а простые, крепкие праздничные кружки и кубки, преподнесенные в качестве свадебных подарков, были спонтанным выражением доброжелательного отношения к ней и благодарности ему.

Прошло тринадцать лет и десять месяцев с тех пор, как с невероятной помпой и грудами подарков для невесты Вильгельм получил в Лейпциге горькую награду в лице Анны. Она принесла ему огромное приданое и была одарена им с не меньшей щедростью. У Шарлотты ничего этого не было. Великолепные предметы домашнего обихода, принадлежавшие жениху, были заложены в Страсбурге и ушли с молотка незадолго до этого. Вильгельм был очень беден и не способен отписать ей какое-то имущество, как и она не могла принести ему приданое. Он обещал ей построить дом в Миддельбурге, и это все. На плакате, изготовленном для продажи в день свадьбы, были грубо выгравированы их изображения и стихи на голландском в честь жениха и невесты в сочетании с текстом на иврите. На нем Шарлотта была нарисована одетой в то, что можно назвать воскресным платьем жены бюргера, а Вильгельм изображен в доспехах. Мог ли он действительно венчаться в доспехах в середине июня? Едва ли. Но, возможно, доспехи оставались единственным элегантным нарядом в его жалком гардеробе. Мы не знаем, какими подарками они обменялись, хотя кое о чем можно догадаться по завещанию, составленному Шарлоттой два года спустя. У нее было не много красивых вещей: туалетный прибор из четырех серебряных коробочек, которые она поделила между своими горничными Сесиль и Жаклин, хрустальное зеркальце – многозначительный подарок Екатерины Медичи. Свои драгоценности она очень ценила, в особенности подвеску с девятью бриллиантами, подаренную «монсеньером» ее супругом, которому она оставила также гарнитур из опалов в рубиновом обрамлении – вероятно, это были его подарки на помолвку и свадьбу.

На Юге о женитьбе Вильгельма узнали, только когда невеста прибыла в Брилле. Какой же шквал проклятий обрушился на него из уст его врагов! Принц Оранский берет новую жену, насмехались они, словно не знали, какой была его предыдущая. Но что еще смешнее, это еще и бывшая монахиня. Та еще монахиня! Она была любовницей его брата Людвига, шептались они, и Иоганна Казимира, и адмирала Колиньи в придачу. В течение двух месяцев после свадьбы они уверенно говорили, что «монашке» придется развестись, поскольку обманутый муж узнал о ее предыдущей связи с его собственным братом.

Единственным достойным ответом на эту злобную клевету была сама жизнь Шарлотты. Для Вильгельма ее привлекательность, должно быть, состояла в ее непохожести на большинство других женщин, которых он знал, с их элегантностью, яркостью, дерзостью и остроумием. Шарлотта, воспитанная для целомудренной затворнической жизни, попавшая в общество других мужчин и женщин только после двадцати лет и при исключительно сложных обстоятельствах, могла не отличаться внешней элегантностью, тем более что даже ее одежда наверняка была поношенной и жалкой. Современники описывали ее как красивую женщину, что едва ли можно заключить по неумелому изображению на гравюре – единственному, которым мы располагаем, – позволяющему заметить только уверенные правильные черты лица и красивые глаза. Но ее манеры отличала та особенная мягкость и естественность, которые сразу же вызвали у голландцев симпатию. Особенности ее характера можно уловить в том, как, выхаживая своего мужа от тяжелой простуды, она заботилась о его питании, как писала письма его родне, на что у Вильгельма не хватало времени, как мало-помалу собрала вместе и создала дом для разбросанных по разным местам детей ее предшественниц: Марии, Анны и Морица. Позднее она даже принимала депутации и председательствовала на празднествах, когда Вильгельму было недосуг. Постепенно она сняла с его плеч бремя личных и светских обязанностей, позволив ему бросить всю свою энергию на дела общественные. Недовольство его родных растаяло перед ее непритязательностью и добротой. Сразу же после свадьбы Шарлотта написала Юлиане, исполняя свой смиренный долг перед свекровью. Она не требовала для себя ни от семьи Нассау, ни от остального мира ничего, за исключением того, что могло быть ей позволено благодаря ему, «поскольку его любовь позволяет мне надеяться, что вы удостоите меня некоторой малой доли ваших милостей». Этот призыв проник в самое сердце Юлианы, и до самой ее смерти они вели нежную переписку, Юлиана на немецком, Шарлотта на французском. И хотя каждой требовался перевод, чтобы прочитать письма другой, обе оставались довольны: Шарлотта тем, что добилась одобрения этого удивительного матриарха, Юлиана тем, что ее несравненный сын наконец нашел жену, достойную его. Они ни разу не встречались, но со временем Шарлотта набралась смелости и отправила своей свекрови в подарок браслет, о котором Юлиана не без гордости сделала особое упоминание в своем завещании. Но наивысшей похвалой для Шарлотты стали слова сурового Иоганна, который в конце концов признал, что его брат нашел в ней «жену, настолько выдающуюся своими добродетелями, благочестием и умом и в целом идеальную, насколько можно было желать».

3

Создание дома для мужа оказалось делом непростым, что Шарлотта, должно быть, поняла уже тем первым летом. На время Вильгельм поселил ее в Дордрехте, где проходила сессия Штатов и куда он должен был возвращаться, чтобы провести несколько спокойных дней с женой в промежутках между выполнением своих политических задач в провинциях. Но через пять дней после свадьбы он уже был в Зирикзее, где инспектировал фортификационные сооружения, потом в Роттердаме осматривал флот, и так все лето. Мало-помалу его масштабная и толерантная политика начала приносить плоды. Глядя на Юг, его народ видел недисциплинированную иностранную армию, обеспокоенных и разделенных людей, испанского губернатора в окружении испанских советников, недовольных местных аристократов и местные Штаты, которыми пренебрегали. В то же время люди с Юга, глядя на Голландию, видели успешного штатгальтера, державшего испанцев на расстоянии, Совет из местных советников, Штаты, часто собиравшиеся на сессии, и процветающие провинции. По этим наблюдениям и своему прошлому опыту они все яснее видели великодушный толерантный характер принца Оранского и его управленческий талант. Неудивительно, что песню про Вильгельма Нассау распевали и насвистывали по всему Брабанту.

Брабант был провинцией, где принца Оранского лучше всего знали и как землевладельца, и лидера общества. Здесь он провел юность, и от Бреды до Брюсселя, от Антверпена до Лёвена Юг знал его по слухам и воспоминаниям. В те далекие времена его отношения с Голландией были лишь отношениями штатгальтера с его провинцией, то есть практическими, официальными и обезличенными. Но после возвращения ему удалось создать в Голландии совершенно другое представление о себе, чем то, которое осталось о нем на Юге. Для голландцев этот блестящий, веселый, фривольный аристократ был не более чем легендой. Для них его реальное лицо стало лицом Отца Виллема, как прозвали его в народе. «Монсеньер» и «ваше превосходительство» остались для официального обращения, но когда о нем говорили простые люди, то тут, то там проскакивало слово «отец». Уверенность, которую почувствовал народ, отчетливо отражалась на поведении Штатов, чье растущее доверие Вильгельму стало бы соблазном для более амбициозного человека. Но хотя за время своей деятельности он не раз использовал свою популярность, чтобы сосредоточить в своих руках то, что можно назвать диктаторскими полномочиями, он ни разу не превысил власть, доверенную ему Штатами, каким бы серьезным ни было положение. И даже когда они голосовали за расширение его полномочий, Вильгельм не пользовался своим положением и не забывал, что является источником его величия. Таким способом в разгар войны Вильгельм смог создать здоровое органичное государство.

Но одной личной убедительности, которую отмечали современники, было бы недостаточно, чтобы так много сделать, находясь в таких ограниченных рамках. Скрупулезность, спокойствие, личное мужество, объективность суждений и холодная голова – всему этому у нас имеется достаточно свидетельств, но и этого тоже было бы мало. Оставалось еще его упорство – фамильное качество, которое в семье шутливо называли «упрямство Нассау», вот что нужно иметь в виду. Он мог добиваться своего с добродушной настойчивой решимостью, изматывавшей оппонентов. Но иногда в кризисные моменты случались вспышки возмущения, и Вильгельм позволял себе гневные слова или язвительные замечания, которые действовали особенно эффективно, потому что были так редки. В последнее десятилетие его жизни этой силе духа сопутствовала невероятная физическая энергия – возможно, следствие неустанной заботы Шарлотты о его здоровье. Его разум и тело пребывали в непрерывной активности. Вильгельм был везде и следил за всем. Финансы и фортификации, затруднения в торговле, конституционные проблемы, права городов, отправление правосудия, внешняя политика или стратегия очередной военной кампании – он вникал во все, выслушивал советы, держал в памяти множество фактов и был готов давать ответы. «Его превосходительство, слава богу, чувствует себя хорошо, – писал один из друзей Вильгельма его родственникам в Дилленбург, – но он с утра до вечера так усердно трудится, так занят государственными делами и всевозможными другими проблемами, что ему некогда даже вздохнуть».

Моральное и политическое влияние Вильгельма росло с каждым месяцем, но его военная сила по-прежнему уступала силе его врагов. Рекесенс после провала переговоров исполнился решимости отыграть на поле боя то, что потерял годом раньше. В 1574 году он атаковал Лейден, желая расколоть Голландию надвое; в 1575-м он спланировал более сложную кампанию, имевшую туже цель. Усилив свой флот кораблями, наконец пришедшими из Испании в достаточном количестве, чтобы противостоять силам морских гёзов, Рекесенс решил выбить войска Вильгельма с их морских баз на островах Зеландии, заставить их выйти на материк и там, отрезав их от помощи, разгромить окончательно. Все лето он неспешно, терпеливо и тщательно собирал свои корабли и своих людей в районе Толена – прямо напротив острова Дёйвеланд, который контролировал Вильгельм. Как и Вильгельм, он тоже выучил урок Лейдена. Теперь он был далек от того, чтобы недооценивать своего противника, а его солдаты больше не боялись воды. В ночь на 29 сентября 1575 года его авангард пошел в атаку. Остальные войска должны были последовать за ним на кораблях, но, поскольку корабли могли двигаться только днем и были уязвимы для флота морских гёзов и пушек с Дёйвеланда, авангард выступил ночью при низком приливе пешим ходом по шею в соленой воде и по колено в вязкой тине. Солдаты шли по четверо в ряд. На рассвете они ступили на землю Дёйвеланда, и, хотя порох в их ружьях намок, они взяли голландскую крепость штурмом с одними пиками и мечами. На следующий день они перешли вброд еще один пролив и заняли более крупный остров Схаувен, отбросив голландцев к рыболовецкому порту Зирикзее и дальше.

Это была серьезная потеря, но в данный момент ничего нельзя было сделать, чтобы вернуть ее, хотя Бюссо надеялся весной освободить Зирикзее с моря. Для Вильгельма главная проблема заключалась в том, чтобы поддержать в народе и особенно в Штатах уверенность в своем деле, на которое было потрачено так много труда, жизней и денег, поскольку в этом году он не мог предъявить им никаких чудес и побед. Он поспешно увез жену из ставшего теперь небезопасным Дордрехта и снова перенес свою штаб-квартиру в Роттердам. Наступила тревожная зима, и Вильгельм, реорганизовав свою оборону, удвоил усилия по поиску союзников за рубежом.

Его основной целью оставалось обеспечить себе помощь Франции, и он действительно уже почти составил план, согласно которому Нидерланды должны были перейти под покровительство младшего сына Екатерины Медичи герцога Анжуйского. Это означало бы решительный шаг и отказ хранить даже теоретическую верность королю Испании, от которой Вильгельм до сих пор не отказывался. Но династически это не было бы чем-то возмутительным, поскольку младшая ветвь Валуа изначально правила Нидерландами, пока она не закончилась герцогиней Марией, которая отдала свою руку и наследство принцу Габсбургу. Так что появление через сто лет нового герцога Валуа стало бы просто возвращением старой династии. Современному человеку все это может показаться надуманным, но это выглядело вполне конкретно и понятно в шестнадцатом веке, когда династическое и божественное право имело реальный смысл.

Тем временем во Франции королева-мать постепенно теряла влияние на короля, обладавшего более сильным характером, чем его предшественники. Генрих III – фанатичный суеверный католик, склонный поощрять различные формы умерщвления плоти, извращенный сексуально и привыкший потакать своим желаниям, третий из четырех невротиков – сыновей Екатерины Медичи, на котором суждено было закончиться династии Валуа, – вступил на престол в 1574 году. Он был любимцем матери, и не без причины, поскольку отличался умом и чувствительностью, а черты его бледного лица, чем-то напоминавшего лицо старой девы, приятно контрастировали с пустыми лицами его старших братьев. Религия была для него делом сугубо личным, но по политическим причинам он втайне был готов поддержать любых мятежников, выступавших против короля Испании, и в то же время одним ударом устранить опасность союза Вильгельма с партией гугенотов, дать безопасный выход воинственным стремлениям своих подданных-протестантов и, возможно, избавиться от своего на редкость непослушного младшего брата.

Вместе с тем отношения с королевой Англии по-прежнему оставались неудовлетворительными. Стремясь выиграть время, она предлагала себя в качестве посредника между королем Испании и его мятежными подданными. Вильгельм не испытывал особого восторга по поводу этого предложения, но зимой 1575/76 года после пугающего отступления в Зеландии решил все же воспользоваться им, для чего отправил в Лондон посольство в лице Сент-Альдегонда и Поля Буйса. Несмотря на вдохновляющую симпатию Вальсингама, им не удалось продвинуться вперед в отношениях с королевой. Более того, неуклонно приближался кризис, связанный с блокадой южных портов, поскольку Вильгельм наотрез отказывался освободить захваченные английские суда. Простое объяснение заключалось в том, что он предпочитал прямые переговоры с купцами, являвшимися их владельцами, обманчивым махинациям правительства, очевидно не желавшего предоставлять ему реальную помощь.

Забыв о том, что Вильгельму случалось переживать и более тяжелые зимы, и более безнадежные весны, его враги ликовали, предрекая его неминуемое падение. «Принц Оранский окончательно выбился из сил, – насмехался бельгийский информатор Гранвеля. – У него нет ни фартинга, ни кредита. Разве что англичане захотят ему помочь».

4

Одна слабая надежда появилась в начале тревожного 1576 года. Филипп Испанский, хронически неспособный оплачивать расходы своих многочисленных вице-королевских правительств, в очередной раз объявил о банкротстве. И когда в Антверпен прибыли корабли подкрепления, такие старые, что практически непригодные для использования, стало казаться, что Рекесенс не сможет повторить свои осенние успехи. В действительности в дело вмешалась судьба, и 5 марта 1576 года Рекесенс скончался в Брюсселе от тифа. После его смерти Юг остался под контролем непопулярного и не имевшего реальной власти Государственного совета, в котором Арсхот и Менсфилд уже начинали выражать свое несогласие с испанцами дель Рио и Рода и их приспешником Берлемоном.

Тем временем в Голландии звон колоколов возвестил, что принцесса Оранская родила дочь. Шарлотта, смиренно стремившаяся помириться со своим отцом, по-прежнему возмущенным ее поведением, назвала ребенка Луизой – самым близким женским именем к его имени Луи. Вторым она выбрала для дочери имя Юлиана.

Это был конец марта, когда в садах и оранжереях Голландии цвели ярко-желтые нарциссы. В прежние благополучные времена Вильгельм и его друзья из Брюсселя и Бреды делали новорожденным и их матерям богатые подарки: золотые и серебряные кружки для крещения, ожерелья, кольца, платья, расшитые золотом, погремушки, украшенные драгоценными камнями. А комнату Шарлотты украшали весенние цветы, подношения ее дам и их друзей. Цветов было так много, что в какой-то момент ей едва не стало плохо от их аромата, поскольку никто не догадался открыть окно.

Пока Шарлотта медленно восстанавливалась после родов, Вильгельм председательствовал на важных встречах Штатов Голландии и Зеландии. До сих пор эти две провинции были отдельными и автономными. В прошлом их объединение, как между собой, так и со всеми другими провинциями, обеспечивалось – хотя и не всегда эффективно – Генеральными штатами из Брюсселя. Но в течение всего периода с начала восстания это объединение, пусть и слабое, отсутствовало полностью. Как штатгальтер обеих провинций, Вильгельм должен был контролировать два отдельных собрания, ведущих одну и ту же войну, – дело, напоминавшее задачу провести двух своенравных лошадей в одной упряжке по узкой дороге, идущей над пропастью. Голландия, прокладывавшая путь, обеспечила ему после освобождения Лейдена непререкаемый авторитет в сфере обороны и внешней политики. В течение той зимы 1575/76 года он спокойно работал над созданием федерации этих двух провинций, и в апреле 1576 года акт о федерации, более известный как Делфтский союз, был одобрен делегатами обоих Штатов. По этому акту обе провинции совместно предоставляли принцу Оранскому временные полномочия, которые они ни разу за всю историю ни под каким предлогом не предоставляли ни одному правителю. Они сделали его главнокомандующим на суше и на море и предоставили право осуществлять любые гражданские и муниципальные назначения. Они даже наделили его чрезвычайным правом, если он сочтет необходимым, заключить непопулярный союз с Францией. Однако они обусловили это строгим следованием кальвинистской религии при любых обстоятельствах и пожелали запретить все другие формы богослужений. В этом пункте Вильгельм тактично добился компромиссной формулировки, гарантировавшей терпимость ко всем религиям, не противоречащим Священному Писанию. Помимо того, что значительная часть населения Голландии и Зеландии по-прежнему придерживалась старой католической веры, такое изменение было необходимо, если бы когда-нибудь удалось вернуть Юг. Кальвинизм – эта скала, на которой возникла северная цитадель сопротивления, никогда не смог бы стать широкой основой для возрождения свободных Нидерландов, за которые боролся Вильгельм.

Смерть Рекесенса, не имевшего преемника, дала Вильгельму возможность для ведения агитации на Юге, что он немедленно начал делать, пользуясь своим знанием местной знати, ее пристрастий и слабостей. Люди, на которых он возлагал надежды, такие как герцог Арсхот и его брат, маркиз де Авре, молодой барон де Хизе и некоторые другие, были аристократами старой школы, и Вильгельм старался не задеть их чувства феодального долга. Не делалось ни одного намека на выход из-под власти короля Испании: Филипп сохранит владения своих предков, но его нужно заставить отказаться от неправильной и незаконной попытки править Нидерландами, как завоеванной провинцией, и кровавой рукой навязывать их народу неподходящее ему религиозное единство.

Посеянные на Юге семена проросли и начали работать. Но наступившее тем временем лето принесло с собой новые тревоги. Курфюрст-палатин, кальвинист и давний друг, всегда поддерживавший Вильгельма, умер, оставив наследником лютеранина, которого не интересовали Нидерланды. Возникла и другая, личная проблема, поскольку сын Вильгельма Мориц воспитывался при дворе курфюрста в Гейдельберге, и в тех политических обстоятельствах было важно, чтобы он вырос кальвинистом. Мальчик был чувствителен, развит не по годам и нуждался в большей заботе, чем могли дать учителя и чужие люди. Вильгельму, слишком занятому вопросами политики, некогда было заниматься детьми. Девочки, находившиеся с бабушкой, были в безопасности, хотя старшие уже созрели для брака. А теперь еще и эта проблема с Морицем… В том, что было предпринято в следующие месяцы для воссоединения этих трех детей с их отцом в Нидерландах, легко прослеживается рука Шарлотты.

У Вильгельма, который, спешно оставив жену, ехал то инспектировать флот в Роттердам, то снова в Миддельбург на встречу Штатов, и руки, и голова были заняты вопросами обороны провинций. Тем временем в 1576 году Зирикзее стал новым Лейденом. Две сотни кораблей, отправленные, чтобы доставить в этот порт продовольствие, не смогли прорвать испанскую блокаду и потерпели крупное поражение. Более того, в этом бою погиб Бюссо. В конце июня Аренд ванн Дорп, возглавлявший оборону Зирикзее, договорился об условиях почетной капитуляции, и 1 июля после девятимесячной осады измученный гарнизон покинул город. Теперь весь остров Схаувен был в руках испанцев.

Вильгельм принял весть с горьким сердцем. Неужели во всей Европе он не найдет помощи? «Мы надеялись, что недавний мир во Франции сможет хоть немного облегчить наши заботы, но, похоже, всех интересуют только их собственные дела и совершенно не волнует, что происходит у других, – писал он брату Иоганну. – Несмотря на все это, мы не будем падать духом и будем надеяться, что если весь мир оставил нас, Господь Бог осенит нас своей десницей». Его вера была не напрасна. Со времени последнего бунта почти два года назад испанские войска не получали денег, и взятие Зирикзее стало последним рывком измученной, отчаявшейся армии. Кроме того, их старая привилегия грабить захваченные города теперь категорически пресекалась, поскольку испанцы не могли позволить, чтобы их войска выглядели менее дисциплинированными, чем войска Вильгельма. Падение Зирикзее стало последней каплей, поскольку испанский генерал предоставил городу почетные условия сдачи и не допускал мародерства, на которое так рассчитывали солдаты. Ответом стал бунт.

Следует помнить, что профессиональные армии того периода не признавали иной власти, кроме власти того, кто платит. Для них была характерна корпоративная солидарность при полном или почти полном отсутствии национального чувства. Бунт в войсках можно было подавить, но когда все, включая офицеров, ополчались против правительства, армия превращалась в независимую силу и начинала воевать сама за себя. Испанская армия, оставшись без хозяина, ополчилась на Фландрию. Напрасно люди в Брюсселе обращались с гневными протестами в Совет, напрасно Совет призывал войска к порядку. Заняв крепости и ключевые пункты по всей стране, армия только насмехалась над ним.

5

Для Вильгельма это был шанс. Фландрия и Брабант пришли в волнение; король Испании, верность которому они хранили, доказал, что не способен защитить их даже от своих собственных войск, которые, прожив в стране последние восемь лет, набросились на своих хозяев с большей яростью, чем захватчики. Крики «Смерть испанцам» зловещим эхом разносились по улицам Брюсселя. За этим последовало насилие. Секретаря Херонимо де Рода, однажды заявившего, что он омоет руки во фламандской крови, линчевала толпа, Мансфилд, Рода и Берламон забаррикадировались в своих домах и тряслись от страха, в то время как народ грозился разорвать их на части. В этой наэлектризованной атмосфере 1 сентября 1576 года собрались Генеральные штаты. На Севере Штаты Голландии и Зеландии, проводившие сессию в Миддельбурге, по совету Вильгельма сразу же отправили своим братьям с Юга предложение провести переговоры по воссоединению Нидерландов.

Растерянный Юг, в отсутствие толкового лидера, под влиянием изменчивых негативных чувств, возмущения, задетого тщеславия и растущей зависти к Северу, не мог прийти к единому мнению. Разные группы и классы смотрели друг на друга с неприкрытой ненавистью. Безответственные аристократы, являвшиеся на сессию после обеда и прерывавшие дебаты, бросая свечное сало в лицо другим участникам, представляли собой самую реакционную и бесполезную часть Штатов, но, благодаря своей ненависти к испанцам, они были готовы принять предложения Севера. Совсем другие причины заставляли искать компромисса представителей городов. Они уже видели, как северные города перехватывают их торговые связи, и надеялись покончить и с этим, и с досадной блокадой своих портов. И повсюду в народе росла симпатия к принцу Оранскому. Еще десять лет назад, когда в Антверпене начались проблемы, толпа кричала: «Мы хотим принца Оранского!» Теперь этот призыв слышался снова. Казалось, забыты годы провалов и поражений, и, вспоминая, как они верили ему, люди начинали верить ему снова.

Вильгельм уже вступил в контакт со многими аристократами, используя их тщеславие и эгоизм, но не потому, что связывал с этой группой какие-то особенные надежды для Нидерландов, а потому, что очень хорошо знал: на Юге их влияние было фактором огромного значения. Проблема того, как обеспечить себе их поддержку, не оттолкнув горожан, не была непреодолимой для его дипломатического таланта. Ему не составило труда наладить контакт с людьми, которых он знал всего десять лет назад, и к концу сентября он вступил в переписку с надменным Арсхотом. Но на данный момент важнее был изворотливый и амбициозный барон де Хизе, командовавший местными добровольцами, поспешно набранными для защиты Брюсселя. Хизе представлял собой многообещающий объект. Трудно сказать, насколько хорошо Вильгельм знал этого человека и догадывался ли о том, что его глупость сравнима с его умением приспосабливаться к обстоятельствам, но опыт уже научил его пользоваться любым инструментом, даже слабым и ненадежным. И вскоре Хизе вообразил, что его власть и авторитет (единственное, что его волновало) неразрывно связаны с поддержкой принца Оранского. Между тем волна народного энтузиазма вынесла его вперед, сделав героем момента. В начале сентября 1576 года, воспользовавшись своей должностью капитана городской гвардии Брюсселя, Хизе ворвался в Государственный совет и, невзирая на яростные протесты Мансфилда и хныканье Берламона, схватил всех испанских членов совета. Арсхоту, которого, несомненно, ждала та же участь, посчастливилось узнать об этом заранее, и он, сказавшись больным, не пришел на заседание. Лишь одному испанцу удалось ускользнуть. Это был Херонимо де Рода, первоначально член «Кровавого совета», который бежал в Монс и в тщетной попытке остановить восстание именем короля провозгласил себя генерал-губернатором. Теперь в Нидерландах было четыре власти: Вильгельм на Севере, Рода и его теневой совет в Монсе, Хизе и Штаты в Брюсселе и испанская армия во всей стране.

Только один Вильгельм имел силы для эффективных действий против испанской армии, и, в конце концов, именно эти соображения заставили Генеральные штаты и то, что осталось от Государственного совета в Брюсселе, назначить уполномоченных для переговоров с Севером. То, что осталось от Государственного совета, представляло собой, прежде всего, герцога Арсхота, который, как действующий председатель Совета, не видел лучшего выхода из создавшегося хаоса, чем ратифицировать решение Штатов. Ему никогда не нравился принц Оранский. Алчный, завистливый, тяжелый человек, Арсхот не обладал способностями, чтобы самостоятельно удержаться на политической арене в то бурное время, в которое он был рожден. Его всегда задевало большое влияние Вильгельма на людей и уважение, которое вызывал его ум в прежние времена, когда они сидели за одним столом Совета. Таким образом, побудить Арсхота вступить в переговоры с принцем Оранским могли только личные соображения и эгоистические мотивы.

Тем временем беспорядки нарастали, испанские солдаты захватили Маастрихт и терроризировали Гент. Призванный на помощь Вильгельм отправил для восстановления порядка отряд копейщиков с Севера и флотилию кораблей с зерном для Антверпена, где из-за беспорядков возникла нехватка продовольствия. Одновременно с этим уполномоченные под руководством Сент-Альдегонда встретились с делегатами Генеральных штатов в Генте и приступили к обсуждению условий урегулирования. В качестве основы были выдвинуты положения о выдворении испанской армии и о религиозной терпимости. Первое практически не нуждалось в обсуждении. Второе представляло более серьезные трудности. Сорок лет преследований, перемежавшихся изгнанием протестантов и закончившихся войной, оставили глубокие шрамы. Католики и протестанты по всей стране с болью вспоминали бесчинства, которые творили в отношении друг друга. Кроме того, оставался еще сложный вопрос о собственности, требовавший урегулирования: конфискованные церковные земли на Севере были с выгодой пущены в оборот голландцами, а конфискованные ценности протестантов на Юге пополнили собственность государства или были проданы на аукционах. Кто, что и кому должен был вернуть?

Но это было не самое важное. Главное, на что красноречиво указывал Вильгельм, – это объединить государство и не позволить ему разделиться окончательно. Однако принятие решения ускорили не призывы Вильгельма, а очередная трагедия. 8 ноября 1576 года взбунтовавшиеся испанские солдаты из Алста ворвались в Антверпен, где при поддержке части жителей, засевших в цитадели, выгнали местных гвардейцев и разграбили город. «Они не разбирали ни возраста, ни пола, ни времени, ни места, ни человека, ни страны, ни старых, ни молодых, ни богатых, ни бедных… они перерезали множество детей… к церквям и церковным дворам они относились с таким же уважением, как мясник к своей скотобойне. Они не разбирали ни друзей, ни врагов, ни португальцев, ни турок. Иезуитам приходилось отдавать им деньги, а всем другим монастырям – хлеб и еду. Через три дня в Антверпене, который был одним из богатейших городов Европы, не осталось ни денег, ни ценностей, кроме тех, что оказались в руках убийц и грабителей, потому что каждый дон Дьего должен был пройтись по улицам Антверпена со своей шлюхой, увешанной золотыми цепочками и браслетами. А в знаменитой Бирже, предназначенной быть безопасным купеческим собранием, теперь не осталось никаких товаров, кроме столов для игры в кости, сколько их смогло поместиться». Катастрофа была чудовищной. В этой «испанской ярости» было убито около семи тысяч жителей и сожжена треть города.

Новость о трагедии разом прекратила все споры в Генте, поскольку стало очевидно, что только армия Вильгельма может восстановить порядок. Через два дня делегаты, собравшиеся в Генте, договорились объединить свои военные, морские и финансовые ресурсы, чтобы изгнать испанские войска. После достижения согласия по этому вопросу Генеральным штатам предстояло обсудить вопрос о религиозной терпимости на региональной основе. Одновременно с этим религиозные преследования с обеих сторон предполагалось временно прекратить. Полномочия Вильгельма остались неопределенными, но в действительности, как штатгальтер Голландии и Зеландии и командующий единственной боеспособной в стране армией и морским флотом, он уже обладал достаточной властью. С его стороны ситуация была весьма благоприятной, поскольку Гентское примирение – как был назван этот договор – отличал тот факт, что оно было принято Генеральными штатами Нидерландов и продемонстрировало наконец их зрелость и общую ответственность за будущее страны.

6

Только одна провинция не приняла участия в этих договоренностях. Это был гористый сельский район Люксембурга, окружавший расположенную в горах крепость – цитадель реакции, где крестьяне до сих пор находились на положении крепостных. К началу зимы 1568 года он один оставался вне влияния Вильгельма, и именно туда, в Люксембург – в то время, когда испанские войска грабили Антверпен, – прибыл новый губернатор Нидерландов, назначенный Мадридом, дон Хуан Австрийский, сводный брат короля Филиппа.

Незаконнорожденный сын императора Карла V и некой немецкой женщины, он был тщеславным, неуравновешенным, храбрым, наделенным богатым воображением и вместе с тем неудачником в силу своего эгоцентризма и неуверенности в себе, прикрываемой высокомерием – обычной проблемой бастарда. В 1571 году он фактически вытеснил турок из Средиземного моря, одержав блестящую победу при Лепанто, и с тех пор стал невыносим.

На свое назначение в Нидерланды он смотрел с каким-то абсурдным оптимизмом, планируя в два счета усмирить революцию на Севере, затем вторгнуться в Англию, чтобы жениться на заключенной в тюрьму королеве Шотландии и вернуть Британские острова в лоно католической церкви. Филипп не слишком одобрял его амбициозные планы, и если бы он смог найти для Нидерландов другого губернатора, то, скорее всего, не отправил бы дона Хуана.

И каково же было смущение нового губернатора, когда он обнаружил, что ему противостоит союз шестнадцати провинций, возникший в результате Гентского примирения. Он заперся в Люксембурге, стараясь осмыслить ситуацию и придумать, как лучше вбить кол между провинциями и одолеть принца Оранского. Ничего не зная о Нидерландах, не имея надежных советников и располагая всего горсткой солдат, на которых он мог положиться, дон Хуан проявил недюжинную проницательность в деле урегулирования ситуации. Что могло быть проще – и фатальнее, – чем отменить решение Генеральных штатов и угрожать вновь созданному союзу громом и молниями со стороны Испании? Вместо этого дон Хуан высказался за примирение. Мир? Он ничего так сильно не желает, как мира. Провинции объединились, чтобы избавиться от неуправляемой испанской армии? Ну, конечно, он поможет им в этом. Его сладкие слова потоком текли в письмах не только к Штатам, но и к влиятельным аристократам Юга, потому что он, как и Вильгельм, понимал значимость этой общественной группы и, расточая им лесть, имел перед Вильгельмом то преимущество, что сам он к ним не принадлежал, и их не могло раздражать его влияние, как раздражало влияние Вильгельма. Из своего бастиона на Севере Вильгельм наблюдал за ним с растущим беспокойством. Какое-то недолгое время казалось, что Гентское примирение будет разорвано в клочья в течение нескольких недель после его подписания, поскольку делегаты от южных провинций в Генеральных штатах стремились сблизиться с доном Хуаном. Однако Голландия и Зеландия стояли за принца Оранского. Если Юг пришел к взаимопониманию с вновь прибывшим, то Север сторонился этого эфемерного союза.

Вильгельм мудро воздержался от поездки на Юг. С присущей ему настороженностью он видел, что миротворцами, ратовавшими за союз с доном Хуаном, были аристократы во главе с Арсхотом. Приехав в Брюссель сейчас, он рисковал быть вовлеченным в обычную склоку за власть, и его цели и репутация встали бы в один ряд с мелкими и эгоистичными амбициями Арсхота и Хизе. Оставаясь на Севере, он мог сохранить славу единственного защитника интересов страны в целом, и его призывы к Генеральным штатам стали бы гораздо более действенными, в то время как его взгляды на Юге могли с успехом выражать делегаты от Голландии и Зеландии Сент-Альдегонд и Поль Буйе.

Эти двое хорошо справлялись со своей задачей в Генеральных штатах, заботясь, чтобы разрыв, если бы он произошел, стал разрывом по вертикали между знатью и классом бюргеров, а не горизонтальным разрывом между Севером и Югом. Лидер южной знати Арсхот заметно облегчил их работу; его высокомерие было оскорбительным. Убежденный в своем врожденном праве на власть, он даже не пытался скрывать свои личные амбиции. Борьба между ними продолжалась до нового, 1577 года, когда 9 января Генеральные штаты дали твердое и долговечное подтверждение Гентскому примирению, подписав второй договор – Брюссельский союз.

Это было решительное «нет» политике Арсхота и тяжелый удар по дону Хуану после всех его любезностей и посулов. Такой ответ должен был научить его (однако не научил), что аристократия менее важна, чем бюргеры. Последние составляли в Генеральных штатах большинство, которое вместе с более мелкими землевладельцами добилось заключения союза вопреки воле высшей знати. Чтобы у дона Хуана не осталось никаких сомнений по поводу их чувств, Штаты решительно заявили, что больше не будут вести с ним переговоры, если он лично не подпишет Брюссельский союз. Поскольку Штаты намеревались порвать с ним всякие отношения, они дали ему всего четыре дня на размышление.

Отчаяние придало ума даже Арсхоту, который неожиданно посоветовал Дону Хуану поддержать договор. Дон Хуан с невозмутимой любезностью заявил, что будет счастлив это сделать. Это был неожиданный конец успешной борьбы Вильгельма с Арсхотом: как только он перетянул своих проигравших оппонентов за черту, они бросили свой конец каната. После того как дон Хуан согласился с Брюссельским союзом, победа Вильгельма превратилась в пустышку. Что он должен был делать теперь? Дон Хуан по-прежнему предлагал сделать все, чего хотели от него Генеральные штаты: усмирить и убрать мятежную армию, восстановить мир, порядок и единство. Дон Хуан не смутился, не встал в позу оскорбленного, он спокойно и мудро создавал себе образ спасителя Нидерландов или, по меньшей степени, их южной части. И все для того, чтобы вернуть их под тираническую власть короля Филиппа. В этом-то и была загвоздка, поскольку Вильгельм ни на миг не сомневался (и справедливо), что именно такой была конечная цель политики дона Хуана. Перехваченные письма Херонимо Роды, видимо, подтвердили это. Как слишком хорошо понимал Вильгельм, если дон Хуан добьется своего, Брюссельский союз перестанет иметь какое-либо значение, и после того, как взбунтовавшиеся испанские войска будут выведены, в Нидерланды введут новые испанские войска, а вопрос о религиозной терпимости навсегда ляжет на полку.

Однако на тот момент Вильгельм пребывал в растерянности, а дон Хуан продолжал свое наступление. К середине февраля 1577 года он по-прежнему убеждал делегатов от южных провинций верить в него и в то, что вкратце условия мира уже определены. В целом он согласился собрать и вывести остатки испанской армии, и на этой основе, хотя все другие пункты оставались расплывчатыми, 17 февраля все провинции, кроме Голландии и Зеландии, подписали так называемый «Вечный эдикт о мире». Таким образом, дон Хуан стал признанным губернатором Нидерландов и, как таковой, въехал в Брюссель и начал править.

Теперь настала очередь Вильгельма прибегнуть к хитрости. У него еще оставалось несколько козырей, поскольку Вечный эдикт сам по себе не отменял и не заменял Брюссельского союза, и, значит, все проблемы дона Хуана были еще впереди. Он обещал вывести испанские войска, а Генеральные штаты согласно Брюссельскому союзу признали необходимость религиозного примирения. Но если дон Хуан мог устроить спектакль с выводом испанских солдат, то в вопросе религии ему приходилось тянуть время, поскольку Филипп никогда бы не пошел на компромисс с протестантами. Кроме того, последовательная политика Вильгельма по обеспечению влияния на Генеральные штаты и полный развал центрального правительства на Юге после смерти Рекесенса означали, что на самом деле дон Хуан, как ни один из прежних губернаторов, зависел от доброй воли Генеральных щтатов. Долгие месяцы смиренного бездействия и добровольного унижения подарили ему лишь частичную победу.

Вильгельму оставалось собрать разобщенную потенциальную оппозицию в Генеральных штатах и натравить ее на дона Хуана и его немногочисленных сторонников. Совместно с ним делегаты от Голландии и Зеландии заявили официальный протест, утверждая, что Вечный эдикт противоречит Гентскому примирению, и всю весну 1577 года письма с протестами и упреками градом сыпались с Севера на делегатов Юга, собравшихся в Брюсселе. Несмотря на подкупающий стиль общения, поначалу завоевывавший сердца тех, кто вступал в контакт с доном Хуаном, он не смог бы удержать плацдарм, который так хитроумно завоевал, поскольку в действительности он не мог избавиться от испанских солдат и тайком пытался взять под контроль ключевые пункты в стране. Куда бы ни двинулись испанские войска, Вильгельм обращал на это внимание Генеральных штатов и выражал большие сомнения в истинных намерениях дона Хуана. В апреле он в противовес махинациям дона Хуана сам тайком разместил гарнизон в Гертруденберге.

Это дало дону Хуану повод, который он давно искал, чтобы в свою очередь обвинить Вильгельма в нарушении Гентского примирения. Обе стороны почувствовали, что настало время открыть карты: дон Хуан надеялся заставить Вильгельма порвать отношения с Югом, а Вильгельм был исполнен решимости оторвать Юг от дона Хуана. Ситуация сложилась столь же сложная, сколь и деликатная. Дон Хуан был официально признан губернатором тринадцати провинций, Вильгельм – штатгальтером двух. Еще две (Фрисландия и Утрехт) признавали его не полностью. В то же время все они были связаны Гентским примирением и, значит, поклялись выдворить испанцев и установить религиозный мир. С точки зрения дона Хуана важно было доказать, что Вечный эдикт обнулял Гентское примирение; с точки зрения Вильгельма – доказать, что Гентское примирение делает Вечный эдикт несостоятельным.

20 мая 1577 года по шесть делегатов с каждой стороны встретились в Гертруденберге. Вильгельма как главу делегации поддерживал находчивый и остроумный Сент-Альдегонд. Главным делегатом со стороны дона Хуана номинально был Арсхот, который за все время дебатов открыл рот только один раз, поскольку фактически эту роль взял на себя хитрый маленький адвокат Альберт Леонинус. Однако его бойкий ум не мог соперничать ни с уверенностью и отработанными навыками Вильгельма, ни с холодной иронией Сент-Альдегонда. День был выбран по просьбе Вильгельма, связанной с состоянием его здоровья. Он страдал трехдневной малярией и попросил Арсхота по возможности не назначать дебаты на те дни, когда его лихорадило. Арсхот не мог отказать, хотя с учетом присутствия на встрече Сент-Альдегонда очевидно, что даже с его температурой делегация Вильгельма наверняка переспорила бы своих оппонентов.

Он предоставил им решать сложную задачу открытия дебатов и, таким образом, вынудил открыть карты. Суть их аргументов сводилась к тому, что после взятия Гертруденберга они стали сомневаться в намерениях Вильгельма. Вильгельм, вместо того чтобы начать оправдываться, спросил, может ли он получить их точку зрения в письменном виде. Немного посовещавшись, его оппоненты отказали, несомненно испугавшись, что зайдут слишком далеко в своей откровенности. Следующим шагом Вильгельма было холодно, но вежливо заявить, что переговоры в устной форме всегда запоминаются и интерпретируются неверно. Доктор Леонинус неуверенно возразил, что для начала неформальная беседа обычно весьма полезна. Но Вильгельм не собирался соглашаться с этим трюизмом. Люди, которые нарушили письменные условия Гентского примирения, твердо заявил он, едва ли станут придерживаться того, что они просто сказали.

Леонинус попытался сделать отвлекающий маневр. Среди менее существенных условий Гентского примирения было одно, предполагавшее освобождение старшего сына Вильгельма из его длительного заключения в Испании. Процитировав этот параграф, он указал на то, что не все пункты договора могут быть выполнены немедленно, но некоторые могли бы. Вероятно, Леонинус надеялся, что мысль о своем сыне достаточно значима для Вильгельма, чтобы отвлечь его внимание от других пунктов договора. Возможно, он даже надеялся, что обещание привлечь внимание к этому конкретному пункту удержит Вильгельма от его настойчивости в отношении тех условий, которые дон Хуан заведомо не стал бы выполнять. Но это не помогло. Вильгельм слишком много раз терпел неудачу в попытке освободить своего сына и, возмущенный этой неуклюжей попыткой сыграть на его отцовских чувствах, противопоставив их долгу государственного мужа, оставил этот намек без комментариев. Он сказал, что Гентское примирение в целом должно быть передано на рассмотрение Генеральных штатов для незамедлительного принятия шагов по его реализации.

Снова меняя свою позицию по ходу дела, Леонинус намекнул, что Генеральные штаты невежественны и несговорчивы. Дай им свободу действий, и что будет? Достаточно посмотреть на Францию с ее гражданскими войнами, в которые они ввергли страну… Но ему не удалось спровоцировать Вильгельма на какие-либо высказывания против Генеральных штатов. Потерпев неудачу в этом, Леонинус снова изменил тактику. На этот раз он потребовал, чтобы его оппоненты указали, какие, по их мнению, пункты Гентского примирения нарушаются. Он надеялся услышать хоть что-нибудь, что можно будет истолковать как желание Вильгельма противопоставить Север Югу или кальвинистов католикам. Но он не услышал ничего, кроме спокойного заявления о том, что ему лучше было бы почитать условия этого договора. На этот раз делегаты дона Хуана допустили безнадежную ошибку, сказав, что не могут отказаться от испанских войск, поскольку у них нет гарантий, что Вильгельм выполнит свою часть Гентского примирения. Возможно, он даже ждет, когда они окажутся беззащитными, чтобы начать против них войну. «Война? – удивленно произнес Вильгельм. – Чего вы боитесь? Горстки людей, червяка, вставшего против короля Испании? Вас пятнадцать провинций, а нас две. Чего вам бояться?»

В конце концов, возможно, это был не самый удачный шаг. «Да, – сказал один из людей дона Хуана, – мы видели, что вы можете сделать». Всего лишь удерживать северные провинции от посягательств испанской армии в течение пяти лет, всего лишь заставить дона Хуана терпеть унижения и бездействовать… Сент-Альдегонд вмешался в разговор, чтобы вернуть дебаты к настоящему моменту. «Мы никогда не начинали войну, – сказал он, – мы защищались».

После этого люди дона Хуана открыто подняли вопрос религии, тщетно пытаясь заставить Вильгельма признать, что он отстаивает исключительно интересы кальвинизма. Он не собирался признавать ничего подобного, заявляя, что урегулирование религиозных вопросов, как оно изложено в Гентском примирении, должно быть представлено на рассмотрение объединенных Генеральных штатов всех семнадцати провинций. Леонинус нашел к чему придраться. Он заявил, что принц Оранский определенно не подчинится решению Генеральных штатов, если они единодушно выскажутся в пользу католической церкви. Ситуация, как все понимали, допустимая только в теории, поскольку, в случае если Голландия и Зеландия будут представлены в Генеральных штатах, такое решение будет абсолютно невозможно. Но Вильгельм не собирался спорить на эту тему. Обернув дело в шутку, он с обезоруживающей улыбкой сказал: «Конечно, не подчинюсь… поскольку мы не намерены допустить, чтобы нас уничтожили». Именно в этот момент Арсхот внес свою единственную лепту в обсуждение, неожиданно воскликнув: «Нет! Никто не хочет, чтобы его уничтожили». Было ли это сказано вообще или он хотел косвенно указать, что его сторона намерена бороться за существование не менее решительно, чем принц Оранский, так и осталось невыясненным. Впрочем, это не имело большого значения, поскольку к этому времени Вильгельм и Сент-Альдегонд повернули ход дебатов в нужную им сторону. Упрямо придерживаясь условий Гентского примирения и отказываясь углубляться в детали или отвлекаться, они ясно дали понять, что Вечный эдикт нарушает условия примирения и, следовательно, является недействительным, в то время как примирение по-прежнему остается в силе. Людям дона Хуана так и не удалось заставить их хотя бы рассмотреть предположение о том, что Вечный эдикт отменяет действие Гентского примирения. Хватило бы нескольких гневных слов, пары фраз, которые можно было бы истолковать как то, что Вильгельм и Сент-Альдегонд сами объявляют примирение недействительным. Но эти слова так и не были сказаны, и шесть делегатов дона Хуана вернулись в Брюссель ни с чем.

В письме одному из них Вильгельм продолжил дискуссию. «Теперь мы видим, – резко констатировал он, – что вы и ваша сторона не держите слова, что ни один пункт Примирения не выполняется, что вы день ото дня все больше и больше нарушаете его, как будто никогда не давали клятвы. Вам было бы трудно найти хотя бы один пункт, который вы и ваша сторона выполнили честно и свободно. Вы готовы использовать любые придирки и уловки и упражняться в красноречии, чтобы не делать того, чего требует справедливость и что вам предписывает данная вами клятва, или вы откровенно увиливаете и ищете причины, чтобы отложить выполнение своих обещаний или отказаться от них. Поступая так, вы поддерживаете рознь между провинциями, конфискацию собственности, лишения, которые терпят пленные, присутствие иноземных солдат на своей земле, разрушение цитаделей и крепостей, многие из которых превращены в гнезда жестокости и насилия. Вы поддерживаете положение, при котором свободы и привилегии страны забыты и уничтожены, многие люди оказались в изгнании, а люди Веры находятся в непримиримом противоречии с правительством. И когда мы со своей стороны выражаем недовольство, вы просите у нас гарантий…»

По мере того, как Вильгельм продолжал открыто высказывать свое недовольство, положение дона Хуана становилось все более непрочным. Его первоначальная популярность, завоеванная за счет приятных великодушных манер и открытости, начала таять, когда Штаты и жители Брюсселя и Антверпена обнаружили, что он не может сдержать своих обещаний. Осознав бесполезность дальнейших попыток миролюбивыми речами и убеждением перетянуть симпатии людей от Вильгельма к себе, дон Хуан летом незаметно покинул Брюссель под тем предлогом, что ему нужно подготовить вывод войск. Однако планировал он вовсе не их вывод.

Тем временем, пока Вильгельм находился в Миддельбурге, где Шарлотта родила вторую дочь, стало ясно, насколько усилилась его позиция. Всего год назад европейские правители едва знали его, а теперь, когда иноземные политические представители в Нидерландах в один голос называли его восходящей силой, к нему стали относиться совсем по-другому. Королева Англии любезно согласилась быть крестной матерью его новорожденной дочери. Вскоре она отправила с графом Лестером ценные подарки для принца и принцессы: золотую голубку, украшенную драгоценными камнями, для Шарлотты и золотую ящерицу для Вильгельма. Голубка была очевидным символом, но ящерица озадачила Шарлотту, пока она не вспомнила рассказ Плиния о том, что наблюдательная ящерица охраняет сон льва и предупреждает его о приближении змей. Но пока посольства и подарки готовились, маленькую Елизавету нужно было крестить, поэтому 3 мая 1577 года в Миддельбурге состоялась церемония, где вместо блестящего Лестера в качестве крестного выступал его молодой племянник. Филиппу Сиднею было двадцать три года, и он с большим энтузиазмом – без тени дипломатической осторожности – относился к борьбе Вильгельма. Встреча прошла с несомненным успехом.

Но не только королева Англии теперь любезно протягивала свою руку Нидерландам. Герцог Анжуйский тоже проявлял к ним такой интерес, который мог привести в смущение, поскольку его интерес, как хорошо понимал Вильгельм, был исключительно эгоистическим. Герцог хотел получить княжество для себя и смотрел на Нидерланды с этой точки зрения. Правда, он еще не решил, то ли свергнуть дона Хуана, как кандидата на это место от южной знати, то ли узурпировать позицию Вильгельма. Под предлогом лечения целебными водами в Спа его хорошенькая сестрица Марго отправилась летом по южным провинциям, держа глаза и уши открытыми, а рот на замке. В июле 1577 года она была в Намюре, где ее встретил дон Хуан и сопроводил до Спа. Что он делал в Намюре, так далеко от Брюсселя, оставалось загадкой до тех пор, пока королева Марго и ее фрейлины благополучно не отбыли восвояси. Затем, объявив Генеральные штаты и принца Оранского низложенными за предательство короля Филиппа, он с отрядом испанских войск захватил цитадель.

7

Вильгельм ожидал этого, хотя и не предполагал, что дон Хуан начнет действовать так скоро и так глупо. Будучи не в состоянии добиться выполнения условий Вечного эдикта и не желая выполнять условия Гентского примирения, дон Хуан тянул время сколько возможно. Он надеялся, что аристократы Юга единодушно присоединятся к нему, но не учел ни их эгоизма, ни их искренних сомнений, а главное, не сознавал, как малочисленна эта группа. Кроме того, он не смог понять, как сильно народ ненавидит короля Испании и насколько он силен на этот раз не только своими представителями в Генеральных штатах, но и огромным количеством местных добровольцев, вставших на защиту своих городов от мятежных испанских войск.

Внезапный захват Намюра ускорил фатальный кризис власти дона Хуана. Его немногочисленные войска изгонялись из городов и деревень, и, как всегда, во главе восстания был Антверпен. Сразу же после того, как только удалось выгнать оттуда испанские войска, все работоспособное население бросилось в цитадель и разрушило ее. Статуя Альбы, найденная в одном из подвалов, была разбита торжествующей толпой на куски, которые затем катали по главным улицам города. Генеральные штаты немедленно отправили посланцев к Вильгельму, призывая его взять управление на себя.

Он по-прежнему сомневался. Его единственный выживший брат Иоганн был на пути к нему из Дилленбурга в Нидерланды. Ему Вильгельм намеревался вверить северные провинции, если сам отправится на Юг. Но он все еще колебался, недооценивая этот колоссальный взрыв народного энтузиазма и опасаясь подвергнуть риску национальные интересы, если он приедет на Юг в качестве народного вождя. Он не верил, что в условиях нынешних волнений возможно устойчивое урегулирование, а поскольку дон Хуан совершил политическое самоубийство, Вильгельм мог позволить себе подождать, пока начавшиеся беспорядки улягутся и он сможет более ясно понять, что ему делать.

В любом случае, если ему придется покинуть свои любимые провинции Голландию и Зеландию, пусть даже ненадолго, он должен получить их согласие и привести дела в порядок. Весь август Вильгельм ездил по городам, решая накопившиеся проблемы. Больше всего Шарлотта опасалась сложностей, которые могли возникнуть у него в Утрехте, поскольку этот район присоединился к союзу недавно и был сильно разобщен по вопросу религии. По мере того как росла сила и популярность ее супруга, возрастала и опасность, угрожавшая его жизни. Утрехт встретил их радостно и приветствовал орудийным салютом, но осколок одного из снарядов задел их карету, и Шарлотта с криком «Нас предали!» бросилась к мужу, пытаясь закрыть его собой. Вильгельм сейчас же успокоил ее, и, хотя никто не придал инциденту значения – людям даже понравилось такое проявление супружеской преданности, – но в дальнейшем Вильгельм пытался не допускать приветственных салютов, хотя в большинстве случаев тщетно.

В середине сентября он попрощался с Шарлоттой. С точки зрения его личной жизни призыв отправиться на Юг пришел в неудачный момент, поскольку, несмотря на протесты Юлианы, трое его старших детей, Мари, Анна и Мориц, направлялись к нему в сопровождении своего дяди Иоганна. С бабушкой осталась только самая младшая восьмилетняя Эмили. Наконец-то должен был появиться дом, который задумала создать Шарлотта. Но принц Оранский не имел права на свой дом, не имел права быть отцом своих собственных детей, потому что должен был стать отцом всего народа. По пути на Юг он лишь позволил себе задержаться в Гертруденберге, чтобы поздороваться с братом Иоганном и детьми и познакомить их с мачехой и двумя младшими сестрами, а затем уехал.

Ему вслед полетели теплые, ободряющие письма Шарлотты. «Мы очень любим друг друга, – писала она, – и очень счастливы вместе». Всех девочек она называла «наши дочери, большие и маленькие», не разделяя своих дочерей и дочерей Вильгельма. Мари уже исполнилось двадцать пять, она была хрупкой и нежной, как ее мать, но более серьезной. Шарлотта сразу же сделала ее своей близкой подругой, и вскоре ее письма заполнили рассказы о том, что делали «Mademoiselle d’Orange et moi»[18]. Кругленькой блондинке Анне исполнилось четырнадцать, а Морицу – почти десять. Он был светловолосым, как мать, сдержанным и пугающе умным – «божественный талант», как сказал его воспитатель, однако здоровье мальчика внушало опасения. Он страдал от нарывов на шее, но Шарлотта, сразу же взяв дело в свои руки, успешно справилась с этим.

Вильгельм планировал, что в скором времени они все воссоединятся с ним в Бреде. Как сильно он хотел, чтобы Бреда стала его домом, ясно из того, что он немедленно предложил, чтобы Шарлотта со всеми детьми поселилась там. Мы не знаем, какие планы он строил с женой. Возможно, они мечтали о семейных рождественских праздниках, как в счастливые дни его юности. Но этому не суждено было сбыться, поскольку за оставшиеся семь лет своей жизни Вильгельм провел в Бреде всего несколько ночей, настолько бурной и беспокойной была его политическая жизнь.

А сейчас поездка на Юг больше не могла ждать. Добравшись на корабле до Ауденбоса, затем верхом до Антверпена, Вильгельм 18 сентября 1577 года въехал в город под оглушительные возгласы толпы. С радостными криками люди окружили человека, которого не видели больше десяти лет. «Радость по поводу его возвращения не уступала печали по поводу его отъезда», – говорил английский агент Дейвисон, который сам был глубоко тронут этим зрелищем. Люди сопровождали его до места ночлега, стреляя в воздух из пистолетов и аркебуз, пока воздух не наполнился густым дымом. Городской совет умолял Вильгельма остаться, но, как он сказал той ночью в частной беседе с Дейвисоном, если бы он остался в Антверпене, люди вскоре начали бы говорить, что он использует поддержку одного города, чтобы стать народным вождем. Он мог бы вернуться в Антверпен, но его первейший долг был предстать перед Генеральными штатами в Брюсселе.

Через два дня Вильгельм отправился в Брюссель по новому каналу. Это было триумфальное путешествие. Городская стража из Антверпена сопровождала его на всем пути, пока ее не сменила стража Брюсселя, высланная из города, чтобы его встретить. Везде по берегам канала его приветствовали жители, размахивавшие зелеными ветвями и бросавшие перед ним цветы. У каждого шлюза глаза Вильгельма замечали красно-оранжевые флаги и коврики, а однажды он не смог удержаться, чтобы не остановиться с удивленным возгласом, увидев живые картины, представлявшие в его честь библейские сцены, соответствовавшие моменту, в то время как музыканты играли Wilhelmus van Nassouwe. У ворот Брюсселя его встретили представители знати Юга, и на этом приятная часть дня закончилась, потому что тут были и те, кто держал сторону дона Хуана и теперь оставил своего патрона только из опасений за свою жизнь. Арсхот не был другом принца Оранского, но он понимал, что сейчас не время это демонстрировать, поэтому он вместе со своим юным сыном приветственно улыбался человеку, которого в течение восьми месяцев пытался не пустить в Брюссель.

Неприятные минуты остались позади, и Вильгельм уже стоял внутри городских стен под защитой шумного одобрения жителей, среди которых было слишком много тех, кто кричал от радости. На рыночной площади командиры городской стражи поднесли ему торжественный кубок, но Вильгельм не соглашался выпить его, если офицеры не присоединятся к нему, поэтому на глазах всего народа они с улыбкой провозгласили за него тост, и все вспомнили, что принц Оранский всегда так поступал. «Даже если бы он был ангелом с небес, – писал Дейвисон, – его не могли бы принимать лучше». Они «принимали его как ut Pater Patriae[19], потому что называли его так и считали его таковым». Всю дорогу от Гран-Плас до самых ворот дворца Нассау не прекращались крики, приветствия и стрельба из пистолетов. Дворец Нассау долго стоял заброшенным и не ремонтировался, поэтому из-за вибрации с крыши упало несколько кусков сланца, а из стен вывалилось несколько кирпичей, хотя – слава богу – никто не пострадал. Нам неизвестно, как встретили эти славные дни пустые комнаты дворца, наспех обставленные самым необходимым; нам неизвестны сомнения и тревоги, воспоминания и надежды, печали и радости, наполнявшие и сжимавшие сердце Вильгельма Нассау. Конечно, прежде всего, его занимала политика и дела ближайшего будущего. Но какая панорама прошлого открывалась здесь перед ним. Здесь он вырос, здесь стал мужчиной и впервые ощутил вкус к жизни, здесь испытал первые наслаждения и впервые почувствовал свою силу, и здесь же он был объявлен предателем. Но какие бы похвалы ни слышал он в дни своей блестящей молодости, он никогда не знал такого часа, как этот, когда весь город из конца в конец выкрикивал его имя, когда весь город хотел видеть только одного человека, и этим человеком был он.

Глава 7

Без надежного фундамента

1577–1579

1

Пока толпа кричала и радовалась, Вильгельм уже планировал первые действия своей кампании по примирению разобщенного, сбитого с толку Юга с Севером и воссозданию старых свободных Нидерландов. Десять лет восстания и репрессий, наложившиеся на столетия городских мятежей, споров по поводу привилегий, соперничества между бюргерами, крестьянами и знатью, на религиозные, национальные и языковые различия, не способствовали превращению страны в единую нацию. В ней по-прежнему существовало две группы: те, кто говорил на французском, и те, кто говорил на фламандском. Революция и сопротивление в северных провинциях добавили к ним третью группу, разделив тех, кто говорил на фламандском, на две части и создав нацию голландцев в прямом и полном смысле этого слова. Вильгельм сделал их язык официальным языком Севера, что, хотя и было разумным в свое время, теперь, когда Север и Юг воссоединились, могло лишь подчеркнуть трещину в этом союзе. Кроме того, к осени 1579 года на Юге стала снова набирать силу древняя вражда между валлонами и фламандцами, притихшая в атмосфере общих несчастий. К этому следовало добавить тот факт, что Голландия и Зеландия, выковавшие этот союз ценой шести лет героической борьбы, не желали расставаться со своей независимостью и возвращаться в подчиненное положение, которое они занимали в дни былого величия Юга. Они одни отстояли национальное достоинство Нидерландов, когда Юг пал духом, и – что было более важно в практическом плане – за последние три года они наладили морскую торговлю, которая оказалась бы под угрозой при воссоединении с Югом. В то же время Юг с его более древней традицией благополучия и доминирования меньше всего был готов принять Север как равный себе.

И все же над всеми национальными проблемами превалировала проблема религии. Политически Север был кальвинистским, поскольку кальвинистское меньшинство контролировало государственную машину, оправдывая этот контроль успешным ведением войны. Юг политически был католическим, и существование сильного кальвинистского меньшинства в Брюсселе и Антверпене, в Валансьене, Брюгге и Генте только подчеркивало общее недоверие к этой конфессии. Вильгельм, хотя и выступал за религиозную терпимость, последние пять лет был кальвинистом и неизбежно стал ассоциироваться с кальвинистской партией уже потому, что представлял Север. Таким образом, его задача состояла в том, чтобы удержать католический Юг, не потеряв кальвинистского Севера, и объединить их, никем не жертвуя.

Вторая задача Вильгельма состояла в том, чтобы сохранить политическое единство самого Юга. В отличие от невежественного дона Хуана, он не стал бы совершать ошибок по незнанию. Он знал о Юге все, что требовалось знать, но это знание не обнадеживало. На Севере знать отошла на второй план, и бюргеры совместно с мелкими землевладельцами правили без помех. Но на Юге даже с этой точки зрения все оставалось неясным. Твердолобые феодалы вроде Арсхота могли сколько угодно возмущаться вмешательством испанцев, но они были намного сильнее преданы королю как таковому, чем сельским жителям более низкого социального положения. Находясь во власти предубеждений, они отчаянно боялись растущего влияния бюргеров в Генеральных штатах, ненавидели и презирали комитеты городских жителей, управлявшие Брюсселем, Антверпеном или Гентом, влияние которых в эти смутные времена быстро росло. Те представители южной аристократии, которые, подобно Сент-Альдегонду, шли в ногу со временем и ставили интересы страны или веры выше своих личных интересов, уже перешли в ряды сторонников Вильгельма, пережили с ним изгнание, потеряли свои южные земли, а с ними и влияние на Юге. В результате классовая вражда была четко очерченной и потому весьма опасной. Вторую и, вероятно, более серьезную проблему Юга представляло кальвинистское меньшинство, склонное, как хорошо знал Вильгельм, к опасным вспышкам и часто связанное с экстремистскими группами в городах. В силу своего излишнего энтузиазма кальвинисты могли с легкостью подорвать доверие большинства к плану Вильгельма по объединению страны и насаждению религиозной терпимости. Они были абсолютно лишены понимания политической целесообразности и солидарности со своими северными братьями.

Военная ситуация на сей раз тревожила Вильгельма гораздо меньше, чем политическая. Дон Хуан с остатками испанской армии на тот момент не представлял опасности. Войска и флот Вильгельма уверенно контролировали положение и на суше, и на море. Местные добровольцы и остатки местной армии, которые сохраняли лояльность испанцам и действовали сообща с испанской армией до ее мятежа прошлым летом, теперь готовы были подчиниться Генеральным штатам и действовать против испанцев. Их реальным командиром был адмирал Боссю, которого Вильгельм знал еще со времен регентства Маргариты и изредка видел в последние восемнадцать месяцев, после того как его взяли в плен.

Таковы были трудности, которые предвидел Вильгельм, и группы, чей эгоизм ему предстояло обуздать или обойти и чью вражду он должен был погасить, прежде чем Нидерланды смогли бы очнуться от долгой ночи испанского правления и объединиться в единую живую нацию.

2

Первыми, кто встретил его у ворот Брюсселя, были Арс-хот и другие аристократы, и о них ему следовало подумать в первую очередь. Арсхот выглядел как нельзя более дружелюбным. В своих письмах Вильгельму он теперь называл себя не иначе как «ваш самый сердечный друг, готовый служить вам», и в тот же вечер пригласил его к себе на ужин. Вильгельм принял приглашение и уже через час или два без лишних формальностей пришел в дом Арсхота, где полночи ел, пил и развлекался.

Он больше не был так богат, как в далеком прошлом, но ему вернули некоторые из его земель, и он мог позволить себе ответное гостеприимство, более-менее соответствовавшее нравам Брюсселя. Обладая способностью быстро осваиваться на месте, Вильгельм понимал, что неформальный стиль Делфта не годится для столицы Брабанта, где даже от народного вождя ждут определенных манер, принятых среди людей его положения. Он сохранил привычку ходить по улицам пешком, но приемы в его доме были частыми и щедрыми. Брюссель не изменил способа ведения политических дел, и Вильгельм с его обычной естественностью и проницательностью с легкостью вернулся к освященным временем обычаям.

На следующее утро он занял свое место в Генеральных штатах по праву владельца земель в Бреде и принадлежности к брабантской аристократии. Собрание без лишнего шума проголосовало за его избрание штатгальтером этой провинции. Это было равносильно избранию губернатором Нидерландов, поскольку контроль над Брабантом согласно давней традиции возлагался исключительно на центральное правительство, и такое предложение, похоже, оказалось для Вильгельма неожиданным. Он отказался, собрание настаивало. Он отказался второй раз, чтобы, как минимум, иметь время обдумать ситуацию. Но когда ассамблея повторила свое предложение в третий раз, ему оставалось только согласиться. Глядя с кислым видом, как Вильгельм подобно Цезарю отказывается от величия, Арсхот и его друзья думали, что знают этого хитрого позера, которому никогда не доверяли. И как всегда, ошиблись и насчет человека, и насчет ситуации. Они думали, что теперь, когда он выполнил их задачу по выводу Юга из того тупика, куда завела их политика дона Карлоса, осталось только избавиться от него и начать все заново.

Брюссель бурлил интригами и слухами. Из Миддельбурга Шарлотта писала мужу, умоляя его не подвергать себя такому риску. Она слышала – и это была правда, – что он ежедневно обедает и ужинает в домах Арсхота и его друзей с самыми известными горожанами Брюсселя или с делегатами Генеральных штатов. Она понимала, что политическая необходимость требует, чтобы Вильгельм поддерживал постоянный тесный контакт со всеми этими людьми. Но должен ли он обедать с такими, как герцог Арсхот, который так известен своей нелюбовью к нему, или ходить по улицам без всякой охраны? Стараясь спрятать свои страхи под прикрытием протестов других людей, Шарлотта писала Вильгельму, что некоторые граждане Голландии обращались к ней лично с просьбой употребить свое влияние на него ради его же безопасности. Однако вскоре ей пришлось разделить опасности с мужем, поскольку начало октября застало ее с детьми на пути на Юг. На несколько дней они остановились в Бреде, где открыли огромный дом и подготовили его к грядущим мирным дням, а затем двинулись в Антверпен, где 23 октября 1577 года их встретил Вильгельм.

Это счастливое воссоединение произошло в преддверии надвигавшегося политического кризиса. Чтобы не дать принцу Оранскому затмить себя, Арсхот заставил Штаты Фландрии сделать его штатгальтером, а затем перебрался в Гент, чтобы без постороннего вмешательства разработать свои собственные планы. Все переговоры с доном Хуаном были прекращены, и, за исключением тех мест, которые контролировали его войска, никто больше не признавал его губернатором. Распрощавшись с ним в высшей степени грубо, Арсхот с недавнего времени начал подъезжать к другому принцу Габсбургу, брату императора Маттиасу, убеждая этого молодого глупца, что, поручив дело ему, Арсхоту, он сможет стать губернатором, а возможно, и сувереном Нидерландов. Под номинальным главенством Маттиаса Арсхот планировал объединить завистливую знать с католиками-экстремистами – партией, уже начинавшей приобретать известность под названием «недовольные». Так он надеялся потеснить принца Оранского и самому стать признанным спасителем Нидерландов.

Но ни один секрет не мог долго оставаться секретом на кишащем шпионами Юге, и Вильгельм прекрасно знал о намерениях Арсхота. Пару раз в октябре к нему приезжали горожане из Гента, среди которых особого интереса заслуживали два юриста, оба принадлежавшие к слою землевладельцев, называвших себя дворянами, и в большей или меньшей степени связанные с народной кальвинистской партией. Эти Рихове и Имбизе были людьми, не внушавшими большого доверия: Рихове – импульсивный народный трибун, нервный и жестокий, Имбизе – малодушный позер, любивший похвалы и аплодисменты публики. Но при всех своих недостатках они искренне хотели вернуть своему городу его прежнюю славу. Гент, который часто становился сценой крупных восстаний, во времена Карла V переоценил свои силы и жестоко поплатился за это, лишившись в наказание всех своих привилегий. Из-за этого он не играл заметной роли в недавних событиях и только теперь, в 1577 году начинал понемногу восстанавливать свою прежнюю буйную энергию. Рихове и Имбизе, по крайней мере, хотели, чтобы их великому городу вернули все свободы и привилегии.

Вильгельм симпатизировал этому желанию и со своей обычной проницательностью увидел, как можно их использовать, чтобы покончить с Арсхотом, поэтому, выслушав этих двух народных вождей, он если не благословил их, то, как минимум, не пытался сдерживать. Вероятно, они не сказали ему, как далеко намерены зайти, хотя, возможно, на тот момент они сами этого не знали. Так или иначе, но, прежде чем вернуться в Гент, они остановили на улице Арсхота, который шел домой из церкви, и с соблюдением всех формальностей потребовали от него, как от штатгальтера, восстановить все привилегии их города. Среди нидерландских политиков герцог Арсхот, являвший собой своеобразное сочетание высокомерия, грубости и лживости, видимо, хуже всех понимал, когда следует уклониться и промолчать. В той ситуации он возмущенно взревел, да так, чтобы было слышно на всех соседних улицах, что решительно не намерен возвращать Генту привилегии, чтобы угодить подлым бюргерам. Нет, он не сделает этого, даже если за ними стоит принц Оранский. «Мерзавец!» – в запальчивости бросил он.

Никто, кроме Арсхота, не упоминал принца Оранского, а произнести его имя во весь голос и с явной злобой означало не просто выдать себя, но и поставить себя в нелепое положение. В результате за все, что произошло с Арсхотом в следующие двенадцать часов, он мог винить только себя. Весь день город бурлил от негодования, и поздно вечером, когда городские стражники, закрыв ворота, стали хозяевами положения, небольшой отряд гвардейцев ворвался в жилище Арсхота с приказом Рихове и Имбизе схватить его. Онемевшего от ярости, в одном халате, без шляпы и без сапог, Арсхота провели по улицам и заперли в цитадели, оставив размышлять о подлости народа и беззаконии принца Оранского.

Вильгельм сразу же заявил, что ничего не знал об этом заговоре, но знать хмуро отметила, что он ничего не предпринял, чтобы немедленно освободить Арсхота. Для них у него был готов ответ: почему они так беспокоятся об Арс-хоте, в то время как десять лет назад никто из них не шевельнул пальцем, чтобы спасти Эгмонта и Хорна? Тем не менее он убедил тех, кто захватил Арсхота, отпустить его, как только тот согласится уйти с поста штатгальтера Фландрии. На тот момент кредит доверия ему был исчерпан, и надменный герцог в гневе удалился в Германию, где дал волю своей тиранической натуре, заставив своего двадцатилетнего сына жениться на богатой вдове, которая была старше его на десять с лишним лет и в довершение всего страдала инвалидностью.

Избавиться от Арсхота оказалось неожиданно легко, однако силы, которые пробудил Вильгельм, нельзя было унять так быстро. Имбизе и Рихове, однажды получив в руки власть, не знали удержу. Они бросали в тюрьму всех своих врагов, какими бы достойными и уважаемыми они ни были, угрожали набожным католикам, поддерживали подстрекательские речи кальвинистских проповедников и вскоре инициировали против местных францисканцев разбирательство по делу о содомии. Вильгельм очень быстро осознал, что все, что он выиграл от устранения Арсхота, он может проиграть из-за пагубного экстремизма гентских кальвинистов. Грозовые тучи, рожденные вспышкой безумия в Генте, разнеслись по всему Югу.

В попытке успокоить город Вильгельм решил отправиться туда лично. Прием был шумным и сердечным. Красивая молодая девушка преподнесла ему золотого льва, украшенного драгоценными камнями. Лапа льва покоилась на сердце, на котором было выгравировано одно слово «Sinceri-tas» – «искренность», и на каждом углу ему приходилось награждать подобающими возгласами одобрения традиционные живые картины, в то время как батареи сопровождали его движение громким салютом. Однако все это не принесло Вильгельму истинного удовлетворения. Вечером к нему пришли с жалобами жены гентских католиков, брошенных в тюрьму. Женщин удивила любезность, с которой их принял принц Оранский, который ободрил их и пообещал, что их мужья будут освобождены. Но позже они проклинали его двуличие, поскольку в должности главы городского магистрата был утвержден Имбизе и никого не освободили. Желание Вильгельма оказалось за пределами его власти. Город контролировал Имбизе, и, не рискуя спровоцировать опасный мятеж, Вильгельм не мог не только убрать его, но даже освободить арестованных. Такой оказалась цена за избавление от Арсхота.

3

В то же самое время протеже Арсхота молодой эрцгерцог Маттиас, не знавший о том, что его вдохновитель исчез с политической сцены страны, был на пути в Нидерланды. Он пересек границу в день, когда арестовали его патрона, и, обнаружив, что никто его не встречает, в недоумении завис в Маастрихте. Герой лишь для себя самого, эрцгерцог Маттиас был слабым бледным юношей двадцати лет, с водянистыми глазами и волосами мышиного цвета. Он любил позировать, обрядив свою долговязую фигуру в римские доспехи и увенчав лавровым венком выпуклый лоб, который на его безбровом лице казался выше, чем на самом деле.

Что оставалось делать Вильгельму с этой неприкаянной марионеткой Арсхота? Намерения герцога в отношении Маттиаса выглядели вполне очевидными. Как замена дону Хуану Маттиас имел определенные преимущества: этого добродушного, тщеславного глупца можно было водить за нос до тех пор, пока будет удовлетворено его тщеславие. Для Вильгельма выполнение этой задачи не составило бы труда. Но самое главное, как кандидат на место номинального правителя он не испугал бы протестантов и устроил католическое население объединенных Нидерландов. И для этого не требовалось идти на уступки Испании. Вильгельм думал, что, поддерживая его, он сможет ободрить тех, кого испугали кальвинистские эксцессы в Генте, и не допустит их перехода в лагерь дона Хуана.

В действительности этот новый инструмент политики Вильгельма оказался плачевным, настолько плачевным, что сегодня напрашивается вопрос, почему он не объявил себя тем, кем являлся фактически, – лидером Нидерландов. Ответ лежит отчасти в его стремлении избежать обвинений в желании реализовать свои личные амбиции, отчасти в правовых нормах того времени. Подобные действия вступили бы в противоречие как с древними хартиями провинций, так и с его собственными феодальными обязательствами, а Вильгельм всю свою жизнь педантично соблюдал букву, а если возможно, и дух древнего права. Глядя назад сквозь века, мы видим борьбу Нидерландов в сжатой перспективе и распознаем в ней многие черты национальной революции, а значит, разрыва с прошлым. Но люди, которые в ней участвовали, могли быть верны лишь существующим традициям, казавшимся им естественными, поскольку они впитали их с молоком матери и не задавались вопросами по этому поводу. Весь опыт Вильгельма в Нидерландах убедил его, что воссоединить и удержать страну может только повсеместно признанный протектор. Этот протектор должен был происходить из древней династии бургундских герцогов. Сам Вильгельм не имел наследственного права на такое положение и слишком хорошо оценивал ситуацию, чтобы выдвинуть себя вопреки этому, поскольку в таком контексте его личные заслуги перед Нидерландами не имели никакого значения. Если бы в своей ошибочной попытке усилить свою позицию Вильгельм ухватился за возможность стать сувереном, он бы лишился самой сущности своей власти, поскольку люди верили ему только потому, что он никогда ни словом, ни делом не превышал ту власть, которую они ему дали.

Исходя из положения дел в Европе у Вильгельма был выбор из двух принцев: эрцгерцог Маттиас или герцог Анжуйский. Маттиас, который был Габсбургом, потомком герцога Карла Смелого и кузеном короля Филиппа, являлся самым лучшим кандидатом. Политически многое зависело от той помощи, которую он мог получить от своего брата императора, и возражений со стороны Испании. Зимой 1577/78 года казалось возможным, что потрепанный и потерпевший поражение король Филипп передаст непокорные Нидерланды своему молодому кузену. С другой стороны, если бы помощь императора оказалась недостаточной, а противодействие Испании – сильным, от Маттиаса, возможно, пришлось бы избавляться. Второй кандидат, герцог Анжуйский, как личность, располагал к себе еще меньше, чем Маттиас. Если Маттиас был безобидным ничтожеством, то Франциск Анжуйский был человеком эгоистичным, бесчестным, самовлюбленным и амбициозным. Но он был братом короля Франции и мог, если бы согласился защищать Нидерланды, оказать существенную помощь. Династически он происходил из того же семейства Валуа, что и первые бургундские герцоги.

Это была затянувшаяся трагедия последних лет жизни Вильгельма. У него было всего два орудия, с помощью которых он мог бороться за свободу нации: одно хрупкое, а другое своим острием повернулось против руки, которая его держала.

Пока Вильгельм разыгрывал карту Маттиаса против ставленника Филиппа дона Хуана, этот принц все еще проявлял активность из своего убежища в Люксембурге. Триумф его великого противника, по словам английского агента, «взволновал его до глубины души», но вместе с тем побудил к дальнейшим действиям. Он по-прежнему предлагал Штатам мир, хотя теперь никто уже не придавал значения его словам. Политический опыт показал, что король Испании, лицемерно протягивая бельгийскому льву оливковую ветвь, прятал за спиной ошейник и цепь. «Если бы король мог вести войну, ни о каком мире не было бы и речи», – сообщали английские шпионы. Герцог Гиз – лидер экстремистской католической партии Франции – кружил вблизи границы с Фландрией, готовый, как утверждали слухи, оказать помощь дону Хуану. А постаревшая Юлиана, с тревогой следившая за происходящим из Дилленбурга, заботливо спрашивала, достаточно ли хорошо ее сын понимает двуличие своих врагов, и в письмах предупреждала его остерегаться лживых мирных предложений, сделанных «Sattan in Schafsbelzkleyde» – Сатаной в овечьей шкуре.

Но Вильгельма испанское двуличие пугало меньше, чем испанская сила. Осенью 1577 года на пути в Нидерланды были подкрепления в количестве почти двадцати тысяч солдат под командованием принца Пармского Александра Фарнезе, единственного сына регентши Маргариты. Парма всегда пользовался популярностью толпы в Нидерландах и красивым мальчиком, и молодым щеголем, поскольку он был ярким, щедрым и дружелюбным. Вильгельм помнил его по тем далеким дням десять лет назад, когда его великолепные свадебные торжества в ноябре 1567 года стали удачным прикрытием для заговора конфедератов. Уже тогда под легкомысленной внешностью Вильгельм распознал острый ум. Теперь, после десяти лет ошибок, король Филипп наконец назначил правильного человека, чтобы вернуть себе Нидерланды. И теперь настала очередь Вильгельма беспокоиться.

Эрцгерцог Маттиас был жалким противовесом своему новому противнику, но никакой другой помощи ждать не приходилось. Франциск Анжуйский не пользовался доверием, к тому же на тот момент он совершенно охладел к Нидерландам. Елизавета Английская, на чье вмешательство Вильгельм скорее надеялся, чем ждал его, по-прежнему отказывалась предпринимать какие-то определенные действия. При таких обстоятельствах ничего не оставалось, кроме того, чтобы убедить Генеральные штаты избрать Маттиаса своим губернатором при соблюдении разумных гарантий. Пустой юнец должен был стать не более чем номинальным правителем, что он сам, видимо, воспринимал с облегчением. Политика никогда не была призванием этого сбитого с толку безмозглого болвана, которого судьба не один раз ставила в центр политического кризиса. Именно в его аморфное царствование в качестве императора Германии эта страна соскользнула в Тридцатилетнюю войну, прежде всего потому, что он не мог себе представить, как ее остановить.

Однако в Нидерландах все зависело от принца Оранского, руководству которого Маттиас подчинился с почти трогательным доверием. Исполнительная власть была возложена на избранный Штатами Совет, в котором Вильгельма представлял Сент-Альдегонд. Сам он не вошел в Совет, вероятно, чтобы сохранить независимость на случай какого-нибудь кризиса. Строго говоря, в его непосредственной власти оставалось штатгальтерство Брабанта, хотя теперь к нему по настоятельному требованию Штатов добавился пост главнокомандующего объединенными армиями Севера и Юга.

19 января 1578 года он сопровождал Маттиаса из Антверпена в Брюссель, чтобы представить его народу и Штатам. Нового губернатора приняли хорошо, хотя большая часть приветствий относилась не к нему. Тем не менее неопределенно добродушное выражение его лица было воспринято благожелательно, а Вильгельм педантично старался выказывать ему самое явное почтение. Когда он, как первый аристократ Брабанта, согласно древней традиции преклонил колено, чтобы дать клятву верности Маттиасу, восседавшему на троне под малиновым навесом, было замечено, как низко он опустил голову над рукой эрцгерцога, чтобы едва коснуться ее губами.

4

Через одиннадцать дней Парма подтвердил мнение Вильгельма о его способностях, атаковав лагерь армии Штатов в Жамблу, пока слишком многие из ее офицеров весело проводили время в столице. Разметав находившиеся там войска, он сразу же направился в сторону Брюсселя. Вильгельм спешно укомплектовал оборону и быстро переправил Штаты и эрцгерцога в Антверпен, однако положение спасли разногласия в испанском командовании. Дон Хуан при поддержке большинства своих офицеров думал, что разумнее сначала обосноваться в отделенных районах, и Брюссель получил отсрочку, а Парма двинул свою победоносную армию в южные франкоговорящие провинции. Нивель, Бомонт, Чимай, Филиппвиль, Лимбург – список потерь становился все длиннее, пока Вильгельм, оказавшийся теперь среди расстроенных делегатов Генеральных штатов, среди рассерженных членов городских советов Антверпена и Брюсселя, среди бунтующих и подавленных солдат, старался – как он это часто делал – заново вселить в людей уверенность. Это была непростая задача. Чтобы удержать вместе раздираемый внутренними противоречиями Юг, нужна была легкая победа, и, раз Вильгельм так громогласно был провозглашен спасителем, первая же неудача тут же обернулась разладом даже среди его сторонников. Кальвинисты припомнили, что в 1567 году он отказался помочь Яну Марниксу, а офицеры, многие из которых были молодыми аристократами-католиками, начали задаваться вопросом, как они согласились сражаться за Штаты и принца Оранского. Со времени большого испанского мятежа, гневных протестов против иностранцев и решения местной армии объединиться с Севером в борьбе против испанцев положение изменилось. Тогда не было никакого назначенного королем правителя, кроме ничтожного Роды, не было испанской армии, кроме взбунтовавшегося сброда. Теперь у солдат появился прекрасный командующий Парма, под началом которого был бы рад служить любой офицер. В таких обстоятельствах, заявляли они, неразумно ждать, что они будут придерживаться обязательств, взятых так давно, и сражаться под началом принца Оранского, человека, которого они не раз побеждали в прошлом. Вероятно, только за счет лояльности более опытных офицеров, и прежде всего адмирала Боссю, Вильгельму удалось той страшной весной 1578 года предотвратить развал армии Юга.

Имея дело с разочарованной армией и напуганными Штатами, с неразумным упорством не желавшими давать денег даже на свою собственную защиту, Вильгельм понимал, что помощь извне необходима как никогда. Это был тот самый случай, в котором Вильгельм надеялся на помощь эрцгерцога Маттиаса, поскольку его брат, император Рудольф, наверняка поддержал бы его. Но Рудольф медлил и, надеясь привлечь к этому предприятию германских принцев, предпочел созвать Имперский сейм, прежде чем принимать решение. Вильгельм заперся с неутомимым Сент-Альдегондом, составляя призыв одновременно правдивый, убедительный и красноречивый, чтобы расшевелить спящее сознание германцев. Тщетно. Даже заведомо убедительные аргументы, так хорошо представленные Сент-Альдегондом, не смогли побудить их проголосовать за поставки брату императора для помощи Нидерландам. Это был их шанс – если бы они его видели – уничтожить испанскую угрозу, расколов дом Габсбургов надвое и столкнув австрийскую ветвь с испанской. Но принцы Германии не смогли увидеть ничего, кроме двух лежавших на поверхности фактов: что они оказали бы любезность брату императора и сделали бы принца Оранского необычайно сильным. «Они подпустили принца Оранского слишком близко к себе, чтобы и дальше помогать ему», – писал один из делегатов. Германские принцы – кальвинисты, лютеране и католики – не могли заставить себя забыть, что по рождению этот герой, освободитель нации и надежда протестантской Европы, был всего лишь графом Нассау, да еще и из младшей дилленбургской ветви, и, значит, ему нужно было строго указать его место. Таким образом, сейм прекратил работу, так и не одобрив помощь Нидерландам. После этого все, что смог предложить император Рудольф, – это организовать в Кёльне встречу для урегулирования разногласий между Филиппом и его подданными и выступить на ней в качестве посредника.

5

Возможно, именно недостаток смелости и решимости германских принцев стал причиной безответственных действий Иоганна Казимира, кальвиниста, солдата удачи и брата курфюрста-палатина, с которым Вильгельм служил во время французской кампании 1569 года и который когда-то хотел жениться на Шарлотте. Иоганн вознамерился стать протестантским доном Хуаном. Для него не было большего счастья, чем храбро, пусть и бестолково, сражаться за какую-нибудь страну, защищая дело протестантизма. Спасать Нидерланды? Конечно, он готов это сделать. Он написал Елизавете Английской письмо с просьбой о предоставлении финансовой помощи и одновременно с этим предложил свои услуги и свой меч Генеральным штатам. Маловероятно, что в тех стесненных условиях Штаты могли отказаться, и 29 мая 1578 года кальвинистское меньшинство вопреки мнению католического большинства приняло его предложение.

Для Вильгельма этот новый союзник оказался достаточно неудобен. Он всегда был невысокого мнения об Иоганне Казимире, однако помимо личного отношения его, как никогда, тревожило сохранение баланса между католиками и кальвинистами. Отъявленный кальвинист, печально известный своей безответственностью, был последним, кого он выбрал бы себе в союзники, когда даже его такта и беспристрастности едва хватало, чтобы сохранить лояльность католического большинства. От этого большинства в перспективе зависели единство и сплоченность Нидерландов, и именно поэтому Вильгельм с явным намерением обеспечить противовес непрошеному союзу с Иоганном Казимиром вернулся к предложениям, раздававшимся из Франции.

Тем временем герцог Анжуйский, любезно улыбаясь всем посланцам из Нидерландов при дворе своего брата, снова собирал сведения для наступления, чему благоволила его мать, которой очень хотелось видеть сына пристроенным. Анжу совершенно не интересовали стремления Нидерландов, но ему нравилась идея обрести независимость и собственное королевство. В течение всей той весны он пытался создать себе опору в Нидерландах, для чего держал пару посланников, ходивших на задних лапках перед Штатами и кормивших их неопределенными обещаниями. Однако задача оказалась неосуществимой для его посланников. Народ был настроен к Анжу настолько недоброжелательно, что ему даже приписывали заговор с целью убийства принца Оранского и желание стать единоличным правителем Нидерландов. Переговоры тянулись с мая по июнь 1578 года, когда Анжу решил, что его час настал, и в сопровождении огромной свиты из гвардейцев, слуг, пажей и своей обычной стаи фавориток без приглашения объявился в Монсе. Вильгельм знал, как можно это использовать. Он не сомневался, что появление Анжу преследовало чисто эгоистические цели, но оно было весьма кстати, поскольку помощь была очень нужна, а помощь со стороны католика в особенности. Кроме того, хотя Анжу был ненадежным другом, он стал бы опасным врагом. С помощью малоприятных, но убедительных аргументов Вильгельм уговорил Штаты принять предложенный альянс. Анжу пообещал в течение трех месяцев дать десять тысяч пехотинцев и три тысячи всадников, гарантировал свободу совести и даже отказался от первоначального требования передачи ему нескольких городов в качестве обеспечения. В ответ на это ему был присвоен титул, предусмотрительно изобретенный Вильгельмом специально для него, – защитник свобод Нидерландов. Все, что он получил, должно было стать основанием для того, чтобы он мог занять место Маттиаса.

Пока договоренности с Франциском Анжуйским еще обсуждались, приезд Иоганна Казимира уже успел бросить тень на все происходящее. В Брюгге, Антверпене и Брюсселе толпа набрасывалась на католиков, а в Генте, который с таким трудом успокоили прошлой зимой, кальвинистское меньшинство, заставив замолчать менее решительных членов городского совета, нападало на католические церкви, закрывало их и отправляло в тюрьму монахов, священников и набожных горожан. Имбизе и Рихове, теперь контролировавшие Совет, не слушали никого, кроме толпы и безответственного кальвинистского проповедника Датенуса. Этот взрыв произошел в самый неподходящий момент. Вильгельм, постоянно находившийся со своими войсками и выезжавший из лагеря только на совещания Штатов, диктовавший за утро по двадцать писем на разные темы, принимавший посланцев, просматривавший донесения с Севера, с Юга, из лагеря Пармы и из своего собственного, старался как мог, и все ради того, чтобы донести свои идеи о единстве нации до мелких сепаратистских групп, чтобы день за днем направлять события к этому, и только этому концу. Сердцевиной всего являлся вопрос религии. Если бы его удалось решить, как предписывало Гентское примирение, исчезла бы угроза восстановлению единства провинций. Вильгельм планировал заняться этим на досуге осенью, когда зима остановит военные действия. «Если бы не эта внезапная вспышка в Генте, – говорил он английскому послу, – дело можно было бы отложить до конца сентября». Но теперь кальвинисты настаивали на немедленном и, следовательно, недостаточно продуманном урегулировании, к которому страна не могла подготовиться должным образом.

В атмосфере общей спешки и тревоги у Вильгельма оставалось мало времени для приема английского посольства, которое наконец прислала Елизавета. Такое пренебрежение задело Вальсингама, в последние пять лет настойчиво продвигавшего голландские интересы в Англии. Он ожидал куда более активных действий от принца, об обходительности которого так много слышал и ради которого так преданно трудился. Но когда долгожданная встреча состоялась, он был обезоружен и покорен искренностью Вильгельма. Теперь он видел, что скорее у Вильгельма были причины для разочарования. Елизавета колебалась, отступала, обещала и снова отступала. Она говорила, что пошлет Лестера и экспедиционные войска, но не посылала ни того ни другого; она говорила о займах, но мало что давала. Вильгельм объяснил, что он понимает и очень ценит симпатию отдельных англичан, но «не склонен открывать свои намерения тем, в чьем содействии сомневается». Вальсингам был слишком умен и объективен, чтобы не понять справедливости этих слов.

По пути в Антверпен Вальсингам проницательно отметил возбужденное настроение деревень и городков, через которые он проезжал. По большей части они были католическими, и у него создалось четкое впечатление, что большинство жителей с подозрением и возмущением относятся к новому порядку и высокомерным заявлениям, которые делали кальвинисты. Правда заключалась в том, что, как всегда, когда у протестантов Юга появлялась надежда, домой возвращались изгнанники. Нидерланды маленькая страна и от Восточной Англии или Кёльна всего в двух-трех днях пути, и беспокойные фанатичные группы изгнанников, которые так и не нашли себе постоянного пристанища ни на Севере, ни в Рейнланде или Англии, снова возвращались домой. Эти люди неизбежно оказывались изгоями общества, их пристрастия и трудный характер не позволили им начать новую жизнь за границей, и теперь они возвращались к своему старому пристанищу не потому, что хотели этого или надеялись вернуться к прежней жизни, которую нарушил приход Альбы, а просто от постоянной тяги к переменам. Политические партии всегда склонны привлекать к себе людей такого сорта, и несчастье Нидерландов заключалось в том, что их географическое положение и экономическое устройство способствовало росту этой группы.

Пока эти люди воспламеняли толпу, за каждым движением и жестом Вильгельма, даже за мельчайшим изменением выражения его лица пристально и с подозрением наблюдали. Каким он был, покидая Штаты, уверенным или подавленным, веселым или печальным? Улыбнулся ли он одному или перекинулся словом с другим – обо всем этом сообщали, шептались и строили предположения на рыночных площадях и в тавернах Антверпена и Брюсселя, а затем и по всей стране. Где бы он ни находился, повсюду собирались люди, иногда чтобы поприветствовать его, но все чаще чтобы понаблюдать за ним и покритиковать. Во время одного из обедов во дворце Нассау жарким летним днем Вильгельм вышел из-за стола и на несколько минут остановился у окна. Он разговаривал с Леонинусом, и с улицы был виден его суровый усталый профиль. Ага! – шептались люди, старый лис Леонинус пытается заманить его в ловушку в интересах католиков.

Личная жизнь Вильгельма в то время почти перестала существовать. Шарлотта с детьми провела несколько месяцев в Бреде, изредка навещая его. Чтобы побыть с ним несколько часов, она по полдня тряслась по дорогам в безрессорных каретах шестнадцатого века. Но она снова была беременна, и с окончанием весны такие поездки стали для нее невозможны. Готовясь к родам, она забрала с собой детей и переехала в Антверпен. Юному Морицу составил компанию его двоюродный брат и лучший друг Филипп, сын Иоганна, который был на год старше его. Сам Иоганн курсировал между Севером и Югом, действуя официально как штатгальтер провинции Гелдерланд, неофициально как доверенное лицо и советник своего брата. В последние месяцы они сильно сблизились, хотя более жесткий характер и агрессивное упрямство Иоганна не позволяли ему стать таким же ценным союзником Вильгельма, каким был Людвиг. Кроме того, его непоколебимый кальвинизм временами вызывал проблемы, хотя иногда бывал полезен. Так, отправляясь в Гент, Вильгельм обычно брал Иоганна с собой. Была еще его любимая сестра Екатерина, которая вместе со своим мужем графом Шварцбургом теперь почти все время находилась в окружении Вильгельма. Однако он был слишком загружен, чтобы наслаждаться их обществом, и даже семейные дела рассматривал в свете их политических последствий. До сих пор все его домашние, исповедавшие кальвинизм, делали это исключительно приватно, таким образом строго соблюдая условия Гентского примирения. До тех пор, пока решение религиозного вопроса не было официально принято и утверждено Штатами, Вильгельм не стал бы пользоваться своим положением и делать исключение для своей семьи.

Такая политика, безусловно, была направлена на то, чтобы успокоить католическое большинство. Но шли месяцы, и он понимал, что если не пойдет на уступки кальвинистскому меньшинству, то проблемы на Юге возникнут раньше, чем ему удастся убедить католиков. Гент и толпа вынуждали его действовать. В конце 1578 года удалось протолкнуть через Штаты усеченный вариант религиозного урегулирования. Грубо говоря, он позволял то же самое, что Соглашение 1566 года, – право протестантских сект исповедовать свою веру. Для кальвинистских экстремистов, желавших, чтобы везде исповедовали только их религию, этого было слишком мало, но слишком много для католиков, которые чувствовали себя незащищенными от требований – зачастую сопровождавшихся насилием – по использованию протестантами их церквей.

Проводимая Вильгельмом политика выжидания терпела провал. То тут, то там ему даже приходилось брать монахов и священников под защиту, и это действительно была защита, хотя католики выставляли это как обычный арест. В начале августа Иоганн Казимир перешел границу со своими войсками – бандой не знавших дисциплины грабителей, которые захватили сельскую местность вокруг Гента, а он сам вошел в город под ликующие возгласы жителей. В то же время позиция католиков начала принимать отчетливые очертания, склоняясь не в сторону поддержки жалкого Маттиаса, а в сторону поддержки Пармы и дона Хуана. Валлонские провинции уже начали откалываться, поскольку Парма искусно играл на их традиционном соперничестве с фламандцами.

Вопрос о том, насколько серьезные последствия влекло за собой различие в языке, до сих пор остается без ответа, но Вильгельм определенно недооценивал его значение, слишком хорошо понимая, что объединение соответствует интересам как валлонов, так и фламандцев. Сам он свободно говорил на нескольких языках и мог легко переходить с французского на фламандский или немецкий, не особенно задумываясь об этом, так что одновременное хождение двух языков на небольшой территории Нидерландов не вызывало у него раздражения и непонимания. На Юге Вильгельм говорил на французском в соответствии с обычаем, принятым для южного правительства. Кроме того, на французском говорили у него дома, поскольку Шарлотта не знала никакого другого языка. Но среди людей значение языковой принадлежности резко возросло с того времени, когда Вильгельм был молодым, и если в валлонских провинциях его считали «слишком голландцем», то фламандским провинциям он казался «слишком французом». Его отношения с герцогом Анжуйским мало способствовали улучшению ситуации, поэтому наряду с множеством других вопросов, которыми ему приходилось заниматься, Вильгельм постепенно разыгрывал карту француза, чтобы заменить им бледную фигуру Маттиаса и, таким образом, предоставить католикам нового защитника. В то же время он не осознавал, что значимость Анжу в вопросе религии существенно уступала значимости того факта, что он был француз. В результате кальвинистское меньшинство ненавидело его за его веру, а католическое большинство – за его национальность. Если бы Маттиас обладал достоинствами Пармы… Но бесстрастная справедливость судьбы, поставившая на одну чашу весов такую замечательную личность, как принц Оранский, требовала сохранения баланса.

Английских посланников, пораженных тем спокойствием, которое Вильгельм сохранял в гуще всех этих многочисленных проблем, не особенно заботило реальное положение дел. В разговоре с Вальсингамом он откровенно заявил, что «не склонен ориентироваться на Францию сильнее, чем того требует крайняя необходимость». Тем не менее Вальсингам, перевернув все с ног на голову, почувствовал определенное беспокойство – как, впрочем, и Юлиана, – как бы этот доброжелательный принц не стал думать слишком хорошо о тех, с кем ему приходится иметь дело. Должно быть, в манерах принца, ставших с годами более мягкими, или в том, как он говорил, было нечто, создававшее впечатление, за которое позднее его упрекал один из его друзей-гугенотов: «Вы слишком легко готовы думать хорошо даже о тех, кто причинил вам больше всего вреда». Так или иначе, но Вальсингам задумался над этим: «Принцу следовало бы хорошо подумать об этом деле (о союзе в Анжу) и не забывать о недавнем происшествии в День святого Варфоломея». Это недавнее происшествие в День святого Варфоломея, когда в середине августа в некоем саду Брюсселя была обнаружена спрятанная там загадочная веревочная лестница, в течение нескольких часов привлекло всеобщее внимание и обросло самыми дикими предположениями. То ли агенты Анжу собирались убить Вильгельма, то ли он сам собирался совершить убийство, но в любом случае очередной День святого Варфоломея приближался. Однако 24 августа прошло без происшествий, а расследование показало, что предназначение лестницы если и было не вполне невинным, то, по крайней мере, не имело отношения к политике. Это была «лестница любви».

Чтобы избежать серьезных беспорядков, требовалось пойти на какие-то существенные уступки кальвинистам. Вильгельм рассчитывал снизить напряжение за счет возобновления официальных, хотя и скромных, религиозных церемоний с участием своего семейства. Шарлотта разрешилась от бремени третьей дочерью, и он использовал это, чтобы подать Штатам прошение на проведение его семейством обряда в соответствии с теми уступками, которые были дарованы опубликованным недавно соглашением о религиозном примирении. В то же время он предложил, чтобы его новорожденная дочь стала крестницей Генеральных штатов. Такая честь была с готовностью принята, а с учетом сентиментальных чувств населения ежегодное рождение дочерей у принцессы Оранской определенно способствовало популярности ее супруга. Сыновья вызвали бы вопросы о наследстве и династии, которые лучше было оставить в стороне. С другой стороны, появление маленьких девочек Шарлотты стало почти традицией, тем более что родители делали каждую из них крестницей какого-нибудь города или провинции. Луиза и Елизавета родились на Севере, теперь появилась третья дочь, Катерина Бельгика, а в последующие годы Брабантина, Фландриана и Антверпиана. К счастью, при крещении принцесс не нужно было опасаться насмешек со стороны их будущих друзей и подружек.

Воскресным вечером сентября 1578 года в Антверпене, в переоборудованном для этого караульном помещении, состоялось крещение маленькой принцессы по кальвинистскому образцу. Таким образом, Вильгельм продемонстрировал свое неодобрительное отношение к захвату католических церквей. Если ему, принцу Оранскому, для совершения обряда хватило всего-навсего большой пустой комнаты, то и другие кальвинисты явно не нуждались в их захвате. Намек был достаточно ясным, однако не был воспринят.

В вопросе религии Вильгельм был не в ладах со своим временем. Всегда бесстрастный и настроенный философски, с годами он стал по-настоящему религиозен, но его вера не была связана с какой-то определенной доктриной. На Севере кальвинизм сделался важнейшим фактором, и он принял кальвинизм. Но, будучи католиком, лютеранином или кальвинистом, Вильгельм всегда молился одному и тому же Богу – Богу, уважавшему человеческую индивидуальность и сочувствовавшему человеческим ошибкам. Не желая использовать пытки в то время, когда они были обыденным политическим инструментом, как мог он верить в Бога, который отправлял почти все свои создания на вечные муки? Во внешних проявлениях он придерживался разумных форм и принимал причастие в обоих вариантах, но сидя, хотя не видел ничего дурного, если кто-то поступал иначе. «Calvus et Calvinist»[20], – однажды пошутил Вильгельм, проведя рукой по тому, что осталось от его когда-то густых рыжеватых волос. Но кальвинизм, как и лысина, не был его выбором. Время от времени с его языка или из-под его пера срывались слова, выдававшие его доктринальную неопределенность, и не раз он без всякой иронии именовал себя «еретиком».

Даже среди самых близких друзей, даже в кругу семьи он не озвучивал своей религиозной позиции. Его широкие толерантные взгляды не встречали симпатии «матриарха» семьи Юлианы, ни со стороны единственного оставшегося в живых брата Иоганна, ни со стороны Сент-Альдегонда, и даже жена не всегда понимала их. Шарлотта, которая в юности видела лишь наихудшую сторону католической церкви, которой в одиночку пришлось пройти мучительный путь к обращению, была убежденной правоверной кальвинисткой и временами тревожилась о духовном благополучии своего супруга. Ей не нравилось, что Вильгельм пропускал молитвы и другие обряды.

Итак, летом 1578 года никто из его семейства и друзей не предвидел – в отличие от него – приближавшейся трагедии. Никто из них не помог ему, а большинство даже препятствовало. Например, Иоганн, энергичный, добросовестный человек, лишенный воображения, очень любил старшего брата, но часто считал его мягким, нерешительным, слишком осторожным или просто заблуждавшимся. В сложившихся обстоятельствах Иоганн в соответствии со своим собственным мнением и будучи штатгальтером Гелдерланда весьма некстати именно в это время стал науськивать кальвинистов против католиков. Семейные дела, связанные с крещением, стали предлогом, чтобы собрать вместе некоторых наиболее строптивых сторонников Вильгельма и спокойно обсудить с ними эту проблему. Помимо делегатов Штатов присутствовали его сестра Екатерина Шварцбург и Иоганн Казимир – крестные родители ребенка. Характерно, что Иоганн Казимир подарил его матери свой портрет, украшенный рубинами и жемчугом. Штаты сделали более полезный подарок, проголосовав за назначение маленькой принцессе приданого.

6

Несмотря на то что к тому времени Вильгельм уже отыграл весенние неудачи, далеко не все делегаты Генеральных штатов поддерживали его, а Парма, вероятно против воли дона Хуана, пытался ловить мир в мутных политических водах. Правда, дону Хуану больше не суждено было возбуждать Нидерланды своим присутствием. 1 октября 1578 года, в канун восьмой годовщины битвы при Лепанто, он внезапно скончался от брюшного тифа. Умирая, он послал за Пармой и передал ему регалии своей должности. После того как он умер, Парма без шума и обращения к Мадриду постепенно и со знанием дела взял управление на себя, хотя только через несколько месяцев он был официально утвержден Филиппом в должности губернатора. Впрочем, никто и не сомневался, что он им станет. Даже Филипп не смог бы сделать такой глупости, как убрать единственного человека, который мог противостоять принцу Оранскому в его собственной игре. Парма был яркой личностью, чье вкрадчивое очарование, благородство, хороший характер и непоколебимая верность королю вселяли уверенность, но вместе с тем он был проницательным политиком и дипломатом. Сначала он поставил своей целью оторвать валлонские провинции от союза и затем намеревался вокруг этого ядра заново строить страну, а из Артуа, Эно, Дуэ и Лилля сделать то же, что Вильгельм сделал из Голландии и Зеландии.

У Пармы были свои агенты среди «недовольных» по всей стране, в особенности в армии, которые вели тайную подрывную деятельность. Они собрали богатый урожай среди напуганных бесчинствами войск Иоганна Казимира жителей окрестностей Гента, и нашлись даже некоторые отряды армии Штатов, которые перешли на сторону Пармы. В охваченном паникой Генте Сент-Альдегонд тщетно старался восстановить порядок, ограничив безответственное влияние Иоганна Казимира и возбуждающие призывы проповедника Датенуса. Озлобленная толпа во главе с самим Рихове ворвалась в тюрьму, куда поместили некоторых видных горожан-католиков, вытащила одного пожилого господина, который в то время поглощал блюдо из рубца, вытолкала его за город и повесила на дереве. Рассказывали – правда, сейчас справедливость этих слов подтвердить невозможно, – что Рихове вернулся в город, прикрепив себе на шляпу вместо пера седую бороду своей жертвы.

Если даже Сент-Альдегонд, находившийся в городе, не мог предотвратить подобные эксцессы, то тем более этого не мог сделать Вильгельм из Антверпена. Напрасно он писал строгие письма городскому совету и упрекал Иоганна Казимира, указывая, что он наносит делу объединения непоправимый вред, который неизбежно приведет католиков в объятия Пармы. Но они ничего не слушали, кроме слов Господа, которые крикливо интерпретировал на свой лад Датенус. Теперь, стуча кулаком по своей кафедре, он утверждал, что принц Оранский беспринципный временщик, меняющий веру так же легко, как украшения на своем камзоле. Иоганн Казимир написал в ответ, уверяя, что опасность для Нидерландов представляет не Гент, а Антверпен с его многочисленными католиками. На самом деле он вынашивал идею утвердиться во Фландрии в качестве кальвиниста-победителя и окончательно низложить принца Оранского. Правда, его планы закончились ничем по той причине, что он не смог заплатить своим войскам. Дар королевы Елизаветы так и не материализовался, и ни Штаты, ни город Гент, принимая его помощь, не ожидали, что от них потребуют платы. Они лишь перебрасывались между собой разоблачительными письмами, пока возмущенный странствующий рыцарь напрасно ждал денег. В конце концов и те и другие обратились к Вильгельму. Гентские экстремисты могли сколько угодно ругать его, а Штаты сомневаться в его мудрости, но в результате они прибежали к нему, чтобы он разрешил их спор.

Вильгельма не вдохновляла перспектива ехать в Гент, и он не желал оказаться в тюрьме, как Арсхот. Поэтому он предусмотрительно взял с собой отряд гвардейцев, а в качестве физической и моральной поддержки своего брата Иоганна – безупречного кальвиниста. Из двух людей, имевших власть в Генте, Рихове был настроен к Вильгельму доброжелательно, в отличие от Имбизе, который сделал последнюю попытку поднять против него город и ради своих амбиций готов был призвать на помощь и Парму, и «недовольных». Но его заговор провалился, и 2 декабря 1578 года состоялся торжественный въезд Вильгельма в город.

Традиционная толпа праздных горожан, возглавляемая Иоганном Казимиром и двумя соперниками Имбизе и Рихове, собралась у стен города, чтобы поприветствовать его. Выйдя из кареты в сопровождении своего брата Иоганна, он подошел поздороваться с ними и подал правую руку Имбизе. Этот вежливый жест заставил советника отпрянуть назад. Затем он пригласил Иоганна Казимира в свою карету, после чего Имбизе, бросившемуся вперед, ничего не оставалось, как ехать рядом с ними верхом. Всю дорогу ему приходилось то и дело наклонять голову и вытягивать шею, чтобы присоединиться к разговору. В то же время Вильгельм с искусством, выработанным за годы практики, избегал его взглядов и, несмотря на несколько неудачных попыток заговорить о деле, предпринятых Иоганном Казимиром и самим Имбизе, беседа не выходила за рамки обсуждения погоды во всех ее метеорологических деталях. Кроме того, на протяжении всего пути толпа приветствовала Вильгельма благодарными возгласами: «Да здравствует принц Оранский!», чем сильно раздражала Имбизе.

Тем не менее Вильгельм посчитал, что будет разумным обезопасить себя от возможного предательства, и в тот же вечер велел солдатам окружить дом Имбизе. Было совершенно очевидно, что Имбизе больше никогда не будет назначен на должность, облеченную доверием, и следующим утром в восемь часов удрученный народный трибун подобострастно ждал принца вместе с другими членами городского совета. Вильгельм кратко обрисовал ситуацию, рассказал об опасностях, угрожавших единству страны, и указал на глупость и безответственность их поведения в такой момент. Постепенно он обратил острие своих слов в сторону Имбизе, но при этом ловко реабилитировал других советников, вычленив своего главного оппонента. Перейдя от изложения к упрекам, а от упреков к обвинениям, он потребовал от Имбизе объяснить, чего он хотел добиться, поощряя войска «недовольных». Имбизе, ощущавший атмосферу всеобщего охлаждения и неотрывно устремленный на него пристальный взгляд принца, нервно теребил уши белого мопса – знаменитого Кунце, который пришел вместе с хозяином и теперь, свернувшись, лежал под столом. Он ничего не ответил.

Пока все шло хорошо. «Как случается везде, где чувства людей накалены, – писал Вильгельм, – находятся те, кто, полагаясь на народный пыл, делают вещи, которые нарушают наши обязательства друг перед другом… но опыт научил меня тому, что таких людей очень мало». Поэтому в Генте он намеревался изолировать это меньшинство и, таким образом, успокоить и охладить головы всех остальных. В тот же вечер он продолжил эту кампанию во время обеда с Иоганном Казимиром и видными горожанами Гента. На сей раз он намеревался разоблачить Иоганна Казимира, специально выбрав время, когда любые особенно резкие выражения можно будет списать на возбуждающее действие вина. Когда Иоганн Казимир достаточно много выпил, Вильгельм повернул беседу в неудобное для него русло, неожиданно заявив, что его поведение отвратительно. Иоганн Казимир открыл рот, чтобы ответить, но язык не слушался его. Вильгельм тут же спросил, неужели он считает, что его обвинения в атеизме и потворстве язычеству соответствуют представлениям о чести и дружбе. Пристыженный этим доказательством его прошлой неосмотрительности, Иоганн Казимир промолчал, но один из его людей весьма некстати вмешался и стал все отрицать. К изумлению всех присутствующих, мягкий, дипломатичный и молчаливый Вильгельм резко повернулся к нему. «Лизоблюд, – бросил он. – Негодяй!» Это были единственные откровенно оскорбительные слова, когда-либо сорвавшиеся с губ этого рассудительного человека.

Иоганн Нассау, предпочитавший любезностям решительные действия, был поражен. Он не предполагал, что его брат способен так разозлиться. В воскресенье принц со своей свитой демонстративно отправился в церковь, в которой не проповедовал Датенус, и люди слышали, как он сказал – все еще пребывая в гневе, – что вышвырнет из города этого мерзавца-клеветника. Угроза так и не была приведена в исполнение, но Датенус, прежде отважный глашатай слова Божьего, теперь без устали объяснял всем, что никогда не имел намерений опорочить его высочество.

Теперь главные зачинщики беспорядков были разобщены и рассеяны, но оставалось еще «так много разных настроений», как он писал Шарлотте, что «нужно время, чтобы привести всех в чувство». И Вильгельм терпеливо занимался этим почти шесть недель, пока Иоганн Казимир не нашел ничего лучше, чем отправиться в Англию, чтобы попытаться раздобыть денег, а его войска перешли к Парме. Впрочем, даже такую цену избавления от него можно было считать небольшой. Тем временем требовалось дать гентским католикам разумные гарантии безопасности и уговорить кальвинистов вернуть им как можно больше захваченных церквей. В том, чтобы обеспечить освобождение тем, кого они арестовали, Вильгельм оказался гораздо менее успешен.

Все это требовало времени, а времени у Вильгельма как раз и не было. В начале января 1579 года к нему приехала Шарлотта, и весьма вероятно, что он продлил бы свое пребывание в Генте еще ненадолго, чтобы урегулировать все более тщательно, но 9-го числа он получил настоятельный призыв вернуться в Антверпен. Ситуация внезапно ухудшилась, поскольку Парма после тщательной подготовки перекрыл торговые пути между Антверпеном и Кёльном и, таким образом, нанес очередной страшный удар по трещавшему по швам коммерческому величию Антверпена. В городе начались волнения, и он срочно нуждался в успокаивающем присутствии Вильгельма.

В целом год начался плохо. Всю зиму Парма вел переговоры с делегатами от валлонских провинций, и к Новому году Вильгельм и Штаты оказались перед лицом так называемой Аррасской унии, по которой Лилль, Дуэ, Орши, Эно и Артуа объявляли о создании союза под его защитой в интересах обеспечения «порядка и хорошего управления». Вильгельм опоздал всего на две недели. Он отправил своего брата Иоганна в Утрехт готовить аналогичный альянс, чтобы противопоставить его планам Пармы. Утрехтская уния, подписанная в феврале 1579 года, объединила провинции Голландия, Зеландия, Утрехт и Гелдерланд с той же самой целью, но под началом принца Оранского.

История сделала так, что сущность этих соперничающих уний оказалась весьма далекой от их первоначальной цели.

В результате определенных военных событий и политических сложностей объединению всех Нидерландов, на которое надеялся Вильгельм, так и не суждено было состояться. Аррас и Утрехт стали отправными точками создания двух разных государств. Но фатальное разделение Севера и Юга произошло не в том 1579 году, и ни Аррасская, ни Утрехтская унии не способствовали его приближению. И Вильгельм, со своей стороны, и Парма – со своей, хотели сделать свой союз ядром для воссоединения Нидерландов. Фундаментом каждой из уний являлась религия: в основе Аррасской лежал католический протест, в основе Утрехтской – кальвинистский протест против политики религиозной терпимости. Теоретически каждая из них могла стать ядром для объединения Нидерландов, практически им не стала ни одна, поскольку неконтролируемые силы, уже собравшиеся вместе, не позволили сомкнуться той трещине, которая так быстро росла в предыдущие десять лет, а в последующие десять лет превратилась в пропасть.

Борьба меняла свой характер и вместо борьбы Нидерландов против Испании становилась борьбой кальвинистов против католиков. Как только вопрос религии занял место вопроса политического, мечта Вильгельма о восстановлении и воссоединении Нидерландов стала неосуществимой. Зимой 1578/79 года ход событий изменил направление. В ретроспективе это совершенно очевидно, но это было не очевидно для Вильгельма, находившегося в гуще событий и по-прежнему преследовавшего цель, отказ от которой означал бы для него предательство всего, что было для него ценно. В принципе принимая – с благодарностью – работу, которую проделал его брат Иоганн по созданию Утрехтской унии, Вильгельм возражал против слишком сильной кальвинистской направленности некоторых из ее пунктов. В этом он в большей или меньшей степени не соглашался со своим братом. История подтвердила правоту Иоганна. Но этого могло и не произойти, потому что до самой смерти Вильгельма целью его политики было воссоединение, которое на протяжении этого времени никогда не было абсолютно невозможным. Тревожась, но никогда не теряя надежды, он умер с верой в то, что Нидерланды снова станут такими, какими были когда-то, потому что, какими бы ни были обстоятельства, в истории человечества нет ничего абсолютно неизбежного.

7

Вернувшись в Антверпен, Вильгельм обнаружил озлобленный подавленный город, который ни в коей мере не успокаивало присутствие жалкого номинального правителя, глупого Маттиаса, и возмущал рост цен на продукты, последовавший за размещением в окрестностях города его собственной армии. Весь прошлый год Штаты и города продолжали проявлять крайнюю строптивость в вопросах выделения денег. Как в отчаянии писала своему мужу Шарлотта, они вполне могли бы обойтись без личных подношений, банкетов, живых картин, кубков и рулонов дорогих тканей, с улыбкой подносимых бургомистрами, лишь бы только давали деньги на армию.

К весне 1579 года в войсках уже назрели мятежные настроения. В прошлом году умер адмирал Боссю, и Вильгельм глубоко переживал эту потерю, не только потому, что был его старым другом, но и потому, что это был самый опытный солдат на службе Штатов, умевший, как никто другой, поддерживать порядок в армии. Дополнительные проблемы создавали некоторые иностранные наемники. Так, один венгерский капитан после бурной сцены с принцем Оранским поспешно покинул лагерь, а английские добровольцы сделались неуправляемыми, подавая примеры нарушения субординации, грозившие распространиться на всю армию. Ситуация выглядела отвратительно, поскольку передовая линия войск Пармы проходила в пределах досягаемости от Антверпена, а крестьяне Фландрии взялись за оружие, чтобы защищаться не от испанцев, а от местных войск. Для поддержания своего авторитета Вильгельму требовалось что-нибудь еще, кроме его обычного доброго нрава. Он уже показал Иоганну Казимиру и демагогам из Гента жесткую сторону своего нрава, что возымело благотворный эффект, и ясно дал понять некоторым из своих английских солдат, что не следует злоупотреблять его доступностью. Когда во время одной из его частых поездок в лагерь трое или четверо из них вразвалку подошли к Вильгельму и стали угрожать, требуя денег, Вильгельм с неожиданной ловкостью схватил ближайшего из них за шиворот и дал ему пощечину. Затем, со словами «Пошли вон, смутьяны», тут же пошел дальше. Независимо от того, насколько справедливо он действовал, очевидно, что в тех обстоятельствах это был единственный способ восстановить хоть какой-то порядок и уважение.

Однако в условиях кризиса на иностранных наемников по-прежнему можно было положиться. В феврале 1579 года, к ужасу Антверпена, под стенами города появился авангард Пармы, и на несколько часов показалось, что готовится атака на город. Вильгельм непрерывно находился на стенах, слишком встревоженный и слишком занятой, чтобы обращать внимание, что переменчивая толпа шипела и скрежетала зубами ему вслед. Впрочем, он принял элементарные меры предосторожности, и рядом находилась его охрана. На пути наступления Пармы были спешно вырыты траншеи, и, когда на рассвете 1 марта испанцы пошли в атаку, их встретило яростное сопротивление, которым с городских стен руководил принц Оранский. Основная тяжесть боя легла на французские и английские вспомогательные части. Парма оказался практически прав, полагая, что местная армия и горожане будут неорганизованными и мятежными. Тем не менее их настроения не привели к предательству, как рассчитывал Парма, и вскоре он отступил, не имея возможности продолжать атаку так далеко от своего лагеря.

Весна принесла предчувствие катастрофы, а летом катастрофа свершилась, как военная, так и политическая. В марте в Генте и в Харлеме вспыхнули новые кальвинистские восстания. В день Вознесения Господня Вильгельм вышел из своего караульного помещения, превращенного в часовню, и услышал, что, пока его семья была на молитве, городская стража в приступе кальвинистского рвения, не позволив клиру кафедрального собора и конгрегации пройти обычной процессией, затолкала их назад в собор, где удерживала как пленников. Находившийся среди прихожан эрцгерцог Маттиас со всей своей свитой уже два часа, дрожа от страха, прятался на хорах. Взяв свою личную охрану, Вильгельм немедленно поскакал к собору. Он проложил себе дорогу через толпу осаждавших и, освободив пленников, в плотном окружении своей охраны сопроводил их домой. Ему не причинили никакого вреда, ни один камень не был брошен в его сторону, но он слышал угрожающие крики: «Кто убил Яна Марникса?» То, была ли смерть Марникса забыта или о ней снова вспоминали, являлось лучшим показателем уровня популярности Вильгельма в Антверпене, и он определенно никогда не был таким низким, как тем летом 1579 года.

Деньги – вот чем был обусловлен порочный круг его проблем, потому что Штаты и города отказывались давать субсидии, без которых невозможно было поддерживать армию сильной, довольной и хорошо вооруженной. Потом, когда первая же атака противника уничтожила и без того пошатнувшуюся мораль войск, когда начались волнения и мятежи, когда страна взвыла от бесчинств солдатни и крестьяне взялись за оружие, чтобы защититься от нее, тогда Штаты и городские советы самодовольно заявили, что нет смысла субсидировать такие недостойные войска. Они обвиняли и поносили принца и по-прежнему придерживали поставки. В прошлом году вместе с французскими вспомогательными силами прибыл знаменитый Ла Ну, уже имевший репутацию отличного воина и вскоре ставший автором классического труда «Discours Politiques et Militaries» («Беседы о политике и войне»). Заняв место начальника штаба вместо Боссю, Ла Ну стремился вычистить гниль из полуразвалившейся армии, которая была единственной защитой Фландрии и Брабанта. Убежденный гугенот, известный своим современникам как Железная Рука, Ла Ну был спокоен, справедлив и дисциплинирован. Несмотря на то что в отсутствие денег он мало что мог сделать, чтобы остановить непрекращающиеся грабежи, он смог, по крайней мере, усилить контроль над войсками, избавиться от той «массы шлюх», на которых он жаловался Вильгельму, когда впервые оказался в его армии и увидел, что «дороги забиты пьяными, а в воздухе звенит эхо богохульств». Но вопрос денег был жизненно важным, а денег не было.

В июне 1579 года Вильгельм созвал городских советников Антверпена на срочное совещание. Парма уже почти три месяца стоял под стенами Маасрихта, и, если немедленно не отправить гарнизону серьезную помощь, он будет вынужден сдаться. Помощь означала войска, боеприпасы, оружие, транспорт, а это было невозможно без денег. Почти весь день Вильгельм убеждал их в жизненной необходимости займа, встречая в ответ ворчливые упреки в плохом состоянии армии и абсурдные предложения, что лучше было бы послать добровольческую городскую стражу. Никто не знал характера этих добровольцев лучше Вильгельма. Они могли прекрасно справиться с горсткой перепуганных придворных и безоружных священников кафедрального собора. Но вырвать Маастрихт из когтей Пармы… Он не стал говорить этого вслух. Закрыв лицо руками, он устало опустился в кресло, не в состоянии спорить дальше. «Делайте как хотите, – сказал он, – но не вините меня, когда Маастрихт падет». Десять дней спустя Маастрихт пал.

Потом его винили, не только за Маастрихт, но и за все остальное: за то, что он сделал, и за то, что не сделал. Но, по крайней мере, у него не было иллюзий. Вильгельм просто закрыл глаза и уши, чтобы не слышать, что о нем говорят. Кальвинисты говорили, что он брал взятки у католиков, католики – что у кальвинистов; что он тратил общественные деньги на свою семью; что он жертвовал Нидерландами исключительно в интересах Голландии; что он намеревался стать абсолютным правителем объединенной нации…

Став взрослым, Вильгельм научился бесстрастно и без обид относиться к быстрым изменениям народных пристрастий и мог писать о них с ироничным спокойствием. И все же он сохранял свою веру, потому что считал, что сможет создать из противоборствующих фракций единую нацию.

8

Постепенно буря улеглась. Парма не пошел дальше. Как и после Жамблу, Вильгельму снова удалось стабилизировать фронт и удерживать его на расстоянии от Брабанта и Фландрии. С учетом хаоса в финансах, мятежных настроений в армии, интриговавших с Пармой аристократов Юга, которые одновременно с этим шумно требовали от Штатов должностей, он едва ли мог сделать больше. Тем временем он мастерски проводил свою стратегию в Генеральных штатах, неделю за неделей отыгрывая позиции, которые потерял.

Пропаганда Пармы была очень убедительной, и в начале года испанцы заявили, что побили принца Оранского его же оружием. Используя ложь, прикрытую видимостью правды, Парма упорно настаивал, что, если бы не принц Оранский, король уже принес бы своим подданным мир. В этом определенно была доля правды, поскольку Вильгельм свел на нет «Вечный эдикт» и убедил Штаты порвать с доном Хуаном. Он сделал это, поскольку не доверял посулам Филиппа, зная по опыту, что они были, выражаясь словами его матери, «дьяволом в овечьей шкуре». Но как это доказать? Он мог лишь призывать людей верить его суждениям, а не обещаниям Филиппа. Но когда поражение лишило Вильгельма доверия людей, его позиция оказалась подорванной. Как восстановить ее?

Он сделал это за лето, благодаря стоическому терпению и отказу оправдываться даже в самых болезненных обстоятельствах и при самых жестких нападках, касавшихся его личной жизни. Все лето он скрепя сердце терпел мятежные слухи, ходившие в лагере, и злобные нападки в Штатах и городских советах Антверпена и Брюсселя, молчаливо предоставляя им судить самим. Апогей наступил на заседании Генеральных штатов 18 июля 1579 года, когда под видом петиции было передано анонимное письмо с суровыми обвинениями. Сдержанность Вильгельма уже начала приносить свои плоды, поскольку делегат, который читал его, вдруг замолчал, возмущенный содержанием письма, и некоторые из его коллег одобрили его решение аплодисментами. Однако Вильгельм, подняв руку, восстановил тишину и с беспристрастным деловым видом продолжил читать сам. Закончив, он встал и заговорил. Он коротко просуммировал обвинения, содержавшиеся в письме, и спросил, согласны ли делегаты с таким мнением о нем. Если да, он готов отказаться от своего поста и уйти. Если нет, то его жизнь и услуги в их распоряжении, но он должен иметь возможность высказывать свое мнение и быть выслушанным. Он подчинится их решению, каким бы оно ни было.

Это был момент истины – момент, когда Вильгельм поставил на карту все свои надежды на удержание Юга. Сейчас он должен был понять, действительно ли за их обвинениями и критикой стоит недоверие к нему (в таком случае он был для них бесполезен) или дело только в их страхах и в их собственной вине и их ошибках. Как говорится в отчете об этом заседании, делегаты «все, как один» умоляли его остаться. Представители католического Брабанта и кальвинистской Голландии, говорящего на голландском Утрехта и франкоговорящего Турне дружно подтвердили, что он им нужен, что они верят в него. И это после проповедей на кафедрах, ядовитого шипения на улицах, злобных взглядов и слов, откровенной критики и клеветы за спиной, которые он терпел после падения Маастрихта… Это кое-что значило. Это подтверждение доверия было чем-то большим, чем просто доказательством того, что он по-прежнему единственный человек, пользующийся почти всеобщим доверием. Это означало, что, несмотря ни на что, воссоединение Нидерландов еще оставалось возможным и что он мог этого добиться.

Глава 8

«Вместе мы выстоим»

1579–1581

1

Первый из тех, на чью помощь рассчитывал Вильгельм, – эрцгерцог Маттиас, вопреки здравому смыслу продолжавший носить ничего не значащий титул губернатора, стал бесполезен с политической точки зрения. Он самым жалким образом таскался за принцем Оранским, скрываясь в его тени от враждебности народа.

Оставался только герцог Анжуйский, носивший титул «Защитник свобод Нидерландов». Значимость Анжу заметно возросла с тех пор, как он стал предполагаемым женихом Елизаветы Английской. Прямая помощь от Елизаветы так и не поступила, но если бы она вышла за Анжу, то едва ли могла бы отказаться косвенно помочь Нидерландам, что в сочетании с тем, что он мог ждать из Франции, возможно, стало решающим в войне. Следовательно, Маттиаса нужно было заменить на Анжу. На это указывали все соображения, как военные, так и политические. В качестве союзника Франция прикрыла бы Нидерланды с фланга, отрезав путь Парме; Франция и Англия совместно с Голландией могли удерживать под контролем проливы; Анжу уже дал людей и деньги и мог дать больше. Анжу был бы самым подходящим союзником из всех, не будь он тем, кем он был. Кальвинисты с ужасом отвергали мысль о союзе с сыном Екатерины Медичи, причастной к кошмару Варфоломеевской ночи, а провинции, говорившие на фламандском, противились появлению правителя-француза. Но все эти возражения можно было бы преодолеть, если бы сам Анжу не был карикатурой и на Валуа, и на француза. Все, что о нем знали и говорили, не содержало ничего, способного примирить с ним Штаты. И все же он был необходим, потому что без его помощи неисчерпаемая военная сила Испании неизбежно раздавила бы армию Нидерландов. Единственное, чем Вильгельм мог обосновать союз с Анжу, – это его абсолютная необходимость. А убедить в этом людей могла помочь только популярность самого Вильгельма.

Вот почему в июле он затеял голосование о доверии с тем, чтобы в августе осторожно убедить одну провинцию за другой в необходимости союза с Анжу.

Первым этого недостойного кандидата поддержал Сент-Альдегонд в Утрехте, стараясь как можно меньше говорить про Анжу, но как можно активнее подчеркивать затруднительное положение, в котором находились Нидерланды. Все видели, что посредничество императора провалилось. Встреча, состоявшаяся в Кёльне под эгидой императора Рудольфа с целью добиться мира в Нидерландах, подтвердила только то, что Филипп не собирается предлагать своим подданным приемлемых для них условий. Несмотря на то что пока у Пармы было всего четыре провинции, его позиция с военной точки зрения была достаточно сильной, и окончательная победа Испании, пусть и отдаленная, казалась очевидной, так что необходимость предлагать приемлемые условия исчезла. Встреча закончилась быстро и безрезультатно. Тем временем в Утрехте Сент-Альдегонд настаивал, что иностранная помощь отчаянно нужна и, если Нидерланды не согласятся на союз с Анжу на своих условиях, Штаты будут вынуждены принять условия Филиппа. Как они могли колебаться, имея такой выбор? Но они, конечно же, колебались, из-за отсутствия опыта, необоснованного оптимизма и неприязни к Анжу. Они утверждали, что отлично справятся сами. Разве не так было до этого? Вильгельму и Сент-Альдегонду требовалось показать им, что способность героически восставать и отчаянно обороняться не принесет большой пользы, если недооценивать противника; что время работает не на них, а на Филиппа; что в долгосрочной перспективе маленькие народы без поддержки извне всегда вынуждены сдаваться на милость более многочисленных. К этому следовало добавить, что никакая храбрость не поможет, если постоянно проявлять ее в последнюю минуту, если не проявлять предусмотрительности, а деньги выделять редко и в недостаточных количествах.

Пока Сент-Альдегонд трудился над своей непопулярной задачей в Утрехте, в Генте перешел к активным действиям Имбизе. Он начал собирать свои силы с того момента, когда в январе, успокоив город, Вильгельм уехал. Весной, когда популярность Вильгельма резко упала, он восстановил свое влияние. Теперь, в августе 1579 года, предполагаемый союз с герцогом Анжуйским стал для него знаком, что пора отомстить принцу Оранскому. Он выпустил жесткий памфлет, изобличавший принца как нечестивца, предавшего и свою веру, и свою страну, и готового отдать Нидерланды под власть французского католика. Но переменчивой гентской толпе Имбизе уже надоел своим позерством; в городе начались раздоры, и он снова призвал Вильгельма. Насколько быстро падала популярность Вильгельма в первой половине года, настолько же уверенно она росла во второй, и, когда он прибыл в Гент, удалиться пришлось Имбизе, который бежал при его приближении, забрав с собой проповедника Датенуса. Большинство членов городского совета радостно проголосовали за его исключение из совета, и в первый раз за два года стало казаться, что в Генте установился мир и порядок и возобладала умеренность. Популярность Вильгельма была так велика, что через три недели он повторил свой успех в Брюгге.

Теперь порядок был восстановлен во всей Фландрии, и примерно в это же время произошло другое радостное событие: у Вильгельма и Шарлотты родилась дочь – четвертая дочь, ставшая крестницей этой провинции и получившая имя Фландриана.

2

Таким образом, осенью 1579 года положение Вильгельма укрепилось настолько, что он мог более жестко разговаривать с Генеральными штатами и городами. Впереди была непростая зима: Парма быстро консолидировал свои силы и готовился – как считалось – к важному весеннему наступлению. Поэтому сейчас настало время реорганизовать и усилить сопротивление. За исключением тех случаев, когда он находился в лагере или инспектировал фортификационные сооружения, Вильгельм присутствовал на всех заседаниях Штатов, а остальные часы от рассвета до заката посвящал общению и переговорам с различными комитетами и частными лицами. Даже возвращаясь в свою штаб-квартиру, он всю дорогу беседовал то с офицером английской бригады, то с дипломатами герцога Анжуйского, то с каким-нибудь провинциальным магнатом. Вероятно, в этом не всегда была необходимость, потому что однажды он пожаловался Штатам, что слишком много людей считают его единственным deux ex machina – богом из машины, в любой затруднительной ситуации.

Учитывая беспорядок в финансах Юга, восстановление порядка было сложной работой не только на практике, но даже в теории. Когда Вильгельм обратился к городскому совету Антверпена за субсидией на будущий год, советники любезно согласились на его предложение о взимании общего сбора при условии, что его будут платить только католики. Понадобилось несколько часов, чтобы убедить их, что было бы несправедливо и политически ошибочно наказывать своих же соотечественников, особенно в свете того, что война велась за толерантность.

22 ноября 1579 года Вильгельм открыл зимнюю сессию Генеральных штатов и, как только предварительные формальности были соблюдены, выступил с ремонстрацией, в которой нарисовал мрачную картину весенних планов Пармы, указывая на необходимость серьезного пересмотра финансов и методов борьбы. Он подчеркнул, что сейчас не время для ссор и проволочек, поскольку война требует от них пожертвовать личным во имя общего, во имя страны. Через всю его речь красной нитью проходила тема единства. В конце Вильгельм посчитал разумным снова ответить на инсинуации Пармы в отношении его личных мотивов. Парма лгал, изображая его амбициозным человеком и единственным препятствием на пути мирных предложений короля Филиппа, однако эта ложь работала. Незадолго до этого в Лилле толпа протащила по водосточной канаве куклу с криками «Чертов принц». Подобные демонстрации, пусть и на территории, контролируемой Пармой, могли оказаться заразительными, если этого не предвидеть. В связи с этим Вильгельм снова подчеркнул свою личную незаинтересованность и потребовал, чтобы Штаты проголосовали, согласны ли они, чтобы он занимал посты штатгальтера и генерал-лейтенанта. И снова Штаты с энтузиазмом подтвердили его полномочия. Однако его финансовые предложения были восприняты с гораздо меньшей готовностью и пылом.

Зима продолжалась. Короткие ненастные дни Вильгельм один за другим проводил на сессии с делегатами. Только по воскресеньям из-за крайней усталости он взял за правило никуда не ходить и тихо проводил их с семьей за молитвой. Однако в декабре он даже воскресенья не мог оставлять свободными и рождественский сочельник почти до самого рассвета провел с делегатами. Наконец, 9 января 1580 года им удалось кое-что – хотя и совсем немного – решить. Чтобы поторопить делегатов ради их же собственных провинций, Вильгельму пришлось подготовить еще более устрашающую ремонстрацию, которую он произнес перед ними на последней встрече, а затем для большего эффекта опубликовал в Антверпене, чтобы она получила более широкое хождение. Публикация преследовала двойную цель, поскольку ремонстрация отчасти была демонстрацией и, следовательно, предъявлением народу его политики, а отчасти пропагандой единых Нидерландов.

Вильгельм снова подчеркивал, что для объединения нужен некий чрезвычайный орган и регулярные субсидии от каждой провинции. Проблема, как ясно заявлял он, состояла в том, чтобы обойти споры между делегатами и местными Штатами, которые их избрали, не ущемляя верховной власти жителей каждой провинции. В значительной степени это был вопрос администрирования. Слишком часто в эти дни нужды и спешки Генеральные штаты тормозили решения, потому что делегаты не смели действовать без согласования со своими провинциальными собраниями. «Мы не можем действовать без согласия наших хозяев», – говорили они, и каждый раз, когда они это говорили, армии приходилось ждать срочных поставок очередные две недели или месяц. Вильгельм предлагал идею своего рода исполнительного комитета с чрезвычайными полномочиями удовлетворять неотложные потребности, связанные с ведением войны. В прошлом эту роль в определенной степени играли ведущие представители знати и рыцари ордена Золотого руна, которые благодаря своим международным связям, административному опыту и престижу могли при необходимости сами незамедлительно принимать важные решения. Но последние десять лет все изменили. Орден Золотого руна утратил свое политическое значение. Патриоты из аристократов были убиты или лишены собственности, из них остались только сам Вильгельм, Сент-Альдегонд и Кулемборг, остальные почти без исключения перешли на сторону Пармы. После этого контроль над Штатами оказался в руках бюргеров и людей еще более низкого звания – тех, кто в большей степени представлял нужды и интересы страны, но не был привычен к власти, полученной по воле обстоятельств, и потому постоянно стремился переложить ответственность за окончательное решение на кого-то другого. Здесь нужно сказать несколько слов о тех, кто был рожден, чтобы править. В чрезвычайных ситуациях их бесстрашие и определенное безразличие к критике совершенно необходимы. Как бы твердо ни верил Вильгельм в представительную власть, какими бы открытым для Штатов и городов ни было его поведение, за всем этим стояла его абсолютная уверенность в себе – природный дар человека, который с детства готовился к тому, чтобы нести груз ответственности за свои решения.

3

Ожидая, пока его ремонстрация произведет должное впечатление, Вильгельм совершил двухмесячную поездку на Север. По дороге он впервые за тринадцать лет побывал в своем старом доме в Бреде. Здесь он ненадолго поселил Шарлотту с детьми, но часы досуга, в которые он рассчитывал посетить свой дом и земли, так и не наступили. Бреде не суждено было снова стать его домом. Во время своего путешествия в январе 1580 года Вильгельм провел там пару-тройку ночей вместе с эрцгерцогом Маттиасом, который был его гостем, и все это время маленький городок сотрясал шум фейерверков по случаю его приезда – старая традиция, сохранившаяся со времени пышных празднеств, которые он устраивал много лет назад. Точно так же озарялось огнями ночное небо над большим готическим собором, когда принцу Оранскому исполнилось шестнадцать лет, а его августейшим гостем был Филипп Испанский.

Север встретил Вильгельма радушно. Величественный Амстердам распахнул свои ворота. Члены его городского совета, осознав наконец, куда дует ветер, присоединились к остальной части Голландии. Маленькая старомодная Гаага, бывшая в Средние века столицей, а теперь ставшая, по выражению Джорджа Гасконя, «самой милой деревушкой во всей Европе», встретила его флагами и орудийным салютом. А в Делфте Вильгельм по-настоящему почувствовал, что он дома. Характерно, что, хотя его визит был очень кратким, он сразу же переоделся на северный манер. На Юге в Антверпене он два года прожил с размахом, соответствовавшим его высокому положению и южному представлению о том, как должен жить аристократ. Его платье было простым, но богатым, убранство его дома – впечатляющим, его стол – изобильным. Миновав границу Голландии, он снова стал «Отцом Виллемом», прекрасно чувствовавшим себя в своей старой одежде без претензий. Именно тогда, в феврале 1580 года, Фулк Гревилл, приехав в Делфт, увидел его сидящим среди бюргеров, или, как он это назвал, «как товарищ среди своих». «Его самым лучшим нарядом, – заметил этот элегантный англичанин, – было платье, в котором – осмелюсь утверждать – наш студент-простолюдин постеснялся бы гулять по улицам. Камзол из такой же материи и того же покроя, что и у других, был расстегнут. Жилет, видневшийся под ним, напоминал те вязаные шерстяные жилеты не лучшего сорта, в которых у нас ходят обычные лодочники». Это интересно, но еще интереснее, если вспомнить, что, когда месяцем раньше или месяцем позже в Антверпене тот же Фулк Гревилл встречал Вильгельма, его камзол не был потертым, а жилет вязаным. Подобный стиль Делфта был для него таким же естественным, как голландский язык.

В поездке по Северу Вильгельма сопровождал его брат Иоганн, штатгальтер Гелдерланда, который вместе с ним присутствовал на встречах с городскими советниками и делегатами. Эти восемь недель на Севере были для Вильгельма совсем не развлечением. Ему нужно было уладить множество нерешенных конфликтов, а в Гелдерланде унять излишнее рвение кальвинистов, поощряемых Иоганном. Вопрос о герцоге Анжуйском требовал тактичной, но постоянной работы. В письмах к матери Иоганн рассказывал новости о Вильгельме, поскольку тот, как всегда, был слишком занят, чтобы писать ей. «Его высочество часто думает о вас, ваша светлость, – писал он, – и передает свою любовь моей дорогой жене и детям и всем своим друзьям, но он все дни без передышки так загружен своими обязанностями, что не может писать». Даже Иоганн, несмотря на свою большую работоспособность, чувствовал себя измученным, следуя той жизни, которой жил его брат, проделавший за эти восемь недель работу многих месяцев. «Его высочество, слава Богу, пребывает в добром здравии, – продолжал он, – но тяжкий груз его дел так велик, что в это трудно поверить. Конечно, его можно пожалеть, ведь если мерить обычной мерой, то он не мог бы выдержать такого напряжения, но с ним Бог, с чьей помощью он способен выдержать все это… у него едва хватает времени, чтобы есть и пить, он редко обедает раньше двух, а то и трех часов и садится за стол не чаще одного раза в день». Но несмотря на все свои труды, Вильгельм не мог успокоить религиозную вражду на Севере, и когда весной того же года глупый и безответственный граф Реннеберг попытался продать Фрисландию испанцам, провал его заговора спровоцировал вспышки гнева против католиков, доходившие почти до гражданской войны.

На обратном пути на Юг в Зирикзее мужа встретила Шарлотта. Теперь их окружала менее враждебная атмосфера, чем прошлым летом, однако в ней по-прежнему чувствовалось напряжение с каким-то истерическим оттенком. Большое весеннее наступление Пармы обернулось пшиком, поскольку поставки из Испании снова отсутствовали. Но Вильгельм – ему, как обычно, не везло с лучшими из его людей – потерял Ла Ну, который весной попал в плен. Постоянная тревога, сомнения и слухи, висевшие в воздухе Брюсселя и Антверпена, и продолжающиеся споры по поводу Анжу натягивали нервы до предела. Никто не хотел иметь с ним дело, и все же Вильгельм продолжал настаивать, поскольку вынужденная пауза Пармы не могла длиться вечно и им необходимо было заручиться помощью извне.

Существовало еще одно весьма спорное преимущество союза с Анжу. Переменчивые аристократы Юга, по большей части перешедшие к Парме, поскольку завидовали принцу Оранскому, теперь подумывали, что служба под началом правителя из древней династии Валуа могла оказаться более приемлемой и выгодной, чем служба у Пармы и Филиппа, который никогда не вызывал у них симпатии. Они снова кружили по Брюсселю и Антверпену и плели интриги с целью получения должностей и власти, и Вильгельм снова обедал с Арсхотом, ужинал с Хизе и даже играл в теннис с сыном Арсхота принцем де Шиме. Политика с участием таких людей, как и посланцев герцога Анжуйского, не могла выглядеть иначе, чем череда выпивок и приемов. Бывали еще свадьбы и маскарады, игры и выставки лошадей, и Шарлотта положила глаз на крепкого маленького датского пони, казавшегося игрушечным на фоне других лошадей, подходящего по размеру для маленького сынишки ее брата, – идеальный подарок, который она искала.

Трудно было соблюсти баланс между необходимостью и излишествами, чтобы снизить расходы большого семейства. Но труднее всего было удержать равновесие между строгими прямыми взглядами кальвинистского меньшинства и естественными ожиданиями людей. Когда все домочадцы Вильгельма слегли с гриппом, в Антверпене нашлись те, кто говорил, что это наказание, но, если бы в городе не осталось никаких развлечений и правили мелочность и скупость, жалоб было бы еще больше. У Вильгельма была большая семья, все члены которой, чтобы соответствовать своему положению, должны были иметь слуг, одежду и карманные деньги. Морицу и его неразлучному другу и кузену Вильгельму Луи полагалось иметь хорошее платье, хороших лошадей и достаточно денег на разные мелкие подачки, которых от них ждали. Имелся еще Юстин Нассау, и, хотя кальвинисты косо смотрели на его незаконное рождение, Вильгельм в силу своей натуры не мог относиться к нему иначе, чем как к своему сыну. Юстин, довольно крупный молодой человек двадцати одного года, постоянно жил в семье своего отца с шести лет, и, хотя отец никогда не пытался продвинуть сына сверх его возможностей – а они были весьма скромными, – родительская любовь по меньшей мере однажды подтолкнула его к ошибке. Он собирался женить Юстина на дочери морского гёза, адмирала Дирка Соноя. Соной, который в политике был самым преданным другом Вильгельма, происходил из гордой, пусть и не очень знатной, семьи. Они не роднились с бастардами.

Дочери обходились Вильгельму не так дорого, и он не мог уделять им столько времени, сколько желал бы как отец. Мари – мадемуазель д’Оранж в свои двадцать восемь была еще не замужем, поскольку и свободное время, которое требовалось потратить на согласование подходящих условий, и необходимое для этого приданое постоянно приносились в жертву нуждам Нидерландов. Однако Мари, будучи дочерью своего отца, не выражала никакого недовольства. Ее младшая сестра «мадемуазель Анна» – здоровая семнадцатилетняя блондинка – уже была просватана за своего кузена Вильгельма Луи, что спасло ее отца от проблем с поиском мужа для нее. Но, несмотря на это, девочкам тоже нужны были соответствующая одежда и слуги, что невозможно без денег. Монастырская выучка Шарлотты, похоже, вылилась в пристрастие к простому черному бархату, но в книге домашних расходов упоминаются портной для «мадам» и два его ученика. Значит, черный бархат был разным.

Потрясающая щедрость былых дней больше не вернулась никогда, но даже после всех изменений домашнее хозяйство аристократа обходилось дорого и было предметом постоянных обсуждений. Когда Вильгельм, ощутив определенное беспокойство, наконец установил новые правила, в некоторых пунктах достаточно ясно отразился тот факт, что хозяйство этого великого человека периодически страдало от воровства. Так, слугам было предписано не устраивать пиры для своих друзей на кухне, в кладовой, в подвале или где-то еще. Им запрещалось брать еду с тарелок, которые несли, чтобы поставить к нему на стол, или уносили со стола, а также угощать своих знакомых в передней напитками из буфета. От этих правил веяло определенной суровостью, явившейся результатом слишком многочисленных проступков, о которых можно судить по мелькающим то тут, то там словах и фразах. Эти страницы заслуживают отдельного внимания, поскольку проливают свет на то, как отдыхали и чем занимались домочадцы Вильгельма, на обилие хорошей, питательной еды, необходимой для подрастающих мальчиков, на дополнительные порции пива и хлеба, которые оставляли в кладовой длинными летними вечерами для тех, кому требовался второй ужин. Распределение столовых приборов, серебра, постельного белья, сахара и специй находилось в ведении «мадам», нежной власти которой подчинялась вся женская половина дома от Мари де Сент-Альдегонд – главной фрейлины до горничных и прачек.

Независимо от того, что думали жители Антверпена по поводу развлечений, бюргеры становились все своенравнее. Они не желали мириться с мыслью о союзе с Анжу, чему способствовали деньги, щедро тратившиеся на французских посланников; они не одобряли приемов и других развлечений, которыми обменивались принц Оранский с ренегатами типа Арсхота. Но по сравнению с прошлым годом их критика изменила свое содержание: теперь они критиковали политику, а не человека, а если и критиковали его, то делали это с любовью собственника. Когда они видели, как Вильгельм улыбается и смеется с Арсхотом или внимательно слушает одного из людей Анжу, то чувствовали, что он делает это по необходимости. Они, как и Юлиана, подозревали его в излишней доверчивости, полагая, что он не способен противостоять коварству этих «похотливых французских мошенников». Поэтому, когда какой-то фанатик-кальвинист набросился на Вильгельма, выходившего после обеда с французским посланником, и стал громко обзывать его предателем, продавшим Нидерланды Франции, жители Антверпена возмутились поведением мерзавца, а когда Вильгельм отказался предпринимать против него какие-либо действия, его великодушие поразило их.

4

В июне 1580 года Филипп II совершил поступок, удвоивший популярность Вильгельма и усиливший его влияние в Нидерландах. С самого начала восстания Филипп рассматривал убийство как законный тайный политический инструмент, и не один раз достоянием гласности становились различные заговоры, но до этого лета он всегда соблюдал внешние приличия и ни разу не одобрил убийства открыто. Он был прав, считая, что без принца Оранского восстание ослабеет, и Гранвель, который становился тем более злобным, чем больше размышлял о своих ошибках, написал ему письмо, где убеждал назначить цену за голову Вильгельма. Он утверждал, что, даже если не найдется ни одного убийцы, достаточно дерзкого, чтобы это осуществить, Вильгельм, известный своей трусостью, сам умрет от страха. Такую странную интерпретацию Гранвель дал всем известной мягкости Вильгельма.

Первый шаг заключался в объявлении принца Оранского вне закона, что освобождало его подчиненных от их обязательств и делало подчинение ему преступлением. С политической точки зрения такое решение не имело особой ценности, пока Вильгельму сопутствовал успех. Но если бы фортуна ему изменила, это могло бы стать оправданием для дезертиров. Кроме того, это было необходимым предварительным действием перед обнародованием прокламации, в которой Филипп объявлял, что так называемый принц Оранский является «главным возмутителем спокойствия во всем христианском мире»; что его подданные освобождаются от всяких обязательств по отношению к нему и что каждый «наделяется правом причинить ему вред или прекратить его пребывание в этом мире, как всеобщего врага». Награда – двадцать пять тысяч экю, дворянское звание и прощение за все предыдущие прегрешения – была пропорциональна риску, который брал на себя убийца. Хотя он вряд ли смог бы потребовать ее, потому что шансы спастись от нидерландской толпы у человека, убившего принца Оранского, были крайне малы.

И все же какой-нибудь фанатик или бродяга мог пренебречь опасностью, и для Шарлотты настали страшные времена. Она тщательно проверяла все пищевые продукты, поднесенные в подарок, домашние сосиски, присланные восторженными поклонниками с Севера, фрукты и тому подобное. Вильгельм был, как подросток, привязан к своим любимым блюдам, и какой-нибудь предатель мог этим воспользоваться: например, отравить пирог с угрем. Шарлотта не могла знать, когда и как убийца может нанести удар. Она не могла знать, что у себя в лавке недалеко от антверпенской пристани португальский купец Гаспар Аньястро в компании священника и одного из своих клерков, Жуана Жауреги, рассуждал о том, что двадцать пять тысяч экю – это хорошие деньги, даже если поделить их на троих. А избавить мир от предателя-еретика – благородное дело. Она не могла знать – хотя, вероятно, не сильно испугалась бы, если бы узнала, – что ученик краснодеревщика по имени Бальтазар Жерар с силой вонзил кинжал по самую рукоять в кусок дерева с криком, что так он убьет принца Оранского. Один старик из тех, кто видел эту глупую выходку, отругал его, говоря, что не таким, как Жерар, убивать великих принцев.

Парме все это не нравилось. Он видел то, что не видел Филипп. Что предлагать награду за принца Оранского значило превратить его в жертву и, значит, подтолкнуть людей еще теснее сплотиться вокруг него. Что позиции Вильгельма в Штатах и среди иностранных дипломатов слишком сильны, чтобы их могло пошатнуть объявление его вне закона, которое наверняка не будет иметь силы. Рано или поздно какой-нибудь фанатичный убийца, соблазнившись скорее славой, чем деньгами, мог выиграть страшный приз, но стоило ли это того, чтобы позорить дело Испании?

5

Озаренный зловещим и опасным светом угроз Филиппа, Вильгельм стал для Нидерландов неизмеримо дороже. В испанских угрозах они видели самое лучшее доказательство его значимости для них. И на этой новой волне народной любви Вильгельм стремился добиться решения вопроса о союзе с герцогом Анжуйским. Перед ним стояло две задачи: первая – убедить Штаты и городские советы принять этот союз, вторая – сделать так, чтобы Анжу остался доволен видимой – но не реальной – властью. Похоже, что вторая задача оказалась не менее трудной, чем первая, поскольку Анжу был амбициозен, но не глуп. К счастью, он был еще и ленив.

Многократные попытки убедить Большой совет Антверпена в июле 1580 года привели к успеху. Ему предшествовали долгие споры и длинные паузы, когда Вильгельм прохаживался по смежной галерее и ждал, что скажут бюргеры. Когда он выходил из городской ратуши, люди на улицах вглядывались в его лицо и по тому, было ли оно мрачным, удрученным или уверенным, судили о том, как продвигается дело с непопулярным союзом. Анжу определенно стал для Нидерландов костью в горле, которую они никак не могли проглотить. Все рассказы о нем, имевшие хождение в народе, не сулили людям ничего хорошего, а армию возмущала мысль о таком «защитнике», напрочь лишенном воинского духа. Но чему суждено случиться, того не миновать, и постепенно провинции одна за другой склонялись перед неизбежным. Гелдерланд, Утрехт и Брабант держались до последнего. Они не хотели видеть Анжу защитником Нидерландов и просто говорили, что хотят видеть на этом месте принца Оранского. Но Вильгельм продолжал бесконечно и терпеливо объяснять, что этого не будет. Он навсегда останется их слугой, но не может стать правителем, который даст им необходимую устойчивость, чтобы противостоять королю Испании. В результате уступили и они.

Наконец, в августе условия для создания альянса были намечены, и 24-го Сент-Альдегонд отплыл из Флиссингена, чтобы через десять дней в Туре вручить предложения Нидерландов франтоватому герцогу Анжуйскому. Вильгельм сделал мудрый выбор, отправив Сент-Альдегонда, чья впечатляющая серьезность и острый ум могли смутить «похотливых мошенников», как называла Юлиана советников Анжу, и на чьи знания и умения он мог положиться в случае возникновения каких-либо трудностей. Трудности возникли почти сразу. Анжу, который отлично мог разобраться в политическом документе, мгновенно заметил все предосторожности, препятствовавшие получению им абсолютной власти, которыми Вильгельм и Штаты тщательно снабдили свои предложения. Например, почему ему предлагался всего лишь титул «принц и господин»? Почему не «суверен»? У Сент-Альдегонда имелся готовый ответ: у слова «суверен» нет эквивалента в голландском языке. Анжу, который не мог проверить это утверждение, пропустил этот пункт, но высказал возражения по поводу пункта, запрещавшего ему назначать министрами иностранцев и оставлявшего за Штатами последнее слово при выборе его советников. Анжу возмущался, Сент-Альдегонд объяснял, но оставался непреклонен: таков порядок, всегда существовавший в Нидерландах, от которого отошел только король Испании. На тот момент Анжу сдался, но заявил, что позже вернется к вопросу об изменении этого пункта. Но самый серьезный удар его гордости был нанесен, когда он узнал, что должен давать клятву верности конституции каждой отдельной провинции. Семнадцать унизительных обещаний уважать так называемые привилегии этих неотесанных нидерландцев? Это было уже слишком. И снова Сент-Альдегонд его уломал. Анжу тошнило от Франции с ее слишком ограниченными возможностями для реализации его амбиций, ему хотелось иметь новое поле деятельности. И хотя он продолжал надеяться на брак с королевой Англии, предложения Нидерландов были более надежным вариантом. Поскольку герцог не питал особого уважения к собственным обещаниям, ему было не очень важно, на какие условия соглашаться. Важно было заполучить Нидерланды.

Считая себя хитрецом, Анжу не допускал наличия хитрости в других. Если бы не это, он не стал бы с такой высокомерной ясностью показывать Сент-Альдегонду, что уступает, только чтобы немедленно покончить с делом. Но потом ни Сент-Альдегонд, ни Вильгельм ни минуты не сомневались, что должны держать его под жестким присмотром. Что было важно для них, так это субсидия в два миллиона четыреста тысяч флоринов в год, которую он обязался давать, и войска для защиты Нидерландов, которые он мог набрать во Франции.

6

После подписания договора в Туре 18 сентября 1580 года Сент-Альдегонд присоединился к своему господину на Севере. В тот год Вильгельм проводил зиму, кочуя между Дордрехтом и Делфтом, радуя своим присутствием Голландию и в то же время тактично поселив в Дордрехте Шарлотту, где она в октябре разрешилась от бремени пятой дочерью. Брабантина – так назвали девочку – стала комплиментом в сторону Брабанта за то, что он наконец согласился на альянс с Анжу. Сам Вильгельм находился в постоянном движении, поскольку до приезда Анжу у него оставалось всего несколько месяцев, чтобы уладить самые крупные проблемы Севера и подготовить страну к прибытию нового непопулярного защитника. Иоганн, чье пребывание на посту штатгальтера Гелдерланда катастрофически усиливало рвение кальвинистов, наконец решил удалиться в Германию. Нельзя сказать, что между братьями дело дошло до ссоры, но на этот раз они радикально разошлись не только по вопросу политики в отношении религии, но и в отношении Анжу. Тем не менее они расстались друзьями. Иоганн оставил своего старшего сына завершать обучение в армии дяди и продолжать ухаживать за мадемуазель Анной.

У Иоганна имелись также семейные причины уехать из Нидерландов. Его жена умерла, и ему хотелось как можно скорее найти себе другую. Но главной причиной его возвращения в Дилленбург была кончина матриарха семейства, Юлианы. В свои семьдесят с лишним она по-прежнему была такой энергичной, что Вильгельм и Шарлотта предлагали ей приехать к ним с визитом. Из-за нехватки времени Вильгельм редко писал ей, и даже Шарлотта, занятая младшими членами семьи, здоровьем мужа и большим хозяйством в Антверпене, не могла писать часто. Но время от времени им удавалось написать письмо вместе. «Мы по-прежнему воюем, – писал Вильгельм Юлиане летом 1580 года. – Сегодня мы побеждаем, завтра терпим поражение». Своим «сегодня победа, завтра поражение» он надеялся ободрить пожилую женщину и развеять мрачные слухи. Шарлотта добавила постскриптум, где писала, что маленькая Луиза Юлиана растет очень крупной для своего возраста и говорит по-немецки так же хорошо, как по-французски. Она шлет бабушке привет, а недавно сказала, что непременно станет ее любимицей, поскольку носит ее имя. Неизвестно, прочитала ли старая дама это письмо, поскольку оно было отправлено всего за десять дней до ее кончины в Дилленбурге. Ее смерть стала печальной, но не трагической утратой. Она прожила свою жизнь хорошо и умерла спокойно, оставив своих выживших детей и сто шестьдесят восемь внуков печалиться о ней без угрызений совести. Но поскольку в Дилленбурге ее больше не было, у Иоганна появился повод вернуться, и он им воспользовался.

Таким образом, оставшись без своего брата, Вильгельм посетил города и провинции Севера и собрал Генеральные штаты не в Антверпене, а в Делфте. Зима оказалась очень холодной, в Принсенхофе были сквозняки, а Вильгельм, как обычно, не уделял большого внимания своему здоровью. Когда Шарлотта приехала к нему из Дордрехта и обнаружила его простуженным и кашляющим, она тут же отправила его в постель и начала кормить с ложки супом, который собственноручно приготовила из шиповника с медом. Решительно настроенный председательствовать на сессии Штатов, он был капризным пациентом и поначалу отказывался от доктора. Когда наконец позвали Фореста, прописавшего ему ревень, Вильгельм отказался его принимать. Вместо этого Шарлотта растирала ему грудь ромашкой и миндальным маслом и укутывала горло шерстью, пока ему не стало лучше. На следующий день после долгих уговоров главный поборник протестантизма и герой Нидерландов согласился принять лекарство, но только с тем условием, что это будут сравнительно безвкусные пилюли. Трудно сказать, насколько серьезной была его болезнь, но, вероятно, она была достаточно серьезной, поскольку Шарлотта очень благодарила бесценного Фореста и позднее в память об этом случае подарила ему пару золотых кубков. Форест, которого глубоко тронуло зрелище настоящей принцессы, выполнявшей обязанности сиделки, включил ее рецепт шиповника с медом в свою фармакопею.

Вдвоем они быстро подняли своего пациента на ноги, и 13 декабря 1580 года он открыл сессию Генеральных штатов в Делфте. С самого своего возвращения из Франции Сент-Альдегонд, пользуясь записями и советами Вильгельма, работал над важным документом, который теперь был представлен на одобрение Штатам. Обвинения Филиппа в отношении принца Оранского, входившие в состав опубликованного в июне указа, объявлявшего Вильгельма вне закона, больше нельзя было оставлять без ответа. Теперь, в декабре, этот ответ был готов и под названием «Апология» должен был в последующие месяцы стать доступным для чтения на всех языках Западной Европы.

7

Этот документ Вильгельм представил Штатам, запрашивая их одобрения на его публикацию для защиты чести Штатов и своей собственной перед всем миром. Призывая Штаты поддержать его, он впервые за все время открыто заявил, что отказывается признавать над собой власть Филиппа. «Je vous reconnais seuls en ce monde pour mes superieurs»[21].

«Апология» стала попыткой прояснить его позицию не столько для современников, сколько для будущих поколений, оправдать противостояние Вильгельма королю и восстание Нидерландов и одновременно с этим защитить полную ненависти, агрессивную и осуждаемую часть восставших, среди которых по воле обстоятельств оказался он сам. Чтобы понять «Апологию», нужно помнить, что в шестнадцатом веке одного морального и практического оправдания было недостаточно. Самым важным условием была правота перед законом.

Краеугольным камнем тогдашней политической теории являлось уважение к власти. Но уважение к власти означало уважение к суверену, поставленному свыше, или феодалу, права которого освящены традицией. Вильгельм понимал значимость этого уважения, и все годы, пока шло восстание, заявлял о своей верности Филиппу, потому что только при таком условии другие короли и принцы могли считать приемлемым для себя союз с ним. «Отправной точкой восстания, – писал он Екатерине Медичи, – стал не бунт, а решимость Нидерландов как государства в целом отстоять свою жизнь и привилегии». Ни один из правящих принцев не мог полностью поддержать его как бунтовщика, и, хотя иногда они ему помогали, когда это казалось им выгодным, они могли без зазрения совести обойтись с ним, как с изгоем, не имеющим никаких привилегий, то есть предать и отвернуться от него. Человек, поправший узы верности, мог ожидать – даже от тех, кого считал своими друзьями, – не лучшего отношения, поскольку нарушенные им самим связи больше его не защищали, а других у него не было. Окончательным приговором отступникам и предателям в такой ситуации всегда было объявление вне закона.

«Апология» должна была изменить все это и повернуть обвинения против самого Филиппа, доказав, что это Филипп – суверен, а не Вильгельм – вассал первым нарушил свой долг. В истории политической мысли это было первое практическое проявление новой политической теории, выдвинутой философами-кальвинистами. Если суверен не исполняет свой долг, говорили они, народ не только имеет право, но и обязан свергнуть его. В то время среди придворных Вильгельма был француз Дюплесси-Морне, повсеместно считавшийся автором недавно опубликованной книги «Vindicae contra Tyrannos» («Иск против тиранов»), в которой впервые были четко изложены положения этой теории. Его личное влияние на «Апологию» очевидно.

В сопроводительном письме к Генеральным штатам, опубликованном вместе с «Апологией», Вильгельм заявлял, что для него нет большей чести, чем быть осужденным врагами Штатов. В первом параграфе он вспоминал старые времена и то, насколько высокое служение его семьи выгодно отличается от поведения Габсбургов. Он описывал доблесть и преданность, отличавшие дом Нассау на службе у справедливых правителей. Обозначив, таким образом, свою позицию – что может показаться нам странным, но было очень важно в то время, – он переходил к разоблачению позиции Филиппа. Вначале шли личные обвинения, поскольку, основываясь на слухах, Филипп объявлял Вильгельма двоеженцем, женатым на монахине, и вероятным убийцей своей первой жены. В ответ Вильгельм обвинял короля в убийстве своего старшего сына и своей третьей жены, а также в инцесте, поскольку тот женился на своей племяннице. Эти персональные выпады, шокирующие, но хорошо известные нашему современному сознанию, не имели своей целью возбудить общественный интерес к пикантным подробностям, скорее, они были адресованы политикам и образованным людям как доказательство того, что Филипп был неподходящим носителем той власти, которую Господь дарует королям. Только по этой причине Вильгельм решился обнародовать скандалы, которыми в течение долгих лет его царствования был окружен скрытный король Испании. Возможно, он действительно велел удушить своего жестокого сумасшедшего сына, дона Карлоса (доказательства по сей день отсутствуют); он определенно женился на своей племяннице, на что получил обычное необходимое в таких случаях церковное разрешение; и так же определенно не убивал свою горячо любимую третью жену. У нас так долго принято было думать, что личная жизнь человека не касается общества, что нетрудно забыть, какими важными были эти вещи во времена, которые, хотя часто были более грубыми, чем наши, считали божественное одобрение чрезвычайно важным. Состояние души Филиппа или Вильгельма имело непосредственное отношение к их правоте перед Господом.

Далее Вильгельм обсуждает принципы своей политики и причины, по которым он делал то, что делал. Он писал о неосмотрительности покойного короля Франции в лесах Шантильи в 1559 году и о том, как чувство жалости и понимание своих обязательств побудили его встать на защиту Нидерландов. Он постарался наилучшим образом собрать все аргументы, полагаясь на память, поскольку его бумаги за этот период были уничтожены. Но за это время произошло так много событий, что человеческий мозг не в состоянии все помнить, поэтому он путал события и неверно соединял их вместе. Конечно, на «Апологию» нельзя полагаться как на исторический документ, но как документ психологический она имеет большую ценность, поскольку показывает, какие события и сцены запечатлелись в мозгу Вильгельма, а какие стерлись и перемешались. Да, ошибки не позволяют использовать этот документ для какой-то определенной цели, впрочем, было бы куда более удивительно, если бы Вильгельм смог ясно и точно описать все свое прошлое, если бы он четырнадцать лет спустя помнил слово в слово, что, когда и где сказал ему Эгмонт.

Достаточно странно, что, переходя к восстанию, он первым делом подчеркивает свои личные невзгоды – захват его земель, похищение его сына, – чтобы показать, что он сражался только за то, что принадлежало лично ему. Здесь мы снова имеем дело со здравым смыслом феодала, который поначалу мало что делал, исходя из своего представления о правах Нидерландов. Однако, желая предоставить более ясные объяснения европейским суверенам, он добавил, что так называемое восстание Нидерландов представляло собой не какие-то случайные беспорядки, а осознанное движение, продиктованное самым разумным и самым лучшим, что есть в этой стране. Затем он, наконец, красноречиво говорит о правах Штатов – единственного настоящего вместилища власти в Нидерландах, под началом которого и в интересах которого он действовал. В конце Вильгельм опровергает обвинения Филиппа относительно его личных амбиций и взывает к Штатам, чьим слугой, как и слугой народа, он оставался всегда: «Давайте же, объединив наши сердца и волю, сплотимся, чтобы защитить наш добрый народ… и если вы и дальше будете благосклонны ко мне, как были благосклонны до сих пор, я с вашей и Божьей помощью приму на себя решение любых задач, которые нужно решить ради блага и сохранения вас, ваших жен, ваших детей и всего, что для вас свято». Расхожее английское выражение «приму на себя» не передает точного значения старофранцузского «Je maintiendray», которое несет в себе смысл взаимных обязательств, клятвы, даваемой господином своему вассалу и вассала – своему защитнику. Это было слово Вильгельма, данное его народу, его клятва Нидерландам. До сих пор на его гербе были начертаны слова «Je maintiendray Nassau» – обычный феодальный девиз, обращенный только к семье своего обладателя. Теперь Вильгельм давал клятву Нидерландам, и опустить имя своей семьи, расширив, таким образом, узкий смысл этой фразы, – безусловно, гениальная идея.

8

Объявление принца Оранского вне закона и появление «Апологии» ознаменовали новую фазу в драме Нидерландов. Указ Филиппа и ответ Вильгельма положили конец абсурдной фикции «лояльности» мятежных провинций. Шаг за шагом путем отказа от переговоров с доном Хуаном и заключения альянсов с эрцгерцогом Маттиасом и герцогом Анжуйским была подготовлена основа для объявления независимости. Она естественным образом вытекала из «Апологии».

Вильгельм, самый сдержанный из политиков и среди своих современников, и среди их потомков, редко говорил о теории, стоявшей за его политикой, а Сент-Альдегонд, который лучше всех знал его душу, не оставил мемуаров. Поэтому лучшее, что может сделать современный историк, – это оценивать его по делам. Но дела Вильгельма часто и неизбежно вытекали из обстоятельств, имея своей целью достижение какого-то сиюминутного преимущества. Разглядеть политическую линию, лежащую в основе ежедневных практических действий, – это работа с использованием догадок и дедукции. Как давно Вильгельм планировал реализовать этот финальный акт восстания? Возможно, раньше, чем мы можем предположить на основании имеющихся фактов. Может быть, во время осады Лейдена, когда он впервые отказался принять предложенные условия? Но все эти годы он сдерживал себя, чтобы укрепить моральное состояние восставших Нидерландов и обеспечить участие большего числа провинций. Глядя на девять лет, прошедшие с момента его успешного возвращения, мы начинаем различать генеральную линию его политики, проступающую сквозь сложную канву его действий. Он тянул время, стараясь укрепить престиж и единство страны.

Насколько он преуспел? Не совсем, но все же сверх всяких ожиданий. Самые опасные кальвинистские экстремисты ушли со сцены, религиозный мир на Юге был более или менее достигнут. Парма удерживал валлонские провинции, но только их и расположенный на окраине Люксембург. Тринадцать из семнадцати провинций согласились на альянс с Анжу; тринадцать из семнадцати приняли предложение Вильгельма об учреждении центрального исполнительного совета, который должен был заниматься военными и финансовыми вопросами. Зимой 1580/81 года, три года спустя после бури разочарований на Юге, Вильгельм мог оглянуться и признать, что его достижения превзошли все ожидания. Он спас не только часть Нидерландов, говорившую на фламандском, но и спас Нидерланды в целом со всеми их противоречащими друг другу правами и внутренними раздорами, с их храброй, опасной и незащищенной независимостью. Наконец-то он мог весело провести Рождество в кругу семьи. Мари де Сент-Альдегонд, дочь его первого министра и главная фрейлина его жены, выбрала момент и поднесла принцессе и принцу Оранским свой альбом, чтобы они сделали записи. «Je maintiendray», – написал через всю страницу Вилгельм. Ниже Шарлотта добавила своим красивым летящим французским почерком испанскую фразу: «Una sola aurora ha de veneer mi noche» – «Всего одна заря способна победить ночь». Шарлотта не знала испанского, и есть подозрение, что это одна из тех пометок, которые пару раз делал Вильгельм, очень похоже имитируя ее руку. «Una sola aurora…» Их заря действительно наступила.

Пока «Апология» экземпляр за экземпляром выходила из-под печатных станков Делфта и Лейдена, чтобы отправиться в книжные лавки всей Западной Европы, в мае 1581 года в Амстердаме собрались Генеральные штаты Объединенных Нидерландов, чтобы подготовить декларацию о независимости. Это заняло больше времени, чем они думали, и, когда летняя жара начала испарять воду из каналов, а споры по-прежнему не подавали признаков скорого окончания, делегаты переместились в прохладный аристократический, едва превосходивший по своим размерам деревню городок, который в давно минувшие дни был столицей Голландии и чье название С.-Гравенхаге, что означает «графский участок», напоминает о тех феодальных временах. Этому событию суждено было дать Гааге шанс вернуть ее былую славу. Здесь 24 июля Генеральные штаты заложили основу своего окончательного разрыва со своим господином королем Испании, провозгласив Вильгельма принца Оранского главой правительства до тех пор, пока не будет найден новый суверен. Здесь же на следующий день они отпраздновали свой выбор официальным банкетом. Мы почти ничего не знаем об этом банкете, даже то, присутствовала ли на нем Шарлотта, хотя более вероятно, что там присутствовали одни мужчины. Неизвестно, взял ли туда Вильгельм своего четырнадцатилетнего сына Морица, поскольку случай был не из тех, когда стоило акцентировать внимание на династии, тем более что он снова отказался занять трон суверена. В тот вечер в Гааге праздновали рождение нации, а не триумф одного человека, а если и триумф человека, то только потому, что многие из собравшихся делегатов видели в принце Оранском олицетворение этой нации.

Мы знаем, как выглядел Вильгельм в том 1581 году, поскольку делегаты сочли событие достаточно значимым, чтобы пожелать иметь его портреты на стенах своих ратуш, и большое количество портретов, висящих по сей день в галереях для публики и муниципальных зданиях, безусловно, являются копиями с портрета Адриана Кея из Антверпена, написанного в то самое время. За тридцать лет, прошедшие с тех пор, как его написал Антонио Моро, принц Оранский изменился почти до неузнаваемости. Его худощавое лицо стало уже, вокруг глаз появились морщины, высокий лоб прорезали глубокие складки, а когда-то густые рыжеватые волосы стали тоньше и поредели. Чтобы скрыть этот дефект, Вильгельм по обычаю пожилых людей того времени носил маленькую шапочку из черного бархата. Его лицо выглядит лицом человека на двадцать лет старше, чем те сорок восемь лет, которые едва исполнились Вильгельму. В каждой его черточке читается бремя ответственности, которое он нес так долго и так одиноко. Но глаза по-прежнему большие, ясные и внимательные, а изгиб рта более мягкий и улыбчивый, чем плотно и бесстрастно сжатые губы молодого принца. Глядя на портрет Адриана Кея, легко понять, почему простые люди открыто называли его «отцом» и приходили к нему со своими проблемами.

На следующий день, 26 июля 1581 года, Генеральные штаты единодушно ратифицировали отречение от прежнего подданства. Провинции Голландия, Зеландия, Утрехт, Гелдерланд, Фрисландия, Гронинген и Оверейссел, Мехелен и Брабант единогласно отреклись от своей верности Филиппу Испанскому, королю, который утратил все права суверена, поскольку нарушил клятву, данную своим подданным, не исполнял своих обязательств и замышлял причинить Нидерландам вред. С первых же фраз прослеживается новая для того времени политическая теория, положения которой были изложены в «Иске против тиранов», опубликованном всего за восемнадцать месяцев до этого. И принц Оранский, и Сент-Альдегонд много беседовали с автором этого трактата и после тщательного осмысления обратили его слова и теории в действие. Отречение от верности стало первым практическим воплощением теории, которое по меньшей мере в некоторых странах предшествовало серьезным посягательствам на божественное право.

Нельзя сказать, что этот аспект имел для Вильгельма какое-то особенно большое значение. Для него отречение стало кульминацией его борьбы за воссоединение. Первый шаг к восстановлению Нидерландов был сделан почти пять лет назад при подписании Гентского примирения. Теперь, спустя годы борьбы, разочарований и непонимания, он сумел навязать свою мудрость и волю упрямым недоверчивым провинциям и заставил их сделать огромный шаг вперед в сторону независимости и объединения. Как сам он писал в «Апологии»: «Поддерживайте свое единство, сохраняйте единство не на словах и не на бумаге, а на деле, чтобы вы могли стать как стрелы, связанные одним ремнем».

В единстве сила.

Глава 9

«Разобщенные, мы падем»

1581–1584

1

«Князь поставлен Богом, чтобы править людьми, защищать их от гнета и насилия, как пастух своих овец. Но Бог создал людей не рабами, чтобы они подчинялись его приказам независимо от того, справедливы они или нет, напротив, он создал князя ради блага его подданных, чтобы он любил и поддерживал их, как отец своих чад или пастух свое стадо… И если он не делает этого… а угнетает их и ищет возможности ущемить их древние обычаи, требуя от них рабского подчинения, то он больше не князь, а тиран, и они могут не только отвергнуть его власть, но законно избрать себе другого князя, чтобы он защитил их». Так гласил «Акт об отречении от подданства». Филипп Испанский, наследственный правитель Нидерландов, был низложен, и следом логично следовало избрание нового правителя. «Законно избрать себе другого князя…» – вот что было важно согласно представлениям шестнадцатого века. История еще не дошла до того периода, когда расцвели «права человека» и государству пришлось измениться в соответствии с ними. Человечество только начинало выходить за рамки жесткой средневековой теории в мир, где важен был порядок, но главное, в мир, где личный суверенитет обретал основу, а не терял ее. «Акт об отречении» не отвергал монархию в принципе; он просто провозглашал право изменить подданство.

В более широком смысле «Акт об отречении» стал важной вехой на пути Европы к свободе, но в более узком смысле он был юридической преамбулой для провозглашения новым правителем Нидерландов Франциска Анжуйского и как таковой явился проявлением политической прозорливости. Прежде всего, он позволял, не предпринимая никаких дальнейших действий, избавиться от ставшего бесполезным Маттиаса. Формально он был наместником Филиппа II, и, следовательно, после отречения от подданства его полномочия заканчивались автоматически. Маттиас, понимая, к чему идет дело, вежливо подписал отречение еще в июне. К октябрю он вернулся в Австрию, и его нидерландская эскапада завершилась.

Тем временем принц Оранский стал заместителем вновь избранного суверена, поскольку этого правителя не хотел никто, кроме него самого. За девять лет Вильгельм спас и объединил большую часть Нидерландов, создав основу единого государства и придав его жителям достаточно моральной силы, чтобы требовать независимости. За оставшиеся ему три года Вильгельму суждено было развалить то самое единство, за которое он бился – и продолжал биться, – навязывая несогласным провинциям неугодного им Анжу. Тем не менее его действия нельзя считать политически ошибочными. В политике бывают обстоятельства – и слишком часто, – когда единственно возможным выбором является плохой выбор. Из всех опасностей и зол, присущих ситуации 1581 года, он, безусловно, выбрал наименьшее.

Нидерланды стояли словно крепость, повернутая спиной к морю, которую из-за пренебрежения – а не из-за слабости – Испании по-прежнему контролировали голландцы. Нерешительность, недоверие к своим наместникам, непродуманность действий – все это сделало политику Филиппа неэффективной. Но сила есть сила, и, если бы Филипп обрушил на Нидерланды все, что имел, они были бы раздавлены. За их спиной находилась Англия, без малого хозяйка проливов, ценный союзник и опасный враг. Сбоку лежала Франция, и теперь, как однажды уже показал успех восстания, выживание Нидерландов зависело от доброжелательности Франции. Да, Франция и Испания были непримиримыми соперниками за доминирование в Западной Европе и, значит, не могли долгое время оставаться друзьями, но и недолгого времени этой дружбы могло хватить, чтобы уничтожить Нидерланды. Для этого хватило бы и года. Таким образом, хорошие отношения с Францией и Англией были жизненно необходимы им для самого элементарного выживания. Их дружелюбие стало бы первым реальным шагом к поражению Испании, их враждебность означала неизбежную гибель.

Вильгельм сделал Анжу стержневой фигурой этой ситуации. Его возведение в ранг «prince et seigneur» было платой за содействие французов, а учитывая его ухаживания за королевой Англии, которые благосклонно принимала Елизавета, платой также и за дружбу англичан. Отвергнуть его означало бы навлечь на себя неудовольствие Елизаветы и враждебность французов, иными словами, уничтожить плоды многолетних дипломатических трудов Вильгельма и добровольно отдать своих союзников Испании. Даже сейчас следовало помнить, что в Англии имелись те, кто симпатизировал испанцам, а во Франции – далеко не только они. Семейство Гизов значило не многим меньше, чем проис-панская фракция, а король гадал, как бы отправить своего братца подальше.

Следовательно, Анжу был единственным решением внешних проблем. Только он один мог обеспечить выживание с военной точки зрения. Однако внутренняя традиция и предубеждения нидерландцев восставали против этого союза, поскольку оба внешних друга, Франция и Англия, по существу никогда прежде не были друзьями Нидерландов, и историческая память о коммерческом и национальном соперничестве шла вразрез с сегодняшними интересами страны.

Но в маленькой стране с восприимчивыми людьми многое зависело от конкретных личностей. Если бы Франциск Анжуйский обладал качествами государственного мужа или военного лидера, это помогло бы разрешить опасную ситуацию. Но в этом деле удача была не на стороне Вильгельма и его народа. Франциск Анжуйский оказался одновременно необходим политически и неприемлем как личность. Природа не обделила его ни способностями, ни характером, он имел острый ум и острый язык, был самоуверен, весел и обладал даже определенным шармом. Но он вырос в обществе опасном, бурном и порочном и ничего не знал о политике, за исключением сомнительных методов, характерных для правления его матери Екатерины Медичи. В свои двадцать восемь лет он был хитрым амбициозным эгоцентриком, и в этом смысле даже превосходил других представителей французского двора, где никогда не было необходимости скрывать эти качества. Более того, со странной даже при его склонностях бессердечностью Анжу взял за правило настраивать своих приближенных против своего брата короля. В то время как фавориты Генриха III культивировали эстетику внешнего облика, приспешники Анжу старались выглядеть нарочито грубо. Его соперничество с братом стало такой привычной частью жизни французского двора, что сам Анжу, вероятно, не сознавал, насколько неприглядное впечатление могло создать его мужское окружение в Нидерландах. Впрочем, это вовсе не заставило бы его изменить свое поведение, потому что он обладал одним-единственным достоинством – полнейшим равнодушием к мнению других людей.

Несмотря на то что Вильгельм питал крайне мало иллюзий по поводу впечатления, которое Анжу мог произвести как личность, он понимал, что его присутствие необходимо. Пока герцог, находившийся в Англии, медлил, гротескно изображая любовь к Елизавете, провинции могли устать от этого альянса, возмутиться и отвернуться от него, справедливо возражая, что их защитник не проявляет большого энтузиазма по поводу своей роли. А с военной точки зрения ситуация была в высшей степени угрожающей. Одна ночная атака позволила испанцам овладеть Бредой, Турне был захвачен, и Вильгельму с огромным трудом удалось выжать из Штатов достаточно денег, чтобы заплатить армии. Но вместо того чтобы выделить деньги из своих карманов, делегаты от Брабанта проголосовали за продажу церковных земель по всей провинции – решение, которое, несмотря на весь пыл принявших его кальвинистов, непременно должно было вызвать серьезные проблемы с местным населением, большая часть которого исповедовала католицизм.

В декабре 1581 года на сессии в Антверпене Вильгельму снова пришлось увещевать Генеральные штаты. Им было обещано, что Анжу им поможет, и в ожидании его прибытия они с угрюмым упорством не желали помогать себе сами. И все же раз союзники так необходимы, то слепое потворство Штатам и пренебрежение личными усилиями означало бы просто проявить безответственность. Кроме того, Вильгельм чувствовал, что назревает новая опасность. Члены Штатов потихоньку начинали бурчать – как они делали это двадцать пять лет назад, когда требовались субсидии на войну Филиппа с Францией, – что они не понимают, почему они должны оплачивать военные расходы Анжу. Это делалось для того, чтобы исказить суть дела. Какими бы ни были личные амбиции Анжу, война в Нидерландах была прежде всего войной Нидерландов. «Это не война в этой стране, – писал Вильгельм, – это наша собственная война. Сейчас вы решаете лишь вопрос о том, что касается вас». Отречение сделало их ответственными только за себя; но главное слово было ответственными.

В то же время в Англию к Анжу шли письма, заклинающие его приехать. Но он все медлил, надеясь завоевать королеву вопреки очевидной воле ее народа, пока наконец не был послан Сент-Альдегонд, чтобы забрать его оттуда. В знак личной преданности герцогу Вильгельм включил в состав делегации своего сына Юстина, предлагая Анжу, если он согласен, сделать его своим придворным. Предложение было принято, и послушный молодой человек стал одним из членов свиты Анжу. Что думал Юстин со своим фламандским буржуазным воспитанием, отразившимся в каждой черточке его благодушного круглого лица, о своих придворных товарищах, история умалчивает, возможно, ничего особенного, поскольку ему предстояло пройти через всю свою длинную и добродетельную жизнь с несколько озадаченным мягким выражением лица человека, постоянно находящегося немного не в своей тарелке.

Только в феврале 1582 года Елизавета наконец распрощалась со «своим маленьким французским лягушонком», пообещав стать его женой, когда он обоснуется в Нидерландах, и отправив с ним Вильгельму и Штатам пылкое рекомендательное письмо, написанное рукой блистательного Лестера.

2

Если первая задача Вильгельма – убедить Штаты принять Анжу – была трудной, то вторая – убедить их полюбить его – неразрешимой. Елизавета не без основания называла это маленькое создание своим лягушонком, из него действительно получилась бы вполне сносная лягушка. Его необычная внешность была упакована в роскошные до неприличия одежды, дополненные помадой, пудрой, краской, покрытыми лаком щеками и фантастическим шелковым париком. Нельзя сказать, чтобы все это имело значение, если бы он заслуживал доверия или был просто глуп. Но нет. Не испытывая уважения ни к чему и ни к кому в Нидерландах, он планировал получить ничем не ограниченную власть и считал, что один стоит всех этих важных сановников, которые приветствовали его, когда он сошел на берег во Флашинге, всех этих грузных нидерландцев и престарелого принца Оранского. Но он ошибся, потому что Вильгельм, сохраняя собственный совет, прекрасно знал, что лягушки бывают скользкими.

Прием Анжу в Антверпене носил все внешние признаки дружелюбия. Там были и обычные речи, и живые картины, и триумфальные арки, и салют, но никакого спонтанного энтузиазма, а по некоторым деталям недоверие его новых подданных было уже очевидно. Ему пришлось дать клятву уважать хартии Антверпена – с большой помпой и почтением, но за стенами города. Наконец, Анжу провели в город и в кафедральном соборе официально провозгласили герцогом Брабантским. Через три недели он произнес клятву перед Генеральными штатами.

Каждый раз, демонстрируя личную дружбу и формальное почтение к Анжу, Вильгельм пытался окутать его ореолом своей популярности. Он постоянно находился при нем, наблюдал за его игрой в теннис, обедал у него и приглашал Анжу на обед к себе. Но все это лишь усиливало недоверие толпы. Те представители наиболее знатных семей Юга, которые были недовольны своими перспективами у Пармы и вернулись в Антверпен, чтобы выяснить, в чем состоит подвох новой ситуации, не были друзьями Вильгельма, и жители Антверпена чувствовали только тревогу и огорчение, когда видели, как их принц Оранский выходит с обеда играть в жё-де-пом[22] в окружении знатных молодых конформистов, каждый из которых, по мнению толпы, с большим удовольствием нанес бы ему удар в спину.

И все же Вильгельм верил, что постепенно сможет сделать Анжу если не популярным, то, по меньшей мере, приемлемым. Первым делом ему пришлось очень аккуратно реорганизовать свое окружение, поставив на большинство высших постов фламандцев. Сам он должен был стать главным камергером Анжу, его сын Мориц – конюшим, как только достигнет нужного возраста. Его незаконнорожденный сын Юстин постоянно занимал видное место среди придворных Анжу. На деле все это оказалось достаточно бесполезным, и единственную реальную помощь в этой трудной ситуации Вильгельму оказала его жена. Исключительная мягкость и очарование Шарлотты сделало ее популярной фигурой в Антверпене, где никто не воспринимал ее именно как «француженку». Но она была бесспорной француженкой и, более того, кузиной Анжу. В его свите состоял ее единственный брат, тот самый, ради которого ее заставили отказаться от своего приданого и уйти в монастырь. Но прошлое осталось в прошлом, и теперь желание Шарлотты помириться со своей семьей могло исполниться.

Радушный прием, который она оказала брату, распространился на всю свиту Анжу. Как снисходительно отзывались о ней люди, она стала матерью им всем.

Но чтобы сотворить чудо с Анжу, требовалось нечто большее, чем такт Вильгельма и доброта Шарлотты. Он сам был своим злейшим врагом, поскольку не видел причин менять свое поведение сообразно обычаям фламандцев. Его фавориты расхаживали по Антверпену, вызывая отвращение у степенных бюргеров своей экстравагантностью, а у простых людей своим французским высокомерием, в то время как в личных покоях Анжу они пререкались, бранились и оскорбляли своего хозяина, что абсолютно не соответствовало важности и величию его нового положения. Вильгельм попытался склонить герцога к более официальному поведению, но в ответ встретил лишь грубость. Когда бывший фаворит Генриха III, а ныне фаворит Анжу, неистребимый Сент-Люк шлепнул соперника по лицу, Вильгельм, не сдержав возмущения, вмешался. Подобные дурные манеры, сказал он, недопустимы ни при одном приличном дворе; Анжу должен наказать обидчика, невзирая на его ранг и привилегии. Если бы такое произошло в дни его молодости при дворе императора Карла… «Да будет вам! – воскликнул Сент-Люк, не дожидаясь, когда Вильгельм закончит или ему ответит Анжу. – Не вам рассказывать мне про императора Карла. Если бы он сейчас был здесь, вы бы уже лишились головы». С этими, несомненно, справедливыми словами фаворит вышел из комнаты, оставив всю компанию хихикать над онемевшим Вильгельмом.

И все же, несмотря на все недостатки, Анжу приносил реальную пользу. Король Франции, не желая открыто ссориться с королем Испании, изображал отсутствие интереса к Нидерландам, но тем не менее рекруты для Нидерландов набирались, и брат Шарлотты должен был ехать назад во Францию, чтобы собрать их вместе и командовать ими. Впервые за три года стало казаться, что, если весной Парма начнет наступление, Штаты смогут позволить себе контратаку. Вильгельм выглядел уверенным и веселым и, видимо, в целом чувствовал себя хозяином положения.

3

В воскресенье 18 марта 1582 года у герцога был день рождения, в честь чего планировались пышные дорогостоящие празднества с конными состязаниями, которые должны были завершиться в доме Анжу вечерним застольем с восемнадцатью переменами мясных блюд. Этому событию предстояло открыть весенний сезон. За два или три дня до этого португальский купец по имени Аньястро запросил пропуск для поездки по делам в валлонские провинции. Подписание подобных пропусков входило в число рутинных обязанностей Вильгельма. В таком улье, как Антверпен, невозможно было проверить каждого иностранного купца или отследить на дорогах каждого путешественника. Аньястро во весь опор поскакал к Парме в Турне. Там, получив аудиенцию, он радостно сообщил, что поселил у себя на складе клерка по имени Жоан Жауреги, которого снабдил пистолем, патронами, новым платьем и исчерпывающими указаниями, как застрелить принца Оранского, когда тот явится на обед в воскресенье 18 марта. Громко восхваляя собственную смелость, он напомнил Парме о двадцати пяти тысячах экю, обещанных за убийство принца Оранского. Парма с отвращением ответил, что убийство еще не произошло и, по его мнению, смелость намерен проявить Жоан Жауреги. Тем не менее Аньястро остался ждать дальнейших событий в его лагере.

В воскресенье 18 марта принц Оранский направился к дому Анжу, чтобы поздравить его с днем рождения, а затем вернулся к себе домой обедать. Жауреги исповедался на рассвете и получил последнее причастие. Потом этот молчаливый, послушный, апатичный двадцатилетний юноша, облачившись в новое французское платье и тяжелый плащ, пошел к дому принца. Если бы ему не сказали, что убить принца Оранского означает сделать доброе дело, ему самому это никогда не пришло бы в голову. Но Аньястро все ему объяснил, и он знал, что его долг – слушаться хозяина. Воспринял ли он какие-то более тонкие фантазии Аньястро? Понял ли, насколько невероятен рассказ о том, что с ним не случится ничего плохого и, хотя его арестуют, его жизнь обменяют на жизнь сына Вильгельма, который оставался в Испании в качестве заложника? Судя по всему, Аньястро чрезвычайно успешно использовал свое богатое воображение и силу убеждения, потому что Жауреги хотя соображал медленно, но всегда делал то, что ему говорили. Собираясь убить принца Оранского, он испытывал не больше эмоций, чем если бы собирался выписать ему счет. Однако пистолет был непривычным инструментом для его привыкших к чернильной работе пальцев, и он, просто для пущей уверенности, заложил в него гораздо больше пороха, чем ему сказали, и затем осторожно затолкал туда пулю. Не дрогнув и не задаваясь вопросами, маленький клерк проделал свой путь к тому месту, где в этот вечер ему суждено было обрести незаслуженное бессмертие.

Вильгельм обедал в кругу нескольких гостей и своих придворных. Разговор, по-видимому, шел о гобеленах, поскольку, когда они вышли из столовой, он повел своих гостей через просторную переднюю, где толпились праздношатающиеся бездельники, чтобы показать им несколько недавно изготовленных шпалер. За отцом следовал юный граф Мориц, рядом с ним шел его сводный брат Юстин и чуть дальше – Сент-Альдегонд. Сзади их прикрывала вооруженная алебардами и мечами стража Вильгельма. Но он, следуя своему обычаю, не был защищен со всех сторон, предпочитая, чтобы к нему могли свободно подойти друзья или те, кто хотел передать прошение. Поэтому Жоан Жауреги без помех протолкался сквозь толпу, пока не оказался рядом со своей жертвой, старательно навел на нее незнакомое оружие и аккуратно спустил курок.

Как потом говорил Вильгельм, он сначала подумал, что рухнула крыша. Сильный запах опаленных волос и неожиданное осознание, что у него горит воротник, показались ему чем-то странным и неуместным. Он все еще пытался сбить пламя, когда соленый вкус крови, наполнившей рот, заставил его сознание связать все воедино, и Вильгельм понял, что в него стреляли.

Жауреги изумленно таращил глаза на свои скользкие от крови пальцы. От выстрела слишком туго набитый пистолет разорвало на части, поранив ему руку. Но очевидцы поняли, что произошло, быстрее, чем Вильгельм. Мечи и алебарды взметнулись вверх, и убийца упал к ногам стражников, пока Вильгельм, задыхавшийся от хлынувшей крови, почти нечленораздельно пытался отозвать их, чтобы остановить расправу. Ослепленный и оглушенный, он не сомневался, что убийца преуспел в своем деле. «Я прощаю ему мою смерть», – выдохнул он. К тому времени двое слуг уже выводили его из комнаты. Он шел между ними, спотыкаясь и почти теряя сознание.

Как только Вильгельм ушел, вокруг тела Жауреги возник переполох. Может, все это дело рук Анжу? Судя по одежде, убийца был француз. Сент-Альдегонд, который, несмотря на обуревавшие его эмоции, сохранял присутствие духа, резко приказал обыскать тело убийцы в надежде найти свидетельства того, кто его послал. В карманах Жауреги лежало несколько дешевых металлических крестиков, которые набожные бедняки покупают в местах поклонения, клочок мятой бумаги с написанной на нем молитвой, два маленьких кусочка бобровой шкуры (Аньястро занимался мехами) и огарок зеленой восковой свечки. Этот жалкий улов подали юному Морицу, на которого в общей суматохе никто не обращал внимания. Потрясенный и напуганный, он зажал в руках эти ничтожные сокровища и разрыдался. Один из придворных его отца, более умный и спокойный, чем остальные, вывел юношу из комнаты и показал, где он может сложить эти находки, вытер ему слезы и убедил вернуться назад, чтобы помочь Сент-Альдегонду. К тому моменту, когда Мориц вернулся, при более тщательном обыске тела Жауреги удалось обнаружить два письма, оба, несомненно, написанные на испанском, что дало Сент-Альдегонду основание объявить то, что он объявил бы в любом случае, а именно, что это убийство организовали испанцы, а не Анжу. Тем временем тело выставили на главной площади Антверпена, где оно должно было оставаться до тех пор, пока не будет опознано, а численность городской стражи удвоили во избежание беспорядков.

Весть об убийстве пришла к Анжу вместе с требованием не покидать дома ни ему, ни его свите. Они уже знали нрав местных жителей, и второго предупреждения не потребовалось. Возможно, Анжу был искренне расстроен, поскольку смерть Вильгельма на тот момент была бы фатальна для всех его надежд. Он трижды ударился головой об стену и разразился громким плачем. Или, может, это была всего лишь злость по поводу испорченного дня рождения?

Шарлотта, услышав о произошедшем, упала в обморок, а Екатерина Шварцбург и две старшие принцессы разрыдались. Прошло некоторое время, прежде чем дамы пришли в себя и достаточно успокоились, чтобы войти в комнату раненого. Усилиями фрейлин Шарлотту привели в чувство, но она тут же снова потеряла сознание. Так повторялось трижды. Когда она в конце концов полностью овладела собой, сразу же – как уже было раньше – превратилась в умелую и терпеливую сиделку. Не менее умелой, чем ее невестка, оказалась и Екатерина, с давних пор обученная Юлианой. Истерические сцены, имевшие место при получении первых вестей о нападении, можно считать свидетельством того, в каком напряжении жила семья Вильгельма с тех пор, как его жизнь была выставлена на продажу.

Пока в женских покоях стоял плач и волнение, у постели Вильгельма совещались хирурги. По счастливой случайности пуля, которая прошла сквозь щеки справа налево и под углом вверх, не задела никаких жизненно важных органов и не повредила кости. Выстрел был сделан с такого близкого расстояния, что раненая правая щека оказалась обсыпанной порохом и кусочками бумаги, использованной при заталкивании заряда, в то время как пламя от выстрела спалило все волосы с той стороны лица и обожгло наружную поверхность раны. При этом обширное и тяжелое поражение мягких тканей очень сильно затрудняло обследование повреждений во рту. Существовала вероятность – и не малая, – что задета верхнечелюстная артерия, и, хотя к тому времени кровотечение почти прекратилось, некоторые хирурги опасались слишком активно обследовать рану из страха спровоцировать его снова. Возможно, таких было слишком много. Скептики скажут, что, если бы принц Оранский был рядовым солдатом и ему в спешке сделали перевязку прямо на поле боя, он оправился бы за сорок восемь часов. Но хирурги должны были проверить свои предположения насчет артерии, поэтому сомневались в лечении. На тот момент они ограничились выражением уверенного оптимизма, запретили больному говорить и прописали ему отдых и максимально возможный покой.

Но именно отдых и покой были Вильгельму недоступны. Как только ситуация на улицах стала достаточно безопасной, к нему явился Анжу, который затем сделал свои визиты ежедневными, специально оговорив, чтобы во время его посещений рана была прикрыта. Обеспокоенные доктора едва ли могли оценить такое проявление вежливости. Впрочем, уже в первые мучительные часы Вильгельму пришлось думать о политике и о людях. По всему Антверпену разносились крики о его смерти, и ничто не могло успокоить людей, пока одному из местных офицеров-добровольцев не было разрешено увидеть его. Опираясь на высокие подушки, Вильгельм принял делегата и даже сумел передать ему устное послание, в котором заклинал людей верить Анжу. И лишь вмешательство докторов заставило его замолчать.

Теперь оставалось только ждать и надеяться. Все это время, помимо перешептывающихся в передних слуг, помимо сбивавшихся в кучки людей на улицах, помимо паствы, молившейся на двух языках в церквях по всем Нидерландам, вся Европа ждала новостей из той полутемной комнаты, где принц Оранский, причудливо обмотанный окровавленными бинтами, продолжал решать не терпящие отлагательств дела своего народа, объясняя на пальцах и отправляя записки Сент-Альдегонду. А на границе с Люксембургом, на полпути от его родного Доля до Антверпена Бальтазар Жерард, который тоже вознамерился убить принца Оранского, с горьким разочарованием услышал, что его опередили. Однако, узнав, что его жертва еще жива, он с мрачной радостью продолжил свои изыскания. Гранвель возблагодарил небеса за смерть принца, а когда пошли противоречивые слухи, присоединился к тем его врагам, которые принимали желаемое за действительное. Ему прострелили щеку и челюсть? Он не мог остаться в живых. Гранвель продолжал свои отвратительные домыслы. Что будет с «маленькой монашкой и ее ублюдками»? – спрашивал он себя и продолжал, пожелав, чтобы Сент-Альдегонд, который так любил своего хозяина, захотел быть погребенным вместе с ним, как «индийская жена», – скрытый намек особенно оскорбительного характера. Раздражительный в силу возраста и злобы Гранвель вспоминал привлекательного молодого аристократа, которого так любили дамы: «теперь у него красивое лицо, и маленькой монашке будет приятно его целовать», – злорадствовал он, радуясь тому, что смерть обошлась с ним так немилостиво.

Жауреги осуществил свое покушение 18 марта 1582 года. Через семь дней стало казаться, что Вильгельм вне опасности. Он ел твердую пищу, разговаривал и занимался неотложными государственными делами. Парма угрожал перейти Маас в районе Боммеля и Венло, нужно было срочно послать туда подкрепление и одновременно отдать приказ о наступлении на Алост. Пока Вильгельм читал и подписывал письма и передавал дела, Штаты устроили суд над двумя пособниками Жауреги: священником, который дал ему благословение утром в день убийства, и одним из слуг Аньястро, посвященным во все детали заговора. Слишком хорошо понимая, какие меры могут принять разъяренные депутаты, Вильгельм через Сент-Альдегонда отправил личное послание с просьбой к господам членам Штатов не подвергать заговорщиков «тяжелым пыткам» и, если они признают их виновными, удовлетвориться быстрой казнью. Господа из Штатов неохотно признались, что планировали привязать преступников к диким лошадям, чтобы те протащили их по земле.

К счастью для них, оба несчастных злодея умерли до 31 марта, когда рана Вильгельма, которая, казалось, зажила, открылась снова. Вильгельм провел всю вторую половину дня, беседуя с Анжу, после чего ушел в половине восьмого, и у него снова началось кровотечение, продлившееся до полуночи, когда один из хирургов наконец нашел причину и остановил его, приложив к источнику кровотечения во рту пациента маленький свинцовый шарик, который нужно было прижимать пальцем. К тому времени Вильгельм потерял четыре фунта крови. На следующее утро в пять часов то ли чей-то палец соскользнул, то ли задетая вена прорвалась в другом месте, но кровотечение открылось снова и продолжалось три часа. К тому времени, когда оно ослабело, Вильгельм потерял еще фунт крови, и положение сделалось отчаянным. Тщетно стараясь остановить кровь, хирурги осматривали рану и спорили. Тем временем в комнату набились взволнованные слуги, солдаты и зеваки, которых почему-то не удалось удержать снаружи. Обувь тех, кто пришел с улицы, издавала отчетливую вонь, к ней примешивался запах зеленого лука, который жевали те, кто так торопился узнать о здоровье принца, что не успели доесть и потому дожевывали свою еду прямо здесь, сплевывая остатки луковых стеблей на пол. В этой суматохе доктора делали своему стремительно угасавшему пациенту прижигание. Наконец доктору Шутемансу из Антверпена удалось остановить кровь смесью купороса и красной меди. Но все по-прежнему нервничали, опасаясь, что эффект прижигания продлится недостаточно долго, поэтому доктора решили, что будут без перерыва по очереди зажимать пальцем место кровотечения в течение семнадцати дней.

Поначалу никто не верил, что есть надежда. Доктора давали ему самое большее неделю, а на третий день даже стало казаться, что нет смысла прилагать усилия для продления его жизни. Вильгельм, которому едва хватило сил, чтобы держать перо, нацарапал четыре строчки Анжу, в которых воздавал должное своему народу, и четыре строчки Штатам, где просил верить Анжу. Сент-Альдегонд, относивший это письмо, передал его молча, со слезами на глазах. В ту ночь Вильгельм пожелал увидеть всю семью, чтобы «пожелать им доброй ночи». Они собрались вокруг его огромной кровати: любимая жена Шарлотта, его сестра Екатерина, Мари, Мориц, Анна и младшие дети. Он смог лишь невнятно произнести, что они в руках Господа и «Es ist mit getan» – «Со мной все кончено». Эта сцена дошла до нас в описании Мари, которое она сделала в письме к своему дяде Иоганну Нассау. Действительно ли в состоянии крайней слабости Вильгельм заговорил на немецком – языке его детства, или она для удобства своего корреспондента просто перевела его слова с французского, на котором он обычно говорил, нам неизвестно.

Вопреки всем ожиданиям Вильгельм выжил. 19 апреля хирурги почувствовали, что могут спокойно перестать прижимать его вену, и перестали тревожно вздрагивать каждый раз, когда их пациент кашлял. Его предупредили, что нужно быть осторожным с разговорами, но после трех недель жидких каш он мог снова есть твердую пищу. В воскресенье 22 апреля, через пять недель после нападения Жауреги, Вильгельм первый раз встал с постели и на несколько мгновений появился в окне. Некоторые зеваки в толпе увидели его, а другие, которым это не удалось, настолько обезумели от радости, что ворвались к нему в дом и настаивали, чтобы им позволили заглянуть в его комнату. К тому времени Вильгельм уснул, и они начали роптать, что он умер, а их обманули. Они никак не унимались, и не оставалось ничего, кроме того, чтобы разбудить Вильгельма и попросить его подать им знак. Шесть дней спустя он уже прохаживался по своей комнате для тренировки. Венло и Боммель были спасены, Алост взят – все в соответствии с приказами, которые он отдавал, лежа в постели. И это были хорошие знамения в отношении его выздоровления, но Вильгельм не мог радоваться, потому что Шарлотта, измотанная пятью неделями неусыпного наблюдения за ним, сильно заболела. Шесть беременностей за семь лет, месяцы, проведенные в тревоге, и, наконец, ужас последних недель были слишком тяжелым испытанием для ее организма, никогда не отличавшегося избытком сил и здоровья. Ее муж боролся за жизнь, которую у него пытались отнять, а силы Шарлотты ушли на борьбу за него. Говорили, что она простудилась во время благодарственного молебна за его выздоровление. 28 апреля ей поставили диагноз двусторонний плеврит. У нее был сильный жар, и хирург опрометчиво отворил ей кровь, надеясь снизить температуру. 6 мая еще до рассвета Шарлотта умерла. Прошло всего одиннадцать дней после того, как она преклонила колени в большом храме в честь Девы Марии, чтобы поблагодарить ее за спасение мужа, и теперь под его тихой сенью обрела вечный покой.

Некоторые думали, что Вильгельм непременно падет под этим финальным ударом. Его горе не имело бурных внешних проявлений, но «разлука с любимой грызет его сердце исподволь» писал один из английских агентов, и многие разделяли его сочувственные опасения. Шарлотту действительно любили, и часто те, кто приезжал из провинций, чтобы выразить ему официальные соболезнования, при виде Вильгельма начинали плакать, так что ему приходилось искать слова веры и утешения, чтобы успокоить тех, кто приехал успокоить его. Для него единственным утешением оставалась работа над достижением цели, ради которой Шарлотта спасала его жизнь, жертвуя своей. Теперь ему предстояло в одиночку, если не считать верного сдержанного Сент-Альдегонда, нести эту гигантскую ношу.

4

Все это время в Риме и Мадриде по-прежнему нетерпеливо ждали, что Вильгельм умрет. «Этот несносный Оранский никак не может покончить со своей смертью», – жаловался Гранвель, который на какое-то время твердо уверился, что Вильгельм действительно умер, а его сторонники просто скрывают этот факт. Даже когда сообщения о его выздоровлении окончательно подтвердились, его враги продолжали обманывать себя в тщетной надежде, что восстановилось его здоровье, но не его рассудок. После того как и это предположение оказалось ложным, единственным утешением для Гранвеля осталась надежда, что у Бога в запасе есть еще более страшный конец для принца Оранского.

Когда к концу мая Вильгельм снова смог полностью отдаться служению отечеству, он обнаружил, что ситуация, которую несколько разрядило взятие Алоста, снова ухудшилась. Подкрепления, которые набрал Анжу, оказались не такими значительными, как он надеялся, и, к сожалению, далеко не такими боеспособными. Основная тяжесть по обеспечению обороны по-прежнему лежала на армии Штатов, в то время как Парма, получивший свежие войска из Испании, теперь имел в своем распоряжении шесть тысяч человек, что более чем в два раза превышало все, на что мог рассчитывать Вильгельм. С таким превосходством в силе Парма решительно настроился наконец завоевать выход к морю и двинулся вперед. В июле он взял Ауденарде и, определенно, нацелился захватить Дюнкерк, а если хватит сил, то даже взять Антверпен штурмом со стороны суши.

Французские офицеры Анжу очень вяло сотрудничали со штабом Вильгельма, так что контратака, на которую все надеялись, оказалась невозможной. И снова, третье лето подряд Вильгельм сократил свою линию и занял позицию для обороны. Когда Анжу только приехал в Нидерланды, некоторые скептики предсказывали, что «он обещает чудеса, но ему придется поторопиться, иначе людям надоест его безобразное лицо». Совершенно ясно, что это третье лето обороны и отступлений стало горьким разочарованием для тех, кто согласился терпеть Анжу в качестве Защитника только ради той помощи, которую он мог дать. Юг был разочарован больше, чем Север, но разочарование постигло обоих, поскольку они ждали большего и поскольку опасность, угрожавшая их стране, усилилась. Кроме того, ни присутствие Анжу, ни личные усилия Вильгельма нисколько не улучшили ситуацию с религией: по всему Брабанту и Фландрии кальвинистское меньшинство продолжало угрожать и преследовать католическое большинство. Несмотря на все свои старания, Вильгельму удалось гарантировать свободное проведение католических богослужений только в одной церкви Антверпена. Недовольство росло день ото дня, и те католики, которые надеялись, что Анжу улучшит их положение, теперь все чаще и чаще посматривали в сторону Пармы. Если католики молча отворачивались от Вильгельма, то кальвинисты продолжали критиковать его и упрямиться.

Опасность, угрожавшая Вильгельму лично, снова всколыхнула волну народного поклонения, но в течение лета его настойчивые высказывания в защиту Анжу вызвали обратную реакцию. Именно в это время перестраивая свои личные финансы при помощи своего давнего друга Аренда ван Дорпа, Вильгельм резко сократил расходы на содержание своего двора, чтобы взять на себя более половины ежемесячных выплат армии вместе с такими дополнительными затратами, как ружья, боеприпасы, почтовая служба, голуби, шпионаж и разведка. Таким образом, осенью 1582 года Штатам оставалось дать всего лишь недостающую половину, что они, вероятно, сделали бы в конце концов, но они тянули время. Ежедневно делегаты приезжали и уезжали, торопясь вернуться в свои провинции, чтобы отчитаться о ходе дел, а потом опять ехать в Антверпен с новыми инструкциями. Получалось, что заседания прекращались, поскольку какая-то значимая делегация уехала домой за указаниями. К тому времени, когда она возвращалась, уезжала другая делегация. Иными словами, Генеральные штаты вели себя, как обычно, как стадо неуправляемых овец, пытающихся увильнуть от следящей за ними собаки. Идея Вильгельма о центральном исполнительном комитете, похоже, канула в Лету. Анжу, у которого не было никакого опыта в подобных делах, воспринял все это как намеренное оскорбление, нанесенное лично ему.

Ранним ноябрьским утром он в ярости ворвался в дом Вильгельма. Вильгельм в это время лежал в постели, поскольку из-за болезни он взял себе за правило, проснувшись, сразу начинать заниматься делами, еще до того, как вставал где-то ближе к полудню. Ему удалось успокоить разгневанного молодого человека, объяснив ситуацию и указав, что предмет его жалоб вызван не намеренным проявлением злой воли, а обычным беспорядком. Чтобы окончательно удовлетворить Анжу, он отправил Сент-Альдегонда со специальным посланием, заклиная Штаты в их же собственных интересах быстро принять решение. Анжу удалился с довольным видом. Но к тому времени между ними уже возникла взаимная неприязнь, которую с трудом прикрывала тонкая пелена хороших манер. Анжу что-то затевал, и Вильгельм это знал. Но, даже наблюдая за герцогом, он недооценил степень его низости.

Герцог Анжуйский планировал ни больше ни меньше как свергнуть и Штаты, и принца Оранского, и с помощью государственного переворота стать безраздельным хозяином Нидерландов. У него были – или он воображал, что были, – подкупленные коменданты в гарнизонах многих значимых городов, например в Термонде, Брюгге, Ал осте и Ньюпорте. План состоял в том, чтобы быстро захватить Антверпен и тем самым дать своим приверженцам знак о начале восстания. Однако, как это часто бывает, слухи об этом плане просочились наружу, а его поведение сделалось немного странным, хотя и нельзя сказать, что необъяснимым.

Вильгельм, который догадывался о его намерениях, но не знал ни даты, ни масштаба заговора, стал еще более осторожен в обращении с герцогом. Тем не менее некоторые из его самых умных друзей, например Дюплесси-Морне, по-прежнему уговаривали его больше доверять Анжу. Герцог привел свои войска к Антверпену под тем предлогом, что город нуждается в защите, но горожане из осторожности отказались пустить их за стены, а также отвергли на вид безобидное предложение оставить городские ворота открытыми после наступления темноты, чтобы позволить телегам с продовольствием свободно въезжать и выезжать из города. В ночь на воскресенье 16 ноября 1583 года власти Антверпена в ходе проведения своей обычной ежеквартальной проверки иностранцев, находящихся в городе, с тревогой обнаружили не менее трех тысяч французских «визитеров». Не придумав никакого более действенного способа предотвратить беспорядки, они велели, чтобы на все окна, выходящие на улицу, были выставлены зажженные свечи, дабы их свет препятствовал совершению какого-либо тайного насилия. Ночь действительно прошла без происшествий, но на следующее утро Анжу явился верхом к Вильгельму, который, как обычно, занимался делами, оставаясь в постели, с невинной на первый взгляд просьбой после полудня принять участие в смотре войск в окрестностях города. Сомневаясь в его намерениях, Вильгельм просил его извинить, после чего Анжу уехал, по-прежнему пребывая в отличном настроении. Он успокоил свою совесть, попытавшись выманить принца Оранского из города ради его безопасности, и теперь, если он не поймет намека, за свою кровь он будет отвечать сам.

Затем Анжу прослушал мессу, пообедал раньше обычного и, когда большинство городского люда сидело за едой, поскакал к выезду из города в сопровождении нескольких приятелей и фламандского офицера, командовавшего гарнизоном Антверпена. Всю дорогу он шутил и смеялся. Когда перед ними распахнулись городские ворота, его спутники подняли пистолеты и застрелили караульных.

«О, монсеньер! – воскликнул ехавший рядом с ним фламандский офицер. – Что вы делаете?»

«Я собираюсь стать хозяином этого города с помощью своих собственных людей», – заявил Анжу и указал на французские войска, стоявшие прямо за воротами. Больше он не успел ничего сказать, поскольку, как только караульные рухнули на землю, французы завладели незащищенными воротами и с криками «Город взят! Да здравствует месса!» хлынули в город. Сам Анжу приветствовал их, благоразумно оставаясь далеко за воротами.

Вопреки его расчетам католическое население не поднялось, поскольку «Да здравствует месса!» значило для него гораздо меньше, чем «Город взят!». Антверпен в руках французов? Нет, только не это. Выскочив из-за столов и схватив оружие, бюргеры высыпали на улицу. За считаные минуты добровольцы из городской стражи заняли свои места, поперек улиц натянулись цепи, припасенные на случай нападения испанцев, а каждое окно и крыша дома превратились в позиции стрелков. Неистовый бросок французов по главной улице был остановлен на полпути к центральной площади, и одновременно с этим французские солдаты, пытавшиеся распространить мятеж на другие части города, были смяты и отброшены к городскому рву. Тех, кого задержали на главной улице, оттеснили назад дождем пуль и градом камней с крыш и булыжников, которые вытаскивали из мостовых. Передовые войска хлынули назад, но в узких воротах столкнулись со своим собственным подкреплением. К тому времени всеми ими овладела паника. Одни пытались пробиться внутрь, другие – наружу. Солдаты кололи и рубили друг друга, а тем временем залпы городских пушек, расположенных на доминирующей высоте, косили и тех и других.

Примерно в это же время на батарею прискакал Вильгельм и немедленно остановил канонаду, как с явным разочарованием прокомментировал один из свидетелей, «по причине своей природной мягкости». Оставшиеся французы бежали, спасая свою жизнь. Но, несмотря на это, потери были огромны – две тысячи человек, если не больше. Некоторые были убиты на баррикадах, но гораздо больше погибло в давке у ворот, в то время как другие прыгали или падали со стен и тонули во рву. Один антверпенский рыбак, обшарив карманы утопленников, набрал шестнадцать сотен экю, после чего берега усеяли оптимисты, вытаскивавшие трупы. На главной улице, где шли самые жаркие бои, среди тел солдат лежали «две сотни благородных господ, одетых в богато расшитый бархат». Этот богато расшитый бархат недолго украшал беззащитные тела, и вскоре надменные младшие сыновья французских аристократов, все эти накрашенные любимцы из свиты Анжу уже лежали голыми под зимним небом Антверпена.

Ту ночь герцог Анжуйский спал – если он действительно спал – за пределами городских стен, в Берхеме. Во всяком случае, он настаивал, что его совесть чиста, о чем он в тот же вечер написал Вильгельму.

5

На этот раз Вильгельм ничего не мог сделать, чтобы спасти лицо Анжу или замять то, что случилось, о чем он ему и сообщил. Невозможно было найти слова для оправдания его действий. Однако для оценки этой политической глупости – факт, который понимал даже Анжу, – слов у Вильгельма нашлось более чем достаточно. «Теперь люди настолько взбешены вашим поведением, – писал он, – что открыто говорят, что скорее умрут от рук своих врагов, чем согласятся каждый день подвергаться такой опасности, как эта». При таких обстоятельствах Анжу ни под каким видом не мог снова войти в Антверпен. Те из его свиты, кто не принимал участия в нападении, сидели по домам пленниками, которых охраняли от возмущенной толпы. Предпринимались даже попытки прекратить снабжать лагерь французов продовольствием, и Вильгельму стоило большого труда избежать этого.

Анжу сделал все, что мог, чтобы лишиться титула Защитника, и, когда Вильгельм собрал своих главных советников, чтобы обсудить ситуацию, все сошлись на том, что Анжу должен уйти. Вильгельм так не считал. Ни вероломство Анжу, ни его амбиции не меняли того, что он был незаменим. Вильгельм снова вынес этот вопрос на обсуждение Генеральных штатов. У Нидерландов было три альтернативы: заключить мир с Испанией, вести войну, опираясь на свои собственные ресурсы, или продлить альянс с Анжу. Первое означало просто сдаться, второе вело к неминуемому поражению. Если Анжу уйдет, он уведет свои войска, сделав значительную часть страны беззащитной перед наступлением Пармы. Кроме того, это оттолкнет от Нидерландов его брата, короля Франции, и королеву Англии – две силы, дружба с которыми была им необходима, тем самым подвергнув риску торговые связи, являвшиеся для Нидерландов жизненно важными, а возможно, даже подтолкнет французскую корону к альянсу с испанской. Выступая в пользу Анжу, хотя и не пытаясь решить безнадежную задачу оправдания его злодеяний, Вильгельм подкреплял свою речь яркими ссылками на классических правителей, которые, будучи великими и мудрыми, совершали коварные преступления, как, например, великий Феодосий, устроивший резню в Салониках. Но Вильгельм знал нечто большее, о чем не мог сказать Генеральным штатам. Он знал, что Анжу решил завладеть Нидерландами с помощью или без помощи Штатов, что он готов отказаться от мысли жениться на королеве Англии и может жениться на своей племяннице, дочери испанского короля, если в приданое за ней дадут Нидерланды. Следовательно, очень важно было сохранять с ним союз и держать его под контролем, иначе он мог объединиться с Пармой и прийти уже в качестве завоевателя.

Все это было крайне неприятно, и все же Вильгельм, как государственный муж, не видел иного выхода, кроме того, чтобы держаться за Анжу. Впервые в жизни Сент-Альдегонд был полностью и категорически не согласен с ним и в случае, если Вильгельм будет настаивать, угрожал отказаться от всех своих должностей и уйти из общественной жизни. Вильгельм настаивал, и Сент-Альдегонд сдержал слово. Теперь, впервые за последние четырнадцать лет, принц Оранский оказался перед лицом своего сумеречного будущего в полном одиночестве. После предательства Анжу угасла и народная любовь к нему. Люди, которые еще год назад молились на него и ловили каждое его слово, стали проявлять открытую неприязнь, заявляя, что он заодно с герцогом. Иначе почему его бастард входит в ближайшее окружение Анжу? Некоторые даже утверждали, что видели, как Юстин стрелял в антверпенских бюргеров с французской стороны баррикады. И все же Вильгельм не уступал, возможно не сознавая, что, навязывая Анжу непокорному Югу, оскорбленному его предательством, заходит слишком далеко. Но даже если он сознавал это, то все равно не мог поступить иначе. Нельзя сказать, что он недооценивал опасность, которую его политика создавала для непрочного единства провинций. Север в силу своей удаленности не так сильно страдал от пагубного присутствия Анжу и более твердо доверял всему, что делал их принц Оранский, поэтому к продлению союза с французом он относился более благосклонно. Таким образом, вопрос об Анжу углублял трещину между Севером и Югом, подталкивая последний в объятия Пармы, а первый – к созданию отдельной нации.

Если – что вполне возможно – именно вопрос об Анжу стал причиной окончательного разрыва союза между Севером и Югом, который до этого времени удавалось спасать принцу Оранскому, боровшемуся за единые Нидерланды, и который он принес на алтарь альянса с герцогом, то это была самая горькая ирония судьбы в истории, потому что жертва оказалась абсолютно напрасной.

Потомки, видя вероятные ошибки этого государственного деятеля, часто не замечали их причин, поскольку у потомков есть то преимущество, что они знают больше, чем те, о ком они судят. Ход времени восстанавливает истинную значимость событий, преувеличенную или преуменьшенную в глазах современников. Нам очень легко забыть, насколько реальной на самом деле была опасность враждебных действий со стороны Анжу весной 1583 года, поскольку мы знаем, что герцогу оставалось жить всего год. И это то, чего не мог знать Вильгельм.

Дюплесси-Морне уехал из Нидерландов вскоре после того, как туда прибыл герцог Анжуйский, и присоединился к своему господину, лидеру гугенотов Генриху Наваррскому. Получив известие о предательстве Анжу, он сразу же написал Вильгельму, благодаря Бога за столь очевидное доказательство бесполезности такого союзника. Он убеждал принца Оранского оставить жалкую династию Валуа и заключить альянс с французскими гугенотами, как он сделал во времена своего изгнания. Какой бы привлекательной ни казалась Вильгельму такая линия, он не мог ее принять, потому что она ни в коей мере не уменьшала опасности самого Анжу. Действительно, отказаться от союза с герцогом ради гугенота короля Наварры означало бы подтолкнуть его в объятия католической партии Гиза во Франции, что могло иметь для Нидерландов весьма опасные последствия. На тот момент партия гугенотов была недостаточно сильным союзником, чтобы стоило так рисковать.

Однако тут можно было многое сказать в пользу заключения альянса с гугенотами без разрыва союза с Анжу, так чтобы в случае, если возобновление договора с Анжу в конце концов окажется невозможным, у Нидерландов осталось куда обратиться за поддержкой. Взаимопонимание с гугенотами могло примирить кальвинистское население с участием французов в делах страны и подчеркнуть наличие во французском обществе более достойной силы в противовес недостойному герцогу. По этой причине весной 1583 года принц Оранский начал переговоры с двумя наиболее значимыми семействами французских гугенотов относительно замужества своей старшей дочери и собственной женитьбы. Однако то ли «мадемуазель д’Оранж» оказалась слишком робкой, то ли ее приданое было слишком мало, чтобы удовлетворить семью жениха, но вскоре ее роль в переговорах сошла на нет.

Что же касается самого Вильгельма, то на спокойную и неромантичную роль его четвертой жены ему предложили спокойную и неромантичную вдову. Луиза де Колиньи была дочерью его старого друга по изгнанию, великого адмирала Колиньи. Если Вильгельм когда-то и видел ее – что крайне маловероятно, – то это могло случиться только во время его французской кампании 1568 года, когда Луиза была четырнадцатилетней девочкой. Скорее всего, он знал о ней только из донесений как о женщине благоразумной, но с характером, чью жизнь омрачила страшная трагедия. Выйдя замуж в возрасте семнадцати лет за Шарля де Телиньи – человека, о котором история хранит лишь самые блестящие отзывы, – Луиза в августе 1572 года, всего через несколько месяцев после свадьбы, в сопровождении отца и мужа приехала в Париж. В ту же ночь она стала сиротой и вдовой. Когда ее отца выволокли из дома на смерть, ее муж, предпочитая встретить свой конец добровольно и в свое время, сам вышел на улицу, чтобы сразиться с убийцами. Дважды он останавливал группы убийц, предлагая им себя, и дважды они узнавали в нем человека, сразиться с которым у них не хватало ни мужества, ни совести. В третий раз он встретил незнакомцев, которые не знали, кого убивают, и они сделали свою работу. Так в восемнадцать лет Луиза надела траур. Теперь ей предстояло снять его – ненадолго – ради принца Оранского.

По странной случайности именно Луизе предстояло стать родоначальницей династии – матерью единственного сына Вильгельма, у которого были наследники мужского пола. Оранская династия, как мы ее знаем, появилась в результате родственных браков между ее потомками и потомками Шарлотты. По этой причине политически и исторически Луиза де Колиньи сыграла важную роль, и вполне естественно, что она лежит в Делфте в одной усыпальнице со своим супругом. Но едва ли она играла какую-то важную роль в личной жизни Вильгельма. Между ними определенно возникло взаимное уважение, а общность вкусов и интересов давала ощущение спокойного удовлетворения. Причину женитьбы, произошедшей так скоро после смерти горячо любимой Шарлотты, достаточно легко себе представить, но трудно установить документально. Семья, в которой было много совсем маленьких детей – тем более девочек, – представляла большую проблему для вдовца. Возможно, возникли трения между Екатериной Шварцбург – женщиной с сильным характером – и нежной Мари. Как старшая дочь, Мари имела полное право вести хозяйство отца, но весьма вероятно, что Екатерина могла выдвинуть свои требования. Прямо перед смертью Шарлотты Вильгельм в очередной раз пытался снизить свои расходы, сведя их до уровня расходов частного лица. Очевидно, что присутствие в доме двух хозяек делало эту задачу трудновыполнимой. Разумная жена могла решить проблему. И наконец, в свои пятьдесят лет, несмотря на морщины на лице, Вильгельм был еще молодым человеком даже по современным стандартам, а по стандартам шестнадцатого века – очень молодым. Поскольку его не привлекала перспектива долгой жизни в одиночестве, вполне резонно было как можно скорее взять себе новую жену и создать для младших детей полную семью, пока они не ощутили ее утрату.

Во всех личных аспектах брак оказался успешным. Луиза – прямая, добросовестная, толковая и любящая женщина – быстро взяла хозяйство в твердые и даже несколько суровые руки, а пять маленьких девочек – «мой маленький народец», как она их называла, – сразу же завоевали ее сердце. Однако политически это была ошибка. Вильгельм встретил свою невесту во Флашинге и сопроводил ее в Антверпен, где 12 апреля 1583 года они очень тихо поженились в замковой часовне. Толпа, не видевшая разницы между развращенным Анжу и добродетельной мадам де Телиньи, разразилась враждебными криками. Гугеноты или католики, Валуа или Колиньи – все они были французами.

Ни радостные приветствия, ни демонстрация доброй воли не скрашивали первые месяцы их брака. Все старания Вильгельма снова завоевать доверие народа разбивались о его упорное оправдание альянса с Анжу. Банды горожан угрожающе толпились возле замка, так что его женщинам приходилось сидеть дома, как пленницам, и даже сам Вильгельм не всегда решался выйти на улицу. Наконец однажды, когда он после полудня был в городской ратуше, убеждая членов городского совета Антверпена обеспечить поставки продовольствия для армии, снаружи собралась такая большая и агрессивная толпа, что ему пришлось провести ночь в ратуше, и в замок он вернулся только утром в сопровождении стражи.

Тем временем Анжу, отосланный от греха в Дюнкерк, изнывал там от скуки до июля, а потом сел на корабль, идущий во Францию, шутливо пригрозив офицеру, которого оставил вместо себя, что если он сдастся, то «его шея узнает вес его зада». Смущенный этой угрозой офицер просто сдал Дюнкерк 16 июля 1583 года. Теперь у Пармы появился выход к морю, и он был готов отрезать Антверпен.

Ситуация выглядела пугающе, тем более что сам Вильгельм уже утратил контроль над Югом. Падение Дюнкерка пошатнуло тот жалкий остаток уважения к Анжу, который ему удалось воссоздать. А с ним было исчерпано и доверие к нему самому. Он видел только один путь преодолеть катастрофу: если Сент-Альдегонд, известный своим неприятием герцога, вернется в Антверпен и возьмет его оборону на себя. В таком случае Вильгельм со своим семейством мог удалиться на Север, чтобы снова консолидировать там свои силы и быть готовым вернуться на Юг, когда доверие к нему будет хоть немного восстановлено.

Сент-Альдегонда не потребовалось просить дважды. Как бы мало он ни одобрял политику Вильгельма, сведение счетов было не в его характере. Он приехал, как только смог. Тем временем Вильгельм, за всеми передвижениями которого с недоверием следила толпа, тайком подготовился к отъезду, и 22 июля под покровом темноты он вместе с женой и детьми отбыл в Миддельбург. Когда об этом стало известно, разъяренные люди ворвались в замок и не успокаивались до тех пор, пока своими глазами не осмотрели опустевшие комнаты. После этого они стали кричать, что он дезертировал, бросив их на произвол судьбы.

6

Было ли это дезертирством? Означало ли это отказ от своей политики? Можно ли считать этот тайный и поспешный отъезд из Антверпена признанием поражения, бегством с Юга в свой надежный плацдарм на Севере? Вильгельму оставалось жить всего одиннадцать месяцев, и с его смертью Нидерланды лишились единственного человека, достаточно сильного и уверенного, чтобы воссоединить Север и Юг. Если бы он остался в живых, то не отказался бы от своей мечты о единых Нидерландах; ничто в последних месяцах его жизни не говорит об этом. Похоже, что он уехал, скорее, чтобы срочно обратиться к четырем северным провинциям, придать им сил и мужества, но, прежде всего, призвать их действовать совместно с Югом. Ему было важно удержать и Север, и Юг, и потому нужно было после двухлетнего отсутствия посетить преданный ему Север. Но во время этой поездки он погиб, и его отъезд из Антверпена оказался окончательным не потому, что он этого хотел, а просто из-за стечения обстоятельств.

Уход Анжу, если бы он не вызвал такую страшную потерю, как Дюнкерк, мог бы облегчить Вильгельму задачу убедить провинции возобновить договор. Отсутствие Анжу наносило делу гораздо меньше вреда, чем его присутствие, а оставшиеся французские войска, даже с учетом их вялости и нерешительности, были все же лучше, чем ничего, поскольку они представляли собой значительную часть армии, находящейся в распоряжении Штатов, и потому были крайне необходимы. Таким образом, главная задача Вильгельма на состоявшейся в Миддельбурге в августе 1583 года встрече с делегатами от Голландии, Зеландии, Фрисландии и Утрехта состояла в том, чтобы в очередной раз повторить все имевшиеся у него доводы в пользу альянса с французами и снова использовать свой авторитет в пользу Анжу. Они встретили его, как прежде, с уверениями, что он, и только он должен занять пост правителя Нидерландов. А он снова и по той же причине отказался.

Самым сильным аргументом Вильгельма всегда было отсутствие альтернативного Защитника, но теперь экстремисты Юга, как всегда возглавляемые Гентом, неожиданно нашли другого претендента. Даже опыт с Иоганном Казимиром ничему их не научил. Гебхард Траухзесс, невзрачный потомок немецкого католического рода и архиепископ Кёльна – епархии, удачно примыкавшей к Нидерландам, влюбился в одну даму, в постель которой можно было попасть только, пройдя известный церковный обряд. Следуя прецеденту, который к тому времени уже хорошо себя зарекомендовал, Траухзесс отказался от своей религии – но не от епископства, – женился на своей даме и объявил о секуляризации Кёльна. Император немедленно отправил против него войска, таким образом сразу же превратив его в протестантского крестоносца. Кальвинистам Юга достаточно было всего лишь позвать Траухзесса на место Анжу, как в Генте внезапно снова появился Имбизе с предложением объединить Кёльн с Нидерландами под единой протестантской властью.

Если брать личности, то Анжу и Траухзесс не сильно отличались друг от друга, оба были эгоистичными, безответственными интриганами. Но за спиной Анжу стояла Франция, и он не участвовал ни в какой другой войне, тогда как за Траухзессом не стоял никто, а против него ополчилась вся католическая Германия. Анжу принадлежал к династии Валуа, бывших правителей Нидерландов, а Траухзесс нет. С политической точки зрения он был совсем не тем претендентом, которого искал Вильгельм. Однако Гент, полностью погруженный в свои дела, остался глух к его доводам.

К счастью, обстоятельства не допустили вооруженного вторжения Траухзесса в Нидерланды. Он сильно зависел от помощи Иоганна Казимира, но в самый критический момент скончался старший брат Иоганна Казимира курфюрст-палатин, и ветреный крестоносец, вложив свой меч в ножны, умчался в Гейдельберг получать свою долю в виде регентства над малолетним наследником.

Всю ту зиму военная ситуация неуклонно ухудшалась. Антверпен был блокирован, Брюссель оказался под угрозой, интриги и предательство подрывали позиции Юга, а возвращение Вильгельма на Север и то, что очередную сессию Генеральных штатов он собрал там, было воспринято как подтверждение его пренебрежения общим благом, забота исключительно о благе Голландии и проявление личных амбиций. На Севере тоже не все шло гладко. На этот раз политические и личные проблемы сошлись вместе, поскольку стало известно, что муж его старшей сестры, граф ван ден Берг, который всегда был колеблющимся сторонником Вильгельма, зимой 1583/84 года состоял в переписке с Пармой касательно передачи ему всей провинции Гелдерланд. Его раскрыли и отправили в тюрьму, а его безутешная преданная жена настояла на том, чтобы присоединиться к мужу в заточении. Тем временем Парма предложил Анжу заключить сепаратный договор, и даже Штатам стало очевидно, что удержать этого Защитника Нидерландов от полной сдачи их в руки испанцев можно только, сделав ему более выгодное предложение. При таких неблагоприятных обстоятельствах в марте 1584 года в Термонде альянс был возобновлен. Вильгельм выиграл этот гейм ценой, которую ему уже не пришлось платить.

Генеральные штаты, обеспокоенные опасностью, исходившей от Пармы, перебрались из Миддельбурга в Дордрехт, а из Дордрехта в Гаагу. А новая принцесса Оранская поместила свой скромный домашний двор в нескольких милях от Делфта в Принсенхофе – непритязательном доме из красного кирпича, где когда-то был женский монастырь. Маленький, неудобный, с постоянными сквозняками, он тем не менее обладал своеобразным шармом со своей солнечной столовой, широкими прохладными коридорами и окруженным стеной фруктовым садом. Здесь Луиза царствовала над своим простым двором в течение нескольких месяцев своего короткого замужества. Здесь «мадемуазель Анна» по-прежнему принимала ухаживания своего кузена Луи, одобряемые ее отцом, но не одобряемые – правда, издалека – его отцом. Сюда ненадолго приезжал учившийся в Лейдене Мориц, на удивление взрослый в свои шестнадцать лет, но более суровый и замкнутый, чем его отец. Он был блестяще одаренным молодым человеком, обладавшим «большими способностями, хорошей осанкой и смелостью, со светлыми волосами и острым умом», как описал его английский агент. Вильгельму приходилось полностью полагаться на него как на преемника своей политики, поскольку он давно не имел вестей от своего старшего сына, который уже шестнадцать лет находился в плену у испанцев. Все попытки освободить его закончились неудачей. Политически он был мертв. Действительно, какое отношение могли иметь воспоминания Вильгельма о ребенке, которого он оставил в Лувене, к человеку за тридцать, заточенному в Испании?

Еще до отъезда из Антверпена Луиза забеременела, и тряска в безрессорной голландской карете, которая везла ее из Миддельбурга в Делфт, едва не лишила ее ребенка. В конце января 1584 года Вильгельм, находившийся вместе с Генеральными штатами в Гааге, получил известие о том, что она скоро родит, и, проскакав несколько миль до Делфта, приехал в Принсенхоф, когда роды уже начались. Собравшаяся снаружи толпа приветствовала его радостными возгласами и молитвами о том, чтобы возвращение их принца было отмечено наилучшим из всех возможных знамений. «Пусть это будет граф Голландский», – просили они. И 29 января Луиза разрешилась от бремени сыном.

Ликование охватило весь Север. Казалось, что рождение этого ребенка несло с собой надежду и вселяло уверенность. Сам Вильгельм, которому нужно было выбрать девиз по этому поводу, остановился на латинской фразе «Saevis tranquillus in undis» – «Спокойствие посреди бушующей бури». Отражая на тот момент его собственное неизменное спокойствие и надежду, этот девиз по прошествии многих лет оказался удивительно подходящим ко времени и трудам этого младшего из его сыновей, чье имя Фредерик Генрих стало символом золотого века голландской истории и под чьей великодушной рукой народ Голландии достиг своего величия и славы, когда вся Европа была истерзана конфликтами. Крещение этого ребенка состоялось 12 июня в Делфте, где он был назван в честь двух главных протестантских королей: Фредерика Датского и Генриха Наваррского. На крещении присутствовало множество делегатов со всех Нидерландов, а представителем его царственных крестных выступал единокровный брат младенца Мориц.

Вильгельм использовал это радостное событие для более серьезного дела – обсуждения военной ситуации с теми, кто прибыл с Юга. Он долго сидел с Сент-Алдегондом, думая, как спасти Антверпен, отрезанный от всего, кроме моря. Оценивая ситуацию, они тщательно изучали карты. Вильгельм выступал за то, чтобы разрушить часть дамбы позади Антверпена, расширить выход к морю и таким образом поддерживать связь с Севером. Но у этого плана было мало шансов на одобрение, поскольку речь шла не о героических днях Лейдена, а разочарованный Юг, раздираемый мелочной внутренней враждой и борьбой групповых интересов, быстро катился к отделению и сепаратному миру. Чтобы не допустить этого фатального движения в руки Пармы, Вильгельм планировал до конца лета снова вернуться в Антверпен. В этом городе его так часто встречали то овациями, то злобным шипением, что он не сомневался в своей способности восстановить свое влияние и, значит, вернуть город к той политике, за которую он стоял. Чувствуя, что истинные интересы Нидерландов лежат в объединении, Вильгельм был уверен, что в общем и целом Штаты тоже поймут это. Расставаясь с Сент-Альдегондом, он обещал снова быть с ним еще до начала осени. Больше они не встретились никогда.

Прошло не так много дней после крещения младшего сына Вильгельма, когда в Делфт пришло поразившее всех известие. В Сент-Омере от тифа скончался герцог Анжуйский. Хорошей или плохой была эта новость? В течение первых недель об этом трудно было судить, потому что, хотя с его смертью исчезла опасность враждебных действий с его стороны, она ослабляла связи Нидерландов с такими важными союзниками, как Франция и Англия.

Вильгельм принял новость с приличествующими случаю выражениями сожаления и написал подобающие письма королю Франции и королеве-матери. Он был не из тех людей, которые сразу же доверяют бумаге свои политические решения, и мы не можем с уверенностью знать, какие политические прожекты рождались у него в голове для восстановления пошатнувшегося единства провинций под новым началом. Очевидно одно: если бы он остался в живых, то в июне 1584 года было еще не слишком поздно, чтобы заделать трещину, возникшую из-за действий Анжу. Ситуация менялась, открывая новые возможности. В Принсен-хофе уверенный и изобретательный Вильгельм стоял перед лицом будущего, в котором стало, как минимум, на одну проблему меньше.

Глава 10

Убийство в Делфте

1584

1

Несмотря на объявленные за его голову двадцать пять тысяч экю, Вильгельм не изменил свой обычай принимать подателей прошений и держать двери открытыми для всех подряд. Возможно, учитывая возраст, ему трудно было менять свои привычки, особенно такие устоявшиеся, но в любом случае он был фаталистом. И хотя его вера не была догматической, в последние годы жизни она стала важной глубинной составляющей его жизни, и он признавал кальвинистскую доктрину предопределенности достаточно логичной и непротиворечивой, чтобы считать меры предосторожности против неизбежного пустой тратой времени.

После Жоана Жауреги еще несколько человек тщетно пытались получить это вознаграждение, но все они попадались еще до того, как им удавалось подойти на расстояние выстрела. Но Бальтазар Жерар не отказался от своей идеи. При отсутствии денег планы его были весьма неопределенными. Почти целый год он болтался в Люксембурге, работая секретарем у дальнего родственника, имевшего какое-то отношение к армии Пармы. В один прекрасный день Жерар заметил на столе офицера незаполненные пропуска. Он сунул в карман несколько штук и после этого сбежал. К весне 1584 года он добрался до Турне. Жерару не удалось добиться аудиенции у Пармы, поэтому о своем намерении убить принца Оранского ему пришлось рассказывать дежурному офицеру. Когда офицер ушел, чтобы доложить о нем, Жерар вдруг вспомнил об украденных пропусках и испугался, что Парма может рассердиться. В результате он тихо улизнул, не получив ни гроша.

К маю он добрался до Делфта, где обнаружил, что попасть к принцу Оранскому гораздо проще, чем к герцогу Пармскому. Он назвался Гюйоном и утверждал, что его отец в Доле принял мученическую смерть за дело протестантизма и что его единственное желание – это служить самому великому из всех протестантских лидеров. К этому он добавил, что у него есть несколько незаполненных пропусков, подписанных одним из офицеров Пармы. Вильгельм не представлял, как можно использовать эти пропуска, но в силу своей привычной любезности не желал разочаровывать молодого человека, приехавшего, чтобы служить ему. Подумав, что Анжу сможет найти ему лучшее применение, Вильгельм отправил его с курьером, который как раз собирался везти во Францию письма для герцога. Жерару ничего не оставалось, как следовать этому плану. У него не было ни кинжала, ни пистолета, только его собственный перочинный нож, иначе принц Оранский был бы убит еще в мае. А так ему пришлось доехать почти до французской границы, прежде чем он узнал, что герцог Анжуйский умер, и вызвался доставить новости в Делфт. Речь шла не о первом сообщении, которое каким-то образом опередило его, а о последовавшем за ним более подробном докладе.

Длинные летние дни в Делфте Вильгельм проводил, занимаясь государственными делами. По утрам он обычно работал в спальне, взяв за правило после нападения Жауреги принимать просителей и посыльных до того, как встанет. Таким образом, появившись в спальне, Жерар увидел перед собой абсолютно беззащитную жертву, но, увы, и сам был безоружен. Следующие несколько дней он крутился около Принсенхофа, демонстративно заводя разговор о религии с каждым, кто готов был его слушать, и рассеял все подозрения привратника, позаимствовав у него Библию. Наконец Вильгельм отправил кого-то узнать, почему Жерар не едет, как было договорено, к французскому командиру, чтобы предложить ему свои услуги. Жерар ответил, что у него просто нет ни гроша и башмаки совсем износились. К несчастью, Вильгельм в конце концов послал ему двенадцать крон, и в тот же вечер Жерар купил у одного из телохранителей принца пару исправных пистолетов, объяснив это тем, что дороги нынче небезопасны.

Четверг 10 июля 1584 года был вполне обычным днем, на который были запланированы привычные официальные дела. В первой половине дня Вильгельм принимал бургомистра Леувардена и, когда труба возвестила, что пришло время обеда, попросил его остаться и отобедать у него. Бургомистр оказался единственным гостем, и помимо Вильгельма и Луизы за столом должны были сидеть только графиня Шварцбург, мадемуазель д’Оранж и мадемуазель Анна. В тот момент, когда они входили в столовую, Жерар, который, очевидно, очень нервничал, ринулся вперед и глухим неуверенным голосом попросил пропуск для поездки. Выражение его лица и поведение показались Луизе подозрительными, но Вильгельм улыбнулся ее фантазиям, пообещал, что пропуск будет, и подал жене руку, чтобы отвести ее к столу. Выйдя из дома, Жерар изучил пути отхода, запомнил расположение дверей и проходов, осмотрел конюшни и другие постройки и на глаз оценил высоту стены. Потом он быстро вернулся в коридор между столовой и лестницей, смешался с толпой просителей и стал ждать.

За столом хозяин и гость говорили о политике, пока слуги не подали чаши для омовения пальцев, после чего явились несколько офицеров поговорить о делах: час после обеда отводился на обсуждение военной ситуации. Все трое, которые говорили с Вильгельмом эти последние десять минут, были иностранцами: первый – валлийским офицером, второй – итальянцем, чье дело заняло бы больше времени, поэтому его попросили подняться наверх, чтобы поговорить о нем позже. У дверей, когда они уже вышли из комнаты, стоял маститый капитан Роджер Вильямс. Он опустился на одно колено, и Вильгельм, остановившись на мгновение, привычным жестом слегка коснулся рукой его склоненной головы. В этот момент Жерар выстрелил.

Пуля из тяжелого пистолета прошла через легкие и желудок Вильгельма по диагонали слева направо и ударилась в стену, оставив на ней следы осыпавшейся штукатурки и крови. Вильгельм качнулся вперед, но огромным усилием воли не дал себе упасть. «Боже мой, сжалься надо мной, я тяжело ранен, – произнес он, а потом, понимая, что второй раз чуда не случится, с пугающей определенностью проговорил: – Боже мой, сжалься над моей душой, Боже мой, сжалься… – его голос ослабел, он хватал ртом воздух, – над этим бедным народом». Поддерживаемый своим конюшим, он стал оседать вниз, пока не опустился на нижние ступени лестницы. Луиза и ее падчерицы стояли как вкопанные, но кто-то побежал за Петером Форестом. И только одна графиня Шварцбург, глядя на серое лицо своего брата, поняла, что Петер Форест ничего не сможет сделать. Опустившись на колени у подножия лестницы, она взяла его за руку и произнесла тихо, но четко, чтобы он мог расслышать ее: «Умираешь ли ты в мире с твоим Спасителем Иисусом?» Кто знает, какие далекие воспоминания пробудил этот знакомый голос в его быстро меркнущем сознании, какие картины промелькнули в последний раз перед его мысленным взором? Многолюдные внутренние дворы, счастливая классная комната в Дилленбурге и строгие наставления первых учителей? Вильгельм в последний раз открыл глаза, посмотрел на расплывающиеся лица, склонившиеся над ним, и его губы шевельнулись. «Да», – прошептал он. Больше он не говорил. Он потерял сознание еще до того, как его перенесли назад в столовую, и умер до прихода Фореста.

2

Принц Оранский не дожил до того момента, когда мог бы простить своего убийцу, который был схвачен через несколько минут после нападения при попытке перелезть через стену сада. При обыске не нашли практически ничего, кроме пары маленьких надувных подушек, с помощью которых он надеялся переплыть канал, поскольку не умел плавать. Жерар сразу же во всем признался и сделал это с гордостью. Свои последние дни на земле он прожил с экстатической твердостью мученика, торжествующего по поводу содеянного. Это стало его единственной наградой, хотя кровавые деньги были пунктуально выплачены его семье из доходов, конфискованных королем Испании у находившегося в плену старшего сына его жертвы. Казнили Жерара публично долго и с удовольствием. Какую-то женщину, которая начала хныкать при виде казни, толпа едва не растерзала. Все это время он молился тихим ровным голосом. Когда топор, которым палач ударил слишком сильно, раскололся на две части, заставив одного из помощников отскочить в сторону, на губах Жерара заметили удовлетворенную улыбку. Так умер ученик краснодеревщика Бальтазар Жерар, которому было сказано, что не таким, как он, убивать великих принцев, но который доказал обратное.

3

«Когда я вспоминаю, что все мы теперь сироты, и не знаю, к кому обратиться, мое сердце наполняется такой печалью, что я перестаю понимать, что делаю», – писала старшая из детей, Мари. «Тоска не дает мне ни покоя, ни отдыха, чтобы я могла думать о чем-нибудь другом», – плакала Луиза Колиньи. Характерно, что Вильгельм пренебрегал возможностью нападения и держал двери открытыми для просителей, как будто не было Жауреги с пистолетом, спрятанным под плащом, как будто такое не могло произойти снова. Его беззаботное отношение к опасности проявлялось и в другом: он не оставил ни нормального завещания, ни денег на содержание семьи. После его смерти в доме едва набралась сотня гульденов. «Мой господин всегда думал, что торопиться некуда», – писала Мари. Поэтому, когда на пятьдесят втором году жизни его настигла смерть, он оказался совершенно не готов к тому, чтобы оставить свою жену, своих детей и свой народ на попечение Господа.

Эта потеря потрясла все Нидерланды, ни Север, ни Юг не могли в это поверить. Даже те, кто служил в испанской армии, отказывались радоваться. «Велика твоя потеря, о, Фландрия, но еще горше будет твоя тоска по принцу, который направлял тебя и правил твоим народом с любовью, мудростью и постоянной заботой о твоем спокойствии; который был твоей отрадой и опорой твоего государства среди всех напастей. Вдова, младенец, ребенок, оставшийся без отца, – у всех есть причина оплакивать его смерть», – рыдал голландский автор. Но это было потом, потому что сначала слов не было. Скорбная тишина опустилась на Делфт. Луиза лежала в своей комнате, где даже окна были завешены черным, убитый горем городской люд сбивался в молчаливые группы, и только дети плакали на улицах.

Вильгельм долгое время лежал в открытом гробу, пока его народ молчаливо прощался со своим Отцом, которого у него никогда больше не будет. Одни хотели запечатлеть его таким, но это было запрещено, чтобы враги не нашли способа насмехаться над мертвым в своих непристойных карикатурах. И все же один человек нарушил запрет и позже по сделанным исподтишка наброскам написал последний портрет великого штатгальтера. Потому что теперь закончилась наконец непрерывная спешка – поездки, встречи, дни, проведенные в общественном совете, еда впопыхах и ночи, потраченные на споры в ближнем кругу, – неистовый темп его жизни замедлился до окончательной остановки, и настало время в последний раз вернуть покой чертам любимого лица, которое смерть лишила всякого выражения. Глаза закрыты, жизненная сила ушла, рот расслаблен, упрямый подбородок покоится на груди, и никакого выражения на этом когда-то таком выразительном лице, кроме одного – выражения бесконечной усталости. Никогда еще человек не уходил на вечный покой таким усталым.

Похороны Вильгельма состоялись 3 августа в Делфте в большой прохладной церкви, названной «новая церковь». Церемония была слишком трагичной, чтобы выглядеть пышной, и даже священник, проводивший последний обряд над гробом, увидел и понял, что говорило лицо этого покойника. Он произнес слова, взятые из Откровения: «И я услышал с небес голос: Запиши: отныне блаженны те, кто умирает с верой в Господа. – Да, – говорит Дух, – теперь они отдохнут от своих трудов, и их дела следуют за ними».

Позже Штаты распорядились установить над его могилой барочную гробницу из белого мрамора с бронзовой скульптурой Вильгельма, изображенного таким, каким он был, когда впервые вернулся в Нидерланды, – гибкая фигура, сидящая в кресле, со знаменитым белым мопсом у ее ног. Длинная надпись, выгравированная по приказу Штатов, начинается словами: «Во славу Божию и вечную память о Вильгельме Нассау, Отце отечества, ценившем счастье Нидерландов выше своего собственного».

Отец отечества… он жил и умер штатгальтером – высшим должностным лицом республиканских провинций, но не более чем чиновником под началом выборного правительства в лице Штатов. Его власть закончилась вместе с его жизнью, но два его младших сына с равной преданностью служили провинциям, Мориц как властный и блистательный военачальник, закрепивший то, что начал его отец, Фредерик Генрих как благородный правитель Голландии золотого века. Только старший сын не добился ничего, обманутый судьбой, которая держала его в Испании на положении пленника до пятидесяти с лишним лет. В Нидерланды он вернулся, только чтобы умереть свободным, но сломленным человеком.

Цель, которой Вильгельм посвятил свою жизнь и ради которой он умер, не была достигнута. Нидерланды так никогда и не стали единой нацией. Борьба за освобождение изменила эту страну, лишив возможности воссоздания в прежнем виде. Но Вильгельм сделал другое, – он создал новое государство, Объединенные провинции следующего века – Голландию будущего. И несмотря на то что он не добился того, чего хотел, его достижения были огромны. Потому что он решал отчаянно трудную задачу вернуть самоуважение и свободу людям, рожденным под, казалось бы, неистребимым гнетом; завоевать большую власть, имея для этого так мало средств; и в течение пяти лет бороться в одиночку без надежды на успех. Странен и почти уникален тот факт, что, будучи идолом нации, он оставался неподкупным и являлся защитником прав народа иногда вопреки настроениям самого народа. В условиях чрезвычайной ситуации и войны, политического кризиса и опасности, угрожающей нации, часто целесообразно жертвовать формами – и даже духом – народного правления. Быть может, именно в этом кроется главная причина того, что в течение этого бурного века народное правление во многих странах зачахло? Но именно поэтому Вильгельм с таким упорством добивался признания. Он стремился не навязать нарождающейся нации свою волю, а дать возможность созреть и оформиться ей самой. Он принадлежал к более ранней, более культурной и благородной эпохе, чем то время ограниченности, авторитарности и узколобой сектантской ненависти, в котором он жил. Но одновременно с этим он принадлежал и более поздней эпохе. Его искренний интерес к людям, которыми он правил, его вера в их развитие, его толерантность, его убежденность в необходимости правления, основанного на согласии, – все это выходило за пределы средневекового мира и принадлежало более поздней и свободной эре. Среди государственных деятелей не много тех – и ни одного среди его современников, – кого так глубоко заботил покой и обычное житейское счастье тысяч людей, которые и составляют «народ». Вильгельм не идеализировал и не переоценивал их, он знал, что они часто ошибаются, потому что не разбираются в политике. Но он верил в них, видя в народе не какое-то теоретическое понятие, а совокупность отдельных личностей – людей. В этом и заключается секрет глубокой и долговечной любви между Вильгельмом и его народом. Мудрый, осторожный, не склонный судить и действовать торопливо, спокойный, упрямый и невозмутимый – только этот человек мог так долго нести такое тяжелое бремя и, так мало жертвуя общественным правом, противостоять централизованной власти правительства, пренебрегавшего им. Он уважал в людях то, что хотел, чтобы уважали в нем, – право иметь собственное мнение.

В истории были политики более успешные и более изощренные, но не было ни одного более стойкого и более толерантного. «Мудрейший, благороднейший и храбрейший из тех, кто когда-либо вел за собой нацию», он один из того немногочисленного ряда государственных мужей, которые дали человечеству больше, чем своему времени и своим народам. Вопреки различию языков и политических теорий, обычаев и проблем, мешающих одной эпохе понимать другую, некоторые люди обладают масштабом личности, придающим их жизни универсальную значимость. Такие люди, на каком бы поприще они ни трудились и чем бы они ни прославились – мистики или святые, ученые или врачи, поэты или философы и даже (но как редко!) военные или государственные деятели, – существуют, чтобы посрамить скептиков и вернуть человечеству веру в себя.

Одним из их числа был Вильгельм Нассау, принц Оранский, прозванный Молчаливым.

Примечания

1

По-французски тут еще и игра слов: город Гент называется Gand, а перчатка – gant; то и другое звучит одинаково. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

По-голландски Синт-Трюйден.

3

Битва при Жодуане.

4

Моя жена, моя крошка (фр.}.

5

Та из Саксонии (фр.).

6

Когда-то моя жена (фр.).

7

Та, которую вы знаете (фр.).

8

Лесные оборванцы, или лесные гёзы (фр.).

9

Имеются в виду проливы, отделяющие Англию от континента.

10

Морские нищие, или морские гёзы (фр.).

11

Группа портовых городов, пользовавшихся особыми привилегиями: Дувр, Гастингс, Сандвич, Ромни, Хайт.

12

Bril – очки по-голландски.

13

С людьми нужно дружить (фр.).

14

«Компромисс дворян» – соглашение между нидерландскими дворянами 1566 г.

15

Рыцарь без страха и упрека (фр.).

16

Слуга и избранный защитник (фр.).

17

Я с дамами не воюю (фр.).

18

Мадемуазель д’Оранж и я (фр.).

19

Отец отечества (фр.).

20

Игра слов: лысый (лат. Calvus) и кальвинист.

21

Я признаю вас единственной верховной властью надо мной.

22

Жё-де-пом – старинная французская игра с мячом.

Content

С.В. Веджвуд
Принц Вильгельм I Оранский. В борьбе за независимость Нидерландов от Испанской короны

Глава 1 Сияющее утро 1533–1559

1

2

3

4

5

6

Глава 2 Гроза надвигается 1559–1565

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 3 Пролог трагедии 1565–1567

1

2

3

4

5

6

Глава 4 Долгая ночь 1567–1572

1

2

3

4

5

6

Глава 5 Спасительная вода 1572–1574

1

2

3

4

5

6

Глава 6 Союзы и конфликты 1574–1577

1

2

3

4

5

6

7

Глава 7 Без надежного фундамента 1577–1579

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 8 «Вместе мы выстоим» 1579–1581

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 9 «Разобщенные, мы падем» 1581–1584

1

2

3

4

5

6

Глава 10 Убийство в Делфте 1584

1

2

3

Примечания