Артур Вейгалл

Нерон. Император Рима

ARTHUR WEIGALL

NERO

EMPEROR OF ROME

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

ГЕНЕАЛОГИЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ДОМА

Глава 1

Две противоположные исторические оценки характера Нерона. События, происходившие до рождения Нерона. Молодые годы его матери Агриппины при императорах Тиберии и Калигуле

В 64 году Рим был сильно разрушен пожаром, и в намеренном поджоге обвинили маленькую секту христиан. Начался короткий, но страшный период преследований, в ходе которых, как принято считать, лишился жизни святой Павел, а Нерон – римский император с 54 по 68 год – был признан выжившими христианами первым злейшим врагом новой веры.

В 68 году императора свергли, и он, как предполагается, укрылся в окрестностях Рима и вскоре совершил самоубийство. Однако огромное число страстно преданных ему людей верило, что он жив, что рана, которую он сам себе нанес, зажила, что он уехал на Восток и что в один прекрасный день с триумфом вернется в Рим.

В то самое время, когда слух об этом захватил умы публики и молва о его бегстве и неминуемом возвращении передавалась из уст в уста, было написано поразительное произведение под названием «Апокалипсис – откровение святого Иоанна». На страницах своего труда автор, обвиняя Нерона в преследовании христиан, описывает его в образе Зверя. Зверя, который был смертельно ранен, но его смертельная рана зажила. «Зверя, который был и которого нет и все же есть», и число его 666.

Но Нерон стал не только причиной гибели христианских мучеников, он стал врагом консервативной римской знати, традиции которой попирал самыми разными способами, но в особенности своим появлением на сцене в качестве певца. А поскольку его жизнь описали историки, принадлежавшие главным образом к этой части общества, последующие поколения римлян унаследовали крайне негативный взгляд на его личность. В результате, когда христианство сделалось государственной религией, этот враждебный взгляд язычников соединился с христианским Апокалипсисом, и с тех пор для всех людей Нерон стал Зверем, Антихристом и вызывающим ужас вместилищем грехов души и плоти.

По этой причине, о которой обычно забывают, в наши дни его имя вызывает в сознании образ беззаконного чудовища, воплощенного дьявола, лишь своим внешним обликом схожего с человеком. Но стали бы мы сегодня видеть в Нероне такого невероятного злодея, если бы ужас ранних христиан перед обрушившимися на них преследованиями не породил эту традицию ненависти. Христианские авторы веками лили на него потоки оскорблений, а историки слепо следовали их примеру и, едва ли сознавая, что находятся в плену предубеждения, не понимали, что его злодеяния или, по меньшей мере, их масштаб является открытым вопросом.

Христианские авторы, несомненно, имели поддержку со стороны трех древних нехристианских авторитетов, снабдивших нас массой информации о Нероне. Эти трое – Тацит, Светоний и Дион (или Дио) Кассий – единодушно представляют его если не как Зверя из Апокалипсиса, то как неслыханного негодяя, убийцу и предателя (прежде всего аристократических идеалов), который своей непотребной жизнью подверг опасности саму ткань империи, настаивая на своем праве публично реализовать личные способности к музыке и пению. Плиний Старший тоже называет его врагом человеческой расы, а Марк Аврелий говорит о нем как о чудовище.

После смерти Нерона среди римских патрициев, но не среди народа, возобладало мнение, что он без всякой надобности жестоко убил своего сводного брата Британника, свою мать Агриппину, свою первую жену Октавию, свою тетю Домицию, своих кузенов Суллу, Рубеллия Плавта и Силана, своих наставников Сенеку и Бурра и многих других. Что он забил до смерти свою вторую жену Поппею, что сам поджег Рим, что намеревался вырезать весь сенат, снова сжечь Рим, натравить на людей диких зверей и все тому подобное. Нерона обвиняли в самых чудовищных аморальных действиях, его нрав описывали как жестокий, скотский, порочный, тщеславный, трусливый и в высшей степени безответственный. Считалось, что, распевая на сцене публичных театров, он уронил достоинство императорского трона. Двумя самыми страшными преступлениями Нерона считались убийство собственной матери и то, что он осквернил императорский пурпур, появляясь в нем на сцене, за что ему вслед кричали попеременно «убийца матери» и «музыкант».

Таким образом, совершенно независимо от христианской легенды в высшем слое римского общества ходило достаточно много рассказов, позволявших предать Нерона проклятию, которые со временем обрели форму историй Тацита и других авторов, а также его биографии, написанной Светонием. Впрочем, те же самые авторы предъявляли еще более страшные обвинения другим императорам, например Калигуле, и едва ли можно предположить, что Нерон дошел бы до наших дней самым жутким чудовищем в римской истории, если бы ранние христиане не объявили его Антихристом. Более вероятно, что к нему относились бы как к одному из скверных или преступно глупых императоров.

Однако в данной книге я хочу показать, что существует и другая сторона картины, которая представляется очевидной только теперь, после осознания того, с каким предубеждением относились к Нерону. Чтобы увидеть эту сторону, нужно сложить вместе его достоинства, так неохотно признаваемые различными древними авторами, и посмотреть на его мотивы и поступки с учетом этих достоинств, а также в свете того несомненного факта, что Нерон был любим значительным большинством своего народа.

Не следует считать, что теперь, когда модно оправдывать тех, кого долгое время очерняли, будет сделана попытка представить Нерона в наилучшем свете. Дело в том, что перед беспристрастным историком, столкнувшимся с неоспоримыми доказательствами широкой популярности Нерона, встает вопрос: почему человек, которого историки представляют чудовищем, пользовался такой любовью. Не вызывает сомнений, что, по мнению многих людей, живших в первые несколько веков после его смерти, Нерон был почти божественной фигурой: другом бедных, врагом высокомерных богачей, не только императором, но и большим артистом, который путешествовал по своим владениям и пел людям таким прекрасным голосом, какого они больше никогда не слышали.

Чтобы объяснить эту двойственную противоречивую оценку характера императора, необходимо, справедливости ради, отыскать в нем как все хорошее, так и все плохое. И если в результате таких поисков Нерон окажется эксцентричным, но понятным и в каком-то смысле симпатичным и не слишком, пусть и несколько больше, чем каждый из нас, подходящим на роль Зверя, этот факт не следует приписывать какому-либо предвзятому желанию наделить его дьявольской прерогативой быть не таким черным, как его малюют.

Нерон родился в 37 году, через несколько месяцев после смерти императора Тиберия, преемника великого Августа. Но чтобы понимать все хитросплетения его положения и видеть его поведение – как, по моему мнению, его следует видеть – в свете его борьбы против аристократического, но узколобого римского традиционализма, который он никак не мог понять, мы должны сначала отступить назад, в эпоху колоритной в своем бесстыдстве диктатуры Юлия Цезаря. Точнее, мы должны перенестись в 47 год до н. э., когда, отправившись в Египет улаживать свои запутанные дела, диктатор так заинтересовался царицей Клеопатрой, что она подарила ему маленького сына Цезариона.

Цезаря, которого не волновал ни бог, ни человек, прозвали «непременным соответчиком в каждом светском разводе». Но очарование его блистательной личности было столь велико, что, несмотря на его пристрастие к неримским обычаям и любовь к нетрадиционной жизни, которая во все века ведет человека с артистическим темпераментом к беде, его власть даже в консервативном Риме была абсолютной. Он дерзко задумал отменить римскую республику и установить вместо нее монархию по египетскому образцу, а также вознамерился заставить людей признать ослепительную Клеопатру его законной женой.

Несмотря на то что Клеопатра являлась царицей Египта, она была не египтянкой, а чистокровной гречанкой, происходившей из длинной линии греческих царей, которых в Египте называли фараонами. Столица ее царства, Александрия, была Парижем античного мира и главным центром развлечений, культуры и элегантной светской жизни, глядя на который римский идеал респектабельной строгости показался Цезарю очень провинциальным. В следующем столетии, оставаясь по-прежнему впереди своего времени, Александрия произвела аналогичное впечатление и на Нерона.

Клеопатра со своим ребенком последовала за любовником в Рим в основном потому, что он намеревался учредить там монархию для себя и для нее и привнести частицу греческого блеска и легкости в однообразную пресную серость столичного высшего общества. Но в 44 году до н. э. Цезарь был убит Брутом и его друзьями, и египетской царице пришлось стремительно убираться назад в Александрию, слыша за спиной проклятия из уст Цицерона и ему подобных. Необходимо объяснить, что Цезарю было присвоено воинское звание Imperator, иным словом – главнокомандующий, но это слово не имело того значения, которое мы вкладываем в титул «император» (Emperor), и, когда Цезаря не стало, по закону из этого вовсе не следовало, что он являлся основателем правящей династии.

Его законным наследником был Октавиан, впоследствии известный как Август, сын дочери его сестры Юлии. Однако его старый друг Марк Антоний (просто Антоний, как мы теперь его называем) оспаривал высокие полномочия, предоставленные этому молодому человеку сенатом. В конце концов было решено, что Август будет править в Риме и на окружающем его Западе, а Антоний – на беззаботном артистичном Востоке, где цивилизация носила скорее греческий, чем римский характер.

Чтобы скрепить это в высшей степени дружеское соглашение между двумя хозяевами мира, Антоний женился на сестре Августа Октавии, и две дочери, родившиеся в этом союзе и получившие обе имя Антония, в свое время стали – одна бабушкой Нерона по линии отца, другая – его прабабушкой по линии матери.

Затем Антоний, якобы в поддержку маленького Цезариона, женился на Клеопатре и объявил войну Августу. Но все понимали, что его цель – самому стать монархом в Риме, сделав свою жену царицей-консорт, а своего приемного сына, ребенка Цезаря, – наследником трона, поскольку этот мальчик был единственным признанным сыном покойного диктатора. Август, со своей стороны, считал, что защищает республику с ее суровыми бескомпромиссными традициями против погрязшего в роскоши выхолощенного эллинизма, этой новой восточной автократии. Это была борьба во имя такого известного социального феномена, который мы называем респектабельностью, и, хотя во времена Нерона в этой борьбе уже не использовалось оружие, она еще продолжалась.

В 31 году Август одержал победу, Антоний и Клеопатра покончили с собой, Цезариона убили по приказу победителя, и республика была спасена. Однако теперь Август стал самовластным правителем и Запада и Востока, включая Египет. Египтяне, не желая признавать, что их завоевали, сказали, что Юлий Цезарь действительно был женат на Клеопатре и, следовательно, по праву являлся их царем, или фараоном, а Август, будучи его наследником, тоже их законный фараон.

Таким образом, Август, который у себя дома являлся всего лишь своего рода «президентом» республики, оказался самым настоящим монархом во всех греческих владениях Рима. Постепенно идея наследования с уклоном в сторону египетской матриархальной системы, где наследование шло по женской линии, стало влиять на его статус в самом Риме, и, несмотря на то что внешние формы республики продолжали сохраняться, его звание Imperator приобрело значение, которое мы теперь вкладываем в титул Emperor, и то, что после его смерти высшая власть останется в руках его семьи, практически не вызывало сомнений.

Непосредственным результатом этой новой связи Рима с миром Греции и Востока стали захлестнувшие Италию новомодные веяния как в материальной, так и в духовной сфере – новое отношение к артистическим профессиям, индифферентность к сексуальной морали, от которых люди старых представлений, естественно, могли лишь в смятении всплеснуть руками. Последние годы своей жизни Август потратил, пытаясь очистить Рим от этой скверны, закрывая определенного сорта заведения, в наши дни получившие название ночных клубов, ограничивая продажу алкогольных напитков и наказывая людей, вовлеченных в светские скандалы, включая собственную свободомыслящую дочь Юлию (прабабку Нерона), ставшую одним из образцов новой шикарной модной жизни, которую он запретил строгим законом против аморального поведения – непременного проклятия эмансипации.

Август издал декрет, запрещавший молодым людям посещать вечерние представления в театрах без сопровождения взрослых. Он демонстрировал свое презрение к драматическому искусству, унижая актеров, и выгнал одного из них за то, что тот имел наглость указать пальцем на шумевшего зрителя, а другого приказал высечь за то, что он пришел с девушкой, одетой почти как мальчик. Август терпеть не мог беспорядочной жизни артистов. Он отправил в изгнание Овидия за непристойное поведение; установил цензуру нравов, обязывая людей отвечать на вопросы об их личной жизни, он принял ряд законов против роскоши и т. д.

Август отчаянно боролся за старую простоту и строгость, поощрявшую нравственность и верность долгу перед государством пусть даже в ущерб самовыражению и непрерывному прогрессу в культуре и искусстве. Но его борьба была тщетной. И хотя он остался в истории как национальный герой, как божественная фигура, стоящая скалой в основании семейной родословной, ему не удалось перебороть общую тенденцию движения светского общества Рима в сторону свободной и шикарной артистической жизни греческого мира, яркими звездами которого были Антоний и Клеопатра.

Когда в 14 году н. э. Август умер, его преемником, за неимением наследников, стал его приемный сын Тиберий Клавдий Нерон, сын его жены Ливии, в наши дни именуемый императором Тиберием. Его пребывание на посту императора сделало власть еще более автократической. Нужно понимать, что даже тогда трон не наследовался, и номинально Рим оставался республикой. Но в действительности император являлся абсолютным монархом и мог, как минимум, предлагать сенату своего собственного наследника. По крови Тиберий не принадлежал к дому Юлия Цезаря-Августа, называемому домом Юлиев. Его семья принадлежала к дому Клавдиев, и об этом отличии не следует забывать.

Характер у Тиберия был ужасный, и число убитых и казненных им людей – огромно, а пытки, применявшиеся по его приказу и часто в его присутствии, указывают, что он был маньяком-садистом. Римляне прозвали его – Грязь и Кровь, а также – Коза за его сексуальные бесчинства и извращения. В его дворце на Капри было множество непристойных картин и статуй, а проходившие там оргии совершенно невозможно описать, и здесь они упоминаются лишь в качестве фона для понимания личности Нерона. В связи с этим интересно отметить, что отношения Тиберия к его матери Ливии были полны яростной ненависти и притеснений, которые только случайно не закончились реальным убийством, поскольку она умерла естественной смертью.

У Тиберия был брат Друз, женатый на Антонии, одной из двух дочерей Антония и Октавии. Эта высокородная пара произвела на свет сына Германика, который стал самым популярным из всех когда-либо живших римлян. Он женился на внучке покойного Августа Агриппине (Старшей), и дети, родившиеся в этом союзе, часто становились объектом внимания народа, отчасти потому, что их отец был национальным героем, отчасти – что по материнской линии они являлись представителями блистательного дома Юлиев. Детей было шестеро: трое сыновей – Нерон, Друз и Калигула – и три дочери – Агриппина, Друзилла и Юлия Ливилла.

Эта Агриппина (Младшая) родилась 6 ноября 15 года н. э. и была на три года младше Калигулы, родившегося в 12 году. В 19 году их отец Германик умер от яда, и его вдова Агриппина была убеждена, что его отравили по приказу злодея Тиберия, которого пугала невероятная популярность Германика в армии.

У Тиберия был сын, которого тоже звали Друз. Он женился на своей кузине Ливии, сестре Германика, но в 24 году его убили, а его жена покончила с собой, когда стала известна ее причастность к убийству мужа. Сын несчастной пары Гемелл, единственный внук Тиберия, разделил с тремя сыновьями Германика шансы быть избранным императором в качестве своего преемника.

В 28 году большой скандал вызвало поведение юной Агриппины Младшей, которая, будучи всего двенадцати лет от роду, но отличаясь той нередко встречающейся у южных народов скороспелостью, оказалась достаточно зрелой, чтобы жаждать внимания со стороны противоположного пола. Ее брат Калигула, в то время пятнадцатилетний юнец, лишенный какой бы то ни было половой сдержанности, воспользовался этим стремлением сестры и совратил ее. Вскоре после этого Агриппина обратила взор на своего кузена Эмилия Липида, сына сестры ее матери Юлии, и позволила ему такую же близость, как до этого Калигуле. В результате Тиберий поспешил выдать Агриппину замуж за другого ее кузена – Гнея Домиция Агенобарба, рыжеволосого юношу, который, будучи от природы простым и благородным, вскоре превратился в сильно пьющего развратного повесу, типичного для представителей семейства рыжебородых Агенобарбов, о которых оратор Красс однажды сказал, что у них не случайно бронзовые бороды, поскольку их лица из железа, а сердца – из свинца.

Семейство было древним и славным и восходило примерно к 500 году до н. э., но у его мужчин была репутация безрассудных и ненадежных. Так, например, дедушка этого Гнея несколько раз переходил то на одну, то на другую сторону в гражданской войне, которая последовала за смертью Цезаря, и в конце концов прямо перед битвой при Актиуме дезертировал из армии Антония и Клеопатры. Отец Гнея Луций женился на Антонии, дочери Антония и Октавии, сестры императора Августа, и потомство, рожденное в этом союзе, вполне могло унаследовать что-то от необузданности Антония.

Луций был большим поклонником сцены, а также очень любил лошадей и гонки на колесницах. Его сын Гней тоже увлекался гонками, но имел скверную репутацию из-за определенных финансовых «операций», связанных с этими гонками, а также из-за того, что не смог расплатиться со своими кредиторами. Он был человеком вспыльчивым. Однажды на Форуме выбил глаз патрицию; в другой раз, будучи уже пьяным, убил слугу, когда тот отказался дать ему еще вина; и, наконец, говорили, что он загнал и убил мальчика, который разозлил его тем, что подвернулся на пути его колесницы.

Маленькую Агриппину, несмотря на ее безнравственное поведение, стоит пожалеть, учитывая несчастную жизнь, которая выпала на ее долю с этим человеком. Впрочем, ее домашние проблемы могли показаться несущественными по сравнению с судьбой ее семьи. Ее мать, Агриппина Старшая, яростно возненавидела ужасного Тиберия с того момента, как заподозрила его в отравлении мужа, и после почти десяти лет вдовства, в 28 году, неистребимая жажда мести привела ее к участию в заговоре против него. Цель заговора состояла в том, чтобы покончить с правлением Тиберия и возвести на трон ее сына Нерона, не дожидаясь, когда неторопливая природа в свое время произведет нужные изменения. Юный Нерон был неприятным, распутным человеком, и никто не испытал особой жалости, когда он, будучи заключенным в тюрьму на острове Понца, уморил себя голодом, чтобы лишить своего тюремщика удовольствия убить его.

Не вызывал большого сожаления и тот факт, что в 33 году, когда начались беспорядки, убили его брата Друза, которого держали в заточении в подземелье дворца. И все же, когда император рассказал своим друзьям, что молодой человек, измученный пытками и после этого лишенный пищи, попытался продлить свою жалкую жизнь, поедая набивку своего матраса, многие были шокированы. Общее мнение сводилось к тому, что Друз безумен и к его болезни следует относиться с уважением.

Мать обоих мальчиков оставалась в изгнании, пока они оба не умерли. Говорили, что после того, как император выбил Агриппине глаз во время рукопашной схватки, вспыхнувшей во время одного из его посещений, она объявила голодовку и ежедневно боролась с теми, кто пытался кормить ее насильно, пока ее сердце не ослабело настолько, что она умерла.

Таким образом, единственной альтернативой Гемеллу в качестве преемника Тиберия остался третий сын Агриппины Калигула. Однако, учитывая тот факт, что он обладал жутко извращенной натурой, кроме того, был подвержен припадкам, Тиберий так и не решился объявить Калигулу своим наследником, хотя давал понять, что намерен это сделать.

Пожилой император всегда смотрел на юношу с подозрением и однажды, когда заметил неприязненный взгляд, брошенный Калигулой на его кузена и соперника Гемелла, воскликнул: «Однажды ты убьешь его!.. А потом кто-нибудь убьет тебя!» Когда Тиберий говорил это, в его глазах стояли слезы, потому что он был сыт по горло ссорами и интригами, которые привели к смерти так много его родственников и друзей. Теперь, когда старость лишила его способности получать удовольствие, причиняя другим боль, он искренне желал уехать из Рима в какое-нибудь мирное убежище.

В начале 37 года в семье возникли новые проблемы. Агриппина (Младшая) была вынуждена мириться с бесконечными изменами своего мужа Гнея, но теперь она узнала, что он и его рыжеволосая сестра Домиция Лепида состояли в кровосмесительных отношениях. Вероятно, по наущению Агриппины он был публично обвинен и в этом, и в адюльтере в целом, к чему добавилось обвинение в измене старому императору Тиберию. Однако все знали, что Агриппина сама в давние годы состояла в таких же отношениях со своим братом, жутким извращенцем Калигулой, и, возможно, поэтому обвинению против Гнея не дали хода.

До конца своих дней Тиберий не мог принять решение о преемнике. Его озадачивал противоречивый характер Калигулы. Временами этот молодой человек казался скромным, почтительным и даже сильно занятым своими обязанностями. Но в другое время бывал груб и несдержан, а его буйная распущенность то и дело сменялась хмурым унынием. Калигула был довольно хорош собой: высокий и стройный, но волосы на его голове были слишком редкими, а на всем теле – слишком густыми, и цвет лица – землистый. Выражение его лица казалось зловещим, и часто нечто безумное проглядывало в немигающем взгляде его глаз под густыми тяжелыми бровями, а уголок его маленького жестокого рта приоткрывался в самом неприятном оскале. И все же в редкие моменты покоя Калигула был, несомненно, красив.

В то время Калигула очень дружил с Иродом Агриппой, племянником того Ирода, на суд которого был отдан наш Господь. Он был лет на двадцать старше Калигулы и, похоже, познакомил юношу не только с пороками Востока, но и восточным взглядом на царскую власть. Эта наука принесла свои плоды позднее, когда Калигула стал получать нездоровое наслаждение от своей деспотической власти. Ирод заставлял его рассказывать, что он будет делать, когда сядет на трон. Но они сознавали опасность подобных бесед – ужасный Тиберий едва ли проявил бы милосердие к любому, кто желал его смерти, – и говорили о таких вещах только шепотом.

Однажды, когда друзья катались на колеснице, Ирод шепнул Калигуле, что теперь наверняка уже недолго осталось ждать смерти старика, и добавил, что избавиться от Гемелла будет несложно. Возница случайно услышал эту фразу и передал ее императору, который немедленно отправил Ирода в тюрьму.

В 37 году все решили, что Тиберий умирает. Ему было почти восемьдесят, он постоянно страдал от приступов сильной слабости и плохого самочувствия. По его же словам, он устал от жизни и его тяготили воспоминания о собственных грехах и жестокостях. Когда прошел слух, что Тиберий скончался, один из друзей Ирода тут же поспешил в тюрьму и шепнул на ухо Ироду на иврите: «Старый лев умер».

Центурион, стоявший на страже, спросил иудейского принца, о чем был разговор, который так его обрадовал. Ирод открыл ему секрет и приказал подать праздничный ужин, пригласив на него всех, кто служил во дворце. Но когда праздник был в самом разгаре, пришло известие, что слух оказался ложным. В тот же миг гости, испуганные до полусмерти, побросали тарелки и блюда и заковали своего ошеломленного хозяина в цепи.

На самом деле Тиберий, хотя и был жив, действительно умирал. Ночью, лежа на смертном одре, он приказал рано утром привести к нему Гемелла и Калигулу, сказав тем, кто его окружал, что он молился небесам, чтобы они дали ему знак, кого из этих двоих он в конце концов должен выбрать своим преемником. Тиберий продолжил, что просил богов, чтобы они обозначили свой выбор, заставив избранника войти в комнату первым. Но он выдал свой замысел наставнику Гемелла, послав ему записку с приказом привести своего воспитанника как можно раньше.

Однако на следующий день Гемелл проспал, и первым в комнату умирающего императора вошел Калигула, в ответ на что Тиберий вздохнул, смирившись с судьбой, повелевшей, чтобы Римская империя была отдана в руки этого угрюмого молодого человека. Когда пришел Гемелл, Тиберий велел Калигуле любить его и заботиться о нем, но в душе наверняка знал, что у юноши нет ни единого шанса.

После того как Гемелл вышел из комнаты, император впал в беспамятство, и те, кто собрался у его ложа, впопыхах бросились к выходу, чтобы поздравить Калигулу, который, услышав долгожданную весть, торопливо прошел в дальний конец спальни. Когда он принимал поздравления честной компании, его хмурое лицо расцвело улыбкой. Все наперебой льстили ему, говоря, как они счастливы иметь императором такого прекрасного молодого человека. В это время предполагаемый труп сел на кровати и попросил принести ему что-нибудь поесть.

На мгновение Калигула потерял дар речи и замер, охваченный разочарованием и злостью. Одновременно он испытал страх, что у Тиберия, видевшего проявление его радости, еще остались силы, чтобы лишить его наследства. Придворные тоже застыли от потрясения и испуга. Отшатнувшись от юноши, они один за другим выскользнули из комнаты.

Калигула в волнении и нетерпении подумал, что наилучшим способом уладить дело будет забрать у умирающего императора кольцо с печатью, чтобы показать, что власть перешла в другие руки независимо от того, жив старик или нет. Он подошел к кровати и попытался стянуть кольцо с узловатого пальца императора. Но Тиберий упрямо сжал руку в кулак и уставился на него полным ненависти взглядом стекленеющих глаз.

Последовала отчаянная безмолвная схватка, но рассказы о том, что случилось дальше, разнятся. Согласно Светонию, Сенека утверждал, что император попытался позвать на помощь слуг и в результате замертво упал с кровати. Тацит и Дион утверждают, что Калигула схватил покрывало, натянул его на голову Тиберия и оставил его задыхаться. Светоний пишет, что Калигула накрыл лицо Тиберия подушкой и держал ее, пока не задушил его.

Все это время в комнате находился один насмерть перепуганный слуга, и первый приказ нового императора был весьма характерным: он велел, чтобы этого человека немедленно схватили и казнили.

В последние годы жизни Тиберия подданные боялись и ненавидели его, и, когда Калигула, которому на тот момент исполнилось двадцать пять, появился на похоронах в качестве главного плакальщика, толпа встретила его овацией, называя всеми возможными ласкательными именами. Тогда он сразу же направился в мавзолей, где покоился пепел его матери и брата Нерона, и, тактично продемонстрировав почтение к Тиберию, виновнику их смерти, отдал дань равного уважения этим двум несчастным, чьи попытки убить его закончились неудачно. Ситуация была довольно неловкой, но Калигула умело справился с ней.

Фактически в первые семь месяцев царствования его поведение можно считать образцовым. Он демонстративно сжег записи суда над его матерью и братьями, утверждая, что не читал имена тех, кто предоставил сведения против них (что было неправдой, поскольку впоследствии он всех их умертвил), произносил вежливые речи, обращаясь к сенату, и заявлял, что находится под его руководством, давал великолепные представления для публики на арене и заслужил большую популярность среди сенаторов, которым впервые официально позволил на этих представлениях сидеть на подушках.

Однако поздней осенью Калигула серьезно заболел какой-то загадочной болезнью, а когда поправился, отбросил всякие попытки изображать доброжелательность и совестливость. Самое мягкое, что можно сказать, – это что с той поры он обезумел. Но в действительности он не был сумасшедшим, и то, что сам часто говорил, будто у него не все в порядке с головой, указывает, что он был достаточно здоров, и нет оснований сомневаться в его психической адекватности. Тем не менее у него бывали нервные срывы и бессонница, а когда ему удавалось заснуть, его мучили ночные кошмары.

Первым проявлением эксцентричности Калигулы стала его страстная любовь к своей сестре Друзилле, двадцатилетней девушке, которая была замужем за неким Кассием Лонгином. Калигула заставил ее уйти от этого человека, а затем объявил, что сам собирается на ней жениться. При этом он ссылался на то, что египетские фараоны часто женились на своих сестрах, а поскольку теперь Египет – это владение империи, то он фактически является фараоном. И действительно, в лице своего доверенного человека он был коронован фараоном в Александрии, как до него Август и Тиберий.

Римское общество, несмотря на то что оно было привычно к всевозможным извращениям, как преступным, так и нет, испытало настоящий шок. Бабка молодого императора Антония, вдова Друза, которая еще здравствовала и пользовалась большим влиянием, так горячо возражала против этого, что Калигула в ярости приказал ей пойти и отравиться, что она и сделала. Когда ее кремировали прямо перед окнами столовой Калигулы, он не проявил к происходящему никакого интереса.

Агриппина же помирилась со своим мужем примерно в то время, когда обвинения против него были сняты, и в результате их заново начавшейся супружеской жизни она обнаружила, что собирается стать матерью. Оставив Рим, она переехала в свой загородный дом вблизи небольшого портового города Антиум (современный Анцио), расположенного в 35 милях южнее столицы, и там в середине декабря 37 года разрешилась от бремени.

Можно представить, что она задумывалась, что за ребенка ей предстоит родить. Агриппина знала, что ее брат Калигула несколько не в себе и что он открыто живет с ее сестрой Друзиллой, называя ее своей женой, что ее брат Друз был практически безумен, а другой брат Нерон был развратным до состояния помешательства. Свою мать Агриппину (Старшую) она помнила озлобленной женщиной, которую сжигала страшная ненависть к императору Тиберию. Ее дядя Агриппа, брат Агриппины Старшей, немного не дотягивал до полоумного, а мать ее матери Юлия, дочь Августа, слыла одной из самых безнравственных женщин своего времени и была изгнана из Рима за бесчисленные адюльтеры. Ее тетку Юлию, дочь той Юлии, одним из любовников которой был поэт Овидий, отправили в изгнание по той же причине, а сын этой Юлии, кузен Агриппины Лепид развращал ее в юности наравне с братом Калигулой.

Ее отец Германик действительно был прекрасным благородным человеком, но его здравствующий дядя Клавдий был глупым и почти слабоумным и одновременно с этим славился своей безнравственностью, а его сестра, тетка Агриппины Ливия, благодаря своим адюльтерам докатилась до того, что в конце концов совершила убийство.

И все это вместила в себя родословная ее нерожденного ребенка с ее стороны. А что хорошего можно было сказать о его отце? Гней был из Агенобарбов, семейства, известного своей неуравновешенностью, распутством и склонностью к предательству. Он никогда не делал вид, что верен ей, а его вину в отношениях со своей сестрой Домицией Лепидой едва ли можно было извинить молодостью и неопытностью, как ее вину в таких же отношениях с Калигулой.

Тогда каков шанс, что ребенок, которого она ждала, вырос бы достойным членом общества? Оставалась только одна слабая надежда, что он пойдет в ее отца Германика. «Все соглашались с тем, – пишет Светоний, – что Германик обладал всеми самыми благородными качествами тела и разума в большей степени, чем выпадало на долю любого другого человека». Он был честным, обходительным и скромным, исключительно добросердечным и гуманным, но вместе с тем очень храбрым в бою, эффектным и вдохновенным, романтиком и идеалистом, поэтом, который одинаково хорошо писал стихи на латыни и на греческом, проницательным ученым и красноречивым оратором; страстным защитником бедных и угнетенных.

Вопреки всем противоположным отзывам о его семье, у новорожденного все же оставалась эта последняя надежда, и далее будет показано, что эта надежна была не совсем тщетной.

Глава 2

15 декабря 37 года, рождение Нерона. Младенческие годы при императоре Калигуле. Изгнание Агриппины, 39 год. Январь 41 года, смерть Калигулы. Воцарение Клавдия и возвращение Агриппины

Ребенок – это был мальчик – родился с восходом солнца 15 декабря 37 года. Он пришел в этот мир ножками вперед, что расценили как очень дурной знак, но, когда это произошло, на него упало солнце, и это было воспринято как хорошее предзнаменование. Но когда домочадцы пришли поздравить его отца, рассказывая, какой у него родился прекрасный сын, Гней только рассмеялся и заметил, что от таких людей, как они с Агриппиной, могло родиться лишь нечто отвратительное и представлявшее опасность для общества. Он был беззастенчивым прямолинейным человеком, прекрасно сознававшим свои грехи и ничуть не смущавшимся ими.

Спустя девять дней мальчик в присутствии императора Калигулы получил официальное имя – Луций Домиций Агенобарб, поскольку всех его предков по отцовской линии звали Луций Домиций или Гней Домиций. Однако позднее он стал известен под именем Нерон, и с учетом этого будет более правильно говорить о нем в этой книге как о Нероне.

В это время Калигула, как уже было сказано, открыто жил со своей сестрой Друзиллой, в которую был страстно влюблен. Но поскольку он, по словам Светония, «жил в привычном инцесте со всеми своими сестрами», то, вероятно, был готов к тому, что мог сам оказаться отцом и этого ребенка. Но даже если так, интерес Калигулы к мальчику, несомненно, угас, когда он заметил на его головке нежные волосы ярко-рыжего цвета как у всех Агенобарбов. Маленький Нерон определенно был Агенобарбом, и этот факт привел в некоторое замешательство Калигулу, у которого еще не было детей и который, таким образом, увидел в этом малыше старшего кузена и соперника любому его собственному будущему сыну. В его мрачном подозрительном сознании начало расти недовольство Агриппиной, Гнеем и их ребенком, и вскоре это недовольство обернулось неприкрытой враждебностью с обеих сторон.

Через несколько месяцев Друзилла внезапно заболела и умерла. Калигула был вне себя от горя. Неделями он отказывался бриться и стричь волосы. Мрачный и неистовый, он метался из одного города в другой, нападая, а иногда обрекая на смерть каждого, кто недостаточно убедительно демонстрировал сочувствие его горю. Некий сенатор, вероятно желая заслужить его благосклонность, заявил, что у него было видение, в котором Друзилла возносилась на небеса в компании всего пантеона. После этого Калигула издал декрет, предписывавший отныне поклоняться ей как богине, и на Форуме была установлена ее статуя из золота.

Вскоре после этого его восемнадцатилетний кузен Гемелл встретил свой конец. Юноша страдал от навязчивого кашля и однажды явился к обеду, источая сильный запах микстуры от кашля. Калигула обвинил его, что он принимает лекарство не для того, чтобы облегчить свое состояние, а чтобы защитить себя от яда. В то время в Риме было обычным делом, когда человек, собиравшийся отобедать с врагом, принимал перед едой антидот.

Гемелл стал возражать против такого обвинения, и возникла ссора, в результате которой после обеда Калигула послал Гемеллу записку, предписывая ему убить себя. Посланец передал юноше меч, но Гемелл, плача и кашляя, сказал, что никогда не видел, как совершают самоубийство, и с трепетом попросил совета, как лучше это сделать. Посланец, видимо, объяснил, что нужно приставить острие меча к сердцу между ребер и затем упасть на него. Несчастный юноша сделал, как ему велели, и замертво упал в лужу крови.

Обнаружив, что его приказ был так быстро исполнен, Калигула начал развлекаться тем, что приказывал самым разным людям совершить самоубийство, и очень радовался, когда они один за другим убивали себя. Это заставляло его чувствовать себя похожим на бога, распоряжающегося жизнью и смертью людей, и вскоре он начал заявлять, что он и есть бог. Калигула говорил, что постоянно общается с Юпитером, и иногда его можно было видеть со сдвинутыми бровями и приставленной к уху рукой, словно он прислушивается к какому-то божественному замечанию, после чего он важно кивал и что-то шептал в ответ. Когда на небе светила луна, он называл ее своей возлюбленной и мог вслух потребовать, чтобы она шла к нему в постель.

Калигула приказал поставить в храмах свои статуи, чтобы им поклонялись, и требовал, чтобы ему в жертву приносили только самых прекрасных птиц: павлинов, фламинго, фазанов и тому подобных. Следующим его шагом стало, конечно, возведение себя в ранг верховного жреца, что может показаться парадоксом, но при ближайшем рассмотрении оказывается вполне логичным, так как являлось теологической нормой на Древнем Востоке – земное воплощение божественной сущности отдавало дань уважения самой себе. Но иногда Калигулу приводил в замешательство вопрос: должен ли он одеваться как верховный жрец, чтобы возносить молитвы самому себе, или ему нужно, нацепив фальшивую бороду, как у Юпитера, забираться на пьедестал и в качестве бога принимать поклонение смертных, собиравшихся в храме. У него была установлена машина, издающая звуки грома, которая при повороте ручки издавала рев и грохот, когда он стоял и, подобно богу, смотрел сверху вниз на толпу. Иногда Калигула вызывал Юпитера на дружеское состязание, но если случалась настоящая гроза, то он обычно сам так пугался, что прятался под кровать.

Однажды, когда он, прицепив фальшивую бороду, изображал в храме бога, какой-то старик-рабочий расхохотался. Калигула велел подвести его ближе и воскликнул: «Глупец, разве ты не знаешь, кто я?!» – «Знаю, – ответил старик, продолжая смеяться. – Ты забавный дурак!» Ошеломленный император в страхе оглядел собравшихся вокруг людей. «Кто этот человек?» – выдохнул он. Один из людей объяснил, что это один из тех кельтских невежд с севера Галлии, или из Британии, или откуда-то еще. К всеобщему удивлению, Калигула отпустил старика, даже не наказав его.

Калигула страстно любил театр, особенно ему нравилась музыка и танцы. Говорят, он не мог пройти мимо, чтобы не присоединиться к пению или не начать повторять движения актеров. Ему нравилось участвовать в частных постановках, в особенности если роль давала ему возможность переодеваться в женские одежды, а его повседневные наряды часто поражали великолепием драгоценных украшений.

По-видимому, он обладал своеобразным чувством юмора. Однажды, когда какой-то господин слишком шумно возился, устраиваясь на своем месте во время театрального действия, Калигула велел привести его и приказал ему немедленно отправляться в Северную Африку с письмом для царя Мавритании. В письме, написанном на клочке бумаги, значились только следующие слова: «Не делайте подателю письма ничего хорошего и ничего плохого». Иногда на своих пирах он вдохновлялся музыкой и начинал подражать профессиональным танцорам, заставляя всех смеяться над своими нелепыми кривляниями. Или мог нарядиться Венерой или какой-нибудь другой богиней и уставиться на своих друзей немигающим змеиным взглядом, так что они не могли понять, шутит он или серьезен. А иногда Калигула мог уставиться на окружающих с такой жуткой гримасой на лице, что они думали, будто он готов перебить их всех. Однако стало известно, что эти гримасы он специально репетировал у себя в комнате перед зеркалом.

Был случай, когда Калигула за обедом вдруг разразился смехом. Когда его льстивые друзья спросили, что так рассмешило его, ответ вызвал оторопь. Калигула сказал, как забавно думать, что достаточно ему один раз кивнуть, чтобы все они перерезали себе горло. У него был любимый конь по имени Инцитат, которого он поселил в красиво обставленном доме с целой свитой слуг. В этом доме от имени коня как хозяина устраивались пирушки с ужином.

В довершение этой шутки Калигула сделал коня священником в своем храме и даже поговаривал, что сделает его консулом.

Своей аморальностью он далеко превзошел своего предшественника Тиберия и предавался всем возможным порокам. Других людей Калигула считал столь же безнравственными, как он сам, поэтому присутствие порядочного мужчины или женщины никак не стесняло его в словах и действиях. Он с удовольствием заявлял, что его мать была плодом кровосмесительной связи Августа с его собственной дочерью Юлией, как не отрицал и своей склонности к инцесту. Он абсолютно не стыдился этого, и истории, которые о нем рассказывали, совершенно невозможно повторить.

Характерной чертой Калигулы была его невероятная жестокость, и сам он гордился своей безжалостностью. «У меня нет другого, столь же замечательного качества, – сказал он в сенате, – как моя твердость». Устав приказывать людям совершать самоубийства, Калигула стал подвергать мужчин и женщин самого разного социального положения всевозможным унижениям и самым жестоким пыткам и смотрел, как они умирают. Часто по его приказу людей сжигали в амфитеатре заживо. Медленная смерть нравилась ему больше всего, и часто он заявлял, что желает, чтобы жертвы чувствовали, как они умирают.

Такое поведение Калигулы имело поразительное воздействие на его сестру Агриппину: она сделалась крайне и даже преувеличенно добропорядочной. Она осуждала не только безнравственную жизнь своего брата, но и само его представление о своей власти. В своем понимании идеи императорской власти Калигула основывался на власти греческих фараонов Египта, считая себя как императора наследственным фараоном. Он привнес в атмосферу императорского двора восточную роскошь, распутство и безумный личный деспотизм, заставлявшие республику выглядеть как призрак полузабытой мечты.

Все слуги во дворце были египтянами, а его фаворит, вольноотпущенник Геликон, – родом из Александрии. Калигула запретил ежегодные празднования победы под Актиумом, где Август разбил войско Антония и Клеопатры. Он превратил поклонение египетской богине Изиды в один из официальных культов Рима и учредил ежегодный праздник в ее честь, что было полной противоположностью поведения Тиберия, который повелел уничтожить все храмы Изиды в Риме. Свои отношения с Друзиллой Калигула оправдывал тем, что фараоны Египта женились на своих сестрах. Незадолго до ее смерти он провозгласил ее наследницей империи, поскольку, согласно египетской матриархальной системе, корона и вся собственность передавались по женской линии. Большое значение, которое он придавал своей божественной природе, тоже было результатом египетского влияния, поскольку к фараонам относились как к живым богам, и, возможно, фальшивая борода, которую он использовал, когда наряжался богом, казалась Калигуле той самой священной заплетенной бородой, которую прицепляли к своим подбородкам египетские фараоны-боги.

Внедрение этих иностранных идей вызывало крайнее недовольство старомодных римских патрициев, и Агриппина с мужем теперь тоже перешли к традиционализму. Но, сделав это, они были обязаны объявить себя блюстителями морали и в своей домашней жизни, поскольку эта добродетель старых римлян была неотделима от концепции социального консерватизма, гражданственности и патриотизма.

Калигула, со своей стороны, имел определенную поддержку со стороны более молодой и светской страты римского общества, поскольку, каким бы тираном и извращенцем он ни был, он поощрял развлечения, фривольность и роскошь, которые старался подавлять Август. Калигула хотел сделать из Рима Александрию с ее лихорадочными днями и щедрыми на утехи ночами, и в этом отношении «гламурное общество» было умом и сердцем на его стороне. Тиберий при всем его деспотизме был целиком и полностью римлянин, как до него Август, и даже отказывался употреблять в разговоре греческие и другие иностранные слова там, где можно было обойтись одной латынью. Но теперь консервативные лидеры общества, традиционалисты оказались на обочине. Светская молодежь закусила удила и бросилась прожигать жизнь вслед за молодым императором, на убийственные выходки которого она была готова смотреть сквозь пальцы при условии, что он, согласно экстравагантному духу времени, придаст Риму налет греческого гламура и веселья, рожденного той ночной жизнью, которой препятствовал Август.

Таким образом, безнравственная Агриппина и ее необузданный муж – но особенно Агриппина – стали опорой старой школы, придерживавшейся суровости, чистоты и консерватизма традиционного Рима.

Возможно, отчасти такому перерождению Агриппины мог способствовать новый опыт материнства. А может, те безграничные амбиции, которые Тацит считал основным мотивом всех ее действий, стали причиной того, что она связала свою судьбу с этой достойной, хотя и несколько узколобой частью общества в надежде, что волна народного энтузиазма вознесет на императорский трон ее саму и ее мужа. В конце концов, Гней был внуком сестры Августа Октавии, в его венах текла кровь Юлиев, и аристократическая партия могла видеть в нем возможного императора.

Калигула так или иначе сознавал, что их новая позиция представляет для него определенную опасность, и осенью 37 года внезапно, как змея, почувствовавшая угрозу, расправился с ними. Гнея он отправил в тюрьму по обвинению в предательстве, а Агриппину – в изгнание на остров Понца, расположенный в 50 милях от побережья Кампании. Другая его сестра, Юлия Ливилла, которая, как ему показалось, была замешана в заговоре против него, тоже была изгнана.

Помимо этого, обеих сестер обвинили в неподобающей связи с красивым сицилийским коннозаводчиком Софонием Тигеллином, и этот человек, о котором мы еще будем говорить, тоже был изгнан. После этого Калигула предал смерти своего кузена Эмилия Лепида, который, видимо, время от времени по-прежнему был любовником Агриппины до того, как наступило ее демонстративное преображение.

Маленького Нерона, которому не исполнилось еще и двух лет, забрали у матери и отправили в дом сестры его отца Домиции Лепиды, неприятной толстой рыжеволосой женщины, которую молва обвиняла в самых отвратительных аморальных пристрастиях. 11 декабря 40 года отец ребенка Гней умер от водянки, а другой типичный представитель рыжебородого семейства сразу присвоил наследство мальчика, представлявшее собой довольно большое состояние. Тем временем Агриппина вся извелась в изгнании, лишенная привычных жизненных благ и разлученная с единственным в мире существом, которое она любила, – со своим маленьким рыжеволосым сыном. Но она даже не знала, какая опасность грозила ему со стороны ее недостойной золовки.

Калигула же продолжал свою безумную деятельность. Популярность, которой он все еще пользовался, сохранялась благодаря грандиозным представлениям для публики и ослепительному великолепию его двора. Примером его экстравагантных выходок может служить знаменитый мост из кораблей, построенный по его приказу через Байский залив от Баули до Путиоли, расстояние между которыми составляет около двух миль. Для этой цели Калигула приказал собрать суда из гаваней по всему побережью и, таким образом, частично парализовал морское судоходство, из-за чего в Италии едва не начался голод.

Суда были связаны друг с другом в двойную линию, по которой проложили дорогу, представлявшую собой деревянный каркас, мощенный камнем и землей. На этой дороге через небольшие интервалы были устроены «станции», где путник мог выпить воды, поставлявшейся по акведуку. В ночное время дорога на всем протяжении освещалась факелами.

На открытии этого моста, изначально задуманного как временное сооружение, император во главе своего войска проехал по нему верхом из конца в конец. Вечером он устроил для публики большое пиршество, во время которого значительная часть гостей расположилась группами в небольших лодках, стоявших вдоль моста. Однако кто-то поднял панику, началась давка, и многих людей столкнули с моста в воду, а часть лодок перевернулась. Калигула к тому времени был пьян, и происшествие вызвало у него бурное веселье. Он с удовольствием наблюдал, как тонут жертвы, и сталкивал в воду тех, кому удавалось выбраться.

После того как он казнил, убил и замучил до смерти большую часть своих родственников и друзей, Калигула стал развлекать тех, кто остался и жил в постоянном страхе, невероятными дикими празднествами, в ходе которых честь каждой приглашенной женщины и жизнь каждого мужчины подвергались опасности с его стороны. Он бесконечно строил новые прекрасные дворцы, а его увеселительные галеры и баржи, украшенные драгоценными камнями и разноцветными парусами, с установленными на палубе ваннами с теплой водой, стали легендой. Корпуса двух таких барж, из которых одна точно, а другая вероятно построены по его приказу, были подняты со дна расположенного недалеко от Рима озера Неми.

Еврейский философ Филон Александрийский оставил живое описание императора, занятого наблюдением за ремонтом и отделкой своих вилл и дворцов. В Александрии возникла определенная проблема, связанная с тем, что если египтяне с готовностью приняли идею божественности Калигулы, поскольку их древние фараоны всегда считались богами, то евреи этого города отказывались поклоняться кому бы то ни было, кроме Иеговы, и по этой причине подвергались серьезным преследованиям. Тогда Филон во главе еврейской делегации отправился в Рим, чтобы объяснить императору лично, что, хотя евреи всегда будут молиться за него, они никак не могут молиться ему. Вероятно, вследствие определенной узости своего религиозного мышления Филон полагал, что Калигула непременно сразу все поймет.

Когда делегация прибыла в Рим, аудиенция была назначена в дворцовом парке, но император, который в тот день проводил небольшую работу по озеленению, просто отмахнулся от них, сказав, что выслушает их в другое время. Потом он отправился в длительную поездку по своим виллам и павильонам в Неаполитанском заливе, а беспокойным евреям пришлось следовать за ним с места на место в надежде удостоиться обещанной беседы. В конце концов они притащились за ним обратно в Рим и там, пережив множество дополнительных разочарований, были приведены на территорию дворца Эсквилин, где император давал указания архитекторам, художникам, строителям и декораторам, принимавшим участие в обновлении дворца.

Филон и его друзья пали ниц прямо на дорожке, но Калигула взглянул на них со свирепым выражением лица и сурово спросил, правда ли, что они отказываются признавать его божественную природу. К этим словам император добавил такой поток богохульств, о которых еврейский хронист пишет, что никоим образом не может повторить их письменно.

После этого император повернулся к ним спиной и поспешил дальше осматривать недавно отделанные помещения, а делегация последовала за ним на почтительном расстоянии. Внезапно он снова вспомнил о них и, указывая пальцем на Филона, бросил: «Почему вы не едите свинину?»

В ответ на это раздался такой громкий смех со стороны придворных, стремившихся превзойти друг друга в своем восхищении шутками хозяина, что прибежала стража, которая начала толкать и бить всех подряд со словами, чтобы они вели себя прилично. К тому моменту, когда удалось восстановить тишину, император уже успел перейти в следующую комнату.

Так прошел час или около того, и делегаты, уже уставшие и напуганные, снова попались на глаза Калигуле, и он бросил им вопрос об их политической организации. Но прежде, чем они успели ответить, он снова отвлекся, и прошло достаточно много времени, прежде чем он вдруг снова повернулся к ним. «Так что вы говорите?» – спросил он так, словно разговор только что прервался.

Филон начал довольно подробно объяснять еврейские установления, но император, на несколько мгновений остановив на нем невидящий взгляд, снова пошел прочь. По словам хрониста, это было похоже на разыгранный в театре фарс. Однако, благодаря дружбе с Иродом Агриппой, у Калигулы сформировалась определенная толерантность в отношении евреев, и он заметил, что Филон и его друзья достойны скорее жалости, чем наказания, поскольку по собственной глупости не признают его божественной природы. С этими словами он велел делегации уходить. Вместе с тем не мог удержаться, чтобы не подразнить их, отдав приказ, чтобы его статуя была установлена в их святая святых – иерусалимском храме. Филон пишет, что, услышав это, он и его друзья оцепенели от ужаса и несколько мгновений не могли сдвинуться с места.

Едва ли можно описать характер Калигулы слишком мрачно, и нам нет необходимости повторять многочисленные истории о его жестокости и порочности, чтобы подтвердить мнение Светония, сказавшего, что он был «скорее чудовище, чем человек». Достаточно одного рассказа. Императору пришло в голову выйти на арену, где проводились игры для публики, и сразиться с профессиональным гладиатором. Последнему велели отнестись к своему царственному сопернику с величайшей осторожностью. Гладиатор отражал все удары Калигулы, но сам отказывался нападать, а в конце упал на колени и стал просить прощения за то, что вообще сопротивлялся ему. Молодой император в ярости отогнал его своим мечом, потом, подпрыгнув, выкрикнул, что он победитель, и с важным видом удалился, размахивая над головой пальмовой ветвью победителя.

Как ни странно, нашелся один человек, любивший его, а именно женщина по имени Цезония, которая была не особенно молода и не особенно красива и, кроме того, уже имела троих детей от кого-то другого. Калигула уже был женат три или четыре раза, но теперь, узнав, что эта женщина ждет от него ребенка, женился на ней, и ей удалось сохранить его привязанность на весь остаток его жизни. Он часто бормотал, что очень удивлен своими чувствами к ней. И хотя иногда он брал ее за горло и напоминал, что в один прекрасный день перережет его от уха до уха, она только улыбалась в ответ, и за всю жизнь с ее головы не упал ни один волос.

Еще какое-то время Калигула продолжал свое жуткое правление, полное жестокости и притеснений, пока в 41 году не совершил ошибку, смертельно оскорбив офицера преторианской гвардии, некоего Кассия Херею. Когда вечером 24 января во время приближавшегося к концу представления в амфитеатре император слишком часто стал насмехаться над этим офицером, копируя его несколько хриплый голос, тот внезапно выхватил меч и ударил его в плечо, нанеся глубокую рану. Калигула был так ошарашен, что не смог даже закричать, а Херея слишком испугался того, что сделал, чтобы повторить удар. Однако уже в следующий миг Калигула бросился на него. Но чары власти уже были развеяны, и теперь другие офицеры выхватили мечи и стали наносить удары. Разговоры о том, чтобы убить императора, ходили уже давно, но до сих пор никто не смел это осуществить.

Калигула упал, истекая кровью. «Я жив! Я жив!» – хрипел он, но что это было: мольба о помощи или просьба прекратить его агонию, мы никогда не узнаем. В любом случае все продолжали колоть и рубить его, и, когда его безжизненное тело оттащили прочь, на нем зияло более тридцати ран. Цезония бросилась на тело мужа, и ее ребенок выкатился из рук матери в лужу крови. На какое-то время несчастную женщину оставили стонать и рыдать в полумраке, но потом к ней подошел офицер и сказал, чтобы она тоже приготовилась к смерти. Она сразу же, почти с радостью подставила ему шею, и когда он покончил с ней, то взял за ноги ребенка и вышиб ему мозги об стену.

Тем временем в задних комнатах дома Домиции Лепиды маленький Нерон был предоставлен заботам учителя танцев и парикмахера, и на него обращали так мало внимания, что Светоний описывает его положение как почти нищенское. На момент убийства Калигулы он был малышом чуть старше трех лет и находился в доме своей тетки около пятнадцати-шестнадцати месяцев.

У Домиции Лепиды была дочь, хорошо развитая и не по годам сексапильная девушка с равнодушным лицом по имени Валерия Мессалина, которая была лет на тринадцать старше своего маленького кузена Нерона. К моменту рождения Нерона Мессалину уже выдали замуж за Клавдия, брата покойного Германика и племянника императора Тиберия и, значит, двоюродного деда Нерона, которому на момент смерти Калигулы исполнилось пятьдесят лет.

Этого Клавдия все считали неисправимым глупцом. Ребенком он был таким слабым и отстающим в умственном развитии, что его мать, вдовствующая Антония (дочь Антония), называла сына «недоделанным созданием, которое природа начала создавать, да так и не закончила». Она взяла ему в наставники человека, который раньше ухаживал за мулами и привык иметь дело с этими строптивыми животными и который бил Клавдия за малейшую провинность.

В юном возрасте мать женила Клавдия на праправнучке Августа Эмилии Лепиде, но ее забрали у него еще до того, как он успел вступить в свои супружеские права, поскольку император высказался об этой молодой женщине неодобрительно. Это довольно сильно озадачило Клавдия, но потом мать устроила его помолвку с Ливией Медуллиной, однако невеста внезапно заболела и умерла в день предполагаемой свадьбы. И Клавдий женился на Плавтии Ургуланилле, родившей ему двоих детей: мальчика по имени Друз, который умер в детстве, подавившись грушей, и девочку Клавдию. Но через несколько месяцев после ее рождения Клавдий узнал, что жена ему изменяла, и, заподозрив, что, возможно, не является отцом Клавдии, развелся с женой, а ребенка оставил нагишом на пороге ее дома. Потом он взял в жены Элию Паетину, но, когда она родила ему дочь Антонию, развелся и с ней на том основании, что она распутная женщина. Однако реальная причина заключалась в том, что Домиция Лепида предложила ему свою хорошенькую дочь Мессалину.

Несмотря на медленное развитие его интеллекта, теперь он стал вполне разумным человеком и жил тихой, спокойной жизнью, и даже время от времени пописывал небольшие литературные произведения, а когда увлекся историческими исследованиями, написал историю Этрурии и другие труды по истории древности. Все они утрачены. Однако Клавдий всегда был очень подвержен женским чарам, и его выходки в постели не уступали его неумеренности за обеденным столом. Он взял за правило ежедневно есть и пить, пока не засыпал и не начинал храпеть, после чего гости кидали в него оливковые косточки и лепешки или, подшучивая над ним, могли сунуть ему в руки его же тапочки, чтобы Клавдий, проснувшись, начал тереть ими глаза. Недостаточное уважение, с которым к нему относились, нашло яркое выражение в следующей фразе Светония: «Если Клавдию случалось опаздывать к обеду, он должен был сделать несколько кругов по комнате, прежде чем ему удавалось найти себе место за столом».

В 39 году Мессалина в возрасте пятнадцати лет подарила ему дочь Октавию и в семнадцать собралась родить второго ребенка, когда внезапное убийство Калигулы привлекло всеобщее внимание к глупцу Клавдию. В это время он оказался во дворце и, испугавшись, как бы его тоже не убили, спрятался за портьерой. Но проходивший мимо солдат увидел ноги Клавдия, торчавшие из-под вздрагивавшей ткани, и вытащил его из укрытия. Клавдия, решившего, что пришел его последний час, охватила паника. Однако солдат, узнав его, испугался еще сильнее и, бросившись к ногам Клавдия, приветствовал его как императора. Дело в том, что в армии Клавдий был гораздо популярней, чем мог думать, поскольку тогда являлся единственным живым братом героя Германика. Кроме того, военные любили его, поскольку он был славным, добродушным малым и сквернословом, о котором они могли позволить себе непристойные шутки, как когда-то их отцы о Юлии Цезаре, которого любовно называли «наш лысый старик-прелюбодей». В результате, после того как Клавдию пришлось предстать перед лицом других преторианцев, которые в ярости носились по дворцу, чтобы не дать разбежаться слугам, они наполовину в шутку тоже приветствовали его как императора.

Сенат же пребывал в растерянности, не зная, кого посадить на императорский трон, и на следующий день было много разговоров, чтобы отменить этот сан и вернуть республике во всей полноте те функции, которые начиная с Августа стали только номинальными. Но в конце концов было решено, что войскам надо дать сделать по-своему, и честь стать императором была предложена взволнованному Клавдию, который чуть не лишился рассудка, проведя всю ночь запертым в казармах.

Первый месяц своего царствования Клавдий с дрожащими коленками прятался во дворце в страхе, что явится какой-нибудь другой претендент на трон и убьет его, и именно в это время, а точнее 12 февраля, Мессалина родила второго ребенка, мальчика, которого назвали Тиберий Клавдий, но позднее все стали называть его Британником в честь состоявшегося в 43 году завоевания Британии. Тогда Клавдий наконец нашел в себе смелость появиться на публике, держа на руках ребенка, словно взывая к сентиментальным чувствам людей. Он считал, что они едва ли решатся убить его, пока он нянчится с младенцем, но на самом деле никто и не хотел причинить ему зла. Калигула навлек на юлианскую ветвь такое бесчестие, что теперь они были совсем не против отпрыска Клавдиев, племянника покойного императора Тиберия. Даже если он был глупцом.

Один из первых актов Клавдия – он вернул из изгнания своих племянниц: Агриппину и ее сестру Юлию Ливиллу, а также коневода Софония Тигеллина, обвиненного в любовной связи с обеими.

Глава 3

Детство Нерона, 41–48 годы. Борьба между его матерью Агриппиной и императрицей Мессалиной. Характер императора Клавдия

Полтора года Агриппина провела в мучительном изгнании, каждый день ожидая, что получит от брата страшный приказ покончить с собой. Каждый день она жила единственной надеждой дожить до следующего утра, потому что в любой момент кто-нибудь мог донести ему – и не важно, правда это или ложь, – что она поддерживает связь с одним из многочисленных людей, которых подозревали в подготовке заговора с целью свержения императора, или что она проклинала его, или что желала ему смерти. Любая история подобного рода, рассказанная кем угодно, например каким-нибудь недовольным слугой, – и ей пришел бы конец. Малейшее слово, брошенное в гневе и переданное рабом или солдатом, жаждущим поощрения, могло привести к появлению на ее пустынном острове офицера с приказом императора, что она должна вскрыть себе вены и истечь кровью, как это обычно бывало. Множество людей получали такие приказы от Калигулы, а до него от Тиберия, и у Агриппины не было никаких причин ждать, что она этого избежит.

Поэтому, когда один из посланцев, прибытие которых каждый раз вызывало у нее ужас, привез известие об убийстве ее брата, восхождении на трон ее добродушного дядюшки Клавдия и ее возвращении в Рим, ей, должно быть, показалось, что черная туча неминуемой гибели чудесным образом рассеялась и небеса озарились ослепительным светом. На тот момент Агриппина была двадцатипятилетней и довольно красивой женщиной. Ее квадратный подбородок и твердый изгиб рта смягчали широко поставленные глаза и шелковистые волосы, разделенные прямым пробором, которые спускались низко на лоб и, прикрывая уши, были стянуты сзади на шее. С учетом той радости и облегчения, которые она испытывала, Агриппина наверняка выглядела блестяще, когда предстала во дворце перед Клавдием, а прием, который он оказал ей, несомненно, был самым доброжелательным. Клавдий всегда любил свою племянницу. На самом деле, когда он находился с ней в Антиуме сразу после того, как она родила Нерона, ей предлагали дать мальчику имя Клавдий. Но в то время Агриппина пренебрегла этим предложением, поскольку Клавдий был никем, и никто не мог подумать, что однажды он станет императором.

Однако встреча Агриппины с новой императрицей едва ли могла быть сердечной, даже если принять во внимание вечное лицемерие, с которым женщины приветствуют друг друга. Как уже было сказано, красавице Мессалине едва исполнилось семнадцать, и она только что стала матерью мальчика, злосчастного Британника. Она еще не могла до конца поверить в свою счастливую звезду, сделавшую ее хозяйкой Римской империи. Все еще ощущая свое положение, как прекрасный, но нереальный и ненадежный сон, она с большой вероятностью могла увидеть в появлении Агриппины вторжение в ее сказочное счастье грубой пугающей реальности.

Эта вернувшаяся с того света изгнанница странным образом являлась ее племянницей и одновременно теткой – была дочерью самого боготворимого римлянами героя, Германика, и, кроме того, потомком великого Августа, а значит, представительницей обоих домов – и Юлиев, и Клавдиев, в то время как ни Мессалина, ни Клавдий не могли похвастаться такой родословной. Агриппина, будучи еще молодой, красивой и вдовой, могла в скором времени найти себе нового мужа, который, благодаря достоинствам жены, мог стать соперником Клавдия, человека настолько недалекого, что от него трудно было ожидать длительного удержания императорского трона. Более того, у Агриппины был сын, маленький Нерон, который со временем непременно стал бы соперником сына Мессалины Британника.

Первым вопросом, который задала Агриппина, наверняка был о Нероне. И поскольку Клавдий и Мессалина могли ответить лишь, что он жив и находится на попечении матери последней Домиции Лепиды, Агриппине вскоре предстояло обнаружить, с каким пренебрежением к нему относились. Таковы были на тот момент возможные причины серьезной вражды, возникшей между двумя женщинами. Далее мы увидим, как развивалась эта вражда.

Из дворца Агриппина поехала в дом своей золовки Домиции Лепиды и ужаснулась, увидев, в каком состоянии находился трехлетний Нерон, предоставленный заботам вышеназванных танцора и парикмахера. Несчастный рыжеволосый малыш, недокормленный и нелюбимый, испытывал на себе все «прелести» той жалкой благотворительности, которая так часто выпадает на долю бедным родственникам. С внуком Германика, потомком божественного Августа обращались как с нищим! В сердце Агриппины вспыхнул небывалый огонь. С этого момента, как представляется, ее самообладание, честь и показное моральное отвращение, которое вызывал в ней образ жизни Калигулы, стали прикрытием жестокой, расчетливой, беспощадной ярости, не знающей аналогов, за исключением поведения самки, защищающей своего детеныша.

Чтобы вернуть своего ребенка в нормальное состояние, Агриппине нужны были деньги – много денег, горы денег. Любой ценой она должна была добыть их. Когда Калигула приказал ей ехать в изгнание, она продала с аукциона все свое имущество и быстро растратила деньги. Ее дом, мебель, драгоценности, рабы, лошади – она продала все и теперь обнаружила, что земли ее мужа захватил оставшийся живым его брат и что ее сын лишился своего состояния.

Конечно, она обратилась к своему дяде Клавдию, чтобы вернуть утраченное наследство, и он вернул ей часть земель Агенобарба. Но этого оказалось недостаточно. Агриппина хотела быть второй по богатству после императора, и не только ради себя, но также ради своего сына и ради чести дома Юлиев. Любовь к деньгам была их фамильной чертой. Ее брат Калигула любил кататься по огромным грудам золота в своей сокровищнице, чтобы чувствовать, как монеты прижимаются к его телу. Он снимал обувь, чтобы ощутить, как ноги проваливаются в золото. Подсознательным импульсом таких проделок являлось то огромное удовольствие, которое он получал от обладания этим богатством. Но если ему нравилось расточительно тратить деньги: подбрасывать монеты в воздух, чтобы их ловили его рабы, осыпать золотым дождем людские толпы, то Агриппина была деловой женщиной. Она никогда не проявляла ни щедрости, ни расточительности и была по-купечески бережливой и скупой. Она познала, что такое нужда, и понимала, какую власть дают деньги. Они были нужны ей отчаянно и именно сейчас, чтобы удовлетворить свои амбиции.

Помимо этого, не следует забывать, что в ее жилах текла кровь, которая в случае ее брата привела ко всем мыслимым преступлениям. И хотя ужас перед его деяниями превратил Агриппину в один из столпов старой школы простоты и добропорядочности, краеугольным камнем которой был ее прадед Август, ради достижения своей цели она была готова зайти как угодно далеко. Ее поведение хорошо описал Тацит, цинично заметив, что она не стала бы сильно страдать от утраты целомудрия, если бы это усилило ее власть.

В Риме жил человек по имени Пассиен Крисп, женатый на еще одной золовке Агриппины Домиции (сестре Домиции Лепиды). Этот Пассиен Крисп считался одним из самых богатых людей в городе. Если бы только Агриппине удалось завоевать его любовь, она получила бы не только необходимые ей деньги, но и поквиталась бы с золовкой, которую не любила всем сердцем. Агриппина принялась за дело, стараясь заполучить желанного Криспа. По мере того как она старалась соблазнить его, в глубинах ее холодного сердца разгорался жаркий огонь честолюбия, который этот мужчина мог принять за страсть к нему, что, вполне возможно, разожгло ответную страсть с его стороны. В конце концов, быть любимым принцессой из дома Юлиев кое-что значило.

По приказу Агриппины Крисп развелся с взбешенной Домицией и женился на соблазнительнице. Однако довольно скоро, после того как он написал завещание, оставляя ей свое огромное состояние плюс к тому, которое досталось ей от Агенобарба, он загадочным образом умер, и Агриппина, вкрадчивая и невозмутимая, смогла снова появиться в римском обществе как самая влиятельная и, вероятно, самая богатая дама на земле, за исключением ее племянницы императрицы Мессалины и бывшей императрицы Лоллии Паулины, разведенной жены покойного императора Калигулы, славившейся как богатейшая женщина в мире. Все, конечно, говорили, что Агриппина отравила Криспа, чтобы расчистить путь для более достойного жениха, но теперь она облачилась в доспехи из надменной холодной благопристойности, и стрелы скандала не могли ее ранить.

Еще до конца 41 года Мессалина нанесла первый удар в своей войне с Агриппиной. Опасаясь, как уже было сказано, что однажды сын Агриппины может предъявить свои претензии на трон в ущерб ее сыну – по закону, титул императора не передавался по наследству, – она предприняла шаги по его физическому устранению. Несмотря на то что Мессалина была еще совсем юной и занимала место императрицы всего несколько месяцев, она уже познакомилась с обычаями и привычками императорской семьи и знала, что если какое-то лицо не представлялось возможным казнить официально или вынудить совершить самоубийство, то прибегали к дворцовым убийствам.

Однажды, когда Нерон спал в своей кроватке, некие люди, скорее всего нанятые императрицей, спрятались поблизости и попытались задушить его. Однако шаги его матери спугнули их, и они убежали. Позднее обнаружилось, что кто-то (вероятно, его няня) положил под подушку мальчика магический оберег в виде змеиной кожи, Агриппина же была достаточно суеверна и приписала спасение сына его действию.

Однако у змеиной кожи имелось еще одно оккультное свойство. Согласно народным верованиям, она обеспечивала своему обладателю великую честь, которую он получал посредством пожилого человека, поскольку считалось, что, меняя кожу, змея возвращает себе молодость и силу.

С того времени Агриппина тешила себя мыслью, что в будущем Клавдий, который был уже немолод, окажет эту великую честь ее мальчику. Она заказала из этой змеиной кожи браслет и велела Нерону носить его не снимая. Но несмотря на это, продолжала опасаться за безопасность сына, как и за свою собственную. Следующий шаг Мессалины подтвердил, какой страшной опасности они подвергались.

Как уже было сказано, по велению Клавдия младшая сестра Агриппины Юлия Ливилла тоже вернулась из изгнания. Однако эта молодая женщина из того же выводка, что и Калигула, была уже в ранней юности сбита с толку собственным братом и с его подачи меняла одно увлечение за другим. Теперь, снова оказавшись на свободе и во дворце, она очень быстро втянулась в очередные любовные интриги, соперничая с самой молодой императрицей, которая быстро сменила материнские чувства, возникшие с недавними родами, на чувства совсем иного рода.

В это время Агриппина очень заинтересовалась философом Сенекой, и, по-видимому, их вместе с Юлией часто видели в его компании, что неудивительно, поскольку он был галантным мужчиной, весьма заметным в обществе. Внезапно Мессалина, будто желая предупредить Агриппину, устроила так, что Юлию обвинили в неподобающих отношениях с Сенекой. Озадаченный император, находившийся полностью под каблуком жены, нехотя издал приказ о ее повторной высылке из Рима, а Сенеку отправил в изгнание на дикий остров Корсика. Спустя несколько недель несчастная девушка была убита.

Для Агриппины это наверняка был страшный удар. Она почувствовала, что будет следующей, поскольку из главной юлианской ветви она и ее сын остались последними, а страх Мессалины перед возможным будущим соперничеством был гораздо сильнее родственных чувств Клавдия, да и ее воля была куда тверже, чем его. Очевидно, что единственно возможная линия поведения для Агриппины, которая по-прежнему была не замужем и не имела большого числа друзей, сводилась к тому, чтобы вести себя как можно тише и покладистее. Как следствие, ближайшие несколько лет не сохранили никаких упоминаний о ней. Сознавая, какой смертельной опасности подвергается ее жизнь, Агриппина, видимо, удалилась от общества, посвятив себя воспитанию сына. Но даже это она была вынуждена делать так, чтобы не бросаться в глаза.

Агриппина не отличалась особенно большим умом, но всегда была в курсе общественных настроений. Она понимала, что народ сыт по горло развращенностью высшего общества и что он хотел бы вернуться к старым нормам морали. Она ясно видела, что люди не намерены и дальше терпеть поведение таких, как Калигула, и сознавала, что действия Мессалины в отношении Юлии Ливиллы были циничной попыткой продемонстрировать изменение нравственной атмосферы двора и одновременно ударом, нанесенным из личной вражды. Однако теперь имя самой Мессалины обрастало плотным кольцом скандалов, и с годами число возмутительных ситуаций, в центре которых оказывалась императрица, лишь множилось. Количество мужчин, совращенных ею с пути добродетели под носом слабого любящего ее мужа, уже стало притчей во языцех. Агриппина, наблюдая за ходом событий, видела, что из-за нежелания замечать выходки этой глупой упрямой женщины император был готов лишиться последних остатков своей популярности.

В результате Агриппина приняла решение, действуя прямо и не отклоняясь от намеченной цели, воспитать своего сына как второго Августа, лидера нравственной реформации, которая вслед за очевидным и неотвратимым крахом существующего порядка с триумфом возведет его на трон. Следуя своим амбициям, она не согласилась бы на меньшее. Ее сын должен стать следующим императором, если только Клавдий проживет достаточно долго, чтобы дать Нерону вырасти и стать мужчиной. Старательно и даже жестко Агриппина готовила своего сына к роли будущего реформатора. Она полностью контролировала его жизнь и в то же время обращалась с ним так сурово, что породила в нем благоговейный страх, который он так никогда и не смог преодолеть.

Сдерживая склонности, присущие ей от природы – психически рассудочной и бессердечной, но чувственной, – Агриппина, демонстрируя свою добродетель, представала перед теми, кто ее окружал, с твердым холодным бесстрастным лицом с тонкими губами. Внутри она могла сгорать от неудовлетворенной страсти, нереализованного честолюбия, с трудом скрываемого обожания и преданности маленькому сыну и бессильной ненависти к тем, кто ему угрожал, но внешне была спокойной целомудренной молодой вдовой, ведущей жизнь, до которой не могли дотянуться злые языки.

Так, по крайней мере, можно бы описать характер Агриппины, пытаясь примирить ее положение как столпа благопристойности с ее шокирующей моральной репутацией. Ясно, что внешне она выглядела благочестивой и целомудренной. Тацит пишет, что ее манеры были степенными, холодными и демонстративно добродетельными, и в публичных речах ей приписывали незапятнанную чистоту и строгое высоконравственное поведение. Вместе с тем, как мы видим, она привнесла в императорский двор суровую простоту и преследовала людей, обвиняя их в безнравственности. Но в то же время мы не можем забывать, что она принадлежала к печально известному семейству, была партнершей своего брата-извращенца и кузена-сластолюбца, соблазнительницей и, возможно, убийцей Криспа, любовницей по меньшей мере еще двух мужчин и, в конечном счете, злодейкой. Должно быть, она была страстной, своевольной и в то же время строгой, твердой и подчеркнуто респектабельной. Однако эти противоречия, возможно, станут объяснимыми, если вспомнить, что члены распутных от природы семей с необузданной склонностью к безнравственности и порочности часто становятся самыми нетерпимыми оппонентами этих склонностей в других. Среди женщин нет более строгой пуританки, чем отвергнутая грешница.

В 47 году, когда Нерону было почти десять лет, произошел несчастный случай, вызвавший у его матери одновременно радость и ужас. В честь восьмисотлетия основания Рима в городе проходили традиционные Троянские игры, в ходе которых два отряда всадников, состоявшие из мальчиков благородного происхождения, изображали битву. Игра была опасной, и так часто приводила к серьезным травмам, что после того, как один из мальчиков остался инвалидом на всю жизнь, Августу пришлось ее запретить. Однако позже игру возобновили. В данном конкретном случае один из отрядов, конечно, должен был возглавлять сын императора Британник, которому на тот момент исполнилось шесть лет. Возглавлять второй устроители игры, к большой тревоге Агриппины, выбрали Нерона.

В то время мать часто рассказывала Нерону, как его легендарный предок Юлий Асканий, сын Энея и основатель дома Юлиев, сражался на равнинах Трои. В той имитационной битве рыжеволосый мальчик, гордый своим предком и вдохновленный одобрительными криками огромной толпы зрителей, повел себя очень храбро и решительно. Галопируя по площади и размахивая своим игрушечным мечом, он практически смешал Британника с грязью. По окончании сражения Нерон заслужил бурную овацию, а его кузена практически не замечали.

Клавдий был слишком беззаботным и спокойным, чтобы как-то особенно переживать из-за такого обхождения с его сыном, но Мессалину это взбесило. Учитывая ее все возрастающее безрассудство, которое теперь почти так же часто подталкивало ее к убийству, как к случайному адюльтеру, она, вероятно, предприняла бы еще одну попытку убить Нерона, если бы не внезапно обрушившееся на нее несчастье, о котором будет сказано в следующей главе.

Императору Клавдию, родившемуся в 10 году до н. э., на тот момент исполнилось пятьдесят семь лет, но из-за болезни, которая постепенно парализовывала его, он казался старше своего возраста, в то время как Мессалина была здоровой, страстной и романтичной – если только в постоянных изменах есть какая-нибудь романтика – двадцатитрехлетней женщиной. Она так прославилась своими любовными похождениями, что даже ее печально знаменитая мать Домиция Лепида перестала с ней разговаривать. Однако ее муж либо не знал о них, либо был слишком болен, а скорее всего, слишком глубоко страдал, чтобы возражать. Репутация Мессалины была настолько испорчена, что грязные слухи приписывали ей частое посещение публичных домов с самой дурной славой, поскольку ей не хватало любовников во дворце. Но, учитывая, что эту шаблонную историю рассказывают обо всех известных своим распутством женщинах древности, ее следует воспринимать не столько как факт, сколько как признак того, что существовавшее в общественном сознании преставление о ее нимфомании сформировалось благодаря ее дурному поведению.

Император, который по-прежнему очень любил Мессалину, выглядел жалкой, смехотворной фигурой. Это был высокий, плотный, гладко выбритый человек с седыми волосами, который, «стоя, сидя, но более всего когда он спал, имел величественный благообразный вид, хотя у него дрожали колени и это не давало ему ходить». На его лице застыло озадаченное, удивленное выражение, лоб испещрили морщины, мутноватые голубые глаза наполняла странная печаль, губы дрожали, подбородок был маленьким и слабым. Из-за повреждения нервов голова императора заметно тряслась. При малейшем необычном звуке Клавдий вздрагивал или начинал недоуменно оглядываться по сторонам, словно его что-то беспокоило. Его запинающаяся речь была очень неразборчивой, и его часто не понимали.

Обычно он пребывал в хорошем, добродушном настроении и славился тем, что часто разражался приступами громкого глуповатого смеха. Например, как-то раз, когда Клавдий в серьезном собрании читал одно из своих собственных исторических эссе, лавка не выдержала веса сидевшего на ней толстяка и сломалась. Император разразился приступами смеха, которые возобновлялись снова и снова, стоило лишь ему вспомнить о случившемся. Однако иногда он выходил из себя, и его гнев выглядел отвратительно, поскольку на его губах появлялась пена, глаза безумно вращались, а голова дергалась.

Самой неприятной чертой характера Клавдия было почти неосознанное, но едва ли садистское наслаждение, которое он получал, наблюдая чужую боль, из-за чего во дворце часто видели, как он плетется в тюрьму, чтобы присутствовать при пытках или казни какого-нибудь преступника, а на арене он редко позволял побежденному гладиатору избежать смерти. Ему доставляло большое удовольствие смотреть, как людей отдают на растерзание диким зверям, и когда те, кто обслуживал амфитеатр, делали свою работу небрежно, император немедленно приказывал бросить львам плотника или рабочего сцены, или даже мальчика на побегушках. Так же безжалостен он был, вынося смертные приговоры, и по его приказу были казнены не менее 34 сенаторов и 300 римлян благородного происхождения. Клавдий был так скор на эти приговоры, что потом часто не помнил о них и велел послать за каким-то человеком, забыв, что он уже мертв. Но в остальном он был добрым, тактичным и до смешного человечным. Однажды, когда один из гостей на большом пиршестве украл золотую чашу, из которой он пил, Клавдий наказал его лишь тем, что, приглашая в следующий раз, велел ставить перед ним только посуду из глины. В другой раз, когда один из гостей серьезно заболел из-за того, что, будучи человеком воспитанным, пытался сдерживать свою отрыжку, император немедленно написал эдикт (который, однако, так никогда и не был издан), разрешавший римлянам «давать за столом выход любому вздутию живота, вызванному метеоризмом». Клавдий был закоренелым игроком и постоянно имел при себе коробку с костями. У него в колеснице была установлена игральная доска, чтобы он мог перекинуться с другом в кости даже во время прогулки или путешествия.

Клавдий проявлял большую жадность в отношении еды и от запаха готовки всегда начинал возбужденно тянуть носом воздух. Как-то, занимаясь разбирательством дела в суде, он уловил приятный запах съестного, доносившийся из храма на другой стороне дороги. Охваченный восторженным возбуждением, Клавдий вскочил со своего судейского места и поспешил туда, чтобы потребовать свою долю, чем привел в смятение обе стороны. Каждый вечер он напивался и часто засыпал на своем обеденном ложе с открытым ртом, чем пользовались его врачи, чтобы перышком пощекотать ему глотку и, таким образом, позволить его переполненному желудку безболезненно облегчиться, пока император дремлет. Иногда он засыпал, занимаясь делами, и его «министрам» приходилось повышать голос или двигать мебель, чтобы его разбудить.

Ни годы, ни болезни не изменили неумеренного интереса Клавдия к противоположному полу. Лучшее, что можно сказать о нем в этом отношении, – это то, что он не проявлял склонности к извращенным порокам своего времени и гомосексуальные влечения Юлия Цезаря, Тиберия и Калигулы были ему абсолютно чужды. Клавдий был типичный ловелас, заглядывавшийся на каждую хорошенькую женщину, но при этом сентиментальный в своей любви к Мессалине и приходивший в восторг каждый раз, когда она снисходила до того, чтобы обратить на него внимание. Он обожал своих детей: Октавию, Британника и дочь от предыдущего брака Антонию. Все трое жили во дворце и часто делили с ним трапезу. Еще император любил животных, и белый пудель, который так никогда и не узнал, что он Император, оставался его другом до самого конца по причине чистой привязанности.

Недостаточное уважение к нему два или три раза приводило к восстаниям, и он так боялся, что его убьют, что каждого, кто к нему приходил, непременно обыскивали на предмет спрятанного оружия. Однако в целом римское общество относилось к нему достаточно терпимо, считая его благонамеренным, простодушным, заурядным человеком, хотя тот факт, что он так часто говорил неправильные вещи и вел себя без должного достоинства, заставлял старомодную знать укоризненно качать головой. Кроме того, он слишком любил греческий язык и греческую культуру, чтобы нравиться узколобым патриотам, для которых все неримское не могло вызывать восхищение, а его огромное уважение к памяти своего деда Антония рассматривалось как недостаточное уважение к Августу.

Если не считать, что он был готов бежать по первому зову Мессалины, Клавдий целиком и полностью зависел от трех своих вольноотпущенников, которые получили свободу и заняли высокие посты. Это Нарцисс, Паллас и Полибий, первого из которых можно было бы назвать реальным правителем Римской империи. Нарцисс обладал тем достоинством, что любил своего хозяина, однако двое других, видимо, издевались над слабеющим императором, докучали ему своими требованиями и смеялись над ним у него за спиной, в чем были не одиноки, поскольку о Клавдии ходили тысячи шуток и на публике к нему часто относились с презрением. Например, однажды, когда он разбирал дело в суде, обозленный истец назвал его в лицо «старым дураком». В другом случае отчаявшийся проситель бросил в него свои бумаги.

Агриппина следила за развитием событий с пристальной бессильной тревогой. Если Клавдий скоро умрет, шансов у ее сына Нерона стать императором будет крайне мало. Ни он, ни Британник еще не достаточно взрослые, чтобы им доверили трон, и вполне возможно, сам пост будет отменен и республика будет восстановлена во всей ее полноте. Ей оставалось только надеяться, что Клавдий доживет до того времени, когда Нерон станет мужчиной или приблизится к этому, и что до той поры император не успеет слишком сильно уронить престиж своего титула.

Здоровье Клавдия становилось все более ненадежным, но при наличии внимания и заботы его физический – если не умственный – конец можно было отсрочить еще на несколько лет. Но кто во дворце позаботится о нем? Только не Мессалина, она уже не могла выносить его вида. И не те трое вольноотпущенников, которые всегда крутились возле него. Они уже нажили себе состояния и приготовились удалиться на покой.

Если бы только ей самой удалось перебраться во дворец, взять на себя заботу об императоре, следить за его здоровьем, не позволять ему выставлять себя дураком, все было бы хорошо. В конце концов, она его племянница, и что могло быть более естественным, чем ухаживание племянницы за своим дядей? Однако сначала ей пришлось бы избавиться от своего врага – Мессалины. Во дворце не было места для них двоих. Агриппина прекрасно понимала, что любая ее попытка вмешаться в дворцовые дела будет означать, что Мессалина использует всю свою власть, чтобы уничтожить непрошеную гостью.

Глава 4

48 год, заговор против императрицы Мессалины. Ее брак с Силием. Ее смерть. Нерон с матерью переезжают во дворец

В 48 году Мессалине исполнилось двадцать четыре года, и на ее скульптурном портрете, выполненном примерно в это время, она предстает спокойной чувственной женщиной с приятным лицом, которое, однако, не несет на себе признаков большого ума. У нее низкий лоб, тяжелые брови, большие коровьи глаза и мягкие волнистые волосы, разделенные посередине прямым пробором и прикрывающие уши. Ее волосы имели ярко-рыжий оттенок, типичный для отпрысков семейства ее матери. Впрочем, в других аспектах она тоже соответствовала Агенобарбам с их полнокровным телесным обликом, присущим и Домиции Лепиде, и Нерону, но не отличалась ни живостью выражения, характерной для этих двоих, ни присущими им признаками породы. Мессалина производит впечатление здорового, ленивого и похотливого беспечного создания, привыкшего потакать своим желаниям и предназначенного природой, как большинство безнравственных женщин, для плодовитого материнства. Можно предположить, что она была глуповатой.

Положение императрицы, жены императора, у которого начали наблюдаться признаки старческого слабоумия, породило в ее сознании безграничную веру в свое право развлекаться сколько душе угодно, не задумываясь о последствиях. Теперь она не видела ничего особенного в том, чтобы отправлять отвергнутых любовников или других людей, доставлявших ей беспокойство, на смерть, пользуясь тем, что ее супруг больше всего на свете боялся быть убитым, и просто обвиняя их в предательстве. Мессалина чувствовала, что может поступать с Клавдием как ей заблагорассудится. И в самом деле, на многократно повторявшемся опыте она знала наверняка, что достаточно проявить к нему интерес, когда они одни, то получит от него все, что пожелает.

Императрица была безумно расточительна, и деньги утекали у нее как вода сквозь пальцы, что очень огорчало хранителя личной казны императора Палласа. Он, несмотря ни на что, должен был развлекать ее, хотя с каждым днем в нем крепла готовность добиться падения императрицы, если только ему выпадет шанс сделать это безнаказанно. Нарцисс тоже подвергался суровым испытаниям и был на грани того, чтобы вступить с ней в открытый конфликт, поскольку, как мы уже упоминали, он, судя по всему, искренне принимал интересы Клавдия.

Однако тем, кто ускорил события, стал Полибий, который действительно поссорился со своенравной императрицей. Он был ученым человеком, перевел Гомера на латынь, а Вергилия – на греческий, но в основном занимался тем, что помогал императору в его исторических исследованиях и изучении древности. Он был большим другом изгнанного Сенеки и по этой причине никак не мог испытывать расположения к Мессалине, из-за которой его друга выслали из Рима. Наконец, он был настолько неосторожен, что не скрывал свою крепнущую дружбу с Агриппиной и ее сыном Нероном.

По этой причине императрица уже какое-то время относилась к нему с подозрением, а теперь внезапно перешла к действию и обвинила Полибия в измене. Потрясенного и сбитого с толку императора охватила паника при мысли, что рядом с ним притаился убийца, и он приказал немедленно казнить предателя.

Его место при дворе занял другой вольноотпущенник, Каллист, старый весельчак, который хотя и не мог обсуждать с Клавдием проблемы истории, но, как минимум, мог заставить его смеяться. Однако на Палласа и Нарцисса судьба их коллеги произвела куда более сильное впечатление, чем рассчитывала Мессалина. Они по-настоящему испугались и, понимая, что могут стать следующими, начали тайком с беспокойством обдумывать, как можно избавиться от опасности, нависшей над их жизнью. Агриппину тоже крайне взволновала смерть Полибия. Она сознавала, что вольноотпущенник лишился жизни потому, что не скрывал своей дружбы с ней, и решила отомстить Мессалине, сделав последний шаг в этой затянувшейся вражде. Если бы удалось внушить Клавдию, что он должен развестись с ней, если бы только ему открыли глаза на ее измены! Но кто посмеет поговорить с ним, рискуя навлечь на себя гнев Мессалины и его страшные последствия, если она сможет обмануть мужа в очередной раз?

На тот момент любовником императрицы был некий Гай Силий, красивый и чрезвычайно привлекательный молодой человек из аристократической семьи, которому в скором времени предстояло получить пост консула. И хотя император в своей слепоте не мог допустить мысли, что между его женой и этим человеком возможно что-то отличное от простой дружбы, он, несомненно, ревновал к нему и не желал ему добра. Но не только чувство ревности вспыхнуло в душе Клавдия, он всегда испытывал определенную неловкость в отношении друзей Мессалины мужского пола, поскольку, как мы уже говорили, страх быть убитым никогда не покидал его. А кто мог желать его смерти больше, чем мужчина, увлеченный его женой?

В один прекрасный день до Агриппины и вольноотпущенников, замышлявших заговор, дошел слух, что по городу ходит предсказание, будто муж Мессалины умрет в течение года. Тем или иным способом это пророчество довели до сведения императора и так хитро поработали с его страхами, что запугали его до полусмерти. После этого Нарцисс смело осуществил план, который придумал вместе со своими друзьями. Он шепнул испуганному императору, что его единственная надежда избежать смерти заключается в том, чтобы перестать – конечно, временно – быть мужем Мессалины. На вопрос о том, на какого «мужа» в таком случае падет проклятие, Нарцисс ответил, что Мессалину можно выдать замуж за кого-нибудь другого, например за Гая Силия, и тогда он станет жертвой судьбы.

Клавдий, без сомнения, возражал, говоря, что не хотел бы ранить чувства Мессалины таким отстранением от трона и в любом случае не хочет потерять ее. Очевидно, он по-прежнему любил ее, и, в конце концов, она была матерью двух его детей. Но Нарцисс, видимо, мягко пояснил, что Мессалине не нужно ничего об этом знать. Император просто должен поставить свою печать на документ, подтверждающий ее брак с другим мужчиной, и потом жизнь во дворце потечет, как раньше. А когда фатальный год закончится и этот другой мужчина, вероятно, помрет, император подпишет другой документ, согласно которому он снова женится на Мессалине. И ей не нужно говорить об этом ни слова с самого начала и до самого конца.

Клавдий очень заинтересовался. Ему приятно было думать, что можно так просто отвести предсказанный удар от себя самого и направить его на одного из обожателей своей жены. Эта игра была из тех, которые ему нравились, поскольку среди особенностей Клавдия значилось пристрастие к точности и мелким техническим изыскам. Он получал удовольствие, сводя счеты со своими друзьями или врагами при помощи хитрости и софистики. Как многие ограниченные люди, Клавдий обладал так называемым юридическим складом ума, и распространение этой склонности на сферу некромантии было для него вполне естественно.

Есть одна вещь, которую, как мне кажется, проглядели историки, – это тот факт, что по древнеримскому закону муж имел право отдать свою жену в супруги другому мужчине, обеспечив ее приданым, как это законодательно требовалось при такой передаче. Именно подобным способом Август получил свою жену Ливию. Существуют записи и о других подобных случаях. Таким образом, Клавдий с детской радостью сразу же подписал необходимые бумаги, ехидно выбрав в качестве «мужа Мессалины» Гая Силия, который и должен был стать жертвой смертоносного предсказания. Он понятия не имел, что этот молодой человек действительно являлся любовником его жены, и считал Гая одним из глупых надоедливых воздыхателей Мессалины, который заслужил свою судьбу тем, что вел себя с императрицей слишком свободно и непринужденно. Шутка заключалась в том, что ни она, ни ее призрачный супруг никогда не узнали бы о том, что Клавдий временно сделал их мужем и женой, и в следующие месяцы Мессалина, как обычно деля постель с императором, не знала бы, что именно в этот момент она совершает прелюбодеяние.

«Во что невозможно поверить, – пишет Светоний, – так это в то, что Клавдий сам подписал бумаги, касающиеся приданого, предназначавшегося Мессалине по случаю ее брака с ее любовником Силием, что, как предполагалось по плану, должно было отвести от него опасность, которую несло с собой проклятие, подставив судьбе другую жертву».

Но Светоний не предполагал, что сами Мессалина и Силий не были посвящены в тайну. Между тем, кажется, именно их незнание является единственным ключом к разгадке событий, о которых пойдет речь. У нас нет права утверждать, что Клавдий намеренно не сообщил им тот факт, что формально они женаты, но, как теперь становится очевидно, любое другое предположение было бы проблематично.

Имея на руках подписанный документ и являясь временно холостяком, Клавдий на несколько дней уехал в Остию, расположенную в шестнадцати милях от Рима. Стоял октябрь, и на другой день должен был состояться ежегодный праздник сбора винограда, совпавший с полнолунием. В этом году планировалось, что император приедет в Остию, чтобы провести там религиозный обряд, с которого начинался день. Император намеревался получить удовольствие от поездки, и взял с собой двух дам легкого поведения – Кальпурнию и Клеопатру, которые должны были развлекать его в отсутствие оставшейся в Риме Мессалины. Но не успел он уехать, как заговорщики привели в исполнение свой дьявольский план, рассказав Мессалине то, о чем она не должна была знать, а именно, что император подготовил все необходимые документы для ее передачи более молодому и дееспособному супругу, иными словами – Гаю Силию.

Поступок заговорщиков был на удивление дерзким, и свои надежды на успех они возлагали на раздражение, которое вызывал у Мессалины Клавдий, и на то, что Гай Силий, несомненно, устраивал ее в качестве супруга. Должно быть, вольноотпущенники знали, что на этот раз Мессалина действительно влюбилась и хотела получить от своего избранника нечто большее, чем очередную любовную интрижку. А может, считали, что помимо этого она пожелает отомстить Клавдию за оскорбление, нанесенное ее достоинству. Заговорщики окружили ее агентами-провокаторами, которые, заметив малейшие признаки активного возмущения с ее стороны, готовы были обвинить Мессалину в заговоре против императора. Они надеялись, что Мессалина с Силием совершат что-нибудь впечатляющее, способное ее опозорить. Если повезет, Мессалина может даже попытаться поднять восстание с целью свержения императора Клавдия и провозглашения императором юного Британника, а себя с Силием – регентами, как в свое время поступили Антоний и Клеопатра, которые, желая захватить власть в Риме, попытались передать ее Цезариону, сыну достигшего преклонных лет Юлия Цезаря.

Как и ожидалось, весть о том, что ее отдали Силию, возмутила Мессалину, но в то же время страсть к молодому человеку заставила ее воздержаться от протестов. Что ж, хорошо, возможно, сказала она. Она созовет на свою свадьбу весь Рим и даст понять, что ее передача от слабоумного Клавдия очаровательному мужественному молодому человеку – это дело ее собственных рук.

Агриппина и ее соратники-вольноотпущенники, должно быть, затаив дыхание следили за тем, как Мессалина движется в ловушку. Как уже говорилось, по нашему мнению, Клавдий не знал, что Мессалине рассказали, что он сделал, формально передав ее Силию. Поэтому заговорщики знали, что, когда ему доложат о ее публичной свадьбе, он подумает, что Мессалина совершенно сознательно решила выйти за этого молодого человека, вступив во второй брак с намерением продемонстрировать императору свое пренебрежение. И конечно, думали заговорщики, никогда ей этого не простит.

«Я знаю, что это покажется невероятным, – пишет Тацит, – чтобы какие-нибудь люди проявили такое безрассудство в отношении последствий. Чтобы в городе, где все знали и обо всем говорили, какой-нибудь человек, тем более выборный консул, как Силий, сошелся с женой императора для продолжения рода в назначенный день и в присутствии людей, призванных засвидетельствовать и скрепить печатью документы. И чтобы она выслушала слова авгуров, как принято на свадьбе, вошла в дом своего мужа, принесла жертву богам, села за стол с гостями на свадебном завтраке, обнялась и поцеловалась с мужем и, наконец, провела ночь в безудержных супружеских удовольствиях».

Тацит, очевидно, не знал того факта, который упоминал Светоний, – что Клавдий сам подписал брачные документы. И это оправдывает его отношение к этой свадьбе как к какой-то немыслимой дерзости. С другой стороны, современные авторитеты уверяют, что Клавдий был ошеломлен, когда ему принесли весть об этой свадьбе. На мой взгляд, это несоответствие можно объяснить только одним способом, который я указал выше, а именно, что Мессалине рассказали, что Клавдий передал ее Силию, однако император этого не знал и подумал, что она действовала исходя из скандального пренебрежения брачными клятвами, которые давала ему.

Тацит полагает, что Силий не меньше Мессалины виноват в этой поспешной свадьбе и в том, что о ней раструбили как можно громче. По мнению этого историка, Силий чувствовал, что Клавдий в любом случае скоро повернется против него, и потому Силий будет мудрее, станет действовать дерзко и попытается получить трон, вернее, регентство, заставив Клавдия отречься, усыновив Британника и провозгласив его будущим императором. Так или иначе, все сходятся во мнении, что, когда Клавдию рассказали об этой свадьбе, он был в полной уверенности, что Силий нацелился не меньше чем на трон.

Новости доходили до него следующим образом. На следующее утро после свадьбы три вольноотпущенника – Нарцисс, Паллас и Калист – обсудили сложившуюся ситуацию, и если Паллас и Калист, опасаясь Мессалины, склонялись к тому, чтобы предоставить императору самому разбираться в происходящем, то Нарцисс считал, что лучше поехать в Остию и сразу все ему рассказать. Мнение последнего возобладало, но, когда Нарцисс приехал в Остию, мужество ему изменило, и он, сообщив все новости двум куртизанкам: Кальпурнии и Клеопатре, убедил их пойти к императору первыми.

Клавдий в исступлении приказал, чтобы Нарцисс явился к нему. Вольноотпущенник явился и сразу же начал просить прощения за то, что скрывал от него многочисленные измены Мессалины. Затем добавил, что, желая уберечь императора от боли, хотел скрыть от него и эту историю, несмотря на всю ее серьезность. «Мессалина, – со стоном сообщил он, – сыграла свадьбу с Силием в присутствии сенаторов, военачальников и других горожан. И если вы не предпримете немедленных действий, ее муж завладеет Римом». Услышав эти слова, «ошарашенный император впал в панику и начал снова и снова задавать вопрос, является ли он по-прежнему императором».

Когда первое потрясение улеглось, все внимание Клавдия захватила мысль, как избавиться от этого нежданного соперника. В отношении Мессалины его чувства были не столь определенными. Возможно, ее решение сыграть свадьбу с этим человеком простительно, подумал он. Наверное, кто-нибудь рассказал ей, что он, Клавдий, хотел, чтобы она это сделала, если сам тайком подготовил все документы. Теперь Клавдий всем сердцем сожалел, что подписал их. Нарцисс, конечно, заверил его, что Мессалина ничего не знала об этих документах и что действовала с полным пренебрежением к супружеским клятвам, данным императору. Однако вольноотпущеннику не удалось до конца убедить Клавдия в ее виновности, и какое-то время казалось, что заговор против нее терпит неудачу. Император то клялся, что ей нет прощения, то со слезами на глазах вспоминал о своей счастливой супружеской жизни и о злосчастной судьбе двух своих детей, которые останутся без матери, если против нее будут приняты жесткие меры.

Одну вещь он сознавал ясно: ему придется вернуться в Рим, утвердиться в своей власти и задушить этот заговор в зародыше. Силий должен быть арестован, это точно. Но кому можно доверить схватить его? Император чувствовал себя окруженным тайными врагами. Верить нельзя было даже префекту преторианской гвардии Луцию Гете. На самом деле никому нельзя было верить, за исключением преданного Нарцисса, на плече которого император не мог отказать себе в удовольствии выплакать свою печаль и тревогу.

Нарцисс предложил, что Гету можно будет отстранить, а ему, Нарциссу, передать командование вместе с обязанностью переловить участников заговора. Пребывавший в смятении Клавдий согласился на это. Нарцисс сразу же велел нарочным галопом скакать в Рим с приказом окружить дом Силия и арестовать всех, кто в нем находится. Вскоре после этого, вероятно во второй половине дня, следовавшего за днем свадьбы, он вместе с императором двинулся в Рим. Вольноотпущенник ехал со своим расстроенным хозяином в императорской колеснице.

Тем временем в городе златовласая Мессалина, взволнованная и разгоряченная событиями предшествующего дня, пребывала в восторге от того санкционированного императором и обставленного с церемониальной пышностью блуда, которым была ее брачная ночь с Силием, и даже не помышляла остановить этот безумный разгул.

Как мы уже отметили, этот день пришелся на ежегодный праздник сбора винограда, когда в согласии с законом вся Италия гуляла и кружилась в похотливой пьяной карусели в честь богов вина. В этот день мало кто оставался трезвым, а Мессалина была пьяна не только от вина. Она была страстно влюблена, и нетрудно понять, что ее, как женщину, привыкшую немедленно воплощать свои амурные переживания в адюльтере, этот исключительно сильный приступ хронического недуга, вожделения, можно было утолить лишь в беспрецедентной оргии эротического восторга. «Никогда, – пишет Тацит, – она не купалась в таком сладострастии».

В честь богов, которые были покровителями не только виноделия, но и сексуальной вседозволенности и плодовитости, Мессалина пригласила своих друзей во дворец, где, как они с Силием объявили, свадебные гуляния продолжатся в костюмах, соответствующих празднику Вакха. Беспокойные дела, связанные с тем, чтобы поднять людей и свергнуть глупого Клавдия, были отложены на завтра, сегодня вся страна веселилась, и здесь, во дворце, никакие мысли о предстоящих политических потрясениях не должны были сдерживать дионисийские безумства во всей их традиционной непристойности. Опасности и предполагаемый триумф должны были стать для них афродизиаком, а вызов, брошенный переменчивой судьбе, – стимулом к неслыханным эксцессам.

Тацит так описывает последующую сцену. В садах на Палатинском холме были установлены давильные прессы, доверху наполненные виноградом, на которых почти голые рабы, отобранные согласно обычаю из самых красивых юношей, прислуживавших во дворце, топтали ногами лопающиеся виноградины, пока в кадки не начинал течь сок. Вокруг них танцевали едва прикрытые шкурами на манер вакханок охмелевшие женщины, доведенные до сексуального исступления непрерывно нараставшим возбуждением, вызванным, как было принято считать, незримым присутствием на празднике бога виноделия. Вела этот неистовый распутный танец сама Мессалина с развевающимися распущенными волосами и тирсом в руках. Ее сопровождал Силий. Одетый в бычьи шкуры и увенчанный венком из плюща, он мотал головой из стороны в сторону. Звуки тамбуринов и ритмичные хлопки множества рук служили аккомпанементом вакхическим песням, исполняемым зрителями, толпившимися вокруг танцующих. Эта музыка была призвана подталкивать толпу к участию в оргии, которая должна была стать кульминацией праздника.

В разгар праздника некий доктор Вектий Валенс, который, как и многие другие из присутствующих мужчин, имел свой интерес к происходящему, поскольку Мессалина время от времени делила с ним постель, забрался на высокое дерево, чтобы показать свою силу и смелость. Кто-то из гостей спросил его, что он видит со своего высокого насеста, и засмеялся. «Со стороны Остии надвигается буря». Не успел он произнести эти зловещие слова, как в сад ворвались гонцы с криками, что император, жаждущий немедленной мести, возвращается в Рим.

В одно мгновение все смешалось. Танцоры рассеялись, захмелевшие гости шатались туда-сюда. Силий поспешил на Форум в надежде обеспечить себе алиби, а Мессалина, которую можно было описать как довольно пьяную, отправилась на свою виллу в Horti Luculliani – Садах Лукулла, раскинувшихся на Пинчианском холме к северу от города. Это поместье стало ее личной собственностью после смерти его хозяина Валерия Азиатика, казненного после того, как Мессалина обвинила его в измене, чтобы, как подозревали люди, завладеть самым красивым местом отдыха на окраине города. По-видимому, в это время на вилле находились ее мать Домиция Лепида и двое ее детей, Октавия и Британник. И еще там была престарелая Вибида – великая весталка (старшая жрица богини Весты), гостившая в то время на вилле, вероятно, потому, что хотела избежать шума и беспокойства, вызванного праздником пьянства.

Домиция Лепида встретила свою возбужденную пьяную дочь суровой отповедью. Она сказала, что лучшее, что могла бы сделать Мессалина, – это взять обоих своих детей и поехать встречать императора, который приближался к городу по Виа Остенсис, дороге, проходившей по левому берегу Тибра и соединявшей Рим с Остией. Какое-то время Мессалина была в довольно плохих отношениях со своей матерью, но в этот критический момент она проявила готовность сделать то, что она ей советовала. Мессалина убедила добродетельную Вибиду пойти вместе с ней, чтобы та заступилась за нее, если попытка взывать к нежным чувствам императора не приведет к успеху. Она не испытывала угрызений совести по поводу свадьбы с Силием. Ее можно было оправдать с легкостью, поскольку Клавдий сам передал жену этому молодому человеку и, значит, как она считала, ожидал, что она отпразднует свадьбу достаточно публично, хотя, может, и не так бурно. Ее беспокоило, что императору, очевидно, рассказали о ее предыдущих изменах и теперь он был в бешенстве по этому поводу, а также из-за того, что ему донесли о ее недавно возникших планах лишить его трона. Бог знает, что она успела наговорить об этом своим друзьям под влиянием любви, возмущения и вина!

Однако теперь, когда Мессалина уже собралась двинуться в путь, ее стремительно трезвеющие мозги с ужасающей ясностью осознали, что она в серьезном затруднении: на ее приказ подать носилки никто не откликнулся. Практически все домашние рабы сбежали, а те, кто остался, дрожа от страха, рассказали, что солдаты, посланные вперед Нарциссом, захватили дом Силия и теперь заключали под стражу всех ее гостей, которых им удавалось обнаружить.

Мессалине не оставалось ничего, как идти через город пешком и постараться как можно быстрее выйти на дорогу, ведущую из Остии. К счастью, улицы внезапно почти опустели, поскольку появление солдат подтверждало безумные слухи, разлетавшиеся по городу, и все бросились по домам, справедливо полагая, что самое надежное убежище человека – это его дом. По счастливой случайности Мессалина и Вибида, держа за руки испуганных маленьких Октавию и Британника, беспрепятственно добрались до городских стен, хотя многие наверняка со страхом и удивлением узнавали их. Но когда они приблизились к воротам города, арест или задержание стали практически неизбежными.

Однако там они наткнулись на повозку садовника, груженную мусором, который он вывозил из одного из городских садов. Вибида, как можно предположить, сказала ему, кто она, и возница разрешил им залезть в повозку, решив, что добрая весталка помогает какой-то нервной женщине и двум ее детям избежать опасности. Стражник на воротах, проявляя такое же уважение к почтенной даме, пропустил повозку из города. Они еще не успели добраться до дороги из Остии, когда увидели вдали приближающийся кортеж императора, и сошли с повозки. Вибида с детьми остались стоять на обочине, а Мессалина смело пошла навстречу Клавдию.

Дозорный узнал ее и, повернув назад, поскакал к основной части процессии, чтобы сообщить, что женщина, одиноко стоящая на дороге, сама Мессалина. Услышав это, Нарцисс, который, как уже было сказано, ехал на колеснице императора, должно быть, замер с бьющимся сердцем, чувствуя, что наступил решающий момент всего предприятия. Если ее униженный страдальческий вид вызовет у императора жалость, – все пропало. Мессалина будет прощена, а его жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Он торопливо достал из складок своего платья табличку для письма, на которой нацарапал имена некоторых любовников императрицы, и начал торопливо читать их на ухо своему хозяину. Этим он и был занят, когда Мессалина побежала к колеснице, протягивая руки в мольбе и крича, что Клавдий обязательно выслушает мать Октавии и Британника.

Но Нарцисс шепнул императору, чтобы он не смотрел на нее, и Клавдий, не способный в любых кризисных обстоятельствах действовать по своей инициативе, послушно уставился вперед. Его голова дергалась, рот открылся, и кавалькада проследовала мимо, а упавшая императрица скрылась в пыли.

Через несколько минут на дорогу вышла Вибида с детьми, но Нарцисс сразу приказал офицеру забрать мальчика, девочку и их мать и отвезти их назад на виллу, а в ответ на просьбы Вибиды пообещал, что завтра император даст Мессалине возможность оправдаться. Сам Клавдий не проронил ни слова, и, как говорит Тацит, «его молчание, пока все это происходило, проистекало от недоумения». Хотя, вполне возможно, он был пьян.

Затем Нарцисс велел, чтобы императора отвезли в дом Силия и там ему показали различные принадлежавшие ему предметы, а также множество фамильных реликвий, которые Мессалина брала во дворце и дарила своему любовнику. Это, по меньшей мере, вывело Клавдия из летаргии. Он, бормоча проклятия, побрел назад к своей колеснице и приказал везти его в казармы преторианской гвардии. Но всю дорогу туда не переставал нервно спрашивать тех, кто его окружал, по-прежнему ли трон принадлежит ему и не нужно ли ему опасаться этих войск.

Солдатам, конечно, польстило, что император приехал к ним за защитой, и, когда он произнес им короткую запинающуюся речь, все дружно закричали, что Силия и его арестованных друзей, которые теперь сидели в караульном помещении, нужно немедленно судить и наказать. Затем Клавдий шаркающей походкой направился на место судьи, и, как только уселся, к нему привели Силия.

Молодой человек не пытался защищаться и не молил о прощении. Он просил только, чтобы его побыстрее избавили от страданий, и уже через несколько минут он был мертв.

Таким образом, предсказание о скорой кончине «мужа Мессалины» сбылось. Потом гостей, присутствовавших на недавней свадьбе и участвовавших в последовавшей за ней оргии, одного за другим приводили на суд и казнили в присутствии императора. Только его страх за свою безопасность отравлял приятное возбуждение и любопытство, которое Клавдий всегда испытывал, наблюдая смертную казнь. Сенаторы, сановники, офицеры преторианской гвардии были казнены один за другим, многие на том основании, что в то или иное время побывали в постели Мессалины. Среди них был и доктор Вектий Валенс, который за несколько часов до этого с высокого дерева произнес зловещие слова, что со стороны Остии надвигается буря.

Один робкий миловидный юноша Траул Монтан заявил, что «оказался в объятиях Мессалины по ее зову и без каких бы то ни было домогательств с его стороны, и после одной-единственной ночи его прогнали прочь. Такими распутными капризами она распаляла свои страсти и пресыщала их». Но никакие оправдания не спасли молодого человека. Однако одному чрезвычайно женственному юноше Суиллию Цезонину удалось избежать наказания под громкий хохот собравшихся, поскольку ни один из них не мог поверить, что он способен вести себя как мужчина.

Случай знаменитого актера Мнестера был менее очевиден. Он являлся одним из фаворитов императора Калигулы и, похоже, всегда больше пользовался вниманием представителей своего пола, чем женщин. Тем не менее ходили упорные слухи о его близости с Мессалиной, и он, по-видимому, пользовался большой свободой в ее спальне, хотя не ясно, в качестве любовника или как друг неопределенного пола. Так или иначе, когда его привели к Клавдию, он сказал, что император сам велел ему во всем слушаться приказаний императрицы, и он лишь слишком буквально выполнял предписания, хотя делал это по принуждению. Потом актер разорвал на себе одежды и показал свое тело со свежими красными следами от плетки. Он сказал, что беззакония, на которые иные шли ради подарков и надежды получить выгоду, он вынужден был совершать под воздействием порки, вроде этой.

Очевидно, Тациту было неясно, имелась ли в виду под беззакониями помощь императрице в ее планах посадить Силия на императорский трон, или актер просто помогал императрице проводить время привычным для нее образом, когда Силия не было рядом. Так или иначе, но Клавдий, вероятно, простил бы его, если бы присутствующие не указали, что после того, как многих благородных римлян предали смерти, было бы крайне дурным тоном простить какого-то актера.

Когда избиение закончилось за неимением новых жертв, Клавдий вернулся во дворец, где съел исключительно обильный обед и напился до состояния доброжелательства ко всем людям. В таком состоянии он поинтересовался, что с Мессалиной. Ему сказали, что ее препроводили назад на виллу в садах Луккула, где за ней в ее бедственном положении ухаживает мать. В ответ на это хмельной император приказал, чтобы кто-нибудь отправился туда и велел «несчастному созданию» приехать к нему завтра утром отстаивать свою правоту.

Это послание так и не было передано. Нарцисс, напуганный изменением настроения императора, решил, что лучше действовать на свой страх и риск, и сразу поспешил и сказал офицеру, что император приказал ему, взяв своих людей, без промедления ехать на виллу и предать Мессалину смерти. Одновременно отправил вольноотпущенника Эвода проследить, чтобы дело было сделано должным образом. Эвод прибыл первым и обнаружил Мессалину, которая лежала на полу и плакала, а ее мать сидела рядом, пытаясь по-матерински заботливо убедить ее совершить самоубийство. Очевидно, ее жизнь кончена, говорила она, и теперь единственная ее цель – это умереть, как подобает благородной женщине, не дожидаясь появления палача.

Эвод начал грубо бранить и оскорблять ее, но внезапно в комнату ворвался офицер со своими солдатами. Только тогда несчастная Мессалина осознала, что спасения нет. Схватив кинжал, который приготовила для нее мать, она дрожащими руками нанесла себе слабый удар в горло, а потом в грудь. Из ран брызнула кровь, но они были недостаточно глубокими, чтобы убить ее, и офицер, которого поразили ее крики, бросился вперед, подхватил Мессалину и вонзил ей в грудь свой меч.

Клавдий еще не успел закончить свой обед, когда вошел Нарцисс и шепотом произнес: «Мессалины больше нет». Император с открытым ртом уставился на него, но ничего не ответил и не спросил, сама ли она покончила с собой. Он просто попросил подать еще одну чашу вина и продолжил есть и пить, пока, по своему обычаю, не уснул на своем месте и не захрапел, откинувшись на спину.

Новости сразу передали Агриппине, которая, скрывая свое безграничное удовлетворение, пришла на следующий день во дворец с очевидной целью утешить своего потрясенного дядюшку. Проснувшись утром, он сначала не мог поверить, что Мессалина мертва, а позже, осознав это, нашел успокоение в абсолютном молчании относительно всего произошедшего, не подавая ни одного признака печали или любого другого чувства. Когда привели его двух детей, оставшихся без матери, Клавдий поцеловал их, не выказав никаких эмоций. К Агриппине и пришедшему вместе с ней Нерону он тоже не проявил никакого особенного интереса.

Сенат, глубоко потрясенный безумным поведением Мессалины, испытал огромное облегчение от ее смерти и тут же распорядился, чтобы ее имя удалили со всех посвящений, а статуи немедленно убрали. Большие почести выпали на долю Нарцисса за мужество, с которым он, рискуя жизнью, призвал императрицу к ответу во имя блага своего хозяина и государства. И все вокруг выражали глубочайшее удовлетворение исходом этого ужасного дела.

Тем временем во дворце Агриппина энергично обсуждала ситуацию с Нарциссом и двумя его коллегами – Палласом и Каллистом.

Опасность заключалась в том, что скандал с Мессалиной мог привести к новому всплеску ностальгии по республике без императора, если двор не сможет быстро измениться в лучшую сторону. Трое мужчин понимали, что Агриппина, какой бы она ни была в своей личной жизни, стояла за прежнюю строгость, как в дни Августа, и это было именно то, чего хотел народ. Внешне она была целомудренной, благочестивой, образцово добропорядочной. Она повлияла бы на двор и спасла бы его от катастрофы.

В результате они попросили ее остаться, и она, эта женщина с твердым суровым лицом, которая с помощью интриг, а возможно, убийства вознесла себя к высотам власти, любезно согласилась сделать это. Агриппина думала только о том, как продвинуть своего сына, и его взросление, за которым она пристально наблюдала, вызывало единственное теплое чувство в ее холодном сердце. Через него она надеялась обеспечить себе власть. Теперь было бы нетрудно привлечь к нему внимание императора с тем, чтобы, в конце концов, обеспечить ему императорский трон. На пути у него стоял только нездоровый Британник. Но его как сына недостойной Мессалины можно будет постепенно опорочить или устранить совсем.

Все ее планы зависели от двух вещей. Во-первых, необходимо, чтобы Клавдий жил, пока Нерон не достигнет возраста, когда сенат сможет признать его императором. Во-вторых, самого Нерона нужно с помощью самого сурового воспитания превратить в подобие второго Августа – образца молодого мужчины, хранителя древних традиций Рима. Только в таком обличье он мог бы быть принят народом, который так устал от скандалов.

История не говорит определенно, что Агриппина сразу переехала во дворец. Однако можно предположить, что это было так на основании заявления Тацита, согласно которому теперь она постоянно входила и выходила в апартаменты дяди и вскоре начала оказывать на него влияние, практически как его жена. Ее главный враг был мертв, и она уже держала в руках свою победу. Впервые за долгие годы Агриппина вздохнула свободно. Таким образом, маловероятно, что она ограничилась бы чем-то меньшим, чем жизнь под одной крышей с дядей, которого она намеревалась подчинить своей воле.

Глава 5

49 год, женитьба императора Клавдия на матери Нерона. Обручение Нерона с дочерью Клавдия Октавией. 50 год, усыновление Нерона Клавдием

Нельзя сказать, была ли теперь демонстрация твердых моральных устоев и пуританского отношения к соблюдению приличий, которые в этот распутный век так ярко характеризовали Агриппину как сторонницу суровой старой римской школы, исключительно политической позой, или отчасти это было веление ее холодного, властного ума, одержавшего победу над чувственной натурой. Агриппина определенно понимала важность нравственной порядочности в данной ситуации. И все же демонстрация такого поведения и даже нечто более глубокое, вероятно, было вызвано, как мы уже говорили, ее отвращением к дурным порокам ее брата Калигулы и позднее к мерзостям придворного общества в целом, в особенности к тем, в которых участвовал ее главный враг – Мессалина. От ужаса, а затем от ненависти Агриппина надела личину самой строгой добродетели, стремясь как можно сильнее контрастировать с развращенностью ее врагов. Но, как в случае вулкана с покрытой снегом вершиной, под этой личиной таился неистовый пожар, который в конце концов вырвался наружу, и невозможно сказать, была ли ее сдержанность в период триумфа действительно вызвана неприязнью и отвращением к распущенности светских кутил или всего лишь политической хитростью.

Те, кто считал ее целомудрие фальшивым, позднее заявляли, что вскоре после переезда во дворец она вступила в тайную любовную связь с Палласом, самым привлекательным из тех троих, кто управлял империей от имени Клавдия. Но эта история, вполне возможно, основана на ошибочной интерпретации ее дипломатичной сердечности в отношении этого невероятно богатого и могущественного человека, отвечавшего за личную казну императора. Стоит упомянуть, что Паллас был братом Феликса, прокуратора Иудеи, к которому однажды в качестве пленника привели святого Павла. Большое уважение, которым он пользовался, можно объяснить и тем, что он поочередно был женат на трех дамах царских кровей – Друзилле, правнучке Антония и Клеопатры и, следовательно, кузине самого императора, правнука Антония и Октавии; еще одной Друзилле, сестре царя Ирода Агриппы II и вдове царя Эмесы; и третьей принцессе, имени которой мы не знаем. С учетом этих фамильных связей и того факта, что теперь Паллас объявил себя потомком царей Аркадии, вполне вероятно, что Агриппина считала его подходящим объектом для соблазнительных предложений, независимо от того, намеревалась ли она доводить эти предложения до реальных результатов.

Светоний сообщает, что Агриппина делала непристойные посылы и самому Клавдию, «пользуясь тем, что их близкие родственные отношения допускали поцелуи и нежности, способные разжечь в нем страсть». Тацит пишет практически то же самое. Однако верить этим утверждениям означало бы безосновательно отвергать альтернативную возможность, а именно, что такое нежное отношение вполне могло быть вызвано бурной радостью Агриппины, которой наконец удалось утвердиться в качестве сиделки, домоправительницы и компаньонки несчастного императора.

Но независимо от того, как расценивать реальное поведение Агриппины, ясно, что очевидная всем внешняя респектабельность являлась ее сильной стороной. Именно благодаря тому, что она появилась в императорском дворце под маской педантичной, богобоязненной, трезвомыслящей молодой матроны и вдовы, все трое интриганов, стоявшие за троном, – Нарцисс, Паллас и Каллист, – дружно приветствовали переезд во дворец Агриппины и ее сына Нерона. Они видели, что покойный император Калигула, а вслед за ним недалекая Мессалина превратили дворец в сознании народа в роскошный публичный дом, а их хозяин, император Клавдий, являвшийся предметом всеобщих насмешек, ничего не мог сделать, чтобы исправить положение вещей. Они считали, что единственная надежда на возрождение императорского престижа заключается в том, чтобы продемонстрировать способность двора к изменению и возвращение к строгой морали времен Августа. А тут, как нельзя кстати, появилась известная своей добродетельностью Агриппина, праправнучка Августа, готовая посвятить себя задаче наведения порядка в доме своего дяди. И если эта строгая благочестивая матрона изъявляла намерение уступить себя Клавдию или Палласу, то не все ли равно, пока она делала это строго конфиденциально.

Правда, ее отношения в ранней юности с братом, а затем с кузеном Лепидом не были забыты окончательно, и многие люди считали ее соблазнительницей и убийцей ее мужа Криспа, но благодаря годам, проведенным во вдовьем затворничестве, эти инциденты отошли на задний план. Правда и то, что, нападая на Мессалину, она продемонстрировала опасную хитрость, но, возможно, это было оправдано. Более того, очевидно, что она намеревалась в дальнейшем использовать свое положение в интересах своего сына Нерона, но он был неплохим юношей и, как правнук незабвенного Германика, вероятно, в свое время стал бы более популярным императором, чем кто-либо другой, с учетом того, как строго его воспитывали.

Наконец эти трое сошлись на том, что Клавдию нужно найти новую жену, поскольку они чувствовали, что приятная компания могла бы помочь продлить его жизнь, и, значит, продлить их пребывание на службе, в которой их заинтересованность после смерти Мессалины возросла с новой силой. Нарцисс говорил, что императора нужно повторно женить на Элии Паэтине, от которой у него была дочь Антония, но с которой он развелся семь лет назад по требованию Домиции Лепиды, чтобы иметь возможность жениться на ее дочери Мессалине. Однако Каллист возражал против этой идеи на том основании, что разведенная женщина, если ее снова берут в жены, становится невыносимо самодовольной. Он внес предложение, что императора следует женить на Лолии Паулине, бывшей жене Калигулы, обладавшей, как уже было сказано, несметными богатствами.

Однако Паллас, оставшийся член троицы, имел свой интерес. Агриппина завела с ним особенную дружбу, если не больше, и он чувствовал, что самую большую пользу из этих тесных взаимоотношений можно извлечь, если возвести его новую союзницу в ранг императрицы. Агриппина являлась прямым потомком Августа, и этот брак соединил бы линию Юлиев с линией Клавдиев. На тот момент ей было не больше тридцати трех лет, и если бы она не вышла за Клавдия, то непременно вышла бы за какого-нибудь другого человека, и этот человек, возвысившись с помощью брака с ней, мог бы начать метить на трон и, таким образом, создал бы им проблемы.

Кажется, для Агриппины эта идея стала неожиданностью, поскольку она вполне могла считать, что брак с братом отца в народном представлении является чем-то запретным. Но теперь, когда Паллас сделал такое предложение и оно в конце концов получило одобрение обоих его коллег, она немедленно переключила свое безраздельное внимание на выполнение задачи по соблазнению Клавдия, как до того соблазнила Криспа. Задача оказалась довольно сложной, учитывая, что отношение Клавдия к Агриппине, согласно Светонию, было, по-видимому, любовно-отеческим, несмотря на тот факт, что он неожиданно начинал находить ее привлекательной как женщину. Он продолжал называть ее своей «дочкой» и «деткой», которую «качал у себя на коленях». Должно быть, прошло довольно много времени, прежде чем в его медлительном мозгу забрезжила мысль, что те ласки, которыми они обменивались, вели к более близким отношениям, тем более заманчивым для него, что считались запретными между племянницей и дядей. Но когда в один прекрасный день эти ласки наконец заставили его понять все потенциальные возможности сложившейся ситуации и обнаружилось, что Агриппина совсем не прочь помочь ему в этой шалости, Клавдий бросил играть роль ее заботливого дядюшки и стал ее пылким, хотя и не слишком бодрым любовником.

Тогда, внутренне торжествуя, но внешне сохраняя невозмутимость, она сказала троим вольноотпущенникам, что принимает возложенные на нее судьбой обязанности, и дала им разрешение предложить императору жениться на ней. Однако поначалу эта идея не захватила Клавдия. У него вызывала интерес и невероятно льстила его тщеславию мысль о том, что он способен пробить брешь в хваленой добродетели своей племянницы, но сделать ее своей женой в нарушение закона об инцесте было совсем другое дело.

Вместе с тем в определенных аспектах это предложение его привлекало. При его болезнях Клавдий не мог предаваться главной страсти своей жизни – погоне за женщинами – и чувствовал, что понимающая и не слишком требовательная жена осуществила бы его давнишнее желание. Агриппина явно считает его неотразимым, говорил себе Клавдий, и вместе с тем она не слишком темпераментна. Она спокойна, тактична и благоразумна. Она не станет насмехаться над его немощью, как это делала Мессалина, не станет причинять ему боль, крутя романы с другими, более дееспособными мужчинами под самым его носом. Она будет преданно защищать его честь и оберегать его от неуважительного отношения, с которым теперь нередко сталкивался император.

С другой стороны, Агриппина, несомненно, была женщиной волевой, и Клавдия совсем не привлекала мысль, что его станет муштровать умная энергичная жена. Он гордился тем, что ему удалось преодолеть ее пуританскую щепетильность, но понимал, что ее внешняя показная добродетель, которой он не смог бы придерживаться, осталась незатронутой тем, что скрытно от чужих глаз она уступила его похоти. Клавдий не питал склонности к строгостям традиционной римской жизни. В разумных пределах ему нравился беззаботный образ жизни греков, который привнес император Калигула. Он любил изысканную еду и опасался, как бы Агриппина не оказалась предпочтительницей простой стряпни. Он любил напиваться, а Агриппина практически всегда оставалась трезвой. Он любил окружать себя хорошенькими женщинами и веселыми мужчинами. Ему нравились непристойные шутки и выходки низкопробных театральных комиков, Агриппина же могла бы возражать против подобных вещей.

И потом, еще этот ее мальчик, юный рыжеволосый Нерон, для которого императору предстояло бы стать отцом в ущерб интересам его собственного сына Британника. Впрочем, независимо от того, женится он на ней или нет, Агриппина в результате обяжет его признать Нерона потенциальным наследником трона, что в конце концов будет еще хуже, поскольку Британник определенно слишком болезненный.

Так и не сумев прийти к окончательному решению, Клавдий сказал, что подчинится желанию сената. В связи с этим Агриппина обратилась за помощью к некоему Вителлию, который был в Риме сенатором, потом консулом и теперь цензором, а по характеру льстецом и готов был сделать что угодно, лишь бы втереться в доверие к новой хозяйке дворца. Любопытно, что в свое время он являлся прокуратором Сирии, и именно ему выпало сменить непопулярного Понтия Пилата, занимавшего эту должность, когда судили и распяли Иисуса Христа.

Вителлий пошел к императору и спросил, действительно ли он намерен подчиниться воле сената и народа в вопросе о женитьбе. На что Клавдий ответил утвердительно. Он заметил, что и сам не более чем часть народа, и потому всегда строго соблюдал все положения закона, и формально его место может свободно занять любой гражданин, который будет провозглашен императором. Получив такой ответ, Вителлий попросил Клавдия оставаться во дворце, а он тем временем поставит вопрос на рассмотрение сената. После этого он направился в вышеозначенное собрание. В сенате как раз проходило заседание, и Вителлий, прервав дискуссию, попросил разрешения немедленно обратиться к собравшимся с вопросом чрезвычайной важности.

Свою речь он начал, сказав, что непосильный труд по управлению страной стал бы для императора значительно легче, если бы он снова женился, но задача выбора жены – сложное дело, ибо нужно найти даму, которая сочетала бы в себе благородное происхождение, незапятнанную чистоту и определенные доказательства того, что она не бесплодна. Какую высокородную даму они могли бы назвать, спросил он, чтобы она представила доказательства своей фертильности, не скомпрометировав себя с точки зрения строгой нравственности? Затем он обратил внимание сенаторов на вдовую Агриппину, чья добродетель была хорошо известна, чье прекрасное происхождение не знало равных и которая определенно не была бесплодной, поскольку уже подарила миру сына. Конечно, добавил Вителлий, для Рима стала бы новшеством женитьба дяди на своей племяннице, но в других странах это обычная практика, и к тому же это не запрещено никаким писаным римским законом. В конце концов, когда-то браки между кузенами тоже считались незаконными, но теперь они общеприняты, и, если сейчас легализовать женитьбу дяди на племяннице, это уже очень скоро станет обычным делом.

Затем, к большому изумлению слушателей, Вителлий указал, что, в отличие от других цезарей, Клавдий никогда не был замечен в краже жены у мужа и, таким образом, теперь не мог бы согласиться с подобным способом обретения супруги с доказанной чистотой и фертильностью. Однако высокородная Агриппина, словно по воле провидения, является вдовой, родившей сына, и, взяв ее в жены, император создаст прецедент осмотрительного поведения и тщательного выбора невесты.

Эта замечательная речь возымела мгновенный эффект. Целый ряд сенаторов, жаждавших реформирования морального климата после выходок Мессалины, в сопровождении толпы сочувствующих горожан поспешили к дворцу, где Клавдий в смущении ожидал решения вопроса, и начали кричать за окнами, что они хотят видеть Агриппину своей императрицей, под чем они подразумевали, что больше не потерпят скандалов в семействе императора и требуют его немедленного очищения.

Помолвка была объявлена немедленно, и весь Рим пришел в возбуждение от этого небывалого чуда – кровосмесительной женитьбы императора на дочери его брата. Однако быстро был принят закон, легализующий подобные союзы, и вскоре все поняли, что в будущем во дворце все дела будут делаться в строжайшем соответствии с законом и приличиями. Казалось, эта помолвка фактически знаменует собой конец той власти, которой пользовалась фривольная и не признающая законов часть общества, и люди старой закалки, придя в себя от потрясения, вызванного побочным действием этого разрешения на брак, с радостью подумали, что теперь двор предстанет образцом для всей нации. Они очень легко забыли о связи Агриппины с ее развратным братом и о ее поведении в отношении покойного мужа Криспа. Не стали слушать и сплетен, что она уже спала с императором, а возможно, еще и с Палласом. Они предпочитали видеть только ее внешнее обличье – личину холодной высоконравственной вдовы, потомка сурового Августа и дочь любимого ими Германика, и как таковую радостно приветствовали ее в своем отвращении к распутству, которое едва не довело императорский трон до падения.

Агриппина была в восторге от своей долгожданной удачи, и если и испытывала некоторое отвращение к своим отношениям с вечно пьяным и преждевременно впавшим в маразм императором, то могла утешать себя мыслью, что после свадьбы необходимость поддерживать их будет недолгой. Как только она станет императрицей, то возьмет в свои руки одержимого слабоумного супруга и выбьет из него желание изображать любовника.

Осталось уладить только одно дело. Дочери Клавдия и Мессалины, маленькой Октавии, скоро должно было исполниться десять лет, и Агриппина считала, что девочку непременно нужно обручить с ее сыном Нероном, которому на тот момент было одиннадцать, чтобы иметь еще одну причину для его последующего восхождения на императорский трон. В народе сложилось стойкое ощущение, что дочь суверена является его наследницей и в некотором смысле передает своему мужу право на трон. Однако Клавдий обещал свою дочь Луцию Силану, блестящему молодому человеку двадцати четырех лет, уже искушенному в публичной жизни и связанному родством с семейством императора. Его мать Эмилия Лепида была дочерью той Юлии, которая приходилась правнучкой Августу и сестрой матери Агриппины. Когда Эмилия умерла, ее муж Юлий Силан женился на вдовой Домиции Лепиде, матери Мессалины, и, таким образом, Луций Силан и Мессалина были сводными братом и сестрой. Кстати можно заметить, что Мессалина увлеклась своим отчимом Юлием Силаном и предлагала ему присоединиться к неуклонно растущему сонму ее временных любовников, но он, будучи мужем ее матери, не мог ей подчиниться, что, в конечном счете, стоило ему жизни. Несмотря на эту неприятность, императрица и ее супруг, выбирая Луция Силана в качестве своего будущего зятя, считали его возможным преемником Клавдия на троне, если Клавдий умер бы до того, как Британник или Нерон достигнут возраста, когда кого-то из них можно будет провозгласить императором. Но смерть Мессалины положила конец этим планам. Агриппина не потерпела бы соперников своему сыну, она сразу же сосредоточилась на том, чтобы не только разорвать помолвку Луция Силана и Октавии, но и убрать его с дороги, расчищая путь своим честолюбивым намерениям.

Ей снова понадобилась помощь Вителлия, у которого в этом деле имелся свой интерес, поскольку его сын женился на сестре Луция, Юнии Кальвине, но потом по какой-то неизвестной нам причине развелся с ней. В результате Вителлий нанял людей, чтобы они разнюхали о каких-нибудь прегрешениях молодого человека, которого желала уничтожить Агриппина. Они узнали, что он находился в особенно нежных отношениях со своей сестрой Юнией Кальвиной, и Вителлий сразу довел этот факт до сведения будущей императрицы, чья репутация строгой моралистки теперь не вызывала сомнений. Агриппина с негодованием сообщила Клавдию, что человек, за которого император просватал бедную маленькую Октавию, с точки зрения нравственности не годится девочке в мужья, поскольку он совершил инцест со своей сестрой. Клавдию, чья кровосмесительная связь с племянницей теперь была оправдана законодательно, полагалось возмутиться, и он тут же приказал снять Луция Силана со всех публичных должностей, и в конце декабря 48 года этот приказ был выполнен властью самого Вителлия как римского цензора.

Обвинение, судя по всему, было совершенно необоснованным, поскольку его отвергал не только Тацит, но и Сенека, который любовно называл Юнию Кальвину «самой красивой и веселой девушкой из всех». Однако в Риме того времени любовная связь между братьями и сестрами была в большой моде благодаря Калигуле, который, считая себя наследственным фараоном Египта, использовал традиционную египетскую практику браков братьев с сестрами, чтобы оправдать свою противоестественную любовь к сестре Друзилле. Так, например, царица Клеопатра, жена прадеда Клавдия Антония, была замужем за своим братом. У самой Агриппины в ранней юности была подобная связь с братом, хотя позже она, несомненно, утверждала, что это не ее вина. Ее первого мужа Гнея Агенобарба обвиняли в таком же неподобающем поведении в отношении его сестры Домиции Лепиды, а ее второй муж Пассиен Крисп тоже являлся приверженцем такой практики, по крайней мере, так считал Калигула. Это было распространено повсеместно, и Агриппина делала вид, что борется за чистоту нравов, в то время как на самом деле она уничтожала Луция Силана.

Поначалу несчастный молодой человек не мог поверить, что его падение окончательно, но со временем понял, что его преступление – это родство с Августом, и значит, возможность предъявить претензии на трон. Сознавая, что ему нечего ждать пощады от Агриппины, если она станет императрицей, Луций Силан принял решение убить себя в тот день, когда Клавдий будет праздновать свою свадьбу с ней. Тем временем Юния Кальвина была выслана из Рима, и, забегая вперед, скажем, что она пробыла в изгнании десять лет, пока после смерти Агриппины ее наконец не вернул Нерон.

Свадьба Агриппины и Клавдия состоялась в начале 49 года, и в этот же день Луций Силан перерезал себе горло. В октябре того же года было публично объявлено о помолвке Нерона и маленькой Октавии.

Теперь уже не осталось сомнений, что, если Клавдий проживет достаточно долго, следующим императором станет Нерон, а не болезненный Британник. Правда, два оставшихся брата Луция Силана, являясь потомками Августа, могли в конечном счете причинить императрице неприятности, но Агриппина зорко следила за ними и, по-видимому, сочла, что на данный момент судьба их брата будет для них достаточным предупреждением. И конечно, возведение Нерона в ранг предполагаемого наследника не обошлось без помощи со стороны Палласа, Нарцисса и Каллиста – трех самых могущественных служителей двора, поскольку эти люди участвовали в свержении Мессалины и, следовательно, не могли ждать пощады от ее сына Британника, если бы он стал императором. Для них было жизненно важно, чтобы преемником Клавдия стал не он, а Нерон. И эта необходимость, от которой зависела их жизнь, обязывала их любой ценой обеспечить успех вновь обретенного императорского пасынка.

Через несколько месяцев, 25 февраля 50 года, уверенность, что этот мальчик в конце концов взойдет на трон, стала еще определенней, поскольку Клавдий официально признал его своим приемным сыном. До той поры, как уже было сказано, он звался Луций Домиций Агенобарб, но после этого усыновления получил новое имя – Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик. Ему только что исполнилось двенадцать лет, и он все еще был слишком молод, чтобы Клавдий мог, даже если бы хотел, публично назвать его наследником трона. Обязанности императора предполагали, что его носитель является лидером нации и это работа для взрослого мужчины, не передающаяся по наследству. Однако в семейном кругу решение этого вопроса было предрешено заранее.

Тем временем Агриппине требовалось избавиться от любой опасности, угрожающей ее собственному положению, с учетом того нежданного обстоятельства, что теперь, когда они были женаты уже год, Клавдий стал проявлять растущее беспокойство в отношении нового порядка вещей. Несмотря на то что император удостоил ее титула Августа, которым никогда прежде не наделяли императрицу, пока был жив ее супруг, и разными другими способами демонстрировал, как высоко ее ценит, он, без сомнения, находил ее вмешательство в домашние и государственные дела несколько утомительным.

Ему не нравилось, что его ограничивали в удовольствиях, и вообще… Реформы реформами, но он не видел никаких причин, почему дворец нужно было лишать всей его веселости. Агриппина в тесном сотрудничестве с Палласом, хранителем личной казны Клавдия, установила жесткий режим экономии. Она просматривала все хозяйственные счета, следила за всем, что творилось на кухне, и урезала развлечения императора до минимума. Более того, она уже не была его «деткой» и «милой», которая позволяла Клавдию обнимать и ласкать себя, как когда-то прежде. Агриппина превратилась в его неумолимую сиделку, холодную и равнодушную, и было ясно, что она никогда не позволила бы себе завести от него ребенка, даже если бы Клавдий сохранил способность стать отцом. Вместе с тем она не разрешала ему иметь никаких связей с другими женщинами. Была, например, красивая женщина по имени Кальпурния, на которой император в минуты непослушания часто останавливал свой взгляд. Но Агриппина быстро заметила это и сделала так, что несчастную даму выслали из Рима как нежелательную персону.

Однако более серьезный повод для беспокойства давали ей действия богатой Лоллии Паулины. Как мы помним, это та самая дама, которую Каллист первоначально хотел сделать женой Клавдия. Утратив надежду стать императрицей, она обратилась к неким халдеям-гадателям, чтобы выяснить, как долго может продлиться супружеская жизнь императора с ее соперницей. Об этом сообщили Агриппине, которая со свойственной ей непримиримой ненавистью к любой женщине-сопернице сразу устроила так, что Лоллию Паулину обвинили в попытке воспользоваться магией, чтобы расстроить союз Клавдия с Агриппиной. А Клавдий, который через Каллиста вполне мог намекнуть злосчастной женщине на свою благосклонность, теперь был вынужден изгнать ее из Рима, попутно конфисковав значительную часть ее огромного состояния.

Однако даже это не удовлетворило Агриппину. Она отправила вслед за несчастной изгнанницей своих людей с приказом предать ее смерти и не успокоилась до тех пор, пока не увидела ее отрубленную голову. Когда эту голову доставили ей, Агриппина сначала ее не узнала. Но помнила о некоторых особенностях зубов Лоллии Паулины, поэтому собственными руками открыла мертвый рот и после этого осталась довольна. Бывший доброхот убитой женщины Каллист скончался примерно в то же время. И хотя говорят, что его конец был вызван естественными причинами, предположение, что он имел отношение к делу Лоллии Паулины, не лишено вероятности.

Абсолютно бессердечная во всем, кроме любви к своему сыну, Агриппина не останавливалась ни перед чем, чтобы обезопасить свое положение, чтобы она могла свободно возвращать доброе имя императорскому дому, давать советы и руководить своим глупым мужем и поддерживать дыхание жизни в его дряхлом теле, пока ее любимый Нерон, воспитанный идеальным пуританином, не будет готов предстать перед народом как достойный преемник Августа с ней в качестве его могущественной императрицы-матери.

Двенадцатилетний Нерон был довольно толстым маленьким мальчиком с веснушчатым лицом, близорукими голубыми глазами и волосами, цвет которых можно было бы описать как бронзово-рыжий. Он уже демонстрировал признаки интереса к разным видам искусства, поскольку любил рисовать красками и лепить фигурки из глины. Кроме того, делал попытки писать стихи, которые напевал, аккомпанируя себе на маленькой арфе. Все эти увлечения необходимо было из него выбить.

Нерону хотелось читать книги по философии и искусству, но мать не позволяла ему этого. Она воспитывала его благородным римлянином старой школы, иными словами, таким, который, подобно Августу, должен был, отказавшись от стремлений своего ума и талантов, посвятить себя простой традиции быть хорошим гражданином, тем, кто должен всегда держать в секрете свои небезупречные наклонности и мелкие грешки, а миру демонстрировать невозмутимое пуританское лицо.

Агриппина хотела этого во славу Рима, во славу императорского дома и вместе с тем не понимала, что, следуя своему желанию, делает из сына обычного лицемера. Однако была одна вещь, которую она не могла сделать. Нерон на всю жизнь остался честным человеком, искренним в своих добродетелях и откровенным в своих пороках. И благодаря этой неистребимой особенности его жизнь и жизнь его матери потерпели крушение.

Глава 6

Назначение Сенеки и Бурра наставниками Нерона. 53 год, свадьба Нерона и Октавии. Ученичество Нерона. Борьба между Агриппиной и Нарциссом. 54 год, смерть Клавдия и воцарение Нерона

Одним из первых шагов, сделанных Агриппиной после того, как она вышла за Клавдия, стало возвращение ее старого друга философа Луция Аннея Сенеки, которому на тот момент было около пятидесяти лет, с Корсики, куда его сослали за восемь лет до этого по наущению Мессалины, обвинившей его в связи с сестрой Агриппины Юлией Ливиллой. При этом сам Сенека не отрицал, но и не признавал справедливости этого обвинения.

Сенека родился на Пиренейском полуострове. Он был небольшого роста, плотного телосложения и внешне сильно напоминал современного еврея-финансиста своими темными внимательными глазами, лысой головой, мясистыми щеками, крепкой шеей и небольшой заостренной бородкой. Его отец был правоведом старой римской школы, который не любил ничего иностранного, презирал греческую философию и греческий язык, а его мать являла собой типичный образец римской матроны, поглощенной своими детьми и глубоко любимой ими в ответ. Тем не менее в юности Сенека был очень раним, и в свое время только мысль о том горе, которое он причинит своим родителям, не позволила ему совершить самоубийство. Всю свою жизнь он страдал слабыми легкими и астмой, однако привычка к умеренности продлила ему жизнь, и он смог очень много сделать в области литературы и не только.

Вкратце можно упомянуть, что его старший брат, который был усыновлен семьей Галлиона и в 52 году назначен правителем Ахеи, являлся тем самым Галлионом, которого «не волновали все эти вещи» и на суд которого однажды привели святого Павла, обвиненного евреями в ереси.

Еще мальчиком Сенеку привезли в Рим, где он изучал философию пифагорейцев под руководством Сотиона Александрийского, в результате чего он какое-то время считал, что душа человека переселяется в тело животного, и потому стал вегетарианцем. По этому поводу его учитель говорил, что пусть эта доктрина нелепа, зато питание стоит дешево. Позже под руководством Аттала Сенека изучал философию стоиков и всю оставшуюся жизнь спал на жестком матрасе, избегал слишком горячих ванн, не использовал благовоний, не пил вина и согласно довольно странным диетическим принципам своего наставника исключил из своего в остальном богатого меню устриц и грибы.

Он вовсе не был аскетом и наслаждался радостями жизни, как любой другой человек, хотя в своих удовольствиях проявлял умеренность. Сенека был счастливо женат на благородной даме по имени Помпея Паулина и имел с ней двух сыновей, которые, к несчастью, умерли в раннем возрасте. Он не посчитал зазорным скопить очень большое личное состояние, из-за чего многие люди относились к его словам как к философскому вздору. В свое оправдание Сенека заявлял, что большие деньги ему безразличны, но раз уж он, благодаря случаю, получил их, то в соответствии со своими стоическими убеждениями не мог от них отказаться, поскольку это означало бы придание им чрезмерной значимости. Однако тот факт, что Сенека давал деньги в долг под проценты, едва ли можно оправдать философскими основаниями, и нет никаких сомнений, что в поздние годы жизни он скорее с энтузиазмом пропагандировал стоицизм, чем строго следовал его доктрине. Его объемистые труды изобилуют спокойными бессвязными идеалистическими раздумьями и могли бы быть с успехом написаны каким-нибудь добрым современным епископом.

Манеры Сенеки были утонченными и приятными, его беседа – внимательной и вдумчивой, и в то время, когда Агриппина вернула его из ссылки, тяжелая одинокая жизнь на диком острове Корсика сделала его очень отзывчивым на доброту и готовым неизменно льстить своей благодетельнице. Правда, в изгнании он сочинил весьма показательный документ, предназначенный для чтения Мессалине, который изобиловал такой отъявленной лестью, что потом Сенеке наверняка было за нее очень стыдно, и который оставляет стойкое впечатление, что его автор определенно не был героем-стоиком.

Тем не менее Агриппина сочла, что Сенека именно тот человек, который должен стать наставником Нерона, поскольку он, естественно, будет отстаивать ее интересы и испытывать сильную неприязнь к Британнику, сыну его врага – Мессалины. Его преданность памяти своей матери предполагала, что он будет учить своего подопечного сыновней любви, и, хотя Агриппина решила, что не позволит ему учить своего сына философии – предмету, чуждому римскому сознанию и презираемому патрициями старой школы, – она с большой готовностью позволила своему мальчику брать с наставника пример в том, что касалось трезвости, скромности и трудолюбия. Сенека был хорошим римлянином и не увлекался греческой роскошью и изысканностью, против которых ополчилась Агриппина.

Поселив Сенеку во дворце в качестве наставника своего сына, она выбрала ему в коллеги доброго старого солдата Афрания Бурра и вскоре убедила Клавдия назначить его префектом (командующим) преторианской гвардии – войск численностью около двадцати тысяч солдат, вооруженных копьями и стоявших в Риме. Благодаря этому мудрому назначению каждый из преторианцев становился преданным защитником ученика своего командира.

Таким образом, переполненный возвышенными чувствами сын Агриппины обнаружил, что находится в руках двух мэтров: одним из них был велеречивый, хотя и не вполне искренний преподаватель той идеальной, простой и суровой римской жизни, к которой мальчик не испытывал никакой природной склонности; вторым – грубоватый немногословный солдафон с искалеченной в бою рукой, чьи милитаристские взгляды противоречили всему артистичному и несколько женственному, что больше всего нравилось юному Нерону. А за спиной этих двоих стояла внушающая благоговейный трепет фигура матери, твердой, безжалостной и все же той, которая была для него всем. Нерон очень любил ее, но его детский ум уже сознавал пугающее различие между их характерами. Она его не понимала, она направляла его туда, куда он не хотел идти, и все равно в его юношеских глазах она не могла делать ничего плохого. «В своем деспотизме, – как пишет Тацит, – она была так сурова, как если бы была мужчиной». Действительно, этому чувствительному и подавленному мальчику ее требование беспрекословного послушания должно было казаться непреодолимым, тогда как сама она подчинялась только какому-то странному и ужасному великану по имени Долг, который держал всех их в плену.

15 декабря 50 года отпраздновали тринадцатилетие Нерона и меньше чем через три месяца, 4 марта 51 года ему позволили надеть toga virilis – одежду взрослого мужчины, хотя, по обычаю, такая смена костюма, эквивалентная достижению совершеннолетия, позволялась мальчикам только по достижении пятнадцати лет. На самом деле Агриппина лихорадочно торопила совершеннолетие сына из опасения, что Клавдий может умереть.

Император сам представил мальчика сенату и присвоил ему титул Princeps Juventutis (предводитель молодежи. В императорскую эпоху этот титул присваивался сыну императора. – Пер.). Кроме того, он был удостоен и других почестей, после чего предстал перед народом, маршируя во главе преторианской гвардии. В тот же день Нерон присутствовал на турнире в цирке, одетый в императорские одежды, в то время как его кузен, а теперь и сводный брат, которому на тот момент было одиннадцать, сидел рядом одетый как ребенок.

В действительности теперь все внимание общества было обращено на Нерона, а дряхлого Клавдия с его мутными глазами, неуклюжей походкой и глупой улыбкой просто терпели, как того, кто греет трон для этого смышленого нетерпеливого мальчика, чья родословная была куда более блестящей, чем его собственная. И если болезненный Британник оказался в невыгодном положении из-за испорченной репутации своей покойной матери, то Нерон, напротив, имел мощную поддержку в лице своей матери, которая всегда была рядом с ним. Одетая в золото и сверкающая драгоценностями, она представляла его народу, как во многих других религиях богиня-мать представляет своего сына – вечную надежду мира.

На правах матери будущего императора Агриппина забирала все больше и больше власти и требовала все новых привилегий. Теперь ей разрешалось въезжать на своей золотой колеснице в пределы Капитолия – привилегия, которой пользовались только жрецы. Она восседала на председательском месте рядом со своим супругом на торжествах, на которых никогда прежде не председательствовала женщина. «На публике она вела себя серьезно и непреклонно и часто держалась надменно и властно», – пишет Тацит. «Она держала под контролем все», – добавляет он. И определенно, причина была не столько в том, что она являлась женой царствующего императора, повсеместно презираемого Клавдия, а в том, что была матерью будущего императора, блестящего Нерона, на котором сконцентрировалось все внимание и надежда нации.

В 55 году Агриппина решила, что ее сын, которому к концу года исполнится шестнадцать, и Октавия, которой вскоре исполнялось четырнадцать, достаточно взрослые, чтобы пожениться. Как и следовало ожидать, их свадьбу сыграли с большой помпой. О внешности Октавии ничего не известно, но ее последующее поведение указывает, что она обладала страстной натурой, считалась угрюмой, опрометчивой и, возможно, слегка не в себе, если учесть, что ее мать Мессалина была нимфоманкой, отец Клавдий – в каком-то смысле наполовину слабоумным, а брат Британник – эпилептиком. Октавия преданно любила своего брата, и можно предположить, что в глубине души ее постоянно душила злоба из-за оскорблений, так часто выпадавших на его долю. Нерон, судя по всему, ей не нравился, да и он не питал к ней никаких теплых чувств. Однако они были помолвлены уже четыре года и принимали женитьбу как неизбежную часть судьбы, державшей их в своих тисках. Нерон должен был стать императором – теперь не было никаких разумных причин сомневаться в этом, – и этот незрелый, лишенный любви и приводивший в смущение союз являлся наказанием за его будущее положение.

Примерно в это же время начала складываться его неожиданная дружба с теткой Домицией Лепидой, сестрой его отца, которая делала все, что могла, чтобы именно теперь поощрять его юношескую привязанность, лаская его и делая ему маленькие подарки. Она была злобной женщиной, но еще слишком юный Нерон не мог осознать, что ее поведением двигал не интерес к нему, а желание отомстить своей снохе, сыгравшей решающую роль в смерти ее дочери Мессалины и лишении права на трон сына Мессалины и ее внука Британника.

«Между Домицией Лепидой и Агриппиной разгорелась жестокая борьба за то, чье влияние на Нерона возобладает», – пишет Тацит. Впервые в жизни мальчик услышал поношение и оскорбления в адрес своей матери. Домиция Лепида, по-видимому, предупреждала его, что единственное, что движет Агриппиной, – это жажда личной власти, а его нудное утомительное обучение является вовсе не необходимой подготовкой к обязанностям, присущим его высокому положению, а жестоким способом подчинить его и сломать его волю.

В то же время эта озлобленная дама возобновила свою дружбу с Нарциссом, к которому, вполне естественно, испытывала изрядную ненависть с тех пор, как он ополчился против ее дочери Мессалины. Нам кажется, именно в этом союзе двух старых врагов можно найти объяснение последовавших ближайших событий. В действительности Нарцисс воспользовался представившейся возможностью обернуть в свою пользу интерес, который проявляла к Нерону его тетка. С тех пор как Агриппина вышла замуж за императора – стоит напомнить, что первоначально Нарцисс возражал против этого союза, – положение Нарцисса неуклонно ухудшалось, поскольку он искренне любил своего хозяина и его возмущало ее жестокое обращение с несчастным стариком. Одновременно он чувствовал, что новая императрица подрывает его влияние на императора.

На самом деле Нарцисс не испытывал никакого сочувствия к Агриппине, если не считать выбора ее сына в качестве будущего императора, в чем он горячо поддерживал ее, поскольку, если бы преемником Клавдия стал Британник, Нарцисса наверняка сразу же приговорили бы к смерти, как человека, ответственного за гибель Мессалины. С другой стороны, воцарение Нерона, все еще находившегося под опекой своей матери, могло с таким же успехом привести его к падению, поскольку верность Нарцисса Клавдию и его любовь к той власти, которой наделил его император, неотвратимо превращали Агриппину в его врага.

Обдумывая эту проблему, Нарцисс, по-видимому, понял, что единственным выходом из этого затруднительного положения стало бы воцарение Нерона, но уже без Агриппины. Как следствие, у него родилась идея избавиться от источника проблем, отдалив Агриппину одновременно и от ее мужа, и от ее сына, для чего можно было использовать Домицию Лепиду. Домиция Лепида, как уже было сказано, вероятно, не имела более далеко идущих планов, чем причинить Агриппине боль, открыв Нерону глаза на преступления его матери. Но у Нарцисса на кону стояло его будущее благополучие, а может, и сама жизнь, поэтому его план подразумевал не меньше, чем окончательное свержение Агриппины.

Напряжение неуклонно нарастало. Агриппина при всем ее показном целомудрии и холодном расчетливом бессердечии была женщиной, которой доставляло удовольствие тайком использовать свои женские чары, чтобы возбуждать любовные страсти в мужчинах, которые могли быть ей полезны. Таким способом она целенаправленно завоевала двух своих мужей: Криспа и Клавдия, и теперь, похоже, превратила свое заигрывание с могущественным Палласом в настоящую преступную связь с ним. Во всяком случае, Тацит говорит, что тот «был ее любовником, о чем знали все». Агриппина сформировала узкий кружок, куда кроме нее вошли Паллас, Сенека и Бурр, и, поскольку Каллист был мертв, Нарцисс обнаружил, что только он один исключен из этого кружка из-за своей преданности Клавдию, для которого он остался во дворце единственным другом. Все остальные были под каблуком у Агриппины.

Император в это время являл собой жалкую фигуру. Волевая жена никогда не выпускала его из виду, потому что он, как она утверждала, постоянно выставлял себя глупцом. Когда гости развлекались, она настаивала, чтобы сидеть рядом с ним и указывать ему, что он должен делать. Она постоянно старалась выпячивать себя за его счет, обращаясь с ним как с инвалидом или идиотом. Он никому не мог доверять, кроме Нарцисса, но теперь даже Нарциссу с очевидным трудом удавалось сохранять свое положение во дворце.

Агриппина боялась вмешательства Домиции Лепиды во все эти дела. Когда ее осенило, что целью Нарцисса является ее изгнание из дворца, чтобы Нерон смог унаследовать трон без ее пристального контроля, ее охватила безумная тревога. Нерона отстранят от нее! Агриппина никогда даже не думала об этом.

Желая спасти себя, она действовала с присущей ей отвагой и безжалостностью. Она сразу обвинила Домицию Лепиду в измене на том основании, что ее комментарий по поводу свадьбы Клавдия и Агриппины был потоком проклятий, обрекающих их на вечную погибель – что, вполне возможно, являлось истинной правдой, – и что она пыталась нарушить мир и спокойствие империи. Своему изумленному сыну Агриппина объяснила, что его тетка старалась завоевать его любовь только ради того, чтобы отомстить ей, и что на самом деле эта порочная женщина хотела ее убить. Агриппина так хорошо обработала Нерона, что потрясенный и разочарованный юноша сгоряча дал показания против своей тетки, подтвердив, что она определенно говорила вещи, рассчитанные на то, чтобы вбить клин между ним и его матерью.

Домицию Лепиду приговорили к смерти и казнили в установленном порядке. После этого Агриппина обратила свое внимание на Нарцисса, чьего смертного приговора она стремилась добиться от Клавдия. Однако император, каким бы он ни был больным и запуганным собственной женой, еще не до конца утратил способность бороться за своего друга. Он наотрез отказался позволить, чтобы этого человека в чем-то обвинили. Однако Нарцисс, понимая, что его жизнь во дворце подвергается опасности, сказался больным и попросил разрешения покинуть Рим и отправиться в Синуэссу, находившуюся на побережье Кампании по дороге в Неаполь, чтобы начать лечение водой, которая сделала этот знаменитый курорт таким популярным. Разрешение было получено, и, таким образом, Клавдий, лишившийся поддержки единственного оставшегося друга, оказался под полным контролем Агриппины, которую он теперь возненавидел.

Тем временем учение Нерона продолжалось. Он был блестящим юношей. Как и его дядя Германик, он говорил на греческом так же свободно, как на родной латыни, а стихи, которые писал километрами, похоже, были не лишены достоинств, хотя их отличала некоторая напыщенность и их было трудно декламировать вслух. Кроме того, Нерон начал рисовать и демонстрировал некоторые способности как скульптор. Однако его интерес к искусствам, как уже говорилось, сурово пресекался матерью и наставниками. Он безуспешно пытался говорить Агриппине, что такие же склонности были у его всеми любимого деда, но она не желала замечать, что по своей природе Нерон на него очень похож.

Вместе с тем практика публичных выступлений считалась полезной, и стоило мальчику проявить интерес к какой-нибудь теме, допускавшей публичное обсуждение, как Сенека помогал ему подготовить речь, с которой он выступал перед императором и его советом, в то время как Агриппина с гордостью и одобрением слушала его, укрывшись за портьерой. Нерон обладал прекрасной памятью и мог с легкостью довести до совершенства эти тщательно подготовленные выступления. И поскольку был прирожденным актером, то постоянно удивлял слушателей своими очевидными красноречием, искренностью и мудростью.

В то время Нерон, без сомнения, был добросердечным, великодушным юношей, который с особой теплотой – опять же как Германик – откликался на любое дело, связанное с исправлением того, что было плохо, и учение Сенеки о филантропии и гуманистических идеалах неизменно находило в нем благодарного слушателя. Поэтому когда ему рассказали, что город Апамея во Фригии пострадал от землетрясения, то подготовился и произнес блестящую речь, с помощью которой успешно выпросил для жителей Апамеи освобождение от уплаты налогов на пять лет. В другом случае он, выступая на греческом, упросил освободить от налогов Илиум (Трою), в третьем – просил и получил деньги для города Бононии, частично уничтоженного пожаром.

Однако самым крупным успехом Нерона в суде стала речь, которую он произнес, защищая греческий город Родес, лишившийся своей муниципальной независимости. Нерон с успехом упросил вернуть городу его свободы, а члены депутации горожан Родеса были так восхищены красноречием и драматическим пылом рыжеволосого юноши, что приветствовали его, как своего бога, сошедшего на землю с Солнца, и уехали, исступленно распевая ему дифирамбы, а Нерон, чрезвычайно довольный, в глубине души подумал, что эти культурные артистичные греки по своей ментальности явно ближе ему, чем его собственный народ.

Таким образом, слава Нерона среди людей росла как на дрожжах, пока все не начали славить его как гения. Все – означает кроме Агриппины, которая не позволила своей любви к сыну и своей гордости за него изменить своего холодного, дисциплинирующего отношения. Она видела, и видела слишком ясно, что по темпераменту он артист, как мы сказали бы сейчас. Но она хотела – и весь традиционный Рим хотел, – чтобы он вырос суровым, скромным, бесстрастным римлянином старой школы, и это преклонение пугало ее.

Тем временем Британник был полностью оттеснен в тень. Народ с трудом помнил о его существовании. Многие вообще об этом не помнили, а те, кто помнил, были склонны считать, что у него не все в порядке с головой, поскольку все знали, что Британник страдал приступами эпилепсии. За какое-то время до этого Агриппина добилась, чтобы его наставника Сосибия предали смерти на том основании, что этот человек культивировал у мальчика неприязнь к кузену. Агриппина одного за другим убрала всех, кто был рядом с Британником, казнив одних и уволив других, и заменила их своими людьми, которые сообщали ей о каждом его шаге. Кроме того, она сделала все, что могла, чтобы Клавдий виделся со своим сыном как можно реже, ограничив их встречи только самыми необходимыми.

Однажды между братьями произошла серьезная ссора, и Британник так разозлился, что назвал Нерона его настоящим именем – Агенобарб, подразумевая, что по линии отца тот не принадлежит к императорской фамилии. В ответ на это Нерон крикнул, что Британник бастард, что он сын не Клавдия, а одного из любовников Мессалины. Оба молодых человека обратились со своими бедами к императору и императрице, результатом чего стало возросшее отчуждение между родителями. Британник, конечно, видел, что Агриппина его не любит, и в будущем, когда она делала демонстративные попытки поцеловать или обнять его, он выражал свою обиду, поворачиваясь к ней спиной.

Дело дошло до критической точки осенью 54 года, когда Нерону исполнилось семнадцать лет, а Британнику было около тринадцати с половиной и он превратился в высокого долговязого подростка с бледным лицом. В это время Клавдий, которому перевалило за шестьдесят три, находился в состоянии бессильного бунта против Агриппины, чью черную душу он, как ему казалось, теперь видел со всей ясностью. Он чувствовал, что ее благочестие, респектабельность и даже целомудрие были фальшивыми – позой, предназначенной для глаз публики, средством добиться поддержки патрициата старой школы, в это время находившейся на подъеме. Эта жестокосердная женщина лишила его всех удовольствий. Дворец казался Клавдию душной теплицей, оранжереей самодовольной благопристойности, где всем заправляла несносная Агриппина при помощи и подстрекательстве этого мошенника Сенеки, Палласа, который ради хлеба с маслом превратился в ее раба, и Бурpa – человека, который не думал ни о чем, кроме военной муштры. А его, императора, бесконечно воспитывали из-за его так называемых пробелов в общепринятом этикете, его вульгарных манер и нехватки величия. Будь проклято это величие! Все, чего он хотел, – это хорошая еда, хорошее вино и хорошая компания. Он был простодушным человеком, лишившимся здоровья, но не интереса к жизни. И его бунт был абсолютно понятен.

Думаем, есть смысл предположить, что в это время Клавдий поддерживал связь с Нарциссом, и некий план, который находился в стадии разработки и должен был избавить Клавдия от этих проблем, вселил в него новые силы. Однажды за обедом, в любом случае когда он крепко выпил, Клавдий осмелился в присутствии Агриппины заметить, что уже избавился от одной жены и вполне созрел, чтобы избавиться от другой. В следующий раз, встретив в одном из дворцовых коридоров Британника, он обнял его своими старыми трясущимися руками и со страстью воскликнул: «О, расти скорее, мой сын, чтобы ты смог исправить все это зло!»

В первые дни октября 54 года император объявил, что намерен позволить сыну надеть toga virilis и сразу же стать совершеннолетним. Когда Агриппина холодно спросила, зачем он хочет это сделать, Клавдий взорвался: «Затем, чтобы народ Рима увидел наконец настоящего цезаря!» Этим он хотел сказать, что, по его мнению, скорее Британник вырастет настоящим мужчиной, который ему (Клавдию) по сердцу, тогда как Нерон – послушный мягкотелый сторонник этого невыносимого пуританства. Он не видел, что Нерон готов взбунтоваться не меньше его самого.

Агриппина пришла в ужас, и, когда вскоре после этого сенат выпустил новую монету с изображением головы Британника, ее тревога уже не знала границ. Она забыла, что Клавдий еще мог постоять за себя, и вдруг поняла, что он может обратиться к народу с просьбой признать своим наследником Британника по достижении совершеннолетия, невзирая на то, что император-ребенок стал бы для Рима абсолютным новшеством. В состоянии крайнего беспокойства в ее холодном сердце родилась мысль об убийстве.

Агриппина не раз отправляла на смерть разных мужчин и женщин, так почему должна сомневаться сейчас, почему не убрать с дороги эту угрозу Нерону и ей самой?

Однако ее жгуче терзал вопрос: достаточно ли взрослый сам Нерон, чтобы подняться на трон? Не имея возможности с уверенностью ответить на него, Агриппина возвращалась к тому аргументу, что на данный момент Нерон в любом случае старше и более приемлем, чем Британник. Впрочем, весомость этого аргумента в пользу ее сына могла заметно уменьшиться, как только Британник наденет toga virilis.

Вечером 12 октября во дворце должен был состояться пир по случаю одного из ежегодных праздников в честь высокочтимого Августа. Для Агриппины это стало чем-то вроде небесного знамения. Если этой ночью Клавдий умрет, ее мальчик, ее Нерон, которого она воспитывала как второго Августа, взойдет на трон, и все будет выглядеть, будто этому покровительствует его могущественный предок. Что может быть лучше? Агриппина почувствовала себя орудием судьбы, орудием боготворимого Августа, избранного им, чтобы нанести этот удар во славу дома Юлиев, во славу Рима. И она с холодной решимостью стала обдумывать свой план.

В назначенный час, когда трапеза шла своим чередом, перед императором, который уже был немного навеселе, поставили блюдо с грибами. Он любил хорошую еду, а перед таким деликатесом, как грибы, никогда не мог устоять. И теперь он ел их с обычной жадностью, но почти сразу начал жаловаться на несварение. Когда он выходил из комнаты, его одолевала тошнота. В этом не было ничего необычного, поскольку Клавдий давно страдал от проблем с пищеварением. Но из-за того, что ему пришлось лечь в постель, где рвота продолжилась, праздник быстро закончился.

Агриппина послала за его врачом Стертинием Ксенофонтом с острова Кос, который служил в штабе армии Клавдия и за свою службу был награжден. Врач оставался с императором всю оставшуюся ночь, но рано утром, обнаружив, что пациенту по-прежнему очень плохо, он приоткрыл ему рот и пощекотал перышком горло, чтобы снова вызвать рвоту. В следующий миг Клавдий откинулся на подушки. Он был мертв.

Никто не мог с уверенностью сказать, что Агриппина его отравила. Хотя мотив для подобных действий был достаточно очевиден, и Тацит подробно описывает, как она раздобыла яд у старой женщины по имени Локуста, как евнух Халот подсыпал его и что перышко, которое использовал доктор, было пропитано другим, еще более опасным ядом. Однако возможно, что случай опередил преступные намерения Агриппины и Клавдий просто съел ядовитые грибы, но умер от сердечного приступа, вызванного напряжением от рвоты.

Как бы там ни было, но утром 13 октября, когда взошло солнце, он лежал мертвый на кровати, и только Агриппина и ее ближний круг знали, что жизнь императора угасла. Ворота дворца были закрыты, и Бурр поставил стражу у каждой двери, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Народу объявили, что император очень болен, а сенату, как только он ранним утром собрался на заседание, передали сообщение, предписывавшее консулам и жрецам возносить молитвы о его выздоровлении.

Чтобы поддерживать видимость, что Клавдий жив, пока план провозглашения Нерона императором доводился до совершенства, мертвеца приподняли на подушках и в комнату пригласили его любимых комедиантов и танцоров, чтобы они его развлекали. Они шутили, кривлялись и плясали перед мертвым телом, смотревшим на них остекленевшими глазами, а в углу комнаты дворцовые музыканты играли на своих инструментах и били в барабаны. Время от времени в комнату входила Агриппина или один из ее друзей. Подойдя к кровати, они с улыбкой спрашивали тело, довольно ли оно развлечениями. Кроме того, время от времени к животу мертвеца прикладывали горячие компрессы, а народу сообщали, что император хорошо отзывается на лечение.

Этот мрачный фарс исполнялся не только для того, чтобы тайком провести подготовку к провозглашению Нерона императором в сенате и в войсках, но и потому, что официальные дворцовые предсказатели сказали, что этот день совершенно неблагоприятен, за исключением полудня. Именно этот час и был выбран, чтобы объявить о кончине старого императора и провозглашении нового.

В то утро нужно было, чтобы Британник никуда не высовывался, поскольку с ним возникли некоторые сложности после того, как Клавдий сказал ему, что однажды он может стать императором. Существовала опасность, что он вырвется из-под контроля и поднимет восстание, возможно, при содействии Нарцисса, который мог заключить с ним сделку и планировал совершить переворот. В связи с этим Агриппина все утро не отпускала от себя ни Британника, ни его сестру Октавию, жену Нерона. Время от времени она обнимала мальчика и плаксивым голосом говорила, что он копия своего дорогого отца и главное ее утешение в этом горе. Однако Британник инстинктивно не доверял ей и изо всех сил старался уклониться от ее ласк.

Нерон тем временем мерил шагами свою комнату и взволнованно репетировал речь, написанную для него Сенекой. Когда приблизился судьбоносный час, он послал за своими слугами, чтобы они одели его и как можно лучше уложили копну его густых рыжих волос, зачесав низко растущие перед ушами завитки вперед к щекам, чтобы получились симпатичные маленькие бакенбарды. Он был молодым человеком среднего роста и крепкого телосложения с небольшой склонностью к полноте, его раскрасневшееся веснушчатое лицо отличалось живостью, а голубые глаза, взгляд которых обычно казался немного мечтательным, отчасти из-за близорукости, теперь блестели от волнения.

Ровно в полдень главные ворота дворца распахнулись, и появился Нерон в сопровождении Бурра. Преторианцы, уже проинструктированные своими офицерами, сразу начали приветствовать его громкими криками как императора. В тот же миг ворота за ним закрылись, так что Британник остался внутри. Нерона в носилках принесли к казармам преторианской гвардии, где он произнес блестящую речь, обещая каждому солдату солидный денежный подарок.

Потом его с триумфом препроводили в сенат, члены которого тоже радостно приветствовали его. Там он оставался до захода солнца и в сумерках вернулся во дворец, где его с бьющимся сердцем ждала Агриппина.

Как только Нерон заверил ее, что все хорошо, что он принят Римом в качестве императора, ее холодная мстительность, видимо, подтолкнула ее отправить побежденному врагу, Нарциссу, депешу, где говорилось, что его старый господин и друг мертв и что Нерон взошел на трон, а она стала регентом. Нарцисс понял смысл этих известий и подготовился ко всему. Он привел в порядок свои дела и сжег все свои личные бумаги.

В тот же вечер офицер дворцовой стражи пришел к Нерону, чтобы получить пароль. «Этой ночью, – сказал новый император, повернувшись к стоявшей рядом с ним Агриппине, – пароль будет „Лучшая из матерей“».

Глава 7

Первые месяцы царствования Нерона, октябрь – декабрь 54 года. Смерть Нарцисса. Первые ссоры Нерона с матерью. Вхождение Нерона в римское общество. Нерон и Сенека насмехаются над Клавдием

События развивались с поразительной быстротой, и можно себе представить, что, поспав этой ночью столько, сколько могли позволить их натянутые до предела нервы, действующие лица этой исторической драмы проснулись и продолжили играть свои роли. Они с трудом понимали, чего от них ждут, и потому действовали, побуждаемые лишь своими личными желаниями и потребностями.

Агриппина, которой было почти сорок, должно быть, вздохнула с чувством глубокого удовлетворения от мысли, что по меньшей мере два или три года она наверняка будет абсолютной правительницей всего римского мира, и даже после того, как ее сын достигнет настоящей зрелости, она по-прежнему сможет сохранить власть, стоя позади трона. Она приучила сына любить и во всем слушаться ее и была исполнена решимости как можно дольше удерживать его в состоянии такого неосознанного подчинения. Агриппина полагала, что обоим его наставникам, и Сенеке, и Бурру, можно доверять и что они будут поддерживать ее, поскольку слишком многим ей обязаны. Что же касается Палласа, который теперь стал самым влиятельным и, вероятно, самым богатым человеком в Риме, то его связывали с ней достаточно прочные узы – гордость честолюбивого мужчины тем, что дама, имевшая обыкновение проводить с ним ночь, занимала столь высокое положение. Нарцисс, с которым Агриппина намеревалась расправиться немедленно, был уже не жилец на этом свете. Таким образом, ей оставалось всего лишь держать материнскую руку на плече своего дорогого сына и никогда не позволять ему забывать, что он всем обязан ей, и ее самые безумные мечты о богатстве и власти станут явью. В последнее время поведение Клавдия грозило нарушить ее движение в задуманном направлении, и она испытала большое облегчение от его ухода, считая, что получит больше власти в качестве матери-регентши при недостаточно взрослом, чтобы править, императоре, чем в качестве жены императора, который еще не совсем выжил из ума и мог ей помешать.

Британнику оставалось четыре месяца до четырнадцатилетия, и он едва ли был раздавлен горем от потери отца, с которым он на самом деле никогда не имел близких отношений. К тому же был слишком молод, чтобы до конца понимать всю трагичность своего положения, и, хотя наверняка чувствовал разочарование из-за крушения своих надежд стать следующим императором, глядя в будущее, без сомнения, видел впереди достаточно счастливую жизнь при правлении своего сводного брата. Несмотря на возникавшие иногда ссоры, Британник не так уж плохо ладил с Нероном, а преданная ему сестра Октавия, ставшая императрицей, наверняка позаботится о его интересах. Оставалась только Агриппина, которую он боялся и которой не доверял, но, вероятно, она станет к нему добрее теперь, когда ее любимый Нерон благополучно воцарился на троне.

Октавия, которой на тот момент исполнилось пятнадцать лет, должно быть, искренне радовалась, что так рано достигла своего высокого положения, а вместе с ним той привилегированной степени вседозволенности, ибо, будучи дочерью Мессалины, она, возможно, уже начала флиртовать с молодыми придворными, тем самым утешая себя за бестактность и равнодушие, с которым к ней относился ее юный супруг. Скорее всего, она в гораздо большей степени чувствовала себя взрослой женщиной, чем он – взрослым мужчиной. Рыжий веснушчатый Нерон был слишком прост, слишком робок и ребячлив, чтобы соответствовать ее скороспелым представлениям о любви. Но до тех пор, пока она пользовалась дружбой Агриппины, демонстрируя ей свое уважение и не вмешиваясь в государственные дела, Октавия могла быть уверена, что без труда сможет развлекать себя. Конечно, ее возмущало обращение с ее больным братом Британником, но она хорошо понимала, что если бы он унаследовал трон отца, то она не смогла бы наслаждаться тем величием и предвкушать ту свободу, которая подобает первой даме Рима.

Нерон, со своей стороны, наверняка был ошеломлен внезапным окончанием своего ученичества и сознанием того, что теперь впервые в жизни будет командовать, а не подчиняться. Он с трудом верил в это. Учеба была такой утомительной, и так много из того, чем он хотел бы заниматься, ему запрещалось… Но теперь при некоторой смелости он мог бы потребовать себе право уделять этому внимание. Нерон хотел учиться музыке, писать стихи, рисовать, заниматься скульптурой. Конечно, говорил он себе, он будет прекрасным императором. Он примет множество законов, освобождающих людей от угнетения, сделает так, чтобы в Риме больше не было тирании, чтобы Рим не разбрасывался жизнями людей. Больше никаких ненужных налогов и бедности. Он проведет гуманные реформы, о желательности которых так часто говорил ему Сенека. Он завоюет огромную популярность. Нерону нравилась мысль о популярности. Но для того, чтобы не перегружать себя трудами по управлению цивилизованным миром, он предоставит больше полномочий сенату и заставит Сенеку и Бурра делать за него всю подготовительную работу.

Они отлично сочетались друг с другом, эти двое. Мягкий Сенека, владевший мастерством управления людьми дипломатическими методами, с его философским вдумчивым отношением к правам людей и не слишком жесткой приверженностью принципам стоицизма; и честный Бурр с туповатой лояльностью, военной дисциплиной и способностью завоевывать преданность армии. Возможно, они будут потрясены, когда он скажет им, что собирается посвятить себя искусствам, но им понравится та огромная власть, которую он намерен им передать. Палласа он не любил. Это человек был слишком богат и высокомерен, слишком любил интриги и состоял в слишком близких отношениях с его матерью.

Его мать! Вот где скрывалась проблема. Нерон слишком хорошо понимал, что своим положением обязан ей. Это она защитила его от убийственных планов Мессалины, это она заставила Клавдия усыновить его и сделать своим наследником. Это она повернула против Клавдия при первых признаках того, что он склоняется в сторону Британника, и, возможно, отравила его. Правда, она категорически отрицала, что сделала это и что блюдо с вредными грибами случайно совершило то, чего она не могла бы совершить умышленно. Но Нерон не знал, что думать.

Он любил свою мать и испытывал огромное уважение к ее железной воле, и все же она вызывала в нем ощущение болезненного беспокойства. Она стала причиной смерти стольких людей. И хотя она всегда говорила, что делает это ради него, в том благоговении, которое она ему внушала, таился элемент ужаса, поскольку Нерон всем сердцем ненавидел кровопролитие. К тому же его тетка Домиция Лепида рассказывала ему об Агриппине страшные вещи: о том, как она продала себя сначала Криспу, потом Клавдию, чтобы добиться своих целей. Да он и сам видел, что ее отношения с Палласом совсем не те, какими должны быть.

Несмотря на то что теперь он стал императором и весь римский мир был в его полном распоряжении, Нерон боялся, что на самом деле он не свободен, потому что мать будет по-прежнему стоять над ним, как племенное божество. Вместе с тем он гнал от себя мысль, что может ранить ее чувства. Агриппина занимала настолько доминирующую позицию в его эмоциональной жизни и так умело использовала все грани материнства, не исключая ни строгих матриархальных наставлений, ни нежных и даже чувственных ласк, создавая между ними нерушимую связь, что Нерону казалось чем-то почти нечестивым пытаться вырвать свою задавленную индивидуальность из этой любовной хватки. И все же тот, кем ему хотелось быть, и тот, кем она хотела его видеть, были два совершенно разных человека.

В эти первые часы своей независимости, когда голова кружилась от возможностей, которые давала его невероятная власть, когда он начал сознавать тот удивительный факт, что любое его желание будет исполнено, если в человеческих силах его исполнить, когда в нем рождалось восхитительное ощущение, что он наконец может посметь быть самим собой, Нерон чувствовал присутствие той противостоящей ему материнской силы, которую он боялся и любил, которая подавляла его поднимающийся дух, душила его артистические порывы, чтобы на обломках его личной свободы возникла пародия на него – коронованный лицемер, способный тайком совершить любое преступление, необходимое для удовлетворения имперских амбиций, но внешне носивший маску невозмутимости, этот мертвый груз римской традиции.

Однако на данный момент противоречащим друг другу интересам матери и сына наилучшим образом служила единая линия поведения. Нерону необходимо было создать благоприятный образ сыновней почтительности, выступив распорядителем на похоронах его приемного отца и создав на церемонии атмосферу торжественной пышности и великолепия, и он охотно сделал это и сам произнес традиционный панегирик личности покойного. Нерон гордился своим литературным и ораторским талантом и провел много часов, готовясь к выступлению, которое с юношеским тщеславием, безусловно, считал самой похвальной работой. Правда, Тацит думает, что речь писал скорее Сенека, чем Нерон, поскольку юный император с раннего детства был склонен «направлять свой живой ум на другие цели, такие как скульптура, рисование, пение и искусство верховой езды», хотя он признает, что написанные им стихи подтверждают наличие у него дара к сочинительству. Речь Нерона не сохранилась, но Тацит говорит, что «пока он вспоминал древность родословной покойного императора, его предков, удостоившихся звания консула и одержавших другие победы, он говорил с жаром, и все собрание слушало его с глубоким сочувствием. Упоминание о либеральных достижениях Клавдия и о том, что в период его царствования государство не переживало никаких бедствий от внешних врагов, тоже, очевидно, нашло понимание в умах слушателей. Но как только Нерон перешел к воспоминаниям о его мудрости и дальновидности, ни один человек не смог удержаться от смеха, хотя речь не выходила за рамки хорошего вкуса».

Итак, до сих пор Агриппина и ее сын были заодно, но теперь их интересы разошлись. По окончании похорон Нерон поехал в сенат, где произнес еще одну речь, которая была встречена с большим энтузиазмом.

«Он определил, – пишет Тацит, – принципы и образцы, следуя которым он надеялся управлять империей наилучшим образом. Он заявил, что его юность не была отмечена злыми распрями и домашними ссорами, поэтому в его сердце нет враждебности, обид и желания кому-то мстить. Затем он изложил план своего будущего правления, подчеркнуто отвергавший порочные практики ненависти, воспоминания о которых были еще свежи в сознании его слушателей. Он сказал, что в его доме не будет взяточничества и коррупции, а также ничего, подвластного козням честолюбцев, и его семейные заботы будут полностью отделены от дел государственных. Сенату, добавил он, должна быть возвращена власть, которую он имел в древности».

Возможно, Сенека действительно помогал Нерону в подготовке этого обращения, но тем не менее в нем, по-видимому, нашли отражение его собственные, полные энтузиазма идеи, поскольку в последующие годы он выполнил все, что обещал. Аплодисменты были оглушительными, и сенаторы в своем безграничном восторге приказали, чтобы речь выгравировали на пилоне из чистого серебра и раз в год зачитывали народу. Однако Агриппина, с которой не посоветовались насчет этого, была встревожена и раздосадована, поскольку сочла, что упоминание о злоупотреблениях во дворце относились к их с Клавдием совместному правлению, и в любом случае не одобряла возвращение сенату той власти, которую он имел во времена республики.

Она посчитала неуместным, что Нерон, вступая на свое новое поприще, намеренно подчеркнул отсутствие враждебности к кому-либо, зная, что она уже предприняла шаги к тому, чтобы арестовать Нарцисса. Все выглядело так, словно сын пытался помешать матери в ее кровожадных замыслах, направленных против опасного вольноотпущенника, и Агриппина решила сразу утвердить свою власть. В течение часа или двух после того, как ей сообщили об этой речи, она отправила приказ заключить Нарцисса в тюрьму под тем предлогом, что он замышляет заговор против императора. Однако Нерон, услышав, что она сделала, с возмущением возразил, хотя и не питал симпатии к поверженному вольноотпущеннику. Такое впечатление, что это была первая стычка между ним и его матерью. Можно предположить, что Агриппина посмеялась над его желанием обойтись с бывшим другом по-доброму и отстаивала свою правоту, ссылаясь на то, что он еще недостаточно взрослый, чтобы понимать, какие опасности ему угрожают. Она говорила, что Нарцисс действительно замышлял недоброе и что Нерон должен позволить ей сделать то, что она, опираясь на свою жизненную мудрость, считала наилучшим.

Впрочем, Нарцисс не знал, что обрел нового защитника в лице юного императора, и, когда он оказался в тюрьме, явно без всякой надежды избежать смерти, не стал дожидаться палача и без промедления где-то через один-два дня после похорон Клавдия совершил самоубийство. Стоит заметить, что он дошел до нас как защитник или, по меньшей мере, как человек, проявлявший терпимость к маленькой секте христиан, которая только начинала обосновываться в Риме, ибо в своем послании к римлянам святой Павел приветствует «тех, кто из дома Нарцисса, которые в Господе».

Следует напомнить, что, когда Агриппина решила обручить Нерона с Октавией, ей нужно было избавиться от жениха девочки – Луция Силана, которого она опозорила, обвинив в инцесте. У этого Луция остался брат Марк Юний Силан, который на момент воцарения Нерона служил проконсулом в Малой Азии. Это был добрый, покладистый человек, получивший от Калигулы прозвище «золотой барашек». У Агриппины имелись кое-какие причины опасаться его, поскольку, как говорит Тацит, «в то время как Нерон еще не достиг настоящей зрелости, этот Силан был зрелым благоразумным человеком с безупречным характером и имел блестящую родословную по линии Цезарей, являясь правнуком досточтимого Августа».

Ничто не указывает, что он стремился стать императором, но нет ничего невероятного в том, что Нарцисс состоял с ним в переписке относительно этого предмета. Поверженный вольноотпущенник, понимая, что Агриппина неумолима в своей вражде, вполне мог предположить, что, если только ему не удастся заключить сделку с Британником, его единственная надежда – это передача трона другой ветви семейства. Если это было так, то Агриппина, видимо, подумала, что наилучшим оправданием ее действий против Нарцисса – оправданием, которое восстановило бы ее отношения с Нероном, – стали бы действия в отношении Силана. Однако она понимала, что ее сын с его неожиданной позицией сознательного неприятия ее безжалостной насильственной политики не даст согласия на арест предполагаемого предателя. Поэтому Агриппина решила ничего не говорить Нерону и осуществить свое намерение самостоятельно.

Она тайно отправила в Малую Азию двух своих людей с приказом убить своего опасного родственника, и те, даже не пытаясь маскироваться, просто отравили Силана во время первого же застолья, на которое он, ни о чем не подозревая, пригласил их.

Это бессмысленное преступление, о котором в Риме стало известно где-то в ноябре, заставило город содрогнуться от ужаса. Люди повсеместно задавались вопросом, что за женщиной должна быть Агриппина, представлявшаяся образцом добродетели, а теперь совершившая убийство так хладнокровно, что едва ли можно было сомневаться в ее причастности к смерти Клавдия.

И действительно, теперь, когда Нерон благополучно сел на трон, Агриппина начала отказываться – по крайней мере, в домашнем кругу – от своей образцово-показательной жизни. До тех пор, пока оставались хоть малейшие сомнения в окончательном воцарении ее сына, она изо всех сил старалась казаться почтенной добропорядочной матроной старой школы, скрупулезно оберегавшей имперскую честь, поскольку эта роль заведомо повышала его шансы.

Рим был сыт по горло беззаконием, чинимым представителями аристократии, и, как уже было сказано, жаждал социальных реформ. Но теперь, когда цели, которую была призвана обеспечить эта показная, хотя и не всегда неискренняя, щепетильность, удалось достичь, Агриппина начала позволять себе действовать согласно своей истинной природе. Постепенно она перестала быть дисциплинированной последовательницей сурового Августа и показала себя настоящей сестрой Калигулы. Она сделалась откровенной и неосмотрительной со своим сыном и беззастенчиво инициировала бы любое преступление, если оно могло способствовать консолидации власти в ее руках. Правда, она по-прежнему продолжала с суровым видом осуждать вольнодумную и легкомысленную часть общества, но это вошло у нее в привычку и стало не более чем проявлением юлианского снобизма.

В определенных аспектах Агриппина проявляла какую-то упорную тупость и не была готова понимать точку зрения других людей. Так и теперь она не давала себе труда принимать во внимание своеобразный темперамент Нерона. Она знала, что все детство сына была для него богиней, которая не могла сделать ничего плохого, и полагала, что он, повзрослев, осознает политическую необходимость совершенных ею насильственных действий и отнесется к ним с благодарностью, понимая, что все это было сделано ради него. Агриппина представляла, что вырастит из него любящего единомышленника, помощника и компаньона на рискованных темных путях мира тайной дипломатии и политических интриг, по которым она шла одна, пока ее сын был ребенком. Она ждала, что Нерон станет ей поддержкой, товарищем во всех опасностях и волнениях, разочарованиях и триумфах того убийственного поприща, которое называется властью. В эти первые недели его царствования Агриппина начала решительно вводить его в курс дела. Полагая, что он готов стать ее благодарным учеником, она мало-помалу доверяла ему ужасающие тайны своего представления об управлении государством, позволяя увидеть за своим внешним спокойствием и добродетелью безжалостную разящую силу.

Но она страшно ошиблась. Нерон отшатнулся от нее.

Светоний совершенно ясно дает понять, что в то время Нерон, как мы уже указывали, был исключительно простым добросердечным молодым человеком, стремившимся сделать свой народ счастливым, по природе своей ненавидевшим причинять кому-то боль и приученным гуманистом Сенекой уважать жизнь и свободу всех людей. Фактически он был истинным внуком великодушного Германика – прежнего идола римлян. В характере Нерона того времени еще невозможно было найти ни безжалостности его матери, ни грубости его отца. Агриппина шокировала его проявлениями своей истинной натуры, и он разрывался между любовью к ней и ужасом перед ее деяниями. Он знал, что Сенека и Бурр во многом относились к его матери так же, как и он. Но даже при поддержке с их стороны Нерон не мог обвинить ее, понимая, что все сделанное ею было ради него, как не мог перестать демонстрировать на публике свое сыновнее уважение к ней. И все же он сознавал, что по мере того, как мать все больше и больше открывала ему свой истинный характер, ширилась пропасть между ними и его сердце наполнялось ужасом и смятением.

Такой, по крайней мере, нам видится ситуация с учетом ремарки Тацита, что в это время «ему приходилось вести неустанную борьбу с яростным нравом Агриппины, горевшей желанием укрепить свое неограниченное владычество», и тем не менее Нерон «публично осыпал ее всевозможными почестями». Чтобы сделать такой взгляд на положение вещей более очевидным, возможно, стоит вспомнить некоторые поступки молодого императора, в которых отразился его добрый нрав и контраст между ним и его матерью.

Нерон начал свое царствование с того, что вернул из ссылки множество людей. В то же время ни одному человеку не был причинен вред, за исключением Нарцисса и Силана, но и они оба пострадали не по его инициативе и без его ведома. Он не забыл добра, сделанного ему в детстве, и не мстил за вред, причиненный ему в прошлом. Он обратился к сенату с просьбой оказать честь старику Асконию Лабеону, который когда-то был одним из его учителей, и отказался преследовать некоего Юлия Денса, обвинявшегося, что он поддерживал притязания Британника на трон в противовес его собственным. Нерон так стремился избежать угнетения, что пытался, хотя и безуспешно, провести масштабную реформу, отменяющую все непрямые налоги на территории империи. Он действительно вел себя чрезвычайно милостиво и великодушно. В качестве примера его доброты можно упомянуть, что он за свой счет доставил из Египта доктора, чтобы тот вылечил его больного друга.

Когда некто Антистий Сосиан предстал перед судом сената за то, что сочинил о Нероне непристойные предательские стихи, он направил судьям сообщение, где написал, что желает оправдания своего обидчика, а в другой раз отказался наказывать тех, кто клеветал на него. Он снизил плату доносчикам, чтобы у тех было меньше интереса обвинять недовольных в измене. Назначил пенсии по старости сенаторам, находившимся в стесненных обстоятельствах, и щедро раздавал дары нуждающимся.

Когда ему впервые принесли на подпись смертный приговор, Нерон чуть не расплакался и воскликнул: «Зачем только меня научили писать?!» Он издал предписание, чтобы на гладиаторских поединках и других состязаниях на арене никого не убивали, включая даже приговоренных к смерти преступников, которым казнь заменили возможностью рискнуть жизнью в честном поединке. В результате в течение всего первого года его правления ни одна жизнь не была потеряна таким образом – поразительное новшество, не встретившее поддержки у кровожадного римского народа. Однажды, когда он был ребенком, его сильно взволновал несчастный случай с одним рабом: тот упал с колесницы, и его волоком утащили прочь. Нерону был сделан строгий выговор, что благородный человек не должен показывать жалости к слуге.

Можно понять, что при такой натуре разоблачение истинного характера его матери вызвало у него ожесточенную враждебность ко всему, что она отстаивала. Нерон начал ненавидеть тот благопристойный образ, тот идеал, который был представлен ему в детстве, и, наделенный от природы значительной долей правдивости и искренности, не мог скрывать растущего отвращения к тому лицемерию, которое скрывало под маской добродетели облик преступника. Ему вбили в голову, что приличия и внешние формы – это главное. Что для того, чтобы предстать перед людьми в том образе, который сделал бы его приемлемым для них, – в образе ревнителя римской традиции, – он должен скрывать свои слабости под личиной благочестия и культивировать в себе суровое достоинство, внешнюю сдержанность и самообладание, чтобы он мог демонстрировать людям те добродетели, которыми, как принято было считать, обладали их пращуры.

Его воспитывали в такой суровости, которая сохранилась только в самых строгих и консервативных старых семьях, и друзья для него подбирались именно из этих кругов. Его заставляли идти по стопам Августа, принимая традиционную интерпретацию обязанностей римского патриция. Ему говорили, что искусство, которое он так любил, должно быть предметом его покровительства, но не стремления, и бесконечно напоминали, что все занятия, предназначенные природой для свободного самовыражения, – музыка, поэзия, живопись, – были вроде мелких грешков, которым правитель воинственной империи мог предаваться разве что втайне. Даже свойственные ему вспышки приподнятого настроения порицались как неподобающие принцу старой школы.

Но теперь он вдруг решил покончить с этим гнусным надувательством – Нерон должен был стать самим собой.

Взбунтовавшись против показной благопристойности, он послал за самым известным в Риме учителем музыки и пения Терпнусом и с большим энтузиазмом стал учиться этим искусствам, поскольку ему сказали, что у него есть задатки великого певца. Сенека, возможно, дипломатично улыбнулся, Бурр, насколько посмел, выказал свое неодобрение, но Агриппина… можно только предполагать, как это ее потрясло. Рассердившись, она, должно быть, велела ему не быть глупцом, но, к ее огромному изумлению, Нерон, который искренне и глубоко увлекся музыкой, возразил, сказав, вероятно, что больше не потерпит ее вмешательства в его личную жизнь. Это определенно был разрыв и огромное потрясение для Агриппины.

Однако впереди ее ждал еще более серьезный удар. Как уже было сказано, в дни своего сурового ученичества Нерону не позволяли самому выбирать себе друзей, и к моменту своего воцарения он не знал молодых людей римского светского общества, а они не знали его. Его держали в стороне от веселого модного круга богатых римлян, которые взяли за образец культурную жизнь Греции и считали, что их родной Рим сильно отстал от времени. В течение долгих лет, и в особенности после смерти Мессалины, Агриппина игнорировала этот круг, чувствуя, что поддержка старомодной аристократии с большей вероятностью приведет Нерона на трон. И мудрость ее политики полностью подтвердилась.

Таким образом, в первые недели его царствования лидеры этого светского общества, никоим боком не попадавшие в сферу интересов Агриппины, подумали, что было бы любопытно узнать, что за человек их новый император. Они понимали, что он в любом случае не является одним из них. Нерон явно был благочестивым молодым человеком и находился полностью под каблуком своей добродетельной матери-пуританки. Он выглядел совсем не модным и понятия не имел, как тратить деньги, поэтому убранство императорского дворца было прискорбно унылым и неэлегантным. Одним словом, его считали каким-то деревенским увальнем и ужасным мещанином. Однако теперь Терпнус говорил им противоположное, что от природы Нерон – талантливый художник, поэт и певец, любитель всего греческого, романтичный молодой человек, мечтающий порвать со своей скучной жизнью. Модное светское общество было очень заинтриговано, но ничего не могло сделать: ворота дворца были наглухо закрыты после той вакханалии, которая привела к смерти Мессалины и большинства ее друзей.

Можно предположить, что это Нерон сам сделал первый шаг навстречу и вскоре робко и неуверенно дебютировал в том модном артистическом круге, признанным противником которого была его мать. Очень быстро нашлись три элегантных молодых человека, пожелавшие взять на себя задачу сделать из Нерона настоящего comme il faut (как подобает (фр.). – Ред.). Среди них был очаровательный и амбициозный Сальвий Оттон. Этот щеголеватый улыбчивый полнолицый молодой человек, на пять лет старше императора, отличался безрассудной дерзостью. Его волосы рано поредели, а подбородок остался таким безбородым и гладким, что некоторые утверждали, будто он использует депилятор. Другим был Клавдий Сенецион, сын вольноотпущенника, нажившего огромное богатство, культурный артистичный юноша, своей известностью обязанный красивой внешности. Третьим был Петроний по прозвищу Арбитр, поскольку считался признанным судьей в вопросах вкуса – томный скучающий молодой человек, большой мастер в искусстве красиво жить, при этом настоящий знаток фактически во всех видах искусства и выдающийся поэт-сатирик.

Робкий рыжеволосый император, весьма неуверенный в себе, но гордый тем, что подружился с такими блестящими остроумными молодыми людьми, привел их во дворец вопреки желанию своей матери и делал все, что мог, чтобы развлечь их. А они, со своей стороны, предались решению занимательной задачи, объясняя ему, что к чему, в то время как глубоко уязвленной Агриппине пришлось, полагаем, смирить свою гордость и принимать их с максимальной любезностью, на какую была способна. Рассказывают весьма поучительную историю, что Оттону было поручено показать Нерону пример искусства, как тратить деньги, и отучить его от скупых привычек Агриппины. Однажды во время обеда во дворце Нерон принес бутылочку дорогого аромата и, сознавая его ценность, но в то же время желая показать свою щедрость, капнул пару драгоценных капель на одежду Оттона, заметив, что делает это из расточительства. Когда на следующий день он явился к Оттону с ответным визитом, хозяин приказал, чтобы тем же самым ароматом обрызгали всех гостей из золотого распылителя, прикрепленного к потолку. Это стоило ему целого состояния, но императору преподали желаемый урок.

Вхождение Нерона в свободомыслящее светское общество привело к серьезным последствиям. Если поначалу он презирал притворные добродетели, которыми его мать прикрывала свои злые дела, то теперь он открыто насмехался над ее фальшивой благопристойностью. Например, его новые друзья постоянно шутили по поводу слабоумия покойного императора, и Нерон, которого приводило в восторг его новое состояние, позволявшее свободно смеяться, тоже был готов высмеивать пребывание своего отчима на троне и в особенности его недавно объявленное обожествление. Правда, смерть Клавдия породила в его сердце неожиданную жалость, и он относился к его памяти с огромным уважением. Но преувеличенная забота Агриппины о соблюдении вдовьих приличий вызвала в нем горький сарказм, поскольку он достаточно хорошо знал, что она была или могла быть убийцей старого глупца. В любом случае в тот момент, когда на похоронах Нерон увидел, как люди старались скрыть улыбку при упоминании мудрости Клавдия, он отбросил всю эту сентиментальную чушь по поводу человека, который был посмешищем для всего Рима.

Обожествление этого нелепого старого императора стало у всех римских умников поводом для насмешек. А то, что Агриппина начала строительство храма, посвященного этому «богу», было действительно уже слишком. С тех пор как Юлий Цезарь узнал от Клеопатры о преимуществах обожествления царских особ, египетские фараоны почитались их подданными живым воплощением богов – правители из рода Юлиев и Клавдиев тоже стали претендовать на обожествление. Юлия Цезаря повсеместно почитали как бога еще до его смерти. Августу и Тиберию в Риме стали поклоняться после смерти, но в некоторых частях империи еще при жизни. Калигула зашел так далеко, что сам провозгласил себя богом. А теперь просто для проформы обожествили Клавдия.

Но Нерон в своем разочаровании больше не верил ни в каких богов. Он и его новые друзья от души смеялись над мыслью о причислении слабоумного старого императора к сонму богов-олимпийцев. В то время Сенека развлекался написанием пьес, и Нерон, видимо, поделился с ним мыслью, какой уморительный фарс можно сочинить на эту тему. Приближался праздник сатурналии (праздник в честь Сатурна, с именем которого жители Лация, современной Италии, связывали введение земледелия и первые успехи культуры. – Ред.) – с 17 по 24 декабря – и философу пред-дожили сочинить сценку, чтобы ее можно было прочитать на празднике, поскольку сатурналии предоставляла каждому возможность безнаказанно шутить по любому поводу, который он выберет.

Этот фарс является одним из лучших образцов сатиры в латинской литературе. Он начинается с шутки по поводу проводимого старым императором награждения римским гражданством представителей других народов. Перед зрителем предстает император, лежащий на смертном одре. Рядом с ним стоит богиня Клото, вершащая судьбы людей, и Меркурий. Меркурий спрашивает Клото, почему она колеблется и не обрезает нить судьбы императора, на что она отвечает саркастическим замечанием, что в мире остались народы – британцы и им подобные, – которых Клавдий еще не наградил римским гражданством, и она ждет, чтобы он это сделал. Но по приказу Меркурия она наконец обрывает нить, и в тот же миг, к большому удивлению богов, Клавдий появляется у небесных врат. Они спрашивают: кто этот седовласый незнакомец с дергающейся головой, шаркающими ногами и неразборчивой, запинающейся речью, похожей на меланхоличный плач моржа, а потом отправляют Геркулеса, чтобы тот расспросил его. Геркулес, несмотря на то что был великим путешественником, во всех своих скитаниях никогда не видел никого похожего, однако, овладев своими чувствами, граничащими с паникой, обращается к незнакомцу на греческом, на что Клавдий улыбается и радостно кивает, поскольку всегда утверждал, что греческий – это язык ученых, к коим он причислял и себя.

Он уже готов спросить, знаком ли Геркулес и те, кто собрался вокруг него с написанными им историческими трудами, но в этот момент Фебрис, богиня лихорадки, которая принесла его сюда из Рима, объясняет, кто он такой. Посчитав, что это ужасная дерзость, Клавдий немедленно приказывает предать ее смерти, но никто не обращает на него внимания. Клавдий решает, что, судя по их поведению, все они, должно быть, его вольноотпущенники. Потом понимает, что у него больше нет власти, и делает попытку понравиться Геркулесу, но безуспешно, поскольку начинается совещание, на котором божественный Август возмущается, что существо, подобное этому, неспособное связно произнести трех слов, но тем не менее ни за что приговорившее к смерти массу людей, не годится для того, чтобы быть богом. «Кто станет ему поклоняться? – усмехается он. – Кто станет верить в него? Если вы сделаете богом такое существо, кто после этого станет верить, что сами вы – боги?» В результате небесный совет говорит Меркурию, чтобы тот отправил Клавдия в ад.

Дорога туда проходит через римский Форум, и, глядя с небес вниз, боги замечают толпы людей, выказывающих все признаки радости, и, как только Клавдий обнаруживает, что причиной их веселья является не что иное, как его собственные похороны, то понимает, что, должно быть, действительно умер. Он останавливается, чтобы послушать песню, которую поют радостные плакальщики. «Плачьте о герое, – поют они, – который всегда был готов сидеть на судебном процессе и выносить решение, выслушав только одну сторону или вообще ни одной! Плачьте, о второсортные поэты! Потому что кто теперь станет вас читать? Но больше всех причитайте вы, игроки, кто получил огромные барыши от игры в кости!»

Клавдий очень доволен и хочет послушать еще хвалебных песен, но Меркурий ведет его в ад, куда еще раньше спустился Нарцисс, чтобы подготовить все для него. И когда они прибывают туда, вольноотпущенник выбегает и начинает лебезить перед своим хозяином. Но Меркурий бьет его палкой и отгоняет прочь. Потом они спускаются в глубины преисподней, которыми император совершенно очарован, пока ему на глаза не попадается Цербер – пес, который охраняет ворота Аида, как следует из пояснения, поскольку в этой черной лохматой твари едва ли можно узнать собаку, тем более что Клавдий привык к белому пуделю. Однако император, собрав все свое мужество, надменно выкрикивает: «Клавдий Цезарь идет!», после чего перед ним собирается толпа, которая смеется и дурачится.

В это время появляется Мессалина, за ней следуют все жертвы как Нарцисса, так и Клавдия. «Хм, – бурчит император, – повсюду друзья! Как вы все сюда попали?» После этих слов возмущенный дух вызывает его на суд, где Клавдий предстает перед Эаком, одним из трех судей царства мертвых. К его огромному удивлению, его судят за убийство тридцати сенаторов, трехсот пятидесяти благородных мужчин, а также простых людей, которых так же много, как песчинок на морском берегу. Никакая защита не допускается, но, хотя Клавдий думает, что это несправедливо, ему это не в диковинку. Его приговаривают вести бесконечную игру с бездонной коробкой для игры в кости, но тут появляется Калигула и просит, чтобы ему отдали Клавдия в качестве раба, напоминая, что частенько пинал его, когда он (Калигула) пребывал на земле. В результате Клавдия передают Калигуле, и тот назначает его секретарем к одному из своих вольноотпущенников.

На этом сохранившийся текст заканчивается, но некоторые абзацы, похоже, отсутствуют, поскольку Дион Кассий, несомненно ссылаясь на тот же самый фарс, говорит, что Клавдия превращают в тыкву, так что вместо обожествления он закончил, так сказать, «тыквизацией».

Трудно сказать, какой могла быть реакция Агриппины на эту нечестиво забавную сатиру. С одной стороны, она была направлена против нее, поскольку Агриппина, будучи женой Клавдия, как известно, контролировала все дела и была ответственна за многие из так называемых его преступлений. С другой – этот фарс мог служить ее оправданием в глазах тех, кто считал, что она отравила Клавдия и определенно представляла ее врага, Нарцисса, малоприятной личностью. Однако тот факт, что эта сатира наносила вред императорскому достоинству, наверняка оскорблял ее чувство допустимого. Таким образом, можно предположить, что она упрекнула своего сына за эту шутку, которую вполне могла назвать проявлением дурного вкуса. Что же касается Сенеки, то его она, вероятно, так никогда и не простила.

Тем временем в другом отношении поведение Нерона вызывало у Агриппины не меньшее беспокойство, поскольку оно не соответствовало ее представлению о достоинстве не только императора, но и любого другого человека. Не следует забывать, что, хотя он был воспитан на мрачных историях о благородных деяниях своего предка Августа, в его жилах текла еще и кровь безрассудного Антония, чья жизнь с Клеопатрой в Александрии была образцом светского веселья. Антоний был врагом Августа, и Нерон, на которого наводило скуку само имя последнего, охотно подражал выходкам Антониева «Общества неподражаемых прожигателей жизни» – модного клуба, поведение членов которого сильно напоминало очаровательных созданий наших дней, известных широкой публике как «золотая молодежь».

Теперь, когда Нерон узнал, что по ночам «неподражаемые» имели обыкновение переодеваться и носиться по городу в поисках приключений, он и его новые друзья, которым нравилось считать себя людьми с беззаботным греческим духом и для которых самым любимым развлечением было шокировать достойных римских зануд, решили последовать примеру незабвенного Антония, иными словами, удариться в загул. Нацепив парики и фальшивые бороды и нарядившись простыми горожанами или крестьянами, они блуждали в темноте по улицам, вытворяя всевозможные глупости. Иногда они стучали в двери добропорядочных горожан, а потом либо убегали, либо подшучивали над теми, кто выходил на стук. Иногда заходили в дешевую таверну и убегали, схватив бутылку вина или вывеску у входной двери. Еще они любили пробраться в чей-нибудь частный сад и включить фонтаны, или унести их сопла, или ворваться в дом и стащить какой-нибудь трофей. Иногда останавливали какого-нибудь пьяницу и заворачивали его в простыню, или приставали к людям на улице, или преграждали им путь и доводили дело до настоящей драки.

Однако один неприятный случай положил конец этим развлечениям. Есть смысл упомянуть его сейчас, хотя произошел он только в 56 году. Они окружили молодую женщину, которую встретили случайно, и стали приставать к ней с выражением преувеличенного уважения. Но когда появился ее муж, началась такая яростная драка, что Нерон пришел домой с парой синяков под глазами. Друзья сказали ему, что он должен найти этого человека и наказать его за чрезмерное применение силы. На это Нерон возразил, что его, напротив, нужно похвалить, поскольку он защитил свою жену от оскорблений. И потом, ему же не объяснили, что тот, кого он бьет, император.

Происшествие наверняка было бы забыто, если бы сам этот человек, который оказался сенатором Юлием Монтаном, не совершил ужасной ошибки, написав Нерону, что просит простить его. «О, так, значит, на самом деле он знал, что бьет императора!» – воскликнул Нерон и дал понять, что считает необходимым отнестись к делу более серьезно. Юлий Монтан последовал традиционному римскому кодексу и искупил свою ошибку, совершив самоубийство, а Нерон, которого это очень расстроило, прекратил свои ночные вылазки.

Однако до этого происшествия шалости продолжались, и никакое брюзжание Агриппины не могло их остановить. Нерон поднял настоящий бунт против суровых принципов, которые она отстаивала, и ни любовь, ни благоговейный страх перед ней больше его не останавливали.

Глава 8

Судьбоносные январь и февраль 55 года. Роман Нерона с Актой. Смещение Палласа. Возобновление раздоров Нерона с матерью. Смерть Британника

15 декабря 54 года Нерон отпраздновал свое семнадцатилетие, и в течение следующей недели вся страна была отдана на откуп сатурналии. В этом году праздничные дни во дворце были особенно запоминающимися благодаря восстанию молодого императора против власти его матери, описанному в предыдущей главе, и, как следствие, всплеску его так долго сдерживаемой энергии, проявившемуся в безудержной вспышке веселья и непристойностей, самым ярким и скандальным образчиком которых стало чтение сатиры Сенеки на смерть Клавдия.

Но это взбрыкивание, естественно, привело к тому, что Нерон стал пренебрегать своими государственными обязанностями. И хотя контроль Агриппины за его личной жизнью заметно пошатнулся после того, как ему открылся ее истинный характер, ее влияние в делах государственных скорее усилилось, чем ослабело. В течение долгих лет царствования Клавдия Агриппина пользовалась такой неограниченной властью, что Нерону трудно было отлучить ее от выполнения функций, ставших для ее привычными. К тому же, судя по всему, ему еще не приходила в голову мысль, что его долг вникать в детали управления и крепко держать в руках штурвал государственного корабля, а не просто раздавать пару-тройку общих указаний и время от времени отдавать кое-какие приказы. Сейчас его больше занимало то, как сбросить со своего плеча парализующую руку матери, и он был слишком взволнован внезапной свободой, обретенной благодаря его успехам в этом деле, чтобы по-настоящему заботиться о делах империи.

Кроме того, сам факт его стремления оторваться от нее заставил Агриппину гораздо сильнее забеспокоиться о своем положении. Нам видится, ее высокомерие, которое всем казалось проявлением ликования по поводу власти, полученной ею в качестве регента, на самом деле свидетельствовало, что она чувствовала, как власть от нее ускользает. Не обращая внимания на традиционное римское неприятие женщин как правителей, она настояла, чтобы сенат собирался в дворцовой библиотеке и она могла слушать дебаты, хотя бы из-за портьеры. Она потребовала права присутствовать на больших военных и других зрелищах, частным образом принимала иностранных послов и писала письма их суверенам. Она даже настояла, чтобы ее профиль поместили на монетах позади головы Нерона.

В эти дни она постоянно бранила восторженного молодого сына и обвиняла его в неблагодарности, если он отказывался подчиняться ее желаниям. Но когда Сенека и Бурр попытались защитить Нерона, объясняя, что его поведение простительно, поскольку он так внезапно обнаружил, что может делать то, что ему нравится, Агриппина набросилась на них, угрожая страшными карами. В своем негибком, доходящем до глупости представлении о материнском праве она не допускала мысли, что он может делать то, что хочет, и не собиралась слушать никаких оправданий, особенно от Сенеки. Она не стала бы слушать никого, кроме Палласа, и авторитетные ученые едины в том, что этот грек-вольноотпущенник, «чье невыносимое высокомерие вызывало у Нерона отвращение», совместно с ней обладал самой большой властью в государстве.

На самом деле Нерон изо всех сил старался относиться к матери с уважением и на публике демонстрировал к ней максимальное почтение. Дело доходило до того, что, когда ее несли по улицам в носилках, он шел пешком рядом с ними, и вполне возможно, что теперь, частично вырвавшись из-под ее опеки, он стремился компенсировать ей это каким-то другим способом и успокоить ее растревоженный дух, показав неизменность своей глубокой любви к ней.

История сохранила пример ее властности и его такта. Однажды во дворце готовились принять делегацию из Армении, которая прибыла в Рим, чтобы заручиться помощью своей стране. Агриппина изъявила желание присутствовать при этом, стоя на императорском помосте позади Нерона, чтобы она могла подсказывать ему, что говорить, как она часто поступала с Клавдием. В то время публичное участие женщины в подобных делах полностью противоречило этикету, и при Клавдии Агриппине удавалось делать это без скандала, но только благодаря тому, что все опасались, как бы он не выставил себя глупцом, если его волевой жены не будет рядом, чтобы его удержать. Однако Нерону не хватило смелости запретить ей приходить. Вместо этого он, по предложению Сенеки, пришел в тронный зал немного заранее и принял депутацию. Когда в зал вошла Агриппина, разодетая в свой золотой наряд, сверкавший драгоценностями, он спустился по ступеням, подошел к ней и с нежностью проводил ее из зала, сказав, что отложил аудиенцию.

Естественно, в эти первые недели царствования за молодым императором пристально наблюдала публика. Аристократические семьи старой школы, одобрявшие строгое обхождение Агриппины с Клавдием и поддержавшие изгнание из дворца фривольной компании покойной Мессалины, теперь стали постепенно отказывать Агриппине в своей поддержке, отчасти потому, что обнаружили под ее внешней добродетельностью и благочестием преступную практику управления государством, а отчасти и потому, что их оскорбляло ее надменное присвоение власти. Поэтому они обрадовались, что Нерон стал отдаляться от нее. И хотя им было неприятно смотреть, что он связался с вольнодумными, любящими роскошь артистичных эллинистических элементов общества, они не видели большой беды в его мальчишеском загуле и попросту считали это проявлением энергичной натуры. Между тем низшие классы с самого начала сделали Нерона своим идолом, и, что бы он ни делал, это лишь увеличивало его популярность. Они любили его за то, что он был таким демократичным, за его живой нрав, за его скромность, граничившую с робостью, за его крепкую фигуру, его удивительные золотые волосы, делавшие его похожим на юного Аполлона, этого солнечного бога. Людей располагало к нему буквально все.

Выше уже упоминалось о множестве добрых и тактичных дел Нерона, о которых с восторгом говорили в народе. Посему сенат предложил, чтобы теперь в честь его воцарения календарный год начинался с декабря, а не с января. Но Нерон добавил себе лавров, отказавшись от этого изменения. Затем Нерону предложили установить его статуи из чистого золота и серебра, и он снова скромно не разрешил этого делать. Еще одним популярным поступком молодого императора стало назначение Домиция Корбулона командующим римской армией, которую намеревались послать, чтобы изгнать из Армении парфян, известие о вторжении которых пришло в Рим в конце декабря. До этого так долго было принято назначать генералами людей богатых и влиятельных, независимо от их военных талантов, что, когда Нерон выбрал Корбулона, простого честного вояку, хорошо себя зарекомендовавшего и любимого народом, люди были вне себя от радости. Следует заметить, что назначение наверняка стало еще одним источником раздражения Агриппины, поскольку этот генерал был обойден вниманием ее и Клавдия, очевидно по причине личной неприязни. Вскоре после этого, когда до Рима дошло известие, что парфяне уходят, сенат попросил Нерона санкционировать в Риме прохождение процессии в триумфальном облачении и установить в его честь в храме Марса-мстителя статую, по размеру равную статуе самого бога. Все было тщетно.

Нерон испытывал огромное наслаждение от своей популярности, но еще большее удовольствие ему доставляла внезапная свобода и приобщение к блестящей беззаботной жизни золотой римской молодежи, от которой Агриппина держала его в стороне всю его юность. Он с восторгом обнаружил, что в этой культурной атмосфере его пение и его стихи получили высокую оценку и что к его артистическим талантам в целом отнеслись не как к досадным недостаткам, а как к замечательным свойствам его натуры. Нерон еще не понимал, что в этой сфере он гений, но уже ощущал эту болезненную потребность в самовыражении, которая является одновременно и счастьем, и несчастьем гения. Его взволнованное юное сердце стремилось к новым друзьям, с пониманием и уважением говорившим о тех самых интересах, к которым его учили относиться как к чему-то женоподобному и неримскому.

В том новом окружении, где он оказался, Нерон быстро обнаружил, что все чувственные странности и сладострастие, к которому ведут человеческое существо желания, задуманные природой исключительно для воспроизводства себе подобных, воспринимаются не просто терпимо, но и вызывают восхищение как непременные составляющие артистической и культурной жизни. Так, например, обычным делом для мужчин-модников считалось влюбляться в красивых юношей, а для юношей – питать страстную привязанность к мужчинам более старшего возраста. Как известно, эта странность всегда была присуща в большей степени жителям южных и восточных стран, но время от времени наступали периоды, когда она распространялась даже на севере и западе. Действительно, сегодня мы, жители Запада, переживаем одну из страшных эпидемий этого патологического отклонения. Поэтому, оглядываясь назад, на Древний Рим, мы смотрим на это достаточно привычным взглядом, и наше возмущение этим извращением мужских склонностей не воспринимается слишком остро.

Нерон, который по молодости лет отчаянно стремился стать светским человеком, делал все, что мог, чтобы не отстать от моды в этом вопросе, но реального успеха не достиг. Он был неисправимо нормален. Правда, была в его натуре та немного женственная черта, которую можно наблюдать у большинства артистических натур, но она была недостаточно сильна, чтобы изменить естественное направление его желаний. Не имея явной склонности к описанному выше извращению, он, похоже, никак не мог решить, чего хочет: быть молодым мужчиной, увлеченным юношей, или красивым юношей, в которого влюблен какой-нибудь молодой мужчина. В конце концов его грубая, неэлегантная мужественность проявилась в том, что он соблазнил одну из весталок.

Затем, где-то в январе, его нормальность внезапно привела его к социальному падению. Нерон без памяти влюбился в девушку-рабыню Акту. Это был его первый роман, и, как многие первые романы, он начался вскоре после его семнадцатого дня рождения и за несколько недель превратился в привязанность, обещавшую продлиться всю жизнь, но закончился еще до достижения Нероном двадцати лет. Мы почти ничего не знаем об Акте, за исключением того, что это была скромная, непритязательная маленькая девушка греческого происхождения из Малой Азии. Она никому не доставляла проблем, даже после того, как император охладел к ней и ее сердце было разбито.

Конечно, Нерон никогда не делал вид, что питал нежные чувства к своей официальной жене Октавии, которой на тот момент было между пятнадцатью и шестнадцатью. Возможно даже, что он уже почувствовал к ней неприязнь, которую определенно чувствовал позднее. Наконец, у них едва ли могли быть основания для взаимного уважения, поскольку он наверняка не доверял ей, как дочери Мессалины, в свое время пытавшейся его убить, а Октавию, должно быть, возмущало, что Нерон уделял ей так мало супружеского внимания, а недавно сделал такое посмешище из ее отца. Поэтому, когда он влюбился, его первой мыслью было развестись с Октавией и жениться на Акте. Его до странности честная и открытая натура с растущим неприятием аристократической традиции не позволяла ему довольствоваться тем, что девушка, которую он страстно любил, должна была оставаться его любовницей. Он благородно хотел видеть ее своей женой и императрицей.

Сенека и Бурр пользовались его доверием в этом вопросе, как и его молодые друзья Маркус Оттон и Клавдий Сенецион. А вот циничный Петроний, не питавший никаких иллюзий, по-видимому, не имел доступа к тайне, из чего можно сделать вывод, что на самом деле Нерона смущали его высокомерные скучающие манеры. Сенеку, видимо, радовало, что Нерона перестали интересовать сомнительные выходки и извращения, и он обратился к нормальной любви, тем более что Акта была очень нежной и скромной девушкой. Но когда пылкий молодой человек сказал, что хочет на ней жениться, учтивый философ, переведя дух, заметил, что народ Рима вряд ли примет в качестве официальной супруги императора гречанку, рожденную в рабстве. Нерон, конечно, даровал ей свободу еще в самом начале любовной истории и теперь подкупил нескольких сговорчивых людей в ранге консулов, чтобы они состряпали родословную, подтверждавшую, что Акта ведет свой род от пергамского царя Аттала. Но потом Сенека напомнил ему, что Август издал закон, запрещавший человеку в ранге сенатора – а Нерон имел этот ранг и даже более – жениться на женщине, которая родилась несвободной. И снова этот Август! Как же Нерон теперь ненавидел своего пафосного предка!

После этого Сенека предположил, что со временем страсть молодого императора в любом случае угаснет и что его (Сенеки) большой друг Анней Серен сделает вид, что это он любовник Акты и что это он делает ей подарки: поместья, рабов, мебель, драгоценности и прочее – все, чем щедро осыпал ее Нерон. В конце концов все организовали так, что Акта стала гранд-дамой, живущей в роскошном доме, где Нерон тайно проводил все свое свободное время, хотя публика, ничего не знавшая о его визитах, полагала, что влюбленным в нее великодушным господином и другом был Серен.

Однако их стратегия не смогла обмануть Агриппину. Вскоре она раскрыла страстное увлечение сына и услышала, что он даже хотел жениться на этой простолюдинке, и теперь она прекрасно знала, кто так замечательно ее содержит. Агриппина была вне себя от гнева и беспокойства, и можно предположить, что ее съедала та ревность, которую матери часто испытывают к возлюбленным своих сыновей, в особенности в таких случаях, как этот, когда в прошлом между ними существовали тесные и нежные отношения. Она набросилась на Нерона; она осыпала оскорблениями Акту, она прижимала к груди Октавию и оплакивала оскорбление, нанесенное той как официальной жене Нерона. На самом деле Октавия никогда не любила мачеху и с детства очень боялась ее. Но теперь Агриппина изо всех сил старалась преодолеть ее страх, поскольку хотела добиться полного содействия девочки в разрешении этой проблемы. Как может какая-то бывшая рабыня соперничать с императрицей-матерью и ее невесткой? Она нападала на Сенеку и Бурра, что они смотрели на это увлечение сквозь пальцы, в чем ее поддерживал Паллас. В результате она расколола императорский двор на две фракции: с одной стороны – она, Паллас, Октавия и принявший сторону сестры Британник, с другой – Нерон, Сенека, Бурр и на заднем плане Акта.

Какое-то время эти две партии, по-видимому, находились в состоянии открытой вражды, но в конце концов Агриппина осознала, что таким образом она не достигнет своей цели и, внезапно сменив тактику, устроила грандиозную демонстрацию любви к сыну. Она признала, что слишком резко отнеслась к его любовной истории, и даже предложила выделить ему деньги из своего личного состояния, чтобы он мог и дальше делать подарки Акте, вероятно чтобы об этом не знали чиновники казначейства.

Нерона обрадовали этот кажущийся конец ссоры между ними и восстановление прежних нежных отношений, и в первые дни февраля, видимо, снова демонстрировал свою любовь к матери, ласково целуя и обнимая ее. Последствия этой ситуации показались бы современному сознанию чем-то настолько невероятным, что мы затрудняемся писать об этом, однако долг биографа обязывает это сделать. Тацит утверждает, что Агриппина день за днем, напоив Нерона вином, уводила его в свою спальню, где пыталась превратить отношения между ними из отношений матери и сына в отношения любовников. Нам предлагается поверить, что от ревности к другой женщине, вторгшейся в их жизнь, от страха потерять его, от стремления по-прежнему быть для него всем или, напротив, от своей вопиюще преступной безнравственности она пыталась стать любовницей Нерона. Тацит предлагает нам вспомнить ужасное с моральной точки зрения прошлое Агриппины и самим решить, насколько правдив его чудовищный рассказ, которому, как он говорит, в целом все верили. Поэтому опускем его, но заметим, что не похоже, чтобы Нерон поддался на эти попытки.

Вскоре после этого Паллас предпринял некоторые шаги, о которых сейчас практически не вспоминают, хотя они вызвали неожиданно сильный гнев императора. Могущественному вольноотпущеннику никогда не приходило в голову, что Нерон посмеет наказать его. Он думал, что его интимные отношения с Агриппиной делают его абсолютно неуязвимым, и не мог даже предположить, что этому семнадцатилетнему юноше хватит смелости и твердости противостоять императрице-матери. Нужно помнить, что Паллас был одним из самых богатых и надменных людей в мире и после смерти Нарцисса считал себя едва ли не правителем всей Римской империи. Даже во времена Клавдия его власть была так велика, что Корнелий Сципион просил угодливый сенат «объявить вотум общественной благодарности Палласу, поскольку, несмотря на то что он происходил от царей Аркадии, поставил свое служение сенату выше своего древнего происхождения и соизволил быть причисленным к министрам императора». Источником его богатства, как и богатства Нарцисса, было такое умелое манипулирование подконтрольными рынками, что однажды, когда Клавдий пожаловался, что его личная казна пуста, кто-то ответил ему, что, если бы эти два вольноотпущенника взяли его в партнеры, сундуки императора наполнились бы очень быстро.

Теперь, когда Нерон дал ему отпор и приказал убраться из дворца, удивлению Палласа, как и Агриппины, не было предела. Его удаление произошло так внезапно, что он не успел завершить свои финансовые дела во дворце и был вынужден просить Нерона, чтобы тот признал, что с этими делами все в порядке, на что император согласился. Однако, когда он покидал дворец, Нерон слышал, как с его губ срывались глухие ругательства, и пожимал плечами, вероятно, когда тот проклинал свою службу.

Вслед за смещением этого могущественного и высокомерного человека, который был главной опорой Агриппины в ее продвижении по опасным и зловещим путям политических и управленческих интриг и в то же время осмотрительным партнером в по-прежнему желанной близости за закрытыми дверями ее спальни, между матерью и сыном произошла чрезвычайно бурная сцена, которая покажется еще ужаснее, если поверить в упомянутый выше рассказ о ее недавней попытке обольстить молодого человека с помощью своих извращенных чар. Но Нерон, по-видимому, еще не осознал смысл того убийственного взгляда, который, как есть основания предполагать, появлялся в ее глазах, когда он бросал ей вызов, того холодного змеиного взгляда, напоминавшего взгляд ее брата Калигулы, взгляда, говорившего, что отныне его жизнь в опасности, в которую он никогда не поверил бы.

Однако вскоре сердце Нерона наполнилось сожалением о своем поведении, потому что, в конце концов, Агриппина, несмотря на все свои преступления, была его матерью и он все же любил ее, вопреки той пропасти, которая разверзлась между ними в результате этих ужасных ссор. Мечтая помириться с ней, Нерон поспешил в гардеробную, где хранились роскошные официальные наряды и драгоценности римских императриц, и, выбрав самое дорогое платье, послал его Агриппине в подарок. Но этот жест произвел непредвиденный эффект: она стала кричать, что это намеренное оскорбление, имевшее цель напомнить ей, что собственность императриц больше не принадлежит ей по праву. Сын выбрал одно платье, чтобы подарить ей, в то время как ей принадлежит все, что есть во дворце.

Нерон расстроился и, как говорят, дошел до того, что думал отказаться от трона с его проблемами и удалиться на Родос. Там, в приятной греческой атмосфере, он надеялся вести тихую, но свободную жизнь художника. Он никак не мог преодолеть благоговейный страх перед своей матерью и, действительно, по-прежнему хотел исполнять ее желания, насколько это было возможно. Их отчуждение имело очевидные причины, которые, безусловно, легко можно было устранить. Агриппине нужно было понять, что он не мог ни играть роль Августа, для которой она его готовила, ни приучить себя внешне походить на римского патриция старой школы, патриотичного до того, чтобы не принимать ничего греческого и вообще иностранного, заботящегося о внешнем достоинстве своего социального статуса и всегда ориентирующегося на одобрение традиционного общества. Ей нужно было понять, что Нерон был художником, поклонником той греческой культуры и того греческого вкуса, которому греки обучали своих римских завоевателей. Он хотел мыслить свободно и ненавидел благочестие, которое прикрывало политическую безнравственность и преступления.

Нерон хотел жить и давать жить другим, хотел хорошо проводить время и делать всех счастливыми. Он был не против, чтобы Агриппина получила свою долю власти, но не собирался позволять, чтобы людей предавали смерти по ее приказу в той безжалостной старой манере, к которой она привыкла. Он больше не собирался делать то, что ему говорят, как подобает хорошему мальчику, особенно теперь, когда понимал всю преступность политики, частью которой она хотела его видеть, и также больше не собирался терпеть, чтобы его бранили, обижали, называли неблагодарным и упрекали, заставляя чувствовать себя несчастным. И главное, больше не хотел терпеть всего этого от матери, которую все же искренне любил и которой уже показал свое желание относиться к ней с подобающим уважением.

Однако Агриппина со своей стороны видела ситуацию совсем иначе. На протяжении всего детства Нерона она боролась и интриговала ради него. Она совершала любые преступления во имя его, считая, как уже было сказано, что, став императором, ее сын долгие годы будет оставаться ее младшим партнером в управлении миром. До тех пор, пока Клавдий был жив и являлся послушным орудием в ее руках, она обладала верховной властью. И только по причине того, что он восстал против нее, ей пришлось желать смены императора, посадив на трон вместо ничтожного мужа послушного сына. Но эта перемена оказалась фатальной для ее верховенства, необходимого Агриппине как воздух, и она чувствовала горькое разочарование. Она совершила ужасную ошибку. Мальчик, которого она так любила, которого так старательно готовила, чтобы он стал ближайшим соратником и единомышленником в ее трудном деле, повернул против нее. А теперь он отдал свое сердце глупой маленькой девчонке-рабыне, которая к тому же – вот незадача! – оказалась хорошей женщиной. Нерон не стоил той любви, которой она – его мать – щедро одарила его. Агриппина начала понимать, что ей придется набраться решимости, чтобы уничтожить то, что она так любовно вскармливала. В последние часы она дошла до того, что уже почти возненавидела сына и теперь впервые смогла подумать, какие преимущества может получить, избавившись от него.

Тацит пишет, что в гневе «она забыла себя, встав на путь угроз и террора». Выкрикивая угрозы в адрес сына, она предалась мрачным мыслям, что найдет способы поднять против него всю страну. Она бросала свирепые взгляды на Бурра и проклинала Сенеку, называя его неблагодарным негодяем, который до сих пор сидел бы в ссылке на Корсике, если она не добилась бы его прощения. Наконец, выпалила имя Британника, опрометчиво заявив, что на императорском троне он был бы лучше Нерона.

Примерно в то же время произошел еще один существенный инцидент. В один из дней Нерон и его друзья играли в фанты. По правилам, избранный «царь» игры отдавал каждому из участников приказ совершить определенное действие. Британник, которому вскоре должно было исполниться четырнадцать, тоже участвовал в игре, и, когда подошла его очередь, ему в шутку приказали встать посреди комнаты и спеть песню. Ожидалось, этот мальчик, будучи робким и не привыкшим к подобным забавам, которые считались слишком возбуждающими для его нервной эпилептической конституции, будет озадачен и опозорится. Но вышло совсем наоборот. Бледный чувствительный юноша – трагическая фигура, – чувствовавший себя старше своих лет, озлобленный на весь мир из-за своего слабого здоровья и сиротства, взял в руки арфу и с полным самообладанием исполнил широко известную песню, в которой говорилось о горе ребенка-сироты, лишенного своего законного наследства, нелюбимого, нежеланного и одинокого. Когда он закончил, наступила звенящая тишина, веселье покинуло игроков, и все выразили сочувствие несчастной судьбе мальчика.

Вспоминая этот инцидент и видя, что в последнее время Британник ходит очень хмурый, Нерон заинтересовался, не напомнил ли кто-нибудь сводному брату о его предполагаемых проступках. Проведя своего рода расследование, он, к своему изумлению, обнаружил, что виновницей была его мать, которая собственными руками сделала все, чтобы оттеснить Британника в безвестность. Вскоре после этого, 12 февраля, состоялось празднование четырнадцатилетия Британника, и Агриппина, весь день практически не разговаривавшая с Нероном, демонстрировала подчеркнутое внимание к его кузену. На следующий день Нерон попросил ее объяснить, что происходит. В ответ Агриппина снова обвинила его в неблагодарности и сказала, что это она одна сделала его императором, а теперь он использует свою власть только для того, чтобы третировать и оскорблять ее.

Потом ее злость перешла в ярость, и, как пишет Тацит, «она бросала ему упреки, сопровождая это бурной жестикуляцией, призывала в свидетели божественного Клавдия и духов подземного царства и перечисляла свои многочисленные преступления, совершенные напрасно. Она заявила, что подрастающий Британник – истинный потомок и законный наследник императорской власти своего отца, для которого Нерон – всего лишь приемный сын, который теперь занят тем, что попирает свою мать. Она сказала, что не побоится предать гласности все грехи их злополучного семейства, включая ее собственный кровосмесительный брак с Клавдием и ее вину в его отравлении. Однако благодаря воле богов и ее собственной предусмотрительности у нее осталось одно последнее средство – по-прежнему жив ее пасынок, Британник. Она пойдет с ним в казармы преторианской гвардии, и преторианцы наверняка выслушают ее, дочь Германика. Они не то что этот негодяй Бурр и этот бывший ссыльный Сенека – один с искалеченной рукой, другой с языком педанта, – настаивавшие на своих притязаниях управлять миром».

Нерон, вероятно, позволил себе улыбнуться в ответ на эти абсурдные угрозы. В то время он пользовался огромной популярностью, тогда как его кузен, которого почти не знали, страдал эпилептическими припадками и был недостаточно взрослым, чтобы занимать какой-либо государственный пост. Однако, в конце концов, Нерон начал сознавать, что мать, если ее довести до этого, не сомневаясь, убьет его. С тех пор в его сознании поселилась мысль, что его жизнь в опасности и эта опасность исходит от нее. И все же, даже несмотря на это, его любовь к матери не угасла, и в отчаянной попытке унять ее гнев ему удалось замять ссору, так что вечером они даже смогли пообедать вместе. Помимо них на обеде присутствовали Британник с Октавией и несколько друзей. На торжественных обедах, подобных этому, существовал обычай, чтобы молодые люди сидели прямо у стола на стульях, тогда как более взрослые возлежали на своих кушетках. В данном случае Британник сидел за столом в компании юношей своего возраста, включая юного Тита, позднее ставшего императором, а Нерон лежал на своем ложе. С одной стороны от него возлежала Агриппина, с другой – Октавия, а его друзья расположились вокруг них.

Британник, видимо, чувствовал себя неважно, поскольку накануне он, вероятно, слишком бурно для своего юного возраста отпраздновал свой день рождения. Февральская ночь была теплой и влажной, и за пределами перегретой комнаты потоками лил дождь. К концу обеда слуга поднес ему подогретого вина, но оно оказалось слишком горячим, и туда добавили немного холодной воды, после чего он смог осушить чашу. Однако не успел он это сделать, как, лишившись способности говорить и дышать, упал на пол, ударившись лицом о плитки мозаики.

Слуги вынесли Британника из комнаты, но Нерон, как подобает хозяину, успокоил всеобщее волнение, оставаясь на своем ложе и заверив гостей и испуганных мальчиков, сидевших у стола, – некоторые из них бросились вон из комнаты, – что такие эпилептические припадки преследуют Британника всю жизнь и что беспокоиться нечего. Октавия, очевидно, считала так же, потому что не проявила никакого беспокойства насчет своего брата. Но Агриппина встревожилась и с трудом сдерживала свое волнение. Обед продолжился, но вскоре Нерону, Агриппине и еще нескольким присутствующим сообщили, что Британник умер, и, хотя из вежливости обед нужно было закончить без помех, на Нерона устремились взгляды, полные ужаса, а в глазах Агриппины, взгляд которой ни на секунду не отрывался от лица сына, застыло страшное молчаливое обвинение.

Как только обед закончился и гостей проводили, новость предали огласке. После поспешного обсуждения Нерон выпустил заявление со словами, что, согласно древнему обычаю, необходимо сразу убирать с глаз тела тех, кто умер преждевременно, и, не затягивая оказываемые им почести речами и процессиями, незамедлительно хоронить их. Он добавил, что теперь, когда после смерти Британника он лишился братской поддержки, возлагает все свои надежды на государство, полагаясь на то, что сенат отнесется к нему с большим вниманием, когда он остался единственным представителем императорской фамилии мужского пола. До захода солнца тело Британника перенесли на Марсово поле, где оно было кремировано, как только позволил дождь. На лице мертвого мальчика темнели страшные синяки от удара о пол, и те, кто готовил тело к последнему ритуалу, замаскировали пятна, покрыв их мелом. Но кое-кто из небольшой группы людей, которые рискнули в темноте под дождем присутствовать на кремации, увидев, как дождь смывает мел, заметил багровые пятна и пустил слух, что это явные следы отравления.

Позднее расхожей стала история, будто Нерон приказал отравить воду, которую добавляли, чтобы охладить вино. Тацит, Светоний, Дион Кассий и другие авторы тоже обвиняют Нерона в этом преступлении. Однако некоторые историки реабилитируют его, и мы, со своей стороны, не видим в его характере того времени ничего, что может навести на мысль о его виновности. Ему было всего семнадцать лет, и в течение еще нескольких лет он не запятнал себя убийствами. Еще более сомнительно, чтобы Нерон лишил кого-то жизни тайком, поскольку обладал достаточной смелостью, убежденностью и небесстыдством, чтобы совершать свои преступления совершенно открыто.

Правда, Тацит и Светоний приводят подробный рассказ, как Нерон организовал это отравление, прибегнув к услугам той же женщины, Локусты, которую, как утверждается, использовала Агриппина в случае с Клавдием. Но эти два случая существенно отличаются, и, значит, история, скорее всего, основана на слухах, а с учетом того, что в те времена любая внезапная смерть вызывала подозрения, которые обычно перерастали в обстоятельный рассказ о злом умысле, применение в отношении молодого императора презумпции невиновности было бы всего лишь запоздалым восстановлением справедливости. Трудно поверить, что Британник мог считаться реальным соперником Нерона, и даже Светоний так остро чувствовал отсутствие мотива, что предположил, будто этим мотивом могла стать ревность к мальчику, которую почувствовал Нерон, поскольку Британник спел лучше, чем он. Да и само поведение Нерона соответствовало поведению невиновного человека. Тем, кто его окружал, он указал, что, если желал бы смерти своего кузена, то ничто не помешало бы ему открыто приказать убить Британника и нет никаких причин, почему он стал бы это отрицать. «Почему я должен бояться закона?» – спрашивал он, имея в виду, что закон не может быть применен против него. В императорской семье предательство одного из близких родственников мужского пола всегда рассматривалось как полностью оправданное применение казни. Никто не задавал Калигуле вопроса, имел ли он право приказать убить Гемелла, и точно так же никто не стал бы обвинять Нерона, если бы он вдруг приказал предать Британника смерти, узнав, что Агриппина намеревается пойти с ним в казармы преторианской гвардии, чтобы получить поддержку.

Через несколько месяцев Сенека, видя, что Нерон обеспокоен этими слухами, написал трактат на тему милосердия и адресовал его императору. «Ты всегда ставил перед собой цель, которой не удалось достичь ни одному принцу, – не быть виновным в преступлении, – пишет он и тут же добавляет: – Изображать такую доброту, как твоя, было бы трудно, и, конечно, для тебя было бы невозможно длить этот обман». Эти слова философа звучат искренне.

В то же время Агриппина, безусловно, считала, что мальчика убил Нерон. Она думала, что это убийство стало его циничным ответом на ее угрозу провозгласить Британника императором, поэтому эта трагедия привела ее в состояние невыразимого ужаса и тревоги. Нерон знал, что мать считает его убийцей, и, вполне возможно, рассматривал это как проявление ее собственного характера. Вместе с тем с этого момента его жена Октавия возненавидела своего мужа со всей силой своей угрюмой, страстной натуры. Агриппина убедила ее, что Нерон убил Британника, и уже ничто не могло поколебать этой уверенности. Если бы у нее хватило смелости, она в отместку наверняка убила бы его.

Глава 9

55 год, выдворение Агриппины из дворца. Предполагаемые заговоры против трона. 58 год, зарождение любви Нерона к Поппее. Изгнание Суллы

Воздействие смерти Британника на мнение народа оказалось, видимо, противоположным тому, которое можно было ожидать, поскольку те, кто верил, что Нерон приказал отравить его, похоже, считали эти действия совершенно оправданными. Молодой император действительно был так популярен, что сохранил симпатии людей, как злодей в театральной постановке, и они только и делали, что старались найти ему оправдание. Они говорили, что это Агриппина – источник зла и что это она довела дело до такого конца, и вскоре народ начал разными способами демонстрировать свою нелюбовь к ней.

Ее положение во дворце тоже стало весьма рискованным, и она, чтобы обеспечить себе безопасность, в отчаянии попыталась сколотить вокруг себя некую коалицию. В то же время нехватка средств и желание любыми способами раздобыть их создавали впечатление, что она хочет сформировать своего рода резервный фонд. С помощью мелких хитростей она сделалась большим другом одинокой и никому не нужной Октавии и делала вид, что очень сочувствует ее горю из-за смерти брата и любовной связи Нерона с Актой. Она проявляла особое внимание к представителям аристократии старой школы, которые в последнее время стали отворачиваться от нее, но с готовностью повернули назад, поняв, что теряют свое влияние в Риме при новом императоре, с презрением относившемся к традиционным условностям. Она попыталась добиться лояльности значимых военачальников, и было ясно, что, завоевав дружбу подчиненных Бурра, хочет либо их поддержки, либо подорвать его позиции как командующего преторианской гвардией.

Злоба и мстительность Агриппины делали ее присутствие во дворце таким зловещим, что в конце концов Нерон, который теперь всерьез рассматривал жуткую мысль, что она может попытаться его убить, решил предоставить ей собственную резиденцию. В 55 году он, несмотря на ее яростные протесты, переселил мать в дом своей прабабушки Антонии, дочери Антония, – деяние, равнозначное лишению Агриппины ее всеми признанного положения силы, стоящей за троном. Одновременно с этим, зная о ее заигрывании с офицерами-преторианцами, он лишил Агриппину того довольно большого отряда, который был выделен в качестве ее личной охраны еще во времена Клавдия, когда ее власть была максимальной. «Горожане, – пишет Дион Кассий, – впервые видя Агриппину без ее личной преторианской охраны, старались не сталкиваться с ней даже случайно, и если кто-то все же встречал ее, то торопливо уходил с дороги, не сказав ни слова». Правда, Нерон попытался тактично сгладить ощущение, что ее унизили, расформировав и другие военные части, выполнявшие аналогичные функции, и объяснил это тем, что ему не нравятся эти военные демонстрации и что солдаты должны использоваться исключительно в военных целях. Он больше не позволял преторианцам посещать публичные собрания и убрал силы, которые должны были поддерживать порядок в амфитеатре. Как указывает Тацит, он сделал это, чтобы поощрить в обществе ощущение свободы, однако интересно заметить как пример позднейшего непонимания его мотивов, что Дион Кассий объявляет это удаление войск желанием поощрить массовые беспорядки и драки, от которых Нерон всегда получал большое удовольствие.

Несмотря на то что Нерон, проявив несомненную мудрость, удалил из дворца Агриппину, он взял за правило демонстрировать свое внимание и уважение к матери, часто навещая ее в новом доме, хотя никогда не задерживался там надолго и никогда не позволял себе оставаться с ней наедине. Он наносил эти визиты в сопровождении придворных и офицеров дворцовой стражи и, поцеловав мать и сказав несколько ничего не значащих слов, спешил удалиться, что сопровождалось разносившимся по пустым гулким коридорам топотом ног и бряцанием оружия. Кроме того, он уговаривал ее время от времени уезжать из Рима на одну из ее вилл за городом или на море. На самом деле он надеялся, что она постепенно забудет свои горести, отойдет от политической жизни и станет вести спокойную жизнь женщины среднего возраста где-нибудь вдали от суеты большого города.

У Агриппины определенно имелись веские причины сделать это, поскольку она стала настолько непопулярной, что большинство когда-то близких друзей ее оставили. Правда, некоторые из подруг приезжали, чтобы ее утешить, хотя неизвестно, делали они это из любви или из ненависти, как сухо замечает Тацит. В любом случае, помимо Палласа, ее навещали всего четыре-пять человек из тех, кто когда-то ее окружал. Однако усмирить Агриппину было не так просто. Ей еще не исполнился сорок один год, и справедливо или нет, но она считала, что еще в состоянии завоевать сердце мужчины своей женской красотой и шармом.

У Агриппины был кузен, молодой человек двадцати лет Рубеллий Плавт, чья мать Юлия была внучкой Тиберия и сестрой несчастного Гемелла, соперника и жертвы Калигулы, а ее бабушка Ливия приходилась сестрой Клавдию. Этот юноша изредка появлялся в доме Агриппины, и поскольку он являлся одновременно правнуком императора Тиберия, внучатым племянником императора Клавдия и кузеном императора Калигулы, в скором времени пошли разговоры о том, что Агриппина пытается сделать его больше чем другом, с учетом того факта, что он один из наиболее вероятных кандидатов на трон в случае, если с Нероном что-нибудь произойдет.

Однажды ночью некий танцор и актер по имени Парис, который был вольноотпущенником тетки Нерона Домиции Лепиды и которого императору одолжили, чтобы он развлекал его по вечерам, дрожащий и смятенный, вошел в комнату, где слегка разгоряченный вином император обедал и веселился, и рассказал, что только что слышал, будто Агриппина собирается выйти замуж за этого Рубеллия Плавта и попытается убить Нерона, чтобы затем провозгласить Плавта императором, и что в заговоре участвует Бурр.

Нерон пришел в ярость. Он послал за Сенекой и повторил ему, что услышал. Но Сенека смог быстро убедить его, как минимум, в том, что верность Бурра вне подозрений, после чего за ним тоже послали. Будучи честным и бесстрашным человеком, Бурр рискнул попытаться защитить Агриппину, и, когда Нерон в возбуждении крикнул, что ее смертоносные планы нужно остановить, а ее саму предать смерти, Бурр снова повторил, что ей необходимо предоставить возможность оправдаться. Наконец, он сказал, что сейчас уже слишком поздно, а Нерон, Парис и все остальные слишком пьяны, чтобы делать резкие движения, и будет правильно дождаться утра, когда головы у всех прояснятся. Бурр поклялся, что, если в ходе разбирательства выяснится, что Агриппина виновна, он сам немедленно казнит ее. Расстроенный Нерон согласился отложить дело до утра.

Утром Бурр и Сенека в сопровождении группы вольноотпущенников явились в дом Агриппины, и Бурр с самым строгим и угрожающим видом обвинил ее в измене. Но оправдание, которое она представила, хотя и выглядело несколько по-женски путаным, было произнесено с таким страстным и величественным гневом, что никто не стал бы сомневаться в ее невиновности. Она сказала, что вся история – выдумка ее злобного врага Юнии Силаны (разведенной жены любовника Мессалины Гая Силия), которая, хотя она долгие годы была ее близкой подругой, теперь затаила на нее обиду, поскольку, когда Юния недавно хотела выйти замуж за некоего молодого человека по имени Секст Африканский, Агриппина сказала, что она слишком стара для него и еще что она распутная женщина. В отместку, возмущалась Агриппина, эта Юния сговорилась с ужасной Домицией, у которой с Агриппиной тоже были свои счеты, поскольку много лет назад Агриппина увела ее мужа Пассиена Криспа, а позднее предала смерти ее сестру Домицию Лепиду. При содействии Атимета слуги и любовник Домиции состряпали эту историю, а затем нашептали ее в ухо Парису, зная, что этот глупец непременно передаст ее Нерону.

«Меня не удивляет, – кричала Агриппина, – что Юния Силана, у которой никогда не было детей, ничего не знает о материнской любви! Думаю, она полагает, что мать может так же легко повернуть против своего сына, как она – эта распутница – может избавиться от своего любовника! А что до Домиции, то я поблагодарила бы ее за все эти выпады против меня, если бы верила, что она пытается превзойти меня, делая добро моему Нерону. Но он ее нисколько не заботит. Что она делала все те годы, когда я боролась за то, чтобы Клавдий усыновил его и сделал своим наследником?! Устраивала в своем доме в Байе пруды с рыбками! А теперь с помощью своего любовника Атимета и этого актера Париса придумывает какие-то театральные заговоры, которые могут существовать только на сцене и не имеют никакого отношения к реальной жизни. Если бы Рубеллий Плавт или кто-то другой стал императором, разве у меня были бы шансы? Если бы на трон взошел Британник, разве меня не предали бы смерти? В порыве моей материнской любви я действительно говорила вещи, которые не имела в виду, но не кто иной, как мой Нерон простил меня. Тогда как возможно, чтобы я хотела свергнуть моего мальчика и отдать кому-то другому власть судить меня?»

Простодушный Бурр был очень тронут ее словами, и потом, когда Агриппина разразилась слезами, они с Сенекой были заняты уже больше тем, чтобы ее успокоить, чем тем, чтобы выслушивать и анализировать ее дальнейшие оправдания. Затем они отвели ее к Нерону. Она поступила очень мудро и не стала ни повторять свои оправдания, ни упрекать его в очередной раз в неблагодарности за все, что она для него сделала. Она просто потребовала наказать своих обвинителей и наградить тех, кто остался ей верен. В ответ Нерон проявил к ней такое внимание и уважение, что трудно сделать иного вывода, кроме того, что он по-прежнему глубоко любил свою мать.

В ходе дальнейших разбирательств Нерон обнаружил, по меньшей мере, что Атимет – отвратительный человек, да и Юния Силана не многим лучше. Первого он приказал судить и казнил, а вторую выслал из Рима вместе с двумя ее предполагаемыми сообщницами. Но в отношении других лиц, причастных к делу, – неизвестно, стало ли это облегчением для Агриппины или вызвало ее раздражение, – он не принял никаких мер. Это касалось даже Рубеллия Плавта, хотя Нерон, видимо, испытывал какие-то подозрения, полагая, что этот молодой человек не вполне невинен в измене. В то же время, чтобы ублажить мать, Нерон пожаловал высокие посты тем четверым, которые не перестали открыто выражать ей свою дружбу. Один стал прокуратором Египта, другой – прокуратором Сирии, третьему досталось руководство публичными развлечениями, и, наконец, четвертому – контроль за поставками продовольствия в Рим.

Вероятно, одновременно с этим Нерон отдал руководство полицией метрополии Софонию Тигеллину, тому самому коневоду, которого Калигула в 39 году отправил в ссылку за неподобающую связь с Агриппиной и которого она вернула в Рим, когда стала императрицей, и теперь он был одним из ее фаворитов.

Вместе с тем Нерон чувствовал, что Парис честно выполнил свой долг, сообщив ему то, что он слышал, поэтому издал указ, которым объявил, что обстоятельства его рождения таковы, что, во-первых, его ни в коем случае нельзя считать рабом, во-вторых, та сумма, уплаченная им Домиции за свое освобождение, должна быть ею возвращена и что ему полагаются все привилегии свободного римского гражданина. Действия императора, видимо, взбесили Домицию до такой степени, что это порадовало его мать, но Нерон сделал это скорее не ради Агриппины, а ради Париса, ибо Парис был великий актер, а драматическое искусство, по мнению Нерона, заслуживало общественного признания.

Не успело улечься волнение, вызванное этим предполагаемым заговором против власти и жизни Нерона, как разразилась очередная гроза, вызванная попыткой некоего опального чиновника казначейства Паета вернуть себе благосклонность императора, обвинив Палласа и Бурра в том, что они готовят заговор с целью посадить на трон Фауста Корнелия Суллу. Этот аристократ, представитель знаменитого семейства Сулла, был женат на Антонии, дочери императора Клавдия от его жены Элии Паетины и сводной сестре Октавии и Британника. В обвинении утверждалось, что, будучи зятем покойного императора, Сулла осмелился мечтать, чтобы свергнуть Нерона и занять его место на троне. Несмотря на то что эта история не вызывала у императора полного доверия, он назначил официальное разбирательство дела в суде. Вместе с тем его хорошее отношение к Бурру проявилось в том, что ему было позволено сидеть на судейской скамье, в то время как Паллас выступал ответчиком. Паллас с жаром отверг все обвинения против него, а когда его спросили, не говорил ли он о Сулле кому-нибудь из своих вольноотпущенников, он – сам бывший раб – высокомерно ответил, что вообще никогда не соизволил бы говорить с кем-либо из своих слуг и что он всегда выражает свое удовлетворение кивком или движением руки, а все свои приказы отдает в письменной форме. Нерон оправдал его из уважения к Агриппине, а обвинителя отправил в ссылку. Но, как утверждается, удовлетворение, которое испытал Рим оттого, что богатый вольноотпущенник избежал наказания, было далеко не таким явным, как всеобщее возмущение его высокомерием. Что же касается Суллы, то молодой император, хотя и имел смутные подозрения насчет него, продемонстрировал ему такое же уважение, как до этого Рубеллию Плавту. Он не выказал никаких признаков неудовольствия и не предпринял против него никаких шагов – факт, говорящий об исключительной снисходительности, присущей ему в то время. Если бы на троне сидел один из прежних императоров, ни Палласу, ни Сулле не удалось бы сохранить жизнь.

В то время когда Агриппина переселилась из дворца в собственный дом, Нерону было 17 лет. В декабре 55 года он отпраздновал свое 18-летие, и с тех пор до достижения им 20 лет у него, похоже, наблюдались постоянные, хотя и не вполне понятные проблемы с матерью, непопулярность которой непрерывно возрастала. Народ не мог забыть совершенные ею многочисленные убийства и другие преступления, а ее надменные манеры и то, что она всегда строила из себя добродетельную женщину, вызывало всеобщее возмущение. Иной раз люди доходили до того, что, стоя под окнами дома Агриппины, выкрикивали оскорбления в ее адрес или мешали ей спать, подражая кошачьим крикам. Одновременно с этим в суды поступали мелкие, но раздражающие обвинения со стороны тех, кто утверждал, что она их обманула, и видел в ее падении возможность получить сатисфакцию. Однако ничто не могло смирить Агриппину и заставить ее отказаться от мысли, что, как мать императора, она должна добиться от него послушания. С высокомерием, доходившим до полной слепоты, она словом и делом раз за разом отстаивала свои материнские права, будто Нерон был еще ребенком, и ничто не могло поколебать ее уверенности в том, что править должен не он, а она.

Нет сомнений, что Агриппина постоянно думала о своих проблемах, но так никогда и не увидела их причины. Она считала, что именно Нерон несет ответственность за все ее неприятности, и ее чувства к нему, по-видимому, часто были отравлены злобой, доходившей почти до ненависти. Нерон, со своей стороны, несмотря на то что отстранился от нее и обладал достаточной волей, чтобы самоутвердиться, всегда испытывал перед ней благоговейный страх и был привязан к ней на удивление сильным и глубоким чувством сыновней любви. Очевидно, он с болью в сердце делал все, что мог, чтобы доставить ей удовольствие и облегчить ее боль, и в глазах общества он в те годы производил впечатление излишне послушного сына, проявлявшего слишком много нежности и внимания к этой опасной безнравственной женщине. Люди говорили, что он не смеет остаться наедине с матерью из страха, что она попытается воззвать к самым низменным свойствам его натуры, лишь бы вернуть свое влияние на него и заставить его порвать с Актой, к которой он продолжал питать нежные чувства. Теперь, когда люди узнали, что добродетель Агриппины была сплошным притворством, они стали относиться к ней, как отнеслись бы к немолодой шлюхе, сводне или жестокой содержательнице борделя, женщине, готовой ради достижения своих целей сбить с пути даже собственного сына.

Нерон, напротив, подошел к своей зрелости в зените популярности. Все, кроме старомодной аристократии и строгих традиционалистов, признавали его многообещающим императором, несмотря на его демократические наклонности и нелюбовь к ограничениям и условностям. Золотая молодежь, возможно, была слегка разочарована, поскольку с появлением на сцене Акты он перестал беспокоиться о том, чтобы соответствовать модным веяниям, и его достижения в искусстве роскошной, элегантной жизни были не слишком впечатляющими. В глазах привередливых модников император по-прежнему был несколько неуклюжим и грубым, ему недоставало лоска и культуры. Они посмеивались над его неряшливостью, и что особенно отмечалось – это его безразличие к тому, что он плохо пострижен. Но массы его обожали.

Если в его ментальности отмечали некоторую женственность, так часто встречающуюся у молодых гениев, то этот недостаток, по мнению толпы, компенсировался его любовью к мужественному спорту, в особенности ко всему, что связано с лошадьми. Страсть к лошадям проявилась у Нерона еще в детстве, а стремление преуспеть во всем, что он делал, было одной из главных черт его натуры. Вместе с тем публика, которая еще почти ничего не слышала о его искренних юношеских стараниях научиться петь, играть на арфе, писать стихи и пьесы и выступать в качестве актера, знала Нерона как отчаянного наездника и бесстрашного колесничего, готового рисковать жизнью ради победы. Еще она знала его как молодого повесу, который по ночам шлялся по городу, валял дурака и ввязывался во всевозможные передряги, о чем уже говорилось. Люди с улыбкой пересказывали друг другу истории о том, как Нерон инкогнито присутствовал в амфитеатре во время бурных схваток между разными группами представителей конного спорта и как он однажды сам угодил магистрату по голове ловко брошенным тухлым яйцом или чем-то похожим.

Но в большинстве своем люди любили Нерона за его доброе сердце и гуманное правление. Первые пять лет его царствования – знаменитые Quinquennium Neronis – известны в римской истории как самый лучший период правления, который знала империя. Император Траян, человек, мнение которого заслуживает уважения, часто заявлял об этом, и все историки согласны с тем, что в этот период Нерон действительно заслуживал своей неимоверной популярности. Он прилагал исключительно много усилий, чтобы творить добро, и сурово наказал ряд высших сановников за то, что они угнетали людей, стараясь выжать как можно больше денег. Тех, кто честно служил государству, он ежегодно награждал щедрыми подарками. В первые семь лет царствования Нерон отправил под суд двенадцать прокураторов провинций по обвинению в плохом управлении, и шестеро из них были признаны виновными. Адмирала флота в Равенне заподозрили в жестоком обращении с матросами, и он избежал наказания только благодаря тому, что покончил с собой. Нерон не забыл своих двух нянек – Эклогу и Александру – и предоставил им право с комфортом жить во дворце.

Он также ввел некоторые разумные законодательные нормы в отношении поставок в Рим продуктов питания и воды. Он запретил проведение публичных представлений и гладиаторских боев за личные средства кандидатов на выборные государственные должности, рассматривая это как коррупционный способ получения голосов избирателей. Если его приглашали в качестве судьи на каком-нибудь процессе, он никогда не следовал примеру Клавдия, выносившего свое решение в спешке или до того, как были выслушаны все свидетельства, но всегда откладывал вынесение приговора на следующий день, чтобы он и его советники могли изложить взвешенное мнение в письменном виде. Нерон очень старался быть справедливым.

Не вызывает никаких сомнений тот факт, что в этот период имелись все основания считать, что он обещал вырасти вторым Германиком. Нерон был по-своему хорош собой, с его здоровым, румяным веснушчатым лицом и рыжими волосами. У него было плотное телосложение, крепкая шея и крупный подбородок, покрытый юношеской рыжевато-золотистой бородкой, которую он по обычаю того времени еще ни разу не брил. Его мышцы не уступали мышцам борца-профессионала, но, несмотря на некоторую робость, двигался он, похоже, с достаточным изяществом. Позднее Нерона обвиняли в тщеславии, но в этот период он отличался примечательной скромностью и светился от удовольствия, когда ему аплодировали за его пение, искусное управление колесницей и другие умения.

Нерон был очень чувствительным и легко возбудимым, но трусость, в которой его обвиняли в последующем, ничем не подтверждается. Если судить по его захватывающим дух подвигам на ипподроме, о которых мы слышим сегодня, он скорее отличался необыкновенной смелостью. Его решительность и даже упрямство становились все более заметными, а способность к тяжелой работе казалась безграничной. В общении он был очень обаятелен и легко завоевывал любовь друзей своей простотой и скромностью. Кроме того, он обладал поистине царским даром хорошо запоминать лица и имена и редко нуждался в подсказках. В это время в характере Нерона не наблюдалось никаких признаков жестокости – напротив, он постоянно проявлял терпимость и внимательность, а его щедрость была исключительной. По меркам своего времени Нерон в своих привычках отличался сдержанностью, но, хотя не часто ел и пил так много, чтобы впоследствии не помнить, почему плохо себя чувствует, он был словно опьянен жизнью, и все, что делал, делалось с пылким энтузиазмом, противоречившим тогдашнему представлению об императорском достоинстве. Люди любили его за это, но мать, которая так долго отстаивала древнюю римскую традицию показного достоинства и сдержанности, была шокирована его поведением, а старая аристократия хмурила брови и в бессильной злобе шептала угрозы.

В 58 году, когда Нерону исполнилось 20 лет, в его жизни стали происходить определенные изменения, причиной которых мог стать тот факт, что его юношеская страсть к Акте угасала. Его снова начали манить развлечения и роскошь гламурного общества. Визиты в дом тихой отставной любовницы становились все менее регулярными, а участие в увеселениях золотой молодежи – все более частыми. Акта быстро заметила изменение его отношения к ней, и ее это очень обеспокоило. Она была простой доброй женщиной и слишком хорошо понимала, что не обладает ни воспитанием, ни умом, чтобы занять место в том блестящем кругу, в котором теперь снова стремился блистать император.

Акта не понимала Нерона, когда он рассказывал ей об искусстве, литературе и о тех вопросах эстетики и вкуса, которые он обсуждал со своими высококультурными друзьями. Когда он говорил ей о потребности художника в самовыражении, о том, как важно освободиться от традиции и ошибочности существующих эстетических стандартов, она только смотрела на него своими печальными глазами. Она не могла соперничать с блистательными молодыми женщинами модного света, от встреч с которыми ей так долго удавалось удерживать Нерона. В своей великой печали Акта приказала построить маленькое святилище Цереры – римской богини, соответствующей греческой Деметре, или Матери Земле, – в надежде, что богиня вернет ей любовь Нерона. Сегодня в кафедральном соборе Пизы можно увидеть короткую надпись, посвященную этому строительству, – печальное свидетельство умирания первой юношеской любви.

Из тех блестящих женщин, с которыми император теперь сравнивал Акту – и сравнение было не в ее пользу, самой заметной была Поппея Сабина, и именно она постепенно завладела более зрелой привязанностью Нерона.

Ее мать, носившая такое же имя, считалась признанной светской красавицей. Своим распутством она соперничала с Мессалиной и в 47 году по требованию этой императрицы совершила вынужденное самоубийство. Злополучная дама была замужем за Титом Оллием (ум. в 32 г.), а их дочь, которая унаследовала от матери ее красоту и, хотя и не так явно, ее легкое поведение, родилась в 31 году. Будучи еще очень юной, она вышла замуж за некоего Руфа Криспина и родила от него сына, названного Руфрий. Но потом они развелись, и она вышла за большого друга Нерона Оттона. На тот момент ей исполнилось 27 лет, иными словами, она была на шесть-семь лет старше Нерона, и в умении блестяще сочетать художественный вкус, элегантность, ветреность и потенциальную безнравственность, составлявшие модный канон того времени, ее в сопоставлении с Нероном можно было считать верховной жрицей в сравнении с неофитом.

Поппея была очень богатой и имела знатное происхождение, а ее красота не знала равных. У нее были роскошные волосы янтарного цвета (очевидно, натурального, хотя химический блонд в то время был почти так же хорошо известен, как в наши дни), кожа казалась такой белой, что люди говорили, будто она каждый день купается в молоке пятисот ослиц, а фигура – стройной, почти как у мальчика, насколько мы можем судить по тому, что на нее был очень похож юноша по имени Спор, о котором мы в дальнейшем расскажем подробнее. Она не кичилась своей внешностью, но знала ей цену. Рассказывают, что однажды, когда Поппее показалось, что она заметила признаки увядания своей красоты, то воскликнула: «Лучше бы мне умереть, прежде чем она увянет!» Она была умной, с чувством юмора, волевой и напористой, страстной и соблазнительной. И даже Тацит, который считает, что она странным образом не делала различий между своими мужьями и любовниками, признает, что на публике Поппея держалась достойно и даже скромно и прикрывала часть своего лица вуалью, хотя, как он предполагает, она поступала так просто потому, что это ей шло. Иными словами, она была звездой модного света своего времени, и, если добавить к этому, что она была порядочной женщиной, это может показаться одновременно парадоксом и анахронизмом, однако называть ее порочной, как это обычно делают, означало бы намеренно преувеличить.

Когда император впервые обратил на нее внимание, Поппея дала ему разрешение навещать ее. Но уже очень скоро Нерон был у ее ног, стоило лишь ей сказать, что она считает его самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Эти слова очень порадовали робкого, застенчивого юношу, однако после того, как Поппея однажды позволила ему близость, которой он жаждал, она сделала вид – как это часто делают женщины, – будто сделала это в минуту наваждения, о чем теперь сожалеет и надеется, что это больше не повторится. На самом деле все это было хорошо просчитанным маневром с целью поддержать к себе интерес, который, как всем известно, после быстрого успеха может так же быстро угаснуть. Впрочем, чтобы удержать Нерона, ей не потребовалось прилагать особых усилий. После стольких лет верности простой, безыскусной Акте он был очарован этим опытным, изощренным в любовной игре, блестящим, изысканным созданием, понимавшим в амурных делах куда больше, чем он. Нерон был покорен и, будучи очень искренним молодым человеком, однажды рассказал Оттону о своих чувствах и попросил его в будущем считать Поппею своей женой только номинально.

Оттон, вероятно, испытал смешанные чувства. Он уже отдал дань молодости и так пресытился, что его отношение к Поппее походило скорее на восхищение художника, чем на любовь. Кроме того, у него имелись большие амбиции в отношении карьеры, и он был готов отдать даже такую восхитительную жену в обмен на покровительство Нерона. С другой стороны, он не смог избежать болезненных уколов ревности, и, когда император сказал, что попросил Поппею провести пару ночей во дворце, Оттон хмуро объявил, что для его душевного спокойствия и достоинства ему будет лучше уехать из Рима. В ответ на это Нерон с благодарностью предложил ему стать прокуратором Лузитании (современная Португалия), на что тот сразу же согласился. Когда он покидал столицу, его мысли разрывались между честолюбием и досадой, особенно когда до него дошли следующие строки одного придворного острослова:

Почему Оттон живет жизнью изгнанника?

Потому что он посмел спать с собственной женой.

Однако перед отъездом Оттон получил определенную сатисфакцию, увидев, как Поппея безжалостно дразнила и унижала Нерона. После своего первого ночного визита в довольно претенциозный и неудобный старый дворец, где Нерон постарался сделать все возможное, чтобы развлечь ее наилучшим образом, она заявила, что на самом деле не может даже думать о том, чтобы оставить мужа ради такого неотесанного и несведущего в искусстве любви мальчишки, совершенно незнакомого с тонкостями роскошной модной жизни.

«В конце концов, – сказала она, – я замужем за человеком, чей вкус и образ жизни не знают равных. Он великолепен своими помыслами и чувством стиля, и все, что можно увидеть в его доме, достойно восхищения самых удачливых баловней судьбы. А ты, Нерон, похоже, доволен этим второсортным домом. Полагаю, это оттого, что у тебя сформировалась привычка ко всему неэлегантному и некомфортному, благодаря жизни с Актой, которая, будучи рабыней, не видела ничего лучше».

Следует заметить, что законная жена императора Октавия вообще не принималась в расчет.

Однако со временем Поппея начала видеть преимущества, которые давало ей поощрение художественного развития этого пылкого юноши путем одобрения, а не издевательства над его стараниями стать достойным ее, и вскоре изменила и его самого, и его дворец. Неизвестно, любила ли она Нерона когда-нибудь по-настоящему, но нет сомнений, что она посвятила себя ему и что своим великолепием, совершенством, роскошью и вытекающей из них расточительностью, которыми прославился его двор, он был обязан скорее ей, чем ему. Нерон оказался прилежным учеником, и в вопросе траты денег он быстро превзошел свою наставницу. Как только ему открывали глаза на недостатки, имевшиеся во дворце, он быстро вносил необходимые изменения.

Агриппину эта новая любовная история привела в бешенство, особенно потому, что Поппея представляла тот модный круг римского общества, который смеялся над старыми порядками и позволял себе жить по-гречески, быть космополитами, современными, насмехаться над памятью боготворимого Августа и подражать образу жизни и поступкам его соперников, Антония и Клеопатры. При первой же возможности она снова набросилась на Нерона, пытаясь воздействовать на его чувства. Она говорила, как сильно разочарована в нем, а когда он неловко ответил, что на сей раз намерен действительно развестись с Октавией, чтобы иметь возможность жениться на Поппее, Агриппина вышла из себя и, по-видимому, повторила свои угрозы добиться его свержения. И хотя она вела уединенную жизнь, хотя ее лишили реальной власти, нельзя забывать, что из уважения к ней Нерон позволил сохранить высокие посты за теми, кто демонстрировал свою дружбу с ней, тем самым поощряя их к тому, чтобы служить ей. Способность Агриппины плести интриги и организовывать заговоры возрастала, а ее доминирующее отношение к сыну, которое никогда не ослабевало, снова становилось настолько ярко выраженным, что Тацит написал, что в это время она постоянно оказывала давление на сына и стала его ночным кошмаром.

Вскоре Поппея обнаружила, что Агриппина является главным препятствием для ее собственной власти, с которым ей приходится бороться. Это Агриппина возражала против его «неримского» образа жизни; это Агриппина высмеивала старания, которые прилагал ее сын, чтобы украсить дворец и сделать дом императора эталоном элегантности; это Агриппина предупреждала его, что Поппеей движет не любовь к нему, а тщеславие; это Агриппина настраивала римлян уважать и почитать Октавию; и именно она распространяла слухи, с каким достоинством Октавия сносит все оскорбления, из-за чего массы постепенно начали симпатизировать императрице.

В результате в один из дней ближе к концу 58 года Поппея «бросила перчатку», заявив Нерону, что она не готова и дальше быть его любовницей, если во всем, что она для него делает, ей вечно будет препятствовать скрытое коварное сопротивление его матери.

«Ты просто школьник, – восклицала она, – связанный своей матерью по рукам и ногам! И вместо того, чтобы вести себя как император, ведешь себя как раб. Почему не женишься на мне? Может, считаешь, что я недостаточно красива или не ровня тебе по рождению – я, чьи предки были удостоены в Риме самых высоких почестей? Может, ты боишься, что я не подарю тебе сына? Или сомневаешься в моей любви к тебе? Нет! Правда в том, что ты думаешь, будто я, став твоей женой, разоблачу твою мать, открою сенаторам глаза на ее прошлые интриги против них и навлеку на нее возмущение народа ее высокомерием и алчностью. Совершенно ясно, что она никогда не станет терпеть невестку, которая тебя любит. Она предпочтет ту, которая, как Октавия, тебя ненавидит, ибо это больше соответствует ее целям… Думаю, тебе лучше отослать меня назад к Оттону, потому что уж лучше я буду слышать о том, как ты деградируешь, чем видеть это своими глазами. В любом случае при такой ненависти со стороны твоей матери жить здесь мне небезопасно».

Эти слова, как пишет Тацит, проникли в самое сердце императора, и ни один человек, которому он рассказывал о своих проблемах, не считал, что мнение Поппеи ошибочно, потому что всем хотелось, чтобы влияние его матери было устранено. Нерон спрашивал Сенеку и Бурра, что, черт возьми, он должен сделать, чтобы избавиться от постоянного сопротивления всем его начинаниям со стороны Агриппины. Всю жизнь она старалась насильно привить ему те черты, которые он больше всего ненавидел. Она упорно отказывалась от попытки понять его, его природный характер. А теперь была готова свергнуть его, возможно, даже убить, лишь бы не дать ему жить своей жизнью, жить по-своему, избавить его от своего диктата и своих упреков. В детстве он, должно быть, часто топал ногами в бессильном гневе на нее, да и сейчас не мог забыть, какую власть имела над ним мать. Ее отповеди приводили его в ужас, а горькие упреки заставляли чувствовать себя несчастным. Но в то же время его злили тайные усилия Агриппины, направленные против него.

Оба бывших наставника сочувствовали Нерону, поскольку, по их мнению, Агриппина представляла гораздо более серьезную угрозу для императора, чем он думал. Они видели блеск ненависти в ее глазах и чувствовали, что она – эта закоренелая убийца – способна в любой момент отнять жизнь у своего сына, да и у них тоже. У обоих имелось достаточно доказательств, чтобы обвинить ее в измене, но Нерон не смог бы заставить себя обвинить свою мать. И все же теперь, когда этот вопрос стал обсуждаться, он со всех сторон слышал, что Агриппина клеветала на него и Поппею и что она грозилась отомстить, если он женится. Теперь Нерон понимал, что настанет время, когда ему придется отдать ее под суд. Люди ее ненавидели, и то, что она строит против него козни, знали абсолютно все. Поэтому необходимость отправить ее в ссылку или предать смерти, в конце концов, неизбежно стала бы настоятельной.

Вскоре произошел инцидент, давший еще один повод считать Агриппину виновной в измене. Публий Силлий, являвшийся доверенным лицом Мессалины и сыгравший печально известную роль «информатора», поставлявшего сведения о тех, кого она желала уничтожить, был еще жив и готов возобновить свою деятельность, как только представится возможность либо заработать на этом, либо свести старые счеты. Самым ненавистным человеком для Силлия был Сенека, поскольку именно он сделал так, что все подобные ему агенты практически лишились работы, и теперь, когда Агриппина кипела от гнева в отношении Сенеки, который помогал и поощрял Нерона во всем, что он делал, Силлий увидел возможность осуществить свою месть. История не утверждает, что Агриппина была вовлечена в его действия, но ее соучастие весьма вероятно, поскольку враждебное отношение этих двоих к философу было обоюдным. Силлий публично набросился на Сенеку с обвинением, что он являлся закоренелым врагом всех друзей покойного императора Клавдия и, хотя он делает вид, что, как философ, презирает богатство, сам ведет роскошную жизнь придворного и уже заработал огромное состояние, давая деньги в долг и занимаясь другими неблаговидными делами. Сенека, безусловно, всегда был уязвим для подобных нападений, поскольку его сочинения были пропитаны чувствами, которые можно описать как почти христианские в своей отрешенности от всякого корыстолюбия, в то время как его жизнь была жизнью мультимиллионера. Подобное несоответствие и сегодня часто тревожит наши умы, когда мы обнаруживаем под личиной бескорыстия богатство каких-нибудь исторических отцов церкви, живших с большим комфортом во имя бедного плотника из Назарета. Сенеку нельзя назвать обманщиком, но едва ли можно сказать, что в своей жизни он следовал тому, что проповедовал, если не допустить, что, наживая богатства и занимая положение при дворе, он мог оказывать на власть более сильное положительное влияние, чем любой пусть даже самый безгрешный нищий.

В любом случае Сенека защищался с жаром и обвинил Силлия, что он стал причиной смерти нескольких человек, включая мать Поппеи. На это Силлий ответил, что он действовал по принуждению и всего лишь выполнял приказы императора. Услышав это, Нерон приказал поднять архивы Клавдия и лично удостоверился, что никакого принуждения к преследованию этих людей не было. В результате Сенека победил, и Силлий отправился в ссылку на Балеарские острова, где прожил остаток своих дней в довольстве и комфорте. Мягкость этого наказания поразила Рим и стала очередным примером снисходительности Нерона. Однако впечатление, оставшееся от этого инцидента в умах придворных, похоже, вызвало еще большую тревогу и подозрения в отношении Агриппины.

Вскоре после этого в 58 году произошло более серьезное событие. Вспомним, что Сулла, муж Антонии, сводной сестры Октавии, был обвинен в посягательстве на трон, но Нерон позволил замять это дело. Однако теперь против него выдвинули обвинение в покушении на жизнь императора. Однажды Нерон, направляясь во дворец, проходил по улицам Рима. Желая посетить сады Саллюста на Пинчианском холме, он отклонился от своего обычного маршрута, взяв с собой лишь небольшую свиту, а остальных под началом вольноотпущенника некоего Грапта отправил прямо домой. На этих людей напала шайка разбойников, но во время драки Грапту удалось сбежать, и он, вернувшись во дворец, написал поразивший всех доклад, где утверждал, что это было покушение на жизнь императора и что нападавшим заплатил Сулла. В этом деле много неясного, тем более что Сулла по характеру был ленивым и апатичным, и император с большим трудом мог заподозрить в нем серьезного соперника. Однако он поддерживал близкие дружеские отношения с Агриппиной и Октавией, и, возможно, одна из этих дам или обе убеждали его попытаться захватить трон.

В результате Нерон выслал Суллу из Рима, взяв с него обещание, что он поселится в Мессилии (Марсель) и не нарушит предписания до дальнейших приказов. В то время Мессилия являлась одним из самых крупных в империи центров торговли, науки и культуры, и, следовательно, судьбу Суллы никак нельзя назвать особенно печальной. Но если эта снисходительность к предполагаемому изменнику означала, что Нерон просто принял меры предосторожности, то двор теперь определенно насторожился. Люди начали бояться, что их любимый император действительно в опасности, и в сторону Агриппины, которая считалась источником проблем, устремились гневные взгляды. Со всех сторон до Нерона доносился шепот, намекавший, что он подвергает себя риску, позволяя сыновнему долгу взять верх над здравым смыслом. Но, несмотря на эти предупреждения, он по-прежнему не хотел принимать жестких мер против матери, которую он когда-то любил и пред которой по сей день испытывал благоговейный трепет.

Казалось, ничто не могло открыть Агриппине глаза на то, как глупо было продолжать борьбу с тем свершившимся фактом, что сын больше не зависит от нее. Она требовала от него послушания и, поскольку он отказывался подчиниться, угрожала, что лишит его трона. Ничто не могло остановить ее слепого надменного движения к страшной публичной гибели, и огорченный Нерон тщетно ломал голову, стараясь найти способы спасти Агриппину от ее собственной глупости. Он снова и снова искал для нее оправдания, убеждая своих друзей, что следует извинить вспыльчивый характер его матери и что ее всегда лучше не упрекать, а успокаивать. Однако бесконечно отмахиваться от ее угроз он не мог. Его советники считали ужасным скандалом то, что им пришлось предотвращать заговор с целью убийства императора, в котором уличили саму императрицу-мать. Но с точки зрения Нерона, невозможно было не допустить, чтобы его мать постигло несчастье быть наказанной сыном, которого она любила. С одной стороны, он больше не мог терпеть, чтобы ее присутствие рядом с ним представляло угрозу, с другой – он не мог отдать ее на растерзание толпе, жаждавшей мести.

Так продолжалось до декабря 58 года, когда Нерон отпраздновал свой двадцать первый день рождения. И уже в начале следующего, 59, года появились явные признаки приближающейся катастрофы либо для нее, либо для него.

Глава 10

Поездка Нерона в Байю в начале 59 года. Приезд Агриппины на виллу по соседству. Март 59 года, смерть Агриппины. Возвращение Нерона в Рим осенью 59 года

В начале весны 59 года Нерон отправился провести время в своем дворце в Байи, курортном городе на берегу Неаполитанского залива. В то время Байи считался в высшей степени фешенебельным курортом, где многие представители верхушки римского общества имели прекрасные загородные дома, построенные на лесистых склонах холмов, обращенных к заливу, и где почти у каждого состоятельного человека имелась своя маленькая или большая вилла либо наверху над городом, либо у берега, либо даже на специальных искусственных сооружениях, выступающих в море. Дворец стоял вблизи Мизенума, морского порта, расположенного у мыса, образовавшего северный рог залива, на другой стороне которого находился Баули, маленький и более тихий курорт, примыкавший к небольшому заливу под названием озеро Лукрино, где стояла вилла Агриппины. Байи был знаменит своими горячими источниками, и в городе имелось множество купален, которые в зимнее время становились центрами общественной жизни, тогда как главным летним развлечением являлись морские купания.

Курорт считался самым роскошным местом удовольствий во всей Италии, и купавшийся в лучах солнца дворец Нерона, стоявший, по-видимому, к западу от города, наверняка был центром той блестящей, веселой светской жизни, главным действующим лицом которой Поппея хотела видеть Нерона. Теперь она, вероятно, была там вместе с ним, в то время как официальная императрица Октавия и его бывшая любовница Акта оставались в Риме, а Агриппина обитала в фамильном доме Агенобарбов в Антиуме. Сенека и Бурр приехали вместе с императором, хотя первому, будучи философом, приходилось делать вид, что жизнь в Байи ему не по вкусу.

«Это место, которого следует избегать, – писал он, – поскольку, несмотря на определенные природные преимущества, роскошь заявила свои эксклюзивные права на этот курорт… Я не хотел бы жить в кофейне и смотреть, как люди рыщут по берегу в поисках выпивки или устраивают дурацкие вечеринки под парусом, и слушать, как над водой разносится их пение». Еще он пишет, как ему скучно в этом дворце удовольствий, где можно заниматься только тем, что, глядя из окон, подсчитывать количество непотребных женщин, проплывающих мимо на своих лодках, наблюдать за разными судами, весело раскрашенными в самые разные цвета, или смотреть на розы, плывущие по воде после цветочной битвы, а ночью приходится слушать звуки серенад и пьяных скандалов на улицах.

Однако другие люди находили Байи чарующим. Например, Марциал говорит о нем следующее: «Хотя я воспел Байи в тысяче своих стихов, он все равно воспет меньше, чем того заслуживает. Байи – это дар природы и ее гордость». «Несравненный Байи», «безоблачный Байи», «беспечный, чарующий Байи», как называли его другие римские авторы, а Пропертий в письме своей любовнице Синтии предупреждает ее об опасностях Байи, о безнравственной жизни и заявляет, что «эти пляжи разрушили отношения многих влюбленных пар и часто приводили к гибели простодушных девушек».

Несмотря на веселую жизнь во дворце, Нерон едва ли чувствовал себя счастливым, поскольку он наверняка беспокоился из-за своей матери и слухов о заговорах против него, всегда в той или иной степени связанных с ней. Теперь частым гостем на его пирах стал его вольноотпущенник Аницет, который когда-то в детстве был его наставником, а теперь стал адмиралом флота, стоявшего в Мизенуме. По какой-то неизвестной нам причине этот угрюмый старик не любил Агриппину и однажды, когда Нерон рассказал ему о своей обеспокоенности в отношении нее, мрачно заметил, что люди иногда совершают поездки по морю и иногда этих путешественников настигает кораблекрушение. Он рассказал императору, как легко можно построить судно, которое, как суда, построенные для учебных боев и других водных развлечений, может незаметно дать течь и затонуть. Позднее он сказал, что если Агриппина по какой-то случайности приедет в Байю навестить своего сына, императора, то он, Аницет, почтет за честь организовать для нее морскую прогулку на судне, специально построенном им для императрицы-матери.

Нерон понял, что он имел в виду, и в его голове поселилась чудовищная мысль. Если Агриппина станет жертвой кораблекрушения и утонет, он будет избавлен от необходимости отдавать приказ о ее аресте и свидетельствовать против нее.

Теперь ее смерть стала неизбежной, потому что, как уже было сказано, ее интриги стали достоянием публики, и все подталкивали императора к тому, чтобы убрать ее с дороги, прежде чем она увенчает свою преступную карьеру убийством собственного сына. Смерть в результате несчастного случая – да, это могло стать решением! Так Агриппина никогда не узнает, что это он приговорил ее. Она умрет, не сознавая, что орудием ее уничтожения был ее собственный сын.

Несмотря на все, что она сделала, чтобы задушить его молодой дух; чтобы не позволить ему жить той жизнью, которой он хотел жить; задавить те артистические порывы, которые все более и более настойчиво требовали выражения; несмотря на ее хладнокровное решение отобрать у него трон, ее сын, отказавшийся подчиниться ей, по-прежнему не мог преодолеть свою детскую любовь к ней и страх перед ее упреками. И вот теперь, когда Немезида настигла ее, когда она уже не могла и дальше избегать наказания за свои злодеяния, он был почти счастлив, что в состоянии сослужить матери эту последнюю службу и, таким образом, избавить ее от позорного и плачевного финала в виде неизбежного осуждения. Ее корабль разобьется здесь, у берегов Байи так публично, так открыто, что ни один человек не посмеет сказать, что катастрофа была подстроена! Смерть настигнет ее внезапно, неожиданно и милостиво, и он наконец освободится от страха причинить ей боль, который постоянно нависал над ним темной тучей.

Такова наша интерпретация зарождения страшного деяния, которое история называет самым черным преступлением Нерона, но которое, как я считаю, представлялось ему мрачным и драматичным актом милосердия. Нам следует иметь в виду, что его мать по собственной воле слепо играла со смертью, потому что в эпоху, когда жизнь стоила дешево, а родственные узы в доме императора таили в себе скорее опасность, чем защиту, заговоры и интриги Агриппины с очевидностью вели ее к общественному осуждению, и, если бы Нероном двигала ненависть, он мог бы подождать, понимая, что уже очень скоро закон и сенат освободят его от ответственности за ее смертный приговор. Но, как будет видно, он всегда принимал во внимание ее чувства. Совершенно ясно, что в нем было что-то – будь то любовь, жалость или сыновний долг, – заставлявшее его избегать причинения матери психологических страданий, неизбежных в ходе суда по обвинению в измене. Нам кажется, сама по себе мысль о ее смерти Нерона не волновала. Если только он будет знать, что Агриппина умрет, считая, что он ее любит, ее смерть станет очевидным облегчением.

Вряд ли можно сомневаться, что Нерон обсуждал этот план с Сенекой и Бурром, и если Сенека, вполне возможно, находил в своей стоической философии множество оправданий такому милосердному уничтожению и не видел ничего аморального, что с этим буйным существом, которое теперь угрожало жизни самого Сенеки, произойдет несчастный случай, то Бурр уж точно чувствовал большое облегчение в том, что его избавят от роли палача, которую ему уже не раз чуть было не пришлось исполнять. И ни один из них, включая Нерона, не относился к этому плану как к убийству. Казалось, это была финальная сцена возвышенной греческой трагедии, сотканной древними драматургами, рожденной их зловещим, темным воображением. И можно себе представить, что, снабдив Аницета указаниями построить галеру, которая с легкостью даст течь, они, пребывая в томительном ожидании окончания этого дела, поддерживали себя мыслями о гуманности и благородстве своей цели.

Нерон отправил матери письмо, где написал, что будет рад, если она приедет и проведет некоторое время на своей вилле в Баули, чтобы она могла побыть рядом с ним и вместе с ним принять участие в ежегодных празднествах, посвященных Минерве, которые начинаются 19 марта и длятся пять дней. Он писал, что очень хотел бы помириться с ней и снова почувствовать, что между ними нет ничего, кроме любви. Мы думаем, в своем роде Нерон писал это искренне, потому что, хотя это письмо, в первую очередь должно было обезоружить Агриппину, оно вполне соответствовало странной особенности его характера, а именно его искреннему желанию, чтобы свои последние часы на земле его мать не чувствовала себя несчастной. Она приняла приглашение сразу же, обрадовавшись мысли, что ее упрямый сын в конце концов вернулся к сыновней преданности, поняв, что мудрее будет иметь ее своим другом, чем врагом. Агриппина предвидела триумфальное возвращение к своей былой власти. Вероятно, 18 марта – или в другой день, но в любом случае до начала праздников – после полудня в Антиуме она поднялась на борт триремы (галеры с тремя рядами весел), которая была выделена для нее флотом, и, двигаясь вдоль побережья, следующим утром прибыла в Байю. Нерон, ожидавший мать на причале, тепло приветствовал ее и проследовал с ней на ее виллу, вероятно, посуху. Дом стоял на скалах у самой воды и имел собственный пирс прямо под окнами, где Агриппина обнаружила красивую галеру под разноцветными парусами. На кормовой палубе был выстроен массивный, богато украшенный павильон, обставленный столами, креслами и кушетками. Нерон сказал, что это великолепное маленькое судно – его подарок и что она будет пользоваться им для поездок в его дворец и обратно. Затем он пригласил Агриппину отобедать с ним этим вечером и уехал, оставив ее в счастливом предвкушении возобновления родных взаимоотношений между ними. Однако, когда через несколько часов пришло время отправляться в Байи и она уже готова была подняться на борт галеры, ее внезапно остановило дурное предчувствие и вместо этого она решила ехать по дороге в своих носилках.

Но ощущение страха быстро прошло, когда сын нежно обнял ее и тотчас провел на почетное место за пиршественным столом – место, которое обычно занимал сам. Его обращение с ней было почтительным и нежным, и, если Агриппина в своем материнском высокомерии, которое так бросалось в глаза, подумала, что его поведение вызвано раскаянием, Нерон, вероятно, действовал не столько из желания обмануть ее и заставить доверять ему, сколько из болезненного драматического порыва воссоздать в своем сердце то нежное чувство, которое она разрушила своим поведением, и хотя бы на час или два вернуть свою детскую любовь к ней. В своей уверенности, что сын вернулся к покорности, Агриппина сияла и выглядела просто блестяще. Нерон был счастлив, хотя это счастье носило несколько странный характер, поскольку ему казалось, будто он отдает последний долг матери, которая когда-то была для него всем.

Как сообщает Тацит, во время пира «он развлекал ее беседой, во время которой держался то с легкостью юноши, то напускал на себя серьезность и делал вид, что хочет знать ее мнение по важным вопросам». Он заставлял Агриппину смеяться вместе с ним, воскрешая в ее памяти разные случаи из своего детства; он обнимал ее, стремясь вернуть утраченные чувства былых дней. Его сердце разрывалось от ужаса, пафоса и преувеличенной трагичности ситуации. Вместе с тем он не забывал подливать ей вина, и, когда уже после полуночи Агриппина встала, чтобы отправиться к себе, она была не вполне трезва.

Сенека, Бурр и Аницет, участвовавшие в заговоре, тоже присутствовали на этом пиру и последовали за Нероном, когда он повел свою мать вниз по лестнице, ведущей к причалу. Там была пришвартована подаренная им галера, которую вызвали из Байи, чтобы она отвезла ее назад. Агриппина больше не чувствовала никаких подозрений. Под влиянием выпитого вина она была счастлива и предвкушала приятную прогулку по морю, во время которой будет с комфортом возлежать в павильоне, вместо того чтобы трястись по дороге в носилках. Только Аницет и двое-трое его людей знали о приспособлении, способном быстро отправить судно на дно, и теперь он смотрел на Нерона с молчаливым вопросом, должно ли дело быть сделано сегодня, или его нужно отложить до следующей ночи. Когда Агриппина подошла к трапу, император подал ему сигнал и тем самым приговорил свою мать к смерти. Он страстно прижал ее к сердцу, покрывая поцелуями лицо, руки и грудь. Не могло быть никаких сомнений, что эта демонстрация была совершенно искренней. Нерон прощался с матерью. В то время Агриппина была еще довольно красивой сорокачетырехлетней женщиной. Ее четкие орлиные черты смягчали густые волосы, и в ее триумфальной радости по поводу такого замечательного примирения с сыном признаки некоторой усталости и изможденности, которые выдают ее скульптурные изображения того времени, наверняка полностью исчезли. Нерон не мог оторвать глаз от ее лица.

Ночь была теплой и звездной, на море стоял мертвый штиль. Агриппина заняла свое место в павильоне. С ней была ее придворная дама Ацерния Полла, а ее вольноотпущенник Креперий Галл расположился позади павильона рядом с рулевым. Командовал кораблем Аницет, мрачный, как сама судьба. Когда они были еще на некотором расстоянии от Байи и в двухстах – трехстах ярдах от берега, он отдал своим сообщникам команду открыть придуманное им самим скользящее приспособление и пустить в трюм воду.

Но судно затонуло не сразу. Оно накренилось, и это вызвало обрушение павильона. Галл, на которого упала балка, потерял сознание и, упав в воду, утонул, но императрица и Ацерния смогли выползти из-под руин, однако соскользнули с мокрой палубы и оказались в воде. Агриппина, поранившая плечо, с трудом поплыла среди обломков и в кромешной ночной темноте оказалась в стороне от остальных, а Ацерония, которой удалось ухватиться за борт талеры, совершила роковую ошибку, начав звать на помощь. Уже в следующий миг кто-то ударил ее по голове, и она утонула.

Каким-то чудом Агриппина, которая, похоже, оставалась в полном неведении насчет того, что крушение было неслучайным, ускользнула от Аницета и его людей, наверняка шнырявших вокруг в поисках императрицы, пока они не пришли к выводу, что она утонула. В конце концов, когда она уже почти совсем выбилась из сил, ей посчастливилось наткнуться на маленькую рыболовецкую лодку, которая сразу же доставила ее на виллу.

Первое, что сделала Агриппина, – велела своему вольноотпущеннику Луцию Агерину срочно бежать к Нерону, рассказать ему о крушении и о том, что она цела, попросить его не беспокоиться о ней и сказать, что она попытается заснуть, поэтому будет лучше, чтобы он не приезжал навестить ее до завтрашнего утра. Тацит полагает, что в это время она начала подозревать, что галеру потопили намеренно, но решила, что будет безопаснее делать вид, будто никаких подозрений у нее нет. Однако мы думаем, что ее верный вольноотпущенник Луций Агерин был единственным, у кого зародилась такая мысль, но даже в его случае подозрение пало не на Нерона, а на управлявшего галерой Аницета.

Императрица вполне могла предположить, что течь возникла в новом неопробованном судне из-за тяжести павильона, оказавшегося слишком массивным.

Она отправилась в спальню, где ей обработали ссадины и подлечили плечо горячими припарками. Догадываясь, что Ацерония утонула, Агриппина с присущей ей жадностью приказала, чтобы ей принесли завещание придворной дамы. Выяснив, что, согласно последней воле несчастной женщины, она является главным бенефициаром, она дала указание переписать и запереть все вещи Ацеронии – действие, которое, на наш взгляд, совершенно ясно указывает, что умирать императрица-мать не собиралась.

Тем временем Аницет доплыл до берега или был спасен заранее подготовленным для это лодкой и поспешил назад к Нерону, который в мучительном ожидании слонялся из угла в угол. Промокший до нитки и чрезвычайно взволнованный капитан сообщил императору, что, насколько ему известно, Агриппине удалось спастись, что теперь она у себя на вилле и, вероятно, прекрасно поняла, что кораблекрушение было подстроено, чтобы ее утопить. От этих слов Нерон совсем потерял голову. С неописуемым ужасом он осознал, что теперь мать считает его своим предполагаемым убийцей, а деяние, которое он задумывал как акт милосердия, в ее глазах выглядит вероломством и хладнокровной низостью. Более того, он понимал, что она попытается поднять против него всю страну. Возможно, уже сейчас она готовится выехать по дороге в Рим и, как дочь Германика, обратиться за защитой к преторианской гвардии. И весьма вероятно, с их помощью ей удастся повернуть против него сенат.

Нерон немедленно позвал Сенеку и Бурра, которые ждали в соседней комнате и, услышав новости, поняли, что теперь для Нерона и его матери нет ни одного шанса избежать катастрофы: один из них непременно будет убит. Как гласит история, Сенека уставился на Бурра и сказал: «Что будет, если ты прикажешь своим солдатам, стоящим здесь, предать ее смерти?», на что Бурр ответил, что преторианцы слишком преданы всему семейству Цезарей и так чтут память Германика, что стоящему в Байе отряду нельзя доверить выполнение такого приказа. «Аницет взялся сделать это, – сказал он, – так пусть закончит свою работу».

В этот момент прибыл посланец Агриппины Луций Агерин. Этот человек уже подозревал Аницета и теперь в его поведении увидел доказательство его вины. В приступе внезапной ярости он выхватил кинжал и бросился вперед. После короткой схватки все трое скрутили нападавшего, и кинжал упал на пол. Прибежавшая на крик стража подумала, что произошла попытка убийства императора, и выволокла Луция Агерина из комнаты. Вскоре во всем дворце начался переполох. Сам Нерон не сомневался, что это мать в отместку послала своего вольноотпущенника, чтобы тот его убил. Поэтому, когда Аницет с криком, что воздаст мерой за меру и без промедления закончит то, что начал, бросился вон из комнаты, ни он, ни Сенека, ни Бурр не шевельнули пальцем, чтобы его остановить. Взяв с собой двух морских офицеров – Геркулеса и Олоарита – и нескольких матросов, Аницет двинулся на виллу Агриппины.

К этому времени на берегу вблизи от того места, где произошло предполагаемое кораблекрушение, собралась толпа людей, многие из которых были с факелами, а на воде появилось несколько лодок, приплывших, чтобы спасать тех, кто не смог доплыть до берега и держался на плаву, уцепившись за обломки. Когда выяснилось, что императрица в безопасности, часть толпы направилась к вилле, однако моряки, прибывшие с Аницетом, успели закрыть ворота и охраняли их.

Агриппина, за которой ухаживала служанка, лежала на кровати. Рядом стояла единственная лампа, освещавшая комнату. Внезапно двери распахнулись, и в комнату ворвался Аницент с мечом в руке и два его офицера. Служанка в ужасе выбежала через заднюю дверь. Агриппина вскочила. «Если вас прислал император, чтобы справиться о моем здоровье, – взволнованно произнесла она, глядя на капитана, – то можете передать ему, что со мной все хорошо».

Аницет, не говоря ни слова, двинулся к ней, и Агриппина, догадавшись, что пришел ее последний час, гордо выпрямилась. «Если вы собираетесь убить меня, – прошептала она, не сводя с него разгневанного взгляда, – я скажу, что это не мой сын послал вас сделать это. Он никогда не отдал бы приказа предать смерти свою мать…» Слова замерли на ее губах. Внезапно Агриппина прозрела, и мгновенной вспышкой ее поразила мысль: кораблекрушение было запланировано, но, поскольку ей удалось спастись, она должна быть казнена здесь и сейчас… по приказу своего сына. В приступе ярости и ненависти она разорвала на себе платье. «Бейте сюда! – Она указала на нижнюю часть своего тела. – Бейте сюда, в то лоно, которое выносило Нерона!»

Палачи замешкались, и она, видимо, попыталась опередить их, достав свой кинжал, чтобы ударить себя в грудь. Но почти одновременно с этим один из офицеров Аницета ударил ее сзади по голове, и уже в следующий миг меч Аницета пронзил ей сердце.

Когда Нерон получил известие о том, что его мать мертва, он поначалу был так потрясен, что не поверил своим ушам. Потом его охватила дрожь, и он, буквально рухнув в кресло, уставился вперед широко раскрытыми, немигающими глазами. Через некоторое время он вскочил на ноги, озираясь по сторонам с видом полнейшего недоумения, после чего разразился слезами. Чтобы успокоить императора, Сенека напомнил ему, что он действовал из милосердия, а Бурр подвел к нему нескольких преторианцев, которые, пожав ему руку, рассказали, как близок он был к смерти.

Тацит говорит, что многие отрицают это утверждение, и Светоний и Дион Кассий заявляют, что потом император настоял на том, чтобы увидеть труп матери. Если это правда, то, когда его привели в комнату, где она лежала, он пристально уставился на нее, с ужасом глядя на страшные раны, а потом отвернулся и, видимо чтобы справиться с подступившей дурнотой, попросил воды. После этого он снова повернулся к телу Агриппины и пробормотал: «А я и не знал, что она была такая красивая». Затем Нерон распорядился незамедлительно провести траурную церемонию и кремацию и быстро вернулся во дворец. Жители Байи услышали пение жрецов и увидели, как посреди парка, окружавшего виллу, запылал огонь. Тело императрицы-матери положили на поспешно сложенный костер и сожгли. Когда огонь погас, вольноотпущенник и фаворит Агриппины Мнестер, вероятно подумав, что теперь его причастность к некоторым из заговоров его любовницы выйдет на свет, покончил с собой.

А вернувшийся во дворец Нерон «в растерянности и отчаянии ждал рассвета», как говорит Тацит. Однако наутро императору, видимо, полегчало, поскольку ему сказали, что люди собираются в храмах, чтобы возблагодарить богов за то, что Агриппина мертва, и за то, что все эти годы боги хранили императора от посягательства ее кровожадных рук.

Потом Сенека написал от имени императора письмо, которое было послано сенату, где Агриппина обвинялась в целом ряде страшных преступлений и убийств. В письме говорилось, что именно она была причиной зверств, совершенных в последние годы жизни Клавдия. Чтобы завоевать абсолютную власть, она строила козни против самых выдающихся граждан Рима. Она стремилась добиться клятвы верности от преторианских гвардейцев, а когда не смогла этого сделать, не позволила повысить их жалованье. «Сколько труда мне стоило, – добавил в письме Нерон, – разрушить ее замысел получить место в самом сенате и добиться права принимать иностранных послов». Затем Нерон описал, как судно, на котором плыла Агриппина, потерпело кораблекрушение, а она, поверив, что это было покушение на ее жизнь, послала своего вольноотпущенника, чтобы тот убил его, и как в момент ареста она сама заколола себя. В конце письма Нерон написал: «Мне с трудом верится, что теперь я свободен от нее, хотя я не испытываю от этого удовольствия».

Ненависть к Агриппине была так велика, что сенат тут же отправил Нерону свои поздравления и постановил, чтобы отныне в день ее смерти повсеместно произносились благодарственные речи, а день ее рождения был отмечен в календаре как день дурного предзнаменования; чтобы празднества в честь Минервы, когда она умерла, отныне отмечались особенно пышными увеселениями, а в здании сената были установлены статуи этой богини-хранительницы и императора Нерона, обе из чистого золота.

Однако все это не могло успокоить Нерона. «Он выглядел подавленным и убитым горем, – пишет Тацит. – Казалось, он был не рад тому, что уцелел, и бесконечно оплакивал свою мать». Во сне его терзали кошмары, и он вскакивал, звал ее по имени и нежно шептал ей слова любви. Он неоднократно заявлял, что видел ее призрак и слышал, как над холмами позади ее виллы раздавались стоны и плач Агриппины. Чувствуя, что больше не может видеть мест, связанных с этой трагедией, Нерон уехал в Неаполь, а потом начал скитаться с места на место, отказываясь возвращаться в Рим. Однажды он устроил сеанс, на котором пытался вызвать дух Агриппины, но эксперимент не удался.

Так Нерон провел все лето, и постепенно, по мере того как он все отчетливее сознавал, что теперь свободен от любых ограничений, его мрачность начала рассеиваться. «Наконец-то я император, – хмуро сказал он как-то, – спасибо Аницету». И как знак своей новой свободы вернул из ссылки несколько человек, изгнанных из Рима по воле его матери. Среди них были Юния Кальвина, несправедливо обвиненная в инцесте со своим братом Луцием Силаном, и Кальпурния – дама, которой так восхищался Клавдий. Кроме того, он велел привезти в Рим пепел убитой Лоллии Паулины и поставить над местом его захоронения надгробный памятник.

Все эти месяцы Нерон получал письма с просьбами вернуться в столицу, чтобы люди смогли оказать ему подобающий прием, чего они страстно желали. Ему твердили, говоря словами Тацита, «что само имя Агриппины было им ненавистно, что с ее смертью искры народной любви разгорелись жарким пламенем и что они просят его приехать, чтобы лично увидеть доказательства всенародного обожания». Но Нерон вернулся в Рим только осенью. И несмотря на это, его встречали такими овациями, что даже те, кто ожидал всплеска народной любви, были потрясены. На всем его пути через город были установлены ряды сидений, заполненные толпами восторженных горожан. Люди пришли целыми семьями в сопровождении женщин и детей. Там были все сенаторы, облаченные в свои официальные одежды. В плотном окружении толпы Нерон проследовал в Капитолий, где повторил слова народной благодарности богам за то, то они избавили империю от женщины, которая его выносила.

Глава 11

59 год, «Праздники молодости». Император сбривает бороду. 60 год, игры в честь императора Нерона. Изгнание Плавта. 61 год, катастрофа в Британии

Неясно, была ли Поппея с Нероном в его скитаниях поздней весной и летом 59 года, но, вероятно, большую часть этого времени она находилась где-то поблизости. Однако если она думала, что за смертью Агриппины последует развод императора с Октавией и женитьба на ней, то наверняка испытала огромное разочарование. Нерон, должно быть, указал ей, что люди очень любят Октавию, и это вполне естественно, поскольку ее жалеют. Ее отец, мать и брат умерли, ее сводная сестра Антония была далеко в Марселе, а муж отстранился от нее. Если бы он развелся с ней, это вызвало бы возмущение народа, и теперь, когда люди так хорошо отнеслись к нему после смерти Агриппины, было бы глупо рисковать этой нежданной доброжелательностью.

Полагаем, он также сказал Поппее, что существует только одна причина для развода с Октавией, которую мог бы привести, не подвергая себя опасности быть обвиненным в попытке оболгать ее, – это ее бесплодие. На тот момент ей исполнилось двадцать лет, но она ни разу не подавала признаков, что станет матерью. Причина могла заключаться в том, что их супружеское общение было довольно редким, или в том, что взаимная антипатия заставляла их держаться врозь, а может, он или она действительно были бесплодными. В любом случае со временем это могло стать причиной для развода, и Октавию можно было спокойно лишить титула императрицы, но это время определенно еще не пришло. Поппея должна была ждать, хотя в действительности отсрочка шла ей на пользу, поскольку, женись Нерон на ней сейчас, это неизбежно породило бы подозрение, что она приложила руку к смерти Агриппины – как известно, императрица-мать была против его развода, – и вместе с тем вызвало бы вопросы, не имел ли Нерон внятного мотива действовать против матери. К этому следует добавить, что Поппея все еще числилась замужем за Оттоном, и, хотя эту связь можно было разорвать в любой момент, ее лучше было сохранить до тех пор, пока Нерон не освободится от Октавии.

В то время римское общество безусловно признавало полигамность своих членов мужского пола, и, хотя закон позволял мужчине иметь только одну жену, общественное мнение разрешало ему иметь, как минимум, одну официальную любовницу и любое число случайных подруг на одну ночь. Таким образом, поведение Нерона в этом отношении не вызывало никакого неодобрения. Октавия, его жена и императрица, выступала хозяйкой на официальных пирах и до определенной степени контролировала домашнее хозяйство императора. Поппея жила в своем собственном доме неподалеку от дворца и считалась его признанной компаньонкой при посещении менее формальных развлечений. Акта, проживавшая в другом доме, все еще могла рассчитывать на его визиты, становившиеся все более редкими. Но бывали случаи, когда его непродолжительной склонности удостаивалась какая-нибудь другая дама. Но вопреки тому, что говорилось о нем позднее, Нерон не был явным распутником, и в то время не вызывало никаких сомнений, что он был влюблен в прекрасную Поппею и при всех своих проблемах и тревогах смотрел только на нее.

Один факт более всего влиял на возврат Нерона к хорошему расположению духа, а именно то, что он освободился от пут, которыми мать постоянно сдерживала развитие его творческих талантов. Теперь он знал, что музыка и поэзия – это самое важное в его жизни, и с энтузиазмом человека, внезапно освободившегося от всех ограничений, решил стать великим певцом и великим поэтом. Нерону все говорили, что у него красивый голос, и, поскольку он считал, что его жизнь сопряжена с величественной трагедией, его сентиментальное сердце томилось желанием излить свою печаль в песне, которая потрясет весь мир. С недавних пор он обнаружил, что после еды может с успехом воодушевлять своих гостей пением под аккомпанемент арфы. По словам Тацита, люди, которые слышали об этом, считали скандальным, что император ведет себя как простой музыкант, но Нерон возражал, что цари и герои древности имели обыкновение исполнять песни и что искусство пения освящено самим Аполлоном.

Вдохновленный блестящими оценками своего голоса и уверенностью в справедливости греческой пословицы, которую он часто цитировал: «Нет ценности в музыке, которую никто не слышит», Нерон с азартом принял решение расширить аудиторию, не ограничивая ее кругом своих гостей. Однако понимал, что ему придется бороться со стойким предубеждением сторонников традиционных римских порядков, которые считали пение в высшей степени вульгарным занятием. Вместе с тем Нерон чувствовал, что его поддержит молодая страта римского высшего света, среди которой был очень популярен греческий идеал любви к искусству.

В результате ближе к концу 59 года император учредил новый вид светских развлечений, названный им Ludi Juvenalium («Праздники молодости»), и, так как они предназначались для избранного круга, он имел возможность лично участвовать в них, таким образом обеспечивая себе большую аудиторию, но при этом не рискуя столкнуться с общественным осуждением, неизбежным в случае, если бы он решился появиться на сцене перед народом. Нерон приглашал к участию в этих праздниках всех, кому «ни благородное происхождение, ни возраст, ни занимаемая почетная должность не мешают заниматься искусством простых людей на сцене», как с ужасом писал Тацит. Он исполнился решимости разрушить предубеждение в отношении достижений в области искусства, чтобы талантливые певцы, музыканты и актеры получили в Риме общественное признание, которым они пользовались в Греции. Благодаря тому что он сам испытывал страстную потребность самовыражения в пении, и тому, что у него вызывала стыд древняя римская традиция, считавшая такое самовыражение неблагородным, Нерон решительно настроился подняться на сцену – он сам, император – и петь песни римскому обществу, таким образом подавая ему пример, которому нужно следовать. Покончив с Агриппиной, Нерон вознамерился покончить и с общественным фанатизмом, который она отстаивала.

На другой стороне Тибра располагался прелестный маленький парк, разбитый еще Августом вокруг искусственного озера. Здесь, среди деревьев и цветочных клумб император приказал соорудить сцену и аудиторию, а вокруг расположить места для еды и прилавки для продажи предметов роскоши и искусства. Извилистые тропинки вели к «беседкам влюбленных», притаившимся в кустарниковых зарослях, и вполне возможно, на озере стояли прогулочные лодки. Все это было щедро оплачено самим Нероном, а праздники, вероятно, очень напоминали частные вечеринки в саду, которые устраивают современные миллионеры, в особенности в том, что касается выступлений на сцене, где представители высшего общества играют в пьесах, поют и танцуют для людей своего круга. Фешенебельное общество Рима пришло в восторг. Все начали учиться пению, танцам и актерской игре, и повсюду стали возникать школы, где обучали этим видам искусства, которым покровительствовал и стар и млад. Всем хотелось выйти на сцену на этих «Праздниках молодости», и пожилые дамы и господа почитали за честь, если им доставалось хотя бы место в хоре, а одна восьмидесятилетняя старушка, некая Элия Кателла, заявила, что исполнит танец, и сделала это.

Таким образом, Нерон обзавелся более широким кругом слушателей, чего он так страстно желал. Рассказывают, что он денно и нощно стоял на сцене в окружении сотоварищей и своей охраны из преторианцев, и даже сам суровый старый Бурр стоял рядом и слушал пение своего императора. Но хотя он делал вид, что получает удовольствие, внутри его не покидало дурное предчувствие. Нерон постоянно нервничал перед выступлениями и с чрезмерным старанием настраивал свою арфу перед тем, как начать петь. Но когда ему аплодировали, он радовался, как ребенок. Традиционалисты, конечно, пришли в ужас, узнав, что император надевает одежду профессионального музыканта и даже обращается к своим слушателям, как это делают певцы, которые выступают за плату: «Господа, не будете ли вы добры уделить мне внимание». Однако модный свет находил все это очень забавным. Было даже создано общество молодых патрициев, именовавших себя «августани», которые специально аплодировали императору и поддерживали все его попытки личным примером или каким-то иным способом продвигать музыкальное и драматическое искусство. Они посвящали себя совершенствованию римской культуры и улучшению манер и были готовы сокрушить любого, кто говорил, что император не должен петь.

Вместе с тем Нерон собрал вокруг себя всех молодых римских поэтов, вдохновляя их писать для сцены, и скромно просил их покритиковать несовершенства его собственных попыток это делать. В то время он был еще очень робок и не уверен в своих талантах, и так же, как удовольствие от пения часто бывало у него отравлено нервозностью, его радость от сочинения стихов омрачала юношеская боязнь допустить какие-нибудь технические ошибки. Тацит, который никогда не видел в Нероне ничего положительного, говорит, что эти друзья-поэты помогали ему до такой степени, что просто вставляли в его стихи собственные строки. Однако Светоний это отрицает.

«У него была природная склонность к поэзии, – заявляет последний, – и он сочинял стихи с таким же удовольствием, как и умением, и никогда, как думают некоторые, не публиковал чужие строки как свои. В моем распоряжении оказалось несколько небольших тетрадей, содержавших хорошо известные стихи, написанные его почерком. Они написаны таким образом, что по вычеркиваниям и дополнениям очевидно, что они не скопированы с чужой рукописи и не продиктованы кем-то другим, а действительно сочинены им самим».

После того как поклонники – а в то время его окружали поклонники – убедили Нерона, что его стихи действительно хороши, он со временем решился читать их перед избранной аудиторией в театре, и, поскольку чтение стихов наряду с ораторским искусством считалось вполне допустимым для патриция даже теми представителями старой школы, которые смотрели на пение и игру на арфе как на нечто недостойное, его выступления в этом качестве были восприняты с большим энтузиазмом. «Он читал стихи собственного сочинения не только дома, но и в театре, – писал Светоний, – и они так понравились слушателям, что они приказали воздать за это хвалу богам, а сами стихи выгравировать на золотых табличках и посвятить Юпитеру Капитолийскому».

К несчастью, до нас дошли только десять строк из стихов Нерона, и своей сохранностью они обязаны не своей красоте, а тому, что были случайно процитированы другими авторами. Например, одно из стихотворений Нерона было посвящено какому-то подземному волнению, похожему на землетрясение, и, говорят, молодой поэт Лукан, услышав бурчание в животе своего друга, процитировал строку императора: «Sub terris tonuisse putes» («Можно подумать, что это был подземный грохот»). Эту смешную историю Светоний упоминает в своем коротком произведении «Жизнь Лукана». Тем не менее эти фрагменты написаны достаточно искусно, и на самом деле вполне резонно предположить, что Нерон если и не был гениальным поэтом, то имел в этом виде искусства вполне определенные способности.

Теперь в его окружении можно было встретить писателей, художников, скульпторов, певцов, музыкантов, актеров и так далее. Не были исключением и ученые, поскольку Нерон стремился показать миру, что его концепция императорской власти близка к концепции Антония, а не Августа. Ему хотелось стать своим в фешенебельном культурном обществе, одной из ярчайших звезд которого была Поппея, и он был еще достаточно молод, чтобы получать удовольствие от ощущения, что он принадлежит к интеллектуалам. Его приводила в восторг мысль, что его дворец будет артистическим и интеллектуальным центром империи, а не только центром ее гордой милитаристской власти. В результате мы видим, что дворец наводнили еще и философы, которым разрешалось после обеда устраивать друг с другом диспуты, в которых император играл роль своего рода арбитра. Тацит нехотя допускает, что даже праведные аскетичные мыслители – люди с серьезными, суровыми лицами, носившие скромную одежду, – с удовольствием приходили на эти обеденные встречи и были с радостью приняты.

15 декабря 59 года Нерон отпраздновал свой двадцать второй день рождения. Это событие было отмечено тем, что император впервые в жизни сбрил бороду. В Риме того времени, когда молодой человек впервые сбривал бороду, это считалось поводом для празднования, но возраст, в котором производилась эта процедура, похоже, был различным. Так, например, Калигула сбрил бороду в двадцать лет, Август – в двадцать пять. В случае Нерона сбритые волосы аккуратно сложили в золотую коробочку, украшенную жемчугом, и посвятили Юпитеру Капитолийскому. В связи с этим об императоре рассказывали один эпизод, который должен был показать его жестокость, но на самом деле демонстрирует только характерную для него искренность. Вскоре после возвращения в Рим Нерон нанес визит своей богатой тете Домиции, сестре его матери, на которую он возлагал большие надежды, поскольку она была хозяйкой красивых поместий в Байе и во многих других местах и, как можно предположить, владела большим количеством ценных произведений искусства. Домиция была смертельно больна, и, когда племянник опустился на колени, чтобы ее поцеловать, она провела рукой по его мягкой юношеской бородке и сказала: «Я непременно доживу до того дня, когда это будет сбрито в первый раз, а потом спокойно умру». Нерон повернулся к своим друзьям и, подмигнув им, шепнул: «Я сбрею ее прямо сейчас». После того как она умерла, многие говорили, что Нерон ее отравил – несуразное обвинение, не имеющее под собой никаких оснований.

Спустя несколько месяцев, летом 60 года, он учредил игры или, как говорили греки, состязания, которые назвал нерония. Они должны были проводиться в Риме каждые пять лет. Музыка и поэзия, борьба и некоторые виды легкой атлетики, а также гонки на колесницах составляли три категории, в которых происходили состязания, поскольку греки всегда ассоциировали музыку с легкой атлетикой, а легкая атлетика имела тесную связь с управлением колесницами. Для проведения игр император приказал построить на Марсовом поле новый амфитеатр. Это было деревянное сооружение, и следует упомянуть, что через три года там возник пожар и оно было уничтожено огнем до самого основания. При этом амфитеатре соорудили великолепные бани, строительство которых, видимо, завершилось первым, поскольку их приурочили ко дню рождения Нерона и церемонии первого сбривания его бороды.

Модное римское общество с радостью приветствовало учреждение новых игр, как шаг вперед по сравнению с гладиаторскими поединками и другими примитивными развлечениями, однако традиционалисты сочли их иноземным и слишком рафинированным нововведением. Выразитель их мнения Тацит рассматривал эти игры как знак деградации и писал, что сам факт их проведения в стационарном амфитеатре с сидячими местами являлся признаком упадка. В добрые старые времена, замечал он, зрителям приходилось стоять, поэтому у них не было соблазна проводить в амфитеатре много времени, и еще считалось, что вполне достаточно временной сцены и нескольких скамеек. Правда, он признавал, что Помпей построил такой же амфитеатр, но подвергся за это очень суровой критике, и эксперимент признали не подлежащим повторению, поскольку посчитали его ведущим к порче нравов. Тацит с сожалением заявляет, что «отход от добродетелей старых времен проявился во внедрении иноземных обычаев, которые склоняли людей к легкой атлетике, а от нее – к большей мягкости и, как следствие, к занятиям любовью» и другим подобным вещам. И потом, «под предлогом поощрения музыки и поэзии в этих сценических декорациях лучшие люди Рима опускались и деградировали!». Как могут люди, вопрошает он, которые готовы вместо военных тренировок быть зрителями и даже принимать участие в этих легких греческих состязаниях, надеяться стать хорошими воинами? Как они могут надеяться стать строгими государственными мужами после того, как «критически прислушаются к томным интонациям и мелодическим переливам голосов» людей на сцене? К тому же, добавляет он, эти представления часто длились до темноты, и в результате молодые зрители, мужчины и женщины, начинали флиртовать друг с другом безо всякого стыда. Позор, чтобы такое порочное начинание находилось под патронажем императора.

В данном случае Тацит достаточно откровенно демонстрирует предубеждения, которые привели его к тому, чтобы считать Нерона чудовищем греха. И мы ясно видим, почему в более поздние времена император, который не чувствовал, что «деградирует в сценических декорациях», стал объектом поношения. По сути, Тацит признает, что «многим эти развратные развлечения были по душе». Он говорит, что такие люди утверждали, что постоянный амфитеатр экономичнее, чем временные, которые возводят для каждого отдельного случая, а потом разрушают. Они заявляли, что состязания в артистических достижениях будут способствовать культивированию гениев, а что касается предполагаемого безнравственного поведения после наступления темноты, то кто может позволить себе подобные действия, если весь амфитеатр залит светом ламп и факелов? В любом случае пуританский историк признается, что состязания «проходили без каких-то заметных нарушений приличий».

Пальма первенства в латинском стихосложении, за которую соревновались несколько весьма достойных претендентов, единодушно была отдана Нерону. Но когда толпа стала настаивать, чтобы он еще и сыграл на арфе, чего он не сделал, поскольку был «слишком скромен», судьи снова отдали пальму первенства ему, и император принял ее как нечто сакральное и в качестве отповеди тем, кто считал музыку вульгарным занятием, приказал возложить пальму перед статуей божественного Августа. Ко всей этой затее он относился с чрезвычайной серьезностью, считая, что эти игры достойны самого высокого покровительства, и даже пригласил весталок присутствовать на состязаниях по борьбе, следуя, таким образом, примеру греческих олимпиад, где такие состязания всегда считались достойными того, чтобы на них присутствовали жрицы Деметры. Кто-то может задать вопрос, действительно ли эти служительницы Весты, обреченные родителями на вечное безбрачие и подлежавшие сожжению заживо, если они нарушат свою клятву, извлекали какую-то пользу из наблюдения за обнаженными мужчинами, состязавшимися в борьбе, но их присутствие определенно повышало значимость состязаний, и это было главное.

Непохоже, чтобы на этот раз Нерон принимал участие в каких-то других состязаниях, помимо музыкального и поэтического, но он, безусловно, занимался борьбой, поскольку несколько лет спустя хотел сразиться с чемпионом Рима в этом виде спорта, считая, что в любом случае сможет выглядеть достойно, так как обладал огромной физической силой. Он обладал таким мастерством в этом и других видах спорта, что без стеснения проводил свои ежедневные тренировки на Марсовом поле на глазах у публики. Как уже было сказано, гонки на колесницах тоже являлись для него предметом большого интереса, и он был таким искусным возницей, что с удовольствием позволял людям смотреть, как он практикуется на своем личном скаковом круге – цирке, заложенном еще Калигулой в том месте, где теперь стоит церковь Святого Петра, и достроенном Нероном в 59 году. Тацит с ужасом и удивлением признавал, что «эта публичная демонстрация его позора не вызывала у людей никакого недовольства, напротив, служила поводом для поощрения. Они подбадривали его своими восклицаниями, радуясь таким наклонностям своего императора».

Утверждается, что и Сенека, и Бурр поддерживали Нерона в его увлечении состязаниями, понимая, что это способствует его популярности у масс. Но если его появление на сцене они не одобряли с такой же готовностью, то, по меньшей мере, отбивали такт руками, когда она пел, изображая, будто получают удовольствие. Что же касается Нерона, то он пребывал в чрезвычайно приподнятом настроении, обнаружив, что может предаваться своим склонностям, которые мать всегда стремилась так жестко подавлять и которые он сам чувствовал себя обязанным сдерживать до тех пор, пока она не умерла. Теперь Нерон делал то, что всегда хотел, и, поскольку чувствовал поддержку и одобрение со стороны масс и прогрессивных членов высшего общества, его мало беспокоило, что он глубоко оскорблял аристократию старой школы, чью точку зрения исправно доводит до нашего сведения Тацит.

Однако эта оппозиционная фракция не была абсолютно молчалива, и постепенно в Риме дало о себе знать тайное холодное веяние враждебности. Кто-то повесил хлыст на одну из статуй Нерона, словно указывая, что его нужно высечь. Самым очевидным способом нападения было назвать его убийцей своей матери, и однажды на Форуме обнаружили брошенного ребенка, у которого на шее висела табличка с надписью: «Я не стану тебя воспитывать, потому что боюсь, что ты тоже можешь убить свою мать». Перед возвращением Нерона в столицу в Риме убрали многие статуи Агриппины, а из тех, которые остались, самые броские скрыли от глаз при помощи льняных полотнищ. И вот на одной из таких статуй обнаружилась надпись: «Я прячу свое лицо от стыда, но тебе стыд неведом».

Обо всех этих вещах сообщили Нерону, рассказав, что люди делают о нем предательские замечания, но он отнесся к этому с «величайшим презрением» и не стал предпринимать никаких действий. Однако во время проведения неронии на небе появилась комета, которую можно было наблюдать в течение многих недель, и, поскольку это считалось знаком приближающейся смены правителей, недоброжелатели Нерона пустили слух, что скоро он будет низложен. Это произвело такое сильное впечатление на чувства народа, что постоянной темой разговоров стало обсуждение того, кто станет следующим императором, и со всех сторон зазвучало имя кузена Нерона Рубеллия Плавта, которого однажды уже подозревали в стремлении получить трон. Он был убежденным традиционалистом, и многие считали, что патриции старой школы убеждали его возглавить восстание против Нерона, чтобы покончить с таким положением дел, которое, по их мнению, подрывало древние институции Рима.

По отцовской линии предки Рубеллия Плавта были родом из Тибура (Тиволи), расположенного в нескольких милях от столицы. Случилось так, что однажды Нерон укрылся от грозы в открытом павильоне, стоявшем на землях императорской виллы, находившейся неподалеку от этого места. Когда он перекусывал на свежем воздухе, молния ударила прямо в одно из стоявших перед ним металлических блюд. Стол опрокинулся, пища разлетелась в разные стороны. Сразу же после этого стала распространяться история о том, что таким образом божества, с давних времен покровительствовавшие семейству Плавтов, подали сигнал о приближающемся падении Нерона. Взволнованные люди повсеместно обсуждали эту историю и ждали начала неминуемого восстания.

Можно, не опасаясь возражений, утверждать, что любой из предыдущих императоров поспешил бы обезопасить себя, приказав умертвить своего соперника. Да и Агриппина поступила бы так же. Но Нерон повел себя сдержанно, без всякой паники, что вынуждены были с одобрением отметить многие историки. Он написал Рубеллию Плавту письмо, дипломатично советуя во имя сохранения спокойствия в Риме отстраниться от тех, кто лукаво приписывает ему нелояльность императору, и удалиться в Малую Азию, где у него имелись наследственные владения и где он мог бы в покое и комфорте провести остаток своих дней. Совет был воспринят с пониманием, и таким образом Нерон, не проливая крови, избавился от самой серьезной угрозы, которая когда-либо угрожала его власти и жизни, и получил возможность без помех идти дальше своим нетрадиционным путем.

Но пока Рим обсуждал достоинства и недостатки этого дородного рыжеволосого атлета и артиста, чье необычное правление, длившееся уже более пяти лет, являлось по-прежнему самым лучшим за весь период существования империи, пришло известие об ужасающей катастрофе, постигшей римлян в Британии. Это известие до глубины потрясло всю нацию и обратило ее гнев на Сенеку, которого, как станет видно из дальнейшего, объявили главным виновником трагедии.

Британия была присоединена к Римской империи в 43 году н. э. при императоре Клавдии, но некоторые из ее местных королей по-прежнему сохраняли свои троны под надзором римских военачальников и гражданских чиновников. В то время Прасутаг – король народа иценов, обитавшего на территории современных Саффолка и Норфолка, – недавно скончался, и страной правила его вдова королева Боадицея (более известная как Боудикка. – Пер.), та самая знаменитая Боадицея, которую так сильно возмущало присутствие этих римлян и их постоянное вмешательство в ее дела. Во время бурной ссоры с одним из них королеву, видимо, ударили или как-то иначе грубо обошлись с ней, – Тацит пишет, что ее избили, но это представляется маловероятным, – а над ее двумя дочерьми надругались (хотя, возможно, выражаясь иными словами, это могло означать, что юные дамы сочли элегантных римских офицеров совершенно неотразимыми).

Сенека в свое время дал королю Прасутагу взаймы очень крупную сумму, хотя для богатых римлян не было ничего необычного в том, чтобы ссужать мелких царьков деньгами под высокий процент. Впрочем, следует признать, что само по себе превращение философа в ростовщика было чем-то весьма неординарным. После смерти короля Сенека потребовал деньги назад, после чего в 61 году королева взбунтовалась. Ее соплеменники напали на римскую колонию в Колчестере и устроили там резню, после чего они повернули на Лондон и разрушили его, вырезав десятки тысяч римлян и романизированных местных жителей. Девятый легион, который в то время нес службу на территории между современным Линкольном и Йорком, поспешил на юг, но был сметен восставшими, однако подошедшие со стороны Честера 14-й легион и часть 12-го встретились с Боудиккой вблизи Лондона и разбили ее войско. Сама королева покончила с собой, приняв яд.

Как говорили, вся эта история стоила жизни 70 000 римлян и лояльных Риму местных жителей. По нашему мнению, нет сомнений, что положение Сенеки при дворе сильно пошатнулось, поскольку его желание вернуть ссуду явилось главной причиной резни. Насмешки и издевательства, обращенные к нему, как человеку, чудесным образом сочетавшему отношение плутократа с идеями философа-стоика, очевидно, встревожили его, и теперь, когда ему было шестьдесят лет, он начал подумывать, что хорошо бы оставить публичную деятельность и посвятить остаток своих дней написанию рассуждений на такие темы, как прелесть простой жизни и тщета богатства. Однако Нерон поначалу не хотел даже слышать об этом, поскольку искренне любил своего друга и старого ментора, хотя только сейчас он, похоже, осознал, что учтивому философу пришлось бы объяснить гораздо больше, чем могла объяснить его философия, даже при самых больших допущениях и вольностях.

Глава 12

Недовольство Октавии Нероном. 62 год, смерть Бурра. Назначение Тигеллина префектом. Отставка Сенеки. 62 год, казнь Суллы и Плавта. Май 62 года, решение развестись с Октавией. Разговор Нерона с Сенекой

С концом 61 года закончились лучшие три года правления Нерона, наступившие после смерти Агриппины, и примерно в это время Поппея, уставшая от своего аномального положения, снова начала решительно требовать, чтобы Нерон развелся со странной, угрюмой Октавией. Она чувствовала, что общество готово смириться с тем, что императрица бесплодна и император должен взять новую жену, способную подарить ему наследника. Правда, у самой Поппеи за те годы, что они жили вместе, тоже не появилось ребенка. Впрочем, учитывая, что в то время способы контроля рождаемости использовались достаточно эффективно, это могло быть следствием ее желания сохранить красоту, а не неспособности стать матерью. Но теперь, когда Поппея перешагнула рубеж тридцатилетия, она, несомненно, начала чувствовать, что должна постараться родить ребенка, поскольку ее долгожданное материнство сделало бы Нерона, которому было всего двадцать четыре, более податливым, чем наслаждение ее уходящей красотой. И все же пока она могла не волноваться. Нерон по-прежнему любил ее и считал самой пленительной женщиной на свете.

Однако Нерон отказывался разводиться с Октавией. Он явно хотел угодить Поппее, но и его определенно тревожило присутствие во дворце Октавии с ее угрюмой ненавистью к нему как к предполагаемому убийце ее брата Британника. И хотя, поглощенная этой ненавистью, она с каждым днем становилась все более бледной, слабой и пугающей, Нерон не соглашался на развод, даже несмотря на то, что, отказываясь, он рисковал потерять любовь обожаемой им женщины и, возможно, получить от Октавии удар кинжалом в спину. Возможно, намек на причину такого поведения дают слова Диона Кассия, утверждавшего, что, когда о предполагаемом разводе было упомянуто в присутствии прямого и честного Бурра, он ответил: «Хорошо, но тогда верни ей ее приданое», подразумевая под этим ее вклад в права Нерона на трон.

В связи с этим нужно объяснить, что, на наш взгляд, на всю концепцию императорской власти в Риме сильное влияние оказала идея наследования по женской линии, превалировавшая в Египте во времена близких отношений Юлия Цезаря с Клеопатрой, которая была представительницей единственной по-настоящему великой и значимой царской династии, существовавшей на тот момент в цивилизованном мире, – династии греческих царей, которая, кроме того, являлась наилучшим образцом для Рима. Цезарь задумал стать сувереном единого греко-римского мира с греческой царицей Клеопатрой в качестве супруги-консорта. Антоний питал аналогичные надежды, и, когда императором стал Август, тот факт, что он уже был признан фараоном Египта, наверняка повлиял на его концепцию правления. В царском доме Египта права наследования передавались по женской линии и царство наследовала старшая дочь фараона, которая передавала корону своему супругу. Август с готовностью принял эту модель, поскольку сам был наследником Цезаря по женской линии. Правда, императорский трон не был в полном смысле слова наследственным, но в той мере, в которой наследственное право на него вообще учитывалось, нам кажется, память о египетской матриархальной системе, несомненно, повлияла на его мнение. Второй император, Тиберий, тоже был связан с Августом только по женской линии. Третий император, Калигула, был сыном дочери Августа, а четвертый, Клавдий, – сыном дочери сестры Августа. Калигула вполне осознанно принял египетскую систему, назначив наследницей империи свою сестру Друзиллу, а теперь, в случае Октавии, похоже, имело место всеобщее, хотя и не вполне определенное ощущение, что, как выразился Бурр, она передала Нерону право на трон от своего отца. Таким образом, если бы он с ней развелся и женился на какой-то другой женщине, какой-нибудь человек – например, Рубеллий Плавт – мог стать для него серьезным соперником. Что могло быть для него проще, чем развестись со своей женой и, женившись на Октавии, претендовать на трон, воспользовавшись тем, что Бурр называл ее приданым.

Неуравновешенное психическое состояние Октавии в то время удивительно живо представлено в драме «Октавия» – ярком произведении, традиционно приписываемом Сенеке. На мой взгляд, более вероятно, что его написал Куриатис Матерн или какой-то другой автор, живший во времена, последовавшие за смертью Нерона, который имел доступ к запискам и бумагам Сенеки или был знаком с его описанием событий того периода царствования Нерона. Драма открывается диалогом между дышащей затаенной ненавистью Октавией, которой на тот момент исполнилось двадцать два, и ее взволнованной старой няней. И хотя их разговор, конечно, нельзя воспринимать как точный исторический факт, большая его часть вполне могла быть произнесена и позднее пересказана Сенеке няней и действительно отражает чувства, которых мы можем ожидать исходя из исторического контекста.

Причину всех своих несчастий Октавия видит в своей матери, Мессалине. Ее проступки были постоянной причиной слез дочери. Октавия заявляет, что Мессалина сошла с ума и в своем безумии сделала глупость, поскольку, пренебрегая законом и забыв о своем муже, вышла замуж за другого человека. После ее смерти Октавия оказалась во власти жестокой тирании своей мачехи Агриппины, которая в душе всегда была настроена к ней враждебно и с самого детства постоянно терроризировала ее. Это именно Агриппина, напоминает Октавия своей няне, убила ее отца Клавдия, а ее сын Нерон – она в этом не сомневалась – убил ее любимого брата Британника. И этот Нерон стал ее мужем, хотя они ненавидели друг друга.

Няня с грустью соглашается, что Октавия действительно всегда сторонилась его, и замечает, что ненависть к нему уже взяла верх над ее рассудком и она, похоже, черпает силу в своих горестях. Октавия отвечает, что у нее есть веская причина сторониться Нерона. Из страха перед его гневом она всегда боялась упоминать в его присутствии имена своего отца и брата – брата, который был утешением во всех ее печалях. И действительно, с тех пор как этот мальчик умер, она поняла, что теперь только могила положит конец ее страданиям.

На это ее няня, которая, очевидно, испытывает определенную симпатию к Нерону, резко говорит Октавии, что вместо того, чтобы с угрюмым видом размышлять о своих несчастьях, было бы гораздо мудрее попытаться добротой и нежностью завоевать привязанность своего мужа. Но Октавия не в силах скрывать всю глубину своей ненависти и с жаром восклицает, что легче завоевать сердце разъяренного льва, чем такого человека, как Нерон.

Няня умоляет ее успокоиться, но Октавия продолжает оплакивать свою судьбу с еще большей горечью, изливая свои беды потоком слов. Свет нового дня, говорит она, ее не радует, настолько она раздавлена своими бедами. Ее отец мертв, ее мать казнена, брата ее лишили, а муж ставит ее даже ниже, чем рабыню Акту. Она постоянно дрожит и плачет, но не от страха смерти как таковой, а от всего этого ужаса. Хуже смерти видеть лицо Нерона, который в последние дни, глядя на нее, постоянно хмурится. Но и ее жгучий гнев не позволяет демонстрировать ему любезность, потому что, глядя на него, она постоянно видит в нем человека, отнявшего трон у ее брата. Перед глазами встает призрак несчастного Британника, протягивающий руки, чтобы ударить Нерона по лицу или выцарапать ему глаза в тщетной попытке отомстить за себя. Затем этот призрак в ужасе летит к ней в спальню, кружит вокруг нее, будто хочет прижаться, будто Нерон преследует его, или хочет убить их обоих.

А теперь помимо всего этого появилась Поппея, эта гордая любовница Нерона, которая носит его фамильные драгоценности, ради которых он убил свою мать. И если раньше существовала какая-то возможность примирения, то какие надежды остались теперь? Торжествующая Поппея бросает на нее взгляды, в которых сверкает ненависть, и угрожает занять ее место, став женой Нерона, и в качестве награды за свое прелюбодеяние требует саму ее жизнь. О, если бы только дух отца мог прийти к ней на помощь!

Няня с горечью отвечает, что нет смысла ждать помощи от богоподобного Клавдия, поскольку это именно он предпочел Нерона своему сыну Британнику, после того как взял в жены дочь собственного брата Агриппину, и этот отвратительный инцест породил всю череду проблем и преступлений. Она говорит, что сначала несчастного Силана, помолвленного с Октавией, обвинили в инцесте, в котором он был не виноват, а потом его умертвили из опасения, что он может стать слишком сильным. И все это – страшное преступление Агриппины. Потом Октавию против ее воли выдали за Нерона – юношу с ненормальным характером, склонным к греху, чья любовь к Октавии, если когда-нибудь и существовала, была тлеющим огоньком, зажженным его матерью. И все потому, что Агриппина посмела мечтать об огромной мировой империи и с помощью всех мыслимых интриг и преступлений тянула своего сына все выше и выше. Потом был убит Британник, Британник, который являлся звездой этого мира и столпом императорского дома. Даже Агриппина с ее каменным сердцем плакала, когда тело Британника сжигали на костре. «Так пусть Нерон уничтожит и меня! – восклицает Октавия. – Иначе он умрет от моей руки, руки, которую сделали сильной тоска, гнев, несчастье, скорбь…»

«Молчи! – шепчет ей няня. – Ты должна попытаться завоевать любовь своего мужа, чтобы сама осталась невредимой и смогла подарить ему сына и наследника, о котором он так мечтает. В конце концов, народ тебя любит».

«Нерон могущественней народа», – отвечает Октавия.

«Хорошо, но Нерон относится к тебе с уважением», – напоминает ей няня.

«Относился бы, если бы Поппея ему позволила», – возражает Октавия.

«Поппея! – фыркает няня. – Да ее же никто не любит».

«Ее любит Нерон. И он хотел бы сделать ее своей женой», – отвечает Октавия.

«Это всего лишь страсть, и она пройдет, – говорит няня. – А ты можешь дать ему нечто более долговечное».

«Даже Акта боится ненависти Поппеи, – добавляет Октавия. – Акта теперь ведет себя очень скромно, но видно, что она страшно боится».

«Неужели ты не можешь забыть свою злость на него?» – молит няня.

«Никогда! – восклицает Октавия. – Скорее море сольется со звездами, вода с огнем, темнота со светом и день с ночью, чем моя душа, вечно скорбящая о смерти брата, соединится с неправедной душой моего мужа Нерона. Нерон – это чудовище, враг богов и достойных людей, который изгоняет добродетели с их мест и добрых горожан из их домов, который убил Британника и свою собственную мать. Нерон – это узурпатор, это сын Агенобарба, это тиран, отягощающий весь мир своим позорным ярмом и оскверняющий своим непристойным поведением имя Августа!»

«Молчи, молчи! – снова молит няня. – Как ты можешь надеяться, что не вызовешь гнев своего мужа, если будешь продолжать вести себя так?»

Дальше следуют другие сцены драмы, цитаты из которых будут приведены по ходу повествования. Но, возвращаясь к историческому повествованию, следует упомянуть тот удивительный факт, что отношение Октавии к Нерону не изменило его решимости не разводиться с ней. Правда, в конце концов он решил отослать ее жить в собственном доме или, что более вероятно, в какой-то определенной части дворца, чтобы ее присутствие больше не давало Поппее предлогов жаловаться. Октавию, конечно, возмутило это насильственное переселение, но еще сильнее она разозлилась, когда Нерон сказал, что она должна довольствоваться тем, что все еще его жена и императрица.

Однако Октавия оказалась не единственной, кто подвергся ограничениям. Примерно в это же время Нерон согласился прекратить свои редкие визиты к бедной маленькой Акте и отослал ее из Рима на красивую виллу вблизи города Велитра (Велетри) с видом на Понтийские болота и море за ними – фамильную вотчину предков Августа по линии отца.

Вскоре после этого, в 62 году, Нерон лишился своего самого верного за всю жизнь друга достойного Бурра, своего бывшего наставника и префекта преторианской гвардии. Бурр тяжело заболел. Недуг – вероятно, ангина, которая в те времена была чрезвычайно опасна, – поразил его горло. Нерон пришел его навестить, но храбрый солдат, тяжело дыша, отвернулся и на все расспросы императора отвечал только: «У меня все в порядке. Говорю тебе, все в порядке». Он всегда был неразговорчив и необщителен. Рассказывают, что однажды, когда Нерон повторно спросил его мнения по поводу какого-то дела, Бурр резко ответил: «Если я что-то о чем-то сказал, не проси меня повторять». И теперь, умирая, он отказался обсуждать свой недуг.

Когда он умер, по городу поползли обычные слухи, что Нерон его отравил. Но Тацит пишет: «Тот факт, что его горло постепенно распухало изнутри и в конце концов доступ воздуха оказался перекрыт, указывает на то, что причиной его смерти была болезнь естественного происхождения». Ни один из современных историков, естественно, тоже не предполагает, что Нерон имел к этому какое-то отношение.

До назначения Бурра командиром гвардии этот пост занимали одновременно два офицера, и теперь Нерон вернулся к этому двойному командованию. Он назначил префектами Фения Руфа, одного из личных друзей покойной Агриппины, и Софония Тигеллина, того самого человека, который был изгнан из Рима Калигулой в 39 году по обвинению, что являлся любовником Агриппины, и Агриппина вернула его, как только получила достаточно власти, чтобы это сделать. Тигеллин родился в Агригентуме на Сицилии и поначалу был рыбаком, но потом занялся разведением лошадей в горах Калабрии. Этот «бизнес» привел его в Рим и ко двору, где его красивую фигуру оценили Агриппина и ее сестра, которые завели с ним дружбу с известным результатом. Позднее, чтобы сделать приятное матери, Нерон поставил Тигеллина командовать городской стражей, иначе говоря, полицией, но теперь, назначая его на более высокий пост, он действовал отчасти из-за личной симпатии к этому человеку, отчасти потому, что шаг от командира полиции к командующему преторианской гвардией был вполне естественным. Странно, однако, что два друга покойной Агриппины были, таким образом, отмечены одновременно. Может, теперь, когда время притупило остроту его ссор с ней, Нерон начинал чувствовать определенное желание отдать дань уважения ее памяти. А может, преторианским гвардейцам, которые всегда были верны Агриппине, как дочери их героя Германика, нужно было показать, что Нерон не держит зла на тех, кто служил его матери. В связи с этим знаменательно, что Дион Кассий ссылается на какие-то жертвоприношения, которые примерно в это время были сделаны, чтобы почтить ее память.

Смерть Бурра стала страшным ударом для Сенеки, который так счастливо сотрудничал с ним в течение многих лет, и спустя совсем немного времени философ попросил Нерона отпустить его на покой. Сенеку тревожили непрекращающиеся нападки на него лично, он знал, какие о нем ходят россказни, и, даже если в них никто особенно не верил, они причиняли беспокойство императору. Вероятно, с годами Сенека стал несколько самодовольным и весьма критически относился к тем пылким молодым людям, которые считали Нерона гением и сверхчеловеком и в те дни постоянно толпились вокруг своего слегка сбитого с толку героя, рассказывая ему, какой он замечательный, и провожая его полными обожания взглядами.

Их нападки на Сенеку Тацит запечатлел в пассаже, который имеет смысл привести целиком: «Они предъявляли ему различные обвинения, а именно в том, что он уже нажил огромное состояние, гораздо большее, чем признавалось нормальным для частного лица; что пытался отвлечь от императора народное восхищение, обратив его на себя; что стремился превзойти своего суверена в красоте своих садов и великолепии своих домов; что присвоил себе монополию на ораторское искусство; что с тех пор, как Нерон всерьез увлекся сочинением стихов, Сенека с непривычным для него усердием занялся тем же самым, поскольку являлся открытым недругом природных талантов императора, стремился умалить его вокальные данные и пренебрежительно отзывался о его искусстве управления колесницей. Делалось это с одной-единственной целью – показать народу, что не существует ничего достойного похвалы, кроме его собственных талантов. Конечно, они говорили, что Нерон уже вышел из возраста, когда ему требовались воспитатели, и находился в расцвете молодости. Следовательно, должен был избавиться от этого педагога и положиться на тех учителей, которые достигли совершенства в искусствах, в которых он имел врожденный дар».

Нерон отказался слушать эти обвинения и, по-видимому, искренне не хотел расставаться с приятным и любезным старым философом. Однако, учитывая всеобщее недовольство его богатством и в особенности тем, что он занимался ростовщичеством, его отставка была бы весьма желательна, тем более что занявший место Бурра Тигеллин не слишком хорошо с ним ладил. Сенека сделал императору следующее предложение. Он сказал, что Нерон оказал ему такие почести и наградил таким богатством, что он просто не знает, как с этим обойтись. А чем он отплатил за это императору, кроме того, что оказал некоторую помощь в его обучении? И все же Нерон сделал его таким богатым, что ему остается только вопрошать, как все это случилось и как его имя – имя выскочки оказалось в одном ряду с именами великих. Правильно ли, чтобы он, философ, проповедующий, что можно обходиться скудными средствами, величественно ступал по прекрасным домам и садам, владел неописуемыми богатствами и давал деньги в рост? Его единственное оправдание заключается в том, что он не мог отказаться от подарков Нерона.

«Но теперь, – продолжил он, – мы оба сделали друг для друга все, что могли. Ты дал мне все, чем щедрость суверена могла одарить его друга; я принял от тебя все, что друг может принять от щедрот императора. Дальнейшее лишь даст пищу для зависти. И хотя зависть, как все земное, падает ниц перед твоим величием, на меня она давит всей своей тяжестью. Мне нужна твоя помощь. Я устал. Я больше не в силах нести груз своего богатства. Я хочу, чтобы ты защитил меня. Прикажи своим слугам взять на себя управление моим состоянием и присоедини его к своему собственному. Не думай, что это обречет меня на бедность, потому что, избавившись от всего, что делает меня беззащитным перед завистью, я смогу снова посвятить развитию своего ума то время, которое сейчас вынужден тратить на заботу о своих домах и садах. Сделай это для меня, и это добавит к твоей славе то, что ты поднял на самую большую высоту того, кто может довольствоваться самым малым».

На этот искренний призыв – искренний, поскольку Сенека действительно тревожился и тосковал об утраченном душевном покое, – Нерон скромно ответил, что память о благах, которыми одарил его Сенека, не умрет, пока существует жизнь. Что значат драгоценности, дома и поместья по сравнению с тем, чему научил его Сенека в годы его ученичества с его неизменной дружбой и советами? «Я стыжусь, – сказал император, – что могу привести в пример простого вольноотпущенника, который был награжден щедрее, чем ты. У меня в самом деле есть отчего краснеть, потому что человек, которого я ценю выше всех других, так и не превзошел их по ценности полученных подарков. И, – с горечью добавил он, – если ты отдашь мне все свои богатства, то говорить станут не о твоей жертве и твоем уходе, а о моей предполагаемой жадности и жестокости. Твое поведение, несомненно, станет у публики поводом для аплодисментов, но едва ли твоему характеру сделает честь попытка собрать себе урожай славы за то, что навлечет позор на меня, твоего друга».

Тацит, конечно, расценивает эти чувства императора как чистое лицемерие, и когда, по его словам, Нерон с нежностью обнял своего друга и поцеловал его, то утверждает, что у императора вошло в привычку скрывать свою ненависть под завесой сладких слов. Но Нерон не питал ненависти к Сенеке, он любил его, что совершенно очевидно, и отказался разрешить ему уйти на покой. Единственная уступка, на которую он пошел, – что в будущем Сенека мог посвящать больше времени своим философским раздумьям и прекратить выполнение своих чиновничьих обязанностей – подготовку помощников для императора и прием посетителей – по причине слабого здоровья. «Не бойся наветов, – сказал он, когда беседа приближалась к концу. – Я скорее умру, чем причиню тебе вред».

За частичной отставкой философа последовали жесткие действия со стороны Нерона. Тигеллин, стремившийся доказать свою преданность новой службе, сообщил императору, что Сулла, муж Антонии, сводной сестры Октавии, который уже дважды был обвинен в предательстве и, как уже упоминалось, выслан в Марсель, снова затевает восстание и поддерживает тесную связь с войском галлов. Нерон всегда подозревал Суллу, но до сих пор довольствовался тем, что он далеко. Однако это известие вызвало у него внезапный испуг. Сулла был так тесно связан с Октавией, а Октавия, как он прекрасно знал, кипела от злости, что он отослал ее из дворца. Кроме того, его жена Антония, будучи старшей дочерью покойного императора, вполне возможно, считала, что может обеспечить ему определенные права на трон. Ему говорили, что в Галлии имя Суллы имеет наибольший вес, а то, что его лишили состояния – помимо всего прочего, – было достаточной причиной, способной подтолкнуть его к бунту.

Нерон действовал без промедления. Он сразу велел Тигеллину послать людей в Марсель, чтобы умертвить предателя. За шесть дней те достигли дома изгнанника, вызвали его с обеда, за которым его застали, и казнили прямо на месте, после чего привезли Нерону его голову, как было принято в случае человека, обезглавленного за предательство. Нерон с тревогой уставился на голову и заметил ее преждевременную седину, а потом, присмотревшись поближе, сказал: «Я и не знал, что у него был такой большой нос», сделав ударение на последнем слове, будто хотел уверить, что пощадил бы его, если знал бы об этом заранее. Это была одна из его странных гротескных шуток, заставляющая вспомнить замечание, которое он сделал у постели своей больной тетки Домиции. Но единственное, что можно сказать ему в оправдание, – это что в то время жизнь стоила дешево, а отрубленные головы были обычным зрелищем, и об этом следует помнить.

За этой казнью незамедлительно последовала казнь другого близкого родственника и соперника Нерона – Рубеллия Плавта, которому, как мы помним, было велено удалиться в свои поместья в Малой Азии. И снова Тигеллин был человеком, открывшим Нерону глаза на опасность восстания в этом регионе. Но хотя, в конечном счете, этот новый префект преторианской гвардии оказался таким мерзавцем, что от него можно было ожидать любого злодейства, у нас нет причин подозревать, что он сфабриковал это обвинение против изгнанника. Тацит пишет, что Рим наводнили слухи о восстании, утверждавшие, будто Плавт сговорился с Корбулоном, главнокомандующим большой римской армией на Востоке, и что войска и население готовы взяться за оружие и пойти против императора. Так что Тигеллин в данном случае просто выполнил свой долг, предупредив Нерона об опасности.

Несмотря на то что Плавта описывают как высокомерного развратного бездельника, он был объектом восхищения в традиционалистских кругах аристократического общества Рима, как человек, строго соблюдавший патрицианский этикет, которым так часто пренебрегал Нерон. Эти люди искренне хотели видеть его императором, хотя бы потому, что он не пел. Его мать Юлия, вдова старшего брата Калигулы Нерона, была дочерью Друза и Ливии, а этот Друз был сыном императора Тиберия. Таким образом, с учетом существовавшей в римском императорском семействе тенденции относиться с особым уважением к наследованию по женской линии, Плавт мог предъявить реальные права на трон, и у Нерона были все основания опасаться его. Раз за разом этого опасного молодого человека – теперь ему было около двадцати восьми – обвиняли в измене. Как помните, одно время считалось, что, несмотря на его молодость, Агриппина собиралась выйти за него замуж и попытаться сделать его императором вместо своего непослушного сына. Позднее слухи о его действиях вынудили Нерона просить Плавта уехать из Рима. В Малой Азии он жил со своей женой Антистией Поллитой в почете и роскоши, поскольку был невероятно богат. И вот теперь, по сведениям, которые предоставили Нерону, он похвалялся, что остался единственной надеждой старой аристократической партии.

В результате Тигеллину приказали отправить морем шестьдесят человек, чтобы арестовать и казнить Плавта. Вместе с ними отправили некоего придворного Пелаго, который должен был проследить, что приговор приведен в исполнение должным образом. Однако свекр Плавта, узнавший, что его зятю вынесен смертный приговор, послал своего вольноотпущенника на более быстроходном судне, чтобы тот предупредил зятя и сказал ему, что если он поведет себя правильно и поднимет восстание, то в Риме найдется много людей, готовых к нему присоединиться. Тем не менее Плавт отказался предпринимать какие-либо действия, потому что решил спокойно и с достоинством ждать решения своей судьбы. Как считали некоторые, он сделал это под влиянием двух философов-стоиков, один из которых, Музоний Руф, позднее прославился и был учителем великого Эпиктета. Возможно, конечно, дело было в том, что Плавт любил свою жену и понимал, что попытка получить трон означала, что он должен развестись с ней и, свергнув Нерона, жениться на Октавии, чтобы укрепить свои права на императорскую власть.

Так или иначе, солдаты, посланные Нероном, добрались до него. Они застали Плавта раздетым, поскольку он спокойно проводил свою ежедневную тренировку, и зарубили его прямо на месте в присутствии жены, которая бросилась на тело мужа, отчего ее одежда вся пропиталось его кровью. Она сохранила эту одежду как память о трагедии. С тех самых пор она никогда не съедала больше, чем требовалось для поддержания жизни в теле, и постоянно, куда бы ни ехала, возила с собой одежду, пропитанную кровью мужа, «посвятив остаток жизни неутолимой печали» и, как можно предположить, такой же неутолимой ненависти к Нерону.

Затем император послал сенату письмо, утверждая, что Сулла и Плавт – и это доказано – были изменниками, и заметив, какое это страшное бремя – поддерживать мир и покой в империи. После этого сенат удалил имена обоих из своего почетного списка, объявил общенародный день благодарения по случаю избавления Нерона от опасности и организовал большую процессию, прошедшую по улицам Рима в ознаменование радости по причине избавления от таких непокорных «персонажей». Тацит, конечно, пишет, что все это было просто издевательством, но кажется, опасность была вполне реальной, поскольку в течение какого-то времени встревоженные государственные мужи взволнованно обсуждали вероятность гражданской войны и опасность, которую она могла нести их жизни в случае, если они поставят не на ту лошадь.

Тигеллин, после того как он помог Нерону задушить оба восстания в зародыше, быстро оттеснил своего коллегу Фения Руфа на задний план и сделался незаменим для императора. По-видимому, он внушал своему хозяину, что решительные жесткие действия подобного рода являются обязанностью правителя. Вскоре убедил императора, что трон окружен ползучими угрозами и что для управления такой огромной империей нужна твердая рука. Конечно, хорошо щадить человеческие жизни и быть мягким, каким он был при Сенеке и Бурре, но это далеко не все. Нужно, чтобы тебя боялись.

На тот момент новая роль тирана, пожалуй, даже привлекала Нерона. Возможно, Поппея говорила ему, что он слишком мягок, слишком безволен, в особенности если речь идет о разводе с Октавией. Нерон и сам задавался вопросом, почему он не разведется с ней и не женится на женщине, которую любит. Разве он не хозяин мира, который может делать все, что пожелает? Его подданные должны понять, что, хотя он артист и ненавидит кровопролитие, с ним нельзя шутить. Тигеллин прав: императора должны не только любить, но и бояться. Для Нерона это была новая концепция его власти и его самого. И хотя он так и не смог достичь своего безжалостного идеала и вскоре снова соскользнул на путь милосердия, в тот момент именно этот идеал будоражил его сердце. Нужно более серьезно приглядеться к личной жизни Октавии, сказал он себе, и, если обнаружатся какие-нибудь признаки измены, он оставит ее.

Тигеллин при активной помощи Поппеи сразу же предпринял тайное расследование, но результат этих изысканий оказался сюрпризом для всех заинтересованных сторон. С точки зрения нравственности Октавия всегда считалась выше любых подозрений. Но теперь одна из ее приближенных сообщила, что у императрицы есть любовник – египтянин-флейтист по имени Эвкер, и что она даже забеременела от него, но ей удалось спровоцировать выкидыш. Узнав об этом, Тигеллин организовал перекрестный допрос всех ее приближенных, а некоторых из них подверг настоящим пыткам. Одна из жертв, некая Пифия, к которой были применены пытки, плюнула ему в лицо и произнесла фразу, ставшую знаменитой в римской истории. К сожалению, в силу гораздо большей деликатности современных нравов, ее невозможно повторить буквально, но смысл следующий: «Тело моей госпожи намного чище, чем твой рот, Тигеллин!»

Наступил апрель 62 года, но доказательств против Октавии было недостаточно, чтобы что-то предпринять, и Нерон, перед тем как уехать на лето из Рима, велел прекратить расследование. Поппея была в отчаянии. Молодость уходила, а свадьба была далека, как никогда. Однако теперь, словно услышав ее мольбы, в дело вмешалась природа. В первые дни мая она окончательно убедилась, что у нее будет ребенок. Едва узнав об этом, Нерон отбросил всякую осторожность и в безумном возбуждении приготовился развестись с Октавией, но на основании не ее проблематичной неверности, в которой он едва ли мог ее обвинить, а более мягкого обвинения в бездетности, которое не несло с собой морального клейма. Мыль о том, что он скоро станет отцом, приводила Нерона в восторг. Он давно мечтал о сыне и наследнике и, возможно, уже начинал думать, что с ним что-то не так, поскольку ни Октавия, ни Акта, ни Поппея, ни другие женщины, с которыми у него были подобные отношения, ни разу не забеременели.

Тигеллин и большинство его приближенных стояли за развод. Вероятно, они говорили ему, что, если Октавия станет противиться, ее можно вполне законно отправить в ссылку или казнить за предательство, поскольку она не скрывала свою неукротимую ненависть к Нерону и зашла так далеко, что угрожала убить его. Однако Сенека был против этого плана. Он опасался того, как это может повлиять на общественное мнение. Его вообще тревожила эта новая импульсивность и суровость Нерона. Он был потрясен практически одновременной казнью Суллы и Плавта и не узнавал этого нового Нерона, так сильно отличавшегося от того нежного юноши, наставником которого он когда-то был. Философ не мог понять, что с ним произошло.

И все же то, что произошло, было совершенно очевидно. Нерон обнаружил, что советы Тигеллина позволяют более эффективно разгонять грозовые тучи над его головой, чем советы Сенеки и Бурра. Его раздражали повторяющиеся из раза в раз слухи о восстании против него, и он увидел, что решительные меры, за которые выступал Тигеллин, гораздо лучше устраняют угрозу, чем его прежнее милосердие. Более того, они вызывают аплодисменты Поппеи. Его приятно удивило, когда он увидел в ее глазах восхищение, то самое, которым женщины веками подталкивали мужчин совершать жестокости. Его поразило, что те слои общества, которые выступали против него, после казни Суллы и Плавта спешили продемонстрировать свою лояльность и внезапно перестали оказывать любезности Октавии. Впервые с начала своего правления Нерон осознал свою власть и важность всеобщего страха перед ним для поддержания этой власти. Он решил, что больше никогда не позволит, чтобы измена оставалась безнаказанной и слухи о ней тревожили его ум. Отныне он будет действовать быстро и безжалостно. Теперь он должен не только думать о себе, но и защищать Поппею и ее нерожденного ребенка.

Сенека обсуждал с ним все эти вопросы, и в трагедии «Октавия» есть их разговор, который мы можем привести здесь, поскольку, как уже было указано, эта драма, по-видимому, основана на воспоминаниях Сенеки, что говорилось и делалось в действительности.

Философ умолял Нерона не усердствовать в исполнении роли тирана, а передавать все дела на рассмотрение судов. На это император ответил: «Не зная страха, справедливым быть легко» – замечание, вскрывающее корень проблемы.

Сенека: «Но есть от страха средство: милосердие».

Нерон: «Уничтожать врагов – вот доблесть цезаря».

Сенека: «Отца отчизны доблесть – граждан всех беречь».

Нерон: «Мне кажется, мягкий человек годится только мальчиков учить».

Сенека: «Нет, им надлежит смирять пылких юношей».

Нерон: «Благодарю, в мои года в советах не нуждаюсь я».

Сенека: «Пусть все дела твои не прогневят богов!»

Нерон: «Богов бояться глупо, я их сам творю». Нерон смеется. Он, несомненно, имел в виду обожествление императора Клавдия.

Сенека: «Чем больше можешь, тем сильнее бойся их, – возражает он и добавляет: – Ты часто говоришь, что удача никогда не изменяет тебе, но умоляю, будь осторожен, доверяя своей удаче. Фортуна обманет, милостям ее не верь».

Нерон: «Лишь червь не знает, что ему дозволено».

Сенека: «Достойней делать то, что подобает нам».

Нерон: «Быть может, но толпа лежачих топчет».

Сенека: «Нет, только тех, кто ненавистен ей».

Нерон: «Меч императора защита».

Сенека: «Надежней верность подданных. Конечно, цезаря должны бояться, но и любить должны еще сильней».

Нерон: «Людей заставить надо, чтоб боялись».

Сенека: «Принуждение всегда гнетет людей. Желаешь, чтоб тебе повиновались, – будь справедлив!»

Нерон: «Заставит меч мои решенья уважать».

Сенека: «Избавь нас бог!»

Нерон поворачивается к нему:

«Так что ж, терпеть и дальше покушенья,

Не мстить, стяжать презренье, пасть от рук убийц?

Ни Плавт, ни Сулла ссылкою не сломлены;

Их ненависть упорная пособников

Злодейству ищет, чтобы умертвить меня,

А в городе по-прежнему к изгнанникам

Сильна любовь, и в ней-то все надежды их.

Они мне подозрительны – так пусть умрут!

И к теням пусть уйдет жена постылая

За братом вслед. Пусть все, что вознеслось, падет».

Сенека пытается успокоить Нерона, напоминая, что сенат и римское общество преданы ему, но Нерон презрительно отвечает, что сенат на самом деле только из страха изображает любовь к нему:

«Почему твой благочестивый Август

Так много истребил людей и кровью залил Форум?

Он власть свою держал мечом и страхом,

Так почему не должен я?

Ждут звезды и меня,

Но я намерен превзойти его

И дому дать опору, сына породив».

«Надеюсь, – отвечает Сенека, не зная, что Поппея ждет ребенка, – Октавия родит тебе дитя из рода Клавдиев».

Нерон:

«Нет, я не верю дочери развратницы,

К тому же чужд я был всегда Октавии».

Сенека умоляет: «Будь терпеливей с ней, она юна, стыдливость в ней сильней любви».

Нерон:

«Я так же понапрасну долго думал сам,

Хоть ненависть ко мне сквозила явная

В угрюмом взгляде, нраве неприветливом.

Мне отомстить велит обида жгучая.

Супругу я нашел, меня достойную

Красой и родом: отступить пред ней должны

Все три богини, что на Иде спорили».

Сенека:

«Пусть будет мужу верность дорога в жене

И нрав стыдливый; неподвластны времени

И вечны те лишь блага, что живут в душе,

А красоту уносит каждый день у нас».

Нерон:

«В одной соединила все достоинства

Судьба – и мне решила подарить ее».

Сенека:

«Не будь уверен так,

Любовь тебя покинуть может».

Нерон:

«А я сужу иначе: без нее ни жизнь,

Ни наслажденье невозможны. Гибели

Не знает род людской, благодеянием

Любви творя потомство. Учит кротости

Зверей она. Так пусть же этот бог несет

Мой брачный факел и отдаст Поппею мне».

Сенека заламывает руки:

«Нет, свадьбы этой римлян скорбь не выдержит, Святое не допустит благочестие».

Нерон:

«Так что же, не могу я сделать то,

Что можно всем: жениться по любви?»

Сенека:

«Все от великих ждут великих дел.

Тебе пристало воле граждан покориться».

Нерон: «Плох тот властитель, над которым властна чернь».

Сенека:

«Коль не на пользу желание его,

Народ начнет роптать».

Нерон:

«Так, может, вправе силой брать

Когда по-доброму желанье не осуществить?»

Сенека: «Непросто будет отказать им».

Нерон: «А императора принудить – это грех».

Сенека: «Так уступи им сам».

Нерон: «И побежденным будешь слыть».

Сенека: «Молва не много стоит».

Нерон, думая о том, как сильно ее боялся сам философ: «Так ли?

Несчастье многим принесла она».

Сенека: «Ей страшен тот, кто выше всех».

Нерон: «Но и его она порочит».

Сенека:

«С молвой ты сладишь. Лишь бы дух смягчили твой

Октавии чистый нрав и юность».

Нерон:

«Довольно! Настойчивость твоя мне утомительна.

Позволь мне сделать то, что порицает Сенека.

И так исполнить просьбы Поппеи медлю я.

Хоть понесла во чреве от меня залог!»[1]

Эта новость сразила Сенеку. Он понял, что больше ничего не сможет сделать. Случилось худшее. Теперь Нерон разведется с Октавией, женится на Поппее, и начнется восстание. Потому что люди по какой-то неведомой причине – если не просто из жалости – любили эту странную угрюмую Октавию и не любили Поппею за то, что она хотела занять ее место; за то, что была старше Нерона; и за то, что не принадлежала к императорскому дому. В глубоком унынии Сенека удалился, чтобы вернуться к своим уединенным философским занятиям.

Глава 13

62 год, развод с Октавией. Свадьба Нерона и Поппеи. Смерть Октавии, июнь 62 года. 63 год, рождение и смерть дочери Поппеи. 64 год, появление Нерона на публике в качестве певца

Развод с Октавией состоялся, вероятно, на первой неделе мая 62 года. Причиной было названо ее бесплодие. Чтобы смягчить ее досаду, Нерон одарил ее огромным состоянием, конфискованным у Рубеллия Плавта, и передал ей дом, который занимал Бурр и который, будучи резиденцией могущественного человека, командующего преторианской гвардией, как можно предположить, стал известным и престижным местом. Возможно, дар подразумевал и некоторую иронию, поскольку до того, как Плавта казнили, ходил слух, что если император разведется с Октавией, то она выйдет за Плавта и попытается сделать его императором. Что же касается Бурра, все знали, что он пытался убедить Нерона ни в коем случае не разводиться с ней, чтобы она оставалась императрицей, хотя бы номинально.

Спустя две недели, то есть примерно на третьей неделе мая, Нерон и Поппея поженились. Модный свет, признанной царицей которого являлась Поппея, остался доволен, но традиционная аристократия и простой народ были единодушны в своем возмущении. Первые – из-за новомодных взглядов и передовых идей Поппеи в отличие от консерватизма Октавии, которая к тому же была принцессой из дома Клавдиев и по крайней мере внешне вела себя целомудренно. Вторые – поскольку Октавия вызывала их симпатию, а Поппею они не любили. В день свадьбы толпа с сочувственными возгласами устремилась к дому Октавии, и она, скрывая свою ненависть, искусно возбуждала людей, обращаясь к ним с призывом разойтись, иначе их любовь к ней вызовет гнев Нерона и они будут наказаны. Она говорила, что просит лишь об одном – чтобы ее избавили от страшной смерти.

Узнав об этих волнениях, Нерон испугался. Он вовсе не был трусом, но был легко возбудим и склонен придавать слишком большое значение проблемам, будоражившим его воображение. В результате отослал Октавию из Рима на одну из своих вилл в Кампании, по соседству с Неаполитанским заливом. А чтобы избежать возобновления беспорядков, послал усиленный отряд солдат охранять ее. Однако собравшиеся толпы римского народа грозили такими неприятностями, что Нерон быстро передумал и решил, что будет проще устранить проблему, вернув ее в столицу. Октавия приехала в Рим в конце мая.

Известие о возвращении Октавии в предоставленный ей дом толпа встретила бурной радостью, поскольку за эти несколько дней люди превратили ее в свою героиню и мученицу. Они устремились к Капитолию, неся с собой фигурки Октавии, украшенные цветами, и ставили их там и на Форуме. Некоторые из них пошли ко дворцу, чтобы поблагодарить императора за исполнение их пожеланий и возвращение Октавии, но другие, как говорят, по наущению Октавии, пробрались на территорию дворца, чтобы освистать новую жену императора. Вскоре начался настоящий погром, в ходе которого статуи Поппеи, установленные в дворцовом парке, сбрасывали на землю и валяли в пыли.

Поппея страшно испугалась. Если следовать трагедии «Октавия», цитаты из которой были приведены в предыдущей главе, одна из придворных дам обнаружила ее в слезах. Поппея пыталась где-нибудь спрятаться. Сказала, что знает, что должно случиться нечто ужасное, поскольку видела страшный сон. Ей снилось, что она обнимает своего дорогого Нерона, но внезапно комнату наполняют плакальщики и появляется Агриппина, которая угрожает ей. Потом приходит ее первый муж и пытается ее спасти. Он целует ее, но в это время на него набрасывается Нерон и убивает его.

Рассказывая свой сон, Поппея снова расплакалась и стала умолять своих придворных дам помолиться с ней, чтобы ее брак был долгим. Когда они стали молиться, в комнату ворвались испуганные слуги со словами, что толпа по-настоящему напала на дворец и солдат, которых выслали остановить толпу, оттеснили назад. Слуги утверждали, что толпа готова на любое преступление. Люди требовали, чтобы Октавия снова стала императрицей, проклинали Поппею и говорили, что, если их желание не будет выполнено, они сожгут дворец.

Согласно Тациту, Поппея бросилась к Нерону и припала к его ногам. «Я не в том положении, чтобы спорить о том, плох или хорош наш брак, – рыдала она, – я знаю только, что он мне дороже жизни. Но сейчас моей жизни угрожают эти люди, которые притворяются горожанами, но на самом деле они рабы и приспешники Октавии. Им не хватает только лидера, и они сокрушат нас. Если сегодня им не удастся заставить тебя вернуть ее, они найдут ей нового мужа и во главе с ним попытаются отнять у тебя трон. Они хотят моей смерти. Но какое преступление я совершила? Кому я причинила вред? Неужели все это потому, что я собираюсь подарить наследника дому Цезарей? Неужели эти люди предпочитают, чтобы коронован был не твой наследник, а ребенок Октавии и ее любовника – флейтиста-египтянина?»

Нерон обезумел от ярости. Никогда прежде святость его пребывания на троне не подвергалась такому поруганию. Он даже представить себе не мог, что его могут считать кем-то иным, кроме героя. Его взбесило, что Поппее приходилось переживать такой шок, не говоря уже о том, что это могло навредить ее беременности. Поэтому, хотя подкрепления, которые поспешно привел Тигеллин, в конце концов оттеснили нападавших и покой был восстановлен, его гнев был страшен. (Дальше автор снова пересказывает текст трагедии «Октавия». – Пер.) «Это измена! – крикнул он Тигеллину. – Эти люди ответят за свое святотатство, а Октавия, которая подстрекала их, заплатит за это своей жизнью!» Очевидно, он заявил, что люди отплатили черной неблагодарностью за все добро, которое он им сделал, и не ценят мир и процветание, которое он им дал. «Их надо заставить страдать, – кричал он, – за то, что они посмели поднять руку на Поппею, на мою жену, за то, что пытались вытащить ее из моей постели. Справедливость требует голову Октавии!»

«Но где доказательства, что это ее вина?» – спросил Тигеллин.

«Людская злоба – вот доказательство», – ответил Нерон, и, насколько можно понять, это была правда.

«Но разве мог кто-нибудь сдержать их безумие?» – спросил Тигеллин.

«Октавия могла, – ответил Нерон, ударив себя в грудь. – Она должна умереть, чтобы утих этот ужас в моем сердце».

Однако на следующий день его гнев остыл, и он решил сохранить ей жизнь, но отправить в ссылку на маленький остров Пандатария (Вентотене), расположенный примерно в 35 милях от побережья Кампании. Страбон пишет, что этот остров, несмотря на его маленький размер, был густонаселенным, а тот факт, что он находился к востоку от Вайи и крупного военного-морского порта Мизенум и был хорошо виден с популярного острова Энария, обеспечивал ему тесную связь с цивилизацией. На острове стояла вилла, где некогда жила прабабка Нерона и дочь Августа Юлия, когда император отправил ее в ссылку. Здесь же жила сосланная по приказу Тиберия бабка Нерона Агриппина Старшая. Последним представителем императорского дома, обитавшим здесь, была Юлия Ливилла, сестра матери Нерона, высланная туда Клавдием.

Вероятно, глубокой ночью Октавия была арестована, посажена в повозку и под конвоем солдат отправлена из города по Аппиевой дороге. Пунктом назначения был порт Мизенум. Когда на следующий день отряд прибыл в порт, Аницету, палачу Агриппины, который по-прежнему командовал флотом, были вручены письма с приказом лично доставить Октавию на остров и проследить, чтобы ее поселили должным образом.

Аницет сделал это 2 или 3 июня, но когда после этого он приехал с докладом в Рим, то привез Нерону удивительную историю, которую Тацит, естественно, считает заранее придуманной ложью, но в которой мы не видим причин сомневаться. Он рассказал, что во время ночного путешествия из Мизенума на Пандатарию Октавия, которая всегда была дружелюбна с ним, после того как они пообедали и выпили вина в каюте, делала ему такие страстные авансы, что он, будучи спокойным, но все же мужчиной, хотя уже немолодым, воспользовался ее безнравственностью. Однако уже на следующее утро понял, что ей нужна была вовсе не любовь престарелого моряка, а помощь ветерана в организации восстания на флоте.

Нерону ничего не оставалось, как приказать немедленно лишить Аницета всех его регалий, сослать на остров Сардиния, и этот факт делает маловероятным, что обвинение было придумано заранее. Аницет действительно прожил остаток своих дней в покое и довольстве, и Сардиния вполне могла быть местом, где он не возражал провести осень своей жизни, но крайне маловероятно, чтобы он добровольно согласился на позорное изгнание и «исключительное отвращение к нему» со стороны императора, как нас уверяет Тацит. И все ради того, чтобы Октавии можно было предъявить сфабрикованное обвинение в неверности, особенно учитывая, что Нерону, чтобы отдать ее под суд, с лихвой хватало обвинения в предательстве и подстрекательстве флота к мятежу.

Суть этого злополучного происшествия слишком очевидна. Октавия, будучи дочерью страстной Мессалины и, судя по всему, имевшая свои проблемы с головой, вовсе не была непорочной добродетельной женщиной, какой ее описывают те, кто идеализировал ее память, чтобы опорочить Нерона. Находясь в состоянии крайней озлобленности и страха, она оказалась под стражей своего старого друга Аницета и неизбежно должна была использовать те методы, которыми, как она знала, ее мать Мессалина, ее мачеха Агриппина и многие другие дамы из императорского дома пользовались, чтобы добиться своих целей. Октавия знала, что на ее стороне половина Рима. Если бы ей удалось убедить Аницета присоединиться к ней, она могла бы надеяться свергнуть Нерона. Но даже если бы это не удалось, то, пользуясь его властью как командующего флотом, она могла бы сделать свою жизнь на острове Пандатария куда более комфортной, чем без нее. Поэтому уговорила его пообедать и выпить с ней и, воодушевленная отчаянной надеждой, обольстила его, заключив в свои дрожащие объятия. А когда Аницет, выполняя свой долг, докладывал Нерону о ее словесных попытках завоевать его поддержку, ему ничего не оставалось, как сообщить и о ее действиях и тем самым, не желая того, обвинить самого себя, после чего на его глазах Нерон внезапно превратился в ревнивого блюстителя чести императорского дома.

Сразу же после этого Нерон издал эдикт, где утверждалось, что, хотя он развелся с Октавией по причине ее бесплодия, ему стало известно, что однажды – полагаю, в то время, когда он отсутствовал, – она обнаружила, что беременна от любовника – очевидно, имелся в виду флейтист-египтянин, – и сделала все необходимое, чтобы прервать беременность. И вот теперь она совратила Аницета в надежде втянуть флот в заговор против трона. В тот же день, 7 июня, Нерон отправил к Октавии гонцов, чтобы сообщить, как до этого сообщили ее матери Мессалине, что смерть – единственный способ избежать позора и что, будучи женой императора, уличенной в прелюбодеянии и в попытке организовать заговор, ей пристало расстаться с жизнью традиционным способом, то есть совершив самоубийство.

Гонцы прибыли на остров 9 июня. Когда они сказали Октавии, что она должна покончить с собой, она стала кричать, что больше не жена Нерона, а всего лишь его сестра и потому не может быть обвинена в неверности – аргумент, подтверждающий ее вину. Она взывала к духу Германика, умоляя спасти ее, потом обратилась к Агриппине: «Если бы ты была жива, ты, наверное, превратила бы мою супружескую жизнь в сплошное страдание, но ты не обрекла бы меня на смерть». Потом, не обращая внимания на ее вопли, Октавию заставили лечь, и доктор вскрыл ей вены, а чтобы она не пыталась сопротивляться или вставать, ее связали по рукам и ногам. Однако, пребывая в полуобморочном состоянии, Октавия так похолодела, что кровотечение замедлилось, и, как было принято в подобных случаях, ее перенесли в баню и уложили в парной, где жар и нехватка воздуха ускорили ее смерть. Потом, согласно страшному обычаю того времени, у нее отрезали голову, и гонцы отвезли ее в Рим. Голову показали Поппее, которая, хотя была женщиной, не возражала против того, чтобы увидеть отрезанную голову своей соперницы. Но Нерон не захотел смотреть на нее. Сенат, как обычно, послал свои поздравления, и в храмах прошли благодарственные обряды в честь спасения императора и предупреждения зарождавшегося восстания. Однако люди роптали, и популярность Нерона, до этих событий не подвергавшаяся сомнению, на время сильно упала.

Вскоре после этого умер Паллас, когда-то бывший любовником Агриппины и самым могущественным человеком в империи, и, конечно, поползли слухи, что его отравил Нерон. Однако эти обвинения не имеют под собой никаких оснований. Кроме того, некоторые считали, что примерно в это же время он отравил еще и своего вольноотпущенника и секретаря Дорифора, поскольку тот не одобрял женитьбу своего хозяина на Поппее. Но с учетом медицинского невежества тех времен подобные обвинения можно рассматривать только как определенную тенденцию общественного мнения. Светоний, как можно заметить, утверждает, что этот Дорифор был старшим партнером Нерона в его юношеских гомосексуальных экспериментах, и описывает подтверждающий это случай. Впрочем, Светоний – большой любитель подобных историй, и сказать можно только одно: если эти слухи верны, то порция яда могла быть единственным подходящим подарком от того, кто с тех пор давно вырос нормальным мужчиной и любовником.

Ребенок Поппеи родился 21 января 63 года в фамильном владении Агенобарбов в Антиуме – доме, в котором впервые увидел свет сам император. В то время Нерону едва исполнилось двадцать пять, а Поппее было почти тридцать два года. Это была девочка, названная Клавдией в честь дома Клавдиев, к которому принадлежал Нерон как внук Германика и приемный сын Клавдия. Император, судя по всему, ни в малейшей степени не был разочарован, что родился не мальчик. Тацит пишет, что его радость и восторг превосходили все, что когда-либо испытывал человек. Он практически потерял голову от счастья и присвоил титул Августа одновременно и матери, и ребенку, приказал начать строительство храма плодородия, заказал у ювелиров два изображения Фортуны – богини, особенно тесно связанной с Антиумом, – которые должны были поместить на троне Юпитера Капитолийского, учредил игры и состязания в честь семейств Клавдиев и Агенобарбов и так далее. Сенат, который своими молитвами и обетами уже призывал покровительство богов на лоно Поппеи, приехал в Антиум в полном составе, чтобы выразить свои поздравления, и повсюду начались торжества и праздники.

Однако две недели спустя, 5 февраля, в Кампании произошла катастрофа, которая, как казалось, предвещала беды императорскому дому. Мощное землетрясение частично уничтожило города Помпею и Геркуланум, повредило виллу Нерона в Байе и, возможно, ощущалось даже в Антиуме. Это, конечно, были не те толчки, которые окончательно разрушили эти города через 16 лет, в 79 году, но они были достаточно сильными, чтобы погрузить в уныние всю страну. Примерно в это же время в амфитеатре, построенном Нероном для проведения неронии, случился пожар, и он выгорел до основания, а стоявшая там металлическая статуя императора расплавилась и превратилась в бесформенную массу. Вскоре после этого пришло известие, что римские армии потерпели крупные неудачи в Армении, и если Корбулон, популярный командующий, назначенный Нероном, вел военные действия в одном месте, где покрыл себя славой, то другой командующий, трусливый Цезанний Паэт, был вынужден отступить. Этот последний вернулся в Рим ранней весной, полагая, что его не ждет ничего, кроме военного трибунала и смерти, но Нерон, чей гнев, похоже, редко обрушивался на кого-то, кроме предателей, простил этого несчастного, с улыбкой сказав: «Я сделаю это сразу, поскольку, зная твою робость, боюсь, что если оставлю тебя в неизвестности, ты умрешь от страха». Этот инцидент – ясное подтверждение, что даже в своей новой роли тирана Нерон не мог превозмочь свою неисправимую природную доброту.

Император с императрицей и дочерью вернулись в Рим 10 апреля, но в середине мая маленькая Клавдия Августа умерла, и, как говорят, горе Нерона было таким же безмерным, как его радость по случаю ее рождения. Ребенок был обожествлен и внесен в списки богов, но здесь, на земле, императорский дом окутала глубокая тоска, и долгое время во дворце не было заметно никаких признаков прежнего веселья и радости. Со временем Нерон нашел утешение в занятиях музыкой и поэзией, как в те тяжелые времена, которые последовали за смертью Агриппины, и вскоре он уже упорно трудился, сочиняя длинные поэмы и перекладывая их на музыку, изучая драматические приемы, практикуясь в игре на арфе, и, не жалея сил, работал над вокалом. Искусство захватило его как никогда, и следующие несколько месяцев он больше ни о чем не думал. Он занимался со своим учителем Терпином по нескольку часов подряд. Лежа на спине, Нерон выполнял дыхательные упражнения с тяжелым свинцовым грузом на груди. В уверенности, что это полезно для голоса, поедал большое количество лука и масла, но перед тем, как выступить перед своими друзьями, конечно, ничего не ел.

Здесь уместно будет рассмотреть вопрос о его способностях к пению. Тацит, писавший примерно через пятьдесят лет после смерти Нерона, говорит, что голос у него был таким сильным, что расположенный в парке театр, где он пел во время своих «Праздников молодости», казался слишком маленьким, и в это вполне можно поверить, поскольку Нерон обладал крепким телосложением, могучей грудью и шеей как у быка. Тацит уверяет также, что пение Нерона, судя по всему, завораживало слушателей. Однако Светоний через пять лет утверждает, что его голос не был ни громким, ни чистым, хотя тоже признает, что ему «бурно аплодировали». Дион Кассий, живший спустя полтора века после Нерона, считает, что, по преданию, голос у него был слабый и глухой и у слушателей вызывал желание посмеяться над ним, а еще позже Филострат насмехался над его способностями, утверждая, что хотя сам он поет плохо, но все равно лучше, чем этот император.

Однако всех авторов, живших позднее Нерона, нельзя считать авторитетами в этом вопросе, поскольку в их времена Нерон в глазах аристократии давно стал почти мифической фигурой, полупреступником, полушутом. Мне трудно поверить, что восторг, который, как мы вскоре увидим, вызвало его пение, когда он наконец появился на сцене перед публикой, был рожден исключительно желанием польстить императору. Римляне были достаточно откровенными и, не стесняясь, выражали свое неодобрение, если только это не угрожало их жизни. Например, когда самый страшный из тиранов, Калигула, подыгрывал непопулярному участнику гонок, публика своим ревом заставила его уйти из своей ложи, а затем продемонстрировала ему свое недовольство, отказавшись прийти на следующие соревнования. Император Клавдий тоже знал, что такое быть освистанным толпой. Таким образом, практически невероятно, чтобы публика так бурно аплодировала, если бы Нерон действительно не обладал способностями. А когда мы видим, как будет рассказано в дальнейшем, что в последние два года жизни он почти ежедневно выступал перед искушенной греческой публикой и совершил триумфальное турне по всей Греции, где его встречали, как самого бога музыки, и после его смерти люди продолжали говорить об этих «песнях мастера», трудно не прийти к заключению, что он в самом деле был великим артистом.

Осенью и зимой 63 года, иными словами, когда время притупило остроту его горя, он пел для своих друзей на «Праздниках молодости», где модные молодые поклонники искусства развлекали друг друга в частном театре Нерона и заставляли своих старших родственников делать то же самое. Но вскоре слушатели убедили его, что он должен стремиться к более многочисленной аудитории, и наконец весной 64 года настал день, когда Нерон, дрожа от волнения, решился дебютировать более публично.

Для этого знаменательного события он выбрал музыкальный фестиваль, ежегодно проходивший в Неаполе, потому что население этого города по большей части составляли греки, а он всегда чувствовал, что у него гораздо больше общего с теплым греческим характером, чем с зажатым консервативным характером римлян. План Нерона состоял в том, чтобы после этого фестиваля проехать по Греции в надежде завоевать несколько «корон» (то есть дипломов), которые означали высокую честь и считались священными, чтобы потом, вооружившись этим признанием, попытаться завоевать благосклонность Рима.

Можно возразить, что большую часть слушателей составляли его друзья и сторонники или что выступления проходили под контролем солдат, готовых отрезать голову любому, кто не станет аплодировать, но факт остается фактом: выступление имело огромный успех. Отказываясь пользоваться в мире искусства своим императорским статусом, Нерон, император всего мира, вышел на сцену в обычной одежде профессионального музыканта и, как простой певец, выступающий за деньги, обратился к аудитории. Как требовал обычай, он преклонил колено и скромно попросил публику оказать ему любезность, уделив свое внимание. Консервативно настроенные римляне охнули, но демократичные понимающие греки встретили его бурей восторга и после того, как он исполнил всю программу, вызывали его снова и снова.

В последующие дни фестиваля Нерон пел часами. Его с большим трудом удавалось увести из театра, даже чтобы отправить в постель, а утром он снова был там намного раньше назначенного времени. Каждый день, когда объявлялся перерыв на обед, Нерон никуда не уходил, а просил принести ему в оркестр что-нибудь перекусить и не мог удержаться, чтобы не сказать тем слушателям, которые оставались на своих местах, что как только он перекусит и попьет, то подарит им звуки, способные доставить настоящее удовольствие. В последний день во время исполнения одной из песен театр содрогнулся от землетрясения, но Нерон, забывший обо всем на свете, продолжал петь, и публика, приняв его артистический экстаз за храбрость, наградила его овацией. Однако не успела публика покинуть театр, как он рухнул. К счастью, никто не пострадал, и следующий день Нерон провел сочиняя стихотворение, в котором благодарил за это богов. Это стихотворение он положил на музыку и спел своим друзьям.

Случилось так, что во время фестиваля в городской гавани стоял корабль из египетской Александрии, и офицеры и другие члены команды захотели увидеть императора, который одновременно являлся их наследственным фараоном. Они пришли в театр и стали аплодировать его пению в своей необычной манере, ритмично хлопая в ладоши, притопывая и подпевая (нечто похожее на возгласы одобрения на студенческих спортивных соревнованиях, принятых в Америке). Нерон пришел от этого в такой восторг, что заставил их научить этому своих людей.

Из Неаполя он направился в Брундизий (Бриндизи), откуда должен был отплыть в Грецию, но прервал свое путешествие в Беневентуме (Беневенто), крупном городе, стоявшем на Аппиевой дороге – большой дороге, ведущей из Рима на юг, – примерно в одном дне пешего пути из Неаполя. Этот город был родиной придворного шута Ватиния, маленького уродца-сапожника, которому остроумие не только принесло богатство, но дало возможность причинять массу вреда, поскольку он выполнял функции тайного агента своего хозяина. На тот момент Ватиний за свой счет устраивал гладиаторские бои в родном городе, и Нерон почтил это преставление своим присутствием. Но Ватиний, похоже, воспользовался этим случаем, чтобы сообщить императору кое-какие подробности заговора, о котором он пронюхал.

Вспомним о кузене Нерона Луцие Силане, который когда-то был помолвлен с Октавией и покончил с собой в 49 году, когда Агриппина расторгла эту помолвку, обвинив его в безнравственности, и о том, что его брат Марк Юний Силан был отравлен ею в 59 году, сразу же после воцарения Нерона на троне императора, из опасения, что он может попытаться предъявить права на трон, поскольку его мать Эмилия Лепида была внучкой дочери Августа Юлии. Но оставался еще третий брат – Деций Юний Силан, прозванный Торкват, за которым в последнее время велось пристальное наблюдение, поскольку традиционалисты обхаживали его в качестве возможного лидера восстания. Не считая самого Нерона, Торкват и его племянник, сын убитого Маркуса, оставались единственными представителями мужского пола из дома Юлиев, и теперь, когда Рубеллий Плавт и Сулла были мертвы, Торкват считался первым претендентом на трон в случае, если с нынешним императором что-нибудь случится.

Как только Нерон решил отправиться в Грецию, родился заговор с целью его свержения, и, согласно сведениям, Торкват имел свои планы на этот случай. Он раздал своим сторонникам огромные взятки и поставил все на эту карту. Даже определил состав своего будущего кабинета и подготовил своих приближенных к тому, чтобы в случае успеха они могли без промедления приступить к исполнению обязанностей императорских чиновников.

Известие о заговоре неожиданно и больно поразило Нерона, вернув его из артистического полета на землю. Поездку в Грецию пришлось отменить. За прошедшие месяцы он почти забыл, что должен поддерживать образ тирана, внушающего всем страх. Он был слишком занят своей музыкой, чтобы думать о жезле, который вложил ему в руку Тигеллин, и с явным отвращением вернулся к прежней роли, приказав арестовать кое-кого из мелких участников заговора, чтобы устроить им перекрестный допрос. Узнав, что заговор раскрыт, Торкват покончил с собой, по обычаю вскрыв себе вены на запястьях, но Нерон, который в течение десяти лет своего правления ни разу не тронул его и, похоже, даже испытывал к нему симпатию, грустно заметил: «Даже зная, что он виновен, даже понимая, что у него нет надежд оправдаться, я сохранил бы ему жизнь, если бы он дождался моего милосердия». Тацит, конечно, считает, что это была ложь, и, возможно, так и есть. Но даже если это так, слова Нерона указывают, что при всем желании, чтобы его боялись, он по-прежнему хотел, чтобы его любили. В его ушах еще звучали аплодисменты слушателей, и товарищеская атмосфера театра теперь казалась ему чем-то более желанным, чем жуткое одиночество тирана на троне.

Нерон вернулся в Рим. Он был зол, что ему помешали продолжать музыкальную карьеру. Он хотел признания, но его тревожили эти бесконечные заговоры. Однако вскоре друзья и поклонники отвлекли Нерона от его проблем, убедив снова отдаться искусству. Нерон объявил, что будет петь в своем садовом театре на другом берегу Тибра и что «те, кто пожелает его слушать», могут туда прийти. Но тут желающие обеспечить себе место, чтобы «услышать его небесный голос», устроили страшный ажиотаж, и быстро выленилось, что нет никаких шансов разместить всех. Затем, как ни странно, солдаты преторианской гвардии, возможно побуждаемые своим префектом Тигеллином, уговорили его отменить выступление, но при этом досрочно провести вторую неронию, музыкальные состязания, учрежденные им в 60 году в форме фестиваля, который проводился раз в пять лет и должен был состояться на следующий год.

Нерон сразу согласился, и после того, как фестиваль был объявлен, внес себя в список музыкантов, желающих принять в нем участие, но настоял, что на этот раз его выступление будет определяться жеребьевкой, как у всех остальных. Он был настроен так серьезно, так страстно хотел, чтобы его судили только на основании его талантов в этом виде искусства, и считал, что такая победа важнее физического господства. При мысли, что он впервые будет петь перед римской публикой, Нерон едва держался на ногах от волнения. Если в Неаполе он пел перед добродушной дружелюбной греческой аудиторией, то здесь, в Риме, ему придется соблюдать строгие правила состязания и петь перед сидящими в первом ряду судьями-профессионалами. Правила были весьма суровы: находясь на сцене, певцу запрещалось откашливаться, сморкаться и пользоваться платком, чтобы вытереть с лица пот. Оценки ставились за чистоту голоса, его силу, мягкость и отсутствие напряжения при исполнении. Помимо этого, Нерон должен был соревноваться в сольном исполнении классических эпик, где от певца требовалось играть определенную роль, как в современной тому времени опере. К счастью для Нерона, в последнее время его популярность снова возросла, и его воодушевляли многочисленные доказательства одобрения публики. Ничто в жизни Нерона не вызывает у нас такого сочувствия, как его неуверенность и волнение перед этим и другими выступлениями в качестве вокалиста. Действительно ли у него «божественный» голос, спрашивал он себя. Правда ли, что прежде никто не слышал ничего подобного? Согласится ли Рим с мнением Неаполя? Представьте себе рыжеволосого молодого человека, красивого, сильного, с мощной грудью и бычьей шеей, лихорадочно шлифующего свое мастерство, выполняющего дыхательные упражнения, заучивающего свои реплики и сценические движения, когда он репетировал такие произведения, как «Канас в родах», «Слепой Орфей», «Ниоба» и «Неистовство Геракла». На репетиции последнего молодой преторианец, неожиданно увидев императора, скованного цепями, бросился спасать его и чуть не убил актеров, изображавших стражу, охраняющую узника. В другой раз, когда Нерон, переодетый женщиной, стонал, изображая Канас, сбитый с толку солдат шепнул своему командиру: «О боги! Что это делает император?» – «Тсс… – ответил тот. – Он рожает ребенка».

Когда наступил день конкурса, Нерон дрожал от страха. Ему выпало выступать ближе к вечеру. Поднявшись на сцену в сопровождении двух преторианцев, один из которых нес его арфу, и группы друзей, он в самых уважительных выражениях обратился к судьям и сказал, что сделал все, что мог, для совершенствования своего голоса, но неизбежны случайные ошибки, на которые, он надеется, судьи не обратят внимания, и что в любом случае результат в руках Фортуны. Некоторые судьи, заметив его нервозность, сказали, что будут благосклонны, однако другие, не зная, что сказать, промолчали, после чего Нерон тревожно шепнул своим друзьям, что опасается, как бы они не отнеслись к нему слишком сурово. Затем он попросил некоего Клувия Руфа объявить, что начнет выступление с исполнения рассказа о Ниобе, который, видимо, был самым длинным в его репертуаре. Закончил он его почти в десять вечера, но был настолько не удовлетворен своим исполнением, что попросил отложить состязание, чтобы мог получше освоиться с присутствием публики.

В последующие недели Нерон дал несколько сольных концертов и даже пел на приемах и музыкальных состязаниях, организованных частными лицами. «Он всегда самым тщательным образом соблюдал правила состязаний, – пишет Светоний, – никогда не позволял себе сплюнуть или вытереть пот со лба иначе, чем рукавом. Однажды во время исполнения трагической песни он уронил скипетр, который держал в руке, и, не сумев достаточно быстро поднять его, очень испугался, что его дисквалифицируют из-за этого инцидента. Вернуть ему уверенность удалось только после того, как его аккомпаниатор поклялся, что этого никто не заметил из-за восторженных возгласов и аплодисментов слушателей». Когда ему присудили приз, Нерон так обрадовался, что выбежал на сцену и сам объявил о своей победе, улыбаясь и чуть не плача.

Однако настало время, когда менее восторженным представителям римского общества наскучили выступления императора, которые стали такими частыми, что превратились в своего рода испытания, в особенности если были немузыкальными. Дело в том, что Нерон, окрыленный аплодисментами, не мог остановиться и перестать выходить на бис. Его энергия была неистощима, память поразительна, репертуар огромен, и когда он заканчивал петь классику, то обычно переходил к собственным сочинениям, и некоторые из них были очень длинные. Узкая группа его друзей и сторонников, поклоняясь ему, как герою, никогда не уставала его слушать, а простые люди часто заражались их энтузиазмом. Но те, кто боялся остаться дома из опасения, что их обвинят в неуважении к императору, и вместе с тем не увлекался этими музыкальными представлениями, страдали от почти невыносимой скуки.

В конце концов дошло до того, что слабеющий интерес приходилось поддерживать солдатам, стоявшим недалеко от театра, и специально обученным группам «хлопальщиков» и держать двери закрытыми, чтобы никто не мог уйти, пока император не закончит выступление, которое он обычно завершал обещанием, что уже в ближайшее время снова встретится со своей дорогой публикой. Закрытые двери приводили к самым невероятным ситуациям. Люди, лишенные возможности выйти из театра по понятной нужде, терпели это неудобство, сколько могли, а потом либо тихонько перелезали через стену позади рядов, либо делали вид, что падают в обморок, чтобы их вынесли на улицу. Был случай, когда человек, скучавший до безумия, сделал вид, что умер, после чего его вынесли из театра, будто намереваясь немедленно похоронить. Одной женщине удалось ускользнуть, заявив, что она вот-вот родит.

Светоний рассказывает, что на этих концертах и состязаниях «волнение, тревога Нерона, его острое желание завоевать награду и страх перед судьями были так велики, что в это трудно поверить». Он пристально наблюдал за другими исполнителями во время их выступлений, словно в жизни они занимали такое положение, как он, пытался заручиться их дружбой или, наоборот, бранил их за спиной и, даже встретившись с ними, затевал ссору в хорошо известной манере профессиональных певцов.

Тем временем весь двор старательно добивался его благосклонности, посещая уроки музыки, пения, танцев и драматического искусства. Среди светских людей считалось очень модным появляться на сцене в хоре, играть на каком-нибудь инструменте в оркестре, и даже пожилые люди участвовали в театральных и танцевальных представлениях, чтобы развлечь своих гостей. Один ловкий дипломат, собиравшийся устроить важный прием, предложил Нерону большие деньги, чтобы тот спел у него дома. Таким образом, оценив императора как успешного профессионала, чей голос дорого стоит, он сделал ему очень лестный комплимент. В результате мы начинаем понимать тот удивительный факт, что Нерону казалось более важным и достойным похвалы быть великим певцом, чем великим императором. Учитывая такое его отношение, у нас нет сомнений, что по своему темпераменту Нерон был артистом – человеком, глубоко и искренне относившимся к своему искусству. В его душе таилось что-то требовавшее выражения, что-то, о чем он хотел рассказать человечеству посредством музыки, что-то, что он считал важнее империи. Он часто говорил, что отречется и удалится в какой-нибудь тихий греческий город, где посвятит себя пению, которым будет зарабатывать на жизнь.

Но тогда, если он был истинным артистом, легко возбудимым, драматичным, эмоциональным, исполненным важности своего призвания, нетерпеливым и, как все артисты, не терпевшим, чтобы его прерывали, он должен был пользоваться своей властью, чтобы избегать любого судейства по принципу «большого пальца». Потому что никакое жюри из «двенадцати добропорядочных людей» не в состоянии понять артиста.

Глава 14

Дворец как интеллектуальный и артистический центр империи. Предполагаемое путешествие Нерона в Египет откладывается. Июль 64 года, большой пожар в Риме. Преследования христиан

Теперь двор, где царили Нерон и Поппея, превратился в художественный и интеллектуальный центр мира и дворец, как уже упоминалось, был полон всевозможными художниками и мыслителями. Сам император стал знатоком и ценителем, человеком достаточно начитанным и ученым. Помимо того, что он каждый день по нескольку часов занимался пением, он изрядное время посвящал сочинению стихов, и, как говорили, его стихи свидетельствовали о его учености. Судя по всему, самым известным сочинением Нерона была длинная эпическая поэма под названием «Тройка», рассказывавшая о падении Трои. Но, к сожалению, это произведение утрачено, как и другая поэма «Луцио», представлявшая существенный интерес. Упомянем также, что он написал стихотворения, где воспевал золотые волосы Поппеи. Несмотря на то что Нерон отказывался следовать общественным традициям прошедших веков в применении к современным ему более просвещенным временам, он очень любил древность, и блеск римской истории приводил его в восторг. Он начал грандиозный труд, намереваясь вместить всю историю Рима в огромный эпос, но философ Анней Корнут разубедил его, честно сказав, что никто не станет это читать. Очевидно, император был человеком огромного трудолюбия, так что с учетом его занятий пением, гимнастикой, борьбой, ездой на колеснице, сочинения стихов и государственных дел в его лихорадочной жизни едва ли нашелся бы хоть один свободный час.

Будучи сам способным скульптором-любителем, Нерон наполнил дворец шедеврами в камне и металле. Подтверждением его любви к гению древних греков является то, что статуэтку амазонки работы знаменитого греческого скульптора V века до н. э. Стронгилиона он везде возил с собой, куда бы ни ехал. Прекрасный Аполлон Бельведерский и «Сражающийся гладиатор» были обнаружены в его доме в Антиуме, а знаменитый Лаокоон – в его дворце в Риме. Нерон восхищался статуей Александра Великого работы замечательного греческого скульптора Лисиппа, которую он, согласно моде того времени, покрыл золотом.

В связи с этим стоит заметить, что это была эпоха позолоты, золота, ярких цветов и богатых украшений. Являясь талантливым художником, Нерон покровительствовал этому виду искусства и среди прочих давал крупные заказы Доротею – лучшему мастеру настенной росписи своего времени. Тогда модно было изображать на стенах главных комнат и холлов важных строений огромные фигуры и группы фигур. Так, во дворце в Ламианских садах на Эсквилине была изображена фигура Нерона высотой не менее 120 футов. Кроме того, были очень популярны гобелены, и Нерон заплатил огромные деньги за несколько их, привезенных из Вавилонии, которые за сто лет до этого Катон покупал в пять раз дешевле. Изящные вазы и другие objets d'arts (предметы, относящиеся к произведениям искусства (фр.). – Ред.) были куплены императором за баснословные суммы, а его позолоченная посуда и драгоценности поражали своей красотой и ценностью.

Желая избавить Рим от его злополучной репутации мещанского города и превратить его из культурного посмешища в преподобную матерь всех искусств, Нерон поощрял тех, кто вез туда художественные ценности со всего мира, и вскоре дворец и дома богатых людей стали похожи на настоящие музеи и художественные галереи. В городе находилось много древних храмов и других зданий, достойных восхищения и обладающих романтическим очарованием истории, и Нерон очень гордился этим. Он хотел, чтобы его столица была престолом мировой учености, и в своих библиотеках собрал книги со всего света. Рим должен был стать новыми Афинами и второй Александрией, и, чтобы доказать его право на это, император максимально использовал его историю и древности.

Благодаря Поппее, роскошь двора не знала себе равных. Когда Нерон ехал за границу, сотни государственных повозок, запряженных лошадьми и мулами, облаченными в серебро, с возницами, одетыми в красное, заполоняли дороги на многие мили, а возглавляли процессию отряды живописной африканской конницы. Публичные развлечения, которые устраивал император для народа, стали грандиозными, как никогда. Он взял за правило бросать в толпу маленькие шарики с номерами. Люди, представившие такие шарики в казначейство, получали подарки, которые варьировались от небольших денежных сумм до домов и поместий. Также это могла быть еда, одежда, драгоценности, картины, рабы, животные, корабли и так далее. Странная история о том, что Нерон использовал крупный изумруд как окуляр, через который он смотрел представления в театре, так и не нашла подтверждения.

Напомним, что, когда Нерон впервые встретил Поппею, он все еще находился под влиянием своей расчетливой матери. В то время дворец был обставлен достаточно бедно, каждая монета была на счету, и Нерон посчитал фантастической экстравагантностью капнуть несколько капель дорогих духов на своего друга Оттона. Однако теперь он научился у Поппеи и ее друзей жить без оглядки, и его артистическая душа отозвалась на эту науку с таким пылом, что ни один человек на земле не мог соперничать с ним в щедрости подарков и безудержности трат.

«Теперь он думал, – пишет Светоний, – что нет лучшего применения деньгам, чем щедро тратить их. Людей, которые ограничивали свои траты, Нерон считал низкими и убогими, а благородными и великодушными называл тех, кто растратил все, что имел. Он хвалил своего дядю Калигулу за то, что тот в такой короткий срок спустил огромное состояние, доставшееся ему от Тиберия, и сам отличался безграничной щедростью».

Таланты Нерон награждал сверх всякой меры. Так, музыканту, некоему Менекрату, он подарил дом и поместье, сравнимое с самыми большими в стране. Аналогичный подарок он сделал искусному гладиатору Спициллу. Играя в кости, он ставил на кон целые состояния.

До нас дошло описание одного из празднеств, устроенных для него в Риме Тигеллином в начале лета 64 года. Недалеко от Пантеона на озере Агриппа построили плот, покрытый пурпуром, на котором был накрыт роскошный стол. Несколько лодок, «украшенных золотом и слоновой костью», медленно и плавно перемещали плот по поверхности озера. На одном берегу озера были установлены павильоны, где сидели гости, не попавшие на плот Нерона. На противоположном берегу построили шалаши, перед которыми расположились музыканты и обнаженные девушки-танцовщицы, чьи танцы должны были развлекать благородное собрание. В течение вечера многие гости, как мужчины, так и женщины, прогуливались вокруг этих шалашей и разговаривали с девушками, в результате чего имело место несколько инцидентов неподобающего свойства. Панибратское обхождение богато одетых модных дам с этими маленькими голыми девицами, зарабатывавшими тем, что светские дамы считали развлечением, породило самые скандальные слухи.

Напомню, что после музыкального фестиваля в Неаполе Нерон хотел проехать по Греции, но вынужден был отказаться от поездки из-за опасений, что в его отсутствие произойдет восстание. Однако в Неаполе он, как мы упоминали, встретил нескольких египтян, и, по-видимому, некоторые из них попросили его приехать в Египет, чтобы спеть в Александрии. Теперь он решился совершить это путешествие, воспользовавшись спокойствием Средиземного моря в это время года. Обычно для таких поездок выбирался маршрут, шедший из Бриндизи в Грецию и дальше на юг вдоль греческого побережья на Крит, так, чтобы практически все время не терять из вида землю. От Крита маршрут пролегал по открытому морю примерно на 150 миль до побережья Северной Африки, а затем поворачивал на восток и шел вдоль побережья до Александрии. В это время года такое путешествие не считалось рискованным, и большая трирема с тремя рядами весел могла совершить его за две недели.

Теперь, когда популярность Нерона в столице казалась практически восстановленной, ему было намного легче уезжать из Рима. Одобрение публики, перед которой он пел, давало ощущение уверенности, а друзья при дворе создали из него такого идола, что, хотя по натуре Нерон был не таким, он поверил, что воцарился в сердцах своего народа тверже любой политической суеты и подстрекательского шепота мятежников. В подтверждение этому он выпустил эдикт, в котором заверил сограждан, что его отсутствие будет недолгим и на это время государство сохранит установленный мир и процветание. После этого он определил день своего отъезда и накануне посетил храмы, где просил богов оказать ему покровительство в путешествии.

Но во время посещения храма Весты Нерон присел на скамью и, вставая, зацепился за нее краем своего одеяния, что считалось очень плохим предзнаменованием. Одновременно с этим он почувствовал головокружение, скорее всего вызванное несварением желудка или перегревом на солнце, отчего у него на мгновение помутилось в глазах. Это необычное ощущение испугало императора, который за всю жизнь практически не знал, что такое болезнь. Он вдруг задумался, не является ли это предупреждением небес о грозящей ему опасности, и начал сомневаться, разумно ли уезжать. Чем больше Нерон думал, тем сильнее его охватывала тревога, и в конце концов по прошествии нескольких часов отказался от всего предприятия. После этого он выпустил второй эдикт, утверждая, что, поскольку для него любовь к своей стране превосходит все другие соображения, поскольку он заметил, что предполагаемое длительное путешествие вызывает у граждан беспокойство, что они, привыкнув обращаться к нему со всеми своими проблемами, жаловались даже на его короткие отлучки, поскольку жители Рима стали для него практически семейным кругом, с желаниями которого нужно считаться, он решил отказаться от путешествия и остаться с ними.

К большому удивлению Тацита, описавшего данный эпизод, люди действительно испытали облегчение и остались довольны решением императора. Этот историк объясняет их чувства страхом, что в отсутствие императора могут возникнуть проблемы с управлением государством, нехватка продовольствия или еще что-нибудь подобное, а также сократится количество привычных городских развлечений… Безусловно, все это было главной причиной их радости, но совершенно ясно, что в этот период Нерон был любим большинством народа и терпим для остальных, поэтому его предполагаемое отсутствие вызывало искреннее сожаление. К тому времени Нерону исполнилось двадцать шесть, он царствовал уже почти десять лет, и нельзя не согласиться, что на тот момент трудно было предположить, что он станет самым ненавистным человеком в истории. Развод с Октавией и ее смерть, безусловно, вызвали недовольство римлян, но он восстановил свою репутацию, и общественное мнение, вероятно, склонилось к тому, что одержимая ненавистью Октавия сделалась совершенно невыносимой, как когда-то Агриппина. Народ признавал, что правление Нерона было успешным, страна процветала, гражданские войны и восстания пресекались решительными действиями, а сам император, несмотря на свою эксцентричность, по мнению народа, несомненно, был настоящим гением: прекрасным певцом, покровителем искусств и наук, атлетом, отличным возницей и, сверх того, другом простых людей.

Так было до тех пор, пока не случилась настоящая катастрофа – пожар в Риме, в результате которого весь образ Нерона оказался запятнан не только в глазах людей его времени, но и в глазах всей последующей истории. Лето было в зените, и император проводил время в своем приморском дворце в Антиуме, расположенном в 35 милях от столицы, когда ночью 19 июля 64 года загорелись деревянные сарайчики и мелкие лавчонки вблизи восточной части Большого цирка у подножия Палатинского и Целианского холмов, где хранилось большое количество масла и других горючих материалов. Ветер быстро разносил пламя и искры, и вскоре загорелся сам цирк. Из-за жаркой сухой летней погоды деревянные сиденья и балки вспыхивали как спички. Оттуда огонь распространился по долине между Палатинским и Целианским холмами в сторону Эсквилина и по более широкой долине – между Палатинским и Авентинским холмами. Во всех направлениях все деревянное и многолюдные дома давали ему пищу для горения. Узость улиц способствовала огню с легкостью перепрыгивать с горящих зданий на одной ее стороне на другую. В то же время сложное переплетение улиц и улочек способствовало тому, что огонь расползался в самых неожиданных направлениях.

Рим горел шесть дней, а потом, когда казалось, что катастрофа осталась позади, пламя вспыхнуло снова и продолжило свою разрушительную работу еще на три дня. За эти девять дней город стал свидетелем жутких сцен, которые оставили далеко позади то, что происходило за четыре с половиной века до этого, когда Рим – тогда город гораздо меньшего размера – сожгли галлы, и были гораздо страшнее большого лондонского пожара 1666 года, продлившегося только четыре дня. Паника стремительно охватила жителей, и в течение первых дней трагедии царила ужасающая неразбериха. Женский и детский плач, возгласы и крики мужчин не прекращались ни на минуту. От дыма, грохота и треска рушащихся зданий, от жара и ослепляющего блеска языков пламени люди теряли рассудок. Они в растерянности бегали туда-сюда и часто обнаруживали, что ничем не могут помочь своим пожилым и ослабленным родственникам или спасти свои ценности. Из-за этих паники и суеты, стремительно распространявшейся по мере того, как улицы одна за другой оказывались во власти огня, множество людей были сбиты с ног и затоптаны толпой и еще больше сгорели заживо, пытаясь спасти родных, друзей или свое имущество. Говорили, многие сходили с ума и сами бросались в огонь, уничтожавший все, что они любили и чем владели, или стояли как вкопанные до тех пор, пока огонь не отрезал им путь к отступлению.

Вскоре в дополнение к общей суматохе свою охоту начали воры, нападавшие и грабившие домовладельцев, которые выносили на улицу свои сокровища. Дион Кассий утверждает, что солдаты и полиция присоединились к грабежам, и были случаи, когда люди видели, как они сами поджигали богатые дома, чтобы получить возможность украсть ценности, которые якобы пытались спасти.

Еще в начале пожара огонь стал подниматься по восточному и южному склонам Палатинского холма, на вершине которого располагалась очень большая группа зданий, построенных в разное время и составлявших беспорядочно разбросанный по территории дворец Цезарей. Когда Нерону донесли, что огонь не удается остановить и что дворец со всеми его сокровищами и произведениями искусства подвергается опасности, он тут же решил вернуться в город и взять на себя руководство действиями. Огонь полностью захватил южные склоны Палатинского холма, отрезав путь наверх с этой стороны, и Нерон, вынужденный въезжать в город с северо-востока, наверняка ехал через не затронутый пожаром Форум, который находился прямо у северо-западного подножия Палатина, а затем поднимался вверх к дворцу по крутому склону. Учитывая, что ветер дул с юга, клубы дыма должны были перевалить через Палатинский холм и ударить ему прямо в лицо, а горячий ветер, гнавший искры и пепел, обжигать глаза.

Дворец уже был обречен, и Нерону, как можно предположить, не оставалось ничего иного, как отдать приказ вынести какие-то из произведений искусства, после чего он, кашляя и задыхаясь, вероятно, вернулся на Форум и, обогнув Капитолийский холм, перебрался на другой берег Тибра, в ту часть города, которая находилась к юго-западу от пожара и потому оставалась свободной от дыма. Там император, вероятно, разместил свою штаб-квартиру, воспользовавшись павильоном в парке, где находился его личный театр и где он обычно устраивал свои «Праздники молодости». Оттуда, с крыши, он в эти дни ужаса наблюдал, как дым и пламя охватывают его дворец. Утрата сотен древних книг и документов чрезвычайной ценности и интереса, гибель картин и произведений искусства потрясли. Нерон видел, как пламя пожирает одно за другим знаменитые здания и древние монументы, которыми он так гордился: древний храм Луны на северном склоне Авентинского холма, смотревший на Большой цирк, построенный царем Сервием Туллием в ранний период римской истории, храм и алтарь, посвященные Гераклу мифическим Эвандером Аркадианином, стоявшие у подножия Авентина, святилище Юпитера Статора, по преданию сооруженное самим основателем Рима Ромулом, первоначальный храм Весты на Палатине, считавшийся построенным царем Нумой на заре истории города, и стоявший рядом древний дворец Нумы, позднее восстановленный Августом, – все они, как и многие другие, сгорели.

К счастью, большая часть сооружений Форума и Капитолия были построены из камня, защищены стенами и открытыми пространствами, так что эти знаменитые ансамбли уцелели. Но пламя, лизавшее южную оконечность Капитолийского холма, прошло северо-западнее на Марсово поле и там, среди прочего, уничтожило большой амфитеатр Статилия Тавра, воздвигнутый столетием раньше. Тем временем, однако, у подножия Эсквилина – к северо-западу от Палатина – пожар удалось остановить благодаря решительному сносу домов, о котором распорядился Нерон, чтобы лишить огонь пищи. Но едва забрезжила надежда, что пожар закончился, пламя снова вспыхнуло на территории между северным концом Форума и южным склоном Квиринала, где располагались дом и сады Тигеллина, сгоревшие вместе с окружавшими их строениями. Только 28 июля пожар наконец иссяк, но к тому времени две трети города превратились в руины и угли, а ущерб, причиненный собственности, произведениям искусства и науки, и человеческие жертвы невозможно было подсчитать.

Меры, предпринятые императором для облегчения положения во время пожара и после него, современники признали весьма успешными. Нерон собрал беженцев в той части Марсова поля, которая не подвергалась опасности, и поселил их в Пантеоне, банях Агриппы и других больших зданиях, построил для них временные укрытия на территории своих собственных садов на другом берегу реки по соседству с тем местом, которое в наши дни занимает Ватикан. Как только огонь на какой-то территории затухал, Нерон отправлял туда стражу, чтобы не допускать к развалинам домовладельцев. Он за свой счет организовал поиск погибших, привез из Остии и других городов запасы продовольствия, чтобы кормить тех, кто остался без крова, и снизил цену на зерно, чтобы сделать его доступным для тех, кто хотя и обеднел, но нуждался, чтобы его кормило государство. Все эти страшные дни Нерон работал с неисчерпаемой энергией, организуя все необходимые действия и пытаясь успокоить испуганных людей. И хотя слышал, что те, кто и раньше замышлял против него мятежи, старались воспользоваться этой катастрофой, чтобы возбудить к нему ненависть народа и покончить с ним при помощи убийства, продолжал бесстрашно делать свое дело. Он появлялся среди пребывавших в отчаянии людей без охраны и без своих соратников, делая это при потемневшем от дыма дневном свете и в залитой светом пламени ночи и каждый раз демонстрируя полное презрение к опасности. Утрата драгоценных римских древностей и в особенности потеря всего того, что он так любовно хранил в своем дворце, наверняка разрывала его сердце, но он продолжал работать, невзирая на ярость и отчаяние.

Между тем умы неуравновешенных людей захватили распространившийся в городе слух, и со всех сторон слышался вопрос: не сам ли Нерон поджег город, чтобы создать драматические декорации для исполнения своей поэмы об осаде Трои? Вспоминая поведение воров – о чем мы упоминали выше, – которые поджигали дома с целью ограбления их владельцев, люди заявляли, что это, должно быть, были агенты Нерона. А то, что разумные меры, принятые, чтобы не допустить распространения огня, подразумевали безжалостное разрушение неповрежденных домов, придавало весомости нелепой истории, что пожар был спланирован умышленно. Одни говорили, что Нерон хотел разрушить город, чтобы затем построить его заново по более изящному плану, другие – что он просто хотел устроить большой переполох. Но какой бы ни была предполагаемая цель, мысль о том, что причиной катастрофы был сам Нерон, все больше укоренялась в сознании людей. Проклятия сыпались на Нерона, вернее, на тех, кто, как считалось, поджег город по его приказу, поскольку, как пишет Дион Кассий, самого императора не проклинали. В результате, как нам сообщает Тацит, на все его старания и проявления храбрости перестали обращать внимание. Кто-то сказал, что однажды, когда до Нерона донеслась греческая цитата «После моей смерти пусть весь мир горит огнем», он будто бы ответил: «Нет, пусть это случится, пока я жив». Кто-то еще заявил, что целью императора всегда было покончить с Римом и империей при его жизни и он часто говорил, что троянский царь Приам чувствовал себя счастливым, видя, что его город сгорел в тот самый час, когда его царствование подошло к концу. Конечно, большинство историков признают абсурдной мысль, что Нерон несет ответственность за катастрофу, но тогда среди всех авторитетов только Тациту хватило дерзости утверждать, что вина императора «не очевидна». Однако в наши дни образ Нерона, стоящего на крыше своего дворца и «играющего на скрипке, пока горел Рим», запечатлен в народном воображении и едва ли будет стерт тем фактом, что он отчаянно пытался потушить огонь, уничтожавший все, что он больше всего ценил, что его дворец был охвачен пламенем и что свою поминальную песнь он спел в другом месте под аккомпанемент арфы, а не скрипки.

Обвинения задевали императора за живое, особенно потому, что свидетельства определенно подтверждали подозрения, что пожар, вернее, его распространение было не вполне случайным. Желая обелить себя, он провел расследование причин пожара, и в результате его агенты предъявили обвинение против христиан, в то время быстро растущей секты, интеллектуальным лидером которой являлся некто Павел из Тарса, а членами – по большей части бывшие рабы и инородцы.

Эта новая секта, будучи совершенно непонятной, вызывала сильную ненависть во всех частях Римской империи, где она была известна. Больше всего секту критиковали за то, что ее доктрины были социалистическими и анархическими и вбивали в головы рабов и всякого сброда идеи неподчинения, а также за то, что ее члены ненавидели человеческую расу и считали, что вот-вот наступит конец света и все человечество, кроме них самих, будет обречено на вечные муки. Агенты Нерона были плохо осведомлены о происхождении этой секты, но знали, что ее основал человек по имени Христус или Хрестус, который около тридцати лет назад был казнен в Иудее. Этот персонаж сказал, что вернется в сиянии славы, чтобы судить человечество, и члены секты с волнением ждали этого события, а тем временем совершали свои тайные ритуалы и сторонились общества других людей, чье счастливое безразличие причиняло им боль и чьих богов они проклинали.

Их лидер Павел, который был евреем, но являлся римским гражданином, обращался к Нерону, когда его обвинили в попытке поднять мятеж в провинциях, и в 61 или 62 году привезли в Рим, где – как разумно предположить – с него сняли все обвинения, но позже снова арестовали, после чего ему разрешили жить в арендованном им доме под присмотром стражи, но запретили проповедовать другим христианам, многие из которых были рабами, прислуживавшими в доме самого императора. Еще одним человеком, игравшим важную роль в духовной жизни секты, был другой еврей, некто Петр. Как было отмечено, император Клавдий изгнал членов секты из Рима, поскольку они «постоянно становились причиной беспорядков», но их место заняли другие, и теперь секта была весьма многочисленной.

Расследование, похоже, показало, что, когда город горел, эти странные человеконенавистники пребывали в состоянии экстаза. Они кричали, что грядет конец света и Рим, как Вавилон, будет разрушен этим самым Христусом, который в любой момент может появиться из дыма и пламени пожарища, чтобы вознести на небеса избранных и уничтожить Нерона и весь его народ. Говорили, что когда их обезумевшие от ужаса сограждане спрашивали, неужели они были бы рады видеть, что Рим сгорел, то те отвечали, что это огненная месть небес, которую они ждали, и они пальцем не пошевельнут, чтобы потушить пламя.

Можно не сомневаться, что так и должны были вести себя эти люди, поскольку скорое возвращение Господа нашего действительно являлось в то время главной движущей силой веры и его второе пришествие было главным событием, которого избранные ждали со дня на день. Поэтому такая страшная катастрофа не могла восприниматься их пылкими душами иначе, как преддверие этого второго пришествия, которого они так страстно желали. Иисус грядет! В любой момент небеса разверзнутся и они увидят Его верхом на огненных облаках. Эти пылающие дома, этот огромный костер на Палатине, в котором горел дворец императора и дома знати, откуда вырывался огонь и дым, храмы древних богов, превращавшиеся в руины, визг охваченных паникой толп – все было именно так, как говорили им духовные лидеры, объясняя, чего следует ждать при приближении их божественного Господина и Хозяина.

Когда о поведении христиан сообщили Нерону, ему показалось практически очевидным, что это они устроили пожар с помощью своей магии – а он верил в такую магию, – наслали его на людей, которых они ненавидели. Его самого жестоко обвиняли в том, что это он спалил город, но тут перед ним были настоящие виновники, которые, помимо общих разрушений, намеренно сожгли два амфитеатра – символы удовольствий этого мира, а потом его дворец и дом Тигеллина, потому что он был его главным агентом.

«Этих людей обычно называли христианами, – пишет Тацит, – и все их ненавидели из-за их гнусностей. Основатель секты по имени Христус был наказан Понтием Пилатом как преступник еще при Тиберии. Но это пагубное суеверие, на время притихшее, вспыхнуло снова, и не только в Иудее, где зародилось это зло, но и в самом Риме, куда со всех сторон стекается все самое ужасное и где оно поощряется. В результате сначала были осуждены те, кто сознался, а потом на основании их слов приговорили многих других, но не столько по обвинению в поджоге города, сколько по обвинению в ненависти к человеческой расе».

«Были осуждены те, кто сознался». Эта фраза стала предметом множества споров. В чем они сознались? В том, что подожгли Рим? Этого не могло быть, поскольку Тацит совершенно ясно говорит, что хотя в целом они были виновны, но обвинение в поджоге было ложным. Просто в том, что они христиане? Это тоже маловероятно, поскольку тот же Тацит ясно дает понять, что они были обвинены в поджоге, хотя и ложно. Нам представляется наиболее вероятным, что они признавались в том, что не делали никаких попыток потушить пламя, поскольку в то время считали пожар сигналом о пришествии Христа во славе, и даже после того, как огонь спал, по-прежнему верили, что это был знак скорого конца света. Вероятно, они признавали, что испытывали чувство удовлетворения от пожара и умоляли своих обвинителей оставить свои земные пристрастия и, пока не поздно, присоединиться к служению Христу. Эти признания, сделанные добровольно до ареста, что подразумевают слова Тацита, были восприняты как равносильные признанию вины, поскольку были сделаны беззастенчиво и, видимо, не сопровождались ни стыдом, ни сознанием неправильности своего поведения. Напротив, делались с горячностью и экзальтацией, казавшейся неестественной и позволявшей предположить влияние магии – грозной силы, в которую твердо верил и Нерон, и все остальные римляне.

Доподлинно известно, что в это время был арестован и казнен святой Павел. Но традиционно считается, что он был одним из первых, кого предали смерти, вероятно, путем отрубания головы. Тацит пишет, что его последователи были преданы страшным мучениям и что разъяренные римляне использовали их в качестве предметов для занятий спортом. На одних спускали собак, которые загрызали их до смерти, других линчевали и распинали, третьих сжигали, как, по мнению римлян, они сожгли жертв пожара. Святой Клемент, писавший около 30 лет спустя после трагедии, добавляет, что некоторых христианок привязывали к диким быкам, которые волокли их по земле, пока те не умирали.

Дальше Тацит рассказывает, что некоторых приговоренных к сожжению после наступления темноты привозили в собственные сады императора, чтобы зрелище казни напоминало ночную иллюминацию, и якобы по этому случаю Нерон устраивал гонки на колесницах и сам свободно разгуливал среди зрителей, которые, однако, совсем не радовались такой варварской жестокости. Они «испытывали жалось к жертвам, которые, хотя и были виновны, заслуживали применения обычной смертной казни». Впрочем, эта версия не подтверждается ни Светонием, который утверждает (с одобрением), что «Нерон подвергал наказанию христиан, членов секты, которые придерживались новых отвратительных суеверий», ни Апокалипсисом, написанным, как будет показано, через четыре года после пожара, где нет ссылок на эти сожжения, хотя говорится, что жертвы были обезглавлены. Однако подобные ужасы вполне могли быть реальным фактом. Тигеллин, по приказу императора занимавшийся расследованием и наказаниями, за его спиной удовлетворял свою ярость из-за уничтожения его красивого дома и садов. Нерон тоже был разгневан разрушениями в городе, а также утратой своего дворца и находившихся там сокровищ и возмущен обвинениями, что это он намеренно устроил пожар. Возможно, Нерон решительно настроился дать людям понять, что думает об этом преступлении, и одновременно преподать урок возмездия, который не смогли бы забыть. Его всегда тревожила мысль, что в Риме живет огромное количество рабов и это может придать им смелости восстать против своих хозяев. Однажды в доме некоего богатого человека начался бунт, в результате которого он был убит, и тогда всех рабов, независимо от того, были ли они виновны или нет, приговорили к смерти, Нерон отказался вмешиваться. Христиане – что самое главное – по большей части были рабами, и, возможно, он чувствовал, что нужно запугать их. Те, кто сжег чужую собственность, сами подлежали сожжению. Никакого прощения поджигателям.

Последовавшие за этим казни едва ли были ужаснее, чем сожжение христиан другими христианами в Средние века. Они едва ли были страшнее казней, которым христиан подвергал обожествленный Марк Аврелий, бросавший их на арену с дикими зверями. Но они были достаточно ужасными, чтобы Нерон больше не мог считаться мягким и сдержанным правителем, каким его запечатлели более ранние записи, – человеком, предававшим смерти только тех, кто покушался на его жизнь, но в остальном уважавшим жизни других людей в степени, удивительной для тех кровожадных времен. Единственным оправданием Нерона может служить его ожесточение, его тревога и его нервозность в эти трагические дни, когда ему казалось, что затевается дьявольский заговор, когда он собственными глазами видел мужчин и женщин, оказавшихся в огненной ловушке в собственном доме, когда в его ушах еще звучали их крики и стоны. Тогда в его сердце не было жалости к тем, кто, как он верил, совершил это невероятное, неслыханное зверство во имя какого-то Христуса, которого они называли добрейшим из людей.

Наказание христиан – преследования, как мы теперь это называем, – было коротким и жестким, и в течение оставшейся части лета выжившие, несмотря на то что пребывали в страхе, постепенно стали сознавать: опасность уходит и уничтожение им не грозит. Их возлюбленный лидер Павел и многие из их друзей были мертвы, но Петр остался в живых и страстно призывал их держаться своей веры и верить, что теперь уже скоро Господь придет, чтобы забрать их в свое царствие небесное. Они были очень разочарованы, что пожар не стал знаком, которого они ждали, и что Он не пришел. Но по-прежнему надеялись, с мольбой поднимая глаза к небу, и ежедневно молились о пришествии Господа.

В это самое время – в августе и сентябре – Петр написал послание, вошедшее в Новый Завет, адресуя его из Вавилона – тогдашнее название, под которым Рим был известен маленькой горстке верующих, – к христианам в других частях света, но в первую очередь предназначавшееся, безусловно, для тех, кто выжил из его местной паствы. Это послание – страстный призыв не бояться и не отрекаться от Иисуса Христа, несмотря на то что какое-то время у них будет тяжело на сердце и что их вера действительно подверглась испытанию огнем. Он молит их не создавать беспорядков и убояться Бога, а также почитать императора, которого он, как из этого следует, должно быть, считал человеком с благими намерениями, а не дьяволом, а тех, кто были рабами, просил слушаться своих хозяев.

«Если вы страдаете ради праведности, – пишет он, – то счастливы вы, и не бойтесь этого ужаса и не смущайтесь. Будьте всегда готовы дать ответ каждому человеку, кто спросит вас о причине надежды, которая есть в вас, имея доброе сознание, что, хотя они говорят о вас плохо, как о злодеях, им может быть стыдно за то, что они ложно осуждают вас».

«Конец всему близок, – говорит он, – поэтому бодрствуйте и молитесь. Возлюбленные, не думайте, что это странно относительно огненного испытания, которое должно испытать вас, как если бы с вами случилось что-то странное, но радуйтесь, поскольку являетесь участниками страданий Христа. Если вас поносят за имя Христово, блаженны вы, и если кто страдает как христианин, да не стыдится. Когда явится главный Пастырь, вы получите венец славы, который не увянет. Итак, смиритесь под крепкую руку Божью, чтобы он мог возвысить вас в должное время, возложив все ваши заботы на него, ибо он заботится о вас. Будьте трезвы, будьте бдительны, потому что противник ваш дьявол, как рыкающий лев, ходит повсюду, ища, кого бы ему поглотить, кому противостоять, будьте тверды в вере, зная, что те же страдания совершаются с вашими братьями, которые в мире. Но Бог благодати, призвавший нас к своей вечной славе через Христа Иисуса, после того, как вы немного пострадаете, сделает вас совершенными».

После написания этого послания Петр прожил недолго. Считается, что примерно в это время он был арестован и казнен, и нет никаких причин сомневаться в этом. Говорят, что за день до смерти ему представилась возможность бежать, но он не воспользовался ею, чувствуя, что, возможно, во имя веры Господу нужно «быть распятым во второй раз в лице своего ничтожного слуги». Петра привязали к кресту, но по его просьбе поместили бесславно вниз головой с тем, чтобы в его смерти не было того сакрального величия, которым было осенено поднятие Иисуса Христа на священный крест.

Глава 15

64 год, восстановление Рима. Золотой дом. Разоблачение великого заговора, апрель 65 года. Смерть Пизона, Сенеки, Лукана и других заговорщиков

Всю осень и зиму того 64 года Нерон занимался проектированием нового Рима – задачей, которая наверняка сильно заинтересовала его артистический ум. И действительно, предлагаемые им изменения были такими радикальными, планы настолько новыми, что непременно должны были подлить масла в огонь тех, кто верил, что это он поджег город, чтобы иметь возможность воплотить задуманные новшества.

В том Риме, которого больше не было, улицы, как мы упоминали, в основном были очень узкими, а высота домов доходила до пяти-шести этажей. В результате в комнаты нижних этажей проникало слишком мало солнечного света. Но теперь Нерон проложил широкие улицы и ограничил высоту зданий шестьюдесятью или семьюдесятью футами, чтобы на дорогу каждый день в течение нескольких часов падал живительный солнечный свет – правило, против которого возражали горожане старого пошиба, привыкшие к сумеречным, дурно пахнущим лабиринтам прежнего города и считавшие, что жар прямых солнечных лучей гораздо опаснее, чем зловонная темнота древних закоулков.

Чтобы преодолеть возражения, было решено расположить перед домами по обеим сторонам улиц колоннады, чтобы предоставить горожанам затененные променады и в то же время уменьшить опасность пожара. Эти колоннады, ставшие для Рима абсолютным нововведением, Нерон строил за свой счет. На каждой улице оставлялось место для многочисленных двориков, садов и открытых площадей. Размещение домов в ряд, друг за другом, и даже строительство их с общими стенами запрещалось. Каждый дом должен был иметь четыре собственных стены и отделяться от соседнего узким проходом. Полагалось, чтобы нижняя часть каждого дома была построена из огнеупорного камня, а верхние этажи поддерживали каменные арки. Ниже второго этажа не допускалось использование никаких деревянных балок. У каждого дома предполагался свой задний двор, где домовладелец обязан был держать все необходимые приспособления для тушения пожара, включая, безусловно, большой запас воды. Водопроводы прокладывались таким образом, чтобы снабжался каждый дом. Был учрежден специальный Водный совет, в обязанности которого входило следить за тем, чтобы поток воды нигде не пресекался или не уменьшался. Кроме того, значительно увеличивалось число уличных фонтанов.

Остатки разрушенных домов частично использовались для повышения уровня низко расположенных участков, а частично сплавлялись на кораблях вниз по Тибру в Остию, где их распределяли на заболоченных территориях в пойме реки. Такая расчистка производилась тоже на собственные средства Нерона, как способ компенсировать владельцам городской собственности потерю земли за счет расширения улиц и организации открытых пространств. Затем император предложил выделить из его собственной казны каждому домовладельцу денежную сумму, пропорциональную его положению и состоянию, при условии, что новые здания будут построены к назначенному сроку.

В возбуждении от создания этого нового прекрасного Рима Нерон тратил деньги с бесстрашием художника, которым он, в сущности, и был, и когда опустошил городские запасы, то открыл подписной лист, куда предлагалось вносить деньги другим городам и общинам империи. Одновременно с этим пустил свое состояние на строительство дворца, который действительно был бы достоин не только цезарей, но и его самого как художника. Под свой парк он отвел столько земли, что его в шутку обвинили в желании захватить весь Рим с окрестностями, а город отодвинуть на 10 миль в сельскую местность. Естественно, его обвинили, что он украл собственность у частных владельцев, чтобы увеличить размеры своего парка, однако есть все основания предполагать, что Нерон заплатил за все, что взял. И конечно, суммы, которые он потратил на восстановление Рима из своего личного состояния, были настолько огромными, что ему можно простить присвоение некоторого количества земли. Новый дворец, который Нерон назвал Domus Aurea – «Золотой дом», был расположен, как и прежде, на Палатинском холме, но новый парк раскинулся по восточному склону холма и через долину, где позднее построили Колизей, и дальше вверх по западной части Эсквилина и отрогу Целиана.

Этот дворец и парк представляли собой настолько оригинальное поместье, совершенно непохожее на то, что когда-либо видел Рим, что горожане не понимали, что с ним делать, и через несколько лет император Веспасиан с презрением стер все это с лица земли. Сады того времени были, как правило, жестко организованными: стриженые зеленые изгороди, деревья, расположенные согласно строгому плану, модные архитектурные эффекты. Но парк Нерона включал в себя, как мотив, местный ландшафт, и, судя по его описанию, в нем невозможно не увидеть древнейшую попытку воплотить эстетический идеал естественной простоты, поразительно не соответствующий духу той эпохи тяжеловесного величия.

В долине к востоку от Палатина, где когда-то стояли сырые ветхие трущобы, построенные на болоте, он выкопал красивое озеро, один конец которого соседствовал с лесными полянами и заросшими тростником отмелями, где гнездились дикие утки. На противоположном берегу Нерон соорудил живописную группу деревенских строений, задуманных так, чтобы на них были видны как бы случайные следы времени. Позади этих строений располагались поля, виноградники, луга и пастбища, а еще дальше Нерон посадил густые леса, то тут, то там разбавленные участками, тщательно распланированными, чтобы выглядеть естественными полянами с камнями, высокими травами и дикими цветами. В этих лесах он поселил стада оленей и других диких животных, а вокруг лениво бродили овцы и козы под присмотром пастухов, игравших на свирели. На лугах паслись коровы и лошади, а на подворьях рядом с озером можно было увидеть всех обитателей крестьянского хозяйства.

Судя по всему, Нерон хотел создать в центре оживленного мегаполиса маленький волшебный мир сельской и лесной красоты, уголок покоя и грез, миниатюрную Аркадию, где он мог бы бродить, как селянин старых времен, вдыхая ароматы лугов и заглядывая на свои фермы, и где, углубившись в лес, мог бы остаться наедине с природой или, пребывая в поэтическом настроении, слушать голоса птиц и доносящиеся издали песни пастухов, а в своем воображении свирель Пана.

Это была самая странная и для тех времен невероятно оригинальная концепция дворцового парка, позволяющая предположить, что, несмотря на все свое величие, Нерон всегда мечтал о сельской жизни. Никому, кроме поэта, не могло прийти в голову превратить центр имперского Рима в сады Эдема. И если для нас очарование этой картины несколько блекнет из-за ассоциаций с манерностью последующих движений «к простой жизни», мы должны помнить, что любая идея куда более привлекательна при рождении, чем в старости.

Сам дворец представлял собой странную смесь простоты и великолепия. Можно с уверенностью предположить, что его северо-западная сторона, обращенная к Форуму, задумывалась как нечто величественное, тогда как восточная часть, смотревшая в парк, была построена в стиле, больше подходившем к сельскому пейзажу. Тройная колоннада, которая, вероятно, шла вокруг Палатина, образовывала тенистый променад длиной в несколько миль, а входной зал был таким огромным, что в нем умещалась колоссальная бронзовая статуя императора высотой 120 футов работы ведущего скульптора того периода Зенодора. Значительные площади этого строения были «покрыты золотом и украшены драгоценными камнями и жемчугом, – пишет Светоний. – Потолки пиршественных залов имели форму куполов, отдельные секции которых, украшенные слоновой костью, могли вращаться и сыпать вниз цветы, тогда как в других были встроены трубки, откуда на гостей распылялись духи». Во дворце имелся пиршественный зал круглой формы, купол которого мог вращаться так, чтобы зимой солнечный свет через окна освещал помещение в течение всего дня, а летом, наоборот, защищал от него.

Во многих комнатах стены были расписаны величайшим художником того времени Амулием, но в целом дворец был украшен скромнее, чем можно было ожидать. Вероятно, он отличался определенной артистической бедностью, позволявшей сконцентрироваться на одной характерной черте, поскольку Тацит пишет, что украшение комнат не должно было отвлекать внимание от окон, и через несколько лет жена императора Вителлия возмущалась скудостью декора и малым количеством мебели. В то же время для украшения дворца и города из Греции и других частей империи было привезено множество произведений искусства, и говорили, что изъятие статуй по приказу Нерона вызывало большое возмущение у жителей тех мест, откуда их забирали. Комиссия знатоков искусства буквально ограбила города Греции. Но если мы собираемся осуждать за это Нерона, то следует распространить это осуждение на тех, кто собрал художественные ценности в Лувре, Британском музее и других европейских галереях.

Общественные и личные траты Нерона на восстановление города и строительство дворца, как уже отмечалось, были огромными, а его пожертвования тем, кто пострадал от пожара, а также поэтам, музыкантам, художникам, скульпторам, актерам, атлетам, слугам, друзьям и всем, кто, по его мнению, заслуживал награды, сделанные в это и другое время, опустошили его сундуки. К моменту своей смерти он отдал из собственного состояния 2 200 000 000, то есть почти два с четвертью триллиона сестерциев, – сумму, размер которой проще всего оценить, вспомнив, что все состояние Палласа, считавшегося самым богатым человеком в Риме, оценивалось примерно в триста миллионов сестерциев, иными словами, составляло седьмую часть от даров Нерона. Ему определенно нравилось тратить деньги, и благодарность тех, кто разбогател за счет его щедрости, внесла существенный вклад в восстановление его популярности.

Но традиционалисты по-прежнему ненавидели его и считали его бесстрашные траты законной причиной для беспокойства. Если он будет позволять себе и дальше транжирить деньги как сумасшедший, говорили они, то скоро обанкротится и начнет грабить частные состояния и общественную казну. Необходимо было срочно что-то делать. Кроме того, теперь он снова стал петь на публике, и, по их мнению, это плохо сказывалось на исполнении им обязанностей императора. К тому же его строительные планы превращали Рим в нечто похожее на один из тех греческих городов с их артистической атмосферой, которые они так глубоко презирали. Эти улицы с белыми колоннадами, эти площади, эти публичные сады, эти журчащие фонтаны, – все это разрушало нравственность людей, делало их более мягкими, любящими роскошь, иначе говоря, они переставали быть настоящими римлянами. Да, конечно, нужно было срочно что-то делать.

Но традиционалисты были не единственными, кто враждебно относился к Нерону. В самом ближнем круге императора нашлось много тех, кого он оскорбил или обидел, и тех, кого раздражала Поппея, хотя бы только тем, что владела большим состоянием. Когда из человека делают идола, как сделали из Нерона, когда его окружает группа ярых поклонников, безостановочно поющих ему дифирамбы, всегда найдутся те, кому претит такая слепая приверженность и кто начинает насмехаться над этим объектом поклонения. В случае Нерона наверняка нашлось много певцов, много поэтов и много атлетов, завидовавших ему и недовольных тем, что сравнение с ним было не в их пользу, а также тех, кто считал, что император не оценил их таланты или препятствует их развитию.

В течение нескольких месяцев заговорщики, движимые досадой, завистью и, возможно, какими-то более достойными мотивами, обсуждали план его убийства. До Нерона доходили смутные слухи об этом заговоре, но он с присущей ему храбростью игнорировал их. Он привык к заговорам и попыткам покушения на его жизнь. Его мать Агриппина, его жена Октавия, его близкие родственники Рубеллий Плавт, Сулла, Торкват, Силан и некоторые другие – все хотели его убить, но он наносил удар первым, таким образом спасая свою жизнь, и был готов нанести его снова.

Нерон понимал, что проблемы будут, но оказался совершенно не готов к страшному открытию, которое сделал в середине апреля 65 года, когда его прекрасный новый Рим восстанавливался из руин и когда казалось, что популярность снова вернулась к нему.

Брызжущий кипучей энергией, переполненный замечательными планами на будущее, опьяненный радостью творчества и восторгом оттого, что все лучше мог выразить себя в пении и поэзии, Нерон, казалось, достиг апогея своей жизни. И именно в этот момент он получил сокрушительный удар: был раскрыт план его убийства, в котором принимали участие не менее сорока одного человека из числа его ближайших друзей и слуг.

Разоблачение заговора произошло утром того самого дня, когда его должны были убить. Когда на небе зажегся первый луч рассвета, некий Милих, вольноотпущенник богатого сенатора Флавия Сцевина, появился у ворот дворца, расположенного в Сервилианских садах сразу на выезде из Рима по дороге в Остию, где император жил во время строительства Золотого дома. После того как ему удалось преодолеть некоторые трудности, связанные с нежеланием стражи отнестись к нему серьезно, Милиха отвели к Нерону, которого, надо полагать, разбудили, чтобы он выслушал известия, имевшие, по словам визитера, чрезвычайную важность.

Милих заявил, что его хозяин, известный своей беспутной жизнью, с недавних пор ходил трезвым, поскольку его мысли были заняты каким-то серьезным делом, и вел подозрительно тесные переговоры с известным и популярным сенатором Гаем Кальпурнием Пизоном, который, по мнению многих, метил на трон, а также с его другом Антонием Наталом. По словам Милиха, вчера Сцевин заперся с Наталом в доме последнего на несколько часов, а потом пришел домой и составил завещание, после чего достал из ножен особенный кинжал, который, как он часто говорил друзьям, был сакральным орудием, предназначенным для какого-то очень важного дела, и попросил Милиха наточить его. Затем приказал подать особенно роскошный обед, во время которого выглядел очень озабоченным и мрачным, дал свободу своим любимым рабам, а остальным раздал деньги. Наконец, распорядился приготовить повязки и принадлежности для остановки кровотечений.

Милих сказал, что не может утверждать определенно, но, сложив два и два, пришел к выводу, что готовится покушение на жизнь императора, которое должно произойти сегодня на открытии игр в недавно отстроенном Большом цирке. Он сказал, что переговорил об этом со своей женой и она посоветовала ему во что бы то ни стало сообщить о своих подозрениях Нерону.

Император сразу отдал приказ арестовать Сцевина. Когда его привели во дворец, Нерон встретился со своим вольноотпущенником, но тот так ловко оправдывался, что император начал сомневаться в правдивости всей истории и послал за женой Милиха, чтобы проверить, совпадет ли ее рассказ со словами мужа. Когда все подтвердилось, женщина убедила императора, что нужно послать за Наталом. К ее совету прислушались, и, когда Сцевина и Натала допросили по отдельности в разных комнатах, оказалось, что их рассказы совершенно не совпадают. После того как Наталу показали пыточные инструменты и сказали, что, если он сейчас же не сознается, его отправят на дыбу, он ответил, что не нуждается в таком стимуле, чтобы сказать правду, и с удовольствием расскажет все о заговоре, в котором он сам не играл никакой существенной роли. Потом огорошил Нерона, обвинив не только Пизона и Сцевина, но и почтенного Сенеку, который, как он заявил, глубоко увяз в преступном сговоре против своего друга и бывшего ученика. Нерону трудно было в это поверить. Сенека! Человек, которого он любил и сделал богатым и который теперь, как он думал, посвящал свое время философским размышлениям и тихому написанию эссе на моральные и этические темы! На какое-то мгновение Нерон так остолбенел, что не мог сделать никаких распоряжений насчет философа, но потом вернулся к допросу Сцевина, объявив ему, что все кончено, что Натал сознался.

На это Сцевин, тщетно надеявшийся заслужить прощение, сделал признание, назвав нескольких сообщников, а потом одно за другим были названы имена самых близких и надежных друзей императора. Под этим градом жестоких ударов у Нерона упало сердце. Казалось, он летит в бездонную пропасть разочарования и горя. История не сохранила имен всех сорока одного заговорщиков, но известно, что, помимо Сцевина, среди них было еще восемнадцать сенаторов, семь частных лиц, одиннадцать военных и четыре женщины, хотя, похоже, несчастный назвал не всех. Лидером заговорщиков оказался вышеупомянутый Пизон, в отношении которого Нерона неоднократно предупреждали, но он упорно отказывался его подозревать. Пизон владел очаровательной виллой в Байе, и когда император бывал на этом курорте, то завел привычку запросто посещать это место, потому что ему все там нравилось и доставляло удовольствие общество его хозяина. Как и Нерон, Пизон был большим любителем сцены и отлично исполнял трагические партии в музыкальных постановках, которые они с императором устраивали в Риме и Байе. Пизон был человеком культуры, известным своими великолепными пирами, и, несмотря на некоторую нравственную распущенность, блестящей личностью. Прошедшей зимой Нерон провел в Байи довольно много времени и неоднократно виделся с этим человеком. На самом деле на вилле Пизона он настолько чувствовал себя как дома, что постоянно являлся туда со всеми своими слугами и преторианцами, любил воспользоваться баней и с удовольствием бродил по саду и дому без охраны. Жена Пизона была очаровательной, славившейся своей красотой дамой, но при этом жутко скандальной и отличавшейся отнюдь не добродетелью, и императору всегда доставляло большое удовольствие ее чуждое условностям общество.

И вот теперь Нерон с ужасом услышал, что первоначально заговорщики планировали убить его на вилле Пизона, когда он был там один и без охраны. Мысль о том, что он был так близок к смерти, заставила его содрогнуться. Однако Сцевин признался, что Пизон отверг этот план, поскольку считал, что убийство, которое, как предполагалось, совершалось для блага государства, должно было произойти открыто в Риме, а не в частном доме, где нарушение священных законов гостеприимства превратило бы все в подлое преступление. Но хотя почти все участники заговора принадлежали к модному кругу, вращавшемуся вокруг императора в Байе, многие из них, по словам Сцевина, полагали, что откладывать убийство до возвращения двора в столицу очень рискованно.

Их беспокойство усилилось еще больше из-за поступка участвовавшей в заговоре дамы, некоей Эпихариды, которая была любовницей Мелы, младшего брата Сенеки. Однажды в Мизенуме ей довелось беседовать с флотским офицером высокого ранга Волусием Прокулом. Обнаружив, что он затаил обиду на императора, она стала уговаривать его поднять мятеж на флоте, рассказав, что есть люди, которые найдут применение его недовольству, и, таким образом, раскрыла ему существование заговора, хотя и не назвала имен заговорщиков. Офицер, верный своему долгу, сообщил об этом разговоре Нерону, который велел арестовать Эпихариду и допросить ее. Но она заявила, что Прокулу все это, должно быть, приснилось и что она ничего не знает ни о каком заговоре. Нерон приказал взять ее под наблюдение, и на этом все дело закончилось. Но теперь Сцевин признался, что Эпихарида действительно участвовала в заговоре, поэтому после ее ареста у заговорщиков возникло понимание, что по возвращении в Рим им надо действовать как можно быстрее.

Один из участников заговора, офицер Субрий Флав, предложил зарезать Нерона, когда он будет петь на сцене, поскольку именно пение было в его глазах главным преступлением императора. Но в конце концов было решено, что император должен быть убит, как и настаивал Милих, на открытии игр в Большом цирке, и Сцевин признал, что велел наточить свой кинжал именно с этой целью. По его словам, они договорились, что сенатор Плавтий Латеран, ярый республиканец, человек огромного роста и колоссальной физической силы, подойдет к императору с прошением и, опустившись перед ним на колено, внезапно дернет его за ноги, чтобы он упал навзничь. В это время подойдет Сцевин и заколет императора, а стоящие рядом офицеры охраны, участвующие в заговоре, не позволят приблизиться другим преторианцам, а затем помогут унести свою венценосную жертву. Тем временем в храме Цереры, стоящем недалеко от цирка на склоне Авентинского холма, будет ждать Пизон вместе с Антонией, дочерью императора Клавдия и вдовой Суллы, которую вернули из ссылки. Как только все будет сделано, Сцевин должен будет ехать с ней к казармам преторианцев в ожидании провозглашения его императором, но с условием, что он разведется со своей женой и женится на Антонии, чтобы, помимо своей популярности и благородного происхождения, обеспечить своим правам на трон дополнительную законность.

Если бы Пизона не признали императором, пояснил Сцевин, то им, несмотря на свою старость, стал бы Сенека, хотя народ, возможно, предпочел бы Луция Силана, сына Марка Юния Силана, отравленного Агриппиной в то время, когда Нерон взошел на трон, поскольку этот Силан вел свое происхождение от Августа.

Тем временем сразу после ареста Сцевина и Натала другие заговорщики поспешили к Пизону и стали умолять его без промедления идти к казармам преторианцев, чтобы он, используя свое ораторское искусство, которым был так знаменит, убедил войска свергнуть Нерона. В отчаянии они уверяли, что это их единственная надежда избежать смерти. Только немедленное восстание могло спасти их. Они заявляли, что у них есть шансы на успех, поскольку ни «этот актер» Нерон, ни Тигеллин, ни кучка их сторонников – распутников и блудниц – не способны сопротивляться. Однако Пизон отказался от попытки предотвратить свою гибель. Он спокойно удалился в свою комнату, где написал завещание, полное «отвратительной лести в адрес Нерона». Как полагает Тацит, он сделал это, движимый надеждой, что император проявит большую мягкость в отношении его жены. Однако, как было сказано, чтобы жениться на Антонии, Пизон собирался развестись с этой дамой, которую описывают как женщину совершенно безнравственную, о которой нечего добавить, кроме того, что она была красива. Поэтому маловероятно, чтобы причиной его сладких слов была нежная забота о супруге. Более вероятно, что, вспоминая Байю, Пизон устыдился той роли, которую играл в заговоре.

Через несколько часов в его дом прибыл отряд солдат, предъявивших послание от Нерона, предлагавшего ему умереть, как благородный римлянин, выбрав способ смерти по своему усмотрению. После этого Пизон вскрыл себе вены на запястьях и тихо умер. Его жене не причинили вреда. Это очаровательное создание часто принимало Нерона в роли хозяйки, и ему было очевидно, что он ничего не выиграет от ее убийства.

Во дворце продолжался допрос Сцевина, когда пришло известие, что Пизон мертв. После этого Нерон приказал арестовать еще несколько человек, изобличенных в измене, и дал указание, чтобы Эпихариду, женщину, чья неосмотрительность едва не привела к более раннему раскрытию заговора, допросили самым подробным образом, поскольку, будучи любовницей брата Сенеки, она могла знать, действительно ли виновен философ. Именно это Нерон хотел знать больше всего: правда ли, что его старый друг – предатель? Свидетельство Натала было не вполне убедительно, а Эпихариду как женщину наверняка можно было убедить рассказать все, и тогда решить вопрос тем или иным образом. Нерон поручил это дело Тигеллину, но спустя час или два Тигеллин вернулся и сообщил, что женщина наотрез отказалась говорить, хотя ее поднимали на дыбу, били плетьми и жгли каленым железом.

Тем временем Натал при более пристрастном допросе рассказал, будто Сенека предупреждал Пизона, что их не должны видеть вместе, и говорил, что его безопасность зависит от безопасности Пизона. В довершение всего пришло известие, что философ, обитавший в своем сельском доме в Кампании, этим утром неожиданно вернулся на свою же пригородную виллу в четырех милях от Рима, очевидно, на случай, если он будет провозглашен императором.

В это время Поппея присоединилась к своему супругу в комнате, где проводился допрос, и, получив это злополучное свидетельство против Сенеки, они с Нероном решили немедленно отправить к нему посыльного с требованием сказать правду, действительно ли он говорил Пизону эти слова, и если да, то почему. В качестве посыльного выбрали офицера-преторианца, некоего Гавия Сильвана, который сам был одним из заговорщиков, о чем император еще не знал. Он взял с собой отряд солдат и, прибыв вечером на виллу Сенеки, велел окружить ее, а потом передал требование Нерона. Сенека уже знал, что заговор раскрыт, и понимал, что спасения нет. Годами его дух философа боролся с его честолюбием. И хотя он ценил и любил душевный покой, присущий человеку, владеющему малым, что-то внутри его все же заставило его скопить огромные богатства, и, мечтая о простой жизни, он окружил себя дворцовой роскошью. И вот теперь, восхваляя красоты тихой сельской местности, он, благодаря своей же собственной внутренней неудовлетворенности, был вынужден приехать в Рим и приготовиться к тому, чтобы стать господином мира. Что ж, сказал он себе, это был последний раз, когда ему пришлось пренебречь своей философией. Теперь он без единой жалобы отправится на долгий отдых. Он умрет, как второй Сократ, и сцена его смерти останется в веках.

Сенека сказал Гавию Сельвану, чтобы тот вернулся к Нерону и передал, что он не отрицает своих слов. Офицер так и сделал, и, когда Нерон спросил его, выглядел ли Сенека человеком, который собирается совершить самоубийство, тот ответил, что не знает, но философ не выказывал сожаления, что сделал, как не выказывал никакого волнения или страха. Тогда Нерон велел ему снова идти к Сенеке и проследить, чтобы тот достойно расстался с жизнью. Однако Гавий Сельван не сразу пошел на виллу Сенеки. По дороге он остановился у дома Фения Руфа, который, напомним, был сотоварищем Тигеллина в командовании преторианской гвардией и в то же время являлся еще одним из неназванных заговорщиков. Цель визита заключалась в том, чтобы спросить у своего старшего офицера, должен ли он подчиняться приказам Нерона. Но Руф, дрожавший от страха, не мог сказать ему ничего, кроме того, что должен это делать.

Сенека встретил свой смертный приговор спокойно. Позвал своего помощника, чтобы составить завещание, но тот отказался, и тогда философ в этот последний час не без некоторого тщеславия обратился к своим слугам и сказал, что поскольку лишен возможности вознаградить их за службу, то завещает им единственное, что у него осталось, – свою жизнь как пример. Увидев, что они плачут, он пожурил их, сказав: «Где же ваша философия? Где правила поведения в горькие времена, которым я учил вас столько лет? Разве кто-то не знал о склонности Нерона к насилию? Чего еще можно ожидать от человека, убившего свою мать и брата, кроме того, что он убьет своего старого наставника?»

Потом он обнял свою жену Паулину и, стараясь сдерживать эмоции, умолял ее утешиться размышлениями о своей добродетельной жизни. Но Паулина воскликнула, что умрет вместе с ним, хотя, думаем, она пожалела о своей горячности, когда ее муж сказал: «Хорошо, если ты хочешь снискать славу, умерев вместе со мной…» – и велел доктору вскрыть ей вены на запястьях. Его запястья тоже были вскрыты, но, поскольку кровь текла плохо, ему вскрыли вены и в других местах, после чего он сказал Паулине последнее прости и велел, чтобы ее увели в другую комнату, где, судя по всему, слуги быстро уговорили ее перевязать раны. В это время посыльный поспешил вернуться к императору, чтобы рассказать, что Сенека умирает и Паулина тоже хочет умереть, на что Нерон в одном из тех приступов великодушия, которые обычно сдерживали его самые гневные порывы, велел этому человеку срочно лететь назад и приказать слугам Паулины любой ценой спасти ей жизнь. К этому можно добавить, что она пережила это страшное испытание, хотя бледность, отныне никогда не покидавшая ее, указывала, что она так до конца и не оправилась от потери крови.

Тем временем Сенека, чтобы ускорить смерть, велел своему доктору дать ему яд цикуты, как было сделано в случае с Сократом, но это тоже не дало желаемого результата, и его перенесли в теплую баню – обычное средство в подобных случаях. Смахнув окрашенную кровью воду на стоявших вокруг него слуг, Сенека сказал им, что это подношение Юпитеру Избавителю, после чего замер и лежал без движения в ожидании смерти, которая никак не приходила. Потом кто-то предложил перенести его в парную, чтобы он задохнулся от пара. Когда это было сделано, философ наконец покинул этот мир, который презирал и в то же время так сильно любил.

Наступила ночь, но во дворце продолжался допрос арестованных. Руф, которого до сих пор не разоблачили, занял место рядом с императором. Вопреки всему он надеялся, что его не выдадут, и сейчас, в отсутствие своего коллеги Тигеллина, занятого очередной попыткой разговорить героическую Эпихариду, командовал гвардией. Прямо за спиной императора стоял Субрий Флав, тот самый старший офицер, который хотел заколоть Нерона, когда тот будет петь на сцене, а чуть поодаль – другие офицеры, тоже участвовавшие в заговоре.

Снова допрашивали Сцевина, чей умоляющий взгляд, по-видимому, остановился на Субрии Флаве, потому что тот положил руку на рукоять меча и взглянул на своего командира Руфа. Как уже было сказано, оба этих человека, как и некоторые другие, находившиеся в комнате, участвовали в заговоре, но Сцевин, вполне естественно, отказывался их выдавать, надеясь, что они сделают то, что теперь казалось неизбежным. Он, должно быть, затаил дыхание, заметив, как рука офицера сжала меч. Один кивок Руфа – и ничего не подозревающий Нерон был бы убит.

Но сигнала не последовало. У Руфа, как нам кажется, имелся другой план, с помощью которого он рассчитывал спасти свою жизнь. Главные изменники, Пизон и Сенека, были мертвы, а Сцевин, как считал Руф, не знал, насколько велика его (Руфа) вина, а то, что знал, скорее всего, не стал бы рассказывать, поскольку единственное, на что он мог надеяться, – это что офицеры-заговорщики убьют Нерона прямо здесь. Поэтому Руф счел за лучшее броситься энергично допрашивать Сцевина, одновременно подмигивая ему, чтобы тот понял, что он просто играет роль, и, если Сцевин его не выдаст, он сделает для него все, что сможет. Это был рискованный ход, но немедленное убийство Нерона было еще опаснее, потому что месть Тигеллина и других преторианцев и слуг не заставила бы себя долго ждать.

Однако Сцевин, почувствовав, что уже обречен, неправильно истолковал мотивы Руфа, старательно выбивавшего из него правду, и с горьким сарказмом бросил: «Мой дорогой Руф, нет никого, кто знал бы об этом деле больше, чем ты. Так докажи свою благодарность этому прекрасному императору, рассказав все, что знаешь».

Услышав эти слова, Нерон резко повернулся к предателю, на лице которого отразился такой испуг, что его вина стала очевидна. Один из верных императору преторианцев, некто Кассий, человек невероятной силы, всегда сопровождавший его, мгновенно бросился и связал Руфа. К тому моменту во дворец уже привели нескольких других заговорщиков, и они, в особенности некий Церварий Прокул, опровергли заявления Руфа о его невиновности, обрушив на него неопровержимые обвинения. Он был тут же приговорен к смерти, и Нерон дал ему время только написать завещание, где этот изменник, по словам Тацита, «излил свои нескончаемые стенания».

Прошло немного времени, и Сцевин, видя, что нет никакой надежды, что Нерона убьют, обвинил и Субрия Флава, который был так близок к тому, чтобы убить Нерона. Сначала этот офицер-ветеран заявил, что невиновен, и, имея в виду Пизона и других заговорщиков, принадлежавших к высшему кругу утонченных светских модников, сказал: «Неужели ты думаешь, что я, солдат, задумав столь дерзкое предприятие, связался бы с такими женоподобными гражданскими, как эти?» Другие заговорщики, задетые его словами, поспешили выложить все, что знали о нем, и быстро выяснилось, что после убийства Нерона он намеревался убить еще и Пизона и добиваться провозглашения Сенеки императором.

«Но почему, – спросил его Нерон, – ты возражал против Пизона?» – «Потому, – ответил офицер, – что он играл в трагедиях на сцене. Если бы певца, вроде тебя, свергли только для того, чтобы ему наследовал актер, весь этот позор продлился бы и дальше. Когда-то я любил тебя, Нерон, любил больше всех. Но с того времени, как ты стал певцом и возницей на колесницах, я тебя возненавидел. Ты убил свою мать и свою жену. Ты поджег Рим…»

Этого оказалось достаточно, поскольку, как пишет Тацит, «хорошо известно, что никакие слова, сказанные во время этих допросов, не отозвались в Нероне такой болью». Субрия Флава сразу передали в руки одного из его братьев по оружию, Вейануса Нигера, которому было приказано проследить, чтобы Флав был безотлагательно казнен. Нигер при свете фонарей повел своих людей на соседнее поле, где они выкопали могилу, после чего к ней подвели приговоренного, чтобы обезглавить его. Увидев могилу, Субрий Флав стал упрекать солдат, говоря, что она слишком маленькая, слишком мелкая и не соответствует воинским правилам. После этого Нигер сказал: «Вытяни шею, смельчак», на что Субрий Флав, заметивший, что Нигера бьет дрожь, бросил: «Надеюсь, ты сможешь ударить по ней так же смело». В следующий миг его отрубленная голова и тело упали в могилу».

Тем временем Сульпиций Аспер, Максим Скаур и Венет Паул – все офицеры гвардии – были обвинены в измене и признаны виновными, к большому удивлению и ужасу императора, который впервые осознал, как близок был к смерти, учитывая, что до сего момента этим людям была доверена его охрана. «Но почему ты хотел меня убить?» – спросил он Сульпиция Аспера и был оскорблен до глубины души, когда тот ответил: «Не было другого способа прекратить твой позор», после чего он отправился навстречу своей гибели, не сказав больше ни слова. За этим последовала смерть гиганта Плавтия Латерана, того самого, который должен был повалить Нерона на землю. Император обошелся с ним особенно сурово, приказав, чтобы его отвели на то место, где казнили рабов и преступников, и не дали ему времени написать прощальное слово своей семье. Его палач, некий Стаций, офицер преторианской гвардии, тоже участвовал в заговоре, но Латеран не выдал его. Однако Стаций пришел в такое расстройство, что его первый удар только повалил жертву и нанес ей глубокую рану на шее, после чего Латеран поднялся, снова спокойно наклонил голову и молча принял второй удар.

Во время допроса обвиняемых было упомянуто имя Аттика Вестина, в то время консула. Говорят, он был невиновен, но в той атмосфере всеобщего возбуждения казалось, что он определенно виновен. Неприязнь Нерона к этому человеку, который открыто оскорбил его, возможно, тоже добавила уверенности, что он участвовал в заговоре. В результате император отправил офицера и не менее пятисот солдат арестовать Вестина, поскольку у того на службе было много молодых людей, исполнявших обязанности его телохранителей, и Нерон подумал, что они могут затеять драку. Офицер застал Вестина дома за обедом с гостями. Тацит предполагает, что он мог намеренно устроить пир, чтобы создать видимость беззаботности. Солдаты вошли в дом и заперли гостей в пиршественном зале, а самого Вестина вызвали наружу и послали за доктором. Вестин сразу понял, что ему предлагается покончить с собой, и без единого слова сожаления сел и протянул доктору руки, подставив запястья. Прошло совсем немного времени, прежде чем в наступившей тишине Вестин скончался. Нерону сообщили об этом и спросили, что делать с гостями, которые оставались в запертом пиршественном зале, с минуты на минуту ожидая смерти.

Император ответил, что пока их нужно оставить там, где они находятся, и допрос заговорщиков продолжился. Сцевина, который рассказал все, что знал, в конце концов увели в ночь и обезглавили, однако Натал был помилован, и Стаций тоже. Гавия Сильвана, офицера, доставившего смертный приговор Сенеке, оправдали, но он, сознавая свою вину, сразу покончил с собой. Стаций, хотя и получил прощение, не смог вынести позора и тоже совершил самоубийство.

Наконец уже после полуночи двор прервал разбирательство, но прямо перед тем, как лечь в постель, Нерон вспомнил о гостях Вестина, запертых в пиршественном зале своего покойного хозяина. «Я думаю, они достаточно дорого заплатили за этот обед у консула», – сказал он, хмуро улыбнувшись, и приказал, чтобы всех отпустили, независимо от того, виновны были они или нет.

Следующее утро началось с примечательного инцидента. Тигеллин, который не так давно заболел туберкулезом, что, как считалось, было следствием его безнравственности, не мог спать почти всю ночь и с первыми лучами рассвета отдал приказ доставить к нему злополучную Эпихариду, чтобы снова допросить ее под пыткой. Однако после вчерашних мучений она не могла ходить, поэтому ее поместили в крытые носилки, которые несли четверо солдат. К концу путешествия солдаты отдернули занавески и с удивлением обнаружили ее повесившейся на своем поясе, прикрепленном к верху носилок. Женщина была мертва. Не в силах вынести мысли о новых пытках, она, несмотря на то что едва могла пошевелить вывихнутыми суставами, как-то умудрилась привязать свой пояс к горизонтальной планке у себя над головой и, сунув голову в петлю, удушилась.

Когда двор собрался снова, ему были представлены доказательства, что поэт Лукан тоже являлся участником заговора. Лукан, или, если говорить точнее, Марк Анней Лукан, родился в конце 39 года и, таким образом, был на два года моложе Нерона, который принимал в его судьбе особое участие, поскольку Лукан был сыном младшего брата Сенеки Мелы (того самого, любовницей которого была героическая Эпихарида). Нерон ценил его поэзию, подыскал для него оплачиваемую государственную должность и ввел в ближний круг своих друзей. На играх неронии в 60 году Лукан прочитал панегирик в честь своего благодетеля, которого на тот момент обожал со всем пылом своего поэтического сердца. Нерон был для него сверхчеловеком, настоящим богом на земле, и в первых книгах своей знаменитой Pharsalia описывает императора как божество типа Аполлона, несущего миру покой и процветание. Но теперь между ними царила холодность, которую злобная молва приписывала ревности Нерона к поэтическому дару Лукана, но которая, вероятнее всего, объяснялась, говоря словами Светония, «непомерным тщеславием» этого поэта. В поздних книгах Pharsalia Лукан начал клеймить империю, если не прямо самого императора, и изливать свое желание восстановить республику.

Это, конечно, была измена, и молодому человеку, судя по всему, не без согласия его дяди Сенеки, было запрещено публиковать свои опасные труды. После этого он приватно распространил поэму, где нападал на Нерона в самых нелицеприятных выражениях, за чем, естественно, последовало участие в заговоре. Лукан стал фактически одним из его лидеров и постоянно хвастался, что однажды бросит отрубленную голову Нерона к ногам своих друзей.

И вот теперь он был арестован, предстал перед судом и показал себя самым отъявленным трусом. В надежде спасти себя он выдавал других и даже обвинил в причастности к заговору свою собственную мать Ацилию. Нерон отнесся к этому обвинению с презрением и не стал предпринимать никаких шагов против этой дамы, а Лукана отослал домой, разрешив ему выбрать способ, которым он окончит свою жизнь. После этого молодой человек, к которому вернулось мужество, съел обильный обед и вскрыл себе вены. Последним, что он сказал, была цитата из его собственного сочинения, описывающая смерть раненого воина.

Сенатор Афраний Квинкциан, известный своей изнеженностью, предстал перед судом следующим и был приговорен к смерти, после чего двенадцать других сенаторов, в том числе первый муж Поппеи Криспин, были милостиво отправлены в ссылку. Затем выяснилось, что Клавдий Сенецио, один из самых старых и близких друзей Нерона, тоже играл активную роль в заговоре, и ему было позволено самому покончить с собой. Еще четверо придворных и два офицера гвардии были признаны виновными и приговорены к смерти. Четверых офицеров уволили, еще одного, благородного римлянина, простили, как Натала. Обвинение против Антонии, дочери императора Клавдия, на время отложили, а еще одну женщину-заговорщицу, жену Сцевина Каэдицию, отправили в ссылку, хотя она заслуживала смертного приговора.

Таким образом, из сорока одного заговорщика восемнадцать встретили свою смерть, семнадцать избежали ее, отправившись в ссылку, или лишились своих должностей, пятеро были помилованы и отпущены на свободу и одного оправдали. Если вспомнить, что в тот самый день, когда заговор раскрыли, Нерона должны были жестоко убить, что большинство заговорщиков были его личными друзьями, чье предательство было вызвано не чем иным, как завистью и злобой, а в глазах оставшихся его главное преступление, за которое его предполагалось заколоть или зарубить, заключалось в том, что он артист, нужно признать, что приговоры выглядели на удивление снисходительными для своего времени.

Картина суда над заговорщиками, в которой нам описывают трех судей: свирепого злодея Нерона, по-кошачьи хитрую и жестокую Поппею и больного садиста Тигеллина, бледнеет при проведении скрупулезного исторического анализа, и на ее месте возникает образ бесконечно разочарованного и несчастного молодого императора и его насмерть перепуганной жены, пытающихся обойтись по справедливости со сворой убийц, из которых только двое-трое действовали по каким-то идейным соображениям.

Нерон правил больше десяти лет, и, хотя этот период был омрачен смертью нескольких изменников из императорской семьи, история не знает ни одного примера, когда он вынес кому-нибудь несправедливый приговор. Его милосердие было совершенно исключительным и действительно поражает, если сравнить его с тем, что демонстрировали другие императоры. А при разбирательстве такого страшного заговора его поведение в условиях высочайшего риска должно вызывать похвалу любого непредвзятого критика, как поведение справедливого и мужественного человека.

Глава 16

Игры нерония 65 года. Погоня за сокровищем Дидоны. Смерть Поппеи, осень 65 года. Последующие заговоры. 66 год, смерть Петрония. Приезд в Рим царя Тиридата в начале лета 66 года. Отъезд Нерона в Грецию осенью 66 года

Поначалу наказание заговорщиков вызвало в Риме всплеск народного негодования, и, как пишет Тацит, «люди безжалостно обвиняли императора в том, что он отправил невиновных на смерть из страха и ревности». После этого Нерон выпустил длинное заявление, в котором представил доказательства виновности одних и собственные признания других. «В результате все, кто взял на себя труд выяснить правду об этом деле, пришли к заключению, что заговор действительно возник, созрел и был подавлен».

Сенат и люди, занимавшие ответственные посты, узнав, насколько грозной была опасность, возблагодарили богов за спасение императора с такой горячностью, что Нерону ничего не оставалось, как поверить в искренность их верноподданнических чувств, и это его очень успокоило. Даже родственники заговорщиков, дрожавшие за собственные шкуры и возмущенные их безрассудством, из-за которого они оказались в опасности, демонстрировали радость по поводу того, что теперь императору ничего не угрожает. Они с вымученными улыбками «падали на колени и покрывали его руки поцелуями». Само собой разумеется, были назначены благодарственные церемонии. Особые почести воздавались богу Солнца, поскольку на территории Большого цирка, где должно было произойти убийство, располагалось его святилище, и все сочли, что именно он сделал так, что заговор провалился. Кинжал Сцевина был торжественно посвящен Юпитеру Мстителю, стоявшему в Капитолии. Апрель, в котором был раскрыт заговор, в честь императора переименовали в нероний, и в память о его спасении были учреждены гонки на колесницах. Избранный консул Цериал Аниций поставил на голосование вопрос, что Нерон должен быть обожествлен и ему немедленно должен быть воздвигнут храм за счет государства. «Этим самым, – пишет Тацит, – он хотел намекнуть, что Нерон превзошел вершину земного величия и теперь достоин того, чтобы ему поклонялись, как богу, что случалось далеко не всегда, пока император не заканчивал свое пребывание среди людей». Однако Нерон не пожелал быть богом и наложил вето на это предложение.

Милиха, человека, раскрывшего заговор, щедро вознаградили, Тигеллин получил благодарность и награды, солдатам преторианской гвардии, которые, несмотря на предательство некоторых своих командиров, остались верны императору, раздали деньги и пожаловали пожизненное снабжение зерном. Различные другие люди тоже получили награды в соответствии со своими заслугами.

Проводившиеся раз в пять лет игры неронии, которые, как мы помним, в прошлом году были отложены, поскольку Нерон был не в голосе, теперь решено было провести. Однако сенат, понимая, что одними из инициаторов недавнего заговора были те, кто считал поющего императора ненормальным и позорным для Рима явлением, тактично предложили, чтобы он получил приз за пение и декламацию, не утруждая себя участием в состязаниях. Это предложение, должно быть, задело Нерона за живое. Неужели они думают, что заговор напугал его до такой степени, что он теперь откажется от пения? Неужели он позволит, чтобы эти филистеры заставили его замолчать и дать им понять, что он согласен считать свое искусство чем-то неподобающим? А может, они думают, что его голос недостоин, чтобы его слушали?

Нерон сердито и с вызовом ответил, что непременно будет петь. «Я полностью готов бороться за награду, – сказал он, – и не нуждаюсь в защите сената. Любые почести, которые заслужит мой певческий талант, достанутся мне не по вашей милости, а благодаря беспристрастному решению выбранных для этого музыкальных судей».

Мужество и убежденность, которые он продемонстрировал таким поведением, вызвали одобрение масс. За места на представлении люди боролись с таким ожесточением, что некоторых задавили насмерть, а одежда тех, кому посчастливилось, оказалась сильно помятой, а то и разорванной в клочья. Когда Нерон вышел на сцену, его встретили овацией. «Покажи нам все, чего ты добился!» – кричала ему публика. Тацит, вспоминая этот случай, с нескрываемым ужасом пишет: «Именно такими были их слова!» И Нерон пел. Он пел им одну песню за другой, аккомпанируя себе на арфе и строго выполняя все правила состязания. Когда закончил, то опустился на одно колено и протянул руку жестом просителя, как предписывал принятый для конкурсантов этикет. В следующую секунду зал разразился громом аплодисментов. «Можно было подумать, – пишет Тацит, – что люди пришли в восторг, и возможно, так оно и было, поскольку они не чувствовали, насколько это позорно».

В этот раз аплодисменты снова перешли в ритмичное хлопанье, которое уже было описано выше, и те, кто еще не был знаком с этим приемом, испытали большое удивление, потому что, если они хлопали не в такт, то кто-нибудь непременно шлепал их по спине, а если не хлопали в такт, то возбужденные соседи обзывали их предателями и болванами. Состязания продолжались почти без перерыва с полудня до позднего вечера. Люди так стремились слушать императора – то ли это им действительно нравилось, то ли они таким образом демонстрировали свою лояльность, – что никто не смел подумать о себе и встать со своего места, результатом чего стали несколько случаев тяжелых заболеваний, о которых сообщалось позднее. Один человек уснул, и Нерону донесли на него, как на явного предателя, но император, конечно, не придал этому значения. Этим человеком был Веспасиан, впоследствии ставший императором Рима.

Когда состязания закончились, приз присудили Нерону, но было ли решение судей вынесено под влиянием всеобщего энтузиазма публики или им хотелось польстить и императору, и публике одновременно, а может, голос императора действительно был лучшим в мире, как заявляла толпа, этого мы никогда не узнаем. В любом случае, будучи награжденным короной победителя, Нерон, разрываясь от эмоций, поспешил на сцену. Его лицо покраснело от восторга и почти слилось с волосами. Он рассказал публике о своем успехе и от всей души поблагодарил ее. Должно быть, казалось почти невероятным, что всего за несколько дней до этого он чудом избежал смерти за свое пение.

Если после этого триумфа Нерон еще чувствовал какое-то уныние, то оно окончательно рассеялось в мае или июне благодаря восхитительному открытию, что у Поппеи снова будет ребенок. Примерно в это же время произошло еще одно волнующее событие. Одному карфагенянину, некоему Цезеллию Бассу, пригрезилась история, согласно которой сокровища царицы Дидоны, основавшей Карфаген, спрятаны в пещере, расположенной на его землях. Это хорошо известное психическое расстройство так сильно захватило его разум, что он в конце концов приехал в Рим – прямо перед играми, – чтобы рассказать императору, что он точно знает, где хранится несметное количество золота в виде огромных брусков и слитков. Нерон после восстановления Рима отчаянно нуждался в деньгах, поэтому отправил несколько кораблей с людьми в Карфаген, чтобы найти сокровище, что вскоре стало предметом самых безумных разговоров и совершенно необоснованной уверенности. Все, включая императора, поверили, что скоро это огромное богатство будет найдено и привезено в Рим. Но, к сожалению, предприятие постигла та же участь, что и все подобные попытки охоты за сокровищами. Для проведения раскопок были наняты тысячи местных жителей. Сначала искали в одном месте, потом в другом, но все впустую. В конце концов сам вдохновитель этого плана, впечатлительный мечтатель Цезеллий Басс от огорчения и разочарования покончил с собой.

Весть о провале экспедиции и смерти Басса достигла императора в августе или сентябре 65 года и ввергла его в пучину депрессии, поскольку в предвкушении получения золота царицы Дидоны он уже задолжал огромные суммы за отделку и украшение своего нового дворца и теперь не знал, где взять денег. Он стал раздражителен, нервы натянулись до предела, и единственным утешением в это время была мысль, что скоро его любимая Поппея подарит ему ребенка, которым, как он надеялся, окажется долгожданный сын и наследник. Однажды, вероятно в сентябре, Нерон вернулся со скачек намного позднее, чем обещал, и Поппея сердито набросилась на него. Он то ли в шутку, то ли в раздражении махнул ногой в ее сторону. Она стояла ближе, чем он думал, и удар вызвал выкидыш. К ужасу Нерона, этим дело не закончилось, и через несколько дней, которые он провел в невыносимых мучениях, Поппея умерла у него на руках.

Горе Нерона не знало границ. Ему была отвратительна мысль, что ее красота погибнет в огне, поэтому он послал за египетскими бальзамировщиками, находившимися в Риме, и велел им законсервировать ее тело с помощью сложного процесса, которым сохраняли тела древних царей и цариц Египта. В день похорон, спустя много недель, было сожжено столько египетских благовоний, что их количество, по оценкам, превышало все, что собирали в Египте и Аравии за целый год. Забальзамированное тело поместили в гробницу семейства Юлиев. Император, не пытаясь скрыть слез, сам прочитал панегирик, где в печальных тонах говорилось о красоте Поппеи и ее высокой доле как матери Клавдии Августы, которая уже была причислена к сонму богов. Однако народ не разделял горя своего императора, и, когда Поппею обожествили и в ее честь воздвигли храм, кое-где послышалось недовольное ворчание. После смерти Октавии Поппея не пользовалась популярностью, а ее поведение во время недавнего суда над заговорщиками посчитали жестоким и безжалостным, не оценив общей снисходительности, проявленной двором в этом случае. И тогда, и позднее о ней говорили много плохого, что не имело под собой никаких оснований. Ходили даже слухи, что она была отравлена каким-то врагом. На момент смерти ей было тридцать четыре года, и, таким образом, ее мольбу о том, чтобы она умерла, прежде чем увянет ее красота, судьба исполнила с фатальной точностью. В декабре, через несколько недель после похорон Поппеи, Нерон отметил свой двадцать восьмой день рождения.

Зимой 65 года и ранней весной 66-го он пребывал в подавленном, утомленном состоянии. Горечь печали и одинокие дни без Поппеи сводили его с ума. У него не осталось близких друзей, кроме Петрония, а после предательства тех, кого он так любил и кому доверял, он не пытался завести новых. Измученный чахоткой Тигеллин не был равным ему в интеллектуальном плане, он был скорее посредником в организации развлечений, чем другом, которому Нерон мог бы довериться. В поисках паллиативов разум этого человека редко заходил дальше похоти и пьянства. Из-за нехватки денег работы в императорском дворце – Золотом доме, которые так увлекали Нерона, остановились и, по сути, так никогда и не были завершены. Кроме того, он чувствовал, что лишился симпатии народа, а его нервы были в таком состоянии, что сквозь пелену частых слез он не видел вокруг себя ничего, кроме безжалостной враждебности. Ему казалось очевидным, что никто его не любит, разве что когда он поет. Но сейчас он чувствовал себя слишком несчастным, чтобы петь. Он слышал, что на его счет отпускаются всевозможные шутки, и время от времени грубые памфлеты о нем появлялись на стенах или тайком переписывались и ходили по рукам.

«Среди всех своих несчастий, – пишет Светоний, – странно и очень примечательно, что он с таким спокойствием терпел эти непристойности и другие оскорбления в свой адрес и относился на удивление мягко к тому сорту людей, которые нападали на него с бранью и писали пасквили». Даже когда сведения об этом представили сенату и были названы настоящие имена авторов этих оскорбительных сочинений, Нерон не стал отдавать их под суд. Правда, когда однажды некий комедиант Дат, который должен был произнести слова «Прощай, отец! Прощай, мать!» в пьесе, где он играл, сделал вид, будто ест что-то противное, когда произносил первые два слова, а произнося два других, изобразил движения пловца, явно имея в виду отравленные грибы Клавдия и кораблекрушение Агриппины, Нерон выслал его из столицы за дерзость.

В довершение личных несчастий императора разразилась национальная катастрофа: в Риме началась эпидемия чумы, и за несколько недель умерло около 30 000 человек. Улицы заполнились похоронными процессиями, а дома – телами умерших, ожидавшими похорон. Со всех сторон доносились стоны и плач, и на каждом клочке свободного пространства дымились и потрескивали погребальные костры. Пошел слух, что Нерон, которому не удалось сжечь горожан в огне пожара, пытается травить их, и теперь, когда какие-нибудь родовитые дети и те, кто за ними присматривал, умирали, съев на пикнике что-нибудь ядовитое, в этом видели руку Нерона, решившего уничтожить старую аристократию.

Потом налетел страшный ураган, который разорял Кампанию, разрушая деревни, с корнем вырывая деревья, нанося ущерб урожаю. Рим тоже ощутил на себе его свирепость, но не с такой силой. Вскоре после этого пришло известие, что Лугдунум (нынешний Лион), являвшийся самым красивым и богатым городом Галлии, полностью уничтожен пожаром, в связи с чем снова проявилась щедрость Нерона, который настоял, чтобы были сделаны пожертвования в пользу горожан, оставшихся без крова, и отправил им назад деньги, которые они внесли на восстановление Рима. Боги явно гневаются, говорили люди.

По городу снова поползли слухи о восстании, а распространившиеся в некоторых слоях общества нелепые рассказы, в которых Нерона обвиняли в гибели нескольких человек, которые на самом деле умерли от чумы, привели к тому, что в его адрес снова начали поступать угрозы. Его непопулярность никогда не была всеобщей, но степень неприязни к нему в некоторых кругах ярко отразилась в глупой байке, что он намерен отправить своих врагов живьем на съедение выставленному в то время напоказ в Риме диковинному египетскому уроду, который ел сырое мясо и мог зубами убивать животных.

Из-за таких слухов Рим стал противен императору, и он решил провести оставшуюся часть зимы в Неаполе, греческое население которого понимало и любило его. На время своего отсутствия он поручил сенату следить за любыми случаями возможных мятежей и при поступлении соответствующей информации подавлять их в зародыше. Нерон прекрасно знал, что такие случаи имеют место, но не хотел давать своим врагам поводов для нападений, лично предпринимая против предателей какие-либо действия. Пусть теперь этим займется сенат.

В то время в Риме еще жил богатый правовед Гай Кассий Лонгин, при императоре Клавдии занимавший пост наместника в Сирии, а теперь старый и почти слепой. Он всегда выказывал такую нелюбовь к Поппее, что Нерон даже не разрешил ему присутствовать на ее похоронах. Его отношение к Нерону тоже никогда не было дружеским. И вот теперь императору сообщали, что есть два изобличающих его свидетельства. Во-первых, он демонстративно поместил среди своих фамильных портретов бюст того знаменитого Кассия, который был одним из убийц Юлия Цезаря, сделал под этим бюстом надпись «Лидер партии» и взял за правило демонстрировать к нему такое почтение, что напрашивался вывод о его одобрительном отношении к убийству того диктатора, а следовательно, и к попытке убийства Нерона. Во-вторых, с недавних пор он очень сдружился с Луцием Силаном, последним из злосчастного семейства Силанов, являвшихся потомками Августа, и обратил на него внимание своих друзей, как на подходящего лидера движения за свержение Нерона. Молодая жена Кассия Лонгина Лепида приходилась Луцию Силану теткой и, как говорили, была еще и его любовницей. Сообщалось, что они практикуют «жуткие магические ритуалы» с целью наложить на Нерона проклятие. Планирование заговора, призванного посадить Силана на трон, продвинулось так далеко, что они уже выбрали его кабинет и еще трех человек, двое из которых были сенаторами.

Нерон отправил сенату письмо, где указывал на эти факты и просил, чтобы замешанные в этом лица были отстранены от участия в делах сената. Сенат провел расследование и отправил и Кассия, и Силана в ссылку: первый отплыл на Сардинию (где преспокойно жил, пока через несколько лет не получил прощение от Веспасиана), второго отослали в маленький городок Бариум (Бари), расположенный на юго-востоке Италии. Однако несколько недель спустя сенат отправил к Силану офицера и нескольких солдат, видимо чтобы перевезти его в какое-то другое место, но этот офицер «строго посоветовал ему совершить самоубийство, вскрыв себе вены», поскольку его дальнейшее существование нарушало мир и спокойствие Рима, где, вероятно, наблюдались какие-то выступления в его пользу. «Я принял решение умереть, – сказал Силан, – но не намерен оказывать такому мерзавцу, как ты, честь заставить меня это сделать». С этими словами он бросился к двери из комнаты, где они находились, а когда ему попытались помешать, вступил в кулачный бой в отчаянной надежде вырваться, однако был убит в схватке. Офицера, который сообщил обо всем этом сенату, оправдали. Другие заговорщики, задержанные сенатом, обратились к самому Нерону, и он их отпустил.

Вскоре после этого обвинения в предательстве были выдвинуты в отношении Поллиты, вдовы изменника Рубеллия Плавта, ее отца Антистия Вета, ее бабушки Сексты и их друга Публия Галла. Частным образом им стало известно, что сенат намерен поторопиться с судом над Ветом и уже определился с приговором, присудив ему смерть. Поэтому Поллита отправилась в Неаполь уговорить Нерона просить сенат простить его. «После того как ее не допустили к императору, она стала осаждать ворота его дома, то умоляя пронзительным женским криком, то обрушиваясь на него с горькими упреками». В конце концов, когда Нерон отказался вмешиваться в действия сената, она вернулась домой и сказала своему отцу, что единственный достойный выход для них – убить себя, не дожидаясь суда. В результате Вет раздал слугам все свое состояние до последнего гроша и всю мебель, чтобы сенату нечего было конфисковать, и все трое, погрузившись в теплые ванны, вскрыли себе вены на запястьях. Они «наперебой молили богов поскорее забрать их души» и, пока их взоры не потухли, переглядывались между собой. Когда об их смерти сообщили сенату, они посмертно были признаны виновными и приговорены к казни как изменники. Но Нерон, услышав об этом, деликатно распорядился, чтобы этот приговор вымарали из государственных бумаг и ради сохранения доброй памяти о них написали, что им была «предоставлена честь свободного выбора способа смерти». Публий Галл, хотя оказался близким другом покойного Фения Руфа, одного из несостоявшихся убийц Нерона, получил в наказание всего лишь ссылку.

Но слухи о заговоре по-прежнему продолжали ходить, и на сей раз сенат получил сведения, что мятеж планирует Осторий Скапула, офицер высокого ранга, отличившийся во время войн в Британии, а теперь на своих званых обедах разрешавший читать памфлеты против Нерона. Еще одним человеком, обвиненным в соучастии, оказался Публий Антей, когда-то большой друг Агриппины и после ее смерти с трудом скрывавший свое враждебное отношение к императору. Как только эти двое узнали, что их планы раскрыты, Антей принял яд, а Осторий Скапула, дождавшись появления солдат, велел своему рабу приставить к его горлу острый кинжал и бросился на него.

Вскоре после этого выяснилось, что бывший муж Поппеи Криспин, который, являясь одним из участников заговора Пизона, был отправлен Нероном в ссылку, снова замышляет свержение императора. Он покончил с собой сразу после предъявления ему обвинения, и его вину подтвердил Мела, младший брат Сенеки и отец поэта Лукана, уличенный в соучастии в то же самое время и тоже покончивший с собой. Прежде чем совершить самоубийство, Мела рассказал, что сенатор Цериал Аниций, который, как мы помним, предлагал обожествить Нерона, сам участвовал в заговоре против императора. Этот человек тоже совершил самоубийство, когда узнал, что он разоблачен.

Повсеместные заговоры заставили Нерона вернуться в столицу, но, когда проблемы улеглись, он снова отправился в Неаполь в компании своего старого друга Петрония Арбитра. Следует напомнить, что Петроний был одним из тех людей, в общество которых стремился попасть Нерон, когда только взошел на трон, и, хотя он редко появляется на страницах истории, похоже, часто бывал его компаньоном. С недавних пор этот факт стал причиной его конфликта с Тигеллином, чьи куда менее элегантные попытки развлечь Нерона этот признанный арбитр хорошего вкуса считал несколько вульгарными. На самом деле к тому времени скрытая борьба между Тигеллином и Петронием наверняка была хорошо известна всем при дворе.

Тигеллин был рыбаком и коневодом, и причины любви к нему императора таились в тех более грубых чертах его характера, которые рафинированное светское общество так и не смогло искоренить. Как и в случае с большинством гениев в области искусства, Нерон был чуть более вульгарен и чуть менее элегантен, чем восхищавшиеся им интеллектуалы. Одна из сторон его натуры была простой и лишенной лоска. Эту сторону и привлекал сицилийский коневод. С другой стороны, Петроний был таким искушенным во всех тонкостях художественной жизни и в погоне за удовольствиями, что Нерон, как говорят, «не мог оценить ни одной изящной роскошной вещи, если она не была рекомендована ему этим арбитром». Таким образом, под влиянием этих двух людей император, должно быть, постоянно колебался, склонялся то в одну, то в другую сторону. Петроний был всегда таким скучающим и вялым, что, когда император пребывал в приподнятом настроении, его фаворитом был Тигеллин. И можно предположить, что даже пение императора с его очевидной популярностью у народа приходилось по вкусу скорее сицилийцу, чем утонченному римлянину.

До нас дошли части юмористического романа «Сатирикон», написанного Петронием. И хотя это – блестящее и чрезвычайно забавное произведение, но оно настолько непристойно, что французский историк Виктор Дюруи заметил, что его читают, но никогда не цитируют. В нем рассказывается о приключениях группы молодых распутников, чьим единственным божеством, похоже, является Приап (Приап – у римлян бог полей и садов, изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции. – Пер.). Несмотря на то что предпринимались попытки отождествить главных героев «Сатирикона» с Нероном и его друзьями, более вероятно, что это вымышленные персонажи. В то же время этот роман отражает безнравственность римского общества тех дней, в особенности двора. И если сам Нерон был слишком занят и слишком много работал и потому мог совершать лишь краткие экскурсии в туманное царство сексуальной распущенности, то в целом атмосфера окружавшего его общества наверняка отличалась откровенной непристойностью. Никто во дворце не верил в богов. И если сам Нерон имел сильную склонность к оккультизму и часто ощущал не слишком приятное присутствие чего-то сверхъестественного, то его приятель Петроний был убежденным материалистом. «В наши дни никто не верит ни в небеса, ни в подземное царство, – говорит он устами одного из своих персонажей, – не соблюдает посты и плюет на Юпитера. В старые времена все было по-другому. Наши благородные дамы с чистыми помыслами ходили молиться, например, о дожде, и, если начинало лить как из ведра, они возвращались домой, как мокрые мыши. Но теперь нам, скептикам, нет никакой помощи от небес. Боги постарели и страдают подагрой, а наши поля сохнут».

Во время путешествия в Неаполь Нерон провел одну ночь в находившемся к северу от Мизенума городке Кумаэ, где у Петрония, по-видимому, была вилла. Вечером один из рабов, прислуживавших в доме, подошел к Тигеллину и рассказал, что его хозяин участвовал в заговоре Пизона и неоднократно тайно совещался здесь со Сцевином. Тигеллин удивился, но вместе с тем испытал ощущение близкого триумфа. Он сообщил об услышанном Нерону, тем самым окончательно довершив его разочарование. Петроний! Его ближайший друг – предатель! Удар наверняка был сокрушительным. Однако в тот момент он не стал предпринимать никаких действий против обвиненного, только сказал, что не поедет в Неаполь.

Петроний, конечно, догадался, что его разоблачили, и после того, как наутро кавалькада императора отбыла, он созвал своих друзей на обильный дневной пир, во время которого ненадолго удалился и вскрыл себе вены на запястьях, а потом наложил на раны повязки и остановил кровь. Всю свою жизнь он славился циничным, с презрением относившимся к опасности и модным своим скучающим видом, и вот теперь исполнился решимости поиграть со смертью и получить все возможное удовольствие от новизны собственного умирания. Вернувшись в комнату, где проходила трапеза, Петроний рассказал гостям, что сделал, и когда их меланхолическая заботливость ему наскучила, он снял повязки и снова позволил крови течь, но, когда беседа переключилась на более интересную тему, снова наложил повязки.

Чувствуя, что еще не настолько слаб, чтобы не стоять на ногах, Петроний совершил короткую прогулку по вечерним улицам Кумаэ, а когда вернулся домой, с удовольствием вздремнул. Потом послал за некоторыми из своих рабов и пожаловал денег одному или двум, а остальных велел высечь. После этого продиктовал письмо к Нерону, где напомнил ему много прописных истин и сделал саркастическое замечание по поводу неартистичности некоторых ночных приключений императора, о которых ему в приватной беседе рассказала дама по имени Силия, жена сенатора, имевшая обыкновение развлекаться еще и с Петронием, о чем император ничего не знал.

Потом он снова снял повязки и попросил друзей почитать ему какие-нибудь стихи. Когда жизнь уже покидала его, он заметил стоящую рядом красивую вазу, произведение искусства, которое всегда жаждал заполучить Нерон, и, протянув руку, нарочно столкнул ее со стола, чтобы она разбилась на мелкие кусочки и император не смог ею завладеть.

Известие о смерти Петрония, подтвердившее его вину, стало для Нерона большим потрясением, а оскорбительное письмо больно задело его. Он догадался, что это Силия рассказывала о нем неприглядные истории, и в порыве гнева выслал ее, запретив показываться в Италии. Однако эта вспышка злости не могла успокоить его душевные раны. Что в нем такого должно быть, спрашивал себя Нерон, что его лучшие друзья объединились с его врагами-традиционалистами в заговоре против него? Теперь мы задаемся тем же вопросом. Классики истории утверждали, что его главными изъянами были жестокость, безнравственность, тщеславие и полное пренебрежение достоинством императорского титула. Но, строго говоря, Нерон не был жесток, он даже не был суров, пока ему не начали досаждать заговоры с целью его убийства. Он не был более безнравственным, чем Петроний, Сенека или другие заговорщики, и, следовательно, невозможно, чтобы они действовали под влиянием отвращения к его аморальности. И он определенно не был тщеславен, а о его неуверенности в себе, проявлявшейся в страхе перед музыкальными критиками, знали все. Все его друзья увлекались сценой, а главный заговорщик Пизон сам играл на публике в театральных представлениях точно так же, как Нерон в музыкальных. Значит, не пренебрежение имперским этикетом вызывало у них желание убить его.

По нашему мнению, ясно, что, если аристократия старого пошиба страстно желала его свержения, поскольку он безжалостно выступал против тех норм и установлений, которые они отстаивали, и поскольку он растратил или мог растратить общественные богатства, то предательство его ближнего круга наверняка было вызвано какой-то личной враждой и амбициями, не имевшими никакого отношения к сказанному выше. Пизон мог завидовать самому факту пребывания Нерона на троне. Петроний мог ненавидеть его как соперника в коллекционировании произведений искусства или очень резко разойтись с ним во вкусах. Один мог ревновать его к какой-нибудь женщине, другой – затаить на него злобу из-за нанесенного оскорбления. Как мы видим, с точки зрения истории только традиционалисты с их мотивами достойны снисхождения. В защиту остальных нельзя сказать ничего подобного.

В тот мрачный период жизни Нерона имели место еще три смерти, о которых стоит упомянуть. Первая – это смерть Тразеи Пета, непреклонного сенатора, открыто выражавшего императору свое суровое порицание в течение многих лет. После смерти Агриппины он в знак протеста ушел с заседания сената, не признавал «Праздников молодости» и отказывался присутствовать на них, возражал против обожествления Поппеи и даже не пришел на ее похороны, не появлялся в сенате, когда там произносились ежегодные клятвы верности Нерону и молитвы о его безопасности, не присутствовал на демонстрации его «божественного голоса» и так далее.

Сенат сам устроил суд над этим злополучным человеком, которого обвинили в том, что он представляет опасность для мира и покоя в Риме. Одновременно были предъявлены обвинения его зятю Гельвидию Приску и группе их друзей. Обвинителем от лица государства выступил некий Эприй Марселл.

«Если бы вместо того, чтобы высказывать свое неодобрение, – заявил он, – Тразея пришел сюда и рассказал, каких реформ желает он, было бы еще куда ни шло. Но он своим угрюмым молчанием осуждает всю систему. Разве не ясно, что этот человек недоволен, что Нерон установил мир на всем свете? Видимо, его не устраивает современное общественное процветание. Он пренебрегает законами и оскорбляет Рим как таковой. Похоже, он настолько ненавидит государство, что для него, несомненно, было бы лучше разорвать с ним всякую связь своей смертью».

Сенат справедливо признал его врагом общества, несмотря на искренность его намерений, но разрешил ему вместо казни совершить самоубийство. В то же время Гельвидий и остальные были отправлены в ссылку или прощены. Практически сразу за этим последовал суд над Бареа Сораном и его дочерью Сервилией. Первый обвинялся в участии в несостоявшемся восстании Рубеллия Плавта, вторая – в использовании магии против императора. Обоих сенат признал виновными и разрешил им самим выбрать способ, которым они расстанутся с жизнью. Возможно, смерть Антонии, дочери императора Клавдия и вдовы изменника Суллы, относится к этому же периоду и связана с этими судами, поскольку Светоний утверждает, что ее тоже признали виновной в измене и казнили. Но это утверждение не подтверждено, и, возможно, она умерла естественной смертью.

Нерон не проявлял к этим судам большого интереса, но предполагается, что одобрил приговоры, поскольку его по-прежнему беспокоили и расстраивали угрозы в его адрес, и он не знал, кому доверять. Однако тут темные тучи внезапно рассеялись, и с весны 66 года до конца своего царствования хроника его жизни почти не содержит упоминаний этих мало приятных рассказов о казнях и самоубийствах. Теперь его печаль от потери Поппеи заметно утихла, и он решил снова жениться, поскольку очень хотел иметь детей. В качестве новой императрицы Нерон выбрал Статилию Мессалину, дочь Статилия Тавра, который в 44 году был консулом, и вдову Аттика Вестина, того самого консула, которого вынудили совершить самоубийство как одного из предполагаемых участников заговора Пизона. О ней почти ничего не известно, кроме того, что она не смогла родить Нерону ребенка и что пережила его. Говорили, она была его любовницей до того, как он на ней женился. Если это так, то, возможно, этот брак был более счастливым, чем mariage de convenance (брак по расчету. – Пер.), хотя авторитетные историки почти ничего об этом не говорят.

В речи Марселла в сенате, описанной выше, с благодарностью упоминался тот факт, что Нерон принес империи мир, и это интересный комментарий к характеру императора, о котором Светоний пишет: «Он никогда не проявлял ни малейшего интереса к тому, чтобы расширить границы империи» с помощью военных подвигов. Нерон никогда не видел себя полководцем и не имел никакого желания прославиться как герой-завоеватель. Этот факт, между прочим, указывает, что его любовь к сцене была вызвана не тягой к блеску театрального представления или пристрастием к героике, а подлинным артистическим порывом. Он, без сомнения, был человеком мира и, по-видимому, считал одним из своих лучших достижений закрытие храма Януса – традиционный сигнал того, что в империи воцарился мир. За время своего царствования Нерон смог сделать это дважды: один раз в 64 году, другой – в 66-м. Эта склонность к пацифизму, или скорее погруженность в дела, которые он считал более важными, чем битвы, судя по всему, стали одной из причин нелюбви к нему конвенциональных кругов римского общества, родившихся и выросших в атмосфере милитаризма. Эти люди, привыкшие к оружию и крови, с презрением смотрели на закрытые двери храма Януса. За несколько лет до этого Нерон поговаривал о том, чтобы вывести римские легионы из Британии, а какое-то время после этого решительно пытался установить длительный мир с наследственными врагами Рима на другом конце империи – парфянами.

В конце концов в последнем вопросе его усилия увенчались успехом, и в начале лета 66 года он с большим удовлетворением принимал в Риме дань уважения от Тиридата, брата царя Парфии, которого тот сделал царем Армении, но которого в последствии изгнал римский генерал Корбулон. Тиридату было дано обещание, что, если он приедет в Рим, ему возвратят трон, поэтому осенью 65 года он тронулся в путь. Его путешествие было по-царски неспешным и заняло не менее девяти месяцев. Тиридата сопровождали три тысячи парфянских всадников и почти столько же римских, а также бесчисленное множество придворных и слуг, и с того момента, когда процессия пересекла границу Армении и въехала на территорию Римской империи, все снабжение и другие расходы оплачивались из общественной казны Рима.

Тиридат был красивым умным молодым человеком и, проезжая верхом из города в город по прекрасным римским дорогам, являл собой величественную фигуру. Его жена ехала вслед за ним, но, поскольку парфянским женщинам не разрешалось показывать лицо на публике, на царице был похожий на шлем головной убор, который полностью скрывал ее черты. На протяжении всего пути по Малой Азии и Греции царскую чету чествовали и щедро развлекали, а где-то в районе современной Венеции их встретила роскошная императорская колесница или повозка, на которой они проследовали вниз по восточному побережью до Неаполя, где их ожидал Нерон.

Когда Тиридата вели к императору, возникло небольшое осложнение, поскольку сопровождающие, заметив, что он взял с собой кинжал, попросили его отдать оружие, как того требовал этикет. Тиридат отказался, но после жарких споров согласился позволить, чтобы ножны с помощью гвоздей закрыли так, что достать кинжал стало невозможно.

После этого его провели в зал, где находился император, и он, вопреки своему царскому достоинству, упал на колени, совершенно потрясенный великолепием группы придворных, окружавших императора, и самим Нероном, крепким, мускулистым, с копной огненных волос и в роскошном наряде, украшенном драгоценными камнями.

В течение нескольких дней его развлекали в Неаполе и Байе, затем Нерон сопроводил своих гостей в Рим, где Тиридата должны были публично увенчать короной Армении. Церемония состоялась утром в начале лета на Форуме, который по такому случаю украсили лавровыми ветвями и флагами. Весь Форум заполнили зрители, и в окнах верхних этажей тоже не было свободных мест. Нерон сидел на троне, стоявшем на помосте в окружении преторианцев и сенаторов. Тиридат, которого подвели к нему сквозь строй солдат, снова преклонил колени. Нерон поднялся и поцеловал его, после чего воздух разорвал такой громкий крик, что Тиридат чуть не испугался. Однако быстро овладел собой и произнес небольшую благодарственную речь, сказав, что Нерон – его верховный господин, а фактически – бог, на что Нерон ответил, что рад, если он так думает, и приехал в Рим лично выразить свое почтение. Затем Тиридат был провозглашен царем Армении. Он опустился у ног императора, и тот возложил ему на голову корону.

Потом они поехали в театр, где весь интерьер, включая сиденья, был покрыт позолотой. Огромный пурпурный навес, натянутый через всю арену, защищал от солнца. На этом навесе была вышита гигантская фигура Нерона, управляющего колесницей, над ним сияли золотые звезды. После представления состоялся большой пир, а затем император спел для своего гостя, который, однако, был этим несколько шокирован. И наконец, в назидание ему император, переодевшись в свое платье и шапочку для скачек, продемонстрировал свое искусство управления колесницей.

Праздники продолжались, и, когда Тиридат тронулся в обратный путь, он вез с собой не только множество подарков от хозяина, включая различные товары и деньги, но и римских художников и ремесленников, которые должны были украсить его столицу, имя которой он изменил с Артаксаты (Арташат) на Неронию. Прямо перед отъездом Нерон очень просил посвятить его в таинства митраизма – религии, которая уже успела распространиться из Персии в Грецию и Италию и с недавнего времени стала крупнейшим соперником христианства. Однако эта затея оказалась не слишком успешной, возможно, потому, что перед инициацией неофиту полагалось отказаться от всех своих греховных плотских страстей.

Нерон потратил на своего гостя так много денег, что день, когда проходила описанная выше церемония, получил в римской истории название «золотого дня», а результатом этих трат стало то, что казна оказалась почти пустой. И все же игра стоила свеч, поскольку впечатление, которое произвел этот визит на Тиридата, было чрезвычайно сильным, а его уважение и любовь к Нерону – такой искренней, что и Армения, и Парфия, прежде самые опасные враги Рима, сохранили с ним мир на следующие пятьдесят лет. Фактически вся эта история признается мастерским дипломатическим ходом со стороны Нерона и величайшим триумфом его царствования. И несмотря на то, что его важность умышленно недооценивается классическими авторами, которые, что бы он ни делал, не видят в Нероне ничего хорошего, современные историки едва ли могут не признать в отношениях Нерона с Тиридатом прикосновение руки мастера, результатом которого на ближайшие годы стали десятки тысяч спасенных жизней.

Оставшуюся часть лета император провел в Неаполе и его окрестностях. Теперь, когда во всей империи наступил мир и заговоры врагов были ликвидированы, он целиком отдался искусству. Он снова и снова пел для восторженной публики и часами репетировал. Наконец, почувствовав, что теперь его голос достиг вершины своей силы и красоты, Нерон решил поехать в Грецию, чтобы участвовать в знаменитых музыкальных состязаниях, и прежде всего в Пифийских, Истмийских, Немейских и Олимпийских играх. Греки всегда были его горячими поклонниками. Они понимали музыку и знали, что это самое главное. Они понимали душу артиста. Они, верил Нерон, не станут убивать его за то, что он не соответствует стадному представлению о том, каким должен быть император, не станут клеветать и сочинять о нем разные небылицы. Они увидят, что его цель – объединить весь мир в преданности ему с помощью не военной силы, а силы искусства, и их лучшие люди встретят его с теплотой, неведомой холодному сердцу патрицианского Рима.

Нерон с восторгом строил планы. Его жена Мессалина и Тигеллин поедут с ним. Его вольноотпущенники Гелиос и Поликлит останутся дома, чтобы вести за него дела. А Нимфидий, сменивший Фения Руфа на посту префекта преторианской гвардии, будет поддерживать в городе порядок. К осени все было готово, и 25 сентября 66 года, за три месяца до своего двадцать девятого дня рождения, Нерон выехал из Рима, чтобы осуществить то, что стало самым замечательным путешествием за все время его царствования.

Глава 17

Поездка по Греции. Смерть Корбулона. Освобождение Эллады. Возвращение в Рим, февраль 68 года. Восстание Виндекса. Восстание Гальбы. Свержение Нерона, июнь 68 года

С этого времени история жизни Нерона – это история популярного и успешного певца, который, по стечению обстоятельств, был еще и императором, и, поверхностно изучая его характер, можно предположить лишь то, что он не позволил, чтобы его императорские обязанности мешали удовольствиям, которые доставляли ему достижения в музыке. Он оставался в Греции почти полтора года и все это время был так занят своим пением, что, вероятно, не имел времени заниматься делами, связанными с управлением империей, разве что подписал несколько документов и отдал несколько приказов общего характера, – факт, который на первый взгляд означает преступное пренебрежение своими обязанностями.

Вместо того, чтобы остаться в Риме или где-то неподалеку и посвятить себя государственным делам, он предпочел совершить тур по Греции, выступая на каждом музыкальном состязании в этой стране и давая так много представлений, что менее чем за 18 месяцев завоевал более 18 сотен наград. Так что неудивительно, что ему пришлось за это заплатить. В конце концов его свергли, и не потому, что он был жесток и несправедлив, как это изображали позднее, а потому, что музыка захватила его целиком, практически не оставив места ни для чего другого, и его критики единодушно винят Нерона в том, что он легкомысленно позволил, чтобы им безраздельно завладело настолько ничтожное занятие.

Но при более глубоком изучении свидетельств видно, что Нерон воспринимал свое пение чрезвычайно серьезно. В эти последние месяцы его жизни ничто не могло пошатнуть его веру, что музыка – самое важное на свете и что его священный долг как императора, которому довелось получить от богов этот дар – пение, употребить его для объединения человечества в его лояльности императорскому трону. Он, безусловно, считал, что своим пением для римского народа и других покоренных наций он венчает предшествующие достижения цезарей. Эта мысль настолько прочно завладела сознанием Нерона, что его искренне удивляло предположение, будто у императора могут быть более важные дела. Как всякий настоящий артист, он верил, что Искусство в своем величии превосходит даже верховную власть. Его концертное турне по Греции, границы которого он надеялся расширить на другие части мира, было предпринято не только в предвкушении восторга от самого пения, но и под влиянием возвышенных эмоций, которые, вероятно, только художник может понять и отличить от мономании (мономания – в психиатрии XIX века навязчивая или чрезмерная увлеченность одной идеей или субъектом, одностороннее однопредметное помешательство. – Пер.). Нерон был не единственным, кто верил, что использование своего дара, или таланта, – это долг того, кто им обладает. Но был единственным правителем, который, будучи взращенным среди великолепия и пышности могущественного двора, а затем познав полноту власти, тем не менее считал более грандиозным начинанием обращение к миру посредством песни.

В поездке императора сопровождало множество официальных лиц и помощников, включая группу клакеров, чья обязанность заключалась в том, чтобы инициировать бурные аплодисменты и овации и помогать в театре. Кроме того, в его свите ехали многочисленные музыканты и актеры. Сначала Нерон высадился на острове Корцира и спел там перед алтарем Юпитера Кассия. Оттуда он продолжил свой путь до Олимпии, где по его приказу построили специальный театр. В каждом городе, естественно, объявлялся музыкальный фестиваль, и Нерон принимал все приглашения участвовать в состязаниях, не говоря уже о четырех самых главных, которые уже были упомянуты и даты которых были сдвинуты так, чтобы вписаться в его маршрут. Он отказался посетить только Афины и Спарту. Говорили, хотя это маловероятно, что он боялся ехать в Афины, поскольку считал, что там обитают фурии, которые, согласно древней легенде, преследовали сына Агамемнона Ореста после того, как он, подобно Нерону, убил свою мать. Причина отказа ехать в Спарту более правдоподобна и заключается в том, что он не одобрял строгости местных законов и не собирался им подчиняться.

В каждом городе, где он пел, Нерон завоевывал награду: тут ветку лавра или петрушки, там венок из оливы или ели. И хотя можно считать, что эти награды ему давали из вежливости, восхищение слушателей позволяет предположить, что если не всегда, то, как привило, его голос действительно был лучше, чем у конкурентов. О его победе всегда объявлял герольд, обладатель очень громкого голоса и друг Нерона Клувий Руф, который обычно выкрикивал: «В этом состязании победил Нерон-цезарь к вящей славе римского народа и всего мира, который принадлежит ему!»

Поначалу снова стала заметна нервозность Нерона, а его страстное желание исполнять все правила состязаний, чтобы ему не делали предпочтения, широко обсуждалось. Иногда, по обычаю того времени, он, исполняя какую-то роль, надевал маску и, когда играл женщину, использовал маску, похожую на Поппею… «Но как можно было это терпеть, – пишет Дион Кассий, – слышать, что император, включенный в программу наряду с другими конкурсантами, репетирует и поет песни, отпустив длинные волосы, как носят музыканты, ходит в сопровождении всего одного или двух спутников и с тревогой смотрит на своих соперников? Что достойно называться победой меньше, чем то, за что Нерон получал какую-то гирлянду, пренебрегая венцом правителя государства? Именно этим путем он пал с высоты величия своей власти, утратил свое достоинство, играя роль раба, изображая, что его водят, как слепца, что он вынашивает и рожает детей, что он сходит с ума, – все это он исполнял в историях об Эдипе, Тиесте, Геркулесе и Оресте. Все ситуации, которые изображают обычные актеры, когда играют, он брался представлять. И все же солдаты и все остальные видели, терпели и одобряли эти действия, называя его пифийским победителем, олимпийским победителем, национальным победителем, наивысшим победителем!»

Однако не все греки были хорошими слушателями. Например, нашелся один человек, который так сильно хмурился и так мало аплодировал, что Нерон, обидевшись, впоследствии отказался его принять. «Но тогда куда мне идти?» – в смятении спросил этот человек у вольноотпущенника, когда ему было отказано. «Убирайся в ад!» – ответил вольноотпущенник. Однако в целом турне проходило с огромным успехом, и по прошествии нескольких месяцев Нерон наверняка начал верить, что он и вправду величайший из всех певцов, которых видел мир. Он не был тщеславным, но овации, которых он удостаивался повсеместно, не могли не вскружить ему голову. И хотя, отправляясь в Грецию, Нерон волновался и чувствовал себя неуверенно, задолго до возвращения стал уверен в себе и сиял от гордости. С его губ не сходили слова «моя публика», и чем больше слушатели аплодировали, тем больше он стремился удовлетворить их. Он работал как раб, выступая на публике почти ежедневно, вставал рано утром и засиживался допоздна, упражняясь и репетируя.

В свободные часы Нерон развлекал себя, управляя колесницей, и его мастерство было таким, что в Олимпии он записался участвовать в гонках и даже управлял упряжкой из десяти лошадей, чем вызвал всеобщее восхищение. Во время одной из таких гонок его колесница перевернулась, и Нерон вылетел из нее, едва не попав под копыта других лошадей. Он поднялся и продолжил гонку, но был в таком состоянии, что не смог ее закончить. Судьи дипломатично объявили, что падение было не его виной и, если бы не оно, Нерон непременно стал бы победителем, поэтому они вручили ему приз. «На этих гонках он иногда намеренно позволял себе проиграть, чтобы в других случаях его победа выглядела более достоверной» – это замечание Диона Кассия, которое, если иметь в виду предубеждение автора, предполагает, что Нерон довольно часто выигрывал гонки без тактичной помощи других участников.

Помимо этого, он часто смотрел поединки борцов и сам был весьма успешен в этом виде спорта. Иногда в пылу азарта Нерон выскакивал на ринг и подталкивал вперед борца, который слишком отдалился от своего соперника. Он очень хотел сам участвовать в состязаниях по борьбе, но, надо полагать, даже он сознавал, какое неприглядное впечатление произведет, если его, Императора Всего Мира, соперник бросит навзничь.

В этот период Нерон наверняка был в отличной форме, поскольку ежедневно тренировался физически, в связи с чем можно упомянуть, что существует следующее живое краткое описание императора: он стоит на гимнастической площадке, обнаженный, если не считать набедренной повязки, и громко поет, выполняя свои упражнения. Из страха навредить своему голосу он был вынужден соблюдать умеренность и вести очень размеренный образ жизни, поэтому более поздние истории о его оргиях и дебошах можно отмести, ибо они совершенно не соответствуют рассказам, как он заботился о себе, о его прекрасном здоровье и о том, как много и тяжело ему приходилось трудиться.

И все же не мешает вспомнить один факт, который показывает нам Нерона того периода в необычном свете. Как уже указывалось, в те дни существовал обычай, особенно характерный для Греции, когда светский мужчина заявлял о своей любви к какому-нибудь красивому юноше, которого он начинал повсюду брать с собой, куда бы ни шел. Будучи молодым человеком, Нерон заигрывал с этим отклонением, потому что хотел соответствовать моде, но его любовь к Акте, а затем к Поппее поставила для него крест на любых подобных тенденциях. Однако теперь, следуя какой-то странности его натуры, мужские инстинкты Нерона сместились в сторону, освященную этим греческим обычаем, и он начал щедро изливать свои чувства на юношу по имени Спор, который внешне так сильно напоминал ему Поппею, что Нерон называл его Сабиной, вторым именем Поппеи. Впрочем, возможно, странность заключалась не столько в натуре Нерона, сколько в физических особенностях самого Спора, поскольку есть свидетельства, позволяющие предположить, что он был гермафродитом и определенно не имел органов, присущих мужчине. Одна из придворных дам новой императрицы Мессалины, некая Кальвия Криспинилла, присматривала за этим мальчиком и заботилась о его обширном гардеробе. Этот факт можно считать либо указанием на то, что поначалу он был просто своего рода декоративным дополнением либо свидетельством склонности императора к сексуальным странностям. По слухам, Нерон заключил со Спором фиктивный брак и устроил по случаю этой церемонии празднество, на котором его друзья поздравляли невесту-мальчика и произносили традиционные пожелания, чтобы этот союз был благословлен потомством. В связи с этим можно упомянуть, что некий мужчина, которого спросили, что он думает об этой свадьбе, ответил: «Жаль, что его отец не удовлетворился такой же женой».

В то время как император таким образом гастролировал по Греции, традиционалисты, что было совершенно неизбежно, начали готовить против него очередной заговор. По сообщениям императорских агентов, лидерами заговора были два брата: Скрибоний Руф, Скрибоний Прокул – оба на тот момент прокураторы западных провинций – и генерал Корбулон, прославившийся своими победами на Востоке. Нерон отправил всем троим приказ явиться к нему в Грецию. Два брата, как только узнали, что их выдали, не дожидаясь приема у императора, покончили с собой. Корбулон какое-то время находился под подозрением, но свидетельства против него были такими неопровержимыми, что, как только он прибыл в порт Коринфа, Нерон сразу же отправил ему сообщение, предлагая в качестве привилегии выбрать способ смерти. Получив его, Корбулон тут же заколол себя, произнеся по-гречески слова, которые в переводе означают: «Так мне и надо». Впоследствии эти слова вызывали вопрос, что он имел в виду. Было ли это признанием вины или того, что глупо было отдавать себя в руки Нерона, или Корбулон выражал сожаление, что не убил Нерона намного раньше? Лично мы думаем, он хотел сказать, что сам виноват, что ввязался в какой-то незрелый заговор или что приехал в Грецию по приказу Нерона, вместо того чтобы спасти свою жизнь, без промедления подняв восстание.

Осень 67 года застала императора в Коринфе, где он начал рытье канала через перешеек, чтобы сократить путь, который приходилось проделывать вокруг побережья Спарты кораблям, шедшим с Востока на запад Греции. Однако эта работа осталась не завершенной ни Нероном, ни его преемниками, и канал был построен только в 1893 году.

28 ноября, завоевав награду на Истмийских играх, проходивших в Коринфе, Нерон, разгоряченный, восторженный и сияющий от удовольствия, вышел на сцену и объявил, что жалует «свободу» всей Южной Греции, иными словами – Пелопоннесу и Ахее. Эта «свобода» соответствовала тому, что сегодня назвали бы статус доминиона, а именно – право страны контролировать свои дела в рамках империи. До сих пор ни одна территория такого большого размера не получала этого статуса, он предоставлялся только некоторым городам. Однако Нерон любил греков и хотел выразить им свою признательность за тот прием, который они ему оказали, и за то, как аплодировали его пению. Поэтому сделал такой беспрецедентный шаг, чем сильно напугал консервативных римлян. Очаровательная маленькая речь, которую Нерон произнес по этому случаю, сохранилась. Вот она: «Нежданный дар, народ Греции, приношу я тебе – хотя, возможно, ничто не может считаться неожиданным от такой щедрости, как моя, – столь необозримой, что у тебя не было надежды попросить о ней. Если бы я сделал этот дар, когда Эллада была в расцвете, то, возможно, гораздо больше людей смогли бы воспользоваться моей милостью. Но не из жалости, однако, а по доброй воле я делаю сейчас это благодеяние и благодарю ваших богов, чье пристальное провидение всегда испытывал как на море, так и на суше, за то, что они предоставили мне возможность столь великой милости. Другие императоры даровали свободу городам, один Нерон даровал свободу целой провинции».

Естественно, что собрание пришло в неописуемый восторг, и вскоре Нерон действительно был обожествлен греками как «Зевс, Наш Освободитель». На алтаре Зевса в главном храме города они начертали слова: «Зевсу, Нашему Освободителю по имени Нерон, во веки веков», в храме Аполлона установили его статую, назвали его «новое Солнце, освещающее эллинов» и «единственный любящий греков на все времена». Все это, конечно, было очень приятно, но Нерон предпочитал, чтобы его любили как артиста, а не как грекофила.

Его отношение к собственному пению поразительно ярко проявилось в письме к Гелиосу, которого он оставил «вице-королем» в Риме и который предупреждал Нерона, что должен вернуться назад. «Несмотря на то что сейчас, – писал он, – все твои желания и надежды направлены на мое скорейшее возвращение, тебе определенно было бы лучше говорить и надеяться, чтобы я вернулся с репутацией, достойной Нерона». Речь идет о его репутации как музыканта. Он не мог понять, как Гелиос или кто-то еще может считать, что государственные дела важнее, чем его обязанность петь для своего народа, а императорская корона прекраснее, чем венок победителя в пении. Нерон не сознавал всю серьезность недовольства, охватившего Рим, в особенности недовольства, вызванного плохим управлением и несправедливостью Гелиоса. И когда он в конце концов в начале 68 года, через несколько недель после того, как ему исполнилось тридцать, вдруг увидел у себя на пороге этого человека, прискакавшего из Италии, чтобы убедить своего хозяина вернуться домой, то был поражен и вышел из себя. Он планировал нанести визит своему другу Тиридату в Армении и даже доехать до границы Парфии. И еще надеялся побывать в Египте – этом традиционном доме музыки. Тем не менее Нерон согласился отказаться от этих планов и вернуться домой, поскольку верил, что если страхи Гелиоса обоснованы, то причиной волнений в Риме могла быть только неспособность населения осознать его вокальный триумф в Греции. Они, очевидно, не понимали, что весь артистический мир у его ног и что Искусство – это единственное, что имеет значение. Конечно, он должен ехать домой, чтобы объяснить свою точку зрения страдающим прискорбным бескультурьем жителям Рима, заставить их понять, что победы императора в прекрасном царстве музыки достойны большего уважения, чем победы на поле брани.

После бурного путешествия по морю он снова высадился в Италии, вероятно, в феврале 68 года и, направившись прямо в Неаполь, въехал в город на колеснице, запряженной молочно-белыми лошадьми, через брешь, специально проделанную для этой цели в городской стене, что отвечало обычаю греков разрушить крепостные стены войны, чтобы впустить победителя в Искусстве. Из Неаполя Нерон проследовал в Антиум, место своего рождения, а оттуда в Альбу, въезжая в эти города похожим способом, и, наконец, прибыл в Рим, где еще раз повторил въезд через брешь в стене к большому изумлению горожан, никогда не слышавших об этом обычае.

Императора сопровождала большая процессия, и о его прибытии было объявлено заблаговременно, так что Нерона ждал радушный прием. Во главе процессии шли люди, которые несли гирлянды, завоеванные императором на состязаниях в Греции. За ними следовали другие, державшие плакаты, на которых были написаны названия и характер состязаний, а ниже следовали слова: «Нерон-цезарь одержал победу в этом состязании и стал первым римлянином, сделавшим это, от начала мира». Следом ехал сам Нерон. Краснея и улыбаясь, он махал рукой своей дорогой публике. Был облачен в пурпур, усыпанный золотыми звездами, и держал ветвь пифийского лавра, а его рыжая голова была увенчана венком из дикой оливы. Он ехал в золотой колеснице, которую император Август использовал в дни своих военных триумфов. Позади него сидел Диодор, лучший в мире арфист, который, вероятно, часто аккомпанировал ему. Далее шли его клакеры и преторианцы.

На Форуме его встретил сенат в полном составе, после чего все проследовали в Капитолий. Улицы были украшены гирляндами, флагами и посыпаны шафраном, а от тысяч курильниц поднимались клубы душистого дыма. «Приветствуем тебя, победитель Олимпиады! – кричала толпа. – Приветствуем тебя, пифийский победитель! Август! Август! Приветствуем тебя, Нерон – бог Геркулес! Приветствуем тебя, Нерон – бог Аполлон! Наш национальный победитель, единственный от начала времен! Август! Август! О, божественный голос! Блаженны те, кто слышит его!»

«Такими именно были их слова», – пишет Дион Кассий, не больше, чем мы сегодня, понимая, какой вывод из этого сделать, и будучи не в состоянии сказать, было ли это спонтанным выражением восторга или заранее отрепетированной лестью. Мы, со своей стороны, можем предположить, что низшие классы были рады возвращению своего императора и потому, что это хорошо сказывалось на торговле, и потому, что правление Гелиоса и сената было жестким и непопулярным. Кроме того, на многих людей из высших классов действительно произвел впечатление триумфальный тур Нерона по Греции, и они достаточно искренне приветствовали его и аплодировали ему. Но там наверняка было огромное множество людей, настроенных враждебно, отчасти из-за беззакония, чинимого его агентами, о чем Нерон, однако, ничего не знал, отчасти по причине презрения к музыке и музыкантам. Их приводило в отчаяние, что император поглощен такими вещами. В то же время было наверняка много тех, кто испытывал по этому поводу крайнее недоумение и мог лишь покачать головой и сказать, что это совершенно не по-римски.

В конце церемонии Нерона проводили в его новый дворец, Золотой дом, в котором уже можно было жить, хотя работы еще не завершились. Осматривая дворец, он весело заметил, что теперь у него есть дом, подходящий для благородного человека. Прием его чрезвычайно воодушевил, и он, должно быть, посмеялся над страхами Гелиоса. Нерон чувствовал, что даже здесь, в Риме, люди признают его великим maestro, и прежде, чем отправиться ночевать, приказал, чтобы его 1800 наград были развешаны по всей спальне и, проснувшись утром, он смог их увидеть. Позднее Нерон велел, чтобы их развесили на египетском обелиске, стоявшем на ипподроме, и следующие несколько дней, устраивая гонки на колесницах, специально направлял свой экипаж мимо обелиска, возможно стремясь показать римлянам, что он не только музыкант, но и настоящий мужчина. Впрочем, если это так, то его стараниям вредил тот факт, что он всюду открыто появлялся со Спором и прилюдно обнимал его. Как уже отмечалось, имелись сомнения, что Спор действительно мальчик, но публика не сомневалась в его половой принадлежности, к тому же предположение о подобной аномалии не снимает неловкости, которую вызывает данная ситуация.

В начале марта император снова уехал в Неаполь, но на третьей неделе того месяца, в день годовщины смерти его матери он получил известие, что Гай Юлий Виндекс, наместник Лугдунской Галлии (гальской провинции, столицей которой являлся Лугдун – нынешний Леон), поднял знамя восстания. Сам Виндекс – галл по происхождению, хотя его отец был римским сенатором – был потомком древнего царского рода этой провинции. Полученные депеши свидетельствовали, что он призвал к оружию своих соплеменников, к которым присоединились стоявшие там римские войска. Маловероятно, что Нерону передали речь, которую он произнес перед своими сторонниками, но она была записана, и Дион Кассий воспроизводит ее: «Наш долг восстать, – сказал Виндекс, – потому что Нерон разрушил весь римский мир, потому что он предал смерти лучших людей сената, потому что убил свою мать и потому что не хранит даже подобия прежнего правления. Убийства, конфискация собственности и другой произвол неоднократно совершался в отношении многих людей. Но как найти слова, чтобы описать другую сторону его поведения, как она того заслуживает? Друзья мои, поверьте, я видел этого мужчину – если он действительно мужчина, учитывая его отношения со Спором и Пифагором, видел его на арене театра и в оркестре, временами играющим на арфе и одетым как музыкант или актер. Я часто слышал, как он поет, слышал, как декламирует, слышал, как произносит строки из трагедий. Я видел его закованным в цепи, видел, как его таскали туда-сюда, видел его беременным, рожающим детей и представляющим все остальные ситуации из легенды. Кто после этого может назвать такого человека Цезарем, или Императором, или Августом? Никто и ни при каких обстоятельствах не смеет так оскорблять эти священные титулы! Их носили Август и Клавдий, но этому парню больше подойдет имя Тиест, Эдип, Алкмеон или Орест, потому что это их он воплощает на сцене и их титулы он присвоил себе, а не другие. И потому теперь наконец давайте восстанем против него. Приходите, чтобы помочь своей собственной стране и Риму и избавить от него мир!»

Интересно заметить, что в этой речи ужасным преступлением Нерона объявлено пение и игра на сцене. О жестокостях, в которых его обвиняли позднее, здесь не говорится. И на то есть веская причина: несмотря на все дурное, что о нем говорилось, Нерон не был жесток. Очевидно, Виндекс считал его не чудовищем в человеческом обличье, а нравственно испорченным певцом и актером, унижающим достоинство своего титула.

К известию о восстании Нерон отнесся весьма небрежно. Он привык к заговорам и безгранично верил в свою удачу. И в конце концов, даже если его свергнут, что такого? Он тогда продолжит свою музыкальную карьеру и не будет отвлекаться на государственные дела. Один астролог предупреждал его, что однажды он лишится всех своих денег, и Нерон ответил: «Артист сможет заработать на жизнь в любой стране». Другой астролог сказал ему, что он может потерять трон в Риме, но обретет владение на Востоке. И все эти предсказатели обещали ему жизнь долгую и счастливую. Поэтому новости не вызвали у Нерона большой тревоги. Когда ему принесли донесения, он только что позавтракал и наблюдал за какими-то гимнастическими состязаниями и, прочитав их, снова переключился на атлетов, а вскоре и сам присоединился к ним.

Тем же вечером пришли более серьезные известия, после чего Нерон начал громко ругать восставших, но друзья немедленно напомнили ему, что на следующий день он собирался петь для них. Они умоляли его поберечь связки, которые он мог повредить, понося своих врагов. В течение восьми дней он не предпринимал никаких шагов для подавления восстания. Но потом узнал, что Виндекс называл его «этот никудышный музыкант», и вышел из себя. «Я не никудышный музыкант! – гневно воскликнул он. – Я великий музыкант!» Повернувшись к своим друзьям, Нерон спросил, знают ли они музыканта лучше его. «Ничто так сильно не раздражало его, – пишет Светоний, – как такое принижение его музыкальных талантов. Он стал с жаром отрицать, что ему будто бы недостает мастерства в искусстве, в котором он в действительности достиг совершенства». Затем он отправил сенату письмо, говоря, чтобы они предприняли все необходимые шаги для разгрома восстания. Нерон извинялся, что не может приехать в Рим немедленно, объясняя, что немного не в голосе, будто единственной причиной для его возвращения в столицу было то, что он смог бы там выступить.

Потом пришла весть, что старый надежный наместник Рима в Тарраконской Испании (северная и центральная часть современной Испании) Луций Сульпиций Гальба вступил в отношения с Виндексом, предлагавшим сделать его императором. Однажды один из астрологов предупреждал Нерона остерегаться «семидесяти трех лет», и император решил, что речь идет о возрасте, в котором ему надо будет чего-то опасаться. Но теперь, заметив, что Гальба – совсем старик, Нерон услышал в ответ, что ему семьдесят три года, и в испуге отшатнулся.

Наконец, в начале апреля он поехал в Рим и по прибытии в столицу воспрянул духом, услышав, что наместник Верхней Германии Вергиний Руф со своими войсками, включая 4, 21 и 22-й легионы, выступил походным маршем, чтобы атаковать Виндекса. Ситуация выглядела обнадеживающе, и вскоре к Нерону вернулось его беззаботное настроение. Он снова стал выступать перед публикой и давать пышные пиры для своих друзей, где пел шуточные песенки о восставших. Он посещал театр инкогнито и однажды послал некоему актеру, которому очень аплодировали, записку, где в шутку, а может, со злости написал, что он может вытворять на сцене что угодно, пока он (Нерон) слишком занят, чтобы появляться на той же сцене. Кроме того, он присутствовал на освящении храма в честь божественной Поппеи, которую теперь отождествляли с Венерой, совсем как Клеопатру в те дни, когда Юлий Цезарь установил ее статую в построенном им в Риме святилище Венеры.

Шли дни, и казалось, дела идут хорошо. 2 апреля пришло известие, что Гальба на публичной встрече в Испании отказался от того, чтобы его провозгласили императором, и сказал, что подчинится воле сената. Одновременно с этим пришла депеша, где утверждалось, что Вергиний Руф приближается к Виндексу. В Риме преторианская гвардия под командованием Тигеллина и Нимфидия заявила о своей верности. В других легионах тоже не было мятежей. Однажды Нерон спешно послал за несколькими ведущими сенаторами, прося их явиться во дворец, но после краткого обсуждения ситуации нетерпеливо оставил эту тему и повел всех смотреть на новый трубчатый орган, приводимый в действие водой, и долго объяснял им принцип его работы и сложное устройство. Очевидно, речь шла об усовершенствовании первого гидравлического органа, изобретенного в Египте Ктесибием тремя столетиями раньше. «Я устрою его публичную демонстрацию в театре, – сказал Нерон и с улыбкой добавил: – Конечно, если Виндекс мне позволит».

Однако в начале мая дворец получил страшные известия, что Гальба и испанские провинции связали свою судьбу с Виндексом, что к ним присоединился бывший муж Поппеи Оттон, который по-прежнему был римским наместником в Португалии, и что Рубрий Галл, посланный из Рима с подкреплением, перешел на сторону врага. Узнав об этом, Нерон лишился чувств. Когда он пришел в себя, то разорвал на себе одежду и разбил себе бровь с криком: «Со мной покончено!» Одна из его старых нянюшек, которая жила во дворце с тех пор, когда он был ребенком, и не переставала любить его, обвила Нерона руками и стала шептать, что и другие принцы до него переживали подобные несчастья. Но он только стонал: «Я должен умереть. Я несчастен сверх всякой меры, потому что потерял империю, но до сих пор живу!»

Однако спустя несколько дней пришли хорошие новости. Виндекс, который уже начал называть Нерона его фамильным именем Агенобарб, словно его уже свергли, был изгнан из Лугдинума (Лиона) лояльными Риму местными жителями, и теперь ему предстояло сразиться в открытом поле с легионами из Верхней Германии. Вскоре после этого стало известно, что Виндекс потерпел поражение и был убит.

Нерон приободрился, гибкость его натуры позволила ему быстро забыть свое уныние. Он заявил, что сам поедет в Галлию и завоюет сердца побежденных мятежников, спев для них. Войска следует двинуть в Испанию против Гальбы и Оттона, а он поедет следом, обращаясь к недовольным посредством музыкальных и театральных представлений. Однажды после обеда Нерон сказал своим друзьям: «Как только я приеду в Галлию, я явлюсь к недовольным войскам без оружия и со слезами на глазах. Я буду говорить с ними и петь для них, и после того, как мне удастся вызвать у них раскаяние, то объявлю день всеобщего ликования и спою им песни победы, которые отправлюсь сочинять прямо сейчас».

Нерон принялся нетерпеливо планировать свое большое западное турне, полагая, что оно должно быть похоже на его недавнее турне по Греции. Прежде всего он позаботился о повозках, на которых повезут его музыкальные инструменты и сценические декорации. Затем начал готовить большой хор девушек, нарядил их в костюмы амазонок, постриг им волосы и выдал бутафорские мечи и щиты. Их предполагалось задействовать в какой-то впечатляющей постановке, которую он придумал и для которой, видимо, лихорадочно сочинял слова и музыку. Он приказал всем состоятельным людям страны присылать ему рабов для использования их в качестве рабочих сцены и, поскольку от его личного состояния осталось очень мало, велел своим «арендаторам» выплатить ему ежегодную ренту авансом.

В Риме, конечно, смеялись над его планами, но, когда его агенты попытались собрать деньги на это предприятие, на голову императора обрушилось народное негодование. В то время в городе не хватало зерна и существовала угроза голода. И именно тогда из Египта прибыл большой корабль, доверху груженный чем-то, что все приняли это за зерно. Но когда началась разгрузка и голодные люди, собравшиеся на набережной, обнаружили, что это желтый нубийский песок, который за некоторое время до этого приказал привезти император, чтобы засыпать им пол своей гимнастической арены, они, не скрывая своей ярости, стали выкрикивать проклятия и угрозы. На стенах снова появились пасквили. На голову одной из статуй Нерона водрузили игрушечную колесницу, снабдив ее подписью: «Вот ему колесница для гонки. Пусть мчится прочь и никогда не возвращается назад». На другую его статую повесили мешок со словами: «Ты заслужил этот мешок!» Согласно римским правилам, тех, кто убил своих родителей, засовывали в мешок и топили. Когда Нерон посылал за своими друзьями, те просили извинения по той или иной причине и не являлись. Даже Тигеллина подозрительным образом не оказалось на месте. Весь круг его поклонников и обожавшие его клакеры-августани растворились.

Злейшие враги Нерона, приверженцы идей старой аристократии увидели, что им представлена отличная возможность, и, распространяя пугающие слухи об императоре, подогревали ненависть толпы. Они говорили, что Нерон намеревается второй раз поджечь Рим, учинить резню в сенате, выпустить в город диких зверей и так далее. Они заявляли, что боги против него, что все знамения предсказывают беду. Они припомнили, что, когда Нерон последний раз появился на сцене, исполняя роль Эдипа, то споткнулся, произнося слова: «Жена, отец, мать, подтолкните меня к гибели». Кто-то распустил слух, что глубокой ночью двери мавзолея Августа открылись сами собой, и оттуда раздался голос, кричавший «Нерон! Нерон!». В результате все сделались нервными и взвинченными, за исключением самого императора, который был занят подготовкой своего музыкального турне и верил, что восстание скоро закончится. Он публично дал клятву, что если успешно разрешит все свои проблемы, то даст в театре представление, где сыграет на органе, флейте, волынке и арфе и исполнит партию Турна, которую он предложил взять у Вергилия и положить на музыку.

Но потом, вечером 8 июня, Нерону принесли письма, где объявлялось, что Вергиний и его легионы отказались от верности ему и что западные провинции провозгласили императором Гальбу. В это время Нерон сидел за обедом. Прочитав письма, он вскочил, перевернул стоявший перед ним стол, швырнул на землю две бесценные чаши и разорвал письма в клочья. Потом поспешил в свою комнату и стал повсюду искать амулет из змеиной кожи, который носил, будучи ребенком, но поиски были тщетны. Тогда он, схватив маленькую золотую коробочку с ядом, выбежал из дворца и приказал слугам отвезти его на виллу в Сервилианских садах, расположенных по дороге в Остию. Нерон уже давно намеревался в случае возникновения проблем сесть на корабль, идущий в Египет, где, как он однажды сказал какому-то другу, «меня поддержит мой скромный артистический дар», так что цель его переезда на эту виллу заключалась в том, чтобы находиться поблизости от порта Остии. Как только Нерон оказался на вилле, то действительно послал своего верного вольноотпущенника в гавань с приказом подготовить корабль, а потом, позвав к себе офицеров отряда преторианцев, которые в то время несли дежурство в Сервилианских садах, спросил, поедут ли они с ним в это путешествие. В ответ на это безумное предложение один из них сказал, цитируя строку из «Энеиды»: «Ужель тогда так трудно умереть?»

Но Нерон еще не утратил надежду. Он послал другого вольноотпущенника во дворец, видимо чтобы он принес кое-какие предметы первой необходимости и привел с собой Спора. Его жена Мессалина нисколько не интересовала императора, но бесполый Спор, очевидно, был ему дорог. Если существует что-нибудь, способное сделать приемлемым предмет, вызывающий лишь отвращение, так это тот факт, что этот странный маленький евнух, или гермафродит, или кто-то еще до самого конца оставался предан Нерону, хотя с легкостью мог ускользнуть.

Однако на тот момент Нерон изменил свое решение относительно немедленного отъезда. Бегство было не лучшим вариантом, ведь за его голову наверняка назначили бы вознаграждение. Вместо этого он решил обратиться к народу или к преторианцам и сказать, что готов добровольно отречься в пользу Гальбы и, если его сделают наместником в Египте, он станет верным слугой новому императору. Остановившись на этом, Нерон сел и в течение нескольких часов сочинял речь, которую собирался произнести и которая после его смерти была найдена в футляре для письменных принадлежностей. Однако потом его осенило, что толпа, скорее всего, убьет его прежде, чем он успеет обратиться к ней. Отказавшись от этой идеи, Нерон отправился в постель. Теперь в его голове вертелась мысль о бегстве в Парфию.

Через какое-то время он уснул, но около полуночи его разбудил раскат грома, и в тишине, последовавшей за ним, до него донесся звук шагов. Выбежав из дома, Нерон при свете молнии увидел уходящих прочь преторианцев и понял, что они получили приказ вернуться в казармы. Кто отдал этот приказ? Тигеллин или его коллега Нимфидий? Он послал двух или трех из немногих оставшихся с ним слуг передать этим двоим и еще нескольким надежным сановникам, чтобы они приехали к нему, но посланцы вскоре вернулись и сказали, что не получили никакого ответа. Услышав это, Нерон бесстрашно вышел под дождь и вместе с тремя-четырьмя сопровождающими обошел дома своих друзей, живших поблизости, но все двери были закрыты на засов, и никто его не принял. На самом деле случилось то – но он об этом не знал, – что оба, и Тигеллин, и Нимфидий, сказали преторианцам, что Нерон собирается отплыть в Египет, и их верность ему больше не требуется, после чего эти войска, чувствуя себя брошенными своим императором, присягнули на верность людям Гальбы, и их решение быстро стало известно всем горожанам из высших слоев.

В отчаянии вернувшись на виллу, Нерон обнаружил, что все слуги разбежались, и решил покончить с собой. Он поспешил в спальню, но сбежавшие слуги украли золотую коробочку с ядом. Они вынесли из дома все, что имело ценность, даже постельное белье. Тогда Нерон стал носиться по дому и звать гладиатора Спицилла или еще кого-нибудь, кто мог бы убить его, но последние оставшиеся слуги отказались ему помочь. В ответ на это Нерон воскликнул: «Что?! Неужели у меня нет ни друга, ни врага?!» Потом, не обращая внимания на гром и молнии, пошел в конец опустевшего сада к берегу реки и уже собрался утопиться, когда его верный вольноотпущенник Фаон, шедший за ним, предложил спрятать его в своем доме примерно в четырех милях к северу от города, и, похоже, у него был вполне определенный план бегства.

Нерон с готовностью принял предложение, и, взяв с собой Спора, они с Фаоном, другим вольноотпущенником по имени Эпафродит и еще одним спутником двинулись в путь верхом. Несмотря на ночную тьму, голову Нерона замотали, чтобы не было видно волос, старым плащом прикрыли его тунику, а лицо закрыл носовой платок. Им нужно было пересечь весь город из конца в конец, но поздний час, гроза и тревога, соединившись, прогнали с улиц всех людей, и четверо всадников промчались беспрепятственно, словно призраки, даже если кто-то замечал их, выглянув из окна. Проезжая мимо казарм преторианцев, расположенных севернее Палатина на склоне Квиринала, они услышали крики солдат и поняли, что те пьют за здоровье Гальбы и падение Нерона. Один раз их окликнул пешеход: «Есть какие-нибудь вести о Нероне?» Но тут они заметили другого человека, который, указав на них, сказал своему товарищу: «Они гонятся за Нероном».

Внезапно лошадь императора шарахнулась в сторону от трупа, лежавшего на дороге, отчего платок, закрывавший его лицо, сполз. В этот момент проходивший мимо старый солдат при свете лампы узнал императора и отдал честь. Но так или иначе им удалось беспрепятственно добраться до Коллинских ворот на северной окраине города и выехать в открытое поле. Когда они наконец доехали до поворота, который вел к дому Фаона, то спешились и с большим трудом пробрались сквозь заросли шиповника и заросшее тростником болото к задней стороне дома. Там Фаон предложил Нерону спуститься в похожую на пещеру песчаную яму в конце сада, но тот отшатнулся, воскликнув: «Я не спущусь под землю, пока жив!» Это замечание указывает, что своеобразное чувство юмора не покинуло его. Однако согласился сесть и подождать, пока Фаон подготовит в доме место, где его можно будет спрятать. Нерона мучила жажда, и он, опустив руку в сосуд с грязной водой, зачерпнул ее ладонью и выпил немного. Потом с улыбкой сказал: «Вот она, знаменитая decocta Нерона». Словом decocta обозначали отфильтрованную кипяченую и охлажденную воду, которую пили во дворце.

Занимался рассвет, и в утренней полутьме Нерон начал отдирать прилипшие к его плащу шипы и ягоды ежевики. Пока он занимался этим, вернулся Фаон и сказал, что расширил вентиляционное отверстие в стене одной из задних комнат и теперь Нерон может пробраться туда так, что никто из домочадцев не узнает о его присутствии. Сделав, как ему сказали, Нерон оказался в маленькой комнатке с земляным полом, на который Фаон положил матрас и одеяло. Ему предложили кусок грубого хлеба и прохладную воду, но, хотя Нерон и был голоден, он лишь выпил немного воды, а есть не стал.

Эпафродит, который по какой-то причине хотел, чтобы Нерон умер, убеждал его, что единственный способ выбраться из этого жалкого положения – это совершить самоубийство, как требует обычай. Выслушав его, Нерон кивнул и попросил его и остальных, чтобы они вырыли могилу прямо здесь, в земляном полу комнатки. Он сказал, что заметил в саду несколько мраморных плит, которые подойдут, чтобы ее закрыть. Они молча принялись копать могилу, Нерон не отрывал от них глаз. Потом попросил их принести воды и все, что нужно, чтобы после смерти омыть его тело. При каждым слове его глаза наполнялись слезами. Он то и дело вздыхал: «Qualis artifex регео!» («Какой артист умирает во мне!») Но по-прежнему не решался умереть.

Вскоре после того, как взошло солнце, кто-то из людей Фаона во дворце прислал ему посланца с письмом, содержавшим последние новости. Фаон отнес письмо Нерону, и тот нетерпеливо выхватил его из рук вольноотпущенника. В письме он прочитал, что сенат, собравшийся прошлой ночью, объявил его врагом государства, что ведутся его поиски и что он приговорен к смерти посредством «древнего римского способа казни».

«И что же это за способ?» – в ужасе спросил он.

«Заключенного, – ответил Эпафродит, – раздевают догола, привязывают за шею к раздвоенному колу и забивают кнутом до смерти».

Услышав эти слова, Нерон выхватил два кинжала, которые взял с собой, но, нащупав их острые концы, снова опустил их. «Время еще не пришло», – сказал он.

Он понимал, что должен убить себя, но все еще колебался. У него еще оставалась слабая надежда на спасение. Нерон снова поднял кинжал, но отложил его в сторону. Потом велел Спору петь песню смерти. Он спросил, не собирается ли кто-нибудь из присутствующих тоже покончить с собой, и если да, то пусть сделает это первым, чтобы он мог посмотреть, как это делается. Но никто не пошевелился. Все молча смотрели на него.

«Это позор! – простонал Нерон, смахивая пот с лица. – Это позор, я не должен жить. Это непристойно, Нерон! Это непристойно. В такие моменты нужно быть храбрым. Давай же, мужайся, будь мужчиной».

Пока он говорил, до него донесся звук конского топота, и, когда Эпафродит сказал ему, что это солдаты, которым кто-то сообщил, где он прячется, и теперь они скачут за ним, Нерон в последний раз принял театральную позу и, цитируя Гомера драматически прошептал: «Звук быстроногих коней стучит у меня в ушах! – и потом снова повторил: – О, Юпитер! Какого артиста теряет мир, какого артиста!» Он схватил кинжал и с помощью вольноотпущенника вонзил его себе в горло.

Через несколько секунд, когда он лежал на полу, истекая кровью, в комнату ворвался офицер и, сбросив плащ, прижал его к ране в инстинктивной попытке остановить кровь. «Слишком поздно! – прохрипел Нерон. – Это и есть твоя преданность?» В следующий миг он потерял сознание.

По странному совпадению, этот день, 9 июня, был годовщиной насильственного самоубийства Октавии.

Глава 18

Царствование Гальбы, июнь 68 года. Царствование Оттона, январь 69 года. Возвращение Нерона. Апокалипсис. Источники информации. Нерон как Антихрист

Вскоре весть о самоубийстве Нерона дошла до Рима и поначалу была встречена с весьма смешанными чувствами. Светоний пишет, что люди плясали от радости, но Тацит, напротив, говорит, что, хотя самые знатные круги общества были довольны, массы погрузились в печаль. На самом деле создавшуюся ситуацию трудно оценить, поскольку толпа разделилась на две части: одни сбрасывали статуи императора и проклинали его, другие сожалели об этой утрате и винили в трагедии его назначенцев. Когда преторианцы узнали, что Нерон не бежал в Египет, как говорили им старшие офицеры, они испытали стыд и злость и сказали, что никогда не отказались бы от верности императору, если бы не считали, что он сам отрекся.

Мнение низших классов, судя по всему, сводилось к тому, что во всех несправедливостях, от которых они страдали, виноваты агенты Нерона, и толпа сразу же набросилась на этих людей. Некоторые из них были забиты до смерти прямо на улицах Рима. Одного из агентов тайной полиции Нерона, Апония, сбили с ног, и проезжавшая мимо повозка, груженная тяжелыми камнями, намеренно переехала его, раздавив насмерть. На Спициллия, любимого гладиатора императора, который бросил своего хозяина накануне вечером, напали на Форуме, и толпа убила его, сбросив на него одну из статуй Нерона. Один из видных сенаторов Мауриск предупреждал сенат, что народ не знает, на что решиться в условиях этой кризисной ситуации, и скоро, возможно, захочет, чтобы Нерон снова был жив.

В течение дня по городу разлилось всеобщее сожаление об императоре. Когда он прошлым вечером вышел из дворца, говорили теперь люди, то не бежал, а совершенно открыто поехал в Сервилианские сады. Ночью он смело проскакал через весь город в дом Фаона, надеясь, что доброжелатели в конце концов придут туда, чтобы помочь ему. Но когда сенат объявил его врагом государства, он благородно убил себя. Он повел себя храбро, как и подобает последнему из славного рода Юлиев. Какими мирными и процветающими были все годы его царствования! Только во время и после его турне по Греции агенты – такие, как Гелиос – стали грабить людей. Это не его вина. Как он был красив, какая прекрасная фигура, как у молодого человека! Правда, он был одержим манией музыки, но голос у него действительно был великолепный. Если бы он сразу выступил против старого Гальбы, то с легкостью подавил бы восстание, потому что кому нужен этот старик в качестве императора?

Настроение толпы произвело такое большое впечатление на Ицела, главного агента Гальбы в Риме, что, хотя некоторые люди, как уже было сказано, сбрасывали статуи Нерона, он решил позволить, чтобы его похоронили, как подобает. Он и Нимфидий, второй префект преторианской гвардии – впрочем, скорее первый, поскольку он заставил чахоточного Тигеллина отойти от активных дел, – контролировали происходящее в Риме, но никто не утверждал, что Нимфидий побывал на месте трагедии. Похоже, в дом Фаона пошел один лишь Ицел, и были даны указания обращаться с телом Нерона уважительно. В доме Ицел обнаружил Спора, который сидел и плакал. Позднее Нимфидий послал за этим странным существом и забрал его к себе в дом, но о судьбе Фаона никаких упоминаний нет. Двум старым женщинам, Эклоге и Александре, ухаживавшим за Нероном, когда он был ребенком, разрешили подготовить его тело к похоронам. Днем помочь им пришла бывшая любовница императора Акта, случайно оказавшаяся в это время в Риме.

Не лишним будет упомянуть, что, по преданию, за несколько лет до этого святой Павел обратил печальную Акту в христианство. Однако единственным подтверждением этой истории является утверждение святого Иоанна Златоуста, что им была обращена некая дама – имя не называется, – являвшаяся любовницей Нерона. В том, что это была Акта, нет ничего невозможного, и, если это так, есть что-то удивительно драматичное в воображаемой картине новообращенной, молившейся Христу о душе ее царственного возлюбленного, к которому ее товарищи-христиане, как было сказано выше, уже начинали относиться как к Антихристу.

Похороны, вероятно, состоялись ближе к вечеру того же дня. Тело, помещенное на повозку, накрыли дорогой белой тканью, в которую были вплетены золотые нити, и после кремации, сведений о месте проведения которой не сохранилось (возможно, это был сад Фаона), Акта и две нянюшки собрали пепел и перенесли его в семейную гробницу Агенобарбов в саду на Пинчианском холме. Добавим, что спустя несколько месяцев туда принесли порфировую урну, куда поместили пепел, а перед ней воздвигли мраморный алтарь, окруженный мраморной балюстрадой. Днем Ицел выехал в Галлию, чтобы передать новости Гальбе, которому он в конечном счете сообщил, что знает о смерти Нерона не понаслышке, поскольку сам побывал в доме Фаона и видел тело. Однако, как только он уехал, Нимфидий сам сделал попытку занять императорский трон, поскольку всегда считал, что является сыном императора Клавдия. Его мать была красивой женщиной и время от времени привлекала внимание этого императора, как, впрочем, и многих других придворных и официальных лиц. Но сходство Нимфидия с Клавдием, хотя и было удивительным, не превышало его сходства с неким гладиатором, которым восхищалась его мать.

Он был далеко не так популярен, как воображал. К тому же с его стороны было весьма неделикатно повсюду таскать с собой Спора, одетого в женское платье, которого он теперь называл Поппеей. Когда возникло предположение, что Нимфидий может занять императорский трон, видный офицер по имени Антонин Гонорат обратился с речью к преторианцам, призывая их не нарушать клятвы, данной Гальбе.

«Злодеяния Нерона, – сказал он, – придали определенную правомерность вашему предыдущему отступничеству, но у вас нет никаких оснований предавать Гальбу. Тогда вашим оправданием было убийство Нероном матери, кровь жены, его появление на сцене и среди актеров, унижающее достоинство императора. Но даже несмотря на это, мы не отреклись бы от него, если бы Нимфидий не заставил нас поверить, что Нерон сам отрекся от нас и бежал в Египет. Должны ли мы теперь убить Гальбу, чтобы умилостивить дух Нерона? Давайте лучше убьем Нимфидия, сделав тем самым то, чего он заслуживает, и одновременно отомстим за смерть Нерона и продемонстрируем свою верность Гальбе».

Эта речь, произнесенная человеком, явно обеспокоенным судьбой Нерона, показывает, как и речь Виндекса, что самым страшным преступлением покойного императора считали его выступления на сцене. Кстати, следует заметить, что в то время никто не думал, что он убил Британника, так что ему вменялось только убийство матери и Октавии. Кроме того, эта речь также показывает, что Нимфидий не был верным слугой императору, и если бы Нерон сам пошел к преторианцам, то не был бы свергнут. Речь Антонина Гонората сыграла решающую роль, и вскоре после этого Нимфидий был убит.

Некоторые легионы в Италии и в провинциях не спешили присягать Гальбе, многие из них «оплакивали потерю Нерона», а распространившаяся любовь к его памяти вызывала у нового императора большую тревогу. Когда он наконец прибыл в Рим, то был настолько не уверен в настроениях войск, что использовал свои легионы для проведения самой жестокой резни среди тех, лояльность которых вызывала сомнение. Помимо этого, Гальба безжалостно предал смерти ряд должностных лиц, назначенных Нероном, включая Гелиоса. Однако пощадил Тигеллина, хотя толпа требовала, чтобы он был казнен, поскольку люди говорили, что это он виноват в непопулярности Нерона и к тому же в последний момент бросил его. На это Гальба возразил, что Тигеллин умирает, пожираемый чахоткой, и на тот момент он уцелел.

Жестокость нового императора быстро сделала его очень непопулярным, а его угрюмый нрав и старческие морщины стали «предметом ненависти людей, привыкших к веселости и молодости Нерона». Гальба казался скупым, и даже достойным его трудно было назвать. Расточительность Нерона и его тяга к роскоши до тех пор, пока они оплачивались из его собственных средств, всегда восхищали народ. Теперь, когда наступила реакция на его смерть, Нерона стали идеализировать, превращая в самого замечательного человека.

В январе 69 года, процарствовав шесть месяцев, Гальба был убит, и на волне вернувшейся популярности Нерона на трон возвели его бывшего друга и бывшего мужа Поппеи Оттона. Недолгая связь Оттона с Гальбой была благоразумно прикрыта его нынешним восхвалением Нерона, и он сразу покорил толпу, разрешив вернуть на место статуи Нерона и завалить цветами его гробницу. Голову Гальбы отделили от тела и выставили как знак свершившейся мести на могиле одного из любимых рабов Нерона, которых Гальба казнил. Смысл заключался в том, что голова Гальбы была не слишком высокой ценой за жизнь раба, которого любил божественный Нерон.

Оттон сразу начал восстанавливать на своих постах некоторых вольноотпущенников и должностных лиц, которые избежали жестокостей Гальбы. Так, он снова назначил Флавия Сабина консулом-суффектом Рима – должность, которую дал ему Нерон и отнял Гальба. В то же время ненависть к Тигеллину была по-прежнему очень сильна, и его судьба оказалась ужасной. Он страдал от скоротечной чахотки и других неизлечимых болезней, к которым добавилось психическое расстройство, приведшее его, как сказал Плутарх, к «нечестивым и ужасным излишествам среди нечистых проституток, до которых даже в самом конце жизни опускалась его натура и в которых, так сказать, выплескивалась его сущность, ибо они уже сами по себе были суровым наказанием и равнялись многим смертям». Люди требовали его смерти, и Оттон в конце концов послал за ним, после чего бритвой перерезал ему горло.

Новый император не только предложил восстановление всех статуй Нерона как «государственную меру», но даже заново установил несколько статуй Поппеи, просто чтобы показать, что он не питает зла к ее царственному супругу за то, что тот забрал у него жену. Кроме того, он взял к себе Спора, которого любил Нерон, и назвал его своей маленькой царицей, или императрицей, хотя одновременно с этим попытался, хотя и безуспешно, убедить вдову Нерона Мессалину выйти за него замуж. «Желая польстить ему и в качестве наивысшей чести, – как пишет Светоний, – Оттону официально присвоили имя Нерон, как дополнительный знак величия», и он, как говорят, при подписании государственных документов ставил его первым. «Желая заслужить любовь народа, – пишет Тацит, – он предложил учредить в память Нерона государственные почести». Оттон с готовностью принял в дар большую сумму денег на восстановление Золотого дома как своеобразного мемориала Нерону, но работа так и не была закончена. Можно также упомянуть, что 14-й легион присягнул на верность Оттону исключительно потому, что тот демонстрировал любовь к Нерону, которую легионеры никогда не переставали чувствовать.

Эти неопровержимые доказательства огромной популярности Нерона теперь, когда его не стало, повсеместно не учитываются историками, идея фикс которых заключается в том, что он был чудовищем. Но мы считаем, что эта популярность полностью оправдывает интерпретацию его характера и его действий, изложенную дальше. Воспоминание о жестоком тиране и глупце, которого тщеславие заставило возомнить себя великим певцом, никогда не смогло бы вызвать у людей подобный энтузиазм. А безумный восторг, вызванный происшествием, которое будет описано ниже, сам по себе является вернейшим доказательством, что Нерон со всеми его недостатками и эксцентричностью не был ненавистен народу.

В начале 69 года, непосредственно перед тем, как был убит Гальба, всю империю, за исключением приверженцев старой школы, охватило необыкновенное возбуждение и ликование, вызванное сообщением, что Нерон не умер и что он объявился в Греции, откуда направлялся на Восток. Некоторое время ходили слухи, что он не умер от раны, которую нанес себе с помощью Эпафродита, а был похищен. Ицел утверждал, что видел тело, но вполне возможно, что Нерон просто был без сознания. Вспомнили о том, что офицер, первым вбежавший в комнату, где закололся император, пытался остановить кровь, и, вероятно, его усилия увенчались успехом. Обращенные к нему слова Нерона «Слишком поздно! Так вот какова твоя верность?» дали пищу для странного предположения, что этот человек – может быть, теперь он был мертв, – действительно был предан императору и обещал помочь ему спастись, но прибыл только тогда, когда Нерон уже потерял надежду. Поведение Эпафродита казалось очень подозрительным: он явно хотел, чтобы Нерон умер, и, скорее всего, нарочно сказал императору, что приближавшиеся всадники едут, чтобы его арестовать, а не спасти. Этим он подтолкнул его к самоубийству или, может, даже сам заколол его, понимая, что его вот-вот спасут. К тому времени Эпафродит куда-то исчез, и его невозможно было допросить, но мы можем добавить, что через несколько лет, в царствование Домициана, он был пойман и казнен за свое участие в этой истории, и, поскольку Домициан был большим почитателем Нерона, Эпафродита обвинили именно в том, что он старался не дать императору спастись.

Тело, которое вынесли для кремации, было накрыто покрывалом, и, возможно, вместо Нерона кремировали кого-то другого. Нерон мог прятаться в какой-то другой части дома Фаона, пока не зажила его рана, а потом мог сесть на корабль и уплыть в Египет. «Рассказы о его (предполагаемой) смерти, – пишет Тацит, – были различны, что заставляло все больше людей утверждать, что он жив, и верить в это».

Такие слухи ходили в Риме, но правду не суждено узнать никогда. В истории достаточно часто встречаются рассказы, что человек, которого очень любили, жив, если его конец оставляет пищу для сомнений. И эта иллюзия почти всегда является порождением сильной любви. История о предполагаемом появлении Нерона придавала некую дополнительную силу вере людей в то, что он не умер в доме Фаона. Тацит, который, напротив, придерживался мнения, что этот предполагаемый Нерон был самозванцем, повествует следующим образом: «Был некий раб из Пунта или, как пишут некоторые авторы, вольноотпущенник из Италии, который искусно играл на арфе и обладал хорошим певческим голосом. При всех этих талантах он еще и лицом напоминал Нерона, поэтому достаточно успешно стал выдавать себя за императора. Давая многочисленные обещания, он собрал вокруг себя некоторое количество дезертиров и с этой командой нанял корабль, но неблагоприятные ветры отнесли его к острову Кифнос (в Эгейском море). В этом месте он наткнулся на отряд солдат, возвращавшихся с Востока, и некоторых завербовал, а других, которые отказались присоединиться к нему, приказал казнить. Ограбив нескольких купцов и раздав оружие самым крепким из их рабов, он попытался убедить Сисенну – офицера из Сирии, в то время высадившегося на этом острове, – примкнуть к нему, однако Сисенна, посчитав этого дерзкого авантюриста слишком опасным, сбежал. Жителей острова охватило радостное возбуждение, поскольку те, кто ненавидел существующий порядок и хотел бы поднять восстание, приободрились, снова услышав со всех сторон имя Нерона. Слава этого Нерона-самозванца действительно росла день ото дня, но один непредвиденный случай превратил иллюзию в прах. Случилось так, что Аспрен, которого Гальба назначил наместником Галатии и Памфилии, прибыл на этот остров в сопровождении двух галер из состава флота, стоявшего в Мизенуме. Самозванец, называвший себя Нероном, призвал капитанов кораблей к себе, своему законному государю, и с удрученным видом умолял их о помощи, напоминая об их долге по отношению к нему, и просил благополучно доставить его либо в Сирию, либо в Египет. Эти капитаны, то ли пребывая в растерянности, то ли намереваясь обмануть его, попросили дать им возможность посовещаться с подчиненными и пообещали вернуться, когда примут решение. Но о произошедшем было должным образом доложено Аспрену, и по его приказу самозваного императора, кем бы он ни был, схватили и предали смерти. Личность этого человека, его глаза, его волосы и безумное выражение лица были удивительны. Его тело перевезли в Азию, а затем отправили в Рим».

Сегодня представляется крайне маловероятным, чтобы самозванец послал за этими морскими офицерами, зная – а он наверняка знал это, – что, прибыв из Мизенума, где так часто бывал император, они наверняка были лично знакомы с Нероном. С другой стороны, действия Аспрена, который был человеком Гальбы и отплыл из Италии до того, как Гальбу убили, вполне соответствуют действиям того, кто, узнав Нерона, захотел быстро избавиться от него. Но не следует забывать, что Нерона свергли всего шесть месяцев назад, и прошел всего год после его поездки по Греции, где его знали в лицо сотни тысяч подданных. Так что попытка подмены была бы особенно безнадежна, тем более его черты, фигура, волосы, манеры, голос и другие таланты были очень индивидуальны.

Я не думаю, что кто-то из историков всерьез относился к этому человеку иначе как к самозванцу, но нам не кажется чем-то совсем невероятным, что это действительно был Нерон, который оправился от ран и бежал, но лишь для того, чтобы встретить свой жалкий конец на этом маленьком островке в Эгейском море. Однако, так это или не так, история, что Нерон выжил, представляет для нас особый интерес, поскольку в нее верил автор книги Откровения – Апокалипсиса, которая, скорее всего, была написана непосредственно перед смертью Гальбы. Автор Апокалипсиса неизвестен. Приписка к названию, что ее автор – святой Иоанн, была сделана позднее. Но кем бы он ни был, им, как христианином, безусловно, двигал ужас перед Нероном, императором, который первым начал преследовать христиан. Он верил, что Нерон не умер и вот-вот вернется в Рим.

Греческие подданные Нерона обычно называли его Нерон-кесарь, то есть Нерон-цезарь. На иврите, где определенные гласные не отображаются при письме, его имя пишется как Нрон-кср, и эти буквы соответствуют числительным 50, 200, 6, 50, 100, 60, 200, что в сумме дает 666, число, приписанное апокалиптическому зверю, который, следовательно, не кто иной, как Нерон, – интерпретация, в отношении которой ученые достаточно единодушны. Об этом звере написано, что «одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелилась», что этот зверь «был, и нет его, и явится». Автор книги добавляет: «И пусть тот, у кого есть разум, сосчитает число зверя, ибо это число человека, и число это шестьсот шестьдесят шесть». Возможно, имея в виду волосы Нерона, он заявляет, что зверь был красным. То, что у него было семь голов, соответствует семи знаменитым римским холмам, а десять рогов – общему числу провинций империи. Затем он пишет: «Семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел… И зверь, который был и которого нет, есть восьмой, и из числа семи». «Пять пали» – очевидно, это первые пять римских императоров: Август, Тиберий, Калигула, Клавдий и Нерон; «один есть» – это Гальба; «другой еще не пришел» – имеется в виду Оттон, которого в то время, когда писалась эта книга, уже называли преемником Гальбы; а восьмой – снова Нерон, который вернется и который «из числа семи».

Автор Апокалипсиса упоминает также, вероятно, парфян, в чью страну Нерон думал бежать, поскольку он пишет об ангеле, который «вылил чашу свою в великую реку Евфрат, и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям Востока». Теперь можно вспомнить, что Нерон подружился с Тиридатом, парфянским царем Армении, и что парфянский царский дом относился к Нерону с большим уважением, и, когда до них дошли вести о свержении Нерона и его предполагаемой смерти, они послали в Рим гонцов и, как пишет Светоний, «искренне просили воздать должные почести памяти Нерона». Позднее, услышав рассказы, что он жив, они уже готовы были взяться за оружие, чтобы ему помочь.

Однако на тот момент в Риме с почестями в отношении Нерона все было в порядке, и, пока не пришло известие о его повторной смерти, люди с тоской ждали вести о его возвращении. «Иногда, – пишет Светоний, – они выставляли на помост на Форуме его изображение, облачив его в официальные одежды, в других случаях распространяли прокламации от его имени, как будто он по-прежнему жив и скоро вернется в Рим и отомстит всем своим врагам». Сознавая народное обожание, которым теперь пользовался Нерон, Оттон делал все, что мог, чтобы быть похожим на него. Но в апреле 69 года, процарствовав три месяца, он столкнулся с еще одним подражателем Нерону – Вителлием – и весьма благородно покончил с собой, чтобы избежать большого кровопролития, а Вителлий стал императором.

«Вителлий, – пишет Дион Кассий, – восторгался именем и жизнью Нерона и хвалил все, что он делал». Он во всем подражал ему и очень порадовал публику, когда принес жертвы духу Нерона на Марсовом поле и заставил участвовать в этом всех жрецов и людей. «На каком-то большом пиру он крикнул музыкантам, развлекавшим компанию: „Спойте одну из песен Мастера!“, а когда начали ее исполнять, он в присутствии всего собрания не смог удержаться и начал аплодировать и махать руками».

Это свидетельство ясно показывает, что Нерона не просто любили, его любили как певца. Также трогательно читать, что в то время и еще долгие годы после этого гробница, где, как считалось, лежит пепел Нерона, была усыпана весенними и летними цветами.

Вителлий был свергнут и убит в конце 69 года, и после него трон занял Веспасиан, который поддерживал идеи традиционалистов и старался покончить с культом Нерона. Следующим императором был Тит, на смену которому в 81 году пришел Домициан, возродивший поклонение Нерону. В 88 году некий Терентий Максим, человек среднего возраста, приехавший из Малой Азии, объявил себя Нероном, которого он напоминал чертами и голосом. Он собрал достаточно большое число сторонников и пошел в Парфию, где ему оказали теплый прием. И хотя с момента свержения Нерона прошло двадцать лет, парфяне по-прежнему так чтили его память, что всерьез задумались над тем, как восстановить на троне этого человека, в притязания которого они так верили, что даже готовы были идти за него на войну. Однако со временем обман раскрылся, и они передали самозванца в руки римлян, которые, по-видимому, предали его смерти.

Появлялись и другие самозванцы, спекулировавшие на вере народа, что Нерон жив. Но время шло, и он превратился в сверхъестественное, вечно молодое существо, которое однажды вернется, не тронутое временем. Например, Дион Хризостом, писавший во времена царствования императора Траяна (98—117), упоминает Нерона два или три раза и пишет: «Даже в это время людям по-прежнему хотелось, чтобы Нерон был жив, и большинство даже в эти дни верило, что он жив». Мы приводим эту редко упоминаемую фразу для тех, кто сомневается в нашем утверждении, что история так сильно оклеветала Нерона, что общепринятое представление о нем является не чем иным, как карикатурой.

В заключение было бы полезно коротко обсудить имеющиеся у нас источники информации о Нероне.

Поэт Лукан, племянник Сенеки, написал свою знаменитую Pharsalia («Фарсалия» – поэма о гражданской войне между Цезарем и Помпеем. – Пер.) в годы, предшествовавшие большому заговору 65 года. Но хотя в ней содержится значительная доля нелепой лести в адрес императора, совершенно бесполезной для нас, она переходит в завуалированные оскорбления, причиной которых была ссора автора с императором. Из нее трудно почерпнуть что-то помимо того, что поначалу автор был очарован Нероном, но потом стал испытывать к нему неприязнь. Поэт-эпиграммист Марциал, который двадцатитрехлетним молодым человеком жил в Риме в течение последнего года (или около того) жизни Нерона, ничего не говорит ни за, ни против императора, кроме того, что, следуя трактовке Лукана, называет его «жестоким».

Важным источником информации, из которого мы приводили обширные цитаты, является трагедия «Октавия», авторство которой, как уже было сказано, традиционно приписывают Сенеке. Весьма вероятно, она была написана через несколько лет после смерти Нерона Куриацием Матерном по материалам, оставленным Сенекой. Этому произведению уделяется слишком мало внимания и как замечательной пьесе, и как ценному источнику исторического материала, ибо, хотя она не отличается особыми поэтическими достоинствами, в ней с большим сочувствием и беспристрастностью показаны мысли и взгляды Нерона, Октавии, Поппеи и Сенеки. И несмотря на то, что Октавия обличает Нерона как жестокого тирана и предполагаемого убийцу Британника, его собственные реплики раскрывают его как достойного понимания правителя, старающегося защитить любимую женщину от неуемной ненависти Октавии.

Одним из наиболее важных для нас авторов является еврей Иосиф Флавий, который явно занимал значимое положение, позволявшее разобраться в происходящем. В 63 году в возрасте 26 лет он поехал в Рим, чтобы просить за нескольких своих соплеменников, которых отправили туда на суд. В Риме ему посчастливилось познакомиться с евреем-актером по имени Алитурий, который очень полюбился и вызывал восхищение у Нерона и его жены Поппеи. Он представил Иосифа императрице и, возможно, императору, в результате чего Нерон любезно простил находившихся в заключении евреев, а Поппея в знак уважения подарила их молодому адвокату красивый подарок. Впоследствии Иосиф был личным другом императоров Веспасиана, Тита и Домициана и прожил значительную часть своей жизни в Риме, где у него была масса возможностей слышать, что говорили – в особенности в придворных кругах – о покойном императоре Нероне.

К сожалению, в его сочинениях содержатся лишь краткие ссылки на эту тему. В своем труде «Иудейская война», опубликованном около 75 года, примерно через семь лет после смерти Нерона, он довольно сочувственно отзывается об этом трагическом событии, с явным удовлетворением говоря, что те, кто был его причиной, со временем понесли наказание. Вину за плохое управление он возлагает на «негодных» агентов императора. Также он приводит следующее оправдание действий Нерона: «Во многих вопросах Нерон вел себя как человек, ставший неуравновешенным из-за чрезмерного количества удовольствий и богатств, которыми наслаждался, в силу чего использовал свою удачу во вред другим… Под конец он был так глуп, что стал актером в театре». Иосиф предполагал, что Нерон виновен в убийстве Британника, и писал, что он убил также свою мать Агриппину и других людей, состоявших с ним в близком родстве. Однако следует заметить, что все это писалось в царствование Веспасиана, который плохо относился к памяти Нерона.

В 93 году, через двадцать пять лет после смерти Нерона, Иосиф Флавий опубликовал свое сочинение «Иудейские древности», но теперь на троне был Домициан, хорошо относившийся к Нерону, и Иосиф имел возможность писать то, что думал. Он рассказывает о добром обращении Нерона с делегацией евреев, которые ждали, чтобы спросить его, нельзя ли спасти от разрушения стену иерусалимского храма, которая загораживала вид из окон трапезной царя Ирода Агриппы. Он снова упоминает о смерти Британника, но о смерти Агриппины, Октавии и «многих других», лишившихся жизни, пишет так, словно их можно считать обычными казнями за измену.

Однако самое важное для нас – это очень существенное утверждение Иосифа, что определенные авторы его времени в своем порицании Нерона «так беззастенчиво нападают на него со своей ложью, что, скорее, сами достойны порицания». Последняя часть информации, имеющей отношение к обсуждаемой теме, которую можно извлечь из сочинений Иосифа, содержится в том же параграфе, где он утверждает, что в его дни ходило несколько хвалебных историй о жизни Нерона, однако они были столь же мало достоверны, ввиду их очевидной лести, как и упомянутые выше оскорбительные тирады из-за их фальшивости.

Плутарх, который в дни смерти Нерона был молодым человеком, несколько раз упоминает его в своих «Параллельных жизнях», но не выставляет его чудовищем и просто говорит, что «его одержимость и глупость едва не разрушили Римскую империю». Среди главных преступлений Нерона он называет убийство матери и жены и попрание императорского достоинства пением. Но не упоминает смерть Британника и, как и Иосиф Флавий, возлагает вину за плохое управление провинциями на «несправедливых агентов» Нерона. Он говорит, что восстание, стоившее Нерону жизни, совсем незначительно улучшило ситуацию в целом, и его следует воспринимать как «не более чем измену». Описывая попытку Оттона подражать Нерону, считает само собой разумеющимся, что такое поведение нравилось людям.

Но хотя Иосиф Флавий, Плутарх и автор «Октавии», писавшие почти сразу после смерти Нерона, не поддерживали изображение этого императора как бесчестного злодея, Плиний Старший в своей «Естественной истории», опубликованной через девять лет после его смерти, называет его «врагом человеческой расы» и «ядом земли». Кроме того, этот автор обвиняет его в том, что он поджег Рим. Однако Плиния нельзя считать непредвзятым критиком, поскольку Нерон назначил его прокуратором Испании, той самой провинции, где зародилось фатальное восстание. И поскольку Плиний сохранил свою должность в этой провинции еще на три или четыре года после кончины Нерона, можно предположить, что он участвовал в восстании и после этого должен был оправдаться, обвинив своего благодетеля. Он написал историю царствования Нерона, не дошедшую до наших дней. Вероятно, это одна из тех книг, которые Иосиф Флавий назвал полными лжи.

Поэт Статий написал книгу Silvae в царствование Домициана, примерно через 20 лет после смерти Нерона, но, как и его друг Марциал, не сообщал об этом императоре ничего существенного, за исключением того, что в одном месте назвал его «неблагодарным». Однако не следует забывать, что Домициан не поощрял оскорбление памяти Нерона и на самом деле так горячо защищал его, что Ювенал называл его самого еще одним Нероном, только с лысой головой.

Историк Тацит, чьи «Анналы» дают нам самое полное описание царствования Нерона, на момент его смерти был шестилетним ребенком и написал этот труд примерно в 115 году, то есть спустя почти 50 лет. Он был большим другом Плиния Младшего и принадлежал к тому кругу римского общества, который относился к Нерону наиболее враждебно. Рассказ Тацита о его царствовании обрывается в 66 году, но история жизни императора до этой даты предстает в самом мрачном и ужасном свете, а характер Нерона – ненамного менее жутким, чем описанный этим же историком характер императрицы-матери Агриппины. Тем не менее многие из его утверждений свидетельствуют в пользу Нерона, как те, что будут приведены ниже. Обычно предполагается, что значительную часть информации Тацит почерпнул из истории, написанной Клувием Руфом, но не дошедшей до наших дней. Однако, учитывая, что этот автор тоже занимал высокий пост в Испании сразу же после смерти Нерона, вероятно, он придерживался того же мнения, что и Плиний Старший. Похоже, Тацит использовал также историю, написанную Фабием Рустиком, но она тоже утрачена, и можно только предполагать, что в ней содержался неблагоприятный взгляд на Нерона.

Светоний, который опубликовал свою «Жизнь двенадцати цезарей» примерно в 120 году, более 50 лет спустя после смерти Нерона, был еще одним другом Плиния и, как Тацит, принадлежал к той же группе, больше всех оскорбленной Нероном. Он обвинял Нерона в различных преступлениях, включая сожжение Рима, и изображал его странным, а в конце жизни совершенно отвратительным персонажем. Результатом пристрастия этого автора к грязным сплетням стало то, что он рассказывает некоторые омерзительные подробности предполагаемой безнравственности Нерона, которые, впрочем, меркнут перед тем, что он рассказывает о других императорах. Тем не менее дал немало оснований считать, что даже среди людей старой школы многие высказывались в пользу Нерона, и пояснял, что эти благоприятные факты следует рассматривать «отдельно от скандальной и преступной стороны его поведения».

Труд Диона Хризостома уже упоминался. После него идет Павсаний, который через 100 лет после смерти Нерона описывает его как человека благородного характера, которого сгубило воспитание.

«Римская история», написанная Дионом Кассием, была опубликована более чем через полтора века после смерти Нерона, потому наверняка основана на уже упомянутых трудах. Там, где она отличается от изложения Тацита и Светония или явно основана на других источниках, можно предположить, что он повторяет утверждения Плиния, Клувия Руфа, Фабия Рустика и других, чьи труды утрачены. В целом он рисует неприглядный образ Нерона, и, очевидно, в его дни возобладали взгляды недоброжелателей императора, а восприятие его как божественной личности ограничивалось низшими классами.

В «Жизни Аполлония Тианского», написанной Филостратом в первой половине III века, есть некоторые ссылки на Нерона, современником которого был Аполлоний, носящие в основном шутливо-уничижительный характер. Однако он говорит, что Аполлоний никогда не имел ничего общего с императором Веспасианом, поскольку, если Нерон дал Греции свободу, Веспасиан поработил ее, «тем самым доказав, что Нерон был более душевным человеком, чем он». На вопрос Тигеллина, что он думает о Нероне, Аполлоний отвечает: «Я считаю его гораздо более достойным, чем считаете вы», и добавил остроумное замечание: «Вы считаете, что он достоин петь, а я считаю, что он достоин молчать».

Во второй половине IV века краткую историю Рима написал Евтропий. Но к тому времени мысль, что Нерон был злодеем, стала настолько общепринятой, что этот историк ограничивается кратким утверждением, что он убил много людей, поджег Рим, принимая ванну, использовал духи, опозорил себя пением на сцене, иными словами, был врагом всех добрых людей.

Тем временем, по мере распространения христианства, набирало популярность и раннехристианское предание, и Нерон в любом случае превратился в дьявольское чудовище, в соответствии с апокалиптическим представлением его как зверя. Вера людей в то, что он когда-нибудь вернется, заставила считать его заклятым врагом Иисуса Христа, чье ожидаемое второе пришествие наложилось на возвращение Нерона, и, таким образом, зверь стал ложным Христом – Антихристом. Нет более необычного факта, связанного с Нероном, чем то, что он превратился в соперничающую надежду мира: если Иисус Христос был для христиан божественным идеалом красоты, благословения жизни, самоотречения и умерщвления плоти, в то время являвшимся ключевым элементом веры, то Нерон для языческих масс – идеалом радостей самовыражения и земного счастья.

Лактанций в III веке, святой Иоанн Златоуст, святой Иероним и святой Августин в IV, а также другие говорят о Нероне как об Антихристе, сопернике Бога. «Одни предполагают, – говорит святой Августин, – что Нерон снова восстанет как Антихрист. Другие считают, что он не умер, а был сокрыт, чтобы можно было подумать, будто его убили, и что он до сих пор жив как легендарная фигура того же возраста, в котором он скончался, и что ему будет возвращено его царство».

В конце XI века папа Пасхалий II иногда прислушивался к карканью ворон на ореховом дереве, которое росло «недалеко от Пинцианского холма, рядом с гробницей Агено-барбов, где, как предполагалось, покоился прах реального Нерона и где сейчас стоит церковь Санта-Мария-дель-Пополо. Однажды ночью ему приснилось, что эти птицы – демоны на службе у Нерона и что они сопровождают его дух, вечно блуждающий над холмом. Поэтому он разрушил остатки гробницы, развеял пепел и построил эту церковь. Но вороны переселились на другие деревья, и в Средние века их считали темными слугами императорского войска, которые все еще скитаются и будут бродить там до того дня, когда Нерон и Иисус Христос вернутся и Нерон-Антихрист будет побежден и сброшен в бездонную пропасть.

Месть презираемых императором традиционалистов была ужасна, ибо они создали из него образ врага всего добропорядочного человечества. Но месть той небольшой группы христиан, с которыми он так жестоко расправился, была еще страшнее, ибо они сделали из него сверхчеловека и врага Бога, и даже сегодня эта темная месть все еще окутывает этого императора пеленой враждебного предубеждения.

Примечания

1

Цитаты из античной драмы Сенеки «Октавия». (Примеч. ред.)

Content

Артур Вейгалл
Нерон. Император Рима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания