Настя Орлова

Посмотри в мои глаза

© Орлова Н., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Плейлист

Kina – Can We Kiss Forever?

Bonobo – Recurring

Oh Wonder – Technicolour Beat

Great Northern – Driveway

Haley Reinhart – Can’t Help Falling in Love

Said the Sky – Darling VIP

Дискотека Авария – Недетское время

Ruelle – Come Fly With Me

SIA – California Dreamin’

Silhouette – Ascension (Instrumental)

Freya Ridings – Lost Without You

Gracie Abrams – Mean It

AQUILO – It All Comes Down to This

Vusal Zeinalov – Nagorno Mist

Книга первая. Кирилл

Глава 1

Сизое утро первого дня лета я встречаю за рулем старенького американского внедорожника, который достался мне в наследство от отца. Низко стелется туман. Дорога перед глазами серой лентой петляет между буйной зеленью и скалистыми обрывами, поднимается от побережья в предгорье, где расположен пункт моего назначения – детский лагерь с трогательным названием «Синичка».

В том, как стремительно меняется пейзаж, есть что-то медитативное. Повинуясь внезапному порыву, выключаю радио и открываю окно. Салон заполняют свежий и немного влажный утренний воздух и звонкое щебетание птиц. Уголки губ невольно приподнимаются в подобии улыбки: все-таки горы были и остаются моим местом силы. Сейчас я уверен, что приехать сюда на все лето было самым правильным решением.

Последние месяцы дались мне непросто. Смерть отца, смена работы, завал в университете, расставание с девушкой – если в жизни бывают черные полосы, то я пережил одну из них. Но папа всегда говорил, что наше существование – это череда оттенков. Поэтому предстоящие два месяца в горной глуши я воспринимаю с робким энтузиазмом и надеждой вырваться из затяжного пике. А для этого мне нужна твердая почва под ногами, которую, я чувствую, поможет мне обрести «Синичка».

Главный плюс жизни в лагере – это четкий график и стабильность. Я знаю, что буду вставать с рассветом и рано ложиться, заниматься спортом и питаться по режиму, вдыхать полной грудью свежесть, а не пыльный смог, встречу старых знакомых и, вероятно, заведу новых. И вспомню, наконец, каково это, когда горло не сдавливает воротник ненавистной рубашки, а ноги в удобных трекинговых ботинках свободно ступают по покрытой мхом и сухими ветками земле.

Как знак, что я на верном пути, на горизонте в густых зеленых зарослях появляется выцветший указатель. Сбросив скорость, я сворачиваю с основной трассы и через минуту езды по покрытой щебнем дорожке вижу очертания аккуратных бревенчатых домиков, проглядывающих сквозь вековые сосны и буки.

Охранник дядя Боря, разбуженный шумом двигателя моего «Доджа», высовывает косматую голову в старомодной фуражке из сторожки. В ответ на мое приветствие машет рукой, но ворота не открывает – суетливо сверяется со списком заявок на пропуск. И, только найдя в нем мою фамилию в паре с регистрационным номером автомобиля, нажимает на кнопку.

– Дмитрий Сергеевич у себя? – спрашиваю у дяди Бори, стоит капоту поравняться с его окошком.

– Где ж ему быть, – отвечает старичок, комично пожимая плечами. – Недавно видел его на обходе.

В этот ранний час парковка «Синички» пуста, за исключением насквозь проржавевшего грузовика и старенького «Фольксвагена», который принадлежит бессменному директору лагеря. Припарковавшись, я выпрыгиваю из машины, с наслаждением разминая затекшие от долгой поездки мышцы, открываю багажник и достаю увесистую дорожную сумку. В ней мой нехитрый гардероб на сезон, который я вновь проведу в роли вожатого мальчишек из первого отряда. От мысли, что предстоящее лето уже точно станет для меня последним в «Синичке», я испытываю легкую грусть, но больше – благодарность. Это место я считал своим вторым домом с тех пор, как меня, желторотого десятилетнего пацана, впервые привез сюда отец. Кто бы мог подумать, что я задержусь здесь на годы и со временем сменю положение мальчика-гостя на статус вожатого.

Закинув сумку на плечо, я закрываю машину и иду в лагерь. Миновав парковку и фестивальную площадь, нахожу уютный домик из сруба, который много лет выполняет функцию административного здания. Коротко стучу и, услышав раскатистое «войдите», распахиваю дверь в кабинет директора.

Дмитрий Сергеевич Панин руководит лагерем с тех времен, когда я еще шнурки не мог самостоятельно завязывать. Для меня он такой же символ этого места, как песни у костра и купание в горном озере.

– Кирилл, сынок, как я рад, что ты снова с нами! – Узнав меня, Панин с широкой улыбкой встает с кресла и вскидывает руки в знак приветствия.

В следующее мгновение я утопаю в медвежьих объятиях и исключительно из безграничного уважения позволяю старику по-свойски похлопать меня по спине. Да так, что у меня сотрясаются внутренние органы.

– Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, – говорю бодро. – Я же в прошлом году обещал, что вернусь.

– Все вы обещаете, – добродушно ворчит он, покачивая седой головой. – А в итоге мы недосчитались человек десять.

– Знали же, что я вас не подведу.

– Знал, сынок, – отвечает он неожиданно мягко, и в этот момент мне кажется, что глаза у него начинают подозрительно поблескивать. – Ну да ладно. Время поговорить у нас еще будет.

Засуетившись, чтобы скрыть неожиданную сентиментальность, Панин указывает мне на стул и передает прозрачный файл с бумагами.

– Процедуру оформления ты знаешь, – деловито говорит он, потирая ладони. – Ничего не изменилось. Договор прочтешь и подпишешь, медсестре справку передашь и можешь отдыхать до десяти. У тебя четвертый отряд. Мальчишки тринадцати-пятнадцати лет.

– Четвертый? – вскинув брови, переспрашиваю я, не сомневаясь, что ослышался. – А с первым что?

– А первый в этом году у девочек, – криво усмехается Панин.

– Но первый всегда был у меня! – растерянно бормочу я.

– Надо было раньше приезжать, чтобы отряд забрать. Сейчас уже все распределили.

От неожиданности я не сразу нахожусь что ответить. Тупо смотрю на директора, а сам пытаюсь сложить в голове картину вероломного рейдерского захвата моего отряда. Кто еще мог притащиться сюда в такую рань? Незнакомых машин на парковке я что-то не заметил.

– Дмитрий Сергеевич, – начинаю я, даже не пытаясь скрыть недовольство, – Литвинов первый забрал?

С Мишей Литвиновым у нас долгая и бурная история соперничества, так что я не удивлюсь, если это он обработал Панина и присвоил себе первый номер.

– Не Литвинов. Он в этом году вообще не приехал, – отмахивается старик, словно не видит в случившемся ничего особенного. – Твои домики те, что справа, с зелеными флагами, – продолжает он, протягивая мне связку ключей, и, предвосхищая мой следующий вопрос, добавляет: – Красные у первого.

От досады у меня даже зубы сводит. Узнаю, что за мудак забрал мой отряд и мои домики, в которых я собственноручно кровати в прошлом году чинил и красил пол, – закопаю. Эту подставу я воспринимаю как личное оскорбление и никому ее не спущу. Литвинов это или нет, меня сейчас мало заботит.

– Кто… – начинаю воинственно, но мой вопрос захлебывается в скрипящем звуке открывающейся входной двери. Несмотря на раздражение, мысленно делаю себе пометку, что на досуге нужно будет смазать здесь петли.

– Лерочка! – восклицает Дмитрий Сергеевич и на моих глазах расплывается в такой широкой улыбке, что кажется, его морщинистое лицо сейчас треснет.

С любопытством поворачиваю голову и едва сдерживаю за зубами крепкое ругательство.

На пороге кабинета стоит миниатюрная блондинка в модном спортивном костюме: яркая куртка повязана вокруг тонкой талии, футболка обтягивает аппетитную двойку с рельефно проступающими сквозь эластичную ткань сосками, а мешковатые штаны игриво сползли на бедра, подчеркивая природную хрупкость фигуры.

С трудом сглатываю, ощущая тугое движение кадыка под кожей, и впиваюсь взглядом в лицо девчонки, на котором застыло комичное выражение испуга, неверия и странной обреченности. Добро пожаловать в мой клуб, стерва, потому что я испытываю то же самое. Разве что вместо испуга у меня – слепая ярость.

Переборов первый шок, я встаю со стула. Не потому, что во мне говорит хорошее воспитание, а потому, что так я смогу смотреть на девчонку сверху вниз, даже не пытаясь скрыть презрения, которое я к ней испытываю.

Из всех мест, из всех людей… Сука. Ну, почему сейчас?

– Извините, дядя Дима, я не знала, что вы заняты, – нервно теребя узел на куртке, произносит блондинка.

– Не переживай, Лера, – добродушно ворчит Панин, не замечая возникшего в помещении высоковольтного напряжения. – Подходи, познакомлю тебя с твоим, так сказать, коллегой.

Девчонка делает неуверенный шаг вперед. Вижу, как отчаянно она старается сохранить невозмутимость, но ее выдают бледность, которая стремительно покрывает щеки, и растерянность в глазах удивительного фиалкового оттенка.

– Кирилл, это моя племянница Валерия Александрова. Она в этом году будет с нами работать. – Дмитрий Сергеевич бережно обнимает блондинку за плечи. – Ей достался первый отряд.

– Здравствуй, Кирилл, – произносит она, силясь улыбнуться, но я отчетливо ощущаю скрытую нервозность, которая заставляет ее голос звучать преувеличенно бодро. – Приятно познакомиться.

– Ну что ты, Лерочка, – говорю едко, передразнивая ласковое обращение Панина, и совершенно осознанно отвергаю ее отчаянную попытку притвориться, что мы друг друга впервые видим. – Не помнишь меня разве?

Она сглатывает. В выразительных глазах зажигается огонек паники. Это хорошо. Я хочу, чтобы она паниковала. Я хочу, чтобы она помнила, что я все про нее знаю. И чтобы боялась.

– Так вы знаете друг друга? – удивляется Дмитрий Сергеевич.

– Екатеринбург – большая деревня, – подтверждаю я, с мстительным удовольствием отмечая, как бледность щек Александровой сменяется жгучим румянцем. – Лера с моим лучшим другом встречалась.

– А, ну это дело молодое! – замечает директор, с нескрываемой нежностью разглядывая племянницу. – Раз вы уже знакомы, проблем не будет. Кирилл, я рассчитываю, что ты присмотришь за Лерой и поможешь ей войти в курс дела.

– Будьте в этом уверены, Дмитрий Сергеевич, – обещаю я с улыбкой, больше напоминающей звериный оскал. – С нетерпением жду возможности присмотреть за ней. Пойду устраиваться.

Пока я не наговорил ничего лишнего, хватаю ключи со стола и стремительно выхожу из кабинета, ощущая, как в груди бешено скачет сердце. Вот тебе и родная «Синичка». Двадцать два года прожил, а такой подставы ждал от кого угодно, но только не от нее.

Глава 2

К обеду начинают приезжать ребята из списка моего отряда, и я с удовлетворением отмечаю среди них несколько знакомых лиц. Не знаю, откуда взялась эта сентиментальность, но по непонятной причине мне приятно, что новое поколение возвращается в «Синичку» точно так же, как в свое время делал я.

Встретив первую группу мальчишек, веду их к нашему домику с развевающимся на крыше зеленым флагом и неказистой цифрой четыре на двери. Новенькие не находят в этом ничего особенного, сразу помечая чемоданами территорию, но парочка второгодок с пренебрежением оглядывает наше новое жилище, недоумевая, почему мы здесь оказались. Один из них, москвич Сеня, на полном серьезе спрашивает у меня, почему мы здесь и когда планируем возвращать себе первый номер и удобные кровати. Усмехнувшись, я лишь качаю головой:

– Прости, приятель, на этот вопрос у меня самого нет ответа.

Заезд затягивается, поэтому я до самого вечера занимаюсь организационными вопросами, перемещаясь от парковки и административного здания к домику и обратно. Прибывшие мальчишки остаются на попечении Матвея Волкова, моего напарника-вожатого, но я обещаю им, что позже мы обязательно обсудим ситуацию с отрядами и найдем приемлемое решение. Я пока сам не понимаю, стоит ли ввязываться в интеллектуальное сражение с девчонками, но в истории «Синички» были подобные прецеденты, поэтому сразу отметать единственную возможность восстановить справедливость я не готов. К тому же от одной мысли, что на кровати, на которой я спал все эти годы, ночью может оказаться Александрова, меня начинает потряхивать от возмущения. Этой стерве там не место!

Несмотря на сумбурный день, в «Синичке» все идет по давно заведенному плану. После полдника и короткой экскурсии по лагерю отряды собираются на фестивальной площади: по традиции в первый вечер смены здесь разжигают костры, жарят сосиски и поют песни под гитару. Для вожатых это хорошая возможность создать нужную атмосферу в коллективе, для ребят – познакомиться друг с другом и, особенно для новеньких, снять стресс.

Стоит огню разгореться, распределяю своих парней по задачам – собрать еще веток для поддержания костра, завернуть сырую картошку в фольгу или раздобыть у завхоза пледы на случай похолодания, а сам усаживаюсь на поваленное бревно и наблюдаю за процессом. К моему неудовольствию, взгляд то и дело цепляется за первый отряд: там Александрова, которую едва можно отличить от девочек-школьниц, бойко руководит своими подопечными, успевая при этом трепаться с уже знакомой мне вожатой. Лариса, кажется. Года два назад она бесстыдно ко мне клеилась, хотя у меня в тот момент в Москве была постоянная подруга, наличие которой я не держал в секрете.

– Приметил кого-то из цыпочек? – Матвей неуклюже толкает меня в бок и устраивается рядом на бревне. – Новенькая блондиночка из первого очень даже ничего. Перекинулся с ней парой слов – сдается мне, она захочет поразвлечься.

– Неинтересно, – отрезаю я равнодушно, не допуская никакой двусмысленности. – А ты бы хоть до завтра подождал, прежде чем девиц клеить.

Я знаю Матвея несколько лет, он хороший парень, но неисправимый бабник. Смена без страстной интрижки для него – время, которое прожито зря. Мне, разумеется, глубоко наплевать, если Александрова станет его очередной пассией, но парня жалко. Эта ведьма пройдется по нему катком для укладки асфальта и даже не обернется. С моим другом из Еката именно так и произошло, а я не настолько альтруист, чтобы второй раз вытирать кому-то сопли и слушать депрессивный бред о неразделенной любви к белокурой стерве с желтой ленточкой в волосах.

– Ноги у нее какие, – не унимается Матвей, звонко цокая языком. – И задница. Нет, ты вообще видел?

«Был бы рад выколоть себе глаза, чтобы не видеть», – думаю мрачно и с облегчением выдыхаю, когда на горизонте появляется Нина Петровна, бессменный повар «Синички», и у меня возникает отличный предлог избавиться от продолжения тупиковой беседы.

– Первый… – Черт. – Четвертый отряд! – рявкаю я, громко хлопнув в ладоши. – Мне нужно пять человек, чтобы помочь с едой.

В компании добровольцев я встречаю Нину Петровну и забираю у нее тележку с сосисками и свежим хлебом. Выслушав четкие инструкции повара, мальчишки отправляются разносить подносы с провизией по отрядам, а я, убедившись, что Матвей нашел себе занятие у костра, возвращаюсь к своему месту на бревне.

Секунд двадцать мой взгляд бесцельно блуждает по площади, пока не цепляется за шумную компанию метрах в двадцати от моего наблюдательного пункта. В толпе три девочки-вожатые из первого отряда, включая Александрову, и незнакомый мне долговязый парень, возможно, тоже один из новеньких. Они что-то живо обсуждают, время от времени взрываясь хохотом, а я с несвойственным мне старческим раздражением думаю, что лучше бы они следили за своей ребятней, чем трепались.

Мое внимание фокусируется на Александровой. Если бы я мог, то представил бы, что ее не существует, но это непозволительная роскошь: своего врага нужно знать в лицо, поэтому сквозь летящие в разные стороны искры от костра я сканирую ее взглядом. Тоненькая фигура с женственными округлостями в положенных местах, длинные стройные ноги, блестящие волосы, свободно струящиеся по плечам, – вынужден признать, что за те несколько лет, что мы не виделись, стерва стала еще привлекательнее. Неудивительно даже, что у Матвея на нее рефлекс как у собаки Павлова.

Вечереет. Над площадью зажигаются фонари, а на ногах Александровой вспыхивают неоном модные кроссовки. Это все светящаяся отделка, и мне просто больше некуда смотреть – только поэтому я замечаю на аккуратной коленке свежую ссадину с уже запекшейся кровью. Глупость какая-то, но я надеюсь, девице хватило ума продезинфицировать рану. Потому что всякое бывает, а возиться с ее болячками, когда в лагере сотня детей, с каждым из которых в любое время может что-то произойти, нашей медсестре ни к чему.

– Кир, ты идешь? – внезапный окрик Волкова заставляет меня оторваться от созерцания стройных ног.

Чувствую себя пойманным на месте преступления, но приятель, кажется, даже не замечает моего постыдного интереса. Я встаю с насиженного места и иду к ребятам, которые уже похватали с подноса сосиски и теперь умело насаживают их на заточенные палочки.

– Всем хватило? – оглядываю своих сорванцов, которые гипнотизируют подгорающие бока сосисок, и подкидываю в огонь пару сухих бревен. – Тогда предлагаю познакомиться. С кем-то из вас мы уже пообщались, кто-то знает меня не первый год, но повторю еще раз для всех – меня зовут Кирилл, я старший вожатый этого отряда. По любым вопросам можете обращаться ко мне, Матвею или Павлу – он приедет завтра. На время смены мы ваши мамы, папы и старшие братья. Вас обижают – идете к одному из нас. Вам плохо – идете к одному из нас. У вас что-то украли – идете к одному из нас. Территорию лагеря покидать строго запрещено. Говорят, в лесу есть медведи, и в это время года они как раз голодные – не искушайте судьбу. Если гормоны играют, девочек клеить можно, ухаживать, на медляки приглашать, песни петь, стихи писать тоже. Все остальное – нельзя. Так что держите себя в руках. Мы друг друга понимаем?

Вялый хор «да» проносится по нестройным рядам пацанов.

– Еще раз – мы друг друга понимаем?

Добившись удовлетворительного ответа, я сажусь обратно на бревно, уступая роль оратора Матвею, который объясняет особенности распорядка дня в «Синичке» и дает новеньким несколько советов ориентирования на местности. Потом по очереди встают ребята: называют имена и родные города и кратко перечисляют список увлечений. Послушать их, так у нас вся карта России в сборе, а из активных спортсменов можно собрать дворовую команду по футболу.

Когда с перекличкой покончено, я беру в руки гитару. В детстве ненавидел ходить в музыкальную школу, а теперь благодарен отцу за то, что в свое время не дал мне бросить. Сейчас гитара – моя отдушина. Побренчать после паршивого дня в банке – отличный способ снять напряжение.

Чем дольше перебираю струны, тем теснее становится у нашего костра – после нескольких баллад к нам активно подтягиваются другие отряды. Первый тоже. Парочка мальчишек из моего выводка уступают свои места на бревнах краснеющим школьницам – отмечаю для себя, что за этими джентльменами в будущем нужно следить особенно внимательно. Александрова с Ларисой и новенькой вожатой, чье имя я пока не знаю, тоже пришли – расстилают плед неподалеку и берут на него девчушек, которым не достались места у огня.

Я, глядя на все это, испытываю странную нервозность и даже злость – наверное, это отголоски эмоций, вызванных поступками стервы в прошлом. Логически я могу себе это объяснить, но на уровне чувств меня бесит, что спустя все это время она оказывает на меня такое разрушительное воздействие. Я был бы рад, если бы мой разум объявил ей тотальный игнор, вместо того чтобы подкидываться всякий раз, когда она появляется в радиусе пятидесяти метров.

Внезапно наши с ней взгляды встречаются над потрескивающим огнем. Александрова застывает, ее огромные глаза, в которых отражаются танцующие язычки пламени, распахиваются сильнее, но длится это лишь мгновение – она поспешно отворачивается и натянуто улыбается кому-то в стороне.

В раздражении передаю гитару пятнадцатилетнему парнишке, который давно рвется в бой, а сам присаживаюсь на корточки, чтобы зарыть в тлеющие угли картошку.

– Привет. – Подчеркнуто томный голос над ухом заставляет меня поморщиться.

– Здравствуй, Лариса, – отвечаю сухо, без интереса разглядывая голые ноги с толстоватыми щиколотками, перехваченными блестящими ремешками сандалий.

– Как официально, Кир. – Она жеманно хихикает. – Не первый же год знакомы.

– Угу, – говорю сдержанно, надеясь, что она без слов все поймет и отвяжется.

– Извини, что с отрядами так получилось, – продолжает девица чуть заискивающе. – Лера новенькая, она не знала, что для тебя это принципиальный вопрос.

– Забыли уже, – отмахиваюсь я, поднимаясь на ноги. – Первый или четвертый, все равно по очкам мы вас в финале смены сделаем.

– Кого ты собрался сделать в финале смены? – раздается возмущенный голос за моей спиной.

Медленно оборачиваюсь, ловя на себе пылающий взгляд цвета фиалок. Александрова. Ростом едва мне до плеча достает, а ведет себя так, словно собралась со мной драться.

– Вот тебя персонально и сделаю, – бросаю насмешливо.

– Хочешь пари? – Она воинственно вздергивает подбородок и складывает руки на груди, неосознанно привлекая мое внимание к этой выдающейся части своего тела.

– Не спорю с лгуньями.

Она явно не ожидала от меня этого удара, но все же, надо отдать ей должное, не отступает. Злится. Я вижу это по тому, как сверкают ее глаза, как тяжело вздымается грудь, а спина выпрямляется, словно Александрова стремится стать чуточку выше, чтобы не смотреть на меня снизу вверх. Ни дать ни взять – амазонка в миниатюре.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – бросает она запальчиво, но в голосе отчетливо слышна дрожь.

– У тебя проблемы с памятью? – спрашиваю безжалостно. – Вадика ты тоже забыла? Могу напомнить и тебе, и окружающим.

Щеки Александровой резко теряют все краски, а я понимаю, что наш разговор начинает привлекать повышенное внимание ребят вокруг. Лариса вообще от изумления рот открыла. Зная, какая она сплетница, я должен завязывать с этим увлекательным экскурсом в прошлое, и как можно скорее.

– Значит, хочешь пари? – уже спокойнее уточняю я, окидывая Александрову с ног до головы медленным, подчеркнуто скучающим взглядом.

Ей следовало бы дважды подумать, прежде чем бросаться подобными предложениями. Вызов для меня – дело принципа. Вызов от нее – дело чести.

– Спорим, что к концу смены мой отряд будет опережать твой минимум на десять очков? – спрашиваю я, протягивая ей руку.

– Спорим, – отвечает она, смело шагая вперед и вкладывая свою ладонь в мою.

Ее рука прохладная, мягкая и маленькая, она тонет в моей ладони, но рукопожатие получается на удивление крепким. Ловлю ее взгляд, в котором мерцают искорки, не то отблески костра, не то ее собственного внутреннего огня, и чуть сильнее, чем позволяют приличия, сжимаю ее пальцы.

– Что получает победитель? – Голос Александровой звучит неожиданно глухо, и она поспешно отдергивает руку, пряча ее за спиной.

– А что ты можешь предложить? – насмешливо интересуюсь я, демонстративно задерживаясь взглядом на ее сочной груди, прежде чем вернуться к лицу.

Даже в полумраке замечаю, как от смущения вспыхивают ее щеки.

– Облегчу тебе задачу, – говорю уже серьезно. – Если мы выиграем, на все последующие смены я забираю первый отряд и красные домики. Так что советую тебе держать чемоданы собранными.

– А если выиграем мы? – Она самоуверенно вскидывает брови.

– Если выиграете вы… – Я выдерживаю паузу и подаюсь вперед, чтобы следующую фразу прошептать ей на ухо: – Если выиграете вы, я исполню любое твое желание.

Глава 3

Следующим утром я просыпаюсь на рассвете, чувствуя себя так, словно ночь провел в роли груши для битья. Не зря я не хотел жить в зеленых домиках – кровати здесь созданы каким-то извергом, ненавидящим человечество. К тому же в полночь меня разбудил прибывший Паша Степанов – третий вожатый из нашей банды. Матерясь в темноте, он, не раздеваясь, плюхнулся на соседнюю кровать, а потом всю ночь устраивал соревнование по храпу с Матвеем. Удивительно, что в такой компании я вообще умудрился поспать.

Откинув одеяло, я встаю на ноги и иду в туалет. Умываюсь, стараясь не шуметь, переодеваюсь в спортивный костюм и достаю из сумки кроссовки. В городе я почти не бегаю, но стоит мне приехать в «Синичку», утренние пробежки становятся для меня чем-то вроде ритуала. Прежде чем покинуть домик, заглядываю в спальни к ребятам. Убедившись, что все на своих койках и крепко спят, выхожу на улицу, предвкушая отличную пробежку.

Мой маршрут, которому я редко изменял за годы в лагере, пролегает вдоль уличного кинотеатра и столовой через служебный КПП в лес. Обычно я бегу по пешеходной тропе, которой вожу ребят на озеро, потом ныряю в густые заросли дикой ежевики и, ускорившись, через пять-шесть минут оказываюсь на берегу с противоположной стороны водоема. В жару я часто здесь купаюсь, но сейчас самое начало июня, и по утрам в предгорье еще довольно прохладно, поэтому сегодня я намерен ограничиться физическими упражнениями на суше.

Территорию «Синички» я по привычке покидаю под громкие басы в наушниках, но уже через минуту понимаю, что они ни к чему. Шепчущий шум листвы, звонкий щебет птиц, хруст сухих веток под ногами – вокруг меня именно то, о чем я мечтал днями и ночами в городе. Глупо портить все это музыкой, даже любимой.

Не прерывая бега, убираю наушники в карман. Выдерживаю ритм, позволяю себе короткие ускорения и небольшие передышки и дальнего берега озера достигаю уже через пятнадцать минут. Здесь делаю первую остановку. Хватая ртом воздух, впитываю в себя совершенство момента: буйную зелень с каплями росы, мелкую рябь воды, легкую дымку, стелящуюся над озером. Хочу спуститься ниже к пляжу, но вдруг замечаю маленькую фигуру в мешковатой толстовке с капюшоном, выскочившую из зарослей можжевельника.

Первая мысль, от которой в кровь прыскает адреналин, – кто-то из ребят умудрился сбежать из «Синички», миновав охрану, но через секунду капюшон, скрывающий от меня личность беглеца, спадает, и под ним оказываются копна белокурых волос, перехваченных желтой лентой, и знакомое лицо, которое я бы предпочел никогда больше не видеть.

Желудок судорожно сжимается, а в груди становится тесно, словно легкие распухли, не оставив шанса нормально дышать. Твою мать, что Александрова забыла здесь в такую рань?

Пока я ищу ответ на вопрос, девчонка резво сбрасывает с ног кроссовки, потом стягивает толстовку и спускает легинсы, ловко переступая через них босыми ногами. Не успеваю отойти от первого шока, как она избавляется от яркого топа, который через мгновение падает на землю, и, если не считать паутинки низких желтых трусов, оказывается полностью обнаженной.

Твою мать, я сплю еще, что ли?

От сцены, которая разворачивается перед моими глазами, в штанах становится тесно, а на спине выступает испарина. Я отдаю себе отчет, что мне надо сваливать, но какая-то непреодолимая сила удерживает меня на месте, не позволяя отвести взгляд от Александровой.

Сука. Сука. Сука.

Я всегда знал, что она хороша, но только сейчас понимаю – насколько. Стройная, женственная, с тонкой талией, высокой грудью и округлыми бедрами… Меня сложно назвать новичком в изучении женского тела, красивых девчонок я знал предостаточно, но даже я вынужден признать, что она заслуживает твердую пятерку по всем пунктам. Чертова ведьма.

Пока я жадно смакую ее наготу, Александрова по щиколотку заходит в воду. Дура. На улице холодно и ветрено – если она не подхватит воспаление легких от купания в ледяном озере, то наверняка сделает это, пока будет возвращаться в лагерь. Уповаю на ее благоразумие, но она предсказуемо не оправдывает моих ожиданий: одно короткое мгновение на передышку, и она с разбега ныряет в озеро.

Дыхание застревает у меня в горле. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выйти из своего укрытия и не заставить девчонку вернуться на берег, но вовремя напоминаю себе, что Лера Александрова – не моего ума дело. Она может купаться в озере, прыгать с тарзанки и переспать с половиной лагеря – меня это совершенно не касается. Самое разумное сейчас – это уйти, не пытаясь вытащить ее из озера, и вычеркнуть любые воспоминания об этом инциденте из памяти.

Резкий порыв ветра заставляет меня поежиться от дискомфорта. Интересно, каково ей в воде? Предательское воображение тут же подсовывает мне провокационную картинку, от которой низ живота наполняется горячей тяжестью: словно наяву вижу, как от холода ее гладкая кожа покрывается мурашками, а соски соблазнительно напрягаются.

Твою. Сука. Мать.

В этот момент я почти себя ненавижу. Пускать слюни на Александрову после того, как она обошлась с Вадиком, – это просто дно. А я верю в мужское братство и кодекс дружбы, как бы напыщенно это ни звучало. Бывшие пассии друзей – это табу, не имеющее давности лет, даже если есть мало вещей на свете, которые здесь и сейчас привлекали бы меня больше, чем возможность вытрахать из стервы всю дурь.

С трудом отвожу взгляд от озера, где умиротворенно плещется обнаженная русалка, и глубоко дышу носом, пытаясь вернуть утраченное самообладание. Честное слово, веду себя как мальчишка в пору полового созревания. Наверное, это сказывается длительное отсутствие секса: с Дианой я расстался два месяца назад, и в моей жизни за это время вряд ли было что-то, кроме нудной дневной работы в офисе и игры на бирже по вечерам. Дурак, надо было перед поездкой в лагерь снять кого-нибудь для взаимного удовольствия, чтобы теперь не было так мучительно больно, особенно в перспективе провести два месяца в роли наблюдателя за интрижкой Александровой и Матвея или любого другого лопуха, которого она сможет одурачить.

Запрещая себе смотреть в сторону озера, я отступаю. Откуда-то возникает паршивое ощущение побега с поля боя, но я не позволяю ему взять над собой верх. Нет ничего зазорного в том, чтобы уйти, не дав о себе знать: стерва и я не друзья, чтобы наши отношения можно было рассматривать в контексте правил приличия.

Когда я возвращаюсь в лагерь, Матвей и Паша уже на ногах, будят отряд. Обменявшись приветствиями, я торопливо иду переодеваться – сегодня моя очередь вести ребят на зарядку, а к обязанностям вожатого я отношусь крайне серьезно.

На стадион «Синички» мы с мальчишками приходим одними из первых. Быстрее нас оказываются только смешанный отряд малышей из восьмого отряда и девочки из первого. К полному изумлению, в пестрой толпе замечаю Александрову. Обтягивающие легинсы она сменила на короткие шорты, подчеркивающие длину ее ног, а вот бесформенная толстовка на ней все та же, что и на озере. Заставляет меня задуматься, надела ли она нижнее белье или под плотной тканью она как Ева в райском саду.

Совсем крыша у меня поехала.

Пока на площадку подтягиваются остальные отряды, наш физкультурник Ваня, который параллельно выполняет функции трудовика, спасателя и диджея на дискотеках, свистит в раритетный свисток и жестами призывает всех построиться. Передав ему ребят, я отхожу в сторону и, присев на лавочку, отстраненно наблюдаю за зарядкой. У меня нет никакой конкретной цели, но глаза сами собой находят в ровных рядах Александрову.

Подумать только, как она старается! Наклоняется так, что толстовка натягивается на груди, почти не оставляя у меня сомнений, что стерва даже не удосужилась надеть лифчик. Повторяя за Ваней, она грациозно тянется вбок, отчего толстовка задирается, открывая полоску обнаженной кожи, а я чувствую неожиданно острый всплеск возбуждения.

– Ты на грудь новенькой, что ли, пялишься? – на лавку рядом со мной с шумом опускается Матвей.

– Отвали, – отвечаю грубо.

– А говорил, неинтересно, – не унимается засранец. – Не осуждаю тебя – сиськи что надо.

– Заткнись, а? – недовольно скалю зубы. – Пофиг мне на новенькую и ее сиськи.

– Ну, раз так, – давится смешком Волков, – тогда я посмотрю. Мне-то совсем не пофиг.

Не пофиг тут не только Матвею. Культурист Ваня тоже из штанов готов выпрыгнуть, чтобы впечатлить вожатых женского пола. В принципе это его обычное состояние, но Александровой он явно уделяет особое внимание. Вон даже тянуться помогает, нахально лапая за спину и руки.

Сука.

– Отряд в столовую сам веди, – резко бросаю Волкову, вскакивая с лавочки. – У меня дела.

Как же. Дела. Холодный душ. И желательно еще одна пробежка, чтобы не наделать глупостей. Например, не врезать Ване по его смазливой роже. Руки у меня давно чешутся, еще с прошлого года, и Александрова здесь совершенно ни при чем.

Глава 4

Расписание каждого нового сезона в «Синичке» из года в год почти не меняется. Поэтому я точно знаю, что на следующий день после посиделок у костра пройдет масштабный творческий вечер, на котором ребята будут придумывать название и девиз отряда и рисовать флаг смены. Мероприятие обычно проводят на стадионе. Как правило, мы выносим ватманы, краски, ножницы, цветную бумагу и карандаши, включаем музыку, приносим из столовой напитки и свежие булочки – создаем максимально классную атмосферу, располагающую к креативу.

У меня с творчеством не очень, я больше по точным наукам, поэтому моими ребятами руководят Матвей и Паша. Я же тут в роли разнорабочего – помогаю Нине Петровне приносить ящики с провизией, расставляю столы и вкручиваю в перегоревшие гирлянды новые лампочки.

Все этим вечером идет хорошо, замечательно даже. Ровно до того момента, пока каким-то шестым чувством я не ощущаю присутствие в радиусе пятидесяти метров Александровой.

Не поворачивая головы, боковым зрением слежу, как она на стройных ногах подплывает к Матвею и Паше: лучезарно им улыбается, что-то говорит, мелодично смеется, небрежным жестом откидывая за спину каскад белокурых волос. Стерва. Обаяние включила на полную – неудивительно, что у моих приятелей глаза на лоб лезут, а с лиц исчез даже намек на интеллект. Мальчишки из отряда, особенно те, что постарше, тоже поддались гипнотическому воздействию вожатой из первого: про свои поделки и картонки забыли и таращат глаза на Александрову, словно никогда не видели красивых девок с данными топ-модели. Мне их жаль. Всех. Если бы они знали ее сучью сущность, никогда бы не стали обгладывать ее взглядами. Впрочем, кого я обманываю: на озере меня это не остановило.

Сука.

Нахмурившись, лезу под стол за ящиком с инструментами. Раз тут все готово, пойду забор возле столовой приколочу – все что угодно, только бы не смотреть на этот выездной фан-клуб имени Леры Александровой. Уму непостижимо, как она одним присутствием умудряется отравлять мне жизнь.

Пока роюсь в ящике, внутри меня все кипит и клокочет. Отец говорил, что в такие моменты необходимо сосредоточиться на физической активности. Что ж, раздраженно отбрасывая в сторону отвертки и плоскогубцы, я представляю, с каким удовольствием буду загонять металлические шляпки гвоздей в деревяшки.

– Если хочешь, можем отказаться от пари, – раздается над ухом мелодичный голос с приятной хрипотцой.

Я едва не подпрыгиваю от неожиданности, с отвращением отмечая, что короткие волоски на моей шее становятся дыбом, а к паху стремительно приливает кровь. Ну, какого черта она так на меня действует? Лучше бы на Ларису повелся, честное слово. Пользы от этого точно было бы больше.

– С чего ты решила, что я этого хочу? – резко уточняю я, даже не поворачивая к Александровой головы.

– Сегодня только ленивый не попытался объяснить мне, как вероломно я поступила, забрав себе первый отряд, – с дружелюбной иронией признается девчонка. – Я не знала, что в этом лагере цифры играют какую-то особую роль. Поэтому, если для тебя это действительно важно, можем поменяться.

Я в этот момент как раз сгребаю в кулак подходящие по размеру гвозди, поэтому делаю вид, что не расслышал слова Александровой. К тому же они бьют по больному – мне действительно не все равно, а с первым отрядом меня связывает куда большее, чем цифра.

– Ты что-то вроде легенды этого места, – не унимается она, приближаясь еще на пару шагов так, что теперь в поле моего периферийного зрения оказываются ее голые ноги, а в ноздри врывается едва уловимый запах мяты и мандаринов. Если не ошибаюсь, эти духи у нее еще со школы, потому что именно после знакомства с Александровой меня начало воротить и от цитрусовых, и от ни в чем не повинной мяты. – Правда, что ты приезжал сюда каждый год с одиннадцати лет?

– Правда, – отвечаю коротко, не давая стерве даже шанса подумать, что меня увлекает этот разговор.

Пусть идет лесом со своим махровым любопытством и со своим предложением. Благотворительность от нее я не приму – мне куда приятнее будет в конце смены вытолкать ее аппетитную задницу за дверь красного домика и занять свою кровать на все оставшееся лето.

– Так что с пари? – переступая с ноги на ногу, спрашивает она.

Волнуется, что ли, не пойму? Если так – замечательно. Из-за нее я лишил весь лагерь холодной воды минимум на сутки, так что ее нервозность станет мне достойной моральной компенсацией за час в ледяном душе.

– Все в силе, – поднимаясь на ноги, подчеркнуто равнодушно бросаю я. – Вместо того чтобы так быстро выкидывать белый флаг, лучше бы подумала, как собираешься зарабатывать очки со своим отрядом. С другой стороны, если ты боишься проиграть…

– Я не боюсь проиграть! – возмущенно восклицает она. – Я просто хотела…

– Ты хотела разжалобить меня своим предложением? – подсказываю я с мрачной иронией, разглядывая жменю гвоздей в ладони. – Мне неинтересно.

На несколько секунд между нами повисает вязкая тишина, в которой слышны только ее прерывистое дыхание и тяжелый стук моего сердца, отдающийся в барабанных перепонках.

– Я тебе не нравлюсь, – вдруг говорит Александрова тихо. – Никогда не нравилась.

Ее слова застают меня врасплох. От неожиданности я даже забываю о намерении игнорировать стерву и поднимаю голову, чтобы взглянуть ей в лицо. Это моя принципиальная ошибка.

В организм будто впрыскивают лошадиную дозу гена бешенства. Сердце тарахтит на каких-то запредельных скоростях, ладони потеют, а взгляд совершенно выходит из-под контроля и, как голодный бульдог, бегает вверх и вниз по девичьему телу – мог бы, вылизал каждый сантиметр голой кожи, которую открывает неприлично короткое платье с таким же неприличным квадратным вырезом на груди.

– А ты хочешь мне нравиться?

Она дергается, словно я ее ударил, на округлых щеках проступает яркий румянец, а черные зрачки почти полностью скрывают фиолетовую радужку, но Александрова не отступает, продолжая упрямо смотреть мне в глаза.

Черт-те что, но в этот момент она кажется мне почти уязвимой.

– Я привыкла, что нравлюсь людям, – произносит она ровно, кончиком розового языка облизывая нижнюю губу.

– Возможно, эти люди просто недостаточно хорошо тебя знают, – парирую я, пытаясь подавить в себе голодного зверя, который усмотрел в ее действии сексуальный намек. – А я таких как ты на дух не переношу.

– Таких как я? – возмущенно шипит она, порывисто вздыхая. – Да что ты вообще обо мне знаешь? Ты никогда не интересовался…

– Ты была девушкой моего лучшего друга, поэтому я знаю достаточно, – напоминаю холодно и демонстративно наклоняюсь, чтобы достать молоток. – Не стоит тебе тестировать свои актерские таланты на мне, прикидываясь невинной овечкой. Это пустая трата и твоего, и моего времени. Мы с тобой заключили пари. У меня нет никакого желания отказываться от него, потому что ничто не доставит мне большего удовольствия, чем твое разгромное поражение. Извини, у меня много дел.

Гвозди впиваются в потную ладонь, пальцы другой руки судорожно сжимают деревянную рукоятку молотка, пока я быстрым шагом несусь вон со стадиона. Плевать, как это выглядит со стороны. Пока я не уйму свое разыгравшееся либидо, от Александровой мне лучше держаться подальше. На кону, черт возьми, моя репутация.

Глава 5

– Это видите? – спрашиваю с нажимом и кивком указываю на стеллаж позади меня, уставленный золотыми кубками с эмблемой «Синички». – Это место славы нашего отряда. Он может называться первым или, как в этой смене, четвертым, неизменным остается то, что мы побеждаем. За последние четыре года мы упустили Кубок лагеря лишь однажды с минимальным отставанием. Услышьте меня: один раз из двадцати четырех. В этот раз тоже своего не отдадим. Согласны?

В ответ на мою речь, призванную вдохновить на борьбу за первые очки в сезоне, мальчишки дружно кивают.

– Это значит, что мы должны соблюдать три основных принципа: дисциплина, активность и эрудиция, – продолжаю я нравоучительно, расхаживая взад и вперед по деревянному полу актового зала. – За каждый успех совет лагеря будет начислять очки. За прокол – снимать их. К концу вашей смены в итоговой гонке победит лишь один отряд. Сегодня начинается настоящая игра. Соберитесь, парни! Я в вас верю.

Чтобы завести свою преданную публику, я хлопаю в ладоши и получаю в ответ шквал аплодисментов. Честное слово, Тони Роббинс обзавидовался бы такой отдаче. Я же просто скромно надеюсь, что моего вдохновляющего спича будет достаточно, чтобы начать погоню за красным домиком и принципиальной победой над Александровой с позитивной ноты.

– Если все готовы, предлагаю выдвигаться, – вмешивается Матвей, демонстративно поглядывая на часы. – За опоздание можем нарваться на штрафной балл.

– Да, ребята, пора, – соглашаюсь с напарником, направляясь к выходу из актового зала. – Да пребудет с нами сила.

На сегодняшний вечер запланирована дебютная игра в серии «Что? Где? Когда?». Пару часов назад мы сформировали команду из восьми человек и теперь вместе с группой поддержки идем на поляну, где состоится интеллектуальная схватка. В нашей возрастной лиге принимают участие четыре отряда: первый, четвертый, седьмой и тринадцатый. Победителя и призеров определят десять вопросов, они же решат судьбу первых разыгранных в смене очков.

Когда мы подходим к поляне, седьмой и тринадцатый отряды уже сидят за круглыми столами в ожидании начала игры. Пока моя команда занимает свои места, подтягиваются девчонки из первого отряда. С ними Лариса и новенькая вожатая Катя, с которой Паша познакомил меня накануне. Просканировав взглядом пеструю толпу девчонок-подростков, убеждаюсь, что Александрова не пришла. Интересно… почему? Первая игра сезона – важный этап для каждой смены. Что за дела у нее такие, что она оставила своих девчат на Ларису, которую больше заботит цвет лака на ногтях, чем ее подопечные?

Одергиваю себя. Я, возможно, несправедлив к Ларисе, но бесит меня другое: почему меня вообще заботит, где пропадает Александрова? Нет ее – и славно. Никто не будет отвлекать и раздражать, а значит, у меня останется больше энергии для поддержки моих пацанов.

Как только капитаны команд пожимают друг другу руки и рассаживаются по местам, ведущий, бессменный массовик-затейник Ваня, подает звуковой сигнал к началу игры.

Первый вопрос по геометрии остается за нами. Парни включают голову и быстро находят правильный ответ, вызывая во мне взрыв неконтролируемой гордости. Вторую задачку первыми решают девочки из тринадцатого отряда. Третий раунд снова берем мы. Довольно потираю руки, предчувствуя легкую победу и первую десятку очков, но тут замечаю Александрову, которая с хмурым видом идет к поляне.

На ней кремовый топ, открывающий живот, и узкие джинсы, идеально сидящие на бедрах. Белокурые волосы забраны в высокий хвост, открывающий тонкую шею, на которой поблескивает золотая цепочка. Впервые с момента нашей неожиданной встречи в «Синичке» она сознательно подчеркивает свои достоинства, и я, к собственному неудовольствию, на это ведусь. Черт бы ее побрал!

Александрова тем временем подходит к трибуне болельщиков первого отряда и опускается на свободное место рядом с Ларисой. Пока я слежу, как они беззвучно о чем-то переговариваются, девчонки из их отряда зарабатывают первое очко. Твою мать, а я ведь даже вопроса не расслышал!

Дальнейшее развитие событий в игре идет вразрез с моими планами. Пацаны отдают три вопроса подряд первому отряду, тем самым позволяя им выбиться в уверенные лидеры. Но, к счастью, восьмой раунд по географии и девятый по истории они щелкают быстрее остальных, сравнивая счет. Финальный вопрос самый сложный – по астрономии. Все команды берут максимальное время для обсуждения. Мои парни отвечают первыми – и ошибаются. Седьмой и тринадцатый отряды – тоже мимо. Учитывая, что ответ не знаю даже я, рассчитываю на ничью в основной сессии и контрольный вопрос в овертайме, но, к моему изумлению, долговязая рыжуля из отряда Александровой вдруг звонким голосом выдвигает гипотезу, которую Ваня под гром аплодисментов и девичий визг объявляет правильной.

В замешательстве я поднимаюсь со своего места и смотрю на понурые головы моих ребят. Ощущение такое, словно на меня вылили ведро холодной воды, а я к этому был совершенно не готов. Мои мальчишки тоже. Понимаю, что зря на них давил, но разве кто-то мог предсказать подобный результат? Я точно нет. Проигрывать первую игру сезона для меня в новинку.

Не могу сдержаться и смотрю в сторону трибуны первого отряда. Девчонки от счастья визжат и обнимаются. Александрова там же – скачет в самом эпицентре шумной толпы. Одно безумное мгновение созерцания ее задницы, обтянутой джинсами, а потом вдруг она резко оборачивается, словно чувствует на себе мой взгляд, и, насмешливо сузив глаза, торжествующе ухмыляется. Стерва. Еще бы средний палец показала для убедительности – судя по ее лицу, именно это она и хотела сделать.

Глава 6

После слитой игры настроение у меня самое паршивое: на моей памяти «Что? Где? Когда?» девчонкам мы еще ни разу не отдавали. Конечно, все когда-то случается в первый раз, но меня бесит, что свидетельницей конкретно этого проигрыша стала Александрова. До сих пор ее насмешливое лицо с румяными щеками и надменным изгибом бровей стоит перед глазами.

Мальчишки мои тоже поникли. Если честно, ощущаю перед ними вину – зря я так акцентировал значимость этой первой победы. Что такое груз несбывшихся ожиданий, я хорошо знаю по собственному опыту: ребята с грустными глазами, которые, уткнувшись в тарелки, ковыряют остывший ужин, точно не за этим приехали в лагерь. Все случившееся на игре – целиком и полностью мой промах, пусть я тоже не ожидал, что в первом отряде найдется девочка-вундеркинд по астрономии. И все же горевать сейчас бессмысленно: это только начало смены, и впереди у нас десятки шансов, чтобы отыграться. Ну и простую истину о том, что никогда нельзя недооценивать противника, не помешает вспомнить всем, даже мне самому.

На дискотеку этим вечером отряд отправляется под присмотром Матвея и Паши. Я самоустранился от этого развлечения и уже какое-то время сижу в темной комнате, глядя на причудливые тени, которые отбрасывает уличный фонарь на бревенчатую стену и потолок в домике. Занятие – блеск, но это лучше, чем снова столкнуться с Александровой.

Стоит мне подумать о ней, как кожу опаляет огнем и на одно короткое мгновение перехватывает дыхание. Чертовщина какая-то. Чтобы поскорее отвлечься от образа, который грозит мне удушьем, я беру в руки телефон.

В близлежащем от «Синички» городке, куда я обычно езжу в выходные, у меня есть приятельница Таня. Особо нас ничего не связывает, кроме того, что три года назад она пару недель работала в лагере аниматором. А еще у нас несколько раз был отменный секс, после которого она недвусмысленно намекала, что не откажется от продолжения. Я, к слову, тоже от него не откажусь. Особенно сейчас, когда тело пылает, а в душе неприятно булькает какая-то необъяснимая вяжущая тоска.

Набиваю короткое сообщение: «Привет, Тань. Как дела?» – и после его отправки иду в душ. Когда через десять минут возвращаюсь в комнату, телефон на зарядке светится входящим. В полной уверенности, что это привет от Татьяны, подхожу ближе и бросаю заинтересованный взгляд на экран, но отправителем эсэмэс оказывается не симпатичная брюнетка, а назойливый Паша.

«Не тупи. Приходи. Тут весело».

Поморщившись, я натягиваю свежую футболку и шорты и подхожу к зеркалу, чтобы уложить от природы волнистые волосы. Идти на дискотеку мне совсем не хочется. Точнее, слишком много причин, чтобы мне туда не ходить. Во-первых, я искренне сомневаюсь, что там меня ждет что-то веселое, во-вторых, перспектива столкнуться с Александровой не вызывает у меня энтузиазма. В-третьих… В-третьих, первых двух причин вполне достаточно. И вообще, я устал. Впрочем, можно заглянуть на стадион буквально на пять минут – просто убедиться, что все в порядке.

Уже темно. Над танцполом мигают лампочки, к починке которых я приложил свою руку, культурист Ваня, наряженный в пижонский зеленый бомбер, ковыряется у диджейского пульта, девчонки всех возрастов бойко извиваются под попсовые ритмы, а пацаны привычно кучкуются по углам площадки. Скучно. Говорил же, что в лагере мало что меняется.

– Вы посмотрите, кто почтил нас своим присутствием, – задиристо скалится Паша, когда я подхожу к нему и Матвею.

Отвечаю засранцу легким ударом справа и насмешливой улыбкой:

– Кто-то же должен проследить, чтобы ты на танцах не облажался… – А потом серьезнее добавляю: – Как обстановка?

– Рабочая. Пока все друг к другу присматриваются, – комментирует Матвей. – Но чувствую, уже на следующей неделе парочки по кустам ловить будем. Наш ушлый Коля Попов явно клеит малышку из тринадцатого. Сам понаблюдай, как он ее обхаживает. Этот в лагере второй год – знает, как тут все устроено.

Я улыбаюсь, вспоминая, как в прошлом году мы с Матвеем спалили нескольких парней, подглядывающих за девчонками в душе, а потом прервали одну парочку, явно жаждущую лишить друг друга обоюдной девственности прямо у дерева. Лагерь, лето и бушующие подростковые гормоны – это, конечно, взрывоопасная смесь.

Пока я предаюсь воспоминаниям, Ваня вместо блевотной попсы ставит популярный танцевальный трек, и народ, до этого тусящий на лавках и по углам, дружно высыпает на танцпол. Александрова тоже тут – пружинящей походкой направляется к центру в компании девчонок из своего отряда и, уловив ритм, начинает покачиваться под музыку.

Я вообще не собираюсь на нее смотреть – это мой план на вечер. Поэтому разворачиваюсь к танцующим спиной и собираюсь завести разговор с парнями.

– Может, на завтра запланируем игру в баскетбол? – предлагаю Матвею. – Разделимся на команды, парнишек в деле посмотрим.

– Хорошая идея, – соглашается друг, но на меня даже не смотрит – его глаза прикованы к танцполу. И отчего-то у меня нет ни малейшего сомнения, что – а точнее, кто вызвал у него такой горячий интерес.

– А Лера хороша, – с глупой улыбкой говорит напарник.

– Согласен, – откликается Паша. – Ты уже фронт проверил? Свободна?

– Как раз собираюсь это сделать, – говорит Матвей, отделяясь от нашей компании и двигая в сторону танцующих.

Проследив за ним, я нахожу взглядом Александрову. С раздражением признаю, что двигаться она умеет – это я помню еще с того времени, как она встречалась с Вадиком и как-то раз мы вместе пошли на вечеринку. Лера танцевала весь вечер, а я, чтобы в открытую не пялиться на нее, был вынужден час выслушивать пустую болтовню какой-то незнакомой девки.

Конечно, сейчас все иначе. Я старше и в состоянии контролировать себя. Поэтому, приняв подчеркнуто равнодушный вид, слежу за ее плавными движениями и невпопад думаю, что если в следующий раз она прогнется еще сильнее, то в глубоком вырезе легкого желтого платья будет заметна ее грудь.

Шумно тяну носом воздух, чтобы успокоиться, и неверной рукой провожу по волосам. В штанах жарко и тесно, горло похоже на выжженную солнцем пустыню. И все это от простого наблюдения за тем, как стерва танцует! Дичь какая-то. Пойти, что ли, попить.

Когда через пять минут я возвращаюсь на дискотеку, предварительно вылакав литр минералки, по воздуху плывут тягучие аккорды популярной баллады. Матвей в центре площадки танцует с Лерой, бесстыдно поглаживая ее по спине. Паша о чем-то треплется с новенькой вожатой Катей. А стоит мне остановиться, ко мне тут же спешит Лариса.

– Потанцуем? – спрашивает она, призывно хлопая ресницами.

Хочу ее технично послать, но в поле моего зрения вновь попадают руки Матвея, хамовато лапающие Александрову. На языке появляется странная горечь, которую мне хочется затушить еще одним литром минералки, а пальцы рефлекторно сжимаются.

– Пойдем, – говорю раздраженно.

Она с готовностью цепляется за мою ладонь и тащит на танцпол. Потом обвивает руками за шею и жмется ко мне всем своим тощим телом.

Несмотря на то что у меня давно никого не было, на Ларису мое тело реагирует резким отторжением. Вот что в ней не так? Вроде и симпатичная, и не круглая дура, а даже мысли о том, чтобы с ней перепихнуться, у меня не возникает. Вся моя надежда этим летом на аниматора Татьяну – надеюсь, за год, что мы не виделись, она не завела себе постоянного бойфренда и с радостью скоротает со мной выходной.

При мысли о Тане внутреннее напряжение немного отпускает, но ненадолго, потому что в следующее мгновение я ловлю на себе заинтересованный взгляд Александровой. Она испуганно распахивает фиалковые глаза, словно я застал ее на месте преступления. Легкая улыбка, которая до этого момента играла у нее на губах, медленно угасает. Она сглатывает раз, второй, третий, облизывает кончиком языка губы, а жгучий румянец на ее щеках становится заметен даже в неярком освещении на стадионе.

Я невпопад думаю о том, как она выглядит во время секса. Почему-то подозреваю, что почти так же. Сука.

В этот миг что-то происходит между нами – пространство словно сгущается, как бывает перед штормом, и я отчетливо ощущаю связь. Интуитивную, энергетическую, даже физическую, которая отдается мощным всплеском желания в моем теле, столь сильным, что мне приходится отстраниться от Ларисы, чтобы она ничего не заметила и, не дай бог, не приняла это на свой счет.

Эта игра в гляделки длится между мной и Александровой секунд десять, не больше. Потом Матвей что-то шепчет ей на ухо, и Лера, словно очнувшись, отводит взгляд. Я тоже возвращаюсь в реальность, в которой Лариса опять едва не лежит на мне, протирая щекой мою грудную клетку. Демонстративно отодвигаюсь от нее и уже хочу сказать, чтобы отвалила, но ее спасает то, что медляк благополучно заканчивается и я могу уйти, не устраивая сцены.

До конца вечера я больше не танцую. Сижу на трибуне, с которой видна вся площадка, слежу за своими ребятами. За Александровой следить у меня нет никакого желания, но почему-то я знаю, что она сегодня нарасхват – танцует с Ваней, потом еще раз с Матвеем и даже с особенно ушлым парнишкой из моего собственного выводка.

Мне до этого нет никакого дела, поэтому, как только часы показывают 21.30 и диджей объявляет последний танец, я тут же собираю отряд и, невзирая на желание мальчишек задержаться, веду на базу с зеленым флагом.

Перед тем как уйти, бросаю последний взгляд на танцпол. Александрова в объятиях Вани медленно покачивается под самую тошнотворную мелодию вечера, а у меня вновь отчаянно чешутся руки кому-нибудь вмазать. Сука, вот что это за чувство? Неужели именно так чувствовал себя Вадик, видя эту девчонку с другим?

Глава 7

Несмотря на эмоциональную и физическую усталость, заснуть мне удается не сразу, и в этом я виню белокурую стерву, которая второй раз непрошено ворвалась в мою жизнь, чтобы все испортить. Подумать только, несколько дней назад я наивно радовался возможности спокойно отдохнуть в «Синичке», а теперь спокойствие мне только снится. Да и снится ли, если я вторую ночь подряд просыпаюсь в темноте с неясным предчувствием надвигающейся катастрофы и потом долго лежу, воображая всякую ерунду?

Вот что Александрова тут забыла? Не поверю, что с ее послужным списком она не нашла себе занятия лучше, чем провести лето, присматривая за нескладными девочками-подростками. Впрочем, для меня не станет сюрпризом, если в середине смены она сбежит из лагеря, оставив за собой шлейф разбитых сердец и неоправданных авансов.

Закинув руки за голову, тоскливо смотрю в окно. Ни убаюкивающий цокот сверчков, ни монотонный шелест листьев на ветру не в состоянии помочь мне справиться с раздирающими душу эмоциями. На часах почти двенадцать. Давно прозвенел горн на отбой, а Матвей все еще не вернулся. Возможно, прямо сейчас он тискает Александрову в укромном уголке лагеря. Стоит мне подумать об этом, как воображение тут же услужливо рисует мне картину: как от удовольствия закатываются фиалковые глаза, как тонкие девичьи пальцы путаются в жестких каштановых волосах, как с опухших от поцелуев губ срываются горловые стоны…

Зажмурившись, я утыкаюсь носом в подушку и беззвучно матерюсь, в мыслях возвращаясь в прошлое, в тот самый день, когда я впервые увидел Леру Александрову.

Я тогда жил в Екатеринбурге вдвоем с отцом, учился в одиннадцатом классе и с присущим юности максимализмом верил, что смогу изменить мир к лучшему до того, как он изменит меня.

Тем теплым осенним вечером я ждал лучшего друга Вадима Малкина у местного торгового центра – мы с ним собирались пойти в кино на шпионский блокбастер, который рвал бокс-офис по всему миру. Вадик опаздывал, что было для него совершенно несвойственно, а когда появился на горизонте, с ним была она. Белокурый ангел с удивительными глазами цвета фиалок и ямочками на щеках, которые появлялись всякий раз, когда она улыбалась. А улыбалась она часто.

– Кир, это Лера, – сказал друг с глупой улыбкой, словно это объясняло его получасовое опоздание, из-за которого мы не попали в кафе. Я, прямо скажем, рассчитывал перекусить до сеанса, потому что ради похода в кино отказался от ужина дома.

– Здравствуй, Кирилл, – мелодичным голосом поздоровалась незнакомка, одарив меня сияющим взглядом. – Вадим много о тебе рассказывал.

– Привет, – буркнул я в ответ, испытывая одновременно раздражение и необъяснимое смущение. – А о тебе он мне не говорил, – и потом, глядя только на друга, добавил: – Пошли уже за билетами, а то одни боковые места останутся.

Да, это точно было не самое дружелюбное с моей стороны знакомство, но время показало, что другого Александрова и не заслуживала.

Два месяца Вадик находился в любовном дурмане – он таскал девчонку за собой на наши мальчишники, пропускал уроки, чтобы успеть встретить ее после школы на другом конце города, все карманные деньги тратил на подарки и обеды в кафе. А в один прекрасный момент застал ее целующейся с другим парнем. Пытаясь выяснить отношения, он заработал смачный фингал под глазом и узнал, что Александрова не только целовалась, но и спала с типом, который был старше всех нас на пять лет и ездил на сияющей черной «бэхе».

Меня такой исход, прямо скажем, не удивил. Было что-то такое в этой Лере, что не позволяло мне поверить в искренность ее чувств к Вадику. Смотрела она на него точно не как влюбленная, а порой, когда я исподтишка наблюдал за ней, казалось, что в компании моего друга она откровенно скучала. Вот и зачем, спрашивается, она вообще с ним путалась? Уже тогда, несмотря на юный возраст, она была очень привлекательной и сексуальной, хотя, казалось, не прилагала к этому никаких усилий. Парень старше, с правами и тачкой для нее был куда более логичным вариантом, чем подающий надежды школьник-хоккеист, который добирался на свидания на автобусе.

Как бы то ни было, после этой истории Вадик стал сам не свой. Он забросил учебу, спорт, начал серьезно налегать на алкоголь, а однажды я вытащил его из бара, когда он пытался попробовать наркоту. Одним словом, Александрова его сломала. И, по правде сказать, нашу дружбу она сломала тоже, потому что после года бесконечной борьбы за Вадима я опустил руки и, сдав выпускные экзамены в школе, в одиночестве уехал поступать в Москву.

После этого виделись мы лишь однажды – он приходил на похороны моего отца. И хотя я понимал, что с его стороны это был огромный шаг навстречу, вернуть все назад оказалось нереально – слишком разными мы стали за три с лишним года, прошедшие с окончания школы, и дальше одной ностальгической встречи в баре за бутылкой виски дело так и не пошло.

История Вадика научила меня в отношениях с противоположным полом смотреть далеко за красивый фасад. Так что на удочку Александровой я точно не попадусь, какое бы умопомрачительное тело ни пряталось под ее объемными шмотками и какими бы невинными ни казались мне ее робкие улыбки и выразительные глаза. А они кажутся, я же не дурак. Прекрасно слышу тревожные звоночки в голове, которые верещат о том, что девчонка, даже не напрягаясь, начала пробираться под кожу. Ей всегда это легко удавалось, но трюк, который она играючи проделала с Вадиком, со мной у нее не пройдет, даже несмотря на то что физически она меня привлекает куда больше, чем я бы этого хотел.

Глава 8

Сплю я откровенно паршиво, то и дело проваливаясь в беспокойную дремоту, полную сумбурных сновидений. Основное место среди них, к моему раздражению, занимает миниатюрная блондинка с желтой лентой в волосах. Насмешка судьбы какая-то: словно Александровой мало испорченной реальности, так что теперь она преследует меня и во сне.

Ранним утром я встаю по будильнику. Впервые мне хочется махнуть рукой на пробежку и отключиться еще хотя бы на полчаса: кажется, что проснулся я более уставшим, чем был, когда ложился, но я заставляю себя подняться и выйти на улицу. Много чести для некоторых, если из-за их выкрутасов я стану менять свои принципы.

Чтобы случайно не встретиться с нежелательными личностями, сегодня выбираю другой маршрут в противоположной стороне от озера. И даже самому смешно от собственной глупости становится: судя по тому, что Матвей отсутствовал почти всю ночь и сейчас пребывает в абсолютном беспамятстве, белокурая стерва в этот момент тоже крепко спит, утомленная эротическими игрищами с моим напарником.

Нет, я не накручиваю себя. «Такая девочка, брат. Такая девочка», – слова сонного Матвея, ошалевшего от свалившегося на него счастья, до сих пор отдаются звенящим эхом в моей голове.

Мне должно быть наплевать, в конце концов, Волков взрослый мальчик, но я вспоминаю, сколько раз он выручал меня в прошлом, и понимаю, что не могу остаться в стороне, когда его так нагло используют. Александрова его проглотит как питон кролика, а он даже не заметит. Когда поймет, что произошло, гарантирую, придет ко мне сопли на кулак наматывать. Видел я уже такое и повторения не хочу.

Вчера ночью я твердо решил отбросить любые сантименты в отношении этой девчонки и вести себя с ней как с коллегой. Никаких взглядов украдкой, никаких воспоминаний, никаких глупых мыслей. Таня ответила мне накануне, а значит, чтобы снять сексуальное напряжение, мне нужно потерпеть до субботы – четыре дня я уж как-нибудь переживу. И за это время найду способ отвадить Александрову от Матвея. Пусть тренирует свое очарование на вожатых из других отрядов, а лучше потерпит до дома. Где там она теперь живет?

Этим утром бегаю я без остановок, тщательно слежу за ритмом и дыханием, так что к концу тренировки вместе с приятной усталостью ощущаю мощный прилив энергии. Никаких нежданных гостей на новом маршруте я не встречаю и в лагерь возвращаюсь в приподнятом настроении.

И чего я так загоняюсь, в самом деле? Это просто девчонка. Самая обыкновенная.

Когда иду мимо столовой, внезапно замечаю знакомую светловолосую голову у стенда с картой «Синички». Хорошее настроение улетучивается, сменяясь другим, более глубоким и гораздо более тревожным чувством. Сердце пропускает удар, желудок неприятно скручивается – черт возьми, почему стерве опять не спится в такую рань?

Самым правильным в этой ситуации будет пойти в свой отряд, не задерживаясь на бессмысленный обмен колкостями, головой я это понимаю, но ноги сами ведут меня к Александровой. Она как магнит, к которому меня тянет с невероятной силой. Да и не бегать же мне от нее, в самом деле. К тому же не помешает предупредить ее, чтобы к Матвею не лезла. Зачем оттягивать то, что я и так собирался сделать?

– Не спится? – озвучиваю вместо приветствия, останавливаясь в паре метров от нее.

Девчонка дергается и резко оборачивается, явно застигнутая врасплох моим появлением.

– Я тут… – Она смущенно улыбается и небрежным жестом отводит с лица выгоревшую прядь волос. – Привет. Не спится, да. А ты?..

– А я бегал.

На мгновение между нами повисает неловкая пауза. Александрова нервно вертит тонкое колечко на мизинце и смотрит куда угодно, но только не на меня, я же наблюдаю, как ее молочные щеки медленно покрываются краской. Занимательное зрелище.

– Я хотела устроить квест для девочек, – произносит она, первой не выдерживая молчания. – Безумно хочу спать, но я так загорелась идеей, что не смогла оставаться в кровати ни секундой дольше. Пришла к карте, чтобы маршрут набросать.

Меня словно током прошибает. Не выспалась она, твою мать. Хоть бы постеснялась мне говорить об этом!

– Удивительная самоотверженность, – цежу я сквозь плотно сжатые губы, сканируя ее лицо.

От моей грубости фиалковые глаза удивленно распахиваются, а между аккуратными бровями появляется морщинка.

– Что ты хочешь этим сказать?

В ожидании ответа Александрова прячет руки в карманы коротко обрезанных шорт. Мои глаза не упускают ни малейшего движения – я вижу, как от ее манипуляций натягивается плотная ткань на бедрах, а на футболке, заправленной в шорты, появляется новая складка. Это какая-то изощренная форма мазохизма – изучать ее фигуру, но, когда ты начал, остановиться почти невозможно. Поэтому мой взгляд поднимается выше – к округлой груди, потом скользит по скромному вырезу футболки и замирает на плавной линии шеи. Как же бесит, что все в ней так идеально!

– Держись подальше от Матвея, – выталкиваю свое предупреждение. – Он не для тебя.

Мне кажется, что на мгновение девчонка лишается дара речи. Выглядит настолько обескураженной, что я начинаю сомневаться в достоверности своих предположений. Но уже следующая фраза ставит все на свои места.

– Моя личная жизнь – это не твое дело. Впрочем, Матвей тоже взрослый мальчик, – с сарказмом говорит она, мятежно вздергивая подбородок. – Без тебя разберемся.

– Кто он для тебя? – рычу я, поражаясь собственной злости. – Очередная игрушка, которую ты выбросишь и заменишь другой

Ее глаза темнеют, но понять, что в них прячется, вина, стыд или обида, я не могу.

– Здесь бы подошло слово «друг», но тебе этого, конечно, не понять, – огрызается она, меча в меня импровизированные молнии. – Господи, что наговорил тебе Вадим, что ты такого обо мне мнения?

Имя Вадика, неосторожно сорвавшееся с ее губ, распаляет меня еще сильнее, но накатившая волной ярость чудесным образом прочищает голову: я понимаю, что мне пора закругляться. Искушение схватить Леру и заставить ее замолчать любыми способами становится чересчур сильным, а к возможным последствиям этого физического противостояния я пока точно не готов.

– Я тебя предупредил, – бросаю холодно и отворачиваюсь.

– А то что? – несется мне в спину.

А то мы оба горько пожалеем.

Глава 9

– У тебя что-то случилось?

Я поднимаю глаза от тарелки с обедом и хмуро смотрю на Пашу, который лихо перекидывает ногу в модном кроссовке через лавочку и усаживается за стол напротив меня.

– Нет, с чего ты взял? – говорю подчеркнуто спокойно, чтобы не вызвать лишних подозрений, но по выражению лица приятеля вижу, что он мне не верит.

Паша всегда отличался особой наблюдательностью. Матвей не такой – он невнимательный и порой ветреный, а этот если вцепится в тебя, то не отстанет, пока не выяснит, в чем дело.

– Все утро хмурый и нелюдимый, а наши мальчишки, между прочим, двадцать минут назад сделали всех в состязании по стрельбе из лука и взяли десять очков.

Делаю попытку улыбнуться, но выходит лишь кривая гримаса. Отряд молодец, и в любой другой день я бы за нас порадовался, но сейчас не могу. Голова забита мыслями об Александровой и нашей утренней стычке. Вот что она за девка такая? Все отравляет своим присутствием. Даже отдых в родной «Синичке», с которой у меня связано столько теплых воспоминаний, смогла изгадить.

Когда я вернулся с пробежки, Матвей все еще спал. Он пропустил завтрак. Александровой на нем я тоже не видел. Впрочем, и на стрельбище, где проходило состязание по стрельбе из лука, никто из них не явился. В конец измаявшись от мысли, что они могут быть вместе, я оставил отряд на изумленного Пашу и ушел проветрить мозги за территорию лагеря. И вот теперь он и его любопытство настигли меня за обедом в столовой.

– Нормально все, – бурчу я, вгрызаясь зубами в бутерброд, вкуса которого даже не чувствую.

– Как скажешь, – иронично тянет Паша, стреляя в меня глазами, а потом быстро переключается на другой вопрос: – Руководство попросило нас синхронизировать списки выходных на ближайшую неделю. Матвей хотел в понедельник поехать в город. Я думал про четверг. Ты же ближайшую субботу бронировал, если не ошибаюсь?

– Угу, – отвечаю угрюмо.

Суббота – это встреча с Таней. Встреча с Таней – почти стопроцентный секс. Секс – то, что мне как воздух необходимо, чтобы сбросить напряжение. Я, черт возьми, живу, чтобы наступила суббота.

– Ты такой унылый, когда без настроения, – морщится приятель и, взяв в руки ложку, налегает на борщ.

Показываю ему средний палец и отодвигаю от себя поднос с едой. Хочу сказать, чтобы не лез ко мне, но тут на горизонте появляется Александрова в компании вожатой Кати, и я мгновенно забываю о Паше и его любопытстве. На стерве ярко-желтое платье с воротником-поло и белые кеды. Светлые волосы струятся по плечам, на губах играет легкая улыбка. Солнце светит ей в спину, создавая вокруг нее светящийся ореол. Если бы не знал ее подленькое нутро, сказал бы, что выглядит она сейчас как ангел.

Проследив за моим взглядом, Паша издает понимающий смешок.

– Дружище, так вот оно что! – довольно скаля зубы, шипит он. – Это новенькая, что ли, причина твоего поганого настроения?

– Чушь не неси, – огрызаюсь я, в глубине души понимая, что слишком бурной реакцией выдаю себя с головой.

– Ты бы видел лицо свое, Кир. – Паша силится подавить приступ смеха. – Скажу тебе прямо, ты спалился.

– Это не я спалился, а Матвей, – цежу я так злобно, что Паша удивленно таращит на меня глаза.

Господи, да что со мной происходит? Весь дискомфорт, накопившийся за утро, выливается в совершенно несвойственную мне раздражительность, направленную на ни в чем не повинного Пашу.

– А Матвей тут при чем? – приподняв брови, уточняет друг после длительной паузы.

– Он с ней обжимается, не я. – К счастью, мой голос звучит чуть спокойнее.

– Это тебя беспокоит? – изумляется приятель.

– Меня это не беспокоит.

– Ну, ладно. – Он задумчиво прикусывает губу. – Тогда ты не расстроишься, узнав, что она ему не по зубам и вчера он до утра облизывал Ларису.

Простите, что? Наверное, я не могу скрыть удивления, перемешанного с облегчением, в своем взгляде, потому что Паша начинает ржать как конь.

– Сочувствую, друг, – говорит он с дружелюбной иронией. – Но, кажется, и тебе там ничего не светит. Новенькая за пару дней лихо отшила физрука и Матвея. Непохоже, что ее интрижка в детском лагере интересует.

– Мне и не надо. Уймись уже, ладно? – прошу я, переваривая полученную информацию.

– Телки – это боль, – философски замечает друг.

– Больно тебе будет, когда я тебя в стритбол сделаю, – хватаюсь я за шанс сменить тему.

Паша демонстративно прижимает руку к сердцу и широко улыбается.

– Неужели печальный принц соизволит сыграть со мной?

В стритбол мы с Пашей играем не в первый раз, но в первый раз выиграть становится для меня делом принципа. Терпеть не могу становиться объектом шуток, особенно на такую деликатную тему, как моя идиотская одержимость Александровой.

Пока мы играем, вокруг нас собирается толпа ребят из разных отрядов. Паша – отличный защитник. В мастерстве владения мячом мы с ним на равных, только я маневреннее и с прицелом у меня значительно лучше. Так что свое двадцать первое очко я набираю красивым броском из-за штрафной под бурное улюлюканье толпы.

Вскинув руки в победном жесте, вытираю подолом футболки пот со лба и замечаю желтое пятно у одного из деревьев. Странное ощущение вязкого тепла заполняет желудок, сердце начинает стучать как отбойный молоток.

Лера. Интересно, давно она тут стоит?

Сейчас, когда я знаю, что ночью она не была с Матвеем, я почти рад ее видеть. И даже готов извиниться за утро. Да, она неидеальная, но и я, очевидно, перегнул палку. Но кто же мог подумать, что под «такой девочкой» Матвей подразумевает Ларису, которую мы оба знаем не первый год, а Александрова тут совершенно ни при чем.

Я охаю, получив ощутимый толчок в ребро, но до того, как успеваю ответить обидчику, слышу тихий и насмешливый голос Паши:

– Давай, Ромео, подойди к ней.

Я не собираюсь идти к ней. Пока. Просто смотрю. Но до того, как я успеваю обдумать свой следующий шаг, Лера собирает вокруг себя толпу девчонок из первого отряда и уводит их с площадки. Меня она сознательно игнорирует. Почему это причиняет мне внутренний дискомфорт, я объяснить не могу.

Глава 10

До самого вечера мы с отрядом заняты выбором кружков. В лагере есть секции по футболу и баскетболу, скалолазание, рисование, театральный кружок и обучение лепке из глины. Выбор ребят меня не удивляет – большинство записывается на баскетбол, футбол или скалолазание, и мы с Матвеем и Пашей делимся, чтобы отвести каждую из групп на пробные занятия.

В целом этот день ничем не отличается от сотни других, которые я провел в «Синичке», но сегодня меня одолевает какое-то зудящее нетерпение. Если буду честен с собой, признаюсь, что подсознательно жду новой встречи с Александровой. Наверное, все же чувствую вину за свое грубое поведение этим утром и морально готовлюсь извиниться. Но вразрез с моими желаниями, ее нигде нет. Вот умеет она все делать назло: когда я не хочу ее видеть – тут как тут, а как хочу поговорить – пря-чется.

В конце концов, промаявшись до ужина, я подхожу к вожатой первого отряда Кате.

– Напарница твоя куда пропала? – спрашиваю подчеркнуто непринужденно.

Девчонка удивленно приподнимает брови и кивает в сторону террасы, на которой я замечаю Ларису в компании Матвея.

– Не она. Лера, – уточняю негромко.

– Ее не будет.

– Не будет? – не скрою, эта информация застает меня врасплох.

– Сегодня нет, – подтверждает Катя, кивая кому-то за моей спиной.

– У нее выходной? – настойчиво спрашиваю я.

– Нет. Просто ей надо было уехать. – Девчонка щурит глаза. – А ты почему интересуешься?

– Поговорить с ней хочу.

– Завтра поговоришь. Она вернется утром к подъему. – Пробормотав извинения, Катя торопливо отходит, оставляя меня с ощущением, подозрительно напоминающим разочарование.

До отбоя я не могу найти себе места. Вроде бы занимаюсь какими-то делами, разговариваю, играю на гитаре, когда мы с ребятами собираемся в общий круг в зале и подводим итоги дня, но в голове постоянно вертятся мысли об Александровой. Она отшила Матвея и, если информация Паши верна, физрука Ваню. Но на ночь уехала в город. Может быть, там ее кто-то ждет? Кто-то особенный?

Сплю я беспокойно, а утром снова отправляюсь на пробежку. На этот раз целенаправленно бегу к озеру, но оно в этот ранний час остается безлюдным и умиротворенным, чего не скажешь обо мне. Сделав несколько упражнений и подтянувшись на ветке ближайшего дуба, с растущим раздражением беру курс на возвращение в «Синичку» и почти перед самым КПП, когда уже ни на что не рассчитываю, встречаю ее. Леру Александрову.

Сначала в глаза бросается яркое желтое пятно среди деревьев, потом, подбежав поближе, различаю силуэт девушки, которая с поникшей головой сидит на огромном валуне ко мне спиной. Рядом валяется тряпичный рюкзак, на нем лежит небрежно брошенный телефон. Похоже, она только вернулась из города и даже не заходила на территорию лагеря.

– Это уже традиция – встречать тебя по утрам, – говорю чуть насмешливо, останавливаясь в паре метров от Леры.

Она резко оборачивается – широко распахнутые глаза встревоженные и покрасневшие, а на бледных щеках заметны влажные дорожки. В моей груди что-то болезненно сжимается, и я вдруг понимаю, почему она сидит здесь в одиночестве – она плачет.

– Кто тебя обидел? – спрашиваю резко, не в состоянии побороть в себе оглушительное желание поколотить неведомого мудака.

– Никто. Уходи, – всхлипывает она, пряча от меня глаза и вытирая щеки тыльной стороной ладони.

Я обхожу валун, на котором сидит Лера, и опускаюсь на корточки прямо перед ней. Молчу. Она молчит тоже. Сидит, нахохлившись, подтянув ноги к груди и уткнувшись подбородком в колени.

– Можешь и дальше молчать, – предупреждаю мягко. – Но я не уйду.

Она удивленно поднимает на меня заплаканные глаза и шмыгает носом. Выглядит при этом такой трогательной и уязвимой. И совсем-совсем юной. Я знаю, что мы ровесники, но сейчас я бы не дал ей больше пятнадцати.

На ней желтая футболка с широкой белой полосой и шорты, открывающие длинные ноги в уже знакомых мне кедах. Пшеничные волосы собраны в растрепанный конский хвост, из которого выбилось несколько прядей, живописно обрамляющих лицо. Внезапно мне на ум приходит знак-указатель с нахохлившейся желтой птичкой перед съездом в лагерь.

– Знаешь, на кого ты похожа? – тихо спрашиваю в попытке отвлечь ее от печальных мыслей.

Хмурится. Очевидно, ожидает от меня какую-нибудь колкость.

– На кого? – в конце концов произносит она с ноткой любопытства в фиалковых глазах.

– На птичку-синичку, – говорю я с невольной улыбкой. – У них желто-белый окрас и…

– Я знаю, как выглядит синица, – шепчет она со странным выражением на лице.

Она хлопает ресницами, видимо, решая, комплимент я сказал или опять попытался уколоть. А потом вдруг на губах появляется робкая улыбка.

– Спасибо. Если это комплимент.

Эта ее улыбка делает со мной странное – я чувствую расползающуюся по грудной клетке теплоту, словно залпом выпил горячий чай или текилу. Чтобы не допустить подобного в будущем, напоминаю себе, как Лера поступила с моим другом. Но почему-то сейчас этот безотказный способ не работает. Нет былой злости, нет обиды. Я все еще ей не верю, но словно в душе что-то надломилось, и я уже не могу относиться к ней так, как два дня назад.

Ее руки все еще обнимают колени. Пальцы сцеплены в напряженный замок. Желание протянуть руку и погладить побелевшие костяшки становится почти нестерпимым, но я не рискую прикоснуться к ней. Подсознательно чувствую, что если переступлю и эту черту, то все запутается еще сильнее.

– Пойдем в лагерь, – предлагаю спокойно и поднимаюсь на ноги.

Она медлит, но через несколько секунд тоже встает. Потом шумно вздыхает, будто сбрасывает с себя тяжкий груз, и берет в руки рюкзак.

– Да.

Игнорируя удивление на ее лице, я забираю у нее тяжелый рюкзак и закидываю себе на плечо.

– Не думаю, что ты готова мне что-то рассказывать, – замечаю философски. – Но если что, то я неплохой слушатель.

Краем глаза замечаю, как она прячет улыбку. Я ее понимаю – вчера я прямым текстом угрожал ей, а сегодня предлагаю исповедаться. Что ж, по крайней мере, больше она не плачет.

– Пойдем.

И мы идем. Медленно, словно никто из нас не хочет окончания этого внезапного перемирия, и в тишине, которую нарушают лишь утренний щебет птиц и тихий шорох гравия под ногами.

Глава 11

Два дня проходят в относительном спокойствии. Ребята уже неплохо адаптировались и сдружились, в коллективе у нас отличная обстановка, по набранным очкам мы немного, но все же выбились вперед, а это задает позитивный тон всему происходящему в отряде.

С Александровой я больше не сталкивался. Видел ее несколько раз в столовой и на дискотеке, но градус напряжения между нами словно сошел на нет. Возможно, я просто смирился, что она здесь, в «Синичке», и мне от нее никуда не деться. Да и ее слезы тем утром как-то отрезвили меня – все мы делаем ошибки, а она такой же человек, как и все вокруг. Все, что мне нужно, – держаться от нее на расстоянии. И тогда, возможно, мы с ней без потерь сможем сосуществовать на одной территории все лето.

Сегодня первый по-настоящему жаркий день, поэтому санитарный врач «Синички» впервые в сезоне дает добро на купание в горном озере. После завтрака мы с ребятами некоторое время гоняем мяч на стадионе, а сразу после десяти возвращаемся в домик, берем плавки, полотенца и отправляемся на берег. По дороге встречаем отряд малышей и первый, который ведут Лариса, Катя и Лера. Коротко кивнув Александровой, я отвожу глаза. На ней микрошорты, полностью открывающие ноги, и майка, завязанная узлом под грудью: вожделение к ней, которое я считал похороненным за два дня, просыпается с новой силой, и я чувствую, как кровь стремительно несется к паху, вынуждая меня выставить перед собой полотенце, прикрывая позорную реакцию собственного тела.

Несмотря на припекающее солнце, вода в озере бодряще прохладная, что мне, безусловно, на руку – одним махом я остужаю тело и голову. Мы с Пашей и Матвеем каждый делаем по одному заходу в воду с желающими искупаться, а потом падаем на полотенца, жарясь под горячими лучами.

Обсохнув, Матвей достает из рюкзака мяч и предлагает сыграть в волейбол. Парочка наших мальчиков тут же подрываются с места и идут вслед за вожатым, который в это время уже приглашает сыграть первый отряд. Несколько девчонок вызываются принять участие в игре. С ними встают Лариса и Катя.

– Лера, а ты? – спрашивает Матвей, подкидывая мяч.

Звук ее имени заставляет меня нехотя обернуться и посмотреть туда, где она сидит. Все время, пока мы были на пляже, я отлично справлялся с тем, чтобы не глазеть на нее в купальнике, а сейчас не смог противиться искушению.

– Не хочу, я отдыхаю, – говорит она, указывая на сочное надкушенное яблоко в руке.

Я вообще не собирался играть, но какой-то черт заставляет меня подняться на ноги. Подхожу к Матвею, играючи выхватываю из его рук мяч и, глядя на Леру, насмешливо произношу:

– Струсила, Александрова?

Она застывает и, позабыв о яблоке, медленно поднимает на меня глаза. Смотрит так, словно хочет меня придушить. Сок течет по ее тонким пальцам с аккуратным маникюром, и я вдруг ощущаю необычайную сухость во рту. Лера же в сердцах бросает фрукт в ближайшую урну и, вытерев руки о влажную салфетку, с воинственным видом поднимается с полотенца.

Мой взгляд невольно скользит по ее ногам в коротких шортах: родинка прямо под кромкой шортов, синяк на икре, запекшаяся рана на коленке и тонкие щиколотки… Судорожно сглатываю и буквально заставляю себя отвернуться.

– Делимся по жребию? – предлагаю я.

– Матвей, я буду в твоей команде, ладно? – бесцеремонно перебивает Александрова, посылая мне испепеляющий взгляд.

– Не вопрос, Лер! – с готовностью отзывается мой напарник, подставляя ей пятерню для хлопка.

Глядя на этих двоих вместе, я начинаю подозревать, что Паша меня надул. Если Александрова и правда отказала Матвею, почему тогда они общаются как ни в чем не бывало? Разве не должно было возникнуть между ними дискомфорта? Какого-то непонимания? Даже вражды?

Я не успеваю погрузиться в анализ происходящего, потому что Матвей отбирает у меня мяч и собирает вокруг себя всех желающих играть. И я вынужденно смещаю свой фокус на набор команды, потому что проиграть сразу и Волкову, и Александровой для меня недопустимо.

Партия проходит на удивление бодро. Мы не делили команды специально, но силы оказались примерно равны, так что в финале игры завязывается напряженная борьба. Конечно, если бы я не тупил порой больше времени, чем следовало, уделяя наблюдению за белокурой девчонкой, счет давно был бы в нашу пользу, а так мы идем вровень.

Встаю на подачу и осматриваю своих противников. Матвей, вожатый Костя Лукин, мальчишка Семен из моего отряда, худосочная девчушка из первого, Лариса и Александрова. Вот она как раз напротив меня, поправляет хвост, отчего короткий эластичный топ приподнимается, открывая мне обзор небольшой родинки под самой грудью. Я не могу отвести глаз от этого места, а рот увлажняется так сильно, что возникает серьезная опасность, что, если заговорю, у меня потекут слюни.

– Ты заснул, что ли, Гордеев? – с откровенной насмешкой ворчит из-за сетки Матвей.

В ужасе ощущаю, как кровь бьет в голову и стремительной волной несется в пах. До того, как подать, смотрю, как приятель переглядывается с Лерой и они заразительно смеются, и бью мяч с такой силой, что он летит с бешеной скоростью, едва не прорывая сетку.

Твою. Мать.

Это моя первая серьезная оплошность за всю игру. И та самая, которая может стоить моей команде результата.

Ловлю на себе насмешливый взгляд блондинки и слышу довольный голос Матвея:

– Сдаешь, Гордеев, – а потом он по очереди обнимается с Александровой и Ларисой.

Я думал, что вспышки ярости, вызванные возможной интрижкой у меня под носом, я давно оставил в прошлом, но сейчас, глядя на то, как легко и непринужденно они общаются, я снова хочу все крушить.

Черт возьми, да что за фигня со мной происходит?

Глава 12

Сегодня у Паши выходной, а Матвей с утра мучается мигренью, поэтому большую часть дня я провожу в заботах о мальчишках. Костя из Новокузнецка поранил руку, неудачно упав со ступенек в столовой, и его нужно было отвести в медпункт. У Саши из Москвы заболел живот, и он отправился туда же. Потом я застукал двоих молодчиков из Петербурга за домиком с пачкой сигарет – пришлось отнять контрабанду и прочитать короткую нотацию о вреде курения в столь юном возрасте. Еще один новобранец сбежал из спальни во время тихого часа, чтобы встретиться с девочкой из тринадцатого отряда. Я не против подобных романтичных жестов, но не тогда, когда они подрывают дисциплину в коллективе. Один раз такое простишь – на следующий день спать не будет никто.

– Эй, ты как? – тихо спрашиваю я, заходя в вожатскую.

– Спасибо, Кир, что прикрыл меня, – раздается с койки приглушенный голос Матвея. – Уже не так болит, но голова как чумная. Все на месте?

– Ромео вернул на место, – подтверждаю устало. – Ты был прав, что как только ребятня осваивается, начинаются проблемы.

Скинув кроссовки и носки, я ложусь на свою кровать и вытягиваю ноги так, что они свисают над краем. В красных домиках есть специальная кровать под мой рост, с тоской вспоминаю я. Я ее самолично модифицировал, чтобы спать с комфортом, а потом пришла Александрова и отняла у меня и кровать, и комфорт.

– Слушай, у тебя все нормально? – вдруг спрашивает Матвей. – Ты какой-то нервный в этом году. И это сейчас не подкол. Я серьезно беспокоюсь.

– Нормально все. Год был непростой, но я справляюсь.

– Я слышал про твоего отца. Мне жаль, Кир.

Ответить на это мне нечего, поэтому, закинув руки за голову, я бесцельно гоняю взгляд по потолку. Я научился жить с перманентным чувством утраты, но при воспоминаниях о папе все равно начинает ныть в груди и пощипывать в глазах. Говорят, пройдет со временем. Не знаю. Я даже не хочу, чтобы проходило, потому что эти реакции тоже своего рода память о нем.

– У тебя с Ларисой серьезно? – меняю я тему.

Этот вопрос вертится у меня на языке уже несколько дней, с тех пор как после памятной игры в пляжный волейбол я застал эту парочку за кабинкой биотуалета со спущенными шортами, но как-то не было подходящего момента, чтобы задать его Матвею.

– Ну, как серьезно? – Он сухо усмехается. – Нравится она мне.

– А Александрова?

– А что с ней?

– Ты вроде на нее залипал в день приезда, – напоминаю я, поражаясь легкомысленности приятеля.

– Еще бы на нее не залипнуть – девка что надо. Но она сразу дала понять, что на отношения не настроена, а я в чужой огород лезть не стану.

– То есть у нее кто-то есть? – стараюсь, чтобы голос звучал максимально ровно и непринужденно, но сам чувствую в нем фальшь.

– А ты почему интересуешься? – От любопытства Матвей даже приподнимает голову от подушки, но тут же со стоном опускает ее обратно. – Блин, голова просто разрывается.

С минуту мы лежим в тишине. Я обдумываю информацию, полученную от приятеля. Он, видимо, отходит от болевого шока.

– Насколько я понял, Лера ни с кем не встречается, – нарушает молчание Волков. – То ли разрыв у нее был непростой в прошлом, то ли еще что, но сейчас она на романтику не настроена. Дружить предложила… и ладно.

– А Лариса, значит, настроена? – спрашиваю у Матвея, не в состоянии скрыть иронии в голосе.

– У нас с ней отличное взаимопонимание, Кир, – оправдывается он. – Не знаю, почему я ее в прошлом году не окучил.

– У тебя же Вероника была.

– Да-а-а… Вероничка была хорошая, – с ностальгической нотой в голосе тянет Матвей, вспоминая свою прошлогоднюю зазнобу. – Мы с ней потом весь сентябрь переписывались, но расстояние, знаешь… На одних мессенджерах далеко не уедешь. А Лариса из Подмосковья. Может, что и получится у нас после смены. Ну, знаешь, отношения.

– Аминь, – говорю я с подчеркнутой серьезностью, хотя самого распирает от смеха.

Матвей и отношения в одном предложении – это утопия. Но удивительно даже то, что он в принципе об этом размышляет.

– Засранец, – несется недовольное бурчание с соседней койки.

* * *

Провалявшись на кровати минут двадцать, но так и не уснув, я оставляю Матвея в доме за старшего и выхожу прогуляться. Утром я пропустил пробежку – сейчас самое время немного размяться.

На стадионе я зависаю почти на полчаса. Бегаю стометровку, отжимаюсь и подтягиваюсь. Потом лежу на траве, восстанавливая дыхание, и смотрю на облака. Приятная усталость после интенсивной тренировки – едва ли не мое любимое ощущение в жизни. Опередить его могут только секс и, пожалуй, удачная сделка на фондовом рынке. Но сейчас я на голодном пайке по всем фронтам, так что спорт – единственное из доступных мне здесь и сейчас удовольствий.

Стоит мне подумать о сексе, как воображение тут же подсовывает мне образ Александровой. Длинные ноги, тонкая талия, упругая грудь, хрупкие ключицы… В животе уже привычно собирается тепло, концентрируясь в районе пупка и медленно спускаясь в пах.

Чтоб ее!

Резко сажусь в попытке сбросить с себя наваждение и вдруг замечаю ее, Александрову, которая нерешительно стоит у забора со скрученным ватманом под мышкой и смотрит на меня глазами затравленной оленихи.

Поднимаюсь на ноги, удерживая фиалковый взгляд, потом делаю несколько шагов по направлению к девчонке.

– Давно стоишь? – интересуюсь я, наблюдая, как ее щеки медленно заливает краска.

– Только… пришла только что, – говорит она тихо и тут же торопливо добавляет: – Пойду. Не буду мешать.

– Я уже закончил. Что хотела?

Ее взгляд на мгновение замирает в районе моей шеи, будто она боится встретиться со мной глазами, потом смущенно опускается на траву.

– Хотела поработать, – свободной рукой она похлопывает по ватману. – Тут спокойно. Обычно… спокойно. Сейчас тут ты и…

– Со мной, значит, тебе неспокойно? – не удерживаюсь я от возможности ее подразнить.

Краска на щеках Александровой проступает еще сильнее. Между двумя рядами ровных белых зубов показывается кончик бледно-розового языка, который быстро проходится по нижней губе и вновь прячется.

– Я не это хотела сказать, – говорит она спокойнее. – Рассчитывала побыть одна и подумать.

– Серьезные дела?

– Квест, – напоминает она.

– Тот самый.

– Да, тот самый. – Теперь в ее голосе сквозит раздражение. – Я думаю, что девочкам будет интересно и…

– Я тоже думаю, что девочкам будет интересно, – перебиваю ее возмущенную тираду. – И мальчикам тоже. Это хорошая идея.

– Думаешь? – От похвалы ее фиалковые глаза вдруг загораются чем-то новым – каким-то детским азартом, который совершенно преображает ее лицо.

Я задумчиво склоняю голову. Сейчас во мне борются два чувства – нежелание тесно контактировать с Александровой и соблазн как следует развлечь своих пацанов. Затея с квестом на самом деле классная. И если все продумать как следует, то довольны в итоге будут все.

– Да, – говорю, взвесив все за и против. – Не против масштабировать свою идею?

– Что именно ты предлагаешь? – спрашивает она осторожно.

Это хороший вопрос. Куда ты, черт возьми, лезешь, Гордеев?

– Смешанную команду и один общий маршрут, – поясняю я. – В прошлом мы, бывало, устраивали такие междусобойчики с отрядами, подходящими по возрасту. Мои мальчишки точно не откажутся потусить в компании девушек.

Лера широко улыбается, явно воодушевленная моим предложением.

– Я планировала игру на понедельник… – Она вдруг хмурится. – Наверное, не успеем.

– Встретимся после ужина и все обсудим, – говорю я.

– Мы с тобой? – уточняет она недоверчиво.

– Можешь захватить с собой дуэнью, если боишься провести час в моей компании, – насмешливо произношу я. – Извини, сейчас остаться не могу. Мне нужно в душ.

И еще до того, как Лера успевает ответить, я надвигаю кепку пониже на лоб и иду прочь со стадиона.

Блин, вот не дурак ли я? Во что я только что ввязался?

Глава 13

К вечеру Матвей окончательно приходит в чувство, поэтому легко соглашается в одиночестве присмотреть за ребятами после ужина. Справедливости ради, напрягаться ему особо и не придется: сегодня открывается летний кинотеатр «Синички», все будут там.

С Лерой я договорился встретиться возле столовой. На террасе есть столы и освещение – судя по тому, что она повсюду таскает свой ватман, нам понадобится и то и другое, а вот мешать никто не будет: повара и уборщицы давно ушли, а новая смена начнется для них лишь рано утром.

Когда я прихожу в назначенное время на условленное место, Александровой еще нет. Это дает мне отличную возможность занять наблюдательную позицию и подготовиться к ее появлению. Впрочем, спустя пару минут я убеждаюсь, что вся подготовка обернулась провалом, потому что стоит мне увидеть ее издалека, глупое сердце начинает брыкаться, как бешеная белка, а в крови вспыхивает пожар.

На ней легкое платье-комбинация до колен, на плечи наброшен уютный вязаный кардиган, на ногах – уже знакомые мне кроссовки. Вроде бы нет ничего особенного в ее образе, но у меня отчего-то перехватывает дыхание, и на ум приходит лишь одно слово «красивая».

– Извини, – говорит Лера с покаянной улыбкой, в которой одновременно сквозят смущение и подозрительность. – Надеюсь, ты не очень долго ждешь. Непредвиденная ситуация в отряде, мне пришлось задержаться.

– Без проблем, – прочистив горло, успокаиваю девушку. – Я сам недавно пришел.

Она робко улыбается. Я тоже позволяю себе усмехнуться. Сейчас, когда обязательные слова сказаны, мы оба ощущаем неловкость. Несколько дней назад я обещал ей войну, а сейчас над нами реет белый флаг и мы собираемся вместе поработать над развлекательной программой для отрядов. Есть от чего прийти в замешательство.

– Ну, что тут у тебя? – прерываю я затянувшееся молчание и кивком указываю на ватман в ее руках.

Лера торопливо раскатывает бумагу по столу и ловко прижимает края с обеих сторон камушками, которые находит под ногами.

– Ты еще и художница, – замечаю, не скрывая изумления, и с интересом разглядываю карту, которую она нарисовала.

– Ладно тебе, – бурчит она.

– Это был комплимент, – говорю серьезно. – Очень талантливо.

Смущенно потупив глаза, Лера произносит тихое «спасибо» и указывает пальцем на центр ватмана.

– Я думала начать квест с центральной площади, – объясняет она. – Здесь бы мы объяснили ребятам правила игры и вручили карту.

– Хорошо. Продолжай.

В ответ на мой командный тон она демонстративно закатывает глаза, но никак не комментирует. А следующие пять минут так увлеченно рассказывает о своих задумках, что я с трудом могу оторвать от нее взгляд.

Должен признаться, ее идеи оригинальны и эффектны, но при этом легко осуществимы. Чем дольше она посвящает меня в детали своего плана, тем сильнее во мне крепнет уверенность в том, что мы просто обязаны воплотить этот приключенческий квест в жизнь. Проблема заключается во мне – каждый раз, когда она улыбается, забавно морщит нос или небрежным жестом откидывает волосы, у меня голова идет кругом, а в груди что-то мучительно тянет. И я все еще не уверен, что мне стоит ввязываться во что-то, даже в обычную детскую игру, с Александровой.

– …Вот с этим есть проблемы, – вдруг со вздохом говорит она. – Было бы здорово разместить эту подсказку высоко на дереве, но боюсь, что дядя Дима, то есть Дмитрий Сергеевич, нам не разрешит. Если кто-то упадет и травмируется…

– Если тебе нужна высота, можно разместить подсказки на скалодроме, – предлагаю я, стараясь направить мысли в нужное русло. – У нас половина отряда занимается в секции, так что проблем быть не должно, и там есть страховка.

Хмурое всего секунду назад лицо Леры расплывается в улыбке.

– Здорово! – с восторгом выдыхает, хлопая в ладоши. – Я сама бы не додумалась до этого.

– Это мой скромный вклад в общее дело, – с шутливым поклоном отвечаю я. – Судя по тому, что ты мне показываешь, у тебя практически все готово.

– Многое, но не все. Я столько думала над всем этим, что уже многое упускаю из виду, а у тебя свежий взгляд.

Я киваю и жестом предлагаю ей продолжить. Она строит мне забавную гримасу, а я улыбаюсь ей в ответ.

Где-то на середине маршрута, по которому Лера делает мне виртуальную экскурсию, тишину вокруг нас разрезает телефонная трель. Девушка просит прощения и запускает кисть в карман кардигана.

Ее живое лицо каменеет, стоит ей взглянуть на экран. Я вижу, как напрягаются скулы, поджимаются губы и между бровями появляется едва заметная складка.

– Проблемы? – предполагаю осторожно.

Она торопливо качает головой и сбрасывает вызов. Несколько мгновений тупо смотрит на раскрытый ватман, словно не понимает, что на нем изображено. Потом глубоко вдыхает и резко кладет раскрытые ладони на бумагу.

– На самом деле это все, – говорит она с едва уловимым напряжением в голосе. – Я прошу тебя взять на себя водное испытание, потому что мне в голову не приходит ничего стоящего, и нужно все-таки определиться с наградой. Должно ли это быть что-то физическое? Коробка мороженого или какие-нибудь шоколадные медали…

Несмотря на то что меня распирает от любопытства узнать, кто ей звонил и почему это так ее расстроило, я стараюсь сосредоточиться на ее вопросе.

– Они же не дети, чтобы шоколадные медальки им дарить. Мои парни точно оскорбятся, – смеюсь я. – Как-то пару лет назад мы устраивали ребятам день самоуправления. Что скажешь, если их наградой станет возможность провести один день так, как они сами вздумают?

– А так можно? – удивленно спрашивает Лера.

– Думаю, если один день они пропустят зарядку, не лягут на дневной сон, а вечером задержатся после отбоя, ничего страшного не произойдет, – иронично замечаю я. – Как правило, желания подростков очень предсказуемы.

– Мне нравится твое предложение. – Ее голос звучит спокойнее, и кажется, она уже полностью взяла себя в руки после инцидента с телефоном.

– Значит, договорились?

Она кивает и протягивает мне руку для шутливого рукопожатия.

– Договорились, коллега.

Глава 14

Мои планы на долгожданный выходной предельно просты: свалить из лагеря, встретиться с Таней и расслабиться, чтобы хоть на один день избавиться от мыслей о белокурой «синичке» и сопутствующего им напряжения в штанах. Но я, очевидно, в прошлой жизни кому-то здорово досадил, потому что стоит мне выехать с парковки, как на обочине я замечаю Леру собственной персоной, которая с рюкзаком за плечами топает в сторону автобусной остановки.

Самое правильное в этой ситуации – сделать вид, что я ее не заметил, и промчать мимо, но отец, к счастью или к сожалению, воспитал меня джентльменом. К тому же у нас с Александровой вроде как перемирие и общее дело – квест, к которому мы оба подходим с предельной серьезностью. Будет крайне невежливо, если я все это перечеркну просто из-за того, что не уверен в своей способности держать себя в руках, когда девчонка рядом.

Резко торможу, выпуская в воздух столп дорожной пыли, и открываю окно.

– Подвезти?

Лера испуганно смотрит на меня фиалковыми глазищами, но спустя мгновение уже кривит губы в жалком подобии улыбки. Создается впечатление, что она жаждет провести со мной время в закрытом помещении автомобиля не больше, чем я с ней. Что ж, хоть в чем-то у нас с ней полное взаимопонимание.

– Не стоит. – Она качает головой, отчего пшеничные волосы красиво переливаются в лучах утреннего солнца. – Автобусы ходят по расписанию.

– В автобусе будешь трястись полтора часа, а я тебя за тридцать минут домчу в центр, – зачем-то настаиваю я, а потом добавляю, чтобы не думала, что я особенно ради нее стараюсь: – Все равно туда еду.

Лера морщит гладкий лоб, а потом, не успеваю я и глазом моргнуть, молча забирается в машину. Приняв как данность, что следующие тридцать-сорок минут я проведу в ее компании, терпеливо жду, пока она пристегнется. Взгляд непроизвольно отмечает, как ремень безопасности перетягивает аппетитную грудь, а потом спускается на голые ноги с острыми коленками.

Проклятье.

Сглатываю набежавшую слюну и убавляю температуру на приборной панели. Кондиционер в салоне сегодня работает отвратительно, а ведь солнце еще даже не в зените.

Заставляю себя сосредоточиться на дороге, твердо решив не обращать на спутницу внимания. Но боковое зрение все равно улавливает каждое ее движение. Как она нервно комкает край платья, неосознанно оголяя ноги, как потирает колено, как заправляет за ухо прядь светлых волос.

Напрасно я остановился и предложил ей поехать со мной. Это была огромная, колоссальная ошибка! Если меня влекло к ней до этого, то сейчас, когда она так близко, что я ощущаю тонкий аромат мандаринов и мяты, исходящий от ее волос, собственное либидо абсолютно выходит из-под контроля.

– У тебя милая машина, – вдруг произносит она, видимо, делая комплимент.

– Милая? – переспрашиваю я в недоумении. – Это «Додж». Он не может быть милым.

– Как и его хозяин? – иронично уточняет Лера, забавно щурясь.

– Это машина моего отца, – говорю просто.

Она с интересом смотрит на меня, наверное, рассчитывая на продолжение, но я молчу, и она в итоге отворачивается.

– Можно открыть окно? – спрашивает через пару минут тишины.

– Зачем?

– Просто. Там природа и воздух, – поясняет она робко. – Но если нельзя, то так и скажи.

Хлопаю пальцем по кнопке на приборной панели, отключая кондиционер, и вместо ответа опускаю стекло с ее стороны. В салон врывается свежий ветер, который путается в светлых волосах моей спутницы и играет оборками ее платья.

Глубоко вдохнув, Лера счастливо улыбается и высовывает раскрытую ладонь из окна, словно пытается поймать ветер.

– Спасибо, – долетает до меня ее тихая благодарность.

Коротко кивнув, я заставляю себя оторвать взгляд от одухотворенного лица девушки по соседству и сосредоточиться на дороге: от очарования Александровой у меня настолько перехватывает дух, что мы критически близки к аварийной ситуации.

До города мы доезжаем за полчаса. И для меня это очень долгие полчаса, потому что перед глазами у меня постоянно маячат голые коленки, а голову кружит ее запах, который порывами приносит ко мне ветер, гуляющий по салону. Наваждение просто.

– Останови, пожалуйста, возле автовокзала, – просит Лера, когда мы въезжаем в центр.

– Ты куда-то еще едешь? – спрашиваю удивленно, не успевая проглотить этот нелепый вопрос.

Она демонстративно приподнимает брови, как бы говоря, что это не мое дело. Что, в сущности, является чистой правдой.

– Спасибо, что подбросил. – Она посылает мне сдержанную улыбку и выскакивает из машины, игнорируя мой вопрос.

– Могу забрать тебя вечером, – зачем-то предлагаю я.

– Не стоит. – Она качает головой и водружает на нос солнцезащитные очки, скрывая от меня выражение глаз. – Хорошего дня.

Дверь захлопывается, и я вижу удаляющуюся от меня спину.

С минуту я смотрю ей вслед, хотя Александрова уже давно растворилась в толпе. Куда она пошла? Какие у нее планы? Не идет ли она, случайно, к тому человеку, из-за которого плакала тем памятным утром и чей звонок сбросила позавчера? Я не понимаю, почему меня интересуют эти вопросы, но они внезапно становятся невероятно важными.

Из задумчивости меня выводит настойчивый сигнал автомобиля. Смотрю в зеркало и вижу, что кто-то пытается припарковаться на место, которое я наполовину занял. Выкручиваю руль и отъезжаю. В конце концов, у меня есть дела поважнее, чем следить за Александровой.

Глава 15

С Таней я встречаюсь после обеда, поэтому у меня масса свободного времени. Впрочем, оно не совсем свободное – планы на каждый выходной в «Синичке» у меня расписаны на сезон вперед и мало отличаются один от другого. Ничего необычного – просто в некоторых вещах я закоренелый консерватор.

Оставив Александрову на автовокзале, я возвращаюсь по главной дороге немного назад и через пятнадцать минут подъезжаю к пристани. Припарковавшись возле большого дока, беру с собой рюкзак и по давно известной дорожке вдоль берега иду к небольшой яхте с местами облупившейся краской. Здесь меня встречает ее владелец – дядя Сева.

– Здравствуй, Кирилл! – с щербатой улыбкой приветствует меня старый моряк.

С ним я познакомился три года назад, когда впервые приехал в «Синичку» работать вожатым. В первый же выходной я отправился на пристань в надежде арендовать судно, но владельцы лодок и катамаранов все как один предлагали мне туристическую прогулку с капитаном. И только дядя Сева согласился пустить меня за штурвал, правда, в тот первый раз – с ним в качестве рулевого.

– Здравствуйте, Всеволод Геннадьевич, отлично выглядите, – говорю я, крепко пожимая мозолистую ладонь. – У меня для вас кое-что есть.

Выуживаю из рюкзака пакет с гостинцами для дяди Севы из большого города – там несколько упаковок сыра, хамон и банка оливок. В ту первую нашу прогулку по озеру старик развлекал меня рассказами о своих заграничных поездках и жаловался, что скучает по испанским и греческим деликатесам. С тех пор я по традиции привожу ему запрещенку, которую в маленьком горном поселке просто не найти.

Мужичок качает головой и резво спрыгивает с лодки на пристань, со счастливой улыбкой принимая подарок:

– Попутного ветра, сынок.

Я благодарю дядю Севу и встаю за штурвал. Знакомый глухой рев мотора разрезает умиротворенную тишину набережной, и через несколько мгновений я уже отчаливаю от пристани.

Сегодняшнее утро – свежее и ясное. Вода в озере подернута мелкой рябью и блестит на солнце. Видимость идеальная – с берега хорошо просматриваются даже верхушки гор. Подставляю лицо легкому бризу, чувствуя, как теплые солнечные лучи согревают кожу на щеках, и погружаюсь в медитативные воспоминания.

Как и многому в моей жизни, умению управлять лодкой я тоже обязан отцу. Он с детских лет брал меня с собой в небольшие путешествия на реку или озеро, порой позволяя порулить. Надо ли говорить, что для меня это было проявлением высшей степени доверия, которое я старался оправдать, беспрекословно слушая указания отца.

Здесь папа ни разу не был, хотя я много раз рассказывал ему об озере. Грустно осознавать, что я так и не сумел показать ему одно из самых живописных мест, которые я когда-либо видел. Думал, что успею, но жизнь внесла во все свои коррективы.

И тут внезапно другая мысль заставляет меня нахмуриться. Лера. Вопреки всему я бы хотел иметь возможность показать это место ей. Возможно, чтобы не сожалеть потом, что был шанс, а я им не воспользовался.

Откуда во мне все это? В моих глазах она все та же предательница, которой нельзя доверять. Но при этом за последние дни она раскрылась для меня с другой стороны тоже. Ее очевидный ум, сообразительность, желание сделать что-то для своего отряда, чувство юмора, доброта, готовность прийти на помощь, когда в ней кто-то нуждается… Все это не особо вяжется с образом роковой соблазнительницы, намеренно разбивающей сердца, но, с другой стороны, я ведь точно знаю, как она поступила с Вадиком, и лично разгребал последствия их расставания. А то, что у любого человека есть две стороны, как у медали, я давно уяснил. Нужно лишь понять, какая из них светит ярче.

Длительная прогулка по озеру здорово прочищает мне мозги. Где-то на середине водоема я глушу мотор и позволяю себе насладиться моментом: с жадностью смотрю по сторонам, впитывая живописные пейзажи гор и густых лесов, вдыхаю свежий влажный воздух и ощущаю умиротворенное покачивание лодки на воде.

Как давно я не чувствовал такого мира и покоя! Внезапная кончина отца, университет и работа не позволяли расслабиться. За годы жизни в Москве я привык к городской жизни, к давящей высоте зданий, к безумному ритму шумных улиц, но любил я всегда это – первозданную красоту гор и уединение с природой.

Через пару часов я причаливаю к берегу. Швартую лодку у пристани и несу ключи дяде Севе, который ждет меня у дока. Искренне благодарю старичка, вкладывая в его руку щедрые чаевые, и обещаю вернуться в следующие выходные.

Усевшись в машину, достаю из рюкзака телефон, к которому не притрагивался с момента расставания с Лерой. Двадцать минут назад Таня написала, что освободилась и будет ждать меня в кафе в центре. Чувствуя странную отрешенность, словно не я еду на встречу, которой страстно ждал последнюю неделю, я завожу мотор.

За год, что мы не виделись, Таня почти не изменилась. Разве что волосы стали чуть светлее и губы пухлее. Подозреваю, что во втором случае не обошлось без инъекций, но выглядит все вполне натурально – не знал бы ее, никогда бы не обратил внимания на эту корректировку.

Уже полчаса мы с ней сидим в кафе, которое она выбрала. Здесь многолюдно, шумно и сильно пахнет освежителем, но Тане, судя по ее довольной улыбке и блеску в глазах, все нравится, поэтому я остаюсь сидеть на месте, потягивая безалкогольное пиво.

Разговор выходит довольно однобоким. Таня много говорит и громко смеется, я смотрю на нее, киваю и, если нужно, улыбаюсь, но в мыслях дрейфую далеко и от нее, и от ее рассказа про музыкальный фестиваль, который она собирается посетить в конце месяца.

Да что со мной не так-то?

Рядом сидит красивая девушка, которая отчаянно флиртует со мной и с которой у меня уже был секс, отличный секс, а у меня ничего не ёкает. Я представляю, как мы окажемся в постели или, может быть, не станем ждать и займемся петтингом прямо в машине, и не испытываю ровным счетом ничего. Ни бурления в крови, ни характерной тяжести в паху, ни покалывания в затылке, которое бывает в моменты острого возбуждения. Это как, твою мать, называется? Импотенция?

– А ты как, последний год в «Синичке»?

Осознав, что Таня обращается ко мне, я криво улыбаюсь и, прежде чем ответить, делаю еще один глоток пива.

– Последний, – подтверждаю я. – В следующем году оканчиваю универ. Будет не до лагеря.

– И что же, – Таня накручивает прядь волос на палец и призывно смотрит мне прямо в глаза, – больше в наши края не вернешься?

– А ты хочешь, чтобы вернулся? – уточняю я, заставляя себя включиться в игру.

– Ты же знаешь, Кир, я всегда рада тебя видеть, – отвечает она, проводя кончиком языка по нижней губе.

– Это взаимно.

Лицо Тани расплывается в самодовольной ухмылке женщины, которая знает себе цену и только что получила ей подтверждение от интересующего ее самца. Так банально, что от натужной улыбки у меня даже зубы сводит.

– Ты не голоден? – спрашивает она, глядя на мою тарелку, к которой я почти не притронулся.

– Не особо, – подтверждаю я, не желая признаваться, что еда в ее кафе отвратительная.

– Я тоже. Может быть, пойдем?

Вот что мне всегда нравилось в Тане – это ее прямолинейность. Жеманные улыбки и заход издалека – это не про нее. Она всегда точно знает, чего хочет, и идет к намеченной цели без лишнего смущения. Мужской подход, который не может не вызывать восхищения.

Я без проволочек зову официанта и расплачиваюсь по счету. Потом встаю сам и, положив ладонь на поясницу своей спутницы, провожаю ее к машине.

Целоваться мы начинаем еще до того, как я успеваю завести мотор. Таня берет инициативу на себя: крепко обхватывает меня за шею и, перегнувшись через разделяющую наши кресла панель, впивается в мои губы.

От нее пахнет вином и терпкостью, а губы ощущаются непривычно плотными и гладкими – какая-то странная комбинация, которая не находит у меня никакого отклика. Я все же проталкиваю язык между ее зубами в попытке разбудить свои инстинкты, но они отвечают каким-то вялым трепыханием, которое едва приподнимает штаны в районе ширинки. Нет, блин, так дело не пойдет.

Отстранившись от Тани, я кладу руки на руль и уточняю:

– Адрес тот же?

– Да, – подтверждает она, тяжело дыша.

– Тогда к тебе?

Она с готовностью кивает, одергивая подол короткой юбки и вновь облизывая губы. Нарочно, что ли, старается привлечь к ним внимание? Александрова, которая сидела на этом же самом месте несколько часов назад, не старалась, а от нее и ее коленок я едва мог оторвать взгляд.

Стоп, черт побери.

Только этого мне не хватало: думать о Лере, когда я собираюсь переспать с другой девушкой. Теперь, даже если не сильно хочется, я просто обязан это сделать. Потому что… потому что иначе все закончится плохо.

Вырулив с парковки, я вливаюсь в поток машин на дороге. Как только это происходит, Таня кладет руку мне на бедро, обтянутое джинсами, и начинает поглаживать сначала вниз, потом медленно наверх, постепенно приближаясь к паху.

– Аварийную обстановку создаешь, Татьяна, – говорю сухо.

– Хотела тебя немного расслабить, – отзывается она, не прекращая наматывать круги пальцами по моему бедру. – Ты какой-то непривычно напряженный сегодня.

– Нормально все. До дома пыл сохрани, ладно?

Накрыв ладонью ее холеную руку с длинными ногтями, я снимаю ее с бедра и кладу на подлокотник сиденья. Таня если и удивлена этим жестом, не подает виду. Сам я себе его объяснить тоже не могу. В том, что девушка гладит тебя, пока ты едешь за рулем, есть своя прелесть. Почему сейчас эта прелесть меня не привлекает – загадка, в разгадку которой я не готов пускаться в настоящее время.

До панельного дома, в котором живет Таня, мы доезжаем минут за пятнадцать. Все это время она старается поддерживать разговор, который окончательно тухнет, когда я молча паркуюсь возле ее подъезда.

– Ты знаешь, лучше давай за дом машину поставим? – говорит она. – Здесь она может мешать соседям.

Прежде чем ответить, я глубоко вздыхаю, все еще не желая верить в то, что собираюсь сказать. Это похоже на сон, но я отчего-то точно знаю, что не сплю.

Пауза затягивается. Таня в ожидании поворачивается ко мне всем телом и молчит, явно рассчитывая на ответное действие с моей стороны.

– Знаешь, Тань… Извини, – выдавливаю из себя. – Ты была права насчет напряжения. Неважно себя чувствую. В другой раз, ладно?

На мгновение на ее красивом лице проявляется недоумение, смешанное с шоком и обидой, но она быстро берет себя в руки. Холодно улыбнувшись, она цепляется за ручку двери.

– Конечно, Кир. Звони. Может быть, в другой раз.

Дверью она хлопает явно сильнее, чем требуется. Впрочем, я ее не виню. Разочарование, которое она испытывает, зеркалит мое собственное. Самое удивительное, что и ее, и мое направлено на одного и того же человека. На меня.

Глава 16

Позорно слившись с встречи, гарантировавшей мне снятие сексуального напряжения, я возвращаюсь в центр. Дел в городе у меня больше нет, можно ехать в «Синичку», но я зачем-то вместо съезда на трассу выбираю дорогу, которая ведет к автовокзалу.

На что я рассчитываю, в самом деле? На то, что Лера в этот момент будет проходить мимо? Что мы случайно встретимся и проведем вечер вместе? И даже в случае такого фантастического развития событий что я ей скажу? Как объясню, почему оказался рядом? Предложу отвезти ее обратно в лагерь?

Я впервые попал в такую позицию – человека, который не понимает, что хочет. Или нет, не так, по всем признакам я хочу Александрову, но это точно не то, чего я должен хотеть. Поэтому вся эта бурлящая смесь эмоций, которую она вызывает, подрывает мое самообладание, а я ведь всегда так им гордился.

Сзади настойчиво сигналят, и я понимаю, что светофор давно горит зеленым. Ругнувшись себе под нос, трогаюсь с места и заезжаю в единственный свободный карман на парковке возле автовокзала.

Заглушив мотор, откидываю голову на подушку автокресла и закрываю глаза.

Я предпочитаю, когда в жизни все ровно и понятно: всплески необъяснимой злости, фрустрация и шатающееся либидо мне абсолютно незнакомы. За два года отношений с Дианой, например, я не припомню, чтобы хоть раз выходил из себя без видимой причины. Мы ругались, да, но даже наши ссоры были конструктивными – там была проблема, в которой мы разбирались и в итоге находили совместное решение. Мы даже расстались спокойно: просто поняли, что отношения зашли в тупик. Первое время без нее было непривычно, больно и пусто, но и это прошло со временем.

С Александровой изначально все сложно: мои эмоции в отношении этой девчонки не укладываются в привычную картину мира. Она злит меня, нервирует, раздражает, но находиться рядом с ней мне почему-то очень нравится. Вот, например, когда мы ехали утром в моей машине, это было как-то… правильно, что ли? Хотелось, чтобы время остановилось, ну, или хотя бы немного замедлилось.

Я в который раз напоминаю себе, как она поступила с моим другом в прошлом. Оживляю в памяти слова Матвея о том, что у нее, возможно, есть парень. Господи, да она сегодня могла ехать к кому-то, кто ей дорог, не зря же она при мне уже несколько раз сбрасывала звонки! Но почему-то даже вся эта логическая правда не способна унять странного зуда, который непременно сопровождает все мысли о ней.

Злюсь на себя. На нее. Сейчас даже на Вадима, хотя он вообще здесь ни при чем. Зачем все это? На часах почти семь. Я мог бы лежать в кровати в объятиях Тани, а вместо этого, как дурак, сижу в машине перед вокзалом, думая о девушке, с которой у меня никогда ничего не будет.

Снова завожу мотор, включаю музыку громче, чтобы взбодриться, и разворачиваю машину. На ужин в «Синичке» я уже опоздал, в кафе, куда меня водила Таня, я остался голодным. Самое правильное сейчас – спокойно поужинать, а потом ехать в лагерь. Как будет добираться Лера – вообще не моя забота.

Недолго думая, я решаю поехать в «Ла Пунто». Про этот ресторан мне когда-то давно рассказал Матвей, и потом я часто бывал там один и с друзьями. Несмотря на то что еда там на уровне, место совсем не пафосное и с классным видом на озеро.

Через двадцать минут захожу в полупустой ресторан. Пока администратор спешит ко мне через весь зал, вдруг замечаю в углу на террасе белокурую голову, склонившуюся над меню.

Не может быть, чтобы это была она, и все же…

– У меня тут знакомая, – бросаю девушке с бейджем и уверенно направляюсь к Лере.

– Ждешь кого-то? – спрашиваю я, подходя к столу.

Она испуганно вскидывает глаза и после секундной заминки качает головой.

– Не против моей компании? – задаю я следующий вопрос.

– Садись. – Уголки пухлых губ слегка приподнимаются в улыбке.

Я присаживаюсь в кресло напротив, и Лера подталкивает мне меню:

– Я уже выбрала.

Несмотря на то что еще десять минут назад я ощущал лютый голод, сейчас о еде я думаю в самую последнюю очередь. Уткнувшись в меню, за которым прячу улыбку, думаю о том, как же так вышло, что после всех мыслей и событий дня я встретил Леру здесь – в месте, в котором меньше всего ожидал. Раньше я никогда не был фаталистом, но во всем этом мне чудится какой-то особый смысл. Может быть, вселенная хочет, чтобы мы с ней поговорили?

К столу подходит официант, и мы по очереди делаем заказ.

– Как прошел твой день? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как кончиком указательного пальца она чертит невидимые узоры на гладкой поверхности стола.

Лера неопределенно пожимает плечами:

– Как я и думала. Ничего особенного я от него и не ждала.

Этот ответ ровным счетом ничего не говорит мне. С таким же успехом она могла бы вообще не отвечать. Что за манера у нее такая?

– Ты уезжала из города? – уточняю я, намекая на автовокзал.

– У меня были дела.

– Удивительно. Ты сказала мне три предложения, – говорю с иронией. – Ни одно из них не было ответом на мои вопросы.

– Люди – сложные создания, – отвечает она мягко. – Ты никогда не сможешь по-настоящему узнать человека, если он сам тебе этого не позволит.

– Ты не хочешь позволить мне узнать тебя получше?

– А ты хочешь узнать меня получше? – Она удивленно вскидывает брови и даже немного краснеет. – Мне казалось, свое мнение обо мне, кстати весьма нелестное, ты давно составил.

Теперь моя очередь смутиться. Я ведь так и не извинился за ту утреннюю встречу, когда обвинил ее в интрижке с Матвеем. Хотел, но как-то не получалось, и потом мы начали общаться спокойнее…

– За то, что наговорил тебе тем утром, я давно хотел извиниться, – признаюсь я. – С моей стороны это было бестактно и несправедливо.

– Спасибо. – Теперь она улыбается.

И эта улыбка вновь делает со мной странное – словно что-то шевелится в груди и ощущение такое, будто рядом вспыхнуло солнце.

– За что?

Наши глаза встречаются, и на этот раз Лера не отводит свои. Смотрит прямо, сосредоточенно, может быть, даже с вызовом.

– За то, что умеешь признавать свои ошибки. Не все мужчины обладают этой способностью.

В ее словах, в том, как она их произносит, чересчур много личного. Такого, что подсознательно подталкивает к развитию темы, но что-то меня останавливает. Лера говорит о мужчинах во множественном числе – неужели было так много тех, кто был к ней несправедлив, и могу ли я быть среди них?

Пока я раздумываю над ее фразой, она с озабоченным выражением лица смотрит на экран вспыхнувшего новым сообщением телефона. Пробегается глазами по тексту, кривит и поджимает губы, потом убирает трубку в рюкзак.

– У тебя все нормально? – спрашиваю осторожно, удивленный такой реакцией.

– Да, – отвечает девушка коротко, избегая смотреть на меня.

Врет. Не нужно быть психологом, чтобы понять это. И глаза прячет нарочно – они у нее очень выразительные. Но кто я такой, чтобы лезть к ней в душу?

Я задаю ей еще несколько нейтральных вопросов, но ее будто подменили: отвечает односложно, с трудом выжимая из себя слова. Эта формальная беседа неожиданно сводит меня с ума. Так хочется взять Леру за плечи, встряхнуть, проникнуть под ее безупречный сдержанный фасад и найти там правду.

Что с ней происходит? Такая живая и жизнерадостная в лагере, но всякий раз, когда уезжает в город, возвращается или в слезах, или в состоянии, которое я бы описал близким к отчаянию. И появлению моему она, теперь уже очевидно, не рада. И вести со мной светскую беседу не намерена. Осознав это, я как-то быстро перехожу от состояния легкой эйфории к чувству дискомфорта, а следом – к ощущению вины. Хотя последнее вообще глупость, потому что я не сделал ничего такого, отчего должен чувствовать себя виноватым перед Александровой.

Я почти готов настоять на своем и выяснить, кто или что так сильно беспокоит ее, но в этот момент появляется официант с напитками и салатами, и я проглатываю готовый сорваться с языка вопрос.

Едим мы в напряженном молчании. Я больше не пытаюсь разговорить ее, она сама словно ушла в себя – вяло ковыряет еду в тарелке и смотрит куда угодно, но только не на меня.

Что, черт возьми, было в этом сообщении, которое так ее расстроило?

– Ты ведь в лагерь возвращаешься? – уточняю я, попросив счет.

– Да.

Я удовлетворенно киваю. Возможно, в машине она будет разговорчивее.

– Подвезешь? – вдруг спрашивает она тихо. – Если ты, конечно… Если у тебя нет других планов в городе.

– Разумеется, – отвечаю я, посылая ей недоумевающий взгляд. Она что, всерьез думала, что я могу встать, попрощаться и уехать, оставив ее поздним вечером одну в городе?

Когда официант приносит кожаную книжку, я кладу на нее ладонь, не позволяя Лере даже взглянуть на чек.

– Я сама за себя заплачу, – вполне искренне протестует она.

– Глупости не говори, – осаждаю я этот порыв.

Я, конечно, не миллионер, но платить за ужин в моей компании девушка никогда не будет.

– Ты не должен… И вообще…

– Не должен и вообще, – подтверждаю я с усмешкой. – Но я все же это сделаю.

Лера смущается. Крутит в тонких пальцах лямку рюкзака и как-то тяжело дышит – волнуется. Но почему?

К машине мы возвращаемся в тишине. Сгущаются сумерки. Наш путь проходит мимо «Луна-парка», усыпанного огнями.

– Зайдем? – вдруг предлагает Лера.

На ужине она была напряженной и нелюдимой, а сейчас вдруг смотрит на меня с надеждой в глазах.

– Ты за весь вечер едва сказала мне пять предложений, а теперь предлагаешь прогуляться в парке аттракционов? – иронично уточняю я.

– Не будь таким занудой, Гордеев. – Она забавно морщит нос и улыбается. Смена ее настроения если и удивляет, то не настолько, чтобы я ей отказал.

– Если хочешь, зайдем.

В парке все сверкает неоновыми огнями, какофония звуков прерывается скрипучим треском игровых автоматов. Парк совсем небольшой по площади, но аттракционов тут наставлено предостаточно.

– Прокатишься со мной? – спрашивает Лера, указывая на цепочную карусель.

Я отрицательно качаю головой.

– Ну же, – настаивает она, внезапно беря меня за руку. – Давай повеселимся!

Короткого прикосновения оказывается достаточно, чтобы я испытал ощущение, словно выбивают почву из-под ног, те же эмоции, ту же бурю. Я смотрю на бывшую девушку своего друга, на ее хрупкую и тонкую кисть, сжимающую мою руку. В груди снова что-то екает. Если у меня есть хоть немного мозгов, я остановлюсь на этом. Прямо сейчас. Но, очевидно, мозгов у меня, когда дело касается Леры Александровой, нет, потому что сияние фиалковых глаз и робкая улыбка затмевают все доводы рассудка.

Она как магнит, от которого сложно оторваться. Мягкий июньский бриз шевелит белокурые волосы, заставляет тонкую ткань платья льнуть к идеальному телу. Мой взгляд скользит в скромный вырез, опускается на ее грудь, задерживается лишь на мгновение и снова возвращается к лицу.

– Один раз, – соглашаюсь я под барабанную дробь пульса, получая в награду какую-то испуганную, но, несомненно, искреннюю улыбку.

Глава 17

Катание на каруселях – точно не та активность, которой я планировал посвятить свободное время этим вечером, но, если я буду честен сам с собой, признаюсь, что давно так не кайфовал.

После двух кругов на цепочной карусели Александрова тянет меня на автодром, где мы минут пятнадцать, как подростки, тараним друг друга на допотопных машинках, а потом – на скрипучее колесо обозрения.

– Ты уверена, что это безопасно? – спрашиваю я, скептически осматривая древний аттракцион с пластиковыми сиденьями и открытыми кабинками, внутри которых гуляет ветер.

В ответ Лера заразительно смеется:

– Доверься мне. Я уже каталась.

Давно стемнело. Колесо медленно несет нас вверх. Вокруг все, кроме темного неровного круга озера, горит яркими огнями. Лера напротив меня кутается в толстовку, скрестив руки на груди, и с неподдельным восторгом глазеет по сторонам. Я огней просто не замечаю. Вижу только ее. То, как ветер с озера играет в ее волосах. Как нежный профиль четко вырисовывается на фоне темного неба. Как блестят ее глаза. И вдруг ясно понимаю, что пропал. Подсознательно боялся этого с момента первой встречи, именно поэтому так старался избегать ее, но все оказалось тщетно.

В своей жизни я ошибался много раз. Ошибся и в ней? Все, что я узнал об этой девушке за этот короткий отрезок времени в лагере, кричит о том, что она не может быть такой, какой я считал. Она добрая, искренняя, спонтанная, готовая прийти на помощь: в том, как она общается с детьми, абсолютно нет фальши. Тогда чем была эта история с Вадиком? Есть ли в ней двойное дно, о котором он умолчал?

Я испытывающе смотрю на Леру, которая сидит напротив. Женщины – сложные создания. Понять, что у них на уме, всегда непросто, но я еще никогда не встречал никого, кого бы мне хотелось понять больше, чем Александрову. Чем больше узнаю ее, тем загадочнее она кажется. И, уж конечно, нет в ней ничего общего с теми, с кем я встречался раньше.

– Красиво, правда? – с тихим вздохом говорит она, не отрывая взгляда от полоски огней на набережной.

– Да, – подтверждаю я тихо.

Разница лишь в том, что, пока девушка восхищается миром вокруг, я смотрю только на нее, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не пересесть к ней поближе и не обнять. Подумать только, как много всего может поменяться за считаные дни…

Внезапный звонок телефона нарушает волшебство момента. Лера нехотя лезет за трубкой, мгновение смотрит на экран, потом отключает звук и бросает телефон обратно в недра рюкзака. Ее лицо, еще недавно такое одухотворенное и безмятежное, теперь похоже на восковую маску.

В моей душе вспыхивает безотчетная жажда защитить ее от неведомого раздражителя, выведать, кто или что так сильно расстраивает ее, но колесо обозрения как раз завершает свой круг, и до того, как я успеваю предложить прокатиться еще раз, Лера встает, ясно давая понять, что прогулка подошла к концу.

– У тебя проблемы? – спрашиваю я, не выдерживая гнетущего молчания, пока мы идем к машине.

Она отрицательно качает головой, нервным жестом убирая упавшую на лоб прядь волос.

– Лер, серьезно, если я могу помочь…

Она резко поворачивает голову, глаза пытливо всматриваются в мое лицо.

– Что?

– Ты впервые назвал меня по имени, – тихо отвечает она таким тоном, словно это важнее всего остального.

Я удивленно вскидываю брови.

– Лера, – произношу с легкой иронией. – Это несложно.

– Раньше было сложно, – возражает она, продолжая буравить меня взглядом. – Даже тогда, пять лет назад. Ты ни разу не обратился ко мне напрямую.

Я хмурюсь:

– Не помню, – хотя тут, конечно, лукавлю. Пять лет назад я ее избегал, раздражался, когда видел с Вадиком, и скорее отгрыз бы себе язык, чем заговорил бы с ней.

– Спасибо. – Ее губы трогает улыбка, напряженное выражение лица чуть смягчается.

– За что?

– За вечер. Я не хотела оставаться одна, – признается она, а потом делает то, от чего у меня замирает сердце. Тянется к моей руке и обхватывает ладонь тонкими пальцами. Ее кожа – гладкая и мягкая, именно такая, как я себе и представлял, и от этого целомудренного контакта по венам разливается расплавленный огонь, в котором сгорают остатки моего здравого смысла.

Мое замешательство длится недолго. Я в ответ сжимаю ее руку и, пряча улыбку, переплетаю наши пальцы, наслаждаясь этой неожиданной близостью.

Обратно мы возвращаемся в тишине, но эта тишина не давит так, как раньше. Наоборот, в ней комфортно, как бывает только с близким человеком. Я слышу, как Лера дышит, улавливаю шорох ее платья, когда она шевелится. Дышу воздухом, пропитанным ароматом мандаринов и мяты, который всегда сопровождает девушку. И все это сжимает и без того тесное пространство автомобильного салона до максимума, позволяет ощущать присутствие другого человека особенно ярко.

Жаль, что, когда мы сели в машину, мне пришлось выпустить ее ладонь. Обычно мне несвойственна стеснительность, но в этот раз я так и не могу взять ее руку снова, хотя очень этого хочу.

До лагеря мы доезжаем за сорок минут. Последние десять я намеренно сбрасываю скорость – отчего-то мне не хочется, чтобы этот вечер заканчивался так. Остановившись на парковке, слежу, как Лера отстегивает ремень безопасности, и вдруг вспоминаю о том, о чем мне вчера говорил Матвей:

– Надеюсь увидеться позже, – когда она вскидывает голову, вопросительно глядя на меня, поясняю: – Сходка в вожатской. Ты ведь придешь?

– Я не собиралась. Лариса и Катя хотели пойти.

– Вы можете прийти все вместе. Мы с ребятами обычно дежурим – каждый из нас по очереди проверяет домики. И мы одолжим вам GoPro. Можно будет смотреть за коридором у нас на компьютере.

Лера тянется к дверной ручке.

– Так придешь? – нетерпеливо спрашиваю я, нервничая так, словно от ее согласия зависит что-то большее, чем завершение этого вечера.

– Постараюсь.

Глава 18

Я захожу в наш домик как раз во время отбоя. Матвей и Паша проверяют, чтобы отряд находился в кроватях, подгоняя застрявших в душе ребят.

– Как выходной? – интересуется Волков, замечая меня на пороге. – Татьяна порадовала нашего мальчика?

– Отвали, – отвечаю беззлобно, отказываясь вдаваться в подробности. Да и что я ему скажу? Сам все еще в легком шоке от того, как все получилось с Лерой.

– Неужели она тебя продинамила? – тянет он с хитрой улыбкой, неверно истолковывая мое нежелание говорить о Тане.

– Мечтай, – бросаю я приятелю, скидывая с ног кроссовки.

– А я тут узнал, что у Александровой тоже был выходной, – не унимается Матвей.

– И что? – спрашиваю невозмутимо, игнорируя легкий трепет в груди от звука ее имени. – Я в душ. Планы на вечер не изменились?

– Нет. – Он поднимает указательный палец. – Мы взяли карты и бутылку «Апероля».

– Я пас с алкоголем, – предупреждаю заранее, чтобы потом не выслушивать возражения Матвея.

– Бутылка на всех – вряд ли это можно назвать алкоголем, – фыркает приятель.

– Все равно. Я возьму безалкогольное пиво.

– Как скажешь, малыш. – Он пожимает плечами. – Нам больше достанется.

После душа я проверяю комнаты ребят и, убедившись, что все на своих местах, устанавливаю в коридоре камеру, предварительно связав ее с телефоном. Паша по моей просьбе проводит ту же операцию в соседнем домике, где базируется первый отряд.

Лайфхак с камерами мы придумали в прошлом году. Раньше нам с вожатыми приходилось постоянно дежурить по очереди и порой пропускать классные вечеринки. Теперь же наши подопечные как на ладони. Даже и не подозревают, что когда нас нет в домике, за ними безустанно следит наша «радионяня».

Тусовки вожатых – классика каждой смены. Как правило, мы немного выпиваем, курим, играем в азартные игры – в общем, делаем то, что днем в лагере делать нельзя. Доля подобной запрещенки придает этим сходкам особую пикантность.

Когда я прихожу, на диванах в вожатской удобно расположились Матвей, Паша, Лариса, Катя, парни из тринадцатого отряда и девчонки из седьмого. Всего девять человек. А Леры нет. Подавляю острую вспышку разочарования и, бросив пару приветственных кивков, иду к холодильнику. Баночка холодного безалкогольного пива ждет меня там со вчерашнего вечера.

Стоит мне оказаться спиной к входу, на пороге появляется девушка, которую я никак не могу выкинуть из головы. Я это ощущаю каким-то шестым чувством – не вижу ее даже, но кожу на затылке все равно приятно покалывает.

– Всем привет, – раздается мелодичный голос.

– Лера! – тут же лезет к ней Матвей, фамильярно обнимая за плечи.

Никогда не считал себя собственником, но сейчас, кажется, я способен переломать все пальцы приятелю только за то, что они прикасаются к ее коже. А я нет. И плевать, что законных оснований на это нет ни у него, ни у меня.

Я глубоко вздыхаю, чтобы подавить в себе порыв рвать и метать, и открываю бутылку пива. Как странно порой складывается жизнь. Еще неделю назад я бы затрясся от злости, если бы в разговоре зашла речь о Лере, теперь же трясусь, когда ее кто-то трогает.

– Лер, может, все-таки бокальчик коктейля? – предлагает Матвей.

Девушка ловко выскальзывает из-под его руки под одобряющий рык моего внутреннего эго и отрицательно качает головой:

– Не сегодня.

В это время вожатый Костя из тринадцатого отряда подкидывает коробку с картами и спрашивает:

– Кто играет?

Лера с лукавой улыбкой опускается в кресло и, как пионерка, поднимает руку.

– Сдавай!

За вечер, проведенный в вожатской, я не узнаю об Александровой ничего нового, кроме того, что она опытный соперник в азартных играх и держит карты близко к груди. И грудь у нее красивая – пару раз ловлю себя на том, что беззастенчиво пялюсь на вырез ее лаконичной рубашки. Она ни разу не остается в дураках, мастерски сбрасывает карты в покер и неплохо считает в «21». Не девушка, а кладезь необычных талантов.

Со мной она не разговаривает, может быть, чтобы не вызывать подозрений, впрочем, несколько раз я ловлю на себе ее изучающий взгляд. Мне же этого мало. Я все прокручиваю в голове то, как естественно казалось мне держать Леру за руку этим вечером в городе, и понимаю, что хочу большего.

Через час напряженной игры Матвей объявляет перекур и встает из-за стола. За ним по очереди поднимаются остальные ребята. Судя по желающим подымить, в этой комнате не курим только я, Александрова и девочка Оля из седьмого.

Сейчас, когда большая часть компании вышла во двор, а Оля пялится в мобильный, мне ничего не мешает подсесть к Лере поближе. В конце концов, почему бы и нет? Но что-то останавливает меня.

Не знаю, чувствует ли она мои метания, но вдруг фиалковые глаза находят мои, и легкая улыбка трогает девичьи губы. Лера поднимается с кресла, в котором сидела почти весь вечер, сокращает расстояние между нами и делает скандальное движение – тянется к банке пива в моей руке, о которой я напрочь забываю, глазея на нее.

– Можно? – спрашивает она, слегка приподнимая брови.

Я вкладываю в ее пальцы банку, и она вдруг разворачивает ее к себе и прикладывает губы ровно к тому месту, из которого пил я. От взгляда, который она бросает на меня из-под полуопущенных ресниц, температура в помещении словно становится на десять градусов выше. По спине у меня бежит капля пота, низ живота сводит спазмом.

Пока я ошарашенно вглядываюсь в ее лицо, пытаясь совладать с возбуждением, Лера возвращает мне банку:

– Извини, жажда замучила.

Скалю зубы и стараюсь дышать ровнее. Девчонка так близко, что стоит только приподнять руки, и они лягут на ее талию.

– Играешь с огнем, Александрова, – тихо шепчу я, чуть наклоняясь к ней и жадно вдыхая одной ей присущий аромат мандаринов и мяты.

– Я захватила огнетушитель, – парирует она, возвращаясь на свое место за игральным столом.

До конца вечера, стоит мне приложить банку с пивом к губам, перед глазами всплывает соблазнительный образ Леры, которая делала то же самое считаные минуты назад. Наваждение просто. Особенно если учесть, что пока я, как подросток, фантазирую о ее губах, девчонка сидит всего в нескольких метрах от меня, сосредоточенно разглядывая карты, зажатые в тонких пальцах, и на меня не обращает никакого внимания. А мне смотреть на нее очень нравится. Не только потому, что она красивая и меня к ней влечет. Есть в ней какая-то загадка, тайна, которую очень хочется разгадать.

Несколько раз ловлю на себе ироничный взгляд Паши, от которого, конечно, не укрылся мой интерес, но даже не раздражаюсь – на Леру я запал как-то молниеносно и крепко. Настолько, что у меня нет ни сил, ни желания это скрывать. Если задуматься, это даже страшно. Потому что она не просто новенькая вожатая, которая вскружила мне голову: у нас с ней есть общее прошлое, в котором еще предстоит разобраться. Но сейчас совсем не хочется думать об этом.

– Кирилл, а ты сегодня не играешь? – Катя посылает мне улыбку, на которую я отвечаю отрицательным поворотом головы.

– Я сегодня наблюдаю, – говорю спокойно, не отдавая себе отчета, насколько двусмысленно звучат мои слова.

Да, наблюдаю. Но вовсе не за игрой, а за одной конкретной девчонкой. Наверное, даже если закрою глаза, смогу воскресить в памяти ее образ в мельчайших подробностях: длинные ресницы, обрамляющие глаза удивительного оттенка, едва заметную россыпь веснушек на носу, мягкий изгиб пухлых губ.

Игра продолжается около пятнадцати минут. Я допиваю пиво, с сожалением посылая пустую банку в урну.

– И опять трехочковый, – улюлюкает Паша, оценив мой бросок через комнату. – Почему ты все еще не в НБА, приятель?

– Кто-то же должен тебя на место ставить, – парирую я, усмехаясь. – А то вообразишь еще, что действительно умеешь играть.

Паша показывает мне средний палец, я беззлобно смеюсь в ответ.

– Может быть, сыграем? – в разговор вступает Матвей, который в пух и прах проигрался в карты и теперь ищет новое приключение.

– Сейчас? – Я скептически приподнимаю брови. – Ночь на дворе, и все давно спят. Не хватало нам разбудить отряды и нарваться на директора.

– С каких пор ты стал таким скучным, Гордеев? Делов-то на десять минут, – напирает он, вскакивая на ноги. – Каждый делает по три броска. Мазил отсеиваем. В финале остаются двое.

– Матвей, уймись. – Паша пихает его в бок, чтобы остыл, но я-то хорошо знаю, что этого уже не остановить.

– Трусишь? – Вроде бы Волков обращается к Паше, но смотрит прямо на меня.

Уму непостижимо: выпил всего пару бокалов коктейля, а его уже понесло. Я морщусь, потому что терпеть не могу парней, которые ведут себя как истерички, стоит им перебрать с алкоголем. Выглядит это довольно жалко, а Матвея я жалеть не хочу – он хороший парень, пусть порой его заносит не туда.

– Сыграем, – соглашаюсь я, прикинув варианты развития событий. – До трех. Ты и я. Проигравший идет спать.

Почувствовав смену настроения в вожатской, ребята за столом быстро скидывают карты и встают. Лера тоже поднимается с дивана, демонстрируя мне умопомрачительные ноги в коротких шортах. Я сглатываю и отвожу взгляд. Если бы в комнате не было столько людей и Матвей не жаждал унизить меня на баскетбольной площадке, я бы наплевал на собственные принципы и подошел бы к девчонке прямо сейчас. Потому что сегодняшний день, этот вечер, эти взгляды украдкой и откровенный флирт сводят меня с ума. А я во всем предпочитаю прямоту.

До баскетбольной площадки от вожатской идти метров двести. Матвей вырывается вперед, на ходу подбрасывая мяч, я иду следом за ним с Пашей.

– И чего ты на его пьяный гон повелся? – шепчет друг.

– Не отстанет он, Паш, ты его что, плохо знаешь? – возражаю я. – А так надеру ему задницу у кольца, и спать пойдем.

На площадке темно. Паша щелкает выключателем за столбом, и прямо над баскетбольной корзиной загорается фонарь.

– Начинай, – великодушно предлагаю Матвею, который становится в зоне трехочковых, не переставая набивать мяч.

– Как скажешь, бро. – Он поднимает два пальца в форме буквы V и, подпрыгнув, закладывает мяч прямо в корзину.

Под тихие аплодисменты Волков театрально кланяется и кидает мне мяч.

Закатав рукава толстовки, делаю шаг по направлению к площадке и тут вдруг слышу едва различимый шепот за спиной:

– Удачи.

Не могу сдержаться и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Александрову. Это ее шепот, ошибиться я не мог. Она стоит в паре метров от меня, кутаясь в ветровку. Ее волосы рассыпались по плечам, на губах блуждает мягкая улыбка, глаза мерцают в тусклом свете фонаря. Улыбнувшись в ответ, я киваю ей и иду на площадку.

Мяч в моих руках лежит привычно идеально. Я подбрасываю его в руках и ловлю, чтобы почувствовать вес, потом несколько раз отбиваю от прорезиненной поверхности.

С одной стороны, я уверен, что победить Матвея мне не составит труда, с другой – я вдруг ощущаю волнение: а если проиграю на глазах у Леры? Не то чтобы я использовал баскетбол, чтобы продемонстрировать свою маскулинность, но надрать задницу поддавшему Матвею все же предпочтительнее, чем промазать.

К черту! Выкидываю из головы лишние мысли и, стукнув мячом, мягким броском кладу его в кольцо.

Волков самоуверенно скалится и, подобрав мяч у сетки, становится на мое место. Он посылает воздушный поцелуй Ларисе, потом делает пижонский дриблинг и мягким движением кисти отправляет мяч в корзину. Почти. Мяч ударяется о внешнюю сторону кольца и отлетает в сторону.

Слышится приглушенный мат, потом Матвей разочарованно вздыхает.

– Не подашь мне мяч? – с иронией спрашиваю я.

Никакого серьезного противостояния у нас не получается. Я забиваю второй мяч. Матвей попадает следующим. Потом я быстро ставлю точку в игре отличным броском с боковой линии.

– Пошли спать, Джордан, – усмехается Паша, закидывая руку на плечо разочарованному Матвею.

– А меня научишь? – вдруг раздается рядом.

Я поворачиваю голову, точно зная, кого увижу. Лера теперь стоит одна. По крайней мере, ни Кати, ни Ларисы я рядом с ней не наблюдаю. То, как в этот миг встречаются наши взгляды, – это что-то особенное. Слишком интимное, чтобы считать это безобидным флиртом. Мои губы растягиваются в улыбке. Не знаю, говорит ли Лера сейчас только о баскетболе, но надеюсь, что нет. Слишком уж смущается.

– Научу, – отвечаю я внезапно охрипшим голосом, а потом вдруг поддаюсь внезапному порыву и, подняв руку, касаюсь костяшками пальцев ее щеки.

Фиалковые глаза распахиваются от удивления, сочный рот приоткрывается, выпустив наружу судорожный вздох, но Лера не протестует. Напротив, будто бы подается навстречу.

Я ощущаю, как бешено бахает в груди сердце, как набирает громкость шум в ушах, а по телу молнией проходит сильная дрожь. Она чересчур близко, а я чересчур долго противился этому всему, чтобы сейчас сдержаться…

– Лер! Ты идешь? – Громкий окрик Кати заставляет Леру подпрыгнуть, а меня беззвучно выругаться.

– Извини, – шепчет Александрова, смущенно улыбаясь. – Мне пора.

Но до того, как она убегает, я говорю ей, чтобы у нее не осталось шансов отвертеться:

– Завтра, Лера, мы будем играть в баскетбол.

Что бы это ни значило.

Глава 19

Ночью я почти не сплю. Воспоминания о вчерашнем вечере и мысли о Лере бомбардируют голову, не позволяя мне забыться. Ощущения для меня совершенно новые – хочется все, сразу и быстрее, а ведь раньше я считал себя рационалистом, который не любит спешить.

Раз за разом воскрешаю в памяти сцены, от которых сладко тянет в груди: вот Александрова берет меня за руку, когда мы медленно возвращаемся из парка, вот пьет пиво из моей банки, дерзко улыбается, флиртует, просит научить ее бросать мяч в корзину. Это все ведь не просто так? Не странная игра моего воображения, которому хочется больше того, что есть на самом деле?

Забываюсь беспокойным сном лишь на рассвете и встаю вместе с горном, вынужденно пропуская пробежку. Ругаю себя и злюсь: зная любовь Леры к ранним подъемам, я мог бы встретить ее у озера или где-то на территории, а вместо этого проспал. А мне не хочется терять ни минуты – настолько жадным я стал до общения с ней.

Долго сожалеть не в моих правилах, поэтому я заставляю себя сконцентрироваться на завтраке. Она будет там. Возможно, я поговорю с Пашей и Матвеем, чтобы прикрыли меня, и после столовой уговорю Леру сразу пойти на баскетбольную площадку. Не играть даже – просто поговорить. Выяснить все между нами. Разобраться с демонами прошлого. Понять, что дает нам настоящее.

Да, вчера мы много времени провели вместе, но этого кажется поразительно мало теперь, когда я знаю, каково это – когда к тебе обращена ее улыбка, как идеально ощущается в ладони ее рука и как волнительно касаться губами алюминиевой банки в тех местах, которых до этого касались ее губы, мечтая о настоящем поцелуе.

За завтраком я никак не могу расслабиться, бесконечно стреляя глазами по сторонам. Почти все отряды уже поели, а Леры все нет, и мне начинает казаться, что она нарочно от меня прячется. Это паранойя, я знаю, но ничего не могу с собой поделать – подобная какофония чувств и эмоций для меня в новинку. Нетерпеливо сканирую входы и выходы в столовую в надежде увидеть белокурую головку, но натыкаюсь на внимательный взгляд Кати. Может быть, она что-то знает?

Я едва дожидаюсь, пока закончится завтрак, чтобы встать из-за стола и, не привлекая к себе повышенного внимания, подойти к темноволосой девушке.

– Так-так, – тянет Катя, хитро щурясь. – Дай угадаю? Леру ищешь?

– Знаешь, где она? – спрашиваю я, не пытаясь делать вид, что я здесь по другому поводу.

– Была рядом, когда мы вели отряд на завтрак. Потом ей кто-то позвонил, и она отстала.

– Кто ей звонил? – вырывается у меня.

Катя удивленно смотрит на меня и качает головой:

– Я не лезу в ее личную жизнь. И тебе не советую.

Мне хочется ответить что-то вроде «Я сам разберусь, куда мне лезть», но вслух этого не произношу. Возможно, Катя права – пока у меня нет никакого права вмешиваться в дела Леры. Надеюсь, что «пока» здесь ключевое слово.

– Скажу ей, что ты ее искал, – бросает Катя, вставая из-за стола.

С неприятным сосущим ощущением в животе я выхожу из столовой, в дверях сталкиваясь с Ларисой.

– О, Кир, привет. Матвея не видел?

– Он уже позавтракал и ушел. Ты ему звонила?

– И звонила, и писала, – разочарованно отвечает Лариса. – Ладно, когда увидишь его, скажи, что я с отрядом буду занята до одиннадцати.

На улице светит яркое солнце, но мне отчего-то становится не по себе. То, что Матвей и Лера пропали в одно и то же время, начинает казаться мне подозрительным. Я стараюсь успокоиться и мыслить логически – Волков говорил мне, что с Лерой у него просто дружба, и у меня нет причин ему не верить. И она… То, что было между нами вчера, нельзя просто так сбрасывать со счетов.

– Ты чего потерянный такой?

Не сразу понимаю, что обращаются ко мне, но сквозь нервозность в итоге различаю голос Паши.

– Слушай, присмотри за отрядом буквально двадцать минут, ладно? – прошу я. – Я подтянусь к походу на озеро.

– У тебя все нормально? – подозрительно глядя на меня, уточняет друг.

– Да, – делаю попытку улыбнуться. – Есть одно срочное дело.

Несколько мгновений я смотрю в удаляющуюся спину Паши, который уводит за собой ребят из отряда, а сам думаю, куда мне идти дальше. Если мыслить логически, Лера должна быть где-то поблизости. Катя сказала, что она отстала на пути в столовую, а значит, она не могла уйти далеко. К тому же она еще не завтракала…

Куда бы я пошел, если бы хотел поговорить по телефону, чтобы меня не тревожили?

Я вдруг вспоминаю про склад за столовой. Когда я сам был ребенком, мы там часто курили с парнями, прячась от вожатых. Потом там поставили камеру, и мы нашли новое место за забором, но за столовую по привычке часто ходили поболтать или уединиться с девчонками среди дня.

Решительно направляюсь в нужном направлении, но, не пройдя и половины пути, натыкаюсь на картину, от которой застываю как вкопанный и не сразу верю своим глазам. Лера, которую я так настойчиво искал, и мой друг Матвей, встречающийся с Ларисой, прилипли друг к другу прямо у технического входа в столовую.

Словно затвор фотоаппарата срабатывает перед глазами: за одно короткое мгновение я вижу все – то, как доверчиво ее голова лежит у него на груди, как крепко обнимают ее талию его руки, как тесно их тела прижаты друг к другу, разделенные лишь тонкой тканью его и ее одежды…

Сердце рефлекторно сжимается, потом ухает куда-то вниз и начинает бешено биться в желудке. В душе расползается черная дыра размером с океан, во рту появляется неприятная горечь, и ощущение такое, будто бы мне с разбега дали под дых.

Черт возьми, какой же я дурак! Я ведь знал о том, какая она. Знал и видел, что она сделала пять лет назад с Вадимом, обещал себе, что не попадусь на ее уловки, и все же… и все же попался.

Сука. Как же больно.

Хочется крушить все вокруг, чтобы стереть из памяти видение сладкой парочки, и одновременно выть от разочарования, смешанного с почти физически осязаемой болью. Но я не делаю ни того ни другого.

Хорошо, что и Матвей, и Лера в этот момент смотрят в другую сторону – так я хотя бы могу уйти, оставаясь незамеченным, сохранив при этом лицо и гордость.

Глава 20

Наверное, так чувствуешь себя, когда тонешь. В голове гудит, грудную клетку распирает, и кажется, что невозможно вдохнуть. Это шок. Но, боже мой, почему я вообще удивляюсь чему-то, связанному с Лерой Александровой?

В поисках временного убежища, где я смогу привести себя в чувство, я сбегаю на стадион. После завтрака здесь никого нет – отряды разошлись по домикам планировать день, и у меня есть минимум полчаса в одиночестве. После того, что произошло, побыть наедине с самим собой мне необходимо как воздух.

Странно так: Александрова ничего мне не обещала, Волков ничего мне не должен, но я себя ощущаю так, словно они меня предали. Хотя это я выставил себя круглым идиотом, который не в состоянии учиться на собственном опыте. Всего-то нужно было сопоставить прошлое и настоящее, чтобы сделать верные выводы, а я позволил себе увлечься. И кем? Девушкой, которая уже однажды предала моего лучшего друга!

Какой удивительный дурак.

Сжав пальцы, в сердцах сталкиваю кулак со стволом близлежащего дерева. Руку пронзает боль, но я ее почти не замечаю: это ничто по сравнению с бурей, которая бушует внутри.

Присев на лавочку, прячу лицо в ладонях. Темнота под закрытыми веками вспыхивает яркими кадрами, на каждом из которых я вижу Леру. Вот она улыбается, вот хмурится, даже тихонько плачет, а потом оказывается в объятиях Матвея. Неконтролируемая ярость, как потоки горячей лавы, снова разливается по венам, кровь громко стучит в висках, грудь стискивает в болезненном спазме. Я чувствую себя так, словно получил нокаут на ринге.

Сука, как же я так попался?

Пытаясь взять себя в руки, я поднимаюсь со скамейки и бесцельно хожу кругами по беговой дорожке. Со стороны, наверное, выгляжу как безумный. Что ж, я действительно сошел с ума.

Время, отведенное на одиночество, неумолимо заканчивается. Знаю, что мне пора возвращаться к отряду, что Паша несправедливо отдувается сейчас и за меня, и за Матвея, который слишком занят Александровой, но я чересчур взвинчен, чтобы как ни в чем не бывало общаться с ребятами.

– Эй, – раздается надо мной мягкий голос, а на плечо ложится маленькая теплая ладонь.

Я даже вздрагиваю: настолько погрузился в мысли, что даже не заметил приближения другого человека. Поднимаю глаза, щурясь от яркого солнца, и вижу очертания девушки. Ее. Той самой, которая проникла в нутро и все разъедает своим ядом.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю грубо, сбрасывая с себя руку Александровой.

– Ты обещал, что научишь меня бросать мяч, – испуганно бормочет она, растерянно переступая с ноги на ногу. – Я ждала и…

– Я передумал! – жестко перебиваю я.

– Что ж… Почему? – Она выглядит обескураженной и утомленной. А еще у нее красные глаза и припухшие веки, словно она плакала. Но, к черту, почему меня вообще это должно заботить?

– Потому что я терпеть не могу, когда из меня делают идиота! – взрываюсь я, с трудом подавляя желание схватить Александрову за плечи и трясти, пока она не перестанет бесстыдно врать, глядя мне в лицо.

– И как это относится ко мне? – В выразительных глазах отражается недоумение и обида.

Твою мать, как ей удается разыгрывать из себя святую невинность? Не видел бы ее с Матвеем собственными глазами, ни за что бы не поверил, что она способна на такой обман. Сука.

– Что ты делала с Матвеем за столовой? – вырывается у меня гневное обвинение, хотя я обещал себе никогда и никому не признаваться, что стал свидетелем той сцены.

Лера явно не ожидала этого. Она делает быстрый шаг назад, словно боится меня. Но берет себя в руки.

– Мы разговаривали, – будто защищаясь, отвечает она с вызовом, но глаза отводит.

– На меня смотри! – рычу я. – Как интересно. То, что он лапал тебя, было частью беседы? – задаю вопрос, о котором тут же горько сожалею.

Он звучит так, словно мне есть до этого дело. Словно мне есть до нее дело. Словно я ревную.

– Он меня не лапал! – возмущенно восклицает Александрова, но ее щеки мгновенно бледнеют, становясь для меня доказательством ее очередной лжи.

– Я видел!

– А ты не можешь ошибаться? – спрашивает она, тяжело дыша.

– А я никогда не ошибаюсь.

– Никогда? – с издевкой уточняет она.

– Никогда, – яростно подтверждаю я.

– Счастливец. – Голос Леры становится колючим и хриплым. – Как прекрасно идти по жизни, не делая ошибок, в отличие от остального человечества.

– Да уж, это куда лучше, чем идти по жизни как эгоистичная сука, которая разбивает чужие жизни!

Внезапно перед глазами мелькает рука, и в следующую секунду я чувствую, как маленькая ладошка с характерным хлопком врезается в мою щеку. В фиалковых глазах, устремленных на меня, вспыхивают молнии, на смену бледности приходит жгучий румянец. Боль, пронзившую щеку и скулу, я ощущаю не сразу, лишь спустя несколько мгновений, когда происходит осознание того, что она сделала.

– Ты отвратительный хам! – шипит Лера, но не отводит взгляда, будто у нее действительно хватает смелости, чтобы ударить меня и потом произнести эти едкие слова.

Сука. Ослепляющая ярость, которую я надеялся похоронить внутри, вдруг вырывается наружу. Я делаю молниеносный выпад, хватаю ее руку и заламываю за спину, вынуждая Александрову прижаться ко мне.

Не знаю, кого больше поражает то, что я сделал. Лера каменеет в моих тесных объятиях и шумно дышит. Я мелко дрожу, слушая барабанную дробь собственного сердца в ушах. А потом, будто очнувшись от секундного оцепенения, девчонка пытается бороться, но я гораздо сильнее.

– Ты мне нравишься такой злой, пыхтящей и возмущенной, – рычу я ей в рот. – Интересно наблюдать, как ты изображаешь оскорбленную невинность.

– Я никого не изображаю, – хрипит она, продолжая попытки вырваться.

– Правда не изображаешь? – Мой голос сочится сарказмом. – Вчера вечером в парке и ночью в вожатской – что это было?

Я не собирался задавать этот вопрос, но повисшее между нами напряжение словно подталкивает меня к необдуманным поступкам. И этот ее сводящий с ума запах, и ощущение теплого тела в пугающей близости от меня, и то, что я так долго ее хотел, а теперь ненавижу… Голова идет кругом, мне приходится судорожно сглотнуть, потому что внезапно перестает хватать воздуха.

– Отпусти меня, – шепчет Лера.

Я вглядываюсь в ее лицо. Она отвечает мне таким же пристальным взглядом, глаза огромные, зрачки расширены, но не от страха или неприятия. В ее выразительных глазах я вижу голод, почти такой же сильный, как и у меня самого.

Черт. Черт. Черт.

Я властно приподнимаю ее подбородок согнутым пальцем и, рывком притянув к себе, накрываю мягкий рот своими губами, едва не задыхаясь от острого наслаждения.

Это похоже на безумие. Вслед за первым потрясением на меня обрушивается головокружительный коктейль из жара, возбуждения и адреналина. Язык по-хозяйски врывается в податливый рот, проникая внутрь в скользкой и горячей ласке. Стон желания, который вырывается из горла Леры, вторит моему утробному рычанию. Поцелуй становится глубже, требовательнее. Наверное, им я хочу подчинить девушку себе и одновременно наказать, но все снова идет не так.

Я освобождаю ее руку, чтобы обхватить ладонями лицо. Жадно целую ее, топя в ее сладости и отклике фрустрацию, боль и разочарование. Неважно, что было у нее с Матвеем. Сейчас я просто хочу ее. И она, черт бы ее побрал, отвечает мне взаимностью. Не настолько уж она хорошая актриса, чтобы подделать этот искренний чувственный отклик, с которым ее хрупкое тело, утопающее в мелкой дрожи, прижимается ко мне.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я отпускаю ее и отступаю на шаг, совершенно ошарашенный произошедшим. Лера, очевидно, тоже с трудом приходит в себя, но все же инстинктивно пятится. Ее глаза затуманены желанием, губы опухли, волосы, в которых мгновение назад хозяйничали мои пальцы, растрепанные, а сама она выглядит странно беззащитно и растерянно.

– Ты не имел права делать так после того… после того как… – Ее голос срывается, а глаза подозрительно поблескивают. – Матвей просто друг. Он оказался рядом, когда мне нужно было. Он поддержал меня. Это было дружеское… дружеское участие, а не то, что ты себе придумал. Я…

– С тем парнем, из-за которого ты бросила Вадима, у тебя тоже было дружеское? – сдавленно спрашиваю я, ощущая, как от воспоминаний о прошлом, которое тесно переплелось с настоящим, гнев рвется наружу.

– Хочешь знать, почему я рассталась с Вадимом? – Ее голос дрожит, но глаза с внезапным вызовом впиваются в мое лицо.

– Потому что изменила ему? – подсказываю я, слегка обескураженный тем, что она рискнула поднять эту тему в такой момент. – Не сомневаюсь, что взрослый парень на «БМВ» показался тебе куда более предпочтительным вариантом, чем школьник-хоккеист.

– Потому что он пытался меня изнасиловать! – выкрикивает она яростно. – Когда это произошло, мне на помощь пришел мой дядя! Дядя, слышишь ты или нет? Никогда не было никакого другого парня!

– И ты думаешь, я тебе поверю? – спрашиваю я скрипучим голосом, который выдает мое внутреннее напряжение.

– Мне плевать, поверишь ты мне или нет! – кричит она, ожесточенно вытирая ладонями слезы, которые теперь бесконтрольно струятся по щекам. – Ты всегда был упертым и самоуверенным слепцом! И почему только я решила, что сейчас все будет иначе?

– О чем ты, черт возьми, говоришь?

– Вадим всегда тебе завидовал, – говорит Лера мрачно. – Тому, что тебе все давалось легко: что ты запросто мог познакомиться с понравившейся девчонкой, что мог на отлично написать контрольную, не готовясь к ней, что, не посещая тренировки, мог выйти на лед или баскетбольную площадку и стать первой звездой школьного матча. А еще тому, что ты понравился мне.

– Что? – недоуменно спрашиваю я.

– Я познакомилась с Вадиком на тренировке по хоккею, – бесцветным голосом говорит девушка, смотря куда-то в сторону, словно окунается в воспоминания. – Я привела туда маленького брата, который толком на коньках стоять не мог, Вадик помог ему – взял под свою опеку, объяснил азы. Поэтому, когда он пригласил меня погулять, я согласилась: я была благодарна ему. И ничего больше.

– И из благодарности ты таскалась с ним почти два месяца? – язвительно уточняю я, не в силах поверить в ее версию произошедшего.

– Дурак! – запальчиво бросает Лера. – Ты так ничего и не понял!

Прежде чем я успеваю ее остановить, девчонка отворачивается от меня и убегает.

Глава 21

– Ну, давайте, ребята! – громко подбадриваю свой отряд, изо всех сил стараясь показать мальчишкам, что я с ними. – Остался последний круг! Поднажмите.

Сегодня после тихого часа мы сдаем спортивные нормативы. Бег, эстафета, прыжки в длину, метание диска, скакалка – результаты каждого человека в отряде идут в общий зачет, согласно которому будут начисляться очки в общую копилку. Несмотря на то что у девчонок нормативы значительно ниже, мы, как правило, выигрываем по итогу. Но в этом году я уже и не знаю, чего ожидать от других отрядов, поэтому парней готовлю со всей ответственностью. Тут даже секунда и лишний сантиметр могут сыграть ключевую роль.

– Отлично! – сложив ладони в форме рупора, кричу мальчишкам, которые в это мгновение пересекают финиш. – Горжусь вами, парни.

– Ты сегодня поразительно активный, – замечает Паша, развалившись на скамейке позади меня. – После завтрака ходил мрачнее тучи, а теперь прямо излучаешь позитив.

– Ну, кому-то же надо быть позитивным и активным, раз ты и Матвей ни на что не годитесь, – парирую я.

– Кстати о нем, не знаешь, куда пропал?

– Не знаю, – цежу сквозь зубы, отгоняя тут же возникшие в воображении картины его возможного досуга с Лерой. – И знать не хочу.

– У вас какие-то терки? – удивленно спрашивает Паша.

– Слушай, тему давай сменим?

– Опять из-за хорошенькой вожатой у тебя крышу сносит, что ли? – не унимается приятель. – Мне вчера показалось, что у вас с ней все на мази.

– Между нами ничего нет, – отрезаю я раздраженно.

– Странно, ты же с нее глаз не сводил весь вечер. – Паша разводит руками. – Извини, друг, но это очевидно. И, кстати, не только я заметил.

Стискиваю челюсти, чтобы не дать вырваться наружу смачному ругательству. Не очень приятно осознавать, что я сделал из себя посмешище на глазах стольких людей. Ненавижу это. Ненавижу ее.

– Между нами ничего нет. Точка, – чеканю я, но не удерживаюсь от импульсивного жеста – пинаю носком кроссовка жестяную урну.

– Эй, полегче, – изумленно бормочет Паша, морщась от неприятного грохота. – Как скажешь, бро. Успокойся только.

– Я спокоен, – огрызаюсь тоном, удаленным от «спокойствия» на миллион световых лет. Ответом мне служит скептический взгляд, который я игнорирую.

К счастью, Паша больше не лезет ко мне с расспросами и предположениями, поэтому я вновь возвращаюсь к своей миссии на остаток дня – забить на Александрову и Матвея и сосредоточиться на успехах отряда. Получается у меня паршиво, и из-за этого я злюсь еще сильнее. Что, твою мать, она имела в виду, когда сказала, что Вадик пытался ее изнасиловать? Он не мог! Они же встречались! Он сам мне говорил. И я его хорошо знаю – он же совершенно безобидный. Или нет?

Да, я не могу вспомнить ни одного раза, чтобы они целовались, но я точно помню, что рука Вадика часто лежала на ее талии, а смотрел он на нее глазами, абсолютно одуревшими от любви. И если ей это все не нравилось, то зачем тогда она таскалась с ним все это время? Дикое предположение, что я мог нравиться ей пять лет назад, я даже не хочу воспринимать всерьез. Это просто еще одна из ее игр, а с меня хватит. Пусть делает мозг Матвею. Ну, или кому она там еще его выносит.

Оставив Пашу чилить на лавочке, иду к Ване, который заносит время забега моих парнишек в специальный журнал.

– Мы в норме? – спрашиваю я у физрука.

– Да. Неплохо пробежали, – подтверждает он. – Скакалку проигрываете.

– Кому?

– Профессиональная тайна, – усмехается Ваня, закрывая перед моим носом журнал. – Узнаешь, когда очки распределим с советом.

Я сейчас так взвинчен, что едва удерживаюсь, чтобы не нагрубить ему. Но тут в поле моего зрения попадает сладкая парочка – Волков идет на стадион вместе с Ларисой. И выглядят они при этом как Барби и Кен, которые едва могут оторвать друг от друга пластиковые руки и глаза. Издеваются надо мной, что ли? Или у них с Александровой шведская семья на троих?

Позабыв про физрука, которому мне еще мгновение назад хотелось вмазать, я быстрым шагом направляюсь к ним. Матвей мне должен хотя бы за то, что вчера я вышиб его из игры в баскетбол и избавил от неприятностей, которые точно у него были бы, если бы он продолжил пьяным шататься по лагерю. Поэтому церемониться я не собираюсь.

– На два слова, – без предисловия бросаю Волкову, глядя прямо в глаза.

– Что горит? – с ухмылкой спрашивает он.

– Разговор есть.

Он подмигивает Ларисе, которая с опаской поглядывает на меня, явно почувствовав мой воинственный настрой, и говорит:

– Давай, детка. Я через пять минут к тебе присоединюсь.

Когда девица оставляет нас наедине, я сразу приступаю к делу:

– Что у тебя с Александровой?

Матвей непонимающе разводит руками:

– А что у меня с ней?

– Вот этого только не надо! – взрываюсь я. – Я видел вас за столовой.

На мгновение приятель хмурится, словно пытается понять, о чем я говорю, потом его лицо приобретает виноватый вид.

– Слушай, я обещал никому не говорить, но у девчонки какие-то проблемы, – прямо говорит Матвей. – И серьезные. Она плакала в одиночестве, я просто оказался рядом и поддержал ее.

– Какие проблемы? – напираю я.

– Это ты у нее спроси, вы же вроде поладили с ней.

– Ни черта мы не поладили, – огрызаюсь я, нервно ероша волосы. – И я видел, что вы обнимались.

– Ну а как ты предлагаешь утешать девчонку, которая плачет навзрыд? – он скептически приподнимает брови, словно я не понимаю очевидного. – Разумеется, я ее обнял.

Возмущение Матвея настолько реальное, что у меня почти не остается сомнений: он говорит правду.

– То есть ты с ней… – Испытывая непривычную неловкость, я пытливо всматриваюсь в лицо Матвея. – Нет ничего?

– Я тебе говорил уже, что нет. Я же типа с Ларисой встречаюсь, – говорит он спокойно, но потом не удерживается от усмешки. – А ты, я смотрю, на Леру конкретно запал.

Хочется показать ему средний палец за подкол, но это невежливо – в конце концов, Матвей только что снял огромный груз с моих плеч. Осталось лишь разобраться, кто достает Леру настолько, что она так расстраивается. И, наверное, опять перед ней извиниться.

Глава 22

На полпути к домику первого отряда меня перехватывает директор лагеря Дмитрий Сергеевич, который неспешно прогуливается по территории, пряча голову от солнца под бессменной ковбойской шляпой. Я здороваюсь с ним, собираясь пройти мимо, но он замедляет шаг, и я вынужден сделать то же самое.

– Ну, как дела, Кирилл? – раскатисто басит старик.

– Все отлично, Дмитрий Сергеевич, – бодро рапортую я.

– Слышал от Леры, что вы с ней день самоуправления задумали, – говорит он, но по его тону невозможно понять, доволен он этим фактом или нет.

– Да, было бы здорово, мне кажется, – отвечаю осторожно. – Ребята от этой идеи были бы в восторге.

Он задумчиво трет подбородок.

– А вы против? – уточняю я, когда пауза затягивается.

– Не против, – отвечает Панин. – И я рад, что ты помог Лере освоиться в «Синичке». Она очень тепло о тебе отзывалась.

– Правда? – успеваю выпалить я прежде, чем смущенно замолкаю.

Это риторический вопрос, и я не жду на него ответа, но старик продолжает:

– Ты племянницу мою не обижай. Ей и так в последнее время нелегко пришлось.

– Не буду, – отчаянно краснея, бормочу я.

Дмитрий Сергеевич прячет руки в карманы джинсов и монотонно раскачивается на пятках. Создается ощущение, что он хочет сказать что-то еще, но неловко молчит.

– Я пойду тогда?

– И не влюбляйся в нее, – вдруг выпаливает старик. – Она девочка видная, но в августе вернется к себе домой. Живет она, как ты понимаешь, не в столице. Ни к чему вам обоим создавать друг другу сложности.

– Сложности? – непонимающе повторяю я.

– Знаешь ты все, – устало вздохнув, говорит Панин. – Разбитые сердца никого не красят. Ты хороший мальчик, но Лера – она не для тебя.

– С чего вы взяли…

– Кирилл, избавь меня от этого, ладно? – перебивает меня Дмитрий Сергеевич. – Может, я и старый, но глаза у меня есть. Все я про вас с самого начала понял. Еще в кабинете, когда вы «знакомились». Но вам обоим будет лучше, если дальше дружбы дело не зайдет. Ты сейчас можешь сказать, что это не мое дело, и будешь прав. Но Лера – моя племянница. Ближе ее и ее мамы у меня никого нет, поэтому я считаю своим долгом предостеречь вас обоих.

– Ей вы тоже это сказали? – спрашиваю я, ощущая прилив раздражения.

– Она сама все понимает.

– Послушайте, Дмитрий Сергеевич, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Я вам действительно скажу, что происходящее между мной и Лерой – наше с ней личное дело. Вряд ли ваши предостережения здесь уместны.

– Но не озвучить их я не мог, – с внезапной грустью говорит старик. – Береги себя, мой мальчик.

С этими словами он поправляет шляпу и, сгорбившись, идет дальше по мощенной булыжниками дорожке.

Беседа с директором оставляет меня в некоем замешательстве. Во-первых, я не припомню ни одного случая, чтобы Панин так бесцеремонно лез в чью-то личную жизнь, хотя романов в «Синичке» всегда было предостаточно. Во-вторых, в его словах о Лере чувствуется какая-то необъяснимая обреченность. Не то чтобы я готов был попросить девушку переехать ради меня в Москву, но его железная уверенность, что с ней у нас все не продвинется дальше финала смены, вызывает вопросы. В-третьих, меня смущает то, что, как он сказал, Лера «все понимает». Что именно она понимает? Что у нас нет будущего или что она не хочет даже того настоящего, которое есть сейчас?

Погруженный в мысли, я дохожу до нужного мне домика с красными флагами. За большим деревянным столом перед ним сидят девчонки из первого отряда и под руководством Кати рисуют акварели. Заметив меня, вожатая как-то недобро скалится и встает со стула.

– Что потерял опять? – понизив голос, чтобы нас не слышали девочки, спрашивает она.

– Я Леру ищу.

– И почему меня это не удивляет? – Ее голос пропитан сарказмом. – Только после разговоров с тобой она без настроения ходит и сейчас с тобой общаться не хочет.

– Кать, скажешь, где она, или нет? – нетерпеливо спрашиваю я. – Это для меня очень важно.

– Важно, конечно, – она кривит губы. – Все у вас всегда важно.

– Послушай… – раздраженно начинаю я, не желая слушать отповедь, может быть, и вполне заслуженную.

– Она пошла в медпункт с одной из девочек, – перебивает меня Катя. – Но тебе к ней лезть сейчас не советую. Она злая и обиженная. Дай ей остыть.

– Мне надо с ней поговорить, понимаешь?

– Понимаю. Но сейчас не надо.

– Мне надо, – настаиваю я.

– Себя хоть послушай! – резко бросает девушка. – «Мне», «я». Разок хоть о ней подумай. Я говорю, что Лере сейчас не до тебя. У тебя был шанс с ней поговорить – ты его мастерски разбазарил. Так что теперь подождешь.

Я в замешательстве смотрю на Катю. Вот уж от кого не ожидал подобной отповеди, так это от нее. Что же Лера ей рассказала?

– Просто поверь мне, – вдруг говорит она, пытливо вглядываясь мне в глаза. – Дай ей время хотя бы до вечера.

Перед уверенностью Кати меркнет моя собственная – теперь я склонен довериться ее чутью и не спешить к Лере. Хотя все внутри меня протестует против этой задержки.

– Я не пойду за ней сейчас, – со вздохом признаю я свою капитуляцию. – Можешь ее номер телефона продиктовать? Напишу ей позже.

Забив под диктовку комбинацию цифр в мобильный, я в расстроенных чувствах возвращаюсь в отряд. Ничего не хочу – только бы скорее наступил вечер. И зачем только я согласился ждать?

За ужином Леру я вижу лишь мельком. Она заходит в столовую, будоража меня одним своим появлением, о чем-то болтает с Ларисой и снова уходит. Когда я пытаюсь разыскать ее позднее, оказывается, что она уехала в город на «Скорой» вместе с девочкой, которой днем требовалась медицинская помощь. Уже в кровати я пишу ей сообщение с просьбой встретиться со мной, но оно так и остается непрочитанным. И я засыпаю с неприятным сосущим ощущением в животе и предчувствием, что зря не доверился себе и не нашел Леру днем.

Рано утром меня будит настойчивый стук в дверь нашего домика. Я резко сажусь на кровати. Паша на соседней койке делает то же самое, непоколебимым остается только сон Матвея, который спокойно дрыхнет, несмотря на шум.

Натянув на себя шорты, я босиком подхожу к двери и, распахнув ее, сталкиваюсь нос к носу с Катей.

– Лера с тобой? – спрашивает она встревоженно.

– Нет, конечно, – отвечаю я, протирая глаза.

– Кир, я не знаю, что делать, – едва не плача, говорит Катя. – Она пропала.

– В смысле? Она же уехала в город.

– Она вернулась вечером. Перед сном сказала, что прогуляется, и до сих пор не вернулась.

– Звонила ей?

– Ее телефон остался на зарядке в домике.

– Может быть, она у Панина?

Катя отрицательно мотает головой:

– Охранник сказал, что видел, как она выходила за территорию вечером.

– И не вернулась?

Девушка всхлипывает, а меня вдруг прошибает холодный пот.

– Кирилл, вдруг с ней что-то случилось?

Глава 23

Когда я выбегаю из домика своего отряда, наспех натянув толстовку и кроссовки, с хмурого неба накрапывает дождь. Еще очень рано, но воздух непривычно влажный и прохладный. Даже не верится, что вчера безжалостно палило солнце и температура стояла за плюс тридцать.

На улице я один. Катя в это самое время, должно быть, объясняет Паше, что случилось, потом они вместе пойдут к Панину – таков был наш план. А я не могу ждать: если Лера попала в беду, каждая секунда на счету.

Я не позволяю себе удариться в панику, но на душе неспокойно и от волнения скручивает желудок. Рядом с лагерем лес, а она хрупкая девушка. И она не должна быть там или где бы то ни было одна в такое время.

Где искать ее, я не знаю. Но первым делом бегу к КПП, через который, по словам Кати, она накануне вышла за территорию лагеря. До того как прийти ко мне, девушка успела сделать круг вокруг лагеря и перекинулась словами с охранником, который, судя по всему, видел Александрову последним.

Я добегаю почти до указателя «Синички», потом сворачиваю обратно, прикидывая, куда Лера могла пойти из этой точки. И пошла ли? А если кто-то забрал ее прямо с парковки на машине? Но если она уехала, то почему не взяла с собой телефон? Почему никому ничего не сказала?

Снова расспрашиваю охранника про вчерашний вечер. Он подтверждает, что видел, как Лера выходила. Никуда не торопилась. Была одна. Ушла в сторону леса и больше не возвращалась. Мне хочется наорать на него, спросить, почему он не поднял тревогу раньше: в конце концов, из лагеря ушла не просто вожатая, а племянница директора, но все это сейчас бессмысленно.

Недолго думая, я бегу к озеру. Именно туда, к дальнему берегу, где много дней назад я подглядывал за Лерой. Бегу той же тропинкой, внимательно глядя по сторонам, спускаюсь к пляжу, кричу ее имя, но вокруг тишина, прерываемая лишь резкими звуками, издаваемыми дикими птицами, и ни души.

Дождь все усиливается, свистящими порывами налетает пронизывающий ветер, забираясь под одежду, небо затягивают низкие свинцовые тучи. Я возвращаюсь на тропу. Передо мной расстилается лес, который сейчас кажется чужим и неуютным. Тревога усиливается. Несмотря на холод, на спине выступает неприятный липкий пот. Нет, это не из-за пробежки. Просто мне вдруг становится очень страшно.

Честно, я не знаю, что делать дальше. Свою основную версию я уже проверил, и она оказалась ложной. Теперь я могу вернуться в лагерь. Узнать, как обстоят дела там, понять, обратился ли Панин в полицию. Но я боюсь уйти и потерять драгоценное время, если Александрова все еще где-то здесь.

– Лера! – сложив ладони в форме рупора, кричу я так громко, как только позволяет объем легких.

В ответ лишь тишина, но я упрямо кричу снова:

– Лера!

Замираю, прислушиваясь. И вдруг различаю что-то, от чего сердце уходит в пятки. Слабый и едва слышный вскрик.

– Лера!

Возможно, это лишь игра моего воображения, которому так хочется верить в лучшее, но что-то, что я даже не могу толком разобрать, вновь раздается откуда-то издалека.

Я снова срываюсь на бег. Под подошвой кроссовок скрипят земля и мокрая трава, дыхание прерывается, в груди стучит как отбойный молоток, а легкие с трудом качают воздух.

– Лера! – снова кричу я.

На этот раз ответ, который я получаю, больше похож на реальность. «Я здесь», – чудится мне. Я с новыми силами продолжаю прокладывать себе путь дальше.

Я зову ее снова и снова, каждый раз получая в ответ все более четкий ориентир. И вот выбегаю на полянку у малого озера.

Уже здесь от облегчения у меня подкашиваются колени. Лера, целая и невредимая, сидит на огромном валуне. Ее лицо бледное, губы посинели, волосы разметались по плечам. И глаза заплаканные, красные. Но при виде меня в них загорается огонек надежды.

– Кирилл, – выговаривает она дрожащим голосом, показывая на правую ногу между двумя камнями. – Я застряла. Думала, никто не придет за мной…

Она горько всхлипывает, по ее щекам начинают течь слезы. Я же бросаюсь к ней и беру за руки, растирая ледяные пальчики.

– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Я здесь. Ты совсем заледенела.

Не раздумывая, сдергиваю с себя толстовку. Она чуть влажная от дождя, но теплая, а Лера дрожит от холода.

– Давай помогу тебе, – говорю я, цепляя край ее тонкой мокрой кофты и ловко стаскивая ее со стройной фигуры. – Ну вот.

Когда девушка утопает в моей толстовке, я несколько раз растираю ей плечи и концентрирую все внимание на ноге, которая провалилась в зазор между двумя валунами. Лера снова громко всхлипывает, ее с удвоенной силой начинает бить дрожь. Беру ее лицо в ладони и заставляю ее взглянуть на меня.

– Посмотри в мои глаза, – приказываю строго, пытаясь не допустить ее нервного срыва. – Все будет хорошо, слышишь?

– Я боялась, что придут медведи… – шепчет она. – Всю ночь… Боялась уснуть… Слышала, что ты говорил.

– Про медведей я для ребят сказал, чтобы они не совались в лес, – говорю мягко, мысленно давая себе подзатыльник. – Нет тут никаких медведей.

– Да? – Заплаканные глаза смотрят на меня с облегчением и укором. – А я тебе поверила.

Наши взгляды встречаются. От беззащитности и страха, которые я читаю в испуганных фиалковых глазах, у меня сжимается сердце.

– Я сдвину камень, ты тащи ногу наверх, – инструктирую Леру, прочищая горло. – Поняла?

– Он тяжелый, – предупреждает она. – Я пыталась. Сломала все ногти.

– Ну, допустим, я чуть-чуть посильнее тебя, – иронично замечаю я, пытаясь разрядить обстановку.

Встаю на ноги и осматриваю полянку в поисках подходящей ветки, которую можно было бы использовать как импровизированный домкрат. Но стоит мне сделать шаг в сторону, как Лера мертвой хваткой цепляется за мою руку.

– Не уходи. – В ее осипшем голосе звучат панические нотки.

– Я никуда не уйду, – говорю я, склоняюсь над ней и нежно касаюсь губами ее влажного лба. – Не оставлю тебя, понимаешь?

Она кивает, но губы дрожат. Вот-вот снова расплачется. В этот миг мне очень хочется заключить ее в объятия и утешить, но дождь становится сильнее, она замерзла, и ее надо как можно скорее отвести в лагерь и показать врачу. Все остальное я обязательно сделаю позже.

Не теряя времени, я обхожу поляну по кругу и поднимаю с земли толстую ветку. Проверяю ее на прочность и возвращаюсь к Лере, которая, не отрываясь, следит за каждым моим движением.

– Смотри, я вставлю ее между камнями и попытаюсь сделать щель шире, – инструктирую четко. – Когда скажу, тащи ногу наверх. Поняла?

Лера кивает.

Просунув палку между камнями, я наваливаюсь на нее что есть силы, надеясь, что она не треснет.

– Раз, два, три, – упираюсь ногами в землю и тяну на себя палку. – Давай!

Я вижу, как в раздавшемся проеме показывается тонкая нога со сбитой щиколоткой, а в следующий момент Лера обвивает вокруг меня руки и исступленно шепчет:

– Спасибо… спасибо…

Я бросаю палку на землю и разворачиваюсь, сам обхватываю Леру за талию и прижимаю к себе. Сейчас, когда она рядом, когда ей ничего не угрожает, я наконец-то могу выдохнуть.

– Что же ты делала тут одна, дурочка, – беззлобно бормочу я, вдыхая ее запах. Мята и мандарины. Пахнет как облегчение. И счастье.

– Я просто хотела подумать. Побыть одна. Не заметила даже, как провалилась. Так глупо…

Мне одновременно хочется отругать ее, чтобы она больше не смела в одиночестве соваться в лес, и утешить. Обнять покрепче, поцеловать, насладиться ощущением ее хрупкого тела, прижатого ко мне.

– Давай возвращаться, ты вся дрожишь, и Катя с Пашей уже, наверное, поговорили с твоим дядей. Возможно, он уже даже составил заявление в полицию.

– А как ты узнал?

– Катя сказала. Она хорошая подруга, – говорю я, но в этот миг небо над нами словно раскалывается, извлекая наружу оглушительный раскат грома. – Потом поговорим, хорошо? Ты идти можешь?

Нехотя отстраняюсь от Леры и снова опускаюсь перед ней на корточки. Внимательно осматриваю ее ногу, но, кроме большой ссадины на щиколотке, ничего не вижу.

– Кажется, все в порядке, – шепчет Лера, опираясь на пострадавшую ногу. – Только затекла немного.

– Тогда пойдем, пока ты совсем не заледенела и нас не смыло дождем. Обопрись на мое плечо. И если будет больно, говори.

Глава 24

– Со мной все нормально. Правда. Это лишнее.

Хмуро смотрю на Александрову, которая с обреченным выражением крутится на кушетке, пока медсестра «Синички» хлопочет вокруг нее, измеряя температуру и давление.

– Сиди спокойно, – резковато бросаю я, раздраженный ее беспечностью. – И дай Римме Ивановне сделать свою работу.

Сейчас, когда Лера в безопасности, я позволяю себе немного передохнуть. Эта пружина внутри, которая болезненно сжалась в тот момент, когда рано утром я открыл дверь и увидел на пороге встревоженную Катю, распрямилась. Но стало ли мне легче? Вряд ли. В голове все еще возникают беспорядочные картины того, что с ней могло случиться ночью в лесу. И от одной мысли, что я мог не найти ее так быстро, у меня по спине бежит холодок страха.

Я смотрю на склоненную белокурую голову, спускаюсь по хрупким позвонкам, гипнотизирую взглядом шею, к которой прилипла влажная прядь, любуюсь ее профилем. На щеках все еще заметны высохшие дорожки слез, губы слегка дрожат, темные круги под глазами отчетливо контрастируют с бледной кожей. Если бы с ней что-то случилось…

Медсестра берет в руки стетоскоп и, замерев, посылает мне выразительный взгляд через плечо.

– Выйдите, молодой человек, – строго говорит женщина.

Я не хочу выходить. Естественно. Это глупо, но сейчас мне просто страшно спускать с Леры глаза, как будто она может исчезнуть, как делает это постоянно. Мой взгляд находит встревоженные фиалковые озера – она смотрит на меня смущенно, напряженно и, наверное, немного подозрительно. Не очень удивительно после того, что я устроил накануне.

– Я жду, – напоминает о себе Римма Ивановна.

– Я буду за дверью.

Уже там, в коридоре, я устало закрываю глаза и сползаю по стене на пол. Голова разрывается от мыслей и вопросов. Многие из них я хочу задать Лере: кто постоянно ей звонит, почему она плакала, зачем на ночь глядя пошла гулять. На другие я бы хотел найти ответы в самом себе, потому что пока вопросов к себе у меня больше, чем ответов.

Где-то в отдалении хлопает дверь, слышатся торопливые шаги.

– Как она? – Хриплый голос Панина разрезает тишину больничного крыла «Синички».

– С ней все будет в порядке, – отвечаю я, вставая на ноги. – Римма Ивановна ее осматривает.

– Может быть, стоит отвезти ее в город? В больницу? – спрашивает он, заламывая руки. На морщинистом лице тень неподдельного беспокойства и страха.

– Давайте дождемся, что скажет Римма Ивановна, – предлагаю я.

Забавно, но моя первая реакция на случившееся – немедленно посадить Леру в машину и повезти в город, чтобы ее обследовали врачи. Сейчас, когда страх немного отступил, когда я своими глазами увидел, как профессионально выполняла свою работу штатный врач «Синички», я готов прислушаться и к самой Лере, которая убеждает, что в порядке, и к Римме Ивановне.

Панин опускается на кушетку у стены. Какое-то время мы сидим в тишине, которая позволяет слышать приглушенные звуки разговора за дверью, но разобрать слова не представляется возможным.

– Что с ней произошло? – спрашивает Панин, когда молчание затягивается.

– Как я уже сказал Паше, а он, я знаю, передал вам, Александрова неудачно вышла погулять. Нога в кроссовке провалилась и застряла между камнями.

– Ох уж эта Лера, – раздраженно бормочет Панин. – Разве так можно: ночью соваться в лес?

– Ваша племянница полна сюрпризов, – с мрачной иронией замечаю я.

Директор снова вздыхает, потом вдруг кладет руку мне на плечо и крепко его сжимает, явно вкладывая в этот жест особый смысл.

– Спасибо, Кирилл. Просто спасибо.

Еще через пару минут дверь процедурного кабинета открывается. Я вскакиваю на ноги. Панин тоже поднимается и сталкивается нос к носу с Риммой Ивановной.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, – говорит она вежливо и еще до того, как Панин успевает что-то спросить, тараторит: – Все у Леры хорошо, не волнуйтесь. Она перемерзла и не выспалась, на ноге содрана кожа, но она молодая и здоровая, все будет в порядке. Сегодня я оставлю ее в больничном крыле – понаблюдаю за ее состоянием.

Пока директор слушает фельдшера, я через ее плечо фокусирую взгляд на Лере. Она полулежит на кушетке с закрытыми глазами, словно боится взглянуть на меня и своего дядю, один ее вид, такой беззащитный и трогательный, заставляет мое сердце болезненно сжаться.

Выслушав медработника, Панин заходит в кабинет и медленно опускается на кушетку рядом с Лерой.

– Напугала ты меня, Лерочка, – говорит он глухо.

Девчонка открывает глаза и, склонив голову, трется щекой о его руку. Этот жест такой искренний и личный, что я внезапно чувствую себя здесь лишним.

– Знаю, дядя Дима. Извините меня.

Панин тяжело вздыхает и нежно целует ее в макушку.

– Сегодня отдыхай, а завтра мы поговорим. Хорошо? Расскажешь мне все про свою поездку и…

Лера вдруг резко вскидывает голову и ловит мой взгляд.

– Попроси, пожалуйста, Катю принести мне сменную одежду и телефон, – просит она мягко, но меня не оставляет ощущение, что что-то в словах Панина ее взволновало и она нарочно обратилась ко мне, чтобы прервать его. – И… Спасибо тебе, Кирилл.

Этой фразой она явно намекает на то, что мне пора уходить. И не возвращаться. И это снова наводит меня на мысли, что есть что-то, что-то очень важное, что она изо всех сил хочет от меня скрыть.

– Хорошо, Лера, – соглашаюсь я, готовый в текущих обстоятельствах дать ей эту передышку, чтобы позднее обязательно вытрясти из нее правду. – Отдыхай.

Покинув медицинское здание, я направляюсь к домику первого отряда. Уже прозвенел гонг, и на уютных улочках «Синички» стало многолюдно и шумно. Для многих день только начинается, а я за несколько утренних часов пережил столько эмоций, что кажется, день должен как минимум клониться к вечеру.

Вожатую Катю я ловлю в дверях.

– Как она? – спрашивает она обеспокоенно.

– Ей отдохнуть надо. Она ночь не спала. Римма Ивановна хочет оставить ее сегодня под наблюдением, – говорю я. – Она просила тебя принести ее телефон и сменную одежду.

Катя сводит брови на переносице и поджимает губы.

– Я не могу сейчас. Лариса сегодня выходная. Мне ребят на завтрак надо вести и… Блин.

– Собрать все, что ей нужно, успеешь? Я отнесу.

Катя кивает. Ее улыбка преисполнена благодарности и тепла – сейчас она совсем не такая колючая, как вчера.

– Спасибо тебе, Кирилл, – говорит она с чувством пять минут спустя, передавая пакет с вещами для Леры. – Спасибо, что откликнулся, что так быстро среагировал, что нашел ее.

Когда я возвращаюсь в медицинский корпус, Римма Ивановна в процедурной обрабатывает разбитую коленку какого-то мальчишки. Увидев меня, она кивает в сторону коридора и говорит:

– Палата слева. Я скоро подойду.

Леру я нахожу лежащей на застеленной кушетке. На ней больничный халат, волосы рассыпались по плечам, глаза закрыты. Видимо, переживания прошедшей ночи дали о себе знать – она отключилась, едва голова коснулась подушки.

Осторожно опускаю пакет на тумбочку рядом с ней, а сам присаживаюсь на край кушетки. Я вижу, как размеренно поднимается ее грудная клетка, как тихо она дышит, как умиротворенно выглядит ее лицо. Протянув руку, аккуратно отвожу со лба упавшую на глаза прядь волос.

Ее ресницы вздрагивают, глаза медленно открываются, фокусируясь на мне.

– Кирилл… – Голос такой тихий, что я скорее читаю собственное имя по губам, чем слышу его.

– Ш-ш-ш… Отдыхай. Ты в безопасности.

Уголки ее губ едва приподнимаются, словно на большее у нее просто не хватает сил.

– Спасибо, – шепчет она, снова закрывая глаза.

Я сижу без движения минуту, две, может быть, пять. Просто смотрю на нее, не в состоянии оторваться. За все время нашего знакомства мы никогда не были так близко настолько долго. И я позволяю себе рассмотреть ее в деталях – несколько веснушек на носу, чуть загнутые на кончиках длинные ресницы, мягкий овал лица… И запах. Тот самый запах мяты и мандаринов, который тонкой лентой окружает Александрову, где бы она ни была.

– Ну, как себя чувствует моя пациентка?

Римма Ивановна с шумом заходит в палату, но, заметив, что Лера спит, замирает у порога.

– Ей надо отдохнуть, – говорит она.

– Да, – соглашаюсь я. – Зайду к ней позже.

Я встаю на ноги, собираюсь уходить, но тут замечаю на стуле аккуратно сложенную толстовку. Ту самую, мою, в которую я укутал Леру в лесу. Я подцепляю ее пальцами и прижимаю к себе – ей она уже ни к чему.

Бросив последний взгляд на спящую девушку, я выхожу из палаты. Путь до домика своего отряда проходит как в тумане – за мной неотступно следуют воспоминания о Лере и ее запах, который, кажется, стал даже ярче, чем я помнил. С внезапным озарением я опускаю глаза на толстовку в руках и медленно подношу ее к носу. Стоит мне вдохнуть, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Мята и мандарины.

Александрова дурманит меня даже на расстоянии, не прилагая к этому никаких усилий.

Глава 25

«Курьер ожидает вас».

Бросаю мимолетный взгляд на часы на запястье и нетерпеливо оглядываю зал в поисках Паши. Он стоит у входа в летний кинозал «Синички» и следит, чтобы все ребята из нашего отряда зашли внутрь.

– Меня прикроешь? – тихо спрашиваю у приятеля, пока парни шумно рассаживаются на места у экрана.

– Иди уже, Ромео, – с притворным негодованием отвечает он. – От тебя все равно нет никакого толку.

Я благодарно киваю, даже не пытаясь протестовать. Он прав. С самого утра, когда мне пришлось оставить Леру в больничном отделении, я не могу найти себе места. Вроде бы делаю все, что от меня требуется, но мыслями я не здесь – я в палате у постели Александро– вой.

Как она себя чувствует? Болит ли у нее нога? Не снятся ли ей кошмары? Девчонка так прочно засела у меня в голове, заполнив собой все имеющееся там пространство, что на контрасте я отчетливо вижу, как пусто там было раньше. До нее. Без нее.

Эти искрящиеся глаза, мягкая улыбка, веснушки на переносице, белокурые волосы, в беспорядке спадающие на плечи, горделиво вздернутый подбородок, хрупкие ключицы и умопомрачительные ноги – ее образ следует за мной по пятам, куда бы я ни отправился. Просто наваждение, с которым я устал бороться.

Покинув кинотеатр, я спешу на КПП, где меня ожидает курьер. Расплачиваюсь за букет пионов в крафтовой бумаге и быстрым шагом направляюсь в больницу – прямо сейчас не горю желанием встретить кого-то из знакомых и стать мишенью сальных шуточек. Я знаю, что в будущем этого не избежать: сплетни в лагере расползаются со скоростью света, но пока в отношениях с Лерой мне хочется сохранить приватность. Чтобы она была только моей. Осталось только понять, хочет ли она того же.

В больничном отсеке вечером особенно тихо. Впрочем, ничего удивительного – насколько я понял, в настоящий момент из пациентов здесь только Александрова.

– Открыто, – звучит из-за двери знакомый голос, стоит мне тихо постучать в палату.

Толкаю дверь и захожу внутрь. Лера одна. Лежит на постели, приподняв подушку повыше, и читает книжку в мягкой обложке, но стоит ей посмотреть на меня, как она вся подбирается и даже делает попытку встать.

– Лежи, – останавливаю ее, застывая на пороге.

Она затихает. Растерянный взгляд фокусируется на цветах в моих руках.

– Это тебе, – говорю я, прочищая горло. Делаю несколько шагов по направлению к ее кровати и неловко вкладываю букет ей в руки.

– О, спасибо. – Она смущенно отводит глаза и снова делает попытку встать. – Я… Наверное, нужно… В воду.

– Оставь, – отмахиваюсь я, разглядывая ее. – Я потом найду, куда их поставить.

– Ладно, – соглашается девушка. – Спасибо.

Я неловко киваю. На мгновение в палате возникает тишина. Лера выглядит сбитой с толку моим появлением и делает вид, что разглядывает цветы. Я использую это время для того, чтобы изучить ее: несмотря на отдых, она все еще бледная, а под глазами залегли тени.

– Не занята? – спрашиваю я.

Она отрицательно качает головой. Захватив стул у стены, подтягиваю его ближе. Оседлав его, складываю руки на спинке и опускаю на них подбородок: все это – не спуская с нее глаз.

– Как себя чувствуешь?

– Лучше. Мне просто нужно было поспать. Я же всю ночь глаз не сомкнула… – Лера печально усмехается. – Боялась.

– Больше ничего не беспокоит? – пытливо уточняю я.

– Немного болит горло. – Она пожимает плечами. – И на ноге уже проступил синяк.

Я киваю и продолжаю смотреть на нее. Чувствую, что смущаю ее, но как-то иначе не выходит. Когда она в комнате, мои глаза подсознательно фокусируются на ней.

– Спасибо тебе еще раз, – нервно теребя обертку букета, бормочет Лера. – Катя рассказала мне, как быстро ты среагировал и…

Я молчу. Мне на самом деле нечего сказать. Потому что, пока она благодарит меня, я думаю о том, что всего этого можно было бы избежать, если бы я не повел себя вчера как последний засранец или хотя бы вовремя извинился.

– Могу я задать тебе вопрос? – спрашиваю я, не переставая разглядывать ее.

Лера неуверенно кивает.

– Почему ты пошла туда ночью? Я помню про желание побыть одной и подумать – хочу понять, почему оно возникло у тебя в принципе.

Она опускает глаза. Щеки едва заметно розовеют.

– Мне кажется, если бы я не сбежала в лес, я бы пошла куда-то, где меня не ждали. – Она печально усмехается. – Я была очень… Я была не в себе.

– Это я могу понять.

Лера замолкает. Я чувствую: несмотря на то что последняя реплика осталась за мной, мяч все еще на моей стороне. Нервным жестом ерошу волосы на затылке.

– Я сожалею о том, что сказал и сделал вчера утром, знаешь? – говорю тихо. – Вряд ли это может оправдать меня, но, как ты сказала, я был не в себе.

– Почему? – Ее голос такой тихий, что я едва разбираю это единственное слово.

– Потому что сложно справиться с собой, когда ты не до конца понимаешь ситуацию, – отвечаю честно. – Мне казалось, что мы с тобой… Что в последние несколько дней мы пришли к определенному взаимопонима– нию.

Она кивает, но молчит, продолжая с опаской рассматривать меня гипнотическими глазищами, словно не знает, чего от меня можно ожидать.

– И потом я нахожу тебя в объятиях Матвея.

От моих слов, в которых даже сейчас сквозит негодование, она едва заметно вздрагивает.

– Это было… Ничего не значило, – возмущенно бормочет она.

– Да, он сказал мне об этом, – соглашаюсь я. – А то, что было между нами? В парке? На колесе обозрения? Это значило что-то? Потому что я, Лера, в растерянности, честное слово.

– Это значило… – Она делает акцент на первом слове. – Для меня значило.

Я вздыхаю. Встаю со стула и, сделав пару шагов, опускаюсь на край больничной кровати. Лера стискивает пальцами ножку букета так, что у нее белеют костяшки. Я инстинктивно протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев ее кисти. Сначала пробегаюсь по выпирающим косточкам, потом просто накрываю сверху.

– Не очень представляю, что нужно говорить в такой ситуации, – нервно усмехаюсь я. Мой собственный голос приглушенный и сиплый. Приходится прочистить горло, прежде чем продолжить. – Ты мне нравишься… будет уместно?

– А это действительно так? – с подозрением уточняет она.

– А ты сомневаешься?

– Не знаю. – Она ранимо приподнимает плечи. – За все это время ты наговорил мне столько гадостей, что мне сложно понять твои мотивы. И даже вчера…

– За вчера мне хочется извиниться отдельно. – У меня хватает совести поморщиться. – Я повел себя недостойно. В свое оправдание могу лишь сказать, что, когда я увидел тебя с Матвеем, перед глазами словно помахали красной тряпкой. Это было… непривычное для меня ощущение.

– То есть ты ревновал? – предполагает она, и уголки ее губ слегка приподнимаются в улыбке.

– То есть я бы не хотел, чтобы тебя кто-то трогал, – парирую я. – Я бы предпочел, чтобы за объятиями и утешением ты приходила ко мне.

Одним ловким движением я выхватываю букет из ее ослабевших пальцев и небрежно кладу его на тумбочку, а сам беру ее ладони в свои руки. Ее кожа прохладная, но очень мягкая и гладкая, она вызывает желание прикасаться подольше, что я и делаю.

– В твоей жизни происходит что-то? – спрашиваю я. – Что-то неприятное?

Она тяжело вздыхает, но все же кивает.

– Ты можешь поговорить со мной.

Она отрицательно качает головой, выразительные глаза наполняются слезами.

– Я бы не хотела говорить об этом сейчас. Позже.

– Хорошо, – соглашаюсь я, продолжая поглаживать ее ладонь большим пальцем.

– То, что ты сказала мне о Вадике…

Она испуганно вскидывает глаза, резко подается навстречу всем телом, а указательный палец ее свободной руки прижимается к моим губам, заставляя умолкнуть.

– Нет, – просит она. – Не сейчас. Прошу тебя. Не хочу вспоминать все это.

Ощущение ее пальца, прижатого к губам, посылает разряды тока по моему телу. Я слегка приоткрываю губы и кончиком языка прикасаюсь к ее коже.

Лера вздрагивает. Ее глаза, кажется, становятся еще больше, а кожа на щеках вспыхивает, будто у нее жар, – все это вызывает во мне ощущение колоссального удовлетворения и желания. Я придвигаюсь к ней ближе, обхватываю ее талию и, приподняв, подталкиваю к себе. Слегка замешкавшись, Лера не успевает ничего понять, как я усаживаю ее к себе на колени.

Из ее губ вырывается звук, средний между стоном, отчаянием и удивлением.

– Что ты делаешь? – бормочет она, судорожно вздыхая.

– То, что хотел сделать уже довольно продолжительное время, – откровенно говорю я, и в следующий миг мой рот накрывает ее губы.

Мой поцелуй заставляет ее замереть, но лишь для того, чтобы перевести дыхание. А в следующую секунду я ощущаю, как ее язык толкается мне в рот, а зубы захватывают нижнюю губу. Как только я ощущаю ее ответ, стихийный и искренний, по телу разливается разрушительный огонь. Я кладу ладонь ей на затылок, углубляя поцелуй. Терзаю губы. Посасываю язык. Глажу нёбо.

На вкус Александрова как мята, мед и цитрусовые. Сладкая. Возбуждающая. Нежная. И такая желанная, что стоит мне прикрыть веки, как под ними вспыхивают фейерверки возбуждения. Они отдаются в груди, в затылке, спускаются к паху, заставляют поджиматься пальцы на ногах в ожидании еще большего удовольствия.

– Кирилл… – Лера судорожно втягивает в себя воздух, пока ее пальцы впиваются в мои плечи, словно боится, что если отпустит их, то рассыплется на части.

Не знаю, сколько длится поцелуй. Знаю лишь, что, когда отстраняюсь от нее, ее губы выглядят опухшими и покрасневшими, глаза бешено блестят, а грудь под тонкой тканью хлопковой футболки тяжело вздымается, выдавая возбуждение.

– И что теперь? – шепчет она, осторожно проводя кончиком языка по припухшим губам.

– Теперь ты ляжешь отдохнуть, потому что у тебя была чертовски тяжелая ночь, а завтра мы с тобой обо всем поговорим. – Вторя движениям ее языка, я провожу подушечкой большого пальца по ее нижней губе, надавливая в центре.

Она недовольно морщит нос. В глазах вспыхивает и дрожит огонек разочарования.

– Я совсем не устала.

– Тем лучше. Сохранишь больше сил на завтра, – говорю многозначительно и, обхватив ее за ягодицы, возвращаю обратно на постель.

С обреченным вздохом Лера откидывается на подушку. Я наклоняюсь над ней, помогая устроиться поудобнее. Но не могу сдержаться – протягиваю руку и дотрагиваюсь до ее чудесных волос, мягких и блестящих, струящихся сквозь пальцы.

Девушка вздыхает. Ее ресницы подрагивают, скрывая от меня ее глаза.

– Ты меня очень напугала сегодня, Лера, – говорю я тихо. – Не знаю, что бы я делал, если бы не нашел тебя.

Ее глаза распахиваются, и она встречает мой взгляд.

– Мне жаль.

Мягко улыбнувшись, я касаюсь губами ее лба и шепчу:

– Спи спокойно, принцесса.

Глава 26

Сегодняшняя ночь – первая за долгое время, когда я нормально сплю и, проснувшись на рассвете, не чувствую себя разбитым и утомленным. Не иначе это все чудодейственная сила улыбок и поцелуев Александровой, которыми она так щедро делилась со мной накануне.

На часах шесть утра, я бодр и спокоен, а это верные предпосылки для отличной пробежки. Быстро собравшись, выхожу на крыльцо, полной грудью вдыхая свежий воздух. Сделав лишь пару шагов по маршруту, замечаю на своем пути знакомую фигуру в объемной серой толстовке и черном трико. Сердце проваливается в бездну – типичная реакция моего организма на Леру, к которой я начинаю привыкать. И отчего-то по спине прокатывается холодная волна паники.

– Ты чего здесь делаешь в такую рань? Кто тебя отпустил? – рычу я, в два шага сокращая расстояние между нами.

Несмотря на то что видеть ее мне приятно, я понимаю, что пустынная улица в такую рань – это последнее место, где она должна сейчас находиться.

– Никто не отпускал. – Лера смело встречает мой свирепый взгляд и лукаво улыбается. – Я сбежала. Устала лежать в одиночестве.

Я обхватываю ее предплечья, намереваясь встряхнуть, но стоит мне коснуться ее, как мое возмущение улетучивается: на смену ему приходят странное тепло и желание оберегать.

– Лер, ну что ты несерьезная такая? – уже мягче говорю я. – Врач сказал, что нужно отдохнуть.

– Я и отдыхала. Вчера весь день и ночь. Больше не могу. – Она разводит руками. – Я отлично себя чувствую, правда.

Уголки ее губ снова приподнимаются, и я таю. Черт возьми, я такой слабак. В который раз убеждаюсь, что злиться на эту девушку я теперь не в состоянии.

– А здесь что делаешь?

– Тебя жду, – отвечает она мгновенно. – Надеялась, что пойдешь бегать.

– Пошел вот, – окончательно растаяв от ее прямоты, бормочу я.

– Не против моей компании? – хитро улыбаясь, спрашивает девушка.

Вместо ответа я притягиваю ее к себе и звонко целую в губы. Этот поцелуй быстрый и почти дружеский – просто чтобы обозначить территорию. Позволять себе большее я сейчас не могу – так хочу ее, что боюсь не сдержаться. Мы все-таки в детском лагере, а она все еще пациентка в больничном крыле, пусть и злостно нарушающая постельный режим.

Щеки Леры розовеют, в глазах застывает мечтательное выражение.

– Предупреждаю тебя, я отлично бегаю, – дерзко шепчет она.

– А я отлично догоняю, малышка, – парирую я, ощущая, как в животе пузырится бесшабашная радость.

Тренировка с Лерой – это особый вид удовольствия, с которым я не был знаком ранее. Привычный маршрут в ее компании играет особыми красками: словно и листва зеленее, и небо выше, и будто бы воздух пахнет особенно. Она бежит со мной в одном темпе, даже не думая отставать, а иногда и вовсе выбивается вперед, позволяя мне любоваться аппетитной попой, обтянутой легинсами. Когда мы оказываемся у озера, Александрова останавливается и несколько мгновений жадно хватает ртом воздух, старясь быстро восстановить дыхание.

– А ты не обманывала, когда говорила, что отлично бегаешь, – говорю я, разглядывая ее.

– А я вообще стараюсь не обманывать. – Она мягко усмехается. – Так жить проще.

– Правда? – не успеваю сдержать вопрос, за который мне хочется отгрызть себе язык, но Лера делает вид, что не замечает подтекста.

– Угу, – отвечает она, внезапно хватаясь за край своей толстовки.

Через секунду толстовка летит на поваленное бревно. Туда же приземляются кроссовки и носки. Когда ладони Леры ложатся на талию и начинают скатывать вниз резинку легинсов, я вспоминаю, что должен дышать, и потрясенно выдыхаю.

– Ты что делаешь, а?

– Собираюсь искупаться. – Она широко улыбается и в следующий миг переступает через штаны, которые темным пятном оседают у ее ног.

– Лера, – говорю я осуждающе, стараясь не пялиться на нее, но это заведомо бессмысленно. От Леры в целомудренных трусиках-шортах и мягком бюстгальтере не оторвать глаз. – Ты же болеешь.

– Давай, Кирилл, – подначивает девчонка, завязывая волосы в узел на макушке. – Долго ждать тебя не буду.

И пока я хлопаю глазами, пытаясь впитать в себя каждую деталь ее тела, она несется со склона вниз и с разбега заходит в воду.

По нервам будто пускают ток. Медлить кажется мне преступлением. Я быстро стягиваю с себя одежду и, оставшись в одних трусах-боксерах, следую за Александровой.

Несмотря на середину июня и бурлящий в крови адреналин, вода ощущается почти ледяной. На мгновение у меня захватывает дух, но стоит мне увидеть довольную улыбку Леры, которая, уверенно держась на воде, наблюдает за мной, как меня начинает отпускать. Я быстро захожу в воду по пояс, потом резко опускаюсь по плечи, начинаю плыть и почти сразу же перестаю чувствовать холод. И вот уже вода приятно ласкает кожу, смывая мурашки, и настраивает на что-то другое – чувственное и личное.

В два гребка я подплываю к Лере.

– Довольна? – спрашиваю я, разглядывая ее лицо.

– Довольна, – подтверждает она. – Тебе нужно было сделать это еще тогда, на следующий день после нашего приезда. Может быть, тогда бы ты не был таким засранцем.

– Ах ты! – возмущенно выдыхаю я. – Ты знала, что я был там!

Как ни в чем не бывало девушка показывает мне язык, сверкая фиалковыми глазами.

– Конечно, знала. Ты так беззастенчиво пялился – я же не слепая. У меня от твоих глаз едва ожоги на теле не остались, – тянет она насмешливо.

Под водой я кладу руки ей на талию и придвигаю ближе к себе. Лера внезапно затихает. Выражение веселости покидает ее лицо. Теперь она смотрит на меня серьезно и словно в ожидании.

– На тебя приятно смотреть. В этом нет ничего удивительного.

– Какая поразительная честность. – Ее обычно звонкий голос на этот раз превращается в робкий шепот.

Мои глаза фокусируются на ее губах. Сочных, манящих. Я медленно склоняю голову, мои губы приближаются к дрожащему рту, пока не зависают от них в считаных сантиметрах.

Дыхание Леры учащается, грудь бурно поднимается. От желания у меня мутится рассудок. Я оказываюсь не в состоянии сдержать хриплый стон, а в следующий миг мои губы прижимаются к Александровой, похищая с ее губ тихий вздох и слизывая с них вкус озерной воды.

Глава 27

Исступленно целоваться в озере на рассвете, когда вода ласкает кожу, а горячее девичье тело доверчиво прижимается к груди, – еще один новый для меня опыт. Даже поразительно – я-то считал себя искушенным любовником, а оказывается, что весь мой сексуальный опыт ничего не стоит рядом с Лерой Александровой. С ней я чувствую себя мальчишкой, который открывает для себя удивительный мир плотских наслаждений, и с готовностью ныряю в них с головой. Потрясающе.

Говорят, все познается в сравнении. Так вот, теперь я уверен, что с Лерой у меня все как-то иначе: эмоции острее, чувства ярче, ощущения крайне волнительные и захватывающие. Если подумать, то до ее появления моя жизнь была серой и скучной, даже если я так и не считал еще месяц назад: именно она внесла в нее новые краски, пусть и не всегда позитивные. Все оттенки раздражения, возбуждения, примитивной жажды, желания, нежности, заботы, притяжения, может быть, даже одержимости. И какой-то простой и понятной привязанности, которую испытываешь к родным людям, – вот этого я точно не ожидал найти в Лере. А она здесь – я это ощущаю на каком-то подсознательном уровне, когда держу девушку в объятиях и понимаю, что не хочу отпускать. Возможно, никогда.

Мне должно быть страшно. Страшно потому, что любая привязанность – это боль. Я это уяснил очень рано, когда от нас с отцом ушла мама. И я боюсь. Но с Лерой так легко забыть о последствиях и просто жить – без оглядки, без стоп-слова, без сожаления.

– Кирилл, – выдыхает она мне прямо в губы. – Пожалуйста…

Маленькое, но такое женственное тело, прижатое ко мне кожа к коже, дурманящий вкус губ, порывистое дыхание. Ощущения настолько острые – все тело словно настроилось на то, чтобы получать удовольствие.

Мои руки скользят по гладкой спине, покрытой мурашками, касаются паутинки влажных волос на затылке. Потом спускаются по спине и ложатся на округлые ягодицы, пересеченные мокрой полоской ткани.

Лера тихонько стонет. Я сжимаю мягкую плоть пальцами и тяну ближе. Еще ближе, не стыдясь сумасшедшего возбуждения, которое в этот самый момент трется о мокрую ткань ее трусов. В паху вспыхивает пожар. Вцепившись в мои плечи, Лера обвивает ноги вокруг моей талии, я же в ответ подхватываю ее под ягодицы.

Наш поцелуй все безумнее. Языки сплетаются. Дыхание становится поверхностным и жадным – его хватает лишь на то, чтобы рвано глотнуть воздуха и снова прижаться губами к источнику наслаждения.

– Ты просто ведьма, – бормочу я, пряча лицо в сгибе ее шеи. – Если мы не прекратим, я тебя прямо здесь возьму, слышишь.

– Возьми. – Голос Леры звучит сипло и грубо– вато.

Бескомпромиссное согласие, которое я слышу в ее голосе, отрезвляет меня. Заставляет вспомнить, где мы находимся и что через тридцать минут нам нужно быть в «Синичке», потому что прозвучит горн.

– Дурочка.

Конечно, я не собираюсь делать этого здесь. Искушение очень сильно, но наш с ней секс должен произойти не так, не здесь, не впопыхах. Мое терпение почти иссякло, но для первого раза с этой девушкой пляжа мне недостаточно. Она заслуживает большего.

Я целую Леру в шею. Языком слизываю с кожи капли воды.

– Давай на берег, – хрипло командую я, стараясь вернуть самообладание. – Ты дрожишь.

– Не от холода, – хмыкает она и делает попытку снова завладеть моими губами.

– Лер, серьезно, – слова вырываются из горла с мучительным стоном. – Пожалей меня. Я не хочу, чтобы это случилось прямо в озере.

– Мне все равно.

– А мне нет. Я хочу наслаждаться тобой долго. Очень долго. А не сделать это в спешке на пляже, когда под нами будут только смятая одежда и песок.

– Эстет, – дразнится Лера, но попытки соблазнить меня все же прекращает.

– Гедонист, – парирую я. – Когда придет время, буду смаковать тебя, как хорошее вино.

Удивительно, но в ответ на это Лера заливается краской. То есть то, что она забежала в воду в белье, ее не смутило, а сравнение с вином – очень даже?

На берегу я хватаю с гальки свою футболку и бросаю ее девушке.

– Вытирайся. И белье снимай, – командую я. – Врач и твой дядя мне голову оторвут, если ты заболеешь.

– Что… прямо все снимать? – невинно хлопая ресницами, шепчет Лера.

Вместо ответа я выхватываю у нее футболку и быстро растираю хлопковой тканью ее спину, плечи, руки, живот, бедра и ноги. Я стараюсь делать это механически, но не могу остаться безучастным. Леру я хочу до боли. И то, что она так близко ко мне, лишь распаляет и без того яркий огонь в моем теле.

– Теперь раздевайся, – говорю я. – И сухое надевай.

– Вот уж не ожидала услышать от тебя «раздевайся» и «одевайся» в одной фразе, – снова веселится девчонка, хотя я вижу, что и ей сейчас не до смеха: щеки пунцовые, глаза искрятся откровенным желанием, а под плотной тканью бюстгальтера проступают напряженные соски.

– Поговори мне.

Когда она вытерта насухо, я собираю влажной тканью капли воды с собственного тела. Лера поворачивается ко мне спиной и заводит руки за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Быстро скидывает его и, подхватив толстовку, натягивает ее через голову. Потом скатывает вниз трусики и натягивает легинсы. Хорошо, что толстовка достаточно длинная, чтобы не показывать мне лишнего: иначе я бы за себя не стал ручаться.

Обратно мы возвращаемся шагом. Бег сейчас кажется неуместным. Да и хочется продлить время вдвоем – непонятно, когда мы еще сможем пересечься один на один в полном детей лагере. К тому же у меня есть вопросы. И сейчас, кажется, подходящее время, чтобы их задать.

– Расскажи мне, кто донимает тебя звонками, – начинаю я спокойно.

Лера резко поворачивает ко мне голову. В ее глазах застывают испуг и какой-то внутренний протест.

– Это долгая история.

– Я никуда не спешу, – отвечаю с готовностью. – Технически спешу, конечно, но у нас еще есть время.

Лера молчит, нервно кусает губы, хмуро смотрит себе под ноги. Я ее не тороплю. Очевидно, что все действительно непросто и мне не стоит давить на нее. Хочется верить, что она сама поймет, что может мне открыться.

– Это мой друг, – говорит она.

– Друг? – недоверчиво переспрашиваю я. – Друзья себя так не ведут.

– Ты не понимаешь. Рома не виноват.

– Значит, Рома, – повторяю я имя неведомого соперника, чувствуя, как внутри просыпается ревность, смешанная с негодованием.

– Три месяца назад мы с ним были в городе. Я только получила права, и он разрешил мне сесть за руль машины, потому что своей у меня нет, – начинает Лера тихо. – Я была так рада. Мы сделали круг по двору, потом доехали до магазина – я хотела купить мороженое. На самом деле я даже не люблю мороженое, мне просто хотелось подольше побыть за рулем. Я припарковалась. Но до того, как мы успели выйти, в нас врезался парень на «девятке». Я почти не пострадала. Рома… Основной удар пришелся в дверь с его стороны. – Ее голос срывается, лицо искажается болью.

– Что с ним? – спрашиваю я, предчувствуя беду.

– Сейчас он… – Лера вздыхает. – Он не может ходить.

– Это не твоя вина.

– Конечно, это моя вина! – вскрикивает она убежденно. – Если бы я не захотела в этот магазин…

– Послушай. – Я останавливаюсь, беру ее за плечи и легонько встряхиваю. – Это несчастный случай. Вы даже не ехали. Стояли!

Лера молчит.

– Сейчас он на реабилитации в санатории недалеко отсюда, – говорит она мрачно.

– Значит, ты ездишь к нему?

Она кивает.

– А звонки?

– Он звонит, когда ему одиноко. Я должна о нем позаботиться.

– А кто позаботится о тебе?

Лера пожимает плечами, словно ее это совсем не касается.

– О себе я давно научилась заботиться сама. Роме хуже, а я справлюсь.

Как-то внутренне я чувствую, что пытаться в чем-то переубедить ее сейчас – бесполезное занятие. Очевидно, что она ощущает себя виноватой. Да и, пожалуй, ее можно понять. Поставить себя на ее место – эмоции были бы во многом схожи. Тут все просто: головой ты можешь понимать все что угодно, но, когда оказываешься внутри ситуации, эмоциональность и вовлеченность перевешивают.

Всю дальнейшую дорогу мы молчим. Только я, чувствуя потребность показать ей, что рядом, беру ее за руку, совсем как она меня тогда в парке, и переплетаю наши пальцы.

Мы возвращаемся в лагерь до подъема, поэтому по пустым аллеям я провожаю Леру в поликлинику.

– Я думаю, меня сегодня отпустят, – говорит она на прощание.

Я киваю.

– Увидимся.

Мы стоим друг напротив друга и немного мнемся. В итоге я беру все в свои руки – обхватываю ее голову ладонями и нежно прикасаюсь к губам.

– До встречи.

Глава 28

До вечера я верчусь как белка в колесе. У Паши сегодня выходной, поэтому мы с Матвеем делим обязанности на двоих. Сразу после завтрака у меня по расписанию тренировка с мальчишками, которые выбрали кружок по баскетболу, потом поход на озеро с отрядом, еще до дневного сна успеваю забежать в административное здание подписать табель, после полдника научить ребят собирать и разбирать палатки и до ужина отвести на занятие в веревочный парк.

С Лерой мы не пересекаемся, хотя я знаю, что после утренних анализов ее отпустили из больницы. Откуда знаю? Она написала. Короткое сообщение «Я на свободе. Поймай меня, если сможешь» я перечитывал уже раз десять и не планирую останавливаться. У меня от него такое поразительное ощущение в животе, словно те самые бабочки, о которых столько говорят в сопливых фильмах, щекочут внутренности крыльями.

«Я готов ловить. Вернулась в мой красный дом?» – набиваю ответ.

«Что за имперские замашки? Он мой», – отвечает Лера без промедления.

«Он мой, малышка. Спишь на кровати у правой стены?» – пишу я, а сам не могу перестать улыбаться.

«Да. Почему спрашиваешь?»

«Она тоже моя». – «И ты скоро будешь тоже», – добавляю мысленно.

«Кто бы мог подумать, что ты такой собственник, Гордеев».

«Ты даже не представляешь», – едва успеваю отправить сообщение, как на скамейку рядом со мной опускается Матвей. Торопливо блокирую телефон и прячу его в карман свободных шорт, не желая выставлять личное на всеобщее обозрение.

– Ой, да ладно тебе шифроваться, – весело говорит товарищ, с насмешкой наблюдая за моими попытками выглядеть как ни в чем не бывало. – Знаю, что ты с Лерой чатишься.

– И откуда ты такой умный? – хмуро уточняю я.

– Вас отряд малышей утром видел, – поясняет Матвей. – Если ты думал, что целовать девчонку в «Синичке» до горна – это шанс остаться незамеченными, то ты просчитался.

– Я скрываться и не собирался, – бурчу я, а сам мысленно ругаю свою беспечность.

– А это ты Панину расскажешь.

– А что, и он уже в курсе? – поднимаю глаза на приятеля, размышляя, как я отношусь к тому, что директор лагеря и дядя моей пассии в одном лице может знать о моих отношениях с Лерой.

– Понятия не имею. Но я бы не рассчитывал, что до него эта новость будет идти слишком долго.

– И ладно, – говорю раздраженно. – Мы с Лерой взрослые люди.

Волков внимательно изучает мое лицо, потом спрашивает:

– Серьезно она тебя зацепила, а? Даже не думал дожить до того момента, когда ты пожертвуешь своим принципом разделять работу и личную жизнь ради интрижки с девчонкой в лагере.

– Это не интрижка. А Лера – непросто девчонка, – говорю так резко, словно сама мысль о мимолетности происходящего вызывает у меня отторжение.

– Даже так? – Матвей удивленно вскидывает брови. – В Москву ее с собой позовешь?

Это странно, но его предположение не кажется мне неуместным. Оно не кажется мне преждевременным. Оно даже находит во мне отклик. Словно я действительно размышляю над тем, что будет у нас с Лерой после «Синички». Все это как-то быстро, словно скоростной поезд мчится по монорельсам, ну и плевать. Я давно не чувствовал себя настолько уверенным в собственных желаниях.

– Слушай, тему сменим, а? – все же прошу я.

– Ну, нет, приятель, так просто ты не отделаешься, – хмыкает он. – Я твои подколы три года терпел. Теперь твоя очередь.

– Моя очередь ребят на ужин вести, – парирую я, поднимаясь с места. – Надо их забирать отсюда, а то Ефремов себе нос разобьет, если еще раз попытается по канату пройти.

– Трус, – беззлобно бросает мне в спину Волков, но я уже его не слушаю. Сейчас меня занимает только одна мысль – на ужине я, скорее всего, увижу Леру. А я, признаться, успел по ней соскучиться.

В столовую мы приходим раньше других отрядов. Вымыв руки, ребята рассаживаются по своим местам. Я занимаю стул за вожатским столом, куда вскоре приходит Матвей. Ем я с аппетитом, но сам то и дело смотрю на вход, а когда в дверях появляется Лера, едва не вскакиваю с места, чтобы ее встретить. Хорошо, что вовремя себя одергиваю.

Мой порыв, правда, не остается незамеченным. Матвей весело скалится, глядя на меня со странной смесью насмешки и жалости, но молчит. К черту. Пусть думает что угодно. Это вообще не имеет никакого значения. Не имеет настолько, что я, не таясь, прямо смотрю на Александрову, ожидая, когда она меня заметит.

«Ну, посмотри же, посмотри в мои глаза». И она это делает почти сразу.

Наши взгляды встречаются над макушками галдящей ребятни. Лера посылает мне мягкую улыбку и даже приподнимает ладошку в знак приветствия. Отвечаю ей кивком и взглядом, в который вкладываю все свое нетерпение. О, нетерпение. Сейчас я совсем не уверен, что смогу дождаться отбоя, чтобы украсть ее из красного домика и провести с ней вечер.

Я теряю Леру из поля зрения, когда она садится за свой стол. Теперь нас разделяют чересчур большое пространство столовой и сотня неугомонных детей, которые шумно уплетают ужин. Поэтому я не придумываю ничего лучше, чем снова отправить ей сообщение.

«Прекрасно выглядишь. Бесит, что ты не можешь сесть рядом».

Пока жду ее ответ, натыкаюсь на ухмылку Матвея.

– Пошел ты, – шиплю я, прекрасно зная, что его это все ужасно забавляет.

– Ты просто жалок. – Матвей картинно закатывает глаза. – Ромео на минималках.

Ответить ему мне нечего, к тому же телефон вспыхивает входящим сообщением, поэтому я переключаюсь на куда более приятное занятие – переписку с Лерой.

«И меня. Какие планы на вечер?»

«В планах только ты. Украду тебя после отбоя?»

«Укради».

Одно это слово делает со мной больше, чем час просмотра порнушки. Я чувствую, как вскипает кровь, а адреналин заполняет вены, посылая мое возбуждение в стратосферу.

«Ты ведьма, знаешь?»

«Полагаю, это комплимент», – отвечает Лера, сопровождая текст смайликом.

«Это комплимент. Ладно, заканчиваем. Иначе я так воодушевлюсь, что не смогу встать со стула».

«Так рад меня видеть?»

«Сомневаешься?»

«Значит, до вечера?»

«22.10. Я встречу тебя за домиком у клумбы».

Глава 29

За окном давно темно, а в нашем домике царит сонная тишина, когда я натягиваю кроссовки и направляюсь к двери.

– Одеколоном твоим весь отряд пропах, Ромео, – елейным голосом сообщает Матвей, приподнимая голову от подушки.

– Переживете, – беззлобно огрызаюсь я шепотом. – Спасибо еще раз, что согласился остаться один на ночь.

– Ой, ладно, иди уже, – отмахивается Волков. – Паша написал, что скоро подъедет.

– Хорошо. Я вернусь утром до завтрака.

– Не вопрос. Леру только не обижай, – добавляет приятель.

Ничего не ответив, я выхожу за дверь, погружаясь в бархатную тишину июньской ночи. Здесь выдыхаю – не то чтобы меня задели слова Матвея, но все же странно осознавать, что мои отношения с Лерой больше ни для кого не являются секретом. Наверное, раньше это бы меня очень злило, сейчас же я просто испытываю дискомфорт. Я по натуре закрытый человек – такому как я нелегко становиться объектом сплетен и пересудов.

До домика первого отряда идти меньше минуты – вниз по тропинке и потом свернуть направо. Спрятавшись под сенью раскидистого дуба, набиваю сообщение для Леры.

Через некоторое время слышатся глухой толчок двери и легкие шаги вниз по деревянным ступенькам. А буквально через секунду перед моими глазами появляется Александрова в коротком платье-толстовке желтого цвета и белых «конверсах».

– Привет! – шепчу я, широко улыбаясь.

Заметив меня в темноте, она торопливо идет навстречу, а потом вдруг резко останавливается.

– Я должна была одеться иначе? – спрашивает она, с подозрением разглядывая мою голубую льняную рубашку и светлые шорты.

– Ты прекрасно выглядишь, – отвечаю я, приближаясь к девушке и беря ее за руку.

– Ну вот. Теперь я волнуюсь. – Лера прикусывает губу и доверчиво смотрит на меня снизу вверх.

– Не стоит. Я обо всем позабочусь.

– Знаешь, это самое приятное из того, что я слышала за долгое время, – с какой-то странной интонацией в голосе произносит она.

– Что именно? – уточняю я растерянно, продолжая согревать в ладонях ее прохладные пальцы.

– То, что ты обо всем позаботишься, – объясняет она с подкупающей откровенностью. – Немногие в моей жизни давали подобные обещания.

– Расслабься, ладно? – прошу я, приподнимая ее подбородок пальцами и быстро касаясь губами приоткрытого рта. – Это самая малая приятность, которая ждет тебя сегодня.

Лера нервно усмехается, а ее ладони ложатся мне на грудь, вызывая волну приятного тепла, которая прокатывается от макушки до пяток.

– Пойдем, – бормочу я, с трудом сдерживаясь, чтобы не прижать девушку к себе и не начать соблазнение прямо здесь, под деревом. – У нас много дел.

Взяв Леру за руку, я веду ее в сторону КПП.

– Мы уходим из лагеря? – спрашивает она, не скрывая любопытства.

– Ну, не здесь же нам устраивать первое свидание, – отвечаю с усмешкой.

– А это свидание?

– А ты сомневаешься?

Лера снова смеется. Искренне. Чисто. Как-то очень привлекательно. Честное слово, слушал бы ее смех и слушал без остановки.

Стоит нам покинуть территорию лагеря, я снова беру Леру за руку. Она послушно переплетает наши пальцы и даже придвигается ближе, касаясь моего плеча головой.

– Поедем в город? – спрашивает девушка, когда я щелкаю брелком, чтобы снять сигнализацию с автомобиля.

– Поедем, но не совсем в город, – говорю уклончиво, открывая перед Лерой дверь и помогая ей устроиться на пассажирском сиденье.

– Я заинтригована.

– На это я и рассчитывал.

Сюрприз для Леры я обдумывал уже какое-то время. Если быть точнее, то с того самого момента, как оставил ее на ночь в больничном крыле «Синички». Тогда я уже точно знал, что мои усилия держаться от нее на расстоянии оказались тщетными: мысленно я сдался и признался себе, что хочу Леру всю и без остатка. С тех пор желание быть с ней рядом усилилось многократно.

В машине я снова беру девушку за руку, целую тыльную сторону ладошки и опускаю ее на свое бедро. Это похоже на одержимость, но мне постоянно хочется касаться ее кожи и в ответ ощущать ее прикосновения.

– Надеюсь, ты никуда не спешишь? – спрашиваю я, выруливая с парковки.

– Не спешу. – От смущения голос моей спутницы звучит немного приглушенно. – Катя и Лариса ждут меня утром.

– Умница.

Несмотря на то что мне есть что сказать Лере, едем мы в полном молчании. Не знаю, может быть, это нервы, ожидание, понимание, что вся наша борьба идет к своему логическому завершению, но никто из нас не делает попытки завязать разговор. И от всего этого невысказанного воздух в закрытом пространстве «Доджа» буквально искрит напряжением.

Недостаток словесного общения, впрочем, я с лихвой компенсирую невербальным: постоянно касаюсь ладони Леры, которая по-прежнему лежит на моем бедре, глазею на ее голые коленки, полной грудью вдыхаю ее запах. Мята и мандарины – наверное, и через сотню лет я буду ассоциировать этот исключительный аромат с этой девушкой.

– Мы едем на озеро? – удивленно выдыхает Лера, когда мы сворачиваем к докам.

– Да, – отвечаю просто.

По моей просьбе Всеволод Геннадьевич согласился сдать мне на ночь небольшую яхту, а я постарался, чтобы она выглядела достойно для первого свидания с Александровой.

– Ничего себе. – Лера во все глаза рассматривает яхту, покачивающуюся на воде.

– Не против прокатиться?

– Ты еще спрашиваешь!

Она ловко снимает кеды, оставаясь в коротких белых носочках, и проходит на борт. Осматривается вокруг медленно, словно впитывая в себя каждую деталь: накрытый на двоих стол, мягкий плед, предусмотрительно брошенный на софу на случай похолодания, гирлянды огоньков, которые я развесил на палубе.

– Это… – Она оборачивается ко мне – на ее лице восторг и потрясение. – Это совершенно особенно, Кирилл.

Особенное для меня место для особенной девушки, хочу сказать я, но слова застревают в горле. Это ведь действительно так. Я никогда и никого не брал на озеро – это было мое убежище, мое особенное место. Когда я стал задумываться об идее для первого свидания с Лерой, сразу понял, что хочу, чтобы оно произошло здесь.

– Присаживайся, – говорю я, указывая на мягкий диванчик с кожаной обивкой. – Предлагаю отплывать. А ты можешь выбрать музыку.

– Могу подключиться к колонке?

Я киваю.

– Какая музыка тебе нравится? – спрашивает Лера.

– Давай договоримся: сегодня мы выбираем то, что нравится тебе.

– Ну, как скажешь, – соглашается девушка, а в следующую секунду из динамиков яхты раздаются убаюкивающие аккорды Kina. Я завожу мотор и, предварительно отшвартовав яхту, отчаливаю от пристани.

В кровь выплескивается адреналин, как бывает всякий раз, когда я оказываюсь у штурвала. Но сейчас к нему примешивается что-то другое – тихая радость, наверное, особое волнение из-за того, что на борту в эту прекрасную ночь я не один. А ночь, надо признаться, действительно прекрасна. Озеро спокойное и тихое, с мелкой рябью и лунной дорожкой, уходящей в горизонт. Нет ни ветерка, из динамиков несется песня про вечные поцелуи, а я скорее чувствую, чем слышу, как Лера подходит ближе и, прижавшись щекой к моей спине, обвивает руками талию.

– Спасибо, – шепчет она, согревая дыханием мой затылок, и долго стоит рядом.

Отплыв от берега на достаточное расстояние, я глушу мотор. Яхта мягко покачивается на волнах. Луна ныряет за облако, а на темном небе проступают яркие звезды. Весь мир словно растворился в ночи, и мы с Лерой остаемся одни, освещенные тусклыми огоньками гирлянды.

– Сложно управлять лодкой? – спрашивает Лера, когда я оборачиваюсь к ней.

– Не сложнее, чем автомобилем, – отвечаю небрежно.

Уголки ее губ приподнимаются в улыбке.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего. – Она заглядывает мне в глаза и порывисто кладет ладошку на щеку. – В этом весь ты. Для тебя не бывает ничего сложного.

– Тебя получить было сложно.

– Ты просто не пытался, – возражает она, пока кончики ее пальцев продолжают поглаживать шершавую кожу моей щеки.

– А если попытаюсь? – Голос звучит хрипло и низко, что явно свидетельствует о растущем внутри возбуждении.

Воздух вокруг нас начинает потрескивать от напряжения. Я склоняю голову и прижимаю рот к мягким губам. Господи, так давно ждал этого, что едва сдерживаю за зубами рвущийся наружу стон удовольствия.

Лера отвечает мне с жаром и готовностью, словно ее потребность во мне так же сильна, как моя в ней. Она открывает рот, встречая мой язык, запускает пальцы в волосы, прижимается ближе всем телом. Я с силой сжимаю ее ягодицы, сталкиваю наши бедра, ощущая, как костер в паху превращается в адское пламя.

– Господи-боже-мой, – скороговоркой вырывается из ее горла.

Стоп. Черт. Нет. Так нельзя.

Резко оторвавшись от ее губ, я заставляю себя замедлиться. Черт возьми, эта девчонка – моя отрава. Я ведь не хотел спешить с ней сегодня, хотел устроить идеальное свидание, накормить, поговорить, в конце концов, а не брать ее впопыхах в дикой вспышке вожделения.

– Ты голодна? – спрашиваю сипло. – Есть рыба на гриле, креветки и…

– Ты издеваешься? – изумленно выдыхает Лера, облизывая покрасневшие губы.

– Ничуть, – отвечаю уже тверже. – Сначала ужин, потом удовольствия.

– Ну уж нет. – Девушка решительно притягивает к себе мою голову. – Я достаточно ждала.

Несмотря на то что я пытаюсь протестовать, пусть и не очень активно, Лера встает на носочки и тянется к моим губам.

– Лера… Ужин, – пытаюсь образумить соблазнительницу.

– К черту ужин, – отрезает она бескомпромиссно, сначала прикусив мою губу, а потом нежно ее лизнув.

– Лера, – укоризненно бормочу я.

– Лучше молчи, – советует она с мягкой усмешкой, снова легонько захватывая зубами мою нижнюю губу.

И когда я уже готов схватить ее в объятия, она вдруг отстраняется. Делает шаг назад, а потом цепляет подол платья и быстро стягивает его через голову. Теперь на ней только полупрозрачный лифчик и такие же миниатюрные трусики.

– Блин, – шепчу я ошалело. – Лера, что ты делаешь?

– Хочу тебя, – говорит она откровенно, приподнимая брови. – А ты?

С глухим рыком я дергаю ее на себя и, окончательно сдавшись, впиваюсь в мягкие губы.

Глава 30

Кажется, я окончательно и бесповоротно пропал. Для мира, для собственных планов, для других девушек – в этот миг все, что меня волнует, заключено в Лере Александровой, и я в восторге. Радость от того, что она рядом, компенсирует мои сомнения, страхи, подозрительность, которые были у меня в отношении этой девушки в прошлом. Сейчас есть только она и только я, а на остальное мне откровенно наплевать.

Лера тихонько стонет, извиваясь в моих руках, ее пальцы лихорадочно цепляются за мои плечи, а я в ответ с упоением исследую ее рот. Смакую его, ласкаю языком, прикусываю зубами, отстраняясь, чтобы вдохнуть в легкие воздух и полюбоваться ею.

– Красивая, – шепчу исступленно, поглаживая кончиками пальцев ее брови, нос, губы, подбородок.

– Кирилл…

Должен признаться, мне очень нравится, как она произносит мое имя – немного хрипло, низко, крайне чувственно. Нравится, как при этом выглядит ее лицо, как от восторга блестят глаза, а руки лихорадочно шарят по моей спине, пытаясь забраться под рубашку. Когда у нее это выходит, мое тело простреливает разряд удовольствия. Мягкие прохладные ладошки на моей горячей коже – чистый кайф, к которому я начинаю привыкать, как наркоман привыкает к дозе.

Мой рот снова с жадностью впивается в ее губы. Девушка обвивает руками мою шею и возвращает поцелуй с нетерпением, от которого у меня сносит крышу.

– Кирилл, пожалуйста.

Я глажу ее шею, затылок, мои пальцы ласкают нежную кожу, считают хрупкие позвонки, путаются в волосах. Бретелька скромного кружевного лифчика падает с хрупкого девичьего плеча, и я оставляю в этом месте поцелуй, с удовлетворением отмечая, как Лера покрывается мурашками удовольствия, а ее грудь судорожно вздымается. Ее чувственный ответ – моя лучшая награда, идеальный афродизиак.

Она тоже не теряет времени зря: кладет руки мне на грудь и дрожащими пальцами расстегивает пуговицы на рубашке. Когда последняя из них высвобождается из петельки, я нетерпеливым жестом скидываю рубашку на деревянную палубу, а потом завожу руку Лере за спину и щелкаю замочек на ее бюстгальтере. Он падает к ее ногам, щеки девушки розовеют от смущения, но взгляд она не отводит, я же едва не кончаю, разглядывая ее идеальной формы грудь.

– Такая красивая, – повторяю я.

Мой взгляд скользит по ее плечам, хрупким ключицам, выступающим ребрам, плоскому животу, пока не останавливается на эластичной резинке трусиков. Не верится, что это происходит с нами. Не верится, что спустя столько времени Лера Александрова будет моей.

С благоговением и осторожностью я касаюсь кончиками пальцев плеч и спускаюсь к груди. Губы медленно следуют за пальцами, осыпая плечи и шею частыми горячими поцелуями. Руки Леры ложатся на пояс моих шорт. Дрожащими пальцами она расстегивает металлическую пуговицу, чиркает замком.

Мое возбуждение достигает немыслимых высот. Я чувствую, как контроль ускользает от меня, словно песок сквозь пальцы. Я больше не управляю ситуацией. Это пугает и одновременно заводит. Наверное, заводит даже больше. Не переставая целовать грудь, я подталкиваю Леру к мягкой кушетке вдоль борта яхты и осторожно опускаю на покрывало, нависая над ней сверху.

– Я постараюсь не торопиться, – обещаю чужим голосом, скрипучим от вожделения. – Но я так хочу тебя.

Лера качает головой и запечатывает мои губы указательным пальцем.

– Будь собой. Это все, что мне нужно.

Снова целуя ее, я стягиваю с нее трусики и быстро избавляюсь от боксеров. Оттягивая момент полного слияния, я ласкаю ее ключицы и грудь, целую живот, поглаживаю между ног, ощущая пальцами характерную влагу. Окружающий мир растворяется в желании, исчезают покачивающаяся на волнах яхта, темное небо, свежий привкус ветра – остаются два тела, охваченные лихорадкой страсти, и безумная потребность брать и отдавать.

Я обещал себе и Лере, что не буду спешить, но сделать это оказывается куда сложнее. Каждое мое движение усиливает безумный ответ девушки на мои ласки, сводя меня с ума, подкидывая искры в и без того пылающий костер страсти.

Лера прижимается ко мне всем телом, тянет к себе за шею, приподнимает бедра.

– Погоди, – шепчу я, запуская руку в карман шортов и доставая презерватив.

Прежде чем оказаться сверху, я окидываю взглядом прекрасную девушку, распростертую на мягкой кушетке.

– Пожалуйста, – шепчет она, смачивая языком пересохшие губы.

Больше просить меня ей не требуется. Я надвигаюсь на Леру, наслаждаясь ощущением трения обнаженных тел. Девушка всхлипывает. Ее бедра сами по себе поднимаются и опускаются, вторя древнему ритму. Разум в этом не участвует – для нас двоих все затмевает всепоглощающая и невыносимая боль желания.

– Кирилл…

Лера ерзает от нетерпения, из ее горла вырывается хриплый стон. Тогда, приподняв ее ягодицы, я одним мощным толчком проникаю в нее, с изумлением натыкаясь на естественную преграду.

– Лера? – выдыхаю я ошарашенно. – Что за?..

– Все в порядке, – шепчет она с подкупающей беззащитностью, хотя ее глаза стремительно набухают от слез. – Продолжай. Пожалуйста. Уже все.

Я шокирован. Я потрясен. Господи, я почти раздавлен фактом невинности Леры Александровой. Все это время, которое я обвинял ее в неразборчивых связях, она была девственницей. Девственницей, которая отдалась мне просто так – безо всяких условий.

Я касаюсь нетвердой рукой ее подбородка, вынуждая смотреть мне прямо в глаза. Я целую ее в лоб, испытывая непонятную тяжесть в груди.

– Расслабься, – прошу мягко. – Я сделаю так, чтобы было хорошо. Просто смотри в мои глаза.

Прижавшись к ее лбу своим и не отпуская ее взгляд, я погружаюсь в нее глубже, ощущая, как застывает, а потом мучительно медленно расслабляется ее тело.

– Дыши, – напоминаю я, ласково касаясь губами ее губ.

Лера слабо улыбается. Ее пальцы неосознанно впиваются в мои плечи, царапая ногтями кожу, губы отвечают на мой поцелуй.

Господи, она меня убьет, думаю отстраненно, едва не теряя сознания от бесстыдного наслаждения. Я напоминаю себе, что должен сдерживаться. Что ей нужно время, чтобы привыкнуть. Потому я так тщательно слежу за выражением ее лица, стараюсь уловить тот момент, когда напряжение полностью покинет ее хрупкое тело. И это происходит. Она начинает тихонько постанывать. И неумело и очень осторожно двигаться в такт.

Ее ласки, безыскусные и искренние, простые, как сама природа, доводят меня до такого состояния, когда я готов кричать во весь голос. Я никогда и не подозревал, что любовный ритуал может быть таким всепоглощающим, таким полным. Забываю обо всем на свете. Растворяюсь в моменте. Сейчас для меня существует только жгучая потребность в Лере и ее теле, сотрясаемом в мелкой дрожи.

Оргазм налетает быстро и бескомпромиссно. И он не похож ни на что другое, испытанное мною ранее. Подхваченные вихрем чувств, одновременно сладостных и мучительных, мы обмениваемся рваными ласками, пока не теряемся в пучине острого и болезненного наслаждения. Я утробно рычу, пряча лицо в изгибе ее шеи, пахнущей мандаринами и мятой, ощущая, как пружина наслаждения разжимается в паху, а разум туманит дикое удовольствие.

Не представляю, сколько проходит времени, прежде чем я начинаю осознавать происходящее. Наши тела влажные, дыхание сбивчивое. С нежностью, от которой сжимается сердце, я отвожу со лба Леры прилипшую прядку волос, целую ее в нос.

– Ты потрясающая, – говорю я с предельной откровенностью. – Почему мне не сказала?

– А ты бы поверил?

Я тяжело вздыхаю. Полагаю, не поверил бы. Но и узнать вот так…

– Я бы был осторожнее.

– Ты сделал все лучше, чем я могла мечтать, – отвечает она с робкой улыбкой.

– Это хорошо. Потому что ты оказалась лучше, чем мечтал я.

Я перекатываюсь на спину, увлекая Леру за собой. Наслаждаюсь ощущениями, смакую ленивое удовольствие, которое разливается по телу, кайфую от момента. Легкий бриз ласково шевелит волосы, остужает лоб и пылающие щеки. Я вдыхаю пьянящий аромат ночи, смешанный с ароматом близости и мандаринов, откинув голову на борт яхты и глядя вверх.

– Поговорим? – предлагаю я, задумчиво разглядывая мерцающие точки на небе.

Лера отвечает не сразу, с тридцатисекундной заминкой, словно она чувствует, о чем я хочу спросить, и всячески откладывает этот момент.

– Поговорим.

– Хочу спросить про Вадима, – говорю откровенно.

– Я так и поняла, – со вздохом произносит Лера, пряча лицо у меня на груди.

Рассказывать о прошлом она не торопится, поэтому, выждав время, я снова возвращаюсь к волнующей меня теме:

– И?

– Никогда мы не встречались, – отвечает она нехотя. – Я тебе уже говорила, что с моей стороны это была лишь благодарность за помощь брату. Ну и в самом начале он казался хорошим парнем.

– А в конце уже не казался? – уточняю я.

– А в конце все зашло слишком далеко, а Вадим не понимает слова «нет».

– Что он сделал? – спрашиваю мрачно.

От мысли, что он мог причинить Лере боль, у меня начинает искрить в глазах. Я даже не ожидал, что способен на такую ярость, особенно по отношению к другу. Или, скорее, к человеку, которого я считал другом.

– Мы были у меня дома. В тот день он пришел без приглашения, сказал, что хочет поговорить. Я подумала, что для меня это отличный шанс без свидетелей сказать ему, что между нами ничего быть не может. И впустила его.

Лера замолкает. Говорить ей явно не хочется, но и остановиться сейчас я ей не позволю.

– Дальше, – говорю с нажимом.

– Он вспылил. Повалил меня на кровать. – Ее хрупкое тело в моих руках содрогается от отвращения. – Начал стягивать с меня кофту и… К счастью, домой пришел мамин брат. Он схватил его и вышвырнул. Больше я Вадика не видела. Он звонил мне несколько раз, но я не стала с ним разговаривать. Потом я узнала про слухи, которые он распускал, и решила, что для меня будет лучше просто уехать. Вот и вся история.

– Почему ты не сказала правду?

– Кому? Тебе? – Она горько усмехается. – Я была чужой в Екатеринбурге. Чужой и осталась.

Тоскливая нота, отчетливо прозвучавшая в ее голосе, заставляет меня испытать острый укол вины.

– Ты могла сказать мне, черт возьми.

– Ты меня в упор не замечал и всячески демонстрировал, что я недостойна твоего друга, – возражает Лера.

– Это не так. Мне тогда казалось, что я не имею права на твое внимание, потому что считал, что вы с ним встречаетесь.

– А мне просто не хотелось мараться. Я попросила маму перевести меня в другую школу – на юге. И переехала к отцу. Так эта история и закончилась.

Я молчу. Сомневаться в правдивости ее слов не могу. Лера сейчас как оголенный нерв. Даже спустя все это время ее воротит от воспоминаний, а меня воротит от человека, которого я так долго считал другом, и от меня самого.

– Прости меня.

Лера приподнимает голову. Она упирается мне в грудь подбородком и прямо встречает мой взгляд.

– Я тебя ни в чем не виню, – говорит она спокойно.

– Ты мне нравилась уже тогда. Я просто не хотел этого. Но тебя я никогда не считал недостойной Вадика, – бормочу с горячностью, которая поражает меня самого. – Скорее злился, что не встретил тебя первым.

– Давай это оставим в прошлом? – просит девушка мягко.

– Хорошо, – соглашаюсь я, все же чувствуя облегчение от того, что узнал правду. – А что насчет настоящего?

Александрова сладко потягивается и шепчет:

– А в настоящем я с удовольствием поем. Что у нас в меню?

Глава 31

– Так вкусно. – Лера отправляет в рот миниатюрную тарталетку с лососем и с аппетитом жует. – Только не говори, что приготовил все это сам.

– Нет, не готовил, – отвечаю я, окидывая взглядом уставленный едой столик.

– Хорошо, – отзывается она с хитрой улыбкой. – Иначе я бы заподозрила, что с тобой что-то не так.

– А что-то обязательно должно быть не так?

– Как правило, – Лера картинно вздыхает. – А ты пока совершенно идеальный.

Протянув руку через стол, я нежно касаюсь костяшками пальцев ее щеки. В первую секунду кажется, девушка удивлена этим жестом, но она быстро расслабляется и даже, как кошечка, подается вперед, чтобы мне было удобнее ее гладить.

– Идеальных людей не бывает, – замечаю я, разглядывая ее.

– Хочешь сказать, мне стоит ждать от тебя подвоха? – Лера подозрительно щурит глаза, но уголки ее губ подрагивают от едва сдерживаемой улыбки.

– Хочу сказать, что у всех нас есть темные стороны, но это не значит, что мы плохие люди.

Лера задумчиво прикусывает губу, потом, словно подумав и согласившись с моим утверждением, робко улыбается:

– Кирилл Гордеев – философ. Кто бы мог подумать.

На это мне возразить нечего. Этим летом я совершенно другой человек. Может быть, другим меня сделала встреча с конкретно этой девушкой, может быть, просто пришло время перемен.

Не дождавшись от меня ответа, Лера продолжает пробовать блюда, которые я заказал с доставкой из ресторана, а я любуюсь ею, не в силах отказать себе в этом удовольствии.

Рассыпанные по плечам волосы, моя рубашка на голое тело, румянец на щеках, свидетельствующий о недавнем сексе, глаза, в которых отражается луна, и отменный аппетит. Вряд ли я когда-либо встречал девушку, которая бы могла превратить простой прием пищи в чувственное зрелище. Подозреваю, так может только Лера. Или это я чересчур восприимчив к ней, что даже обыденные вещи воспринимаю как нечто особенное. Впрочем, в этой девушке нет ни капли обыденного.

– Расскажи мне, как ты живешь в Москве, – спрашивает она, отправляя в рот жареную креветку.

– Живу. – Я пожимаю плечами, думая о том, какой скучной могла бы показаться ей моя жизнь. – Я учусь на очном, но сейчас проще договариваться с преподавателями, если я пропускаю занятия. А я пропускаю. Работаю в банке на выдаче кредитов. По вечерам занимаюсь трейдингом.

– Что-то особого энтузиазма в голосе я не слышу, – замечает она серьезно.

– Это потому, что его нет. Работать в банке – это самое скучное занятие на свете. Но пока приходится.

– А если бы ты мог не работать, что бы ты делал?

– Мне нравится трейдить. В этом есть драйв. Сейчас я тренируюсь на небольших объемах, чтобы понять принципы теханализа на практике. Возможно, скоро смогу сделать трейдинг основным источником заработка.

– Я в этом ничего не понимаю.

– Это не так уж и сложно. Просто нужно трезво оценивать ситуацию на рынке, иначе можно слить весь депозит.

– У тебя такое бывало?

– К сожалению, – признаюсь я, вспоминая серию провальных сделок, из-за которых мой депозит с восьмидесяти тысяч уменьшился до двадцати восьми. – Именно поэтому я пока торгую небольшими объемами и не лезу в кредиты. А ты чем занимаешься?

– Я учусь на педагогическом, знаешь? – говорит она. – Не самая модная профессия, но мне нравится.

– Будешь учителем?

– Я не строю планы так далеко, – с внезапной грустью в голосе говорит она. – Видно будет.

– Почему же? – Мне кажется, в ДНК девушек с рождения заложена тяга к планированию, поэтому заявление Леры меня удивляет.

– Потому что жизнь непредсказуема. И если ничего не планируешь, то и разочаровываться не приходится.

– Немного пессимистично звучит, не думаешь?

– Нет. Думаю, что это помогает мне относиться к жизни проще. – Она откладывает вилку в сторону и берет в руки бокал с вином.

– Почему ты раньше никогда не приезжала в «Синичку»? – задаю вопрос, который меня давно интересует. – Здесь твой дядя, твоя будущая профессия связана с детьми – лагерь просто создан для тебя.

– Я приезжала сюда несколько раз осенью, когда смены заканчивались. Летом не удавалось вырваться. – Облизав губы, она делает маленький глоток вина и ставит бокал на место.

– Так занята?

– После того как я переехала к отцу, летом я навещала маму в деревне под Екатеринбургом, – поясняет Лера спокойно. – А два года назад папа заболел. Нужно было быть с ним.

– Как он сейчас?

– Он умер в прошлом году, – отвечает Лера сдержанно, но ее голос предательски срывается.

Я застываю. Ощущение, словно меня с силой ударили под ребра и теперь мне сложно вздохнуть. Поразительно, сколько всего нас связывает. Даже такие печальные события в жизни перекликаются и будто делают нас ближе.

– Мне жаль. В прошлом году я тоже потерял отца.

– Я знаю, – говорит она с искренним сожалением. – Матвей говорил мне.

– Правда? И что же еще говорил тебе Матвей? – спрашиваю я, не в силах сдержать рвущиеся наружу ноты ревности.

Лера пожимает плечами:

– Он просто старался подбодрить меня после того, как мы с тобой в очередной раз поссорились. Говорил, что у тебя был сложный год, чтобы я не принимала все на свой счет. – Она усмехается. – Но я-то лучше знала, что именно на мой счет мне и стоит все принимать.

– Я уже извинился за это, – напоминаю я. – Не пойму, когда Матвей успел в проповедники записаться.

– Он просто хороший товарищ.

– Для тебя?

– Для тебя, конечно, – удивленно отвечает Лера. – Я тут при чем? Мы с ним две недели как знакомы.

– И все же о тебе он знает куда больше, чем я, – замечаю ревниво.

– Ну, во-первых, уже нет, – говорит Лера смущенно. – Во-вторых, у тебя есть еще целая смена, чтобы узнать меня лучше.

– Ты не останешься до конца лета? – уточняю хмуро, испытывая дискомфорт от этой новости.

– До конца не останусь, – подтверждает она. – Я изначально приезжала на эту смену и часть следующей.

– Почему?

– Потому что у меня есть другие обязательства.

– Это связано с тем парнем? Ромой? – Поганое предчувствие заставляет меня задать этот вопрос.

– В том числе.

Ее односложные ответы начинают меня нервировать. При мысли, что лето с Лерой закончится быстрее, чем я себе нафантазировал, на меня накатывает нечто похожее на панику. Что будет потом, когда она уедет? Хватит ли мне сил ее отпустить? Никто не говорил, что летние романы заканчиваются чем-то серьезным. Мне ли не знать – у меня перед глазами есть пример Матвея, который каждое лето встречается с новой девушкой, а потом они расходятся как в море корабли.

– А что дальше? – все же спрашиваю я.

– Что именно? – На красивом лице написана растерянность.

– Ты и я.

– У нас есть как минимум пять недель, – отвечает она с улыбкой, которой я не позволяю провести себя. Ей тоже грустно.

Я протягиваю ей ладонь и, когда она ее принимает, тяну на себя, вынуждая Леру подняться со своего места.

– Что ты задумал?

– Иди сюда, – говорю я, усаживая девушку на свои колени.

Уткнувшись лбом в ее грудь, прикрытую моей рубашкой, я закрываю глаза, жадно вдыхая одной ей присущий запах, к которому на этот раз примешивается аромат моего одеколона. Она запускает пальцы в мои волосы, неспешно поглаживая меня по голове.

Я не могу ей этого объяснить, и, наверное, это все ужасно глупо, но уже сейчас я ощущаю боль от того, что через пять недель она уедет, а я буду вынужден ее отпустить. Пять недель, черт возьми! Чуть больше месяца. Тридцать пять дней. Это ничто. Мне нужно больше. Я хочу больше.

Пальцами я раздвигаю воротник рубашки и целую открывшуюся мне кожу. Покрываю мелкими поцелуями шею, верхнюю часть груди, выступающие ключицы, касаюсь языком ямки, в которой быстро-быстро бьется пульс.

– Я не хочу отпускать тебя. – В этой простой фразе соединяются все желания, физические, эмоциональные, которые я испытываю к Александровой.

– Не отпускай, – шепчет она в ответ, находя мои губы.

Глава 32

Что такое дом? Раньше моим домом был Екатеринбург, но с тех пор, как отца не стало, воспринимать нашу квартиру на Урале как родную я не могу. Москва тоже так и не стала моим домом: два последних года я снимаю небольшую студию на «Университете», а до этого жил в общаге. Назвать что-то из этих мест домом у меня никогда не возникало никакого желания. Существует мнение, что дом – это не место, а люди, создающие в нем атмосферу. Если представить, что это так, у меня сегодня появилось ощущение, что Лера – это и есть мой дом. Необъяснимая фигня, но сейчас, когда мы лежим с ней на палубе яхты, она сладко сопит у меня под мышкой, а я смотрю, как угасают последние звезды и светлеет небо на горизонте, я испытываю абсолютную гармонию чувств, мыслей и ощущений. И мне хорошо. Это состояние – не страсть, не радость обладания, не эгоистичная гордость от того, что я оказался у Леры первым мужчиной. Это тепло, спокойствие, ставший родным аромат мяты и мандаринов и близость, физическая и эмоциональная, которая словно дополняет меня. Ставит на нужное место кирпичик, которого недоставало в стене, теперь на этом самом месте можно начинать строить дом, которого у меня так давно не было.

Лера что-то бормочет во сне и теснее прижимается к моей груди. Я обнимаю ее крепче, тычась носом в ее макушку, отчаянно сопротивляясь естественному утреннему возбуждению и одновременно желанию дать ей поспать еще немного.

На самом деле нам уже давно пора. И я, и Лера должны успеть в лагерь до горна, отмеренное нам время неумолимо утекает, но мне так не хочется нарушать совершенство этого момента, так не хочется уезжать: кто знает, когда нам в следующий раз удастся побыть вместе.

– Лера, – шепчу я ласково, выждав драгоценные минуты. – Пора просыпаться.

Она вздыхает и умилительно трется щекой о мою грудь, но глаза не открывает.

– Лера, уже утро, – повторяю я, касаясь свободной рукой ее щеки.

Она что-то неразборчиво мычит и забавно морщит нос, на котором собираются точки-веснушки. В следующий миг длинные ресницы вздрагивают, и девушка открывает глаза.

– Ох, – бормочет она удивленно, вскакивая так быстро, что я не успеваю ее удержать. – Я уснула.

– И? – с улыбкой спрашиваю я, забавляясь ее трогательным замешательством и сонным выражением на прекрасном лице.

– Извини, я не хотела. – Она одновременно пытается пригладить взъерошенные волосы и поправить рубашку, мою рубашку, которая сползла с одного плеча.

– Чего ты не хотела? – уточняю я, откровенно наслаждаясь ее смущением.

– Засыпать.

– Что в этом плохого?

– Нам пора возвращаться? – отвечает она вопросом на вопрос.

– Пора, – подтверждаю я, не скрывая сожаления. – Но мы еще вернемся, если захочешь.

Протянув руки, я заключаю Леру в объятия и, невзирая на слабый протест с ее стороны, притягиваю к себе.

– Мне надо почистить зубы, – шепчет она застенчиво, едва приоткрывая рот.

– Угу, – бормочу я, целуя ее в бровь, в висок, в скулу и уголок сжатых губ.

– Кирилл, ну, пожалуйста.

– Расслабься, – советую я.

Не дав девушке возможность увернуться, я прижимаюсь губами к ее губам, раздвигаю их языком, легонько прикусываю зубами. Мои руки медленно ползут по всем изгибам ее тела, поднимая льняную рубашку, наслаждаясь гладкостью и теплотой обнаженной кожи.

С приглушенным горловым стоном оборона Леры падает. Тонкие руки обвивают меня за шею, губы раскрываются, а язык включается в чувственную игру. Но эта игра совсем не та, что была ночью. Эти поцелуи другие – не жгучие, а почти ленивые. В них нет бешеной страсти, а лишь нежность и теплота, которые не приближают, а отдаляют момент кульминации.

– Ты, блин, просто чудо, – бормочу я, посасывая мочку ее уха.

– Еще, – выдыхает Лера, подставляя шею моим губам.

Не в силах отказать себе и ей в удовольствии, я послушно касаюсь языком ее кожи, прочерчивая влажную дорожку от уха до ямочки у основания шеи. Лера покрывается мурашками, ее дыхание становится рваным и бурным, а градус возбуждения между нами подскакивает сразу на несколько пунктов.

– Еще, – стонет она, характерно двигая бедрами, сводя меня с ума.

– Эй, потише. Тебе, скорее всего, сегодня нельзя, – шепчу я, стараясь сохранить рассудок. – Может быть дискомфорт.

– Неважно, – бормочет Лера, запуская тонкие пальцы мне в волосы. – Я тебя хочу.

– Нас могут увидеть.

Она резко замирает, а потом так же торопливо отстраняется от меня, начиная поправлять рубашку. Ее выразительные глаза в это время бегают по сторонам, осматривая абсолютно пустую набережную, которая лентой вьется в пятидесяти метрах от пришвартованной яхты.

– Я не знала… Не подумала…

– Прекрати паниковать, – говорю насмешливо, приподнимаясь, чтобы заключить ее в объятия и еще немного продлить сладость момента. – Еще слишком рано для случайных туристов.

– Я чувствую себя глупо, – говорит она смущенно, пряча лицо у меня на груди. – Ты, наверное, думаешь, что я ненормальная.

– Я думаю, что ты совершенно очаровательна, – отвечаю я с улыбкой и, отстранившись, звонко целую девушку в кончик носа. – Но нам, к сожалению, пора.

Лера шарит рукой по столику и находит на нем телефон.

– Ого, почти шесть, – говорит она изумленно.

– Именно, – подтверждаю я, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку, чтобы помочь встать.

– Мы опоздаем к зарядке? – спрашивает она обеспокоенно. – Я обещала девочкам, что вернусь к тому времени.

– Если поторопимся, не опоздаем, – обещаю я. – У тебя есть десять минут, чтобы переодеться и умыться. Внизу есть зубная щетка. А я пока здесь приберу.

Лера кивает и, захватив с собой сумку и одежду, торопливо идет к лестнице в каюту. Наступив на первую ступеньку, вдруг оборачивается.

– Спасибо, Кирилл, – говорит она, глядя мне в глаза. – Что бы ни случилось в будущем, эту ночь и это утро я никогда не забуду.

Глава 33

– Твою мать, смотреть на твою довольную физиономию уже тошно, – сообщает Паша, лениво потягивая кофе. – Ты хоть для приличия сдерживайся. У некоторых, например, бурных ночей уже пару недель не было. Может, нам завидно.

– У-у-у, – вторит ему Матвей, вгрызаясь зубами в сладкую булку с джемом. – Наш мальчик потерял голову от любви.

– Завалите уже, ради бога, – задвигаю беззлобно, продолжая неспешно пережевывать омлет. – Не о чем поговорить вам, что ли?

Меня бесит быть предметом их насмешек, но, будь на моем месте кто-то из парней, я бы сам не удержался от подобных подколов. Так что приходится сцепить зубы и надеяться, что уже завтра случится что-то новое и наш с Лерой неожиданный союз перестанет быть новостью номер один.

– Непривычно видеть тебя таким томным, мой мальчик, – говорит напарник.

– Паш, заканчивай, ладно? – цежу я. – Я уже все понял: тебя бесит, что у меня все зашибись.

– Эй, ты чего? – Друг внезапно становится серьезным. – Ничего такого, брат. Я очень рад за тебя.

– Лера – классная девчонка, – авторитетно добавляет Матвей, словно знает девушку лучше всех, и мне отчего-то хочется ему втащить.

– Она особенная, – поправляю я, посылая ему предостерегающий взгляд. – И на этом давайте закроем эту тему.

– Как скажешь, Кир. Без обид, ладно? – Матвей хлопает меня по плечу. – Просто ты так редко даешь нам повод обсудить тебя, что мы немного увлеклись.

Немного – это слабо сказано. Мне кажется, обсуждение моей личной жизни не заканчивается уже больше часа, с тех пор как я вернулся в «Синичку» после ночного рандеву на яхте.

– На озеро сегодня не пойдем, я правильно понял? – говорю я, чтобы сменить направление беседы за завтраком.

– Да. Панин и Ваня пообещали в одиннадцать организовать пенную дискотеку, поэтому остаемся в лагере.

– На стадионе, что ли?

– Возле летнего кинотеатра, – поправляет Паша. – Физкультурник там второй день копошится. Вчера пушки привезли для пены.

– Что-то я пропустил эту информацию.

Ребята заговорщически переглядываются и дружно усмехаются.

– А тебя в последнее время вообще мало что интересует, – напоминает Матвей. – Кроме одной привлекательной цыпочки с классными ногами.

Недовольно поджав губы, я вынужден признать правоту друга. Кроме Леры, меня мало что интересует с того самого дня, как я нашел ее в лесу и отвел в больницу. Голова забита мыслями о ней, планами, мечтами.

– Я тогда заберу сейчас мальчиков на баскетбол, – говорю я. – Кто-то из вас хочет присоединиться?

– Я пас, – говорит Матвей.

– Я отведу Колю Кретова в медпункт и присоединюсь, – отвечает Паша.

– А что с ним? – интересуюсь я, слегка раздраженный тем фактом, что выпал из обычной жизни отряда.

– Жаловался на боль в руке, – говорит Матвей. – Они вчера боролись с Никитой, а это никогда ничем хорошим не заканчивается.

Я делаю глоток кофе, мысленно соглашаясь с приятелем, и вдруг ощущаю прилив тепла в грудной клетке. Голова как по команде поворачивается влево, а взгляд ищуще скользит по столовой, пока не фокусируется на Лере – моей Лере, которая в этот самый миг заходит в столовую.

Наши глаза встречаются. Несмотря на расстояние в пару десятков метров, между нами словно пробегает искра. Кровь стремительно приливает к щекам, подмышкам и в область паха. Сердце екает и переходит на галоп. Я сдержанно киваю ей в знак приветствия, слегка ошарашенный бурей чувств, которую вызвало появление девушки, и, прежде чем она переключает внимание на Катю, получаю в ответ смущенную улыбку.

– Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, Кирилл и Валерия, – не удерживается от комментария Матвей, картинно хватаясь за сердце.

– Они все плохо кончили, – напоминаю я натянуто, сомневаясь в уместности такого сравнения.

– Ой, ладно тебе. – Волков корчит постную мину. – Не грузи.

До конца завтрака я стараюсь не смотреть на Леру и включаюсь в беседу парней, но порой забываюсь – смотреть на эту девушку, мою девушку, чересчур приятно, чтобы я мог отказаться от этого удовольствия. Сегодня она не стала поднимать волосы, поэтому они мягкими светлыми волнами окружают ее лицо, ласкают шею и падают на плечи, вызывая во мне страстное желание запустить в них пальцы и потянуть на себя. Совсем так, как я делал этой ночью.

– Кир, а ты?

Вопрос Паши застает меня врасплох. Я озадаченно смотрю на друга, понятия не имея, о чем он спрашивает.

– Матвей предлагает после отбоя собраться сыграть в мафию, – поясняет парень с понимающей ухмылкой.

Не задумываясь, я отказываюсь, понимая, что вечер, если он будет свободный у нас обоих, я предпочту провести в компании Леры. Даже если мы останемся на территории «Синички» и мне нельзя будет распускать руки, целомудренную прогулку с ней по тенистым аллеям лагеря я предпочту любому движу с парнями.

Лера. Ищу ее глазами и на какие-то секунды зависаю: не знаю, это она только на меня так действует или действительно неотразимая, но перестать на нее пялиться – задачка из серии «Миссия невыполнима». Просто какое-то помешательство. Мы расстались час назад, а я уже скучаю. И просто видеть ее точеный профиль мне теперь недостаточно – хочется ее касаться, целовать, дышать с ней одним воздухом на двоих, чтобы утолить это дикое желание, которое перерастает в жизненную необходимость, в потребность.

– Ладно, – говорю я Паше, допивая кофе, – я забираю ребят на баскетбол. Подтягивайся.

Бросив последний взгляд на Леру, которая о чем-то живо беседует с Катей, я ухожу из столовой в компании моих ребят. Мне надо сосредоточиться на тренировке. Время для удовольствия будет позднее.

Глава 34

Понятия не имею, кому принадлежит идея пенной дискотеки, потому что раньше ее в «Синичке» никогда не устраивали, но это стопроцентное попадание в аудиторию. Дети от зажигательных танцев под пенным водопадом просто в восторге, причем дурачатся не только малыши – всеобщее веселье захватило даже ребят-подростков из моего отряда, а они, как правило, воздерживаются от любых проявлений «детскости».

Впрочем, в восторге не только дети. Пока мы с Пашей и Матвеем скромно стоим у забора, наблюдая за происходящим со стороны, вожатые из других отрядов принимают активное участие в полуденной вечеринке. Моя Лера, конечно, в центре событий: скачет под хит «Дискотеки Аварии» про беззаботное детство, громко поет и заразительно смеется с девчушками из первого – вот кто умеет на сто процентов жить моментом. В маленьком топе-бикини, в коротких джинсовых шортах, с ворохом браслетов на тонких запястьях, с волосами, заплетенными в косу, она кажется не то феей из сказки, не то языческой богиней, волей случая занесенной в обыденность. Пышная пена покрывает ее грудь и живот, липнет к волосам, полностью скрывает ноги, но она радуется, как ребенок. Если бы только мы не были связаны обязательствами и работой, я бы сейчас подошел к ней, схватил в охапку и поцеловал прямо посреди этого пенного безумия. Потому что хочется до боли, потому что не целовать ее, когда она такая – яркая, безумно привлекательная и желанная, просто невозможно. А еще потому, что я хочу, чтобы все понимали – это моя девушка.

Я никогда не был собственником, но после сегодняшней ночи что-то во мне изменилось окончательно и бесповоротно. Теперь я ревностно воспринимаю любой направленный в сторону Леры взгляд, а смотрят на нее все: Матвей, Паша, Ваня-физкультурник, пятнадцатилетние парни из моего собственного отряда, аниматоры в костюмах. Она как солнце – теплая, живая, от нее исходит такой свет, что невозможно на него не реагировать. И вместе с осознанием ее тотальной привлекательности для противоположного пола во мне просыпается какое-то первобытное чувство: незнакомое ранее, ненужное и даже пугающее ощущение, к которому я совершенно не готов. Скорее всего, дело в том, что я стал у нее первым мужчиной, может быть, здесь что-то иное, но яростная потребность утверждать свои права на эту девушку становится необходимостью, которую я не в силах побороть.

Парадокс: она ведь для меня не первая. Я влюблялся раньше, я, черт возьми, два года жил с девушкой, к которой питал какие-то чувства. Но ничего похожего на бесконтрольную бурю эмоций, которую я переживаю сейчас, я никогда не испытывал. Лера Александрова воздействует на мои гормоны абсолютно непредсказуемым образом, ставя меня в тупик, заставляя совершать поступки, которые мне несвойственны, и думать о том, о чем я думать не привык.

Пока я веду этот бессмысленный диалог сам с собой, девушка наклоняется и зачерпывает руками огромный ком пены, чтобы запустить его вверх. При этом ее грудь соблазнительно вырисовывается под эластичной тканью топика, заставляя низ моего живота скрутиться в спазме, а разум затуманиться похотью. Ловлю себя на том, что слежу за каждым ее движением, наплевав на приличия, не заботясь, что мой интерес станет чересчур явным, что кто-то заметит. Я не представляю, что со всем этим делать. Леры в моей голове слишком много и одновременно слишком мало, она повсюду, но мне все равно не хватает. Это непросто влечение, это пустившая корни одержимость.

Словно почувствовав на себе мой жадный взгляд, девушка резко поворачивает ко мне светловолосую голову. Всего мгновение на ее лице отражается растерянность: она заливается румянцем, облизывает губы, но глаза при этом не отводит и даже слегка приподнимает брови, будто испытывая меня на прочность.

Черт бы ее побрал. Я всегда считал себя разумным человеком, наивно полагал, что присутствие детей, окружение, обязательства сдержат меня от необдуманных поступков. Что ж, я ошибался. Не анализируя, ничего не планируя, не говоря ни слова, я удерживаю ее взгляд и киваю в сторону крытых кладовок на дальней стороне площади, в которых хранятся декорации.

Да, это опасно. Да, это глупо. Но здесь и сейчас я просто умру, если не сожму ее в объятиях. Поэтому я готов рискнуть. Вопрос, готова ли она?

Бросив парням что-то невразумительное про то, что мне надо отлучиться, с бешено бьющимся сердцем я иду к бревенчатым кладовым. Я понятия не имею, пойдет ли за мной Лера, надеюсь, что пойдет, потому что иначе я или сойду с ума, или брошусь за ней в пену и вытащу оттуда у всех на виду.

В тишине старой кладовой я провожу минуту, которая кажется мне вечностью, прежде чем скрипучая дверь открывается, впуская внутрь солнечный свет.

– Кирилл? – раздается неуверенный голос Леры, который током проносится по моим оголенным нервам.

– Иди сюда.

Несмотря на приказной тон и откровенные слова, я не жду, пока девушка подойдет. Я сам иду навстречу, нетерпеливо хватая ее в объятия и прижимая к себе.

– Что ты хотел?

– Тебя… сейчас! – выдыхаю исступленно.

Я запускаю пальцы в ее волосы, обхватываю затылок, упиваясь изумленным выражением на ее лице.

– Кирилл, нас могут увидеть, – шепчет она, пока я целую ее шею.

– Сюда не придут, – убеждаю я грубовато. – А я не могу…

Отбросив сдержанность, я обрушиваю на Леру всю силу своей страсти. Мы словно поменялись местами. Вчера вечером торопилась она, сейчас секунда промедления грозит помешательством мне.

Припав к ее губам, я одним движением проникаю языком во влажную полость ее рта, целую жадно, с неудержимой горячностью. От ощущения ее мягких и теплых губ, от сбившегося дыхания, от маленьких ручек, которые шарят по моей спине, у меня плавится мозг. Ноги становятся ватными, и я приваливаюсь руками к стене кладовой, подминая под себя Леру. Спина девушки оказывается прижатой к доскам, и я подхватываю ее под ягодицы, немного приподнимая, не скрывая своего возбуждения. Я понимаю, что тороплюсь, но возбуждение становится чересчур болезненным, чтобы медлить.

– Хочешь, чтобы я остановился? – спрашиваю я, мысленно содрогаясь от мысли, что она может сказать «да». Но Лера отрицательно мотает головой и тянется ко мне, кажется, с не меньшей страстью, чем та, что бушует во мне.

Одним резким жестом я задираю ее топ. Ставлю ее на ноги и тяну вниз молнию на шортах, следом скатывая плотную ткань с бедер. Лера включается в игру и нетерпеливо стягивает с меня шорты вместе с эластичными трусами. Ее руки дрожат. Глаза сверкают каким-то безумным блеском, а зрачки почти полностью скрывают от меня фиолетовую радужку глаз.

Новая волна возбуждения прокатывается по моему телу. Мысли плывут, похоть затмевает рассудок. Ощущение такое, словно я принял какой-то допинг, от которого кровь быстрее течет по венам. В сознании не остается ничего, кроме ненасытной жажды, желания раствориться в другом человеке без остатка. Давно уже… Точнее, никогда еще я не испытывал подобного примитивного удовольствия.

Голова Леры запрокидывается. Глаза, затуманенные страстью, закатываются. Все ее тело пронизывает дрожь, щеки пылают, она закусывает губу, словно старается удержать крик, а я ощущаю колоссальное удовлетворение.

– Посмотри в мои глаза, – грубо командую я, заводя ее ладони себе за шею, наслаждаясь тем, каким податливым и покорным становится ее тело в моих руках. – Держись за меня.

– Хорошо, – сипло отзывается она с готовностью, которая трогает какие-то особые струны в моей душе.

– Я постараюсь быть осторожнее. – И на этот раз в моем голосе, помимо страсти, слышится просьба о снисхождении.

Ночью я старался продлить наше обоюдное удовольствие, но сейчас все выходит иначе – быстро, резко, неистово. Я забываю про защиту – забываю вообще обо всем. Наше соитие страстное, отчаянное, почти грубое. Оно отзывается мучительными спазмами во всем теле от макушки до кончиков пальцев. Я задыхаюсь, жадно хватая ртом воздух, мощно двигаясь, задавая ритм, за которым Лера безропотно следует.

Когда все заканчивается, я прячу лицо в сгибе ее шеи. Обоняние начинает фиксировать знакомый аромат цитруса и мяты, слух различает громкие басы дискотеки за деревянной стеной, вместе с тем меня затапливает чувство вины.

Что, черт возьми, я наделал?

– Прости меня, – бормочу я, потрясенный случившимся. – Я сам не знаю… Господи. Я так хотел тебя.

– Ш-ш-ш… – Лера притягивает мою голову ближе, нежно гладит волосы, согревает их дыханием.

– Я сделал тебе больно? Я… Черт. Совершенно забыл о предохранении.

– Нет, ты не сделал мне больно. – Она отстраняется, обхватывает мои щеки руками, вынуждая меня смотреть ей в глаза. – Слышишь? Ты не сделал мне больно. И у меня безопасные дни.

– Я потерял голову, – корю себя. – Совершенно сошел с ума.

– Мне воспринимать это как комплимент? – мягко спрашивает она все еще сиплым от страсти голосом.

– Комплимент… – повторяю я механически. – Лер, мне кажется, я в тебя влюбился.

Она замирает в моих руках. Из ее горла вырывается какой-то свистящий выдох.

– Тебе только кажется? – уточняет она шепотом. – А я отчаянно и бесповоротно люблю тебя.

Глава 35

С того дня для меня начинается удивительное лето, до краев наполненное Лерой: ее смехом, ее блеском, запахом ее волос, вкусом ее губ, улыбками, смущением, жизнерадостностью, оптимизмом, способностью делать мир вокруг себя ярче и милее. На бумаге это выглядит до ужаса избито, но, кажется, я не могу надышаться ею. Даже если мы проводим весь день вместе, уже вечером мне ее не хватает. Когда мы не рядом, внутри словно сжимается какая-то пружина, но стоит девушке попасть в поле моего зрения – пружина лопается, и я снова дышу. Полной грудью, легко, беззаботно – так бывает только в ее присутствии.

Еще одно клише: благодаря Лере я постоянно нахожусь в каком-то неизвестном мне ранее состоянии перманентного возбуждения. Но относится это не только к физическому влечению, которое, кажется, разгорается все сильнее по мере развития наших отношений: девушка пробуждает во мне целую гамму чувств, которые варьируются от теплоты и нежности до болезненной одержимости. Она заставляет мой мозг работать иначе, показывает мир другими глазами и учит видеть красоту там, где я видел обыкновенность.

Никогда я не надеялся встретить кого-то столь чудесного, как Лера. В ней невероятным образом сочетаются страстность и невинность, женственность и детская непосредственность, ум и дерзость, доброта и строгость, если того требуют обстоятельства. Иногда мне хочется ущипнуть себя – она так хороша и мне с ней так хорошо, что это кажется нереальным.

Наша с ней история развивается стремительно, словно отношения поставили на перемотку. Во многом это происходит из-за того, что мы оба понимаем – отведенное нам время в лагере неумолимо тает, а будущее неопределенное и туманное. Но, как бы то ни было, к концу первой недели нашей любви в лагере не остается никого, кто бы не знал, что мы встречаемся. Даже Панин, которого я всячески стараюсь избегать, оказывается в курсе моих романтических отношений с его племянницей. К счастью, в них он больше не лезет.

Каждую ночь я засыпаю с мыслью, что завтра увижу Леру. Каждое утро просыпаюсь в нетерпении и жду встречи. По утрам мы вместе бегаем, днем пересекаемся на тренировках и обедах, по вечерам стараемся объединить свободное время отрядов, а ночи хотя бы раз в неделю проводим вдвоем, прячась в уединении моей машины или уезжая в город.

Дни летят, сохраняя в шкатулке воспоминаний простые, но в то же время ценные сюжеты: как мы голышом купаемся в озере на рассвете, как любим друг друга в тени густых деревьев в чаще леса, как не можем расстаться по вечерам, подолгу говоря «до встречи» и целуясь до тех пор, пока нам хватает дыхания. Впервые за долгое время я ощущаю себя по-настоящему счастливым. И только одна вещь омрачает летнюю идиллию – не прекращающиеся ни на день звонки ее Романа.

Я с самого начала не делал секрета из того, как отношусь ко всей этой ситуации. Говорил Лере прямо, что он использует ее и манипулирует своим состоянием, чтобы ее контролировать, но она пропускала мои опасения мимо ушей. В конце концов, когда звонки внезапно прекратились, я начинаю подозревать, что она скрывает от меня сам факт того, что они общаются. При мне она больше никогда не снимает трубку. Думаю, она специально выключает звук на телефоне, чтобы я даже не понимал, когда этот Рома звонит. Несколько раз за две недели она уезжает к нему, чем приводит меня в состояние бессильной ярости. Я предлагаю отвозить ее сам и ждать в машине, но Лера категорически отказывается, настаивая, что навещать его – это ее, и только ее, обязанность, которой она не готова со мной делиться. Это злит, нервирует, расшатывает и без того хрупкую картину наших отношений, но в конце концов я вынужден принять это. Что еще мне остается?

Однажды утром, когда мы с ней отдыхаем после пробежки, привалившись спинами к поваленному бревну у озера, я завожу разговор, ход которого продумывал уже некоторое время.

– Лер, когда лето закончится, – начинаю я неуверенно, поглаживая ее ладонь, которая покоится на моей коленке, – поехали со мной в Москву.

Она застывает. Поворачивает голову, ее выразительные фиалковые глаза затуманиваются эмоциями, которые я не могу распознать.

– В Москву? – повторяет она шепотом. – Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

– Я снимаю квартиру, где мы вполне можем жить вдвоем. Я о тебе позабочусь.

Некоторое время она молчит.

– А моя учеба?

– У тебя же тоже последний год и диплом остались? – спрашиваю я, испытывая неимоверное облегчение из-за того, что она не отказала сразу, а всерьез размышляет над моим предложением. – По необходимости сможешь ездить в университет, но зато мы будем вместе.

Она закусывает губу. Между бровями появляется складка.

– Ты не хочешь? Если это так – просто скажи. Насиловать тебя я не буду, – говорю резче, чем мне бы того хотелось.

– Что ты? – Она мотает головой. – Я хочу. Просто много сложностей…

– Это ты усложняешь. На самом деле все проще, чем тебе кажется. В конце концов когда-то ты уже срывалась с привычного места и начинала все заново, – напоминаю я. – Я же предлагаю тебе начать все заново со мной.

Лера облизывает губы и склоняет голову набок, отчего каскад ее блестящих светлых волос падает на лицо, скрывая от меня его выражение.

– Давай не будем загадывать, – просит она мягко, но я улавливаю в ее словах необъяснимую горечь. – У нас впереди июль. Это то, что я сейчас готова тебе пообещать. Время покажет, что будет дальше.

Это не тот ответ, на который я рассчитываю, но единственный, который получаю. Потом Лера тянется ко мне, трется носом о мои губы и целует. Я поддаюсь ей, включаюсь в ее игру, но не по-настоящему. Меня неотступно преследует мысль, что девушка от меня отстраняется. Снова. И что в ней скрыты сразу несколько миров, как бы я ни старался, доступ у меня есть далеко не к каждому.

Глава 36

Весь следующий день Лера занята. Она отвечает на мои сообщения с задержкой, не появляется на обеде и полднике, только перед ужином мне удается прижать ее к стене и потребовать объяснений.

– Много дел, – отвечает она уклончиво. – Встретимся после отбоя, да?

– Лер, – говорю строго, даже не пытаясь скрыть раздражения, – если у тебя что-то произошло, я хочу знать.

Она улыбается мне, привычным жестом проводит рукой по моему плечу в попытке успокоить:

– Все нормально.

– Это из-за того, что я вчера сказал? Из-за Москвы? – вглядываюсь в ее лицо, стараясь по реакции понять, что ее волнует, но Лера собранна и закрыта. Не подкопаешься.

– Это не из-за Москвы. – Ее голос звучит тихо и немного обиженно. – Не думай так, пожалуйста. Неужели ты всерьез считаешь, что я не хочу быть с тобой? После всего, что было?

– Я не знаю, что думать. – Я развожу руками. – Ты в последние дни ведешь себя странно, и мы почти не видимся.

– Я же сказала – много дел, – говорит она спокойно. – Дядя попросил меня помочь ему с документами – я сегодня половину дня провела у него в кабинете, разбирая архивы.

– А мне почему не сказала?

– Ты не спрашивал, – защищается она. – Я пойду, ладно? Очень проголодалась.

Когда девушка уходит, я долго смотрю ей вслед, пытаясь погасить необъяснимую тревогу. Да, она действительно может быть занята. Да, она не обязана отчитываться передо мной обо всем, что у нее происходит. И все же с ней что-то не так. И я могу поспорить на что угодно – это не связано с документами Панина.

Раздосадованный поведением Леры, я с трудом дожидаюсь вечера. Терпеть не могу эти игры – если для нее что-то изменилось, поменялись приоритеты или даже отношение к нашим встречам, я хочу это знать, а не пребывать в блаженном неведении.

После отбоя в вожатской как-то особенно много народа. Похоже, наш трюк с камерой GoPro приняли на вооружение другие отряды, поэтому от каждого сегодня пришли минимум по двое вожатых. Мне эта тусовка не по душе – очень шумно, очень многолюдно и полно ребят, с которыми я вообще не общаюсь. Я привык к более камерным посиделкам, а сегодня тут аншлаг. И ради этого терять время, которое я могу провести наедине с Лерой? Нет уж, спасибо.

– Давай уйдем? – шепчу я ей на ухо, не упуская возможности слегка прихватить зубами мочку.

– Давай, – соглашается она с готовностью.

Прежде чем последовать за мной, тянется к столику с алкоголем и хватает пластиковый стаканчик с «Аперолем», который намешал Матвей. За все время, что мы знакомы, я видел ее с алкоголем в руках лишь однажды, а вечеринок у нас было предостаточно еще в Екатеринбурге. Еще более подозрительно, что, пока мы идем по тенистым аллеям лагеря к моей машине, она полностью опустошает стаканчик и бросает его в урну. Если до этого у меня были сомнения, что я надумываю проблему, то теперь я уверен – Лера недоговаривает. И будь я проклят, если сегодня не вытрясу из нее правду.

– Что стряслось? – без прелюдии спрашиваю я, бесцеремонно заталкивая девушку на заднее сиденье и усаживаясь рядом. – Если скажешь, что ничего, я не поверю и уйду отсюда.

Она ловко перекидывает ногу и усаживается на мои колени, обвивая руки вокруг моей шеи и целуя в губы. Я ощущаю на языке вкус алкоголя и мяты, первые вспышки возбуждения начинают танцевать в животе, но на этот раз ей не удается сбить меня с толку.

– Говори, – бросаю я, удерживая ее лицо ладонями так, что она не может поцеловать меня снова.

– Нечего говорить, – обиженно говорит она, надувая губы. – Сегодня был чертовски сложный день. И я соскучилась.

Лера делает новую попытку приблизиться, но я не позволяю. Хмурюсь, ощущая, как растет между нами напряжение, которое на этот раз не имеет ничего общего с возбуждением. Эта ссора – наша первая ссора с того момента, как мы начали встречаться.

– В глаза смотри, – командую жестко. – Лера, я жду.

– Ладно, – вздыхает она разочарованно и послушно находит глазами мои глаза. – Я разговаривала с мамой Ромы. Завтра мне нужно будет уехать.

– Зачем? – Во мне закипает негодование.

Я так и знал, что тут не обошлось без этой херни из ее прошлого. С самого начала чувствовал, что этот парень от нее не отвяжется, что бы там Лера ни говорила мне про их платоническую дружбу и чувство долга.

– Я ему нужна.

– Мне ты нужна тоже, – напоминаю я неожиданно резко, с трудом контролируя голос.

– Не так, как ему.

– Твою мать, Лера, и что это должно означать? – взрываюсь я.

– Только то, что я сказала. – Она тоже повышает голос. – Мне надо его проведать. Я обещала.

– Я поеду с тобой, – заявляю безапелляционно, прикидывая, смогу ли урвать незапланированный выходной.

– Нет, не поедешь. Я сама.

– Лера, – говорю я, понимая, как строго и сердито звучит мой голос.

– Кирилл, – парирует она, вызывающе глядя мне в глаза, но через мгновение тяжело вздыхает. – Пожалуйста, не усложняй. Ты знаешь, что я чувствую перед ним, перед его семьей свою ответственность. Просто поверь мне.

– Я тебе верю. Ему – нет.

– Ты его не знаешь, чтобы так говорить.

– Того, что я знаю от тебя, достаточно, чтобы понять, что он тобой манипулирует.

– Это не так.

Господи, как же бесит, что она постоянно становится на его сторону.

– А как?

– Мы что, проведем этот вечер за бессмысленным спором? – спрашивает она, насупившись.

– Это так не работает, Лера. Отношения, – я делаю ударение на этом слове, – так не работают. Этот спор далеко не бессмысленный.

– Ты знаешь, что я не могу не поехать, – говорит она спокойнее. – Я должна.

– Тогда позволь мне поехать с тобой.

Она вздыхает и слезает с моих колен, усаживаясь на свободное сиденье рядом.

– Ты не можешь поехать со мной. Не в этот раз.

– Почему?

– Потому что Рома о тебе не знает. С него достаточно потрясений.

– То есть то, что у тебя появился нормальный парень, для него станет потрясением? Вроде бы ты говорила, что вы просто друзья.

– Так и есть. Но он сейчас очень ранимый. Господи, Кирилл, ну подумай сам. Я должна его подготовить, предупредить.

Я ни черта не понимаю в ее логике. Знаю только, что так дальше продолжаться не может. И что у этого Ромы на Леру совсем не дружеские планы. Либо так, либо она мне что-то недоговаривает.

– Я согласен отпустить тебя завтра одну, если ты пообещаешь, что расскажешь ему обо мне и в будущем я буду сам отвозить тебя к нему в санаторий, – говорю твердо, чтобы она не сомневалась, что на этот раз я не шучу. – Если нет – давай заканчивать все прямо сейчас, потому что я терпеть это не собираюсь. Ты моя девушка, черт возьми, а каждую неделю ездишь неизвестно куда и неизвестно к кому.

– Я рассказала тебе про Рому, – начинает она воинственно. – Я никому о нем не рассказывала, только тебе и…

– И я ценю твою честность и доверие, – перебиваю я ее тираду. – Но это не меняет факта: я не собираюсь и дальше молчаливо стоять в сторонке, пока этот парень вьет из тебя веревки. Я ясно выражаюсь?

Лера упрямо поджимает губы. Молчит минуту, две. И я начинаю с ужасом осознавать, что в этой битве у меня нет козырей – она может выбрать его, и я ничего не смогу с этим поделать.

– Ладно, – бурчит она.

– Ладно что? – уточняю сиплым от волнения голосом.

– Ладно, я расскажу ему о тебе. О нас.

– Ну, вот и договорились, – бросаю я удовлетворенно, просовывая руки ей под ягодицы и возвращая на теплое место на моих коленях. – Можешь продолжать.

– Я ничего не делала, чтобы продолжать, – говорит она, обиженно отворачивая от меня голову.

– Ну, тогда продолжу я, – и с этими словами стремительно накрываю ее губы своими в горячем и жадном поцелуе, цель которого показать ей, что она моя, и только моя. А делиться своим я не намерен.

Глава 37

Леру я отпускаю только на рассвете. Ни я, ни она не высыпаемся, сначала долго занимаясь любовью на заднем сиденье моего «Доджа», а потом разговаривая о болезненном прошлом, тактично обходя насущные проблемы настоящего. Вспоминаем детство, делимся школьными историями, я рассказываю ей, как сложно мне было, когда умер отец, а она – какую травму ей нанесло повторное замужество матери.

Этой ночью мы как-то по-особенному сближаемся. Наверное, на всей Земле сейчас не найти человека, который знал бы обо мне больше, чем теперь знает Лера. Это немного пугает, потому что, даже несмотря на ночные откровения, мне кажется, что девушка прячет от меня большую часть себя, но вместе с тем я ощущаю эйфорию и освобождение, понимая, что, пока в моей жизни есть Лера, я никогда не буду считать себя одиноким.

Прощаясь с ней у входа в «Синичку», понимая, что на территории лагеря я не смогу позволить себе лишнего, я особенно долго держу ее в объятиях, вкладывая в прикосновения и поцелуй всю нежность и любовь, которые к ней испытываю, и будто бы извиняясь за грубость, которую позволил себе вчера.

– Мне пора, – тихо выдыхает она, пока я покрываю короткими и легкими поцелуями ее шею. – Ты знаешь, мне еще нужно переодеться, а через двадцать пять минут за мной приедет такси.

Я не хочу ее отпускать. Возможно, это банальная ревность, но мне физически некомфортно из-за того, что она уедет, поэтому я продолжаю ее целовать, наслаждаясь тем, с какой готовностью слушается меня ее тело.

– Кирилл, пожалуйста. – В ее голосе звучит мольба, которую я не могу игнорировать.

С тяжелым сердцем я отстраняюсь от нее, но продолжаю держать в объятиях.

– Напишешь мне, когда вернешься? – спрашиваю я, целуя ее в нос.

– Напишу, – отвечает она, ласковым касанием поправляя мои волосы.

Я стараюсь держаться. Не нагнетать обстановку, потому что мы уже все проговорили вчера, но мысль о том, что мне предстоит провести целый день без нее, а она в это время будет в токсичном обществе другого человека, к которому я не испытываю ни капельки доверия, нервирует меня. И все же я не хочу показывать ей ту борьбу, которая ни на секунду не прекращается у меня внутри. Хочу быть спокойным для нее, чтобы она ехала с легким сердцем, и обещаю себе, что это в последний раз, когда я отпускаю ее одну.

– Не задерживайся, ладно?

– Кирилл, ты же знаешь, я вернусь, как только смогу.

Я киваю, еще раз сжимая ее в объятиях, зарываясь носом в ее волосы, стараясь надышаться ее запахом. С тех пор как мы начали встречаться, Лера несколько раз ездила на встречу к Роме и его матери, но сегодня предстоящая разлука кажется мне по-особенному тяжелой.

– Я люблю тебя.

От этих слов, произнесенных нежным девичьим голосом, в груди немного отпускает.

– Я люблю тебя, синичка, – отвечаю ласково. – До вечера.

Целый день я не могу найти себе места. Пытаюсь погрузиться в дела отряда, с удивлением отмечая, что, пока я был занят личными отношениями, парни по очкам оторвались от первого, но даже тут, вместо того чтобы порадоваться, вспоминаю Леру. Наше пари. До конца этой смены остается чуть больше недели – если не произойдет чего-то сверхъестественного, первый отряд должен будет поменяться с нами домиками и отдать нам название. А я, вот удивительно, с большим удовольствием бы проиграл и исполнил желание одной особенной вожатой.

– Как у вас с Лерой? – Вопрос Паши застает меня врасплох, я даже вздрагиваю от неожиданности.

Матвей сегодня выходной, а мы со Степановым сидим в тени дерева, наблюдая, как мальчики учатся вязать узлы на мастер-классе по выживанию в лесу.

– Нормально все. – Я пожимаю плечами, не желая распространяться на волнующую меня тему. – Почему спрашиваешь?

– Ты в последние дни ходил хмурый и напряженный. Прости, если лезу не в свое дело, но я начал волноваться.

– С Лерой сложно постоянно быть счастливым, – невесело усмехаюсь я. – Она слишком непредсказуема, чтобы я мог расслабиться и просто плыть по течению.

– Значит, все-таки проблемы в раю? – проницательно уточняет приятель.

– У нее есть обязательства, которые меня раздражают, – отвечаю уклончиво, понимая, что не вправе откровенничать с другом о личных делах своей девушки. – Вот и все.

– Поэтому ее нет в лагере?

– Да.

Паша некоторое время молчит, но его любопытство явно пересиливает его тактичность. Впрочем, я его не виню.

– Это как-то связано с ее частыми выходными и звонками, о которых говорил Матвей?

– Да, – признаюсь я.

– Сочувствую, друг.

– Нормально все, – говорю я, но после непродолжительного молчания продолжаю: – Я просто, наверное, не был готов к тому, что для меня это будет так. Я рядом с ней не могу расслабиться, знаешь? Постоянно жду какого-то подвоха. Она со мной, но мыслями будто где-то далеко. Как солнечный зайчик, который скачет перед глазами, но поймать его никак не получается.

– Мне кажется, ты загоняешься, – замечает Паша. – Понятно, что ты на нее запал, но и девчонка, очевидно, от тебя без ума. Подумай сам, она отшила всех, а тебе сдалась без сопротивления.

– Я сейчас не об этом, Паш, – поясняю я растерянно. – Не о том, что между нами происходит, а о том, что я при этом чувствую. Понимаешь, когда я был с Дианой, мне было комфортно. Я не ревновал ее. Не сходил с ума, если ее не было рядом или она не сразу отвечала на сообщение. С Лерой я постоянно в напряжении. Будто жду, что что-то пойдет не так. Она лишает меня почвы под ногами и одновременно помогает ее обрести – это какая-то херня, которую я не могу объяснить.

Паша сдержанно смеется и хлопает меня по плечу в знак поддержки.

– Вроде эта херня называется любовью.

– Да уж, спасибо, – саркастически отвечаю я. – А то я не знал.

Глава 38

К вечеру я эмоционально измотан и растерян. За весь день Лера написала мне лишь однажды, кратко ответив на вопрос, добралась ли она до места. Я помню, что обещал дать ей время и пространство для решения вопросов с тем парнем, но никогда еще держать свое слово не было для меня столь проблематично. Пару раз я почти срывался, чтобы поехать за ней. Останавливало меня только понимание того, что Леру это расстроит, а мне не хотелось уподобляться ее Роме, который играл чувствами и привязанностями, не заботясь о последствиях.

Когда мой телефон вспыхивает новым входящим сообщением, на часах почти десять вечера, а отряд готовится ко сну. Мое тело бросает в жар, короткие волоски на затылке становятся дыбом, а грудь заполняется кислородом, словно до этого момента я весь этот утомительно долгий день не жил и не дышал, а теперь снова начинаю чувствовать.

«После отбоя буду ждать тебя на тропинке, ведущей к озеру».

Не в состоянии сдержать счастливую улыбку, я глазами ищу Пашу. Одного взгляда на меня ему достаточно, чтобы понимающе ухмыльнуться и кивнуть. Большего мне не надо – я мчу в душ и переодеваться. К свиданию с Лерой мне хочется быть во всеоружии.

Мы встречаемся на нашей тропинке, исхоженной вдоль и поперек, в десять пятнадцать и, даже не поздоровавшись, сразу начинаем целоваться. Мне сложно это объяснить, но сегодня наша потребность друг в друге достигает какого-то сверхъестественного уровня. Я знаю, о чем говорю, это не мои фантазии: в том, как отчаянно Лера цепляется за меня, как жадно целует, как тесно жмется хрупким телом к моему, чувствуется нечто особенное. И если это не любовь, о которой столько говорят и пишут, то я не знаю, что это.

– Все в порядке? – спрашиваю я, когда мы, прижавшись друг к другу лбами, пытаемся отдышаться после страстного приветствия.

– Все будет хорошо, – шепчет она, согревая теплым дыханием мою щеку.

– Ты ему сказала?

Она кивает. Длинные ресницы, скрывающие от меня выражение фиалковых глаз, дрожат, и мне кажется, что девушка в этот миг едва сдерживает слезы.

– Я понимаю, что тебе было тяжело, – шепчу я, беря ее лицо в свои ладони. – Но это хорошо и правильно, Лер. Ты умница.

На мгновение ее лицо искажает болезненная гримаса, но она быстро прячет ее за мягкой улыбкой, которая придает ей особую беззащитность и хрупкость. Нежность затапливает меня изнутри. Я ощущаю неконтролируемую потребность защитить ее, стереть с ее лица следы отчаяния и слез, сделать так, чтобы со мной она всегда улыбалась.

– У меня есть для тебя подарок, – говорю я, запуская руку в карман шорт.

– Что это? – отстранившись, Лера внимательно смотрит на бархатный мешочек на моей ладони.

– Открой и посмотри.

Она протягивает руку, чтобы взять у меня мешочек, но ее пальцы так дрожат, что она никак не может справиться со шнурком, который его стягивает.

– Давай я? – предлагаю мягко.

Лера нервно смеется и кивает, а я быстро развязываю мешочек и кладу на маленькую ладошку серебряную цепочку с круглым медальоном.

– Это?.. – Она обрисовывает пальчиком контур выбитого на металле рисунка и вопросительно заглядывает мне в глаза.

– Да, синичка, – подтверждаю я. – Решил, что в этом для нас будет что-то символичное. Думал подарить тебе в финале смены, но сегодня понял, что не хочу ждать.

Лера молчит и гипнотизирует взглядом кулон.

– Не нравится?

Когда она поднимает голову, в ее глазах стоят слезы.

– Эй, ты чего? Ш-ш-ш… Не надо плакать, – шепчу я, прижимая ее голову к своему плечу, поглаживая волосы, целуя в макушку. – Лера.

– Я просто тебя не заслуживаю, – прерывисто бормочет она. – Медальон прекрасен. А у меня нет для тебя никакого подарка.

– Ты сама как подарок. Самый лучший и самый дорогой. – Признание сдавливает мне горло, но не потому, что сказать его было сложно: наоборот, это все чувства, от которых кружится голова.

– Ты не понимаешь, – сокрушенно отвечает Лера.

– Тогда объясни мне.

Она шмыгает носом и качает головой.

– Я хотела, чтобы эта ночь была особенной, – жалобно говорит она. – Но расклеилась, стоило мне тебя увидеть.

– Полагаю, это комплимент в мой адрес? – делаю попытку пошутить, чтобы немного отвлечь девушку, и мне это удается. Она слабо улыбается, а я смахиваю с ее щеки успевшую выкатиться из уголка глаза слезинку.

– Ты ведь никуда не спешишь? – спрашивает девушка, лукаво прикусывая губу.

В этот миг я с особенной ясностью понимаю, как сильны мои чувства к Лере. В каком-то смысле она вобрала в себя все качества, которые я всегда ценил в людях: доброту и нежность, дерзость и своеволие, внутреннюю силу и внешнюю деликатность, способность быть одной, а уже через секунду – совсем другой. Покорять яркостью, умилять очарованием, поражать глубиной и богатством своего внутреннего мира. Но главное – она вывела мою жизнь на какой-то совершенно новый уровень. Заставила посмотреть на простые вещи другими глазами, показала ценность отношений между людьми, научила открываться. Лето еще не закончилось, а я уже совершенно точно могу сказать, что Лера Александрова стала лучшей его частью. И я рассчитываю на продолжение осенью, зимой, весной и так до скончания века.

– До самого утра я в твоем распоряжении, – подтверждаю с улыбкой, разглядывая ее лицо. – Особенные планы?

– Я похитила у дяди ключи от гостевого домика, – шепчет она заговорщически.

– Ты что? – спрашиваю с глухим смешком.

Гостевой домик в «Синичке» лишь один – Панин охраняет его, как цербер, и держит всегда готовым к заезду важных гостей из администрации или полиции. Вряд ли в его планы входит, чтобы на чистых простынях этого домика кувыркался я с его обожаемой племянницей.

– Не смотри на меня так, – хихикает Лера. – Я чувствую себя преступницей.

– Ты и есть самая настоящая преступница, – смеюсь я, запечатлевая быстрый и звонкий поцелуй на ее губах. – Значит, сегодня будем спать на царской постели?

– Лично я спать не собираюсь, – шепчет она, обвивая руки вокруг моей шеи. – И тебе не дам тоже.

Глава 39

В гостевом домике тихо, царит полумрак, а воздух тонко пахнет свежим кондиционером для белья и немного деревом. Пока я осматриваюсь вокруг, Лера направляется в спальню: зажигает свечи, которые она, видимо, принесла заранее, потом задергивает плотные шторы, пряча нас от мира за окном, и разворачивается ко мне. Такая красивая, что дух захватывает.

Я подхожу к ней медленно, не форсируя события, желая насмотреться на нее, запомнить ее такой, какая она есть прямо сейчас: немного меланхоличная, с выражением ожидания в фиалковых глазах и нежной улыбкой.

– Ты красавица, – говорю тихо.

Остановившись в полуметре от нее, я протягиваю руки и вынимаю несколько заколок, удерживающих ее волосы в пучке. Светлые, кажущиеся золотыми в дрожащем свете свечей пряди падают на хрупкие плечи, струящимся водопадом обрамляют прекрасное лицо.

– Моя красавица.

Лера делает решительный шаг вперед, сокращая расстояние между нашими телами до минимального. Кладет руки мне на грудь, ведет их к животу, заставляя мускулы пресса рефлекторно дернуться, потом поднимает к шее. Ее губы нежно касаются моего кадыка, языком прочерчивают дорожку вниз, в ямку, где быстро-быстро пульсирует голубая венка.

– Хочу, чтобы тебе было хорошо, – шепчет Лера, и с этими словами ее тело вжимается в мое так яростно, словно девушка стремится разрушить барьер из одежды, разделяющей наши тела, и подарить нам обоим то, к чему мы стремимся, – друг друга.

Если бы я мог, если бы достаточно владел собой, я бы рассмеялся в ответ на это заявление. Неужели она действительно не понимает, что с ней мне всегда хорошо? Не может быть иначе, это просто данность, магия.

– Глупышка, – отвечаю я, беря ее лицо в ладони. – Разве может быть по-другому?

Вместо ответа Лера поддевает пальцами край моей футболки и тянет хлопковую ткань вверх, обнажая торс. Мне нравится, что она самостоятельно начинает игру на раздевание – это заводит мое тело и будоражит мозг. Знать, что она хочет меня, что с таким же нетерпением, как я, ожидает близости, – особый вид удовольствия. Почти наркотик.

Отбросив футболку в сторону, Лера снова кладет руки мне на грудь и прикасается губами сначала к ключицам, потом к груди. Сердце под ее прикосновениями бьется как сумасшедшее, кожа становится влажной и чувствительной, кровь кипит. Из моего горла вырывается сдавленный рык, когда к сладкой и мучительной пытке подключаются ее зубы и язык, посылая вспышки наслаждения по всему моему телу.

– Лера, – бормочу исступленно, запуская пальцы в ее волосы, – с ума меня сведешь.

– Хочу тебя. – Ее голос низкий, с хриплой ноткой, которая появляется в нем, когда она возбуждена.

– Нетерпеливая, – свистящим шепотом выдыхаю я.

В подтверждение моих слов Лера трется грудью о мой обнаженный торс, ее пальцы хаотично гладят спину и плечи, а губы ищуще скользят по шее вниз и обратно, посылая по моему телу электрические импульсы.

В какой-то момент мне надоедает роль наблюдателя: ладони ложатся на ее ягодицы и ползут вверх, приподнимая подол легкого шелкового платья, и вскоре я с удовлетворением ощущаю под пальцами теплую бархатистую плоть. Лера судорожно вздыхает, а я припадаю к ее рту, лишая нас обоих способности мыслить.

Теперь мы оба действуем на инстинктах. Я наступаю – Лера следует. Нежно, но настойчиво подталкиваю девушку к кровати, пока она не падает на чистые простыни, увлекая меня за собой. Одним уверенным жестом я спускаю с плеч узкие бретели ее платья и обнажаю грудь, сходя с ума от открывшегося мне вида. Легкими дразнящими движениями касаюсь ее кожи, очерчиваю указательным пальцем форму груди. Потом склоняюсь ниже и прихватываю нежную кожу зубами, получая в ответ протяжный стон.

В следующее мгновение на пол летят мои шорты и белье. Платье Леры тоже на ней не задерживается. Я ласкаю ее обнаженное тело жадно и упоительно, наслаждаясь глухими звуками, которые вырываются из ее груди, тем, как выгибается ее спина. Губами, прижатыми к ее коже, я ощущаю, как безумно бьется ее пульс, вторя барабанному ритму моего собственного сердца.

После долгой прелюдии, которая оставляет нас обоих бездыханными, я переворачиваю девушку на спину, нависаю над ней и, удерживая фиалковый взгляд, делаю своей.

– Боже-ты-мой, – вырывается из ее груди привычная присказка.

Лежа в моих объятиях, она вся дрожит, ее взгляд кажется затуманенным, дыхание – сбитым и неровным. Впрочем, моя голова тоже идет кругом, а реальный мир растворяется в мареве первобытных чувств.

Этой ночью в постели Лера ведет себя иначе. В ее жестах появилось какое-то особое нетерпение, жадность, даже бесстыдность. До этого раза она много смущалась, а теперь будто отбросила робость и стремится взять от моего тела и от нашего секса все, что только возможно. Своими ласками она заставляет меня рычать от удовольствия, умело ведет любовную игру, экспериментирует, увлекается сама.

Оргазм накатывает на меня, как пожар, сжигающий все на своем пути. Легкие начинают гореть. Мышцы рук дрожат, и я падаю на девушку, подминая под себя ее хрупкое тело.

– Надеюсь, ты довольна, – говорю лениво, когда мы, обессиленные и удовлетворенные, лежим на смятых простынях, восстанавливая дыхание. Я на спине, она – прижавшись грудью и животом к моему боку.

– Довольна? – непонимающе переспрашивает Лера.

– Ты хотела, чтобы мне было хорошо, – напоминаю я. – Это был лучший секс в моей жизни.

Она приподнимается на локте и заглядывает мне в глаза. Ее взгляд внимательный, густой, проникающий в самую сокровенную глубину души.

– Значит, нам всегда будет что вспомнить, – говорит она серьезно, и что-то в ее тоне заставляет меня насторожиться.

– Я планирую освежить воспоминания совсем скоро, – улыбаюсь я, но она не отвечает мне тем же. Вместо этого лишь коротко целует мой подбородок, потом уголок губ и щеку. – Лер, по поводу Москвы ты же подумала, правда?

– Завтра, – шепчет она, зависая в миллиметре от моих губ. – Поговорим об этом завтра.

На этот раз в ее поцелуе нет никакой нежности, только страсть и медленный сладкий огонь, который под барабанную дробь пульса раздувает угли утихшей было страсти.

Глава 40

Протяжный звук утреннего горна застает меня врасплох. Вздрогнув, я резко сажусь на постели, пытаясь сбросить с себя остатки глубокого сна. Не сразу понимаю, где нахожусь, но в следующую секунду воспоминания о прошедшей ночи оживают в памяти яркими вспышками, и я ощущаю, как в грудной клетке приятно теплеет.

Лера. Ключи. Гостевой домик. И лучшая ночь любви в моей жизни.

Я непроизвольно улыбаюсь – сдержать улыбку сейчас практически невозможно, она сочится из меня, как сок из перезрелого фрукта, как река, вышедшая из берегов от обильных ливней. В усталом теле все еще слышны отголоски страсти, в голове какая-то странная бесшабашная легкость, а в душе – тишина. Вот так, похоже, ощущается счастье.

Прошедшая ночь… По телу пробегает приятная дрожь, а низ живота наполняется характерной тяжестью. Накопленный за годы половой жизни сексуальный опыт не смог подготовить меня к этой ночи. К тому, что может быть так – глубоко, откровенно, до дрожи в коленках, до искр в глазах. Абсолютно полно. Когда теряешь связь с реальностью. Когда важным становится только другой человек, его удовольствие и собственное удовлетворение.

Рука машинально тянется к противоположной стороне кровати, но натыкается на пустоту. О том, что Лера спала рядом, напоминают лишь небольшая вмятина на подушке и тонкий запах мандаринов и мяты, который, кажется, въелся мне под кожу. Хотя не происходит ничего страшного, я отчего-то испытываю нехорошее предчувствие. Глупость такая. Это просто утро, а девушка может быть в душе или туалете. Мало ли куда она может пойти – это же Александрова, с ней никогда не знаешь, чего ожидать.

Натянув эластичные боксеры и шорты, я выхожу из спальни. Мне достаточно двадцати секунд, чтобы обойти все помещения гостевого домика и убедиться: в доме я совершенно один. Как же бесит, что я заснул и пропустил тот момент, когда Лера слиняла.

Вернувшись в спальню, я беру с тумбочки мобильный. Папки входящих звонков и сообщений пусты, но под телефоном я нахожу свернутую в трубочку записку.

«Пришлось уйти, не попрощавшись. Дядя знает, что мы с тобой провели ночь здесь. Занеси ему ключи, пожалуйста».

И все. Лаконично и просто. И как-то чересчур отстраненно для той, кто провела долгие часы, в экстазе выкрикивая мое имя.

Нехорошее предчувствие, которое возникло во мне в первые секунды пробуждения, возвращается, усилившись стократно. Внутри что-то обрывается. С тяжелым сердцем я набираю ее номер. Гудки и сброс. Механически повторяю это действие еще раз. Еще. И еще.

Из транса меня выводит только звук второго горна. Засунув телефон в карман шорт, я натягиваю футболку. Ключи нахожу на столике у входа. Панина застаю в его кабинете до того, как он успевает уйти на зарядку.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, – говорю слегка смущенно. – Я принес ключи.

– А, Кирилл, проходи. – Мужчина поднимается из кресла и морщится. – Ох уж эти колени, не дают мне покоя.

– Я ненадолго зашел. Вы не знаете, где ваша племянница? – спрашиваю я, передавая ему связку. – Телефон у нее выключен.

Прежде чем ответить, Панин скользит по мне оценивающим взглядом, под которым я ощущаю себя наколотым на булавку насекомым, и произносит:

– Лера уехала.

– Куда? – Я хмурюсь, стараясь удержать внутри рвущееся наружу разочарование. – Когда она вернется?

– Сюда она больше не вернется. – Он покачивает головой. – Не в этом году.

– В смысле? – Я настолько ошарашен его словами, что почти уверен, что ослышался. – У нас с ней планы. День самоуправления. Это лето. Еще несколько недель. Три, точнее. Она мне обещала.

– Понимаю, мой мальчик, – мягко говорит Панин, в знак поддержки хлопая меня по плечу. – Такова жизнь.

– Я ничего не понимаю, – растерянно бормочу я, делая отчаянные попытки не поддаваться панике.

– Вот. – Мужчина протягивает мне запечатанный конверт.

– Что это?

– Она просила передать тебе, – отзывается мужчина, вкладывая конверт в мою ладонь. – Я оставлю тебя. Ключи я забрал, будешь уходить – просто захлопни дверь.

Бросив на меня сочувственный взгляд, Дмитрий Сергеевич уходит из кабинета. Я остаюсь один.

Очень долго я стою, не шевелясь, и пустыми глазами смотрю в окно, за которым покачиваются на ветру ветки деревьев. По телу пробегает озноб. В горле зреет ком, который мне никак не удается проглотить. С минуту я просто верчу конверт между пальцами, не решаясь его открыть. Наверное, подсознательно я уже все понимаю и лишь оттягиваю момент, когда предположение превратится в реальность. Когда будет больно и окончательно. Когда станет ясно, что ничего уже не вернешь.

В итоге я надрываю конверт и достаю оттуда сложенный пополам тетрадный лист в клетку.

«Все хорошее когда-нибудь заканчивается, даже если этого очень не хочется. Мы тоже закончились. Это было лучшее лето в моей жизни. Спасибо тебе за него. И прости меня, если сможешь. Пожалуйста, проведи для ребят день самоуправления. Они этого заслуживают. Сценарий я передала Кате. Будь счастлив.

Лера».

Держась руками за стену, я опускаю голову и тяжело дышу. Адреналин пока еще туманит мозг, беспомощный гнев анестезирует нервы, но осознание того, что произошло, уже где-то рядом. Я чувствую его приближение онемением кончиков пальцев, холодным потом на спине, странным дребезжанием в грудной клетке, словно там что-то разбилось.

Глава 41

– Мне нужно с ней увидеться, – заявляю с порога, не утруждая себя формальностями. – Один раз.

С тяжелым вздохом Панин отрывает взгляд от газеты и кивает в сторону кресла напротив. Я не хочу садиться, я хочу действовать, но непреклонный взгляд директора «Синички» не позволяет мне его ослушаться.

– Мне кажется, мы это уже обсуждали, – говорит он спокойно. – Не нужно тебе ее искать.

– Мы это обсуждали, но я с вами не соглашался, – возражаю я. – Просто тогда я думал, что смогу найти ее самостоятельно, а теперь я в отчаянии.

За прошедшие с момента исчезновения Леры два дня я прошел все стадии от отрицания до злости и принятия. Я не мог есть, не мог спать, становился все мрачнее и раздражительнее, все, о чем думал… это она. Чтобы ее найти, я перепробовал все, что можно, и понял, что я, черт возьми, ничего о ней не знал! Ни то, где находится дом ее отца, ни в каком санатории лежит ее Роман. Я даже фамилию этого психа не удосужился узнать! Ни Катя, ни Матвей, ни одна живая душа в лагере не смогли сказать мне ничего вразумительного о том, почему она пропала и куда могла отправиться. Ее телефон молчал. А значит, Панин оставался моим единственным шансом. И я не намерен его упускать, чего бы мне это ни стоило.

– Она не хочет, чтобы ты искал ее, – замечает Дмитрий Сергеевич. – Не усложняй и без того непростую ситуацию.

– Какая, сука, ситуация? – не выдерживаю я, срываясь на крик. – Я ни хрена не знаю! Что с ней? Где она? Почему она не захотела обсудить со мной свою ситуацию? Она, блин, говорила, что любит меня. В ночь накануне своего исчезновения она спала со мной! И что я получил взамен? Ничего! Намарала на бумаге три предложения и исчезла, ничего не объяснив, а я что должен делать? Я ее люблю. Я, мать твою, ради нее сдохнуть готов. Но у меня нет даже такой возможности!

Впервые в жизни меня трясет от ярости. От обиды. От горечи. От несправедливости того, как Лера со мной поступила. Эмоции слились в один противоречивый комок, который рвет меня на части: держать его в себе я просто не в состоянии.

– Валерия меня за это не поблагодарит, – ворчит Панин, сочувственно глядя на меня.

Удивленный его словами, я застываю: за последние два дня я уже несколько раз просил его дать мне шанс увидеться с Лерой, но он не поддавался ни на уговоры, ни на шантаж, ни на откровенную грубость. Не представляю, что заставляет его передумать сейчас. Допускаю, что мой полный отчаяния взгляд и выражение безнадеги на лице, которое я никак не могу с него стереть.

– Но я тоже считаю, что она совершает ошибку.

С этими словами директор отрывает от газеты уголок и пишет на ней адрес.

– Ехать туда часа три, – предупреждает он. – Про выходные после этого на две недели можешь забыть.

– Спасибо, Дмитрий Сергеевич, просто спасибо, – бормочу я.

Когда листок оказывается в моих руках, я ощущаю прилив дикого облегчения, словно в пучину боли, страха и обиды, в которой я тонул, заронили зерно надежды. В этой рваной бумажке и пяти словах с адресом заключено мое будущее. Что бы там Лера себе ни навыдумывала, я найду ее и заставлю изменить свое реше– ние.

Коротко попрощавшись с Матвеем и Пашей и закинув в рюкзак сменное белье и зубную щетку, я загружаюсь в машину. Теперь, когда у меня есть ориентир, даже минута промедления кажется мне вечностью.

Когда я въезжаю в обозначенный Паниным населенный пункт, с хмурого неба начинает накрапывать дождь. Погода дерьмо, но меня это не заботит. Я паркуюсь метрах в тридцати от нужного мне дома. Подобраться ближе не получается: вся дорога и тротуар заставлены машинами.

Погода портится окончательно. Дождь усиливается, небо до самого горизонта затягивает темными тучами. Выйдя из машины, я закрываю ее на ключ и, нервно вертя брелок в руках, осматриваюсь по сторонам. У входа в дом толпится народ. Пестрые зонтики, как грибы, окружают крыльцо, увитое цветочными гирляндами. Играет музыка. Возможно, здесь какой-то праздник.

Я делаю шаг, чтобы смешаться с толпой и узнать, что происходит, но вдруг застываю. На крыльце появляется Лера. Впитав в себя все солнце на планете, посреди серого дома и мрачной погоды она выглядит ослепительно. Настолько, что я даже не сразу понимаю, что в ней необычного, только вбираю в себя ее образ по черточкам и молекулам, понимая, как отчаянно я скучал эти два долгих мучительных дня. Сейчас я даже не сержусь – все, что я хочу, – это обнять ее, раствориться в ней, как я делал это много ночей подряд, посмотреть ей в глаза. И чтобы она смотрела, когда я буду ее целовать и говорить, чтобы больше не смела так меня пугать, чтобы не исчезала…

Ведомый этим порывом, я делаю шаг из-под дерева ей навстречу и вдруг останавливаюсь как вкопанный, осознавая окружающую Леру обстановку и… ее саму. В белом облаке шелка и фатина, с лентами в волосах и аккуратным букетом белых роз в руках. Она… она невеста. Не моя.

Я даже не понимаю, что за чувство меня охватывает: гнев, боль или скорбь, возможно, всего понемногу. Ощущаю только сокрушительный удар под ребра. И сердце болит так, словно его сдавили тисками.

Пока я отчаянно стараюсь обрести почву под ногами, по дорожке из-за дома начинает тянуться группа людей в нарядных одеждах. И он. До этого момента я не знал, как он выглядит, но сейчас почему-то чувствую, что это он. Ее Рома. В инвалидной коляске и в костюме с булавкой в виде розы в нагрудном кармане. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять: от Леры он без ума. Я хорошо знаю все признаки этой болезни.

Есть много слов, которые я мог бы выкрикнуть этой толпе. Злых фраз, которые бы разрушили эту идиллию. Но я отчего-то их не произношу. Ворую у судьбы еще несколько секунд, чтобы посмотреть на Леру в последний раз, а потом просто разворачиваюсь к дому спиной и иду прочь. Подальше отсюда. Куда угодно. Пункт назначения неважен – у меня остается только дорога.

Дождь поливает все сильнее. От него насквозь промокают моя футболка и волосы, от него хлюпает в кроссовках, мокрые дорожки стекают по щекам, когда я подставляю лицо падающим с неба каплям. Сегодня утром мне казалось, что самое плохое уже произошло, но кошмар только начинался. И вот сейчас я потерял последнюю опору: сначала мать, потом папу, теперь Леру, а вместе с ней и свою веру в людей.

Щеки холодит от влаги, которая скатывается к подбородку и течет за шиворот. Это все дождь, не слезы. По крайней мере, мне хочется думать, что я сохранил какую-то способность сдерживать себя внешне, пока внутри рвутся на части сердце и душа.

Так странно, три дня назад я засыпал с мыслью, что больше никогда не буду одиноким. Держал в руке сокровище. Думал, что так будет всегда. Но вот я снова один. Наверное, навсегда.

Возвращение в лагерь проходит как во сне. Я даже не помню толком, как доезжаю до указателя на «Синичку» – несколько часов еду на автопилоте. По крыше и лобовому стеклу неистово барабанит дождь. В душе пусто. В голове туман, а в груди ломка. Это какой-то совершенно новый вид апатии. Ощущение, словно я очень долго и очень жестко пил, а теперь вдруг наступило резкое отрезвление, от скорости которого меня мутит.

Два дня назад в моей постели – сегодня уже чужая жена. Лера, Лера, как же ты могла…

Я ведь обещал себе не влюбляться в нее. Обещал, но полюбил. И стоит подумать об этом, как меня накрывает новой волной расконцентрированной ярости вперемешку с болью, агонией, ненавистью, удушающей беспомощностью… Любил ее? Все гораздо хуже. Впал от нее в какую-то бешеную зависимость. Если бы можно было завладеть человеком только силой своего желания, у Леры не было бы ни единого шанса уйти, а так со мной осталась только одержимость, а руки, еще недавно полные ее телом и ее запахом, теперь пусты.

У самого входа в домик моего отряда вдруг сталкиваюсь с Катей, которая смущенно отступает, чтобы дать мне пройти. В другой ситуации я бы обязательно спросил, что она делает здесь в такое позднее время, но сейчас это все просто неважно. Ничто не важно, кроме того, что в груди у меня полное месиво. Я сам месиво. Одна большая кровоточащая рана. Никогда не думал, что такое возможно.

– Кирилл, ты… – Катя замолкает, а потом потрясенно ахает: – Что с тобой?

– Ты знала, что она замуж собирается? – спрашиваю хрипло. Сам не пойму зачем. Наверное, мне просто хочется понять глубину подлости Леры Александровой.

– Замуж? – Она сосредоточенно хмурит брови. – Кто?

– Александрова. Она вышла замуж сегодня.

Прежде чем Катя шумно выдыхает, в воздухе замирает какая-то вакуумная тишина. Видимо, и правда не знала, потому что такой ужас и недоверие сложно подделать.

– Она не могла, – шепчет она. – Она бы так никогда не поступила с тобой.

– Она могла, Кать. Она это сделала.

Глаза снова печет. В висках стучит кровь. С глухим стуком падает мой рюкзак, следом падаю я – обессиленно опускаюсь на ступеньки и прячу лицо в ладонях. По тихому шороху понимаю, что Катя опускается рядом со мной. Пододвигается ближе, обнимает меня за плечи. Я вообще не люблю такое, не люблю, когда меня жалеют. Но сейчас, только сейчас, я нуждаюсь хоть в какой-то поддержке.

– Мы с ней планировали квест для ребят, – говорю тихо. – Проведи, пожалуйста. Я тебе все оставлю. Паша поможет.

– Кирилл, а ты?

Чувствую, как одинокая слеза ползет по моей щеке. Не вытираю ее. Нет смысла. А потом из горла вырывается какой-то болезненный хрип. Дребезжащий и пронзительный. Пугающий.

– А меня больше нет, Кать. Нет и не будет. Она забрала все.

И я даже не лгу. До Александровой у меня были какие-то планы, цели, мечты, банальные обязательства. После нее – словно выжженное поле. Я ничего не чувствую. Вообще ничего. И ничего не хочу. Хотя нет, пожалуй, одно желание она все же оставила – навсегда выжечь ее из сердца и из памяти.

Книга вторая. Лера

Пять лет спустя

Глава 1

Это нестрашно, Лера, совсем не страшно. Возьми уже себя в руки и прекрати дрожать. Ты просто сделаешь это. С достоинством встретишься с ним. Спокойно скажешь отрепетированную речь. Вежливо улыбнешься на прощание и уйдешь, предоставив ему возможность принимать решение. Это последнее, что ты можешь сделать для дяди, который выручал тебя бессчетное количество раз. Да, тебе страшно. Да, тебе больно. Но если ради спокойствия единственного близкого тебе человека нужно взглянуть в глаза своим страхам, то, значит, так тому и быть. Ты справлялась и не с таким. Не вздумай отступать сейчас, когда ты столько сделала, чтобы эта встреча состоялась.

Чтобы привести пульс в норму, я делаю глубокий вдох. Несмотря на внутренний диалог, который я веду сама с собой, чтобы успокоиться, решимость покидает меня с каждой секундой. В этом просторном офисе с серыми стенами, стильной мебелью и буйной зеленью в горшках я ощущаю себя чужой. Самозванкой, которая пробралась сюда обманом. Стоит ему раскрыться, охрана с позором вытолкает меня за дверь, а последний шанс помочь дяде Диме рассыплется в пыль.

Господи, почему так долго?

От напряжения я превращаюсь в один сплошной комок нервов. Сколько я здесь? Двадцать минут? Тридцать? Хоть бы все поскорее закончилось! Но время тянется так медленно, что мне приходится сделать над собой усилие, чтобы каждую минуту не смотреть на часы.

В попытке хоть немного отвлечься и занять руки я рассеянно листаю рекламный проспект брокерской фирмы, не вникая ни в текст, ни в инфографику.

Как долго еще придется ждать?

Чтобы пробраться сюда, мне пришлось соврать секретарше, что я хочу на прием к консультанту по инвестициям. Впрочем, врать я начала еще раньше: когда позвонила накануне и забронировала время для этой встречи. Сегодня же специально пришла раньше назначенного часа, чтобы вместо запланированной встречи с биржевым аналитиком получить шанс увидеть генерального директора «Фьючер Финанс» – Кирилла Евгеньевича Гордеева.

В груди что-то болезненно сжимается. Так странно произносить про себя это имя: вроде бы человек мне хорошо знаком, но имя чужое. Впрочем, кого я обманываю, человек, который теперь управляет успешной бизнес-корпорацией, мне тоже давно чужой.

Я вздрагиваю, когда в кристальной тишине приемной раздается звук открывшейся двери, а из конференц-зала начинают появляться люди. Значит, совещание закончилось. Значит, есть шанс, что мне повезет и я увижу его.

– Валерия Сергеевна, ваш консультант Дмитрий освободился, вы можете пройти в кабинет, – звучит в ушах вежливый голос секретарши, но мой взгляд прикован к двери.

Это мой единственный шанс. Единственный. Потому что я уже испробовала все, чтобы подобраться к нему. Это моя последняя попытка.

– Валерия Сергеевна? – В профессиональном голосе девушки, которая даже привстала с удобного кресла, чтобы привлечь мое внимание, слышатся вопрос и неодобрение. – Вас ожидают.

В холле становится все больше людей в деловых костюмах. Они переговариваются между собой, пожимают друг другу руки, обмениваются визитками. Дрожа от волнения, я поднимаюсь на ноги, чтобы в этой толпе не пропустить человека, который меня интересует.

– Валерия Сергеевна, вы хорошо себя чувствуете?

Я понимаю, что мое поведение начинает привлекать внимание. Плевать, как я выгляжу со стороны. Я впервые вижу всех этих людей и, вероятно, в последний. Когда я уйду, они могут сколько угодно времени перемывать мне косточки, вспоминая сумасшедшую, которая забрела в их потрясающий офис в попытке достучаться до их недосягаемого для простых смертных босса.

– Валерия Сер…

Из двери появляется знакомая широкоплечая фигура, и на мгновение у меня перехватывает дыхание. Чужие голоса превращаются в белый шум. Сердце сбивается с ритма. Собираясь сюда, я могла сколько угодно изучать его фотографии в интернете, но они не смогли подготовить меня к изменениям, произошедшим в нем за пять лет.

Очаровательный спортсмен, с копной кудрявых волос, щеголяющий в свободных шортах и растянутой футболке с логотипом яхт-клуба, исчез. Вместо него появился сдержанный мужчина, облаченный в элегантный темный костюм, который, по моим скромным прикидкам, стоит столько, сколько я не получаю и за год. Вроде бы смутно знакомый, но удаленный от меня на сотни тысяч световых лет.

– Валерия Сергеевна? – Моего предплечья касается рука с аккуратным маникюром. – Вам нужна помощь?

– Кирилл! – кричу я.

Кажется, мой отчаянный порыв нарушает привычный ход вещей в этом идеальном офисе. Лицо секретарши вытягивается, толпа на выходе из конференц-зала затихает, а темная голова единственного человека, который меня здесь интересует, резко поворачивается на мой голос.

– Кирилл Евгеньевич, – визгливо произносит секретарша. – Я вызову охрану и…

– Это лишнее, Марина. – Холодный голос, холодный и абсолютно чужой.

За годы, что мы знакомы, я помню этот голос злым, насмешливым, ласковым, хриплым от возбуждения, но еще никогда таким – нейтральным и безэмоциональным. Словно он принадлежит роботу, а не человеку из плоти и крови.

Бросив несколько слов мужчине, который стоит рядом с ним, с праздным любопытством наблюдая за разворачивающейся у него на глазах сценой, Кирилл делает шаг в мою сторону. Но вместо того чтобы обратиться ко мне, словом или жестом дать понять, что я попала в фокус его внимания, спокойно говорит секретарше:

– Нам с Борисом Сергеевичем кофе в переговорную. А ее проводи в мой кабинет.

И все. Даже не посмотрев на меня, Гордеев скрывается за дверью с седовласым мужчиной, а я через мгновение оказываюсь одна в просторном кабинете, выходящем панорамными окнами на Москву-реку.

Глава 2

Проходит не менее получаса, прежде чем дверь в кабинет снова открывается и на пороге появляется Кирилл. К этому моменту я уже почти не дышу от волнения: если столь длительным ожиданием он хотел выбить меня из колеи, ему это удалось. Впрочем, вряд ли это было необходимо: мы явно находимся в разных весовых категориях, и не мне с ним тягаться.

За пять лет, прошедших с нашей последней встречи, Гордеев стал легендой «Сити». Его имя ассоциировалось с успехом и удачей: какой бы проект он ни поддержал, тот неизбежно приносил команде баснословные дивиденды. Стремительный взлет его компании, предоставляющей услуги по инвестированию в блокчейн и технологичные стартапы, обеспечил ему не только солидный капитал, но и авторитет среди акул бизнеса. А еще статус завидного холостяка, о котором мечтают самые горячие девушки столицы. Стоит ли удивляться, что на меня он смотрит как на пустое место – в круг его общения вряд ли входят школьные учительницы из провинции.

Кирилл быстро проходит в глубь кабинета, на ходу расслабляя галстук. Небрежным жестом бросает на стол мобильный телефон и, оперевшись бедром о край стола, смотрит прямо на меня.

В этот момент я ощущаю себя жалкой букашкой, наколотой на булавку. Беспомощной, растерянной, не понимающей, что делать дальше. По телу разливается приятное тепло. Спина и затылок покрываются мурашками. Дар речи мне отказывает. Все происходит почти так, как пять лет назад, когда я впервые увидела его в кабинете у дяди. Это пугает и одновременно зачаровывает. Пугает больше, потому что за все прожитые годы я, конечно, должна была перерасти это увлечение и эти эмоции.

– Ну? – спрашивает он, лениво растягивая слова. – Что такого важного у тебя ко мне, что ты не поленилась ради этого приехать в Москву и устроить в моем офисе сцену?

В моем офисе. Мне кажется или он нарочно подчеркнул этими словами свое превосходство? Да, никогда раньше я не видела его в такой обстановке, но невероятным образом сразу поняла, что здесь, в этих стенах, он смотрится органично и на своем месте. Впрочем, что бы он ни делал, развлекал парнишек в детском лагере, играл в баскетбол, управлял лодкой или занимался любовью, он во всем и всегда был поразительно хорош.

– Я не хотела приезжать. Я писала тебе, – говорю я, тщательно контролируя голос. – У меня сохранились адрес электронной почты и номер телефона. Видимо, ты ими больше не пользуешься.

– Пользуюсь, – в его тоне отчетливо слышны нотки цинизма. – Но предпочитаю отвечать на письма и сообщения, которые меня интересуют.

Это еще один удар, к которому я не готова. Все это время я была уверена, что до него не дошли мои сообщения с просьбой о разговоре. А он, оказывается, знал, что я ищу его. Знал и просто игнорировал.

В груди болезненно тянет, но я не позволяю себе погрузиться в пучину отчаяния. Преследуемая его пронзительным взглядом, я встаю с дивана, лихорадочно думая, какие слова лучше всего подойдут для того, что я собираюсь ему сказать.

– У меня мало времени, – холодно напоминает Кирилл, демонстративно оттягивая манжет рубашки и глядя на часы.

– Я не задержу тебя надолго, – отвечаю я, но снова замолкаю, заметив, с каким оскорбительным пренебрежением он разглядывает мою фигуру в простом хлопчатобумажном платье и видавшие лучшие времена кеды.

Молчание затягивается. Одна черная бровь мужчины напротив вопросительно ползет вверх, губы презрительно кривятся в некоем подобии улыбки.

– Ты уже задерживаешь.

Внутри у меня все дрожит, но я заставляю себя смотреть ему прямо в лицо. Темные волнистые волосы. Правильные черты лица, широкие скулы, упрямый подбородок. Проницательные серые глаза и чувственные губы – все так же красив, как и пять лет назад. Может быть, даже лучше – как хорошее вино, ценность которого лишь возрастает с каждым годом. Да, время немного изменило юные черты, сделало их резче, фактурнее, теперь в них явно прослеживаются ярко выраженная маскулинность и чрезмерная самоуверенность. И, пожалуй, сексуальность…

«Господи, о чем ты только думаешь? Возьми себя в руки, Лера! Ты же почти все сделала. Осталось всего ничего. Это как сорвать лейкопластырь с раны – больно будет в любом случае, но лучше сделать это быстро».

– Я хотела поговорить с тобой о «Синичке».

– Я удивлен тем, что ты полагаешь, будто меня это интересует.

От этих небрежных слов я снова теряюсь, но заставляю себя продолжать говорить. Это для дяди, напоминаю про себя. Все для него.

– В последние годы дела у лагеря шли не очень хорошо. Чтобы поддерживать его на плаву, дяде пришлось взять несколько кредитов. Счета, платежи – все это копилось, сейчас долги настолько высоки, что он не может их выплачивать. Ему придется продать «Синичку».

– И что в этом особенного? – скучающим тоном уточняет Кирилл. – Это бизнес.

– Когда-то ты говорил, что это место для тебя много значит, – говорю я, подавив приступ отчаяния.

– Когда-то мы оба много говорили. – Его голос становится опасно тихим, и мне с трудом удается подавить внезапную дрожь. – Я не занимаюсь благотворительностью.

– Сайт твоей компании утверждает обратное, – возражаю я.

– Помогать больным детям и это – разные вещи.

– Дядя болен, – делаю еще одну попытку достучаться до него. – Очень болен. Если он потеряет лагерь, это лишит его единственного стимула бороться.

– Мне жаль, – это звучит как вежливый отказ.

Слова Кирилла лишают меня последней надежды.

– Лагерь еще можно возродить. Территория, домики – все в хорошем состоянии. Нужно лишь немного вложений и…

Мой голос срывается сначала на шепот, потом окончательно затихает. В наступившей тишине я слышу лишь оглушительный стук сердца и звук копировальной машины где-то в соседнем кабинете. Гордеев молчит. По непреклонному выражению его лица я вдруг ясно понимаю, что он откажет. Наивная вера в то, что сентиментальные воспоминания заставят его вложить деньги в убыточное предприятие, тает как дым. Я ощущаю себя побежденной и раздавленной.

Что ж, по крайней мере, я попыталась.

– Ну, извини, что заняла твое время, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это было ошибкой.

Кирилл не двигается с места и ничего не говорит. Все время, пока я на ватных ногах иду к двери, я ощущаю на себе его тяжелый, обжигающий взгляд.

Глава 3

Устало опустившись на кровать в дешевом гостиничном номере, я откидываю голову на подушку и закрываю глаза. Позади долгий день. Долгий и утомительный. А завтра мне рано вставать, чтобы успеть на утренний рейс домой. Моя миссия в Москве выполнена. И пусть я ничего не добилась, с таким трудом пробившись в офис «Фьючер Финанс», я сделала все, что от меня зависело.

Сейчас мне не хочется думать, чего мне будет стоить эта попытка в будущем. Точно знаю, что встреча с прошлым не пройдет даром: сердце уже начало мучительно ныть, проснулись воспоминания, которые я так тщательно прятала в укромном уголке памяти, тело словно ожило от долгого сна. И это только начало. Но я ведь с самого начала знала, на что шла, правда? С того самого момента, когда я держала в руках исхудавшую ладонь дяди Димы и обещала ему, что обязательно придумаю, как спасти любимый лагерь, а он мягко попросил: «Поговори с Кириллом. Он тебе не откажет», я знала, что для меня это не будет просто.

Что ж, дядя ошибся. Гордеев мне отказал. Но винить его за это я не могу: я для него никто, лишь девушка, которая когда-то клялась ему в любви, а потом бросила без объяснений. На его месте я поступила бы точно так же. У дяди Димы было больше шансов спасти лагерь, которому он отдал тридцать пять лет своей жизни, если бы он обратился к Кириллу напрямую. А я только все испортила. Снова.

Глаза под закрытыми веками предательски печет, но я не позволяю слезам пролиться. За пять лет я плакала более чем достаточно, а сейчас не нужно грустить: возможно, встреча с этим новым холодным и жестким Кириллом позволит мне оставить связанные с ним воспоминания в прошлом и двигаться дальше. Без сожалений. Без мучительных вопросов «А что… если?» И без «Синички» тоже.

Следующим утром я встаю по будильнику. На автомате принимаю душ, надеваю джинсы и свободный джемпер, прячу вещи и косметичку в дорожную сумку. Впереди у меня поездка на метро, «Аэроэкспресс» и утомительный перелет на юг – как бы ни хотелось мне немного задержаться, чтобы хоть одним глазком взглянуть на достопримечательности столицы, в Краснодаре меня ждет дядя. Новость о том, что с его детищем, детским лагерем, нам все же придется расстаться, я должна преподнести ему лично.

Несмотря на ранний час, метро кишит людьми. Проехав в тесноте несколько остановок до Белорусского вокзала, я поднимаюсь на улицу и, с любопытством глазея по сторонам, беру в уличном кафетерии кофе и круассан. Капучино оказывается приторно-сладким, а выпечка – явно вчерашней. Но я проглатываю все до последней крошки, компенсируя желудку полное отсутствие аппетита накануне: вчера я так волновалась до и после встречи с Кириллом, что одна мысль о еде вызывала тошноту.

Выбросив в урну стаканчик и бумажный конверт от круассана, я собираюсь зайти в здание вокзала, чтобы купить билет на «Аэроэкспресс», но внезапно где-то в недрах моего рюкзака начинает жужжать мобильный. Выругавшись, ставлю сумку на тротуар и лезу за телефоном, недоумевая, кто может звонить мне в такую рань.

Увидев имя и номер абонента, я недоверчиво таращусь на экран и едва не роняю трубку на асфальт. Тот самый номер. Будто из прошлого. Но, господи, что еще нужно от меня Гордееву? Разве вчера он не сказал мне все, что хотел? А если он передумал? Робкие ростки надежды пробиваются в моей душе сквозь вечную мерзлоту, будоража разум. Может быть, он все же решил помочь дяде с «Синичкой»?

Досчитав до трех, я делаю глубокий вдох и отвечаю на звонок:

– Алло.

– Где ты? – раздается в трубке знакомый голос, от которого предательски сосет под ложечкой и становится трудно дышать.

– Я… – рассеянно оглядываюсь по сторонам. – На площади рядом с…

В эту минуту я, наверное, похожа на одну из подопытных собак Павлова, только вместо звоночка на меня воздействует голос Гордеева.

– Ты в Москве? – нетерпеливо перебивает Кирилл.

– Да.

– Двенадцать тридцать, – презрев банальные правила хорошего тона, чеканит он. – Ресторан «Анклав» в здании напротив моего офиса. Пообедаем и поговорим.

– Но я улетаю в одиннадцать, – бормочу растерянно, стараясь совладать с эмоциями.

– Видимо, не улетаешь. Это в твоих интересах, – напоминает он.

– Но…

Мое «но» Гордеева явно не интересует, потому что до того, как я успеваю придумать еще одно возражение, в трубке раздаются короткие гудки.

Глава 4

Фасад ресторана, в котором Кирилл назначил мне встречу, выглядит дорогим и пафосным, а потому особенно устрашающим. У меня снова возникает подозрение, что этот выбор не случаен: в джинсах и футболке, с дорожной сумкой в руках и без капли макияжа на лице я выгляжу здесь как бедная родственница. И это точно не добавляет мне уверенности.

Переступив порог, я в нерешительности останавливаюсь. Из холла совершенно не видно общий зал: понятия не имею, ждет ли меня здесь Гордеев или нет, если нет – куда мне вообще деваться.

– Здравствуйте, я могу вам помочь? – прижав к груди папку меню, навстречу мне модельной походкой спешит длинноногая девушка-администратор.

– У меня здесь назначена встреча, – говорю смущенно. – Я только не знаю…

– Вы, должно быть, Валерия? – Карина, по крайней мере, именно это имя написано на бейджике на груди девушки, посылает мне вежливую улыбку. – Кирилл немного задерживается. Позвольте, я провожу вас к вашему столику?

Меня коробит то, что эта красотка называет Гордеева так непринужденно по имени, но я вымучиваю улыбку и произношу:

– Да, спасибо.

– Не хотите оставить свои вещи в гардеробной? – Девушка выразительно смотрит на мою сумку.

– Конечно. Еще раз спасибо.

Стоит мне присесть за столик в уединенном алькове, официант тут же ставит на стол воду и корзину с хлебом.

– Я могу порекомендовать вам блюда из нашего фирменного предложения или предпочитаете посмотреть меню?

Еда волнует меня сейчас в последнюю очередь, поэтому я быстро соглашаюсь на предложение официанта и прошу принести салат с неизвестным мне названием, который он настоятельно советует.

Оставшись одна, беру в руки телефон и рассеянно листаю новостной телеграм-канал. Но через пару минут какая-то неведомая сила заставляет меня поднять голову.

По части эффектных появлений Гордеев мастер. Всегда так было, даже в школе. Самое обидное, он даже не старался производить впечатление, но стоило ему зайти в помещение, девчонки тут же выпячивали вперед грудь и строили ему глазки, а парни всеми силами старались удержать на себе ускользающее внимание. Чаще всего безрезультатно.

Вот и сейчас Кирилл непринужденно лавирует между столиками в этом изысканном месте, полном красивых и прекрасно одетых людей, но все взгляды обоих полов прикованы именно к нему. Нескольких человек, очевидно, его знакомых, он удостаивает приветствиями и сдержанными улыбками, а мне достается лишь короткий кивок.

Усевшись напротив меня, он откидывается на спинку стула и пронзает меня взглядом стальных глаз, от которого мне становится жарко.

– Тебя здесь все знают. Должно быть, часто здесь бываешь, – говорю невпопад, стараясь скрыть, что его эффектное появление не прошло для меня бесследно.

– Ты такая наблюдательная.

Под его циничным взглядом я чувствую себя ужасно некомфортно и даже начинаю ерзать на стуле, как в детстве. Почему-то мне обидно. С моей стороны это было простое наблюдение, но в ответ Кирилл не упускает возможности меня уколоть. Словно почувствовав, что перегнул палку, он вдруг добавляет:

– Хозяин этого места – мой приятель. Я инвестировал в его бизнес несколько лет назад.

Что ж, это уже что-то. Возможно, я даже смогу пережить этот обед, не замерзнув от холода, который исходит от моего спутника.

– Ваш салат. – Градус неловкости за столом слегка понижается благодаря своевременному появлению официанта. Он ставит передо мной красиво оформленное блюдо с овощами и креветками и, внимательно выслушав заказ Кирилла, удаляется.

– Ты хотел поговорить, – говорю я, когда пауза затягивается.

– Ты заказала только салат? – спрашивает он, скептически приподнимая брови и пропуская мою фразу мимо ушей.

– Я… Да. Я не голодна.

– Здесь очень хорошо готовят.

Я хмурюсь. Ничего не понимаю. Он позвал меня поговорить, я из-за этого пропустила рейс домой, а теперь, вместо того чтобы сразу перейти к делу, он обсуждает со мной достоинства местной кухни.

– Я хотела бы поскорее с этим закончить, – говорю нервно.

– Ты куда-то торопишься?

– Я просто хочу знать, зачем я здесь, – отвечаю, прямо встречая его взгляд. – Если тебе интересно инвестировать в «Синичку», то я обрадую дядю и предоставлю вам возможность обо всем договориться без моего участия.

– Мне неинтересны инвестиции в «Синичку», – перебивает он бесцеремонно.

– Тогда зачем я здесь? – спрашиваю растерянно.

Молчание затягивается. Мне кажется, что в этот момент Гордеев использует молчание как оружие. У него на руках все карты, он владеет информацией, о которой я могу лишь догадываться, и он использует ее, чтобы ослабить меня. И вот он сидит по ту сторону стола, в высшей степени раскованный, холодный и бесконечно самоуверенный, а я мучаюсь от неизвестности.

Я вдруг с тоской думаю, что этот обед ни к чему нас не приведет, только разбередит старые раны, которые уже начали освобождаться от корки времени и снова причиняют боль. Надо это прекращать. Этот обед, как и мое обращение к Кириллу Гордееву, был ошибкой. О чем я только думала, соглашаясь на эту встречу? Очевидно, что все, что его интересует, – это мое унижение. Ничем иным я не могу объяснить его поведение и явное пренебрежение к моим словам.

Положив на стол вилку и отодвинув от себя салат, к которому так и не притронулась, я спокойно произношу:

– Я, наверное, пойду.

– Сядь.

Он даже не повышает голоса, но отчего-то у меня по спине бежит холодок, и я так и не решаюсь подняться на ноги.

– Сначала мы поедим. Потом поговорим. Это ясно? – спрашивает он с нажимом. – У меня было чертовски непростое утро. Не усложняй еще и ты.

Мне приходится проглотить обиду и согласиться на его условия. К тому же, когда я начинаю есть, я понимаю, что голодна и что еда здесь действительно божественная.

– Итак, – начинает Кирилл, когда обед подходит к концу и официант ставит перед нами две маленькие чашечки эспрессо.

– По телефону ты сказал, что в моих интересах прийти на этот обед, – беру инициативу в свои руки.

– Именно так я и сказал.

– В чем заключается мой интерес?

– Я заплачу долги Панина за «Синичку».

– А взамен?

Он вдруг усмехается. Это первое появление настоящих эмоций с момента, как он зашел в ресторан. И почему-то это пугает меня еще больше.

– А взамен я получу тебя.

Кровь волной приливает к щекам, и на мгновение у меня создается ощущение, что зал ресторана перед моими глазами начинает качаться из стороны в сторону.

– Прошу прощения?

– Ты все слышала, – жестокие слова звучат с холодной непреклонностью.

– Что это значит?

– Это значит, что ты вернешь мне три недели, которые когда-то обещала.

– Верну в каком смысле? – Мой голос дрожит, а кончики пальцев на руках холодеют от паршивого предчувствия. – Насколько я знаю, машину времени еще не изобрели.

– Вернешь именно в том смысле, о котором ты думаешь.

– Это же несерьезно? Как ты можешь предлагать мне такое?

– Обыкновенно. Я только что это сделал.

В тяжелом взгляде, которым он меня пронзает, читаются сила и безжалостная решимость, которая заставляет меня особенно остро почувствовать уязвимость перед этим человеком.

– Ты… ты хочешь, чтобы я спала с тобой? – Нелепость этого предложения потрясает меня.

Кирилл потрясающе красив и столь же потрясающе богат. Найдется миллион женщин, которые без колебания разделят с ним постель. Зачем ему нужна я? Иначе как запоздалым актом мести объяснить все это я не могу.

– Я не продумывал программу развлечений, но постель точно не является в ней приоритетной. Мне от тебя нужно согласие провести в Москве три недели. Это все, что тебе нужно знать.

– Я живой человек, а не твоя персональная кукла.

– Не драматизируй.

– Не драматизируй? – повторяю ошарашенно. – Ты только что предложил мне на три недели стать твоей личной шлюхой.

– Оставив за тобой право выбора.

– Это несправедливо! – с растущей безысходностью возражаю я.

– Жизнь не всегда справедлива. – Его серые глаза прожигают меня насквозь. – Но всему есть своя цена.

– Я не продаюсь, – бросаю в сердцах.

– Тогда нам больше не о чем говорить и ты можешь встать и уйти. – Он равнодушно пожимает плечами, словно его это вообще не заботит. – Но давай сразу обозначим: если ты это сделаешь, о моей помощи Панину можешь забыть.

В растрепанных чувствах я отвожу глаза от Кирилла и смотрю в окно. Там, за стеклом, ключом бьет жизнь: люди спешат по делам, разговаривают, смеются, а мир вокруг меня будто замер, остановился в ожидании решения, от которого зависит моя дальнейшая жизнь. Смогу ли я встать и уйти, зная, что из-за моего выбора пострадает дядя, который всегда оберегал и поддерживал меня? Но, господи, если я приму это дикое предложение, выживу ли я сама?

Глава 5

Кирилл выразительно смотрит на часы и небрежным наклоном головы подзывает официанта, чтобы закрыть счет. И пусть на словах он меня не торопит, каким-то шестым чувством я ощущаю его внутреннее нетерпение. Все-таки когда-то мы были очень близки, и даже прошедшие годы не смогли полностью перечеркнуть это.

Важно ли ему, чтобы я согласилась? Может быть, он просто проверяет меня, и если я сейчас скажу, что готова выполнить его условие и на три недели превратиться в его игрушку, то просто рассмеется мне в лицо и тем самым будет отмщен?

Месть. Я произношу это слово про себя несколько раз, чтобы не упустить из виду главный мотив происходящего. Конечно, он хочет мстить. И нет, я это чувствую, он не шутит. «Три недели, которые ты мне обещала», – четкий посыл, четкий срок, никаких сантиментов. Он просто забирает долг. По истечении отмеренного времени он уйдет, а я вернусь домой собирать те осколки, которые останутся от меня после его эксперимента.

– Итак. – Одно короткое слово, которым Гордеев как бы говорит мне, что время на размышления вышло, оголенными проводами бьет по напряженным нервам.

Больше всего на свете мне хочется выйти из-за стола и из этого ресторана, не сказав ему ни слова, показав тем самым, с каким презрением я отношусь к его ультиматуму. Вопрос лишь в том, хватит ли мне на это смелости. Или глупости.

Чтобы дать себе еще одну маленькую передышку, я беру в руки чашечку кофе. Подношу к губам, медленно пью, осознавая, что никогда еще прежде каждый глоток не давался мне с таким трудом.

Все это время Кирилл не сводит с меня изучающего взгляда. О чем он думает? Что видит? Понимает, насколько некомфортно я чувствую себя в его присутствии? Чувствует, как близка я к краю?

Желание сбежать в эту секунду достигает своего апогея, а груз ответственности, который я собираюсь на себя взвалить, вообще кажется мне неподъемным. Но потом я вспоминаю, к каким последствиям приведет моя слабость, и жизненные приоритеты встают на место.

– Я согласна.

Он медленно кивает. Не смеется. Не злорадствует. Не торжествует. Ведет себя так, словно ничего особенного не происходит и мы просто обсудили с ним прогноз погоды на предстоящую неделю.

– Насколько согласна? – Он вопросительно приподнимает бровь.

– Не понимаю…

– Это простой вопрос, – говорит он спокойно. – На что ты готова?

– На все. Я готова на все, что бы ты ни попросил за это.

На мгновение мне кажется, что на его лице я замечаю тень удовлетворения, но уже в следующую секунду оно приобретает привычное непроницаемое выражение.

– Тогда я хотел бы тебя кое о чем предупредить. – Он делает паузу, чтобы подчеркнуть значимость следующих слов. – Это устное соглашение я воспринимаю очень серьезно. Обратного пути для тебя не предусмотрено. Ты берешь на себя обязательства по доброй воле, и я заставлю тебя соблюдать их, даже если завтра ты передумаешь. Это ясно?

Мой язык прилипает к нёбу, в животе скручивается тугой узел, по спине ползут мурашки страха.

Что он ждет от меня? Кирилл из прошлого никогда бы не сделал ничего против моей воли, а этот новый допускает возможность играть человеческой жизнью по своему усмотрению. Если его цель отомстить мне вполне понятна, то методы, которые он может для этого использовать, для меня остаются загадкой. Он скажет мне спать с ним? Может быть, у него появились какие-то предпочтения в сексе, о которых мне предстоит узнать? А если я чего-то не умею? Я вдруг совершенно невпопад думаю о том, что за эти годы он наверняка привык к девушкам совсем другого сорта: ухоженным, изысканным, может быть, обладающим какими-то особыми талантами в постели, которые мне недоступны. Пять лет назад мне бы в голову не пришло сравнивать себя с другими, а сейчас я заранее кажусь себе оборванкой в окружении потенциальных топ-моделей. В те дни, что мы провели вместе с Кириллом в «Синичке», я не знала страха, любила собственное тело, наслаждалась новым миром сексуальных открытий, который показал мне человек, сидящий напротив. Сейчас все не так. Время жестоко посмеялось над каждой надеждой, каждой мечтой, каждой привязанностью. А вместе с ними вдребезги разбилась и моя уверенность в себе.

– Ясно, – произношу тихо. – Я не собиралась обманывать тебя.

– Тогда пошли.

Я послушно поднимаюсь со стула и на негнущихся ногах иду с Кириллом к выходу из ресторана. В желудке свинцовая тяжесть. От нервного напряжения шумит в ушах. Попрощавшись с администратором Кариной, Гордеев открывает дверь, галантно пропуская меня вперед, но я замираю на пороге в нерешительности.

– Я сейчас, – бормочу смущенно, избегая направленного на меня цепкого взгляда.

– Все свое носишь с собой? – иронично уточняет Кирилл, когда я через пару десятков секунд возвращаюсь к нему, держа в руках дорожную сумку. – Как удобно.

– До того, как ты позвонил, я успела выехать из гостиницы и почти купила билет на «Аэроэкспресс», – к собственному разочарованию, мой голос звучит обиженно и возмущенно.

– Видишь, жизнь полна сюрпризов, – замечает он задумчиво и протягивает руку, чтобы перехватить у меня сумку.

– И что теперь? – Когда мы выходим на улицу и мою спину перестает сверлить любопытный взгляд Карины, я решаюсь на этот вопрос.

– Я отвезу тебя туда, где ты будешь жить ближайшие три недели.

– В тюрьму? – слетает с моих губ едкое замечание.

– Почти. – Он насмешливо щурится. – Очень комфортную, работающую по принципу «все включено».

Глава 6

Проходит едва ли тридцать секунд с тех пор, как мы оказываемся на улице, и перед нами тормозит сияющий «Мерседес». Я вдруг с тоской вспоминаю старенький внедорожник, который Кирилл водил раньше. В нем мы провели множество долгих часов, купаясь в любви и нежности друг к другу. Теперь эта машина, конечно, не соответствует его статусу и возможностям, а чувства давно умерли. Даже глупо, что я об этом вспомнила.

Пока я совершаю мысленный экскурс в прошлое, в настоящем Гордеев открывает для меня пассажирскую дверь и терпеливо ждет, пока я заберусь внутрь.

– Ты больше не водишь? – удивленно спрашиваю я, когда через мгновение он опускается на заднее сиденье рядом со мной и автомобиль трогается с места.

Кирилл, которого я помню, обожал скорость и дорогу. И эта деталь, на первый взгляд такая незначительная, вдруг наглядно демонстрирует мне пропасть между прошлым и настоящим.

– Я предпочитаю получать удовольствие от вождения, – говорит он, скрыв выражение серых глаз за длинными ресницами. – Ездить по пробкам в час пик к удовольствию, как я для себя его понимаю, не относится.

«А как ты понимаешь удовольствие?» Этот вопрос рождается и умирает, не имея шанса быть озвученным. Я все еще очень хорошо помню удовольствия, которые привлекали его раньше. Калейдоскоп воспоминаний, так живо пронесшихся перед глазами, горячит мои щеки и змейкой пускает жар в низ живота. Этот неожиданный и совершенно неконтролируемый всплеск плотского желания приводит меня в ужас: столько времени прошло, все должно было остаться в прошлом, потому что я не понимаю и не представляю, как бороться с этим в настоящем.

К счастью, Гордееву нет дела до моих переживаний. Как только «Мерседес» плавно вливается в плотный поток машин на дороге, он достает из кармана телефон и погружается в изучение сообщений. Испытывая мощное искушение рассмотреть его, пока он занят, я заставляю себя отвернуться к окну. Не хватает только, чтобы Кирилл заметил мой интерес и неправильно его истолковал: такого удовольствия я ему точно не доставлю.

Даже несмотря на то что мои глаза направлены на мелькающие за окном виды Москвы, все чувства сконцентрированы на сидящем на расстоянии вытянутой руки мужчине. В замкнутом пространстве автомобиля его присутствие ощущается особенно остро. Под кожей разливается приятное тепло. Сердце трепещет в груди. Запах его одеколона, что-то лесное и терпкое, будоражит рецепторы обоняния. Негодуя на свое тело за то, что оно так предательски реагирует на близость Гордеева, я плотнее вжимаюсь в кожаную обивку сиденья и закрываю глаза.

Так не должно быть! Черт побери, я не хочу испытывать к нему какие бы то ни было чувства, даже если это примитивное физическое влечение. В ситуации, в которой я оказалась, моя слабость обернется его силой. Он использует ее, чтобы ударить больнее, а мне и так будет чересчур сложно пережить ближайшие три недели, чтобы вкладывать в его руки еще и это оружие.

– Куда мы едем? – спрашиваю я, не в силах терпеть тишину, в которой меня терзают собственные мысли.

– А есть разница? – отвечает он, нехотя оторвавшись от экрана мобильного.

– Ну, тебе это, конечно, может быть совсем неинтересно, но я бы хотела знать, где проведу ближайшие три недели, – произношу, даже не пытаясь скрыть нотки сарказма в голосе.

Гордеев бросает рассеянный взгляд в окно, потом снова смотрит на меня.

– Ехать осталось недолго.

Я открываю рот, чтобы возмутиться, что он так и не ответил на мой вопрос, но закрываю его, не вымолвив ни слова. Его нежелание делиться со мной даже такими крупицами информации начинает всерьез меня беспокоить. Да, когда-то я знала этого человека, но с тех пор все изменилось: а если он отвезет меня в какой-нибудь притон? Он ведь потребовал у меня обещание, что ради помощи дяде я готова на все!

Полный раздрай в чувствах не позволяет мне расслабиться. Я даже облегчение из-за того, что финансовый кошмар «Синички» скоро закончится, не могу как следует прочувствовать. Гордеев будто занял все свободное пространство в моих мыслях и с каждой минутой, проведенной рядом, стремится захватить все новые территории в разуме и чувствах.

«Остановись, Лера, не сходи с ума», – приказываю себе. Стараюсь мыслить четко и рационально, но выходит у меня не очень. Чувство потери контроля над собственной жизнью все усиливается, и я оказываюсь не в состоянии удержать за зубами вопрос, который даст Гордееву понять, насколько я деморализована.

– Скажи, – говорю тихо, – ты же не заставишь меня делать что-то противозаконное?

Сама не верю, что спросила у него об этом, но лучше уж мне сейчас подготовиться ко всему и подготовить планы для отступления, чем и дальше томиться в неизвестности.

– Нет, ничего противозаконного в моих планах насчет тебя нет, – с мрачной иронией тянет Кирилл, откладывая телефон и с интересом разглядывая меня впервые с того момента, как мы сели в машину.

– И твои планы… м-м-м… не подразумевают других мужчин?

В серых глазах вспыхивает гневное пламя, а желваки на скулах напрягаются.

– Уйми свою бурную фантазию, – советует он грубо. – Я тебе не сутенер и не наркодилер. Ты едешь в мою квартиру, там и останешься.

Я даже не подозревала, что до этого момента сдерживала дыхание, потому что сейчас жадно делаю глубокий вдох полной грудью. Это уже что-то. Но, может быть, именно этого мне и стоит бояться?

Глава 7

Квартира, в которую привозит меня Кирилл, расположена на семнадцатом этаже элитной высотки недалеко от метро. Светлая и просторная, она влюбляет в себя с первого взгляда, но, несмотря на стильный дизайн и потрясающий вид из панорамных окон, кажется холодной и абсолютно нежилой.

– Я думала, это твоя квартира, – замечаю я, с любопытством осматривая кристально чистую современную кухню и гостиную с огромным плазменным телевизором на стене.

– Я здесь не живу, а для тебя это дом на следующие три недели, – отвечает Кирилл, проходя мимо меня и на правах хозяина проверяя работоспособность холодильника и воду в кранах.

– А ты? – едва этот вопрос срывается с моих губ, я уже о нем жалею.

– А я буду приезжать, когда посчитаю нужным, – отвечает он деловито, прожигая меня взглядом выразительных серых глаз.

У меня возникает ужасное подозрение, что эту квартиру Гордеев использует для встреч с любовницами. И, наверное, именно сейчас впервые с момента, когда он озвучил мне свое безумное предложение, я чувствую себя грязной, осознавая, какое место на ближайшие три недели займу в его жизни.

«А чего ты ожидала, дурочка?»

– Предполагается, что я буду сидеть здесь и ждать, когда ты надумаешь прийти, чтобы… – мой возмущенный голос срывается от переполняющих эмоций, – чтобы я могла обслужить тебя?

У него хватает совести поморщиться от моих слов, но лицо сохраняет невозмутимое выражение.

– Именно так и предполагается, – не отрицает он, смерив меня насмешливым взглядом.

У меня создается ощущение, что своими словами и действиями он преднамеренно старается уколоть меня как можно сильнее. И, наверное, я не должна его винить. После того как я бросила его пять лет назад, не сказав ни слова на прощание, нашлось немало знакомых, среди которых был и дядя Дима, которые рассказали мне, как переживал Кирилл и как он в растрепанных чувствах покинул лагерь, не дождавшись окончания сезона. Если он мечтал отомстить, то сейчас у него на руках все карты для этого.

– Я думала… – Собственный охрипший от волнения голос кажется мне чужим.

– Что ты думала? – подхватывает он необдуманно брошенную фразу. – Что я буду жить с тобой?

Я смущенно опускаю взгляд. На самом деле ни о чем подобном я не думала – не потому, что это неважно, а потому, что у меня просто не было на это времени. Все – от его звонка до обеда в ресторане и приезда в квартиру – происходит так быстро, что я едва успеваю приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Куда мне загадывать что-то наперед или пытаться предсказать следующий шаг Гордеева.

– Ничего я не думала, – огрызаюсь я, разозленная издевкой в его голосе и собственной глупостью. – Это вообще не имеет значения.

С минуту мы молчим. Насупившись, я делаю вид, что изучаю паркет под ногами, одновременно ощущая на себе тяжелый взгляд Кирилла.

– Здесь три комнаты. Ты можешь располагаться в любой из них, – первым прерывает он молчаливое противостояние. – Через пару часов курьер доставит продукты. Если тебе еще что-то будет нужно, на цокольном этаже есть небольшой магазин. Покупки записывай на номер квартиры. В соседнем здании – фитнес-центр с бассейном. Тебя пустят по брелку на ключе. Если что-то понадобится, можешь звонить моей ассистентке. – Он протягивает мне визитку с номером. – Она все устроит.

То есть, делаю вывод я, звонить ему напрямую я не могу. Не то чтобы я хотела или планировала это делать, но после этих слов я скорее откушу себе язык, чем позвоню ему или его девочке на побегушках.

– Чувствуй себя как дома, – говорит Кирилл и неспешно идет к двери.

– Ты уезжаешь? – удивленно спрашиваю я.

– Ты далеко не единственная, кто требует моего внимания. А я и так потратил на тебя больше времени, чем планировал.

Если этим он хотел подчеркнуть незначительность моего места в своей жизни, он достиг своей цели. Теперь я понимаю это очень ясно. У него наверняка есть постоянная любовница. Все эти пять лет я старательно избегала думать об этом, но перед поездкой в Москву два дня назад все же набрала его имя в поисковике. Хотела просто посмотреть, насколько он изменился внешне, но, сама того не желая, увидела с десяток фотографий, на которых он запечатлен с женщинами. Женщинами куда красивее и изысканнее, чем я. «Ты далеко не единственная», – звучит напоминанием его собственная фраза, а я вынуждена признать, что эти беспощадные слова причиняют мне куда больше боли, чем должны.

Дождавшись, когда за Гордеевым закроется входная дверь, я устало бреду на кухню и наливаю себе стакан воды, с удивлением отмечая, что руки дрожат так сильно, что большая часть воды из бутылки расплескивается на столешницу. Сейчас, когда я наконец-то остаюсь одна и необходимость держать удар отпадает сама собой, эмоции захватывают меня. Не зная, куда себя деть, я выхожу на балкон и несколько минут стою, разглядывая потрясающую панораму мегаполиса, ощущая, как внутри все сильнее сжимается тугой комок горечи и сожаления, а слезы, которые я так долго сдерживала, тонкими ручейками бегут по щекам.

Все к лучшему, повторяю про себя. Кирилл ушел и оставил меня в покое. Наказание откладывается. Я могу выдохнуть. Глупо тратить время на пустые сожаления о том, что уже нельзя изменить. Пока Гордеева не будет, я смогу перегруппировать силы и продумать тактику поведения с ним, чтобы не выставить себя еще большей дурой в его глазах.

Я должна радоваться, что он ушел, разве нет? Но если это действительно так, то тогда почему где-то в глубине души я чувствую что-то пронзительное и болезненное, подозрительно похожее на разочарование?

Глава 8

Оставшись в одиночестве, первое время я не представляю, чем себя занять. Как на иголках сижу в кресле и гипнотизирую входную дверь, размышляя, что может взбрести в голову Гордееву в следующую минуту. Вдруг он вернется сейчас, чтобы проверить меня? Это, конечно, глупо, и он ни за что не станет этого делать просто потому, что у него наверняка масса дел, но мое воображение оказывается куда сильнее доводов рассудка. В конце концов, просидев без движения минут двадцать и убедившись, что Кирилл уехал, я отправляюсь изучать квартиру. Гордеев сказал, что я могу занять любую комнату – этим и займусь, чтобы не сходить с ума.

Досконально исследовав каждое помещение и выбрав для себя единственную комнату с примыкающей к ней ванной, я разбираю сумку и раскладываю в огромном шкафу нехитрый набор вещей, который я взяла с собой из дома для двухдневной поездки в Москву. Пара простых футболок, платье, джинсы, пижама и белье сиротливо оседают на полках, вызывая у меня горькую усмешку. Да, друзья, вам, как и мне, здесь не место.

Закончив с одеждой, возвращаюсь в гостиную и включаю телевизор. Вряд ли меня можно назвать поклонницей дневных передач на ТВ, но мне становится спокойнее, когда комната заполняется звуками. Тишина в огромной пустой квартире заставляет меня особенно остро ощущать свое одиночество.

Как и обещал Кирилл, через несколько часов после его ухода курьер привозит три пакета с едой из элитного супермаркета. Обрадовавшись возможности занять себя чем-то новым, я неторопливо разбираю продукты, с любопытством изучая этикетки. Ума не приложу, что имел в виду Гордеев, когда предполагал, что мне может понадобиться что-то еще в магазине внизу: еды, которую мне доставили, хватит на неделю, если не больше.

За пустыми хлопотами я не замечаю, как наступает вечер. Несмотря на то что я все еще не проголодалась, решаю приготовить для себя ужин. В последние дни питаюсь я отвратительно, а перспектива упасть в голодный обморок перед Кириллом – последнее, что мне сейчас нужно. Еще раз внимательно изучив содержимое холодильника и полок, я выкладываю на кухонную столешницу пачку спагетти, чеснок, банку резаных томатов, оливковое масло и сыр и ставлю на плиту кастрюлю с водой.

Стрелки на часах показывают шесть. В ожидании, пока закипит вода, я беру в руки телефон. В клинике, где на лечении находится дядя, сейчас как раз время приема посетителей. Если бы я сегодня улетела, как и планировала, то наверняка была бы в его палате. А раз я здесь, важные новости придется озвучивать по телефону.

– Дядя Дима, здравствуйте, – ласково произношу я, услышав в трубке знакомый бас.

– Лерочка, моя хорошая, – отвечает старик, и от его привычного приветствия на моих глазах выступают слезы. – Ну, как тебе столица?

– Я почти ничего не видела, – признаюсь я. – Но я помню ваши советы и обязательно схожу на Красную площадь и на ВДНХ. Звоню, чтобы вы больше ни о чем не волновались. Я поговорила с Кириллом, и он поможет вам с «Синичкой».

– Да-да, – отзывается дядя Дима. – Я беседовал с ним вчера вечером. Он долго расспрашивал меня о делах в лагере. Сказал, чтобы я больше не беспокоился о деньгах и сформировал для него предложение по возрождению «Синички». Обещал ознакомиться и дать свои рекомендации.

– Вчера вечером? – изумленно переспрашиваю я.

– Да, вчера вечером. Что-то не так?

Вчера вечером я была уверена, что Гордеев не ударит палец о палец, чтобы помочь нам, и ни на что не соглашалась! Как он мог звонить дяде вчера, а мне предъявить ультиматум только сегодня?

– Почему вы вчера не сказали мне, что он звонил? – спрашиваю я, вцепившись в телефон так, что побелели костяшки пальцев.

– Кирилл попросил не тревожить тебя. Он объяснил, что у тебя был сложный день. Мальчик беспокоится о тебе, Лера, – говорит дядя.

Про себя я истерически усмехаюсь. Беспокойство обо мне и Кирилл Гордеев – понятия, которые вряд ли еще когда-либо пересекутся. Могу себе представить, какое удовлетворение он испытывал, дурача меня за сегодняшним обедом!

– Кирилл сказал, что ты задержишься в Москве, – продолжает дядя воодушевленно. – Не торопись возвращаться, ладно? В школе у тебя каникулы, а Москва стоит того, чтобы ее посмотреть.

– Я переживаю, что за вами некому ухаживать, – мягко напоминаю я.

– Брось! В клинике обо мне хорошо заботятся. А вы с Кириллом используйте это время, чтобы разобраться в своих отношениях. Вы оба заслуживаете еще одного шанса.

Я, конечно, всегда знала, что дядя испытывает особую симпатию к Гордееву, но не ожидала от него такого откровенного сводничества – точно не после того, что произошло в прошлом. И пусть мне совсем не хочется разочаровывать его, я все же произношу:

– Между нами не осталось ничего, дядя Дима. Не питайте иллюзий, пожалуйста. Мы с ним договорились о сотрудничестве. На этом все. Через три недели я вернусь домой.

– Как скажешь, Лерочка, – отзывается старик. – Но ты все же приглядись к нему, ладно? Ты теперь свободна, и он, как я понимаю, тоже. А такая любовь, какая была у вас, не проходит бесследно.

Попрощавшись с дядей, я с минуту тупо сверлю глазами невидимую точку на стене, прокручивая в голове разговор. Вчера! Вчера, черт возьми, Гордеев принял решение спасти «Синичку»! А сегодня он с легкостью обвел меня вокруг пальца, вынудив согласиться на условия, которые ни на что не влияют. Ни на что и ни на кого… кроме меня самой.

Мой первый порыв – позвонить ему и высказать все, что я думаю о нем и его наглом вранье. Но, немного поразмыслив, я решаю, что мне самой нужно подготовиться к этому разговору. В прошлом я часто действовала на эмоциях, когда ситуация требовала холодного расчета. Если прошедшие пять лет и научили меня чему-то, так это терпению. Нужно подойти к новой встрече с Гордеевым с трезвой головой: если он думает, что я просто так проглочу его обман, то его ждет разочарова– ние.

Кипя от злости, в сердцах разрываю упаковку спагетти. Несколько соломинок падают на пол, нарушая идеальный порядок на этой идеальной кухне. Собрав их и выбросив в урну, я заставляю себя глубоко вдохнуть и выдохнуть. Прямо сейчас я ничего не решу, а готовка и выполнение механических действий по сервировке позволят мне немного успокоиться.

Через пятнадцать минут по кухне начинают разноситься ароматные запахи помидоров, оливкового масла и чеснока. Взяв себя в руки, я умудряюсь довести до конца задуманное и действительно приготовить сносный ужин. Ловко смешиваю томатный соус и спагетти, сглатывая набежавшую слюну, как вдруг громко хлопает входная дверь.

Я цепенею. Учитывая образ жизни Гордеева, это могут быть домработница, еще одна любовница или даже его ассистентка, но я почему-то знаю, что пришел он сам.

Глава 9

Кирилла я встречаю с каменным лицом, готовая к битве. Мои щеки пылают, сердце грохочет в груди, как отбойный молоток, а утихшая было ярость вспыхивает с новой силой.

– Ты обманул меня! – воинственно бросаю я, едва он переступает порог кухни.

На его лице, любовно вылепленном природой, не дергается ни один мускул, когда он не спеша проходит к столу и небрежным жестом вешает пиджак на спинку стула.

– И тебе здравствуй, – говорит спокойно.

– Ты пообещал дяде, что поможешь ему! – тоном обвинителя продолжаю я, взбешенная отсутствием реакции с его стороны.

– Кажется, это было частью нашей сделки, – иронично замечает он. – Так в чем же моя вина?

– Вчера! Ты пообещал ему вчера! – Мой голос срывается на крик. – Если бы я знала, то никогда бы…

– Но ты не знала, – перебивает он мою тираду. – И это все меняет, правда?

– Я не собираюсь выполнять условия, которые не имеют никакого смысла, – заявляю я, задыхаясь от возмущения.

Лицо Гордеева каменеет, а тяжелый взгляд прищуренных глаз пригвождает меня к месту.

– Кажется, ты забываешь, о чем мы с тобой договаривались, – чеканит он холодно. – К Панину наше соглашение не имеет никакого отношения. Ты дала слово мне. И я прослежу, чтобы ты выполнила свою часть сделки.

– Это не имеет никакого смысла!

Он пожимает плечами, как бы говоря, что ему на это наплевать.

– А твое слово имеет какой-то смысл? Ты знаешь, учитывая наше прошлое, я не удивлюсь, если нет. К тому же кто даст тебе гарантии, что я не откажусь от денежных вливаний в задыхающийся бизнес твоего дяди, если ты сейчас пойдешь на попятный? – уточняет он ледяным голосом. – Но ты, конечно, можешь рискнуть и попробовать.

– Ты сделал это нарочно, чтобы унизить меня. Ты просто… – Я не нахожу слов, чтобы подобрать определение его поступку. – Ты просто…

– Хоть одно оскорбление в мой адрес – и я заставлю тебя повторять его снова и снова, когда буду трахать тебя этим вечером, – жестко говорит он.

Грубые слова ледяным обручем сжимают мою грудь. Я ощущаю себя пойманной в ловушку, злой и беспомощной. Сейчас Кирилл впервые озвучил свои намерения относительно меня. Да, они лежали на поверхности все это время, но были завуалированы вежливыми размытыми фразами, дающими иллюзию пристойности происходящего. Сейчас же он сказал так, как есть: это не занятия любовью, даже не секс. Он собирается меня трахать. Это само по себе ужасно, но куда ужаснее другое – то, что это откровенное обещание делает с моим телом, которое с готовностью отзывается на чувственный призыв.

Опрометчиво подняв взгляд, я утопаю в бездонной темноте глаз Гордеева. Внутри все сжимается. Кажется, из воздуха разом пропадает кислород.

– А если бы я не согласилась сегодня? – спрашиваю глухо, отводя глаза.

– Этого мы никогда не узнаем, правда? Ты согласилась, и ты здесь, – говорит он подчеркнуто равнодушно, а потом, словно эта тема закрыта, усаживается на стул и добавляет: – Вкусно пахнет. Если ты что-то приготовила, рискну попробовать.

Столь стремительный переход от важного к банальному обескураживает, но я не жалуюсь – это лучше, чем продолжать опасную тему, для которой у меня не хватает ни моральных сил, ни смелости.

– А что, твои многочисленные ассистенты и администраторы тебя не кормят? – язвительно бросаю я.

– Зачем, если у меня есть личная рабыня на три недели? – парирует он.

Поджав губы, потому что мое красноречие исчерпало себя, я молча раскладываю пасту по тарелкам.

– Если бы я знала, что удостоюсь аудиенции, приготовила бы что-то особенное, – замечаю едко.

– Да, с щепоткой яда, подозреваю, – не остается в долгу Гордеев.

– Я не настолько банальна, – оставляю последнее слово за собой и беру в руки кусок пармезана и терку.

Пока я сосредоточенно натираю сыр, Кирилл достает из холодильника бутылку вина. Надо признать, за последние годы он приобрел довольно дорогие привычки.

– Тебе здесь комфортно?

Отрываю взгляд от тарелки, вопросительно приподняв брови:

– Прости?

– Я спрашиваю, комфортно ли тебе в этой квартире, – повторяет он.

– Все хорошо. – Я пожимаю плечами, делая глоток вина из бокала. – Вряд ли в моем положении уместно что-то требовать.

– А тебе нужно что-то, что ты хотела бы потребовать? – Его темнеющие глаза и интонации голоса словно бросают мне молчаливый вызов.

– Здесь все есть, – отвечаю коротко, не желая вступать в перепалку. Как я уже выяснила, шансы выйти победителем хотя бы из одной у меня ничтожно малы, а мне сейчас надо беречь силы.

Тарелки пустеют. Бокалы тоже. А во мне начинает подниматься волна паники. Сейчас вечер. В квартире мы одни. Я обещала ему «все что угодно», а он сказал… Он сказал то, что сказал. А если время расплаты настанет прямо сейчас?

Пока я судорожно пытаюсь предсказать развитие событий, Кирилл доливает мне в бокал вина. Я поднимаю на него глаза и внезапно цепенею. Если зрение меня не обманывает, серые глаза Гордеева сейчас прикованы к моему рту. От этого взгляда мне становится жарко, и я машинально облизываю губы.

О господи.

– Я… – резко встаю с места, подхватывая дрожащими руками грязные тарелки. – Надо убрать. Будешь кофе?

– Не откажусь.

Все время, пока я составляю тарелки в посудомоечную машину и готовлю кофе, я ощущаю на себе жгучий взгляд Гордеева. Под ним мне неуютно, нервно и волнительно. А еще странно знакомо. Словно все это уже было когда-то в прошлом, а теперь просто вышло на новый виток в наших взаимоотношениях.

– Не надо так трястись, – раздается над самым ухом. От неожиданности я рассыпаю кофе из банки на столешницу. – Я не собираюсь тебя насиловать.

Как он оказался позади меня так быстро? Почему я не слышала? Зачем он поднялся?

– Я не трясусь, – отвечаю глухо, гипнотизируя взглядом сахарницу, не решаясь обернуться и встретиться с ним лицом к лицу.

Спиной я ощущаю тепло его тела и глубокое размеренное дыхание, которое шевелит волосы на моей макушке. Сердце начинает биться беспорядочно и учащенно, посылая по всему телу тягучие волны расплавленного вожделения, которые притупляют инстинкт самосохранения и будят примитивные первобытные чувства.

– И насчет кофе я передумал, – продолжает Кирилл. – Вспомнил, что у меня есть дела. Так что не суетись.

Когда эти слова доходят до моего затуманенного сознания, в кухне я остаюсь одна, а где-то вдалеке с мягким щелчком закрывается входная дверь.

Глава 10

Утром я просыпаюсь в боевом настроении. Промаявшись без сна почти до часу ночи, что для меня, с тех пор как я устроилась работать учителем в начальную школу, неслыханно, я обещаю себе больше не изводиться понапрасну. Несмотря на то что когда-то мы были близки, Гордеев для меня загадка, на которую я никогда не знаю отгадки. Я понятия не имею, что ему взбредет в голову в следующую минуту, и если буду жить в постоянном напряжении, ожидая, что он начнет воплощать в жизнь свои угрозы, то просто сойду с ума.

Сегодня будний день, из чего я делаю вывод, что Кирилл не объявится раньше вечера. А значит, у меня есть целый день, чтобы исполнить свою давнюю мечту – посмотреть Москву. Прогулка должна пойти мне на пользу. Ритм большого города поможет отвлечься и развеет паутину черных мыслей. Возможно, мне даже удастся вытеснить навязчивый образ Кирилла Гордеева из головы хотя бы на несколько часов. В самом деле, к чему превращать эти три недели в тоску и наказание? Подарки, которые дает жизнь, нужно использовать: никогда не знаешь, когда еще представится такая возможность.

С этими мыслями я резво вскакиваю с постели, принимаю душ и готовлю нехитрый завтрак. Переодевшись в единственную оставшуюся у меня чистую одежду, уже в девять оказываюсь у метро. К черту Гордеева! Сегодня у меня свидание со столицей.

Быстро домчав на поезде до нужной станции, я выхожу из подземки, упираясь взглядом в красный кирпич Московского Кремля. От монументальной красоты зданий и старинных памятников у меня перехватывает дыхание. Как зачарованная, я верчу головой по сторонам, стараясь не упустить ни одной детали, и то и дело лезу в интернет, чтобы прочитать про каждую заинтересовавшую меня постройку.

День пролетает незаметно. Я брожу по центру без конкретной цели, обхожу кругом Кремль, спускаюсь в парк и долго стою на мосту, медитативно наблюдая, как подо мной проплывают прогулочные катера и яхты. К огромному сожалению, мой старенький телефон разряжается уже к обеду, не выдержав моего маниакального желания фотографировать все на своем пути. Но я не расстраиваюсь: так даже лучше. Это дает мне возможность сосредоточиться на том, что происходит со мной здесь и сейчас, вместо того чтобы засорять память телефона.

Уже смеркается, когда я, прибавив шагу, возвращаюсь в квартиру. Провернув ключ в замке, берусь за ручку, но в следующее мгновение дверь распахивается без какого-либо участия с моей стороны.

– Где ты шлялась? – как ядовитая стрела, летит в меня грубый вопрос.

Стараясь с достоинством выдержать эту атаку, я осторожно закрываю за собой входную дверь и, мятежно вздернув подбородок, встречаюсь с пронзительным взглядом серых глаз хозяина квартиры.

– Здравствуй, Кирилл, – произношу спокойно, мысленно проводя параллель с его вчерашним появлением в квартире и моим сегодняшним.

Его глаза темнеют, брови угрожающе сходятся на переносице, а мое сказочное настроение стремительно летит с небес в преисподнюю.

– Я задал тебе вопрос! – рявкает он.

Сердце в моей груди срывается на бешеный галоп, но, к собственному удовлетворению, на моем лице не отражается никаких эмоций. Черта с два я пойду на поводу у его ярости! Презрительно морщусь, показывая тем самым отношение к его вызывающему поведению, и собираюсь пройти мимо, но в следующий момент вокруг моего запястья смыкается стальной обруч горячих паль– цев.

– Не заставляй меня повторять снова, – ледяным тоном цедит Кирилл.

– Гуляла, – бросаю я, пытаясь высвободить руку. – Я просто гуляла!

– Я не давал тебе на это разрешения!

– Прости, что? – Мои брови ползут вверх.

– Ты, твою мать, слышала! – выражение его лица не сулит мне ничего хорошего.

Атмосфера в комнате накаляется. Ногти вонзаются в мои ладони, пока я изо всех сил стараюсь сохранить ясность рассудка и не броситься на него с кулаками.

– Не могу поверить, какое право ты имеешь… – бормочу я, задыхаясь от возмущения.

– Право человека, который заплатил за тебя!

Я дергаюсь, словно он меня ударил. На самом деле эти слова даже хуже, чем если бы он меня ударил. И поэтому ослепляющая ярость, равную по силе которой я вряд ли когда-нибудь испытывала, вырывается наружу.

– Мне не нужно твоего разрешения, чтобы выйти на улицу! – Мой голос дрожит от раздирающих меня эмоций. – Ты оплатил мое тело, но точно не мое право дышать свежим воздухом! Если тебе было так важно, чтобы я была здесь, нужно было заранее предупредить меня об этом. А сейчас извиняться за свое отсутствие я не собираюсь!

– Тогда за мои действия тоже извинений не жди, – цедит он зловеще и грубовато толкает меня к стене, а сам придвигается ближе, отрезая мне любые пути для отступления.

Резко схватив меня за подбородок и бесцеремонным движением приподняв лицо, он заставляет меня посмотреть ему в глаза.

– Что ты… – окончание моей фразы застревает в горле, потому что в следующий миг рот Гордеева сминает под собой мои губы.

Он действует как ураган, налетевший внезапно и стремительно. Его ладони обхватывают мою голову, не позволяя мне уклониться от нежелательной атаки. Язык врывается в глубь рта, а зубы больно царапают нежную кожу губ. Но потрясает меня даже не сам факт этого поцелуя, а его безжалостная холодность, так непохожая на все, что связывало нас в прошлом. Сейчас соприкосновение наших губ не несет в себе чувственного удовольствия, ласки, трепета взаимного желания, у него одна цель – наказать. С этой задачей он справляется мастерски.

Когда через несколько десятков секунд, показавшихся мне вечностью, Гордеев отрывается от меня, сложно сказать, кто больше потрясен случившимся. Я – с полными слез глазами, пульсирующими губами и телом, которое будто бы мне не принадлежит, или он – с несвойственным выражением растерянности на лице, которое, впрочем, быстро сменяется привычной непроницаемой маской.

– Надеюсь, демонстрация грубой силы закончена, – произношу я дрожащим голосом и, собрав все оставшиеся у меня силы, отталкиваю от себя Кирилла.

– А что, твой бывший муж был нежнее?

Не отдавая отчета в собственных действиях, я подаюсь вперед и с размаху бью его по щеке, с мстительным удовольствием наблюдая, как на загорелой коже проявляется красный опечаток моей ладони.

– Не смей говорить о моем браке в таком тоне. Ты понятия не имеешь… – Мой голос срывается, а глаза застилают слезы обиды и горечи. Кирилл молчит, не сводя с меня мрачного взгляда. И под ним моя кожа горит, будто бы я провела долгие часы под палящим солнцем. Дыхание, тяжелое и порывистое, с трудом вырывается из груди. Я опускаю ресницы, чтобы скрыть от него выражение абсолютной беспомощности, которую я сейчас испытываю, не показать ему, как ранили меня его действия и слова.

В моей жизни мужчины часто относились ко мне как к трофею, который можно завоевать и выставить в витрине. Сначала школьный приятель Вадим, который едва не изнасиловал меня, а когда этого не получилось – оболгал. Потом мой бывший муж Рома, психическими манипуляциями вынудивший выйти за него замуж, а вскоре безжалостно терроризировавший меня. Но я никогда в жизни не думала, что вещью меня заставит себя почувствовать Кирилл – единственный человек, которого я когда-либо любила, который раньше был для меня образцом выдержки, сострадания и такта.

– Дай мне пройти, – прошу голосом, который с трудом узнаю.

Кирилл все еще стоит слишком близко, чтобы я могла обойти его.

– Это не должно было произойти так, – говорит он глухо. – За это я прошу прощения. Но впредь я не разрешаю тебе уходить, не поставив меня в известность, куда ты собираешься и как надолго. Это Москва, а не твоя деревня. Здесь с девушкой может произойти все что угодно. И где, черт возьми, твой телефон?

Не знаю, что смягчает меня. Возможно, его грубоватое извинение, которое, очевидно, ему было непросто произнести, выражение искреннего раскаяния на мрачном лице или даже призрачная нота волнения за меня, которую можно было вычленить из его тирады, но мне внезапно не хочется дальше форсировать эту ссору.

– Он разрядился. – Признание выходит тихим и словно извиняющимся. – Еще в обед. Он плохо держит зарядку, а я увлеклась фотографированием Красной площади.

Кирилл тяжело вздыхает и отступает от меня на шаг.

– Если ты голодна, на кухне есть ужин.

– А ты?

– А я и так пробыл здесь дольше, чем предполагал.

Глава 11

Безумный вечер плавно перетекает в не менее безумную ночь. Растревоженное бесцеремонной атакой Гордеева тело не желает успокаиваться, сердце томительно ноет, а голова кипит от воспоминаний из прошлого. Того хорошего прошлого, мысли о котором помогали мне переживать особенно тяжелые периоды моего брака на протяжении последних пяти лет.

Счастливое лето, «Синичка», безграничная страсть и первая любовь. И Кирилл. Другой Кирилл. Нежный, ответственный, заботливый. Такой, каким он был со мной до того, как я предала его доверие и жестоко за это поплатилась.

Сейчас так глупо думать о том, что все в моей жизни могло быть иначе, если бы тогда я была чуточку эгоистичнее. Если бы, поставив на чашу весов варианты, выбрала себя. Если бы могла предположить, чем обернется для меня «правильное» против «желанного».

Я тяжело вздыхаю. В сотый раз за ночь взбиваю подушку, перекатываюсь на спину и, закрыв глаза, пытаюсь подумать о чем-то другом. О спокойном. О нейтральном. О чем-то, что позволит мне уснуть. Но когда закрываю глаза, то подсознание тут же подсовывает мне волнующий образ Гордеева.

Это безумие, что я так много думаю о нем. Но разве безумие давно не стало частью моей жизни?

Я забываюсь беспокойным сном почти на рассвете, а просыпаюсь, кажется, всего через пару часов, еще более утомленная, чем накануне. Не чувствуя голода, варю себе овсяную кашу и завариваю чай. Просто потому, что вчера после ухода Кирилла я не смогла запихнуть в себя ни кусочка из той еды, что он оставил. А ее в фирменном пакете дорогого ресторана было очень много, словно она была рассчитана на ужин двоих. И это заставило меня задуматься: а если бы я была дома, когда он пришел. А если бы не было той глупой ссоры. Той вспышки злости, которая определила ход событий вечера и застала врасплох нас обоих.

Вяло жую кашу, когда тишину в квартире нарушает звонок моего телефона. Положив ложку, я переворачиваю мобильный, чтобы посмотреть, кто на проводе, и тут же застываю. Это Кирилл. Звонит мне со старого номера, который был у него пять лет назад.

Перевожу дыхание и беру телефон в руку, ощущая, как под гладким пластиком потеет ладонь.

– Алло.

– Минут через двадцать приедет доставка. Никуда не уходи, – не утруждая себя приветствием, объявляет Гордеев будничным тоном.

– Я и не собиралась, – огрызаюсь я, задетая его нахальной манерой отдавать приказы. – После вчерашнего у меня вообще пропало желание выходить куда-либо до истечения отмеренных тобой трех недель. А подышать свежим воздухом я могу и на балконе, правда?

– Сегодня вечером у меня встреча, – продолжает он, словно не замечая моего сарказма. – Купи себе платье.

– Зачем?

– Затем, что ты пойдешь со мной.

– Тебе больше некого позвать? – спрашиваю я с притворным безразличием, ощущая, как во мне закипает гнев.

Неожиданно для меня Кирилл смеется. Этот густой звук с мягкой хрипотцой словно обволакивает каждый мой нерв, заставляя тонкие волоски на затылке встать дыбом.

– Зачем усложнять, если у меня есть ты? – От его вопроса, произнесенного ленивым бархатным голосом, по спине бегут мурашки.

– Ты считаешь сложным пригласить женщину пойти с тобой на встречу? – едко спрашиваю я, не в силах отказаться от колкости.

– Я считаю сложным пригласить женщину на встречу, а потом объяснять ей, что у одной ночи не будет продолжения, – парирует он жестко. – Ты же совсем другое дело. Между нами все ясно и понятно – есть сделка, есть условия, есть срок.

Мысленно я ругаю себя за то, что не сдержала язык за зубами. Стоило понимать, что на любой мой выпад Гордеев ответит с отрезвляющей прямотой и жестокостью, которые ударят по мне самой.

– Что я буду там делать?

– А что обычно делают на встречах? – спрашивает он.

– Я понятия не имею, поэтому и спрашиваю.

– Едят, разговаривают, хвастаются нарядами, – перечисляет он насмешливо.

– Я вряд ли составлю тебе хорошую компанию.

– От тебя это и не требуется. Нужно просто пойти. Про платье не забудь.

– Считаешь, что я выгляжу как оборванка и тебе придется краснеть за мой внешний вид?

– Веришь, мне вообще наплевать, что на тебе будет надето, – отвечает Кирилл равнодушно. – Но я подумал, что тебе самой будет некомфортно, если ты пойдешь в джинсах и толстовке туда, где все будут в вечерних нарядах. Подозреваю, что в твоей дорожной сумке вряд ли нашлось место для платья.

К собственному раздражению, я вынуждена признать его правоту. Мне не в чем пойти на любую мало-мальски приличную встречу. А что значит почувствовать себя бедной родственницей среди роскошных дам, я уже ощутила во время нашей памятной встречи в ресторане. И это точно не тот опыт, который я бы желала повторить. Конечно, платье, которое я могу себе позволить на зарплату учительницы, вряд ли сделает меня королевой вечера, но идти в джинсах и привлекать к себе всеобщее внимание – это верх безумия.

– К какому времени я должна быть готова? – уточняю я, признавая свое поражение.

– В семь за тобой заедет мой водитель.

– Пожелания по платью будут?

– Удиви меня, – с мягким смешком отвечает Гордеев и вешает трубку.

Глава 12

Забравшись с ногами на диван в гостиной, я с любопытством заглядываю в картонный пакет, который минуту назад доставил мальчик-курьер. Сверху лежит черный конверт без опознавательных знаков, под ним – небольшая белая коробка с вполне узнаваемым «яблочным» логотипом.

Телефон. Гордеев купил мне новый телефон. Нервно отложив коробку в сторону, я распечатываю конверт. Внутри нет ни записки, ни вкладыша – только черная пластиковая карта с тисненным золотом названием крупного банка падает мне на раскрытую ладонь.

Грудную клетку распирает от противоречивых эмоций. Во рту возникает горечь, а гадкое ощущение неправильности происходящего тяжестью ложится на сердце. В ситуации, в которой я оказалась, нет ничего нормального, я не питала насчет нее иллюзий, но вот эти демонстративные подачки со стороны Гордеева в один момент сделали все в разы хуже.

«Что это все значит?» – быстро печатаю в телефоне и, зажмурившись, нажимаю на значок, чтобы отправить.

Сообщение остается непрочитанным долгие десять минут, за которые я успеваю двадцать раз пожалеть о своем порыве. Не нужно было ему писать. Нужно было просто сложить все обратно в пакет и поставить у входа, чтобы Гордеев увидел его сразу же, как только соизволил прийти в эту квартиру снова.

«Что тебе непонятно?»

«Мне это не нужно».

«Считай это разумной предосторожностью с моей стороны. Теперь, если ты будешь мне нужна, я буду уверен, что твой телефон случайно не разрядится».

Что ж, это объяснение вполне логично. После вчерашнего дня, когда он не мог со мной связаться, он решил, что хочет знать, где находится его «рабыня» двадцать четыре часа в сутки.

«Дешевле было бы купить мне пауэрбанк», – иронизирую я скорее от безысходности, чем от реального желания получить от него в подарок портативную зарядку.

«Считаешь, мне нужно быть экономным?»

Я обвожу взглядом квартиру. Просторную квартиру в центре столицы с современным ремонтом и кучей дорогой техники. Квартиру, в которой постоянно даже никто не живет. Вряд ли у Гордеева есть причины быть экономным, но это не оправдывает этого жеста напоказ, который только унижает меня сильнее.

«А карта?»

«Напоминаю: два дня назад ты пришла ко мне, чтобы попросить денег. Если ты можешь позволить себе купить приличное платье без этой карты – вперед».

Я долго думаю, что написать в ответ. Но все мои идеи кажутся чересчур высокопарными и претенциозными. Для себя я уже решила, что просто не буду расплачиваться этой картой: это и будет лучшим ответом на то, куда Гордеев может засунуть свои деньги. И телефон тоже брать не буду. Мой старенький аппарат за ночь полностью зарядился и не отключится как минимум до вечера.

Сложив все обратно в пакет, я иду в спальню, чтобы одеться. Вчера, когда я возвращалась с прогулки по центру, я видела недалеко от метро указатель на известный торговый центр. Поэтому принимаю решение не медлить и отправиться за новым платьем прямо сейчас.

Шопинг, который я всегда любила, сегодня не приносит мне никакого удовольствия. Может, из-за того, что сейчас лето, в демократичных магазинах, в которых я привыкла покупать одежду, сплошь рюши, цветочки и оборки, ничто из этого, даже по моему скромному мнению, не подходит под определение «приличный», которое обозначил Гордеев.

Конечно, мне бы хотелось обладать чуть большей информацией. Где будет проходить встреча, прописан ли там дресс-код, о котором Кирилл забыл упомянуть, в чем пойдет он сам? Но все эти вопросы не способны вынудить меня позвонить Гордееву.

Убив почти два часа на безрезультатные поиски наряда, я беру кофе и десерт на фуд-корте и устало сажусь на диванчик. Через час мне нужно возвращаться в квартиру, чтобы успеть принять душ и накраситься. Если я не куплю ничего за это время, то перспектива приехать на встречу к Гордееву в джинсах и толстовке станет вполне себе реальной.

Я отправляю в рот кусочек торта и медленно жую пропитанный сиропом бисквит, как вдруг мой блуждающий взгляд цепляется за манекен в витрине дизайнерского бутика, наряженный в узкий черный топ с блестками и элегантные черные шелковые брюки.

Позабыв про кофе и десерт, я поднимаюсь с диванчика и, схватив рюкзак, мчусь в магазин.

– Здравствуйте, а можно померить наряд, который на манекене? – спрашиваю я девушку-консультанта.

– Остался только маленький размер, – говорит она с сожалением, но, окинув меня внимательным взглядом, добавляет: – Вам, может быть, будет как раз.

Комплект оказывается непросто как раз – он садится на меня так, словно его шили специально по моим меркам.

– Идеально, – подтверждает мои мысли девушка. – Такие вещи не всем идут, но вы выглядите просто потрясающе.

Покрутившись у зеркала, я с улыбкой сообщаю, что беру наряд. Только закрыв за собой дверь примерочной, бросаю взгляд на ценник.

Черт возьми.

Общая стоимость за топ и брюки стремится к сумме моей месячной зарплаты. С премией. Купив сейчас этот наряд, чтобы угодить Гордееву, я потрачу третью часть своих сбережений. Я точно не планировала спустить эти деньги на дизайнерскую одежду. А ведь еще нужно купить туфли и сумочку…

– Знаете, я еще подумаю, – говорю консультанту, ожидающему меня у примерочной, чувствуя смущение. – Наряд нужен мне для сегодняшнего вечера, поэтому я определюсь и вернусь к вам в течение часа.

На лице девушки сохраняется профессиональная улыбка, когда она забирает из моих рук вещи, но моими словами она явно разочарована.

– Конечно, возвращайтесь.

В расстроенных чувствах я выхожу из бутика, на ходу поправляя лямку рюкзака. Я могу пойти в тот магазин, в котором уже была в самом начале моих поисков, взять бордовое платье с большим воланом и…

К черту!

Развернувшись, я решительно захожу обратно в бутик и направляюсь к девушке, которая собирается надеть вещи – мои вещи – обратно на манекен.

– Я определилась, – говорю с улыбкой. – Упакуйте мне, пожалуйста, и топ, и брюки.

Глава 13

Три часа спустя я в смятении рассматриваю отражение в зеркале. Еще совсем недавно в торговом центре я не сомневалась в своем выборе, сейчас же мой образ кажется мне то чересчур простым, то чересчур вычурным. Медленно провожу ладонями по фигуре, поглаживая шелковистую ткань. Широкие брюки с поясом визуально удлиняют ноги и подчеркивают тонкую талию. Черный топ без бретелей, расшитый серебристыми пайетками, тесно облегает грудь, выставляя на всеобщее обозрение обнаженные ключицы и плечи. Эти вещи – самое дорогое, что есть в моем гардеробе. Я должна чувствовать себя королевой, но вместо этого гасну в собственных сомнениях.

Наверное, думаю я, было бы хорошо дополнить образ деталями – подошли бы колье или серьги, но с собой у меня только тонкая серебристая цепочка с кулоном, которую я обычно прячу под футболкой. Демонстрировать ее окружающим, а тем более Гордееву я не готова, поэтому сейчас это единственное доступное мне украшение надежно спрятано в кармане рюкзака.

Встряхнув головой, я взбиваю волосы, чтобы они небрежными прядями заструились по плечам. Я долго думала, как их уложить, но в итоге просто вымыла и высушила, оставив максимально естественными. А из косметики использовала весь свой нехитрый арсенал – любимый ВВ-крем Erborian, тушь и румяна. И даже после этого я кажусь себе простушкой-самозванкой, которая по глупости собралась покорять высший свет столицы.

Криво усмехаюсь своему отражению и нервным движением поправляю топ. Наверное, было бы легче, если бы я понимала, что ждет меня вечером, но Гордеев по-прежнему держит меня в неизвестности относительно нашей встречи, а спросить самой мне не позволяет гордость.

Я бросаю взгляд на телефон, который предусмотрительно поставила на зарядку, едва вернувшись с шопинга. До приезда водителя остается всего пять минут, а я едва справляюсь с нервами. Боюсь ли я? Скорее нет, чем да. Я волнуюсь. И это волнение поразительно напоминает давно забытое ощущение, когда ты собираешься на первое свидание и не знаешь, чего от него ожидать. Тебе любопытно, тебе боязно, но бурление адреналина в крови не позволяет сконцентрироваться на каком-то одном ощущении.

Ровно в 19.00 я на лифте спускаюсь к ожидающему меня «Мерседесу» Гордеева. Ноги слегка дрожат – в этом есть и тревога, и факт, что я давно не носила обувь на каблуках, а под сегодняшний наряд купила босоножки на довольно высокой шпильке. На сумочку деньги пожадничала, поэтому несколько наличных банкнот и пластиковую карту спрятала в карман брюк, а телефон теперь судорожно сжимаю в руках.

Дорога до пункта назначения занимает минут сорок, и все это время я не могу расслабиться. С одной стороны, хочу, чтобы этот вечер поскорее закончился, с другой – если бы могла, тянула бы время до бесконечности. После вчерашней ссоры и того дикого поцелуя-наказания я не знаю, как вести себя с Кириллом. Господи, раньше я не была такой мнительной. Впрочем, с ним – была. И в школе, и позже в лагере. Просто тогда я куда лучше умела скрывать от окружающих свои чувства.

«Мерседес» мягко тормозит возле красивого исторического здания, пока я пытаюсь собраться с духом, шофер открывает для меня дверь. Я озадаченно осматриваюсь по сторонам, рассчитывая увидеть Гордеева, но слышу лишь:

– Кирилл Евгеньевич уже внутри. Вас к нему проводят.

Передав меня под надзор молодого парня в пижонском зеленом костюме, водитель садится обратно в автомобиль и уезжает.

– Здравствуйте, Валерия, – произносит парень с дежурной улыбкой. – Меня зовут Борис. Пойдемте за мной.

Будь я в другом настроении, я бы пришла в восторг от потрясающего места, в котором оказалась. Но сейчас мое единственное стремление – не смотреть по сторонам, а удержаться в вертикальном положении, перемещаясь по отполированным деревянным полам на высоких каблуках. О чем я только думала, когда решила таким образом самоутвердиться и не позволить Гордееву снова смотреть на меня сверху вниз? Дурочка. Он все равно окажется выше. Скорее всего, не только в прямом, но и в переносном смысле.

Борис уверенно ведет меня по лабиринту помещений. Что это, думаю растерянно, клуб, ресторан, арт-галерея? Какой-то дикий фьюжн, нечто совершенно особенное. В таких местах мне бывать еще не доводилось и вряд ли доведется, когда три недели, то есть две недели и пять дней, истекут и я снова стану свободна.

– Добро пожаловать в «Кайзер», – пафосно произносит мой проводник и церемонно открывает тяжелую дверь.

Первое, что я вижу, когда мои глаза привыкают к полумраку, подсвеченному желтоватыми и красноватыми огнями, – это Кирилл, который стоит ко мне вполоборота. Лениво облокотившись о зеркальную барную стойку, он беседует с девушкой – потрясающей блондинкой в роскошном синем платье в пол.

Болезненный укол в сердце. Кровь, приливающая к щекам. Острая потребность исчезнуть. Но я стою, оробев, не в состоянии ни сдвинуться с места, ни отвести от них глаз.

Они хорошо смотрятся вместе. Слишком хорошо. Блондинка что-то говорит Кириллу, изящно жестикулируя, он склонил кудрявую голову, чтобы лучше ее слышать. Сразу видно, что их отношения – нечто большее, чем дружба. Нечто интимное. Возможно, это его подруга. Девушка. Любовница. От этих мыслей тело сковывает озноб, который не желает уходить, даже когда я напоминаю себе, что Гордеев давно мне не принадлежит и нас связывает только его желание отомстить.

Внезапно Кирилл резко поднимает голову и оборачивается ко мне. Его цепкие глаза с длинными ресницами оценивающе осматривают меня с ног до головы и возвращаются к моему лицу. От его взгляда кровь в венах вскипает, обжигает щеки, горячит низ живота и подмышки. Хочется спрятаться от интенсивности ощущений, но в то же время мне необъяснимо приятно от его пристального внимания.

Пока я стою, не зная, куда себя деть, Кирилл бросает несколько слов блондинке и, оттолкнувшись от стойки, идет прямо ко мне.

– Хорошо выглядишь, – говорит он вместо приветствия, лениво растягивая слова.

От его похвалы в груди теплеет, но встретиться с ним взглядом мне все еще кажется делом чрезвычайной сложности. Мои глаза упираются в кадык над воротником его рубашки. Ноздри щекочет запах – лесной, терпкий, знакомый.

– Рада, что удовлетворила твой взыскательный вкус, – пытаюсь вложить в эти слова немного сарказма, но они звучат тихо и как-то смиренно, словно мне действительно важно, что он оценил мой внешний вид.

– Пойдем. – Его ладонь по-хозяйски ложится мне чуть ниже талии, а тепло проникает под ткань брюк и обволакивает кожу. – Ты не ужинала.

– Откуда ты знаешь? – бормочу я.

– Это несложно.

– Ты постоянно пытаешься накормить меня, – замечаю я с нервным смешком.

– Просто ты похудела, а мне это не нравится.

Глава 14

Теперь, когда первые эмоции от встречи с Гордеевым немного улеглись, я понимаю, что наш диалог привлек повышенное внимание у посетителей заведения. На нас внимательно смотрят роскошная девушка в синем платье, с которой еще недавно беседовал Кирилл, бармен за стойкой, какие-то люди за столиками. Если учесть, что помещение довольно маленькое, то за тем, как я в сопровождении Гордеева двигаюсь в глубь зала, наблюдает минимум половина собравшихся. Сам зал уютный, камерный. Похож на клуб, только в миниатюре. И публика здесь соответствующая – человек двадцать, но случайных тут нет. Точнее, есть один – это я.

– Расслабься. – Теплое дыхание касается моего уха и шеи, а от бархатного голоса что-то у меня в груди начинает вибрировать. Словно там вшит особый моторчик, который заводится только в присутствии Кирилла. – Это просто деловая встреча в неформальной обстановке.

Хочется спросить, зачем здесь я, но в этот раз держу язык за зубами. Я не в том положении, чтобы спорить, еще и на людях.

– Я смотрю, новые модели Apple для тебя не так хороши, как старая добрая «шестерка», – вдруг иронично произносит Гордеев, замечая телефон, который я крепко сжимаю в ладони.

– Меня мои вещи полностью устраивают, – отрезаю я. – И за зарядкой я слежу. Можешь не волноваться.

– Не то чтобы я волновался. – В его голосе отчетливо слышна насмешка. – Это просто непрактично.

До того как я успеваю ответить, Гордеев подводит меня к центральному столику, за которым уже сидят двое мужчин, и подталкивает к свободному дивану.

– Это Валерия, – говорит он, представляя меня своим знакомым.

– Андрей, – с вежливой улыбкой произносит приятный мужчина лет тридцати пяти, приподнимаясь в знак приветствия.

– Тимофей, – лениво отзывается молодой брюнет и небрежным кивком указывает на девушку в синем платье, которая в этот миг модельной походкой подходит к столу: – Моя сестра Кристина.

– Здравствуйте, – смущенно произношу я, оробев под направленными на меня оценивающими взглядами.

Блондинка одаривает меня откровенно скучающим взглядом и, эффектным жестом откинув за спину платиновые волосы, садится рядом с братом. На каком-то интуитивном уровне я ощущаю ее враждебность. Не нужно быть Эйнштейном, чтобы понять, почему ей неприятно мое общество – у нее есть виды на Кирилла. И вполне определенные.

Я присаживаюсь на миниатюрный диван, стараясь максимально отодвинуться к краю, но все же, когда Гордеев опускается рядом, наши бедра соприкасаются. Дергаюсь как ошпаренная, а он словно не замечает: спокойно подтолкнув мне меню, закидывает руку на спинку дивана. Теперь его горячая ладонь лежит на бархатной обивке прямо за моей шеей – стоит мне лишь немного откинуться назад, мои волосы и затылок тут же соприкоснутся с его кожей.

– Тим, так что ты думаешь насчет этих ребят из Омска? – как ни в чем не бывало начинает разговор Кирилл.

– Я думаю, что потенциал там есть, но пока идея не стоит столько, сколько они хотят за нее получить, – с важным видом отвечает парень.

– Если они пойдут продаваться Колесову и скажут, что мы тоже их рассматриваем, он заберет их за эти деньги и дороже.

– На хер им убогая фирма Колесова, если они нас получить могут? – Тимофей опрокидывает в себя грамм двести янтарной жидкости из бокала. – Никуда они не пойдут, пока мы им не откажем. А цену сбить я бы попытался.

Я вполуха слушаю оживленный разговор, который вертится вокруг спорного инвестиционного проекта, а сама невидящим взглядом пялюсь в меню. Близость Кирилла здесь и сейчас ощущается особенно остро. Нас разделяет такое ничтожно маленькое расстояние, что я чувствую каждое его движение.

– Вино? – Я не сразу понимаю, что этот мужчина, Андрей, обращается ко мне.

– Да, пожалуйста, – отвечаю я, облизав внезапно пересохшие губы.

Я вообще пью крайне редко, но сейчас мне не помешает немного куража, который обычно дарит алкоголь. Подношу бокал к губам и пробую на вкус вино. Два глотка. Вяжущее ощущение на языке. Горячее бедро, которое прижимается к моей ноге. Рука на спинке дивана. Щекочущий нервные рецепторы запах. И взгляд – внимательный, острый, который я время от времени чувствую на себе. Как-то здесь и сейчас Гордеева стало слишком много, а ведь мы с ним даже не наедине.

Когда официант приносит закуску, я с облегчением пододвигаю к себе тарелку. Голода не ощущаю – просто хочется чем-то занять себя, чтобы не думать. Кирилл прав, я похудела. Но это началось задолго до моего приезда в Москву, а если продолжится и дальше, то к концу третьей недели пребывания здесь я превращусь в живой скелет.

– В воскресенье в Конаково будет регата, – раздается капризный голос Кристины, когда Тимофей и Андрей выходят покурить. – В прошлый раз ты обещал взять меня с собой, помнишь?

– В эти выходные я буду занят, – спокойно отвечает Гордеев, и вдруг его рука соскальзывает со спинки дивана и демонстративно ложится мне на плечи.

По спине бежит дрожь. Языки пламени лижут сначала обнаженное плечо, там, где его ладонь касается моей кожи, потом спускаются на грудь и живот.

– А как же твой принцип не работать по выходным? – За безумным стуком пульса в ушах я едва различаю новый вопрос блондинки.

– Крис, я не работать планирую, – произносит Кирилл многозначительно.

Мои щеки вспыхивают от одной мысли о том, какой смысл он вкладывает в эти слова. Я растерянно выдыхаю. Кристина кривится и посылает мне ядовитый взгляд, но от меня он отскакивает, не причинив вреда. Куда ему – я настроена на другую волну, в которой Гордеев меня касается. Понимает ли он, что со мной происходит? Скорее всего, да. Он слишком проницателен, чтобы не заметить моего смущения.

– Я отойду, – говорит Кристина, с достоинством принимая удар.

Она грациозно поднимается с дивана и идет в сторону барной стойки, чувственно покачивая бедрами.

– Она тебя хочет. – Я даже не сразу понимаю, что произношу вслух эту фразу.

Уголки рта Кирилла надменно дергаются, а в глазах зажигается насмешливый огонек.

– Все дело в том, что я ее не хочу. Но она младшая сестра моего партнера, и грубить ей мне не стоит.

– Ты просто меня используешь, чтобы… – Мой голос срывается на шепот, и я так и не заканчиваю предложения.

– Точно так же, как ты используешь меня, – ничуть не смущаясь, подхватывает Гордеев. – Жизнь – это постоянный энергетический и товарно-денежный обмен, знаешь?

Меня коробят его слова, но про себя я вынуждена признать, что в чем-то он прав.

– Ешь, – вдруг мрачно цедит Кирилл, наблюдая, как я рассеянно перекладываю еду по краям тарелки. – Маленькое костлявое привидение мне в постели не нужно.

– Тогда ты можешь взять в свою постель Кристину. У нее шикарные формы, – огрызаюсь я, вонзая вилку в кусочек мяса.

Изо всех сил пытаюсь сосредоточить внимание на содержимом тарелки, но его слабый хрипловатый смешок будоражит нервные окончания.

– Я уже взял туда тебя, так что на ближайшее время это место несвободно, – говорит, скользнув по мне острым как бритва взглядом.

– Ты меня пока никуда не взял и… – задыхаюсь от возмущения, не задумываясь, что мои слова могут звучать как провокация. Да и его заявление делает со мной странное: молниеносная вспышка негодования и потребность возразить вдруг растворяются в ощущении удовлетворения от того, что Кирилл, пока эти три недели не закончатся, больше не будет ни с кем, кроме меня. Ну, не дура ли я?

– Я тут подумал, что было бы неплохо после заглянуть в «Шару» на Пятницкой, – нарушает наш междусобойчик громкий голос Тимофея, который усаживается на свое место. – Вы как?

– У меня другие планы, – отзывается Андрей.

– Я тоже пас. – Кирилл небрежно отводит от моего лица прядь волос и заправляет ее за ухо.

Я цепенею. Этот жест – даже если он напоказ – совсем другой. Почти как в прошлом. В нем нет напора. Подчеркнутой маскулинности. Желания продемонстрировать превосходство. Это просто… словно нежность.

– Не с Крис же мне туда ехать, – морщится Тимофей, поднимая ко рту бокал. – Может, хоть на полчасика, а?

– В другой раз. – Гордеев пожимает плечами. – Андрей, можно тебя на пару слов?

Мужчины встают и уходят к бару, оставляя меня в компании Тимофея.

– А ты, Лера, неожиданно появилась. – Он рассматривает меня сузившимися глазами. – Херак, и сразу в дамки.

– В какие дамки? – уточняю спокойно, хотя внутри все скручивается от необъяснимого волнения. Итак, первое впечатление меня не обмануло. Тимофей мне не нравится. Впрочем, его сестра тоже.

– Кирилл даже знакомых баб на встречи никогда не таскает, а о тебе я вообще никогда не слышал, – с готовностью поясняет он. – Что в тебе такого, а? Неужели секс так хорош?

– Этот вопрос стоит адресовать не мне, а Кириллу, – говорю холодно. – Если сам стесняешься, могу спросить для тебя, как только он вернется.

Пока Тимофей с презрительной гримасой обдумывает мои слова, я поднимаюсь с дивана.

– Тут внезапно стало очень душно, – бросаю с ядовитой улыбкой.

Пока я выхожу из-за стола и иду в сторону уборной, меня преследуют бегающие глазки приятеля Гордеева. Но не только они. В районе лопаток я ощущаю на себе другой взгляд – горячий и тяжелый, который стекает по позвоночнику, словно патока. Так смотреть может только один человек. И это, конечно, не жалкий слизняк Тимофей.

Глава 15

– Готова ехать?

Я поднимаю глаза от бокала, в котором уже долгое время монотонно взбалтываю остатки вина, и натыкаюсь на сумрачный взгляд Гордеева. Не знаю, почему он спрашивает. Я, конечно, очень стараюсь не показывать, что мне скучно, но вряд ли у меня выходит настолько хорошо, чтобы он обманулся. Готова ехать я была еще полтора часа назад.

– Да, – опускаю бокал на стол и без сожаления встаю с дивана.

Место, где мы провели этот вечер, на самом деле приятное. Если бы я попала сюда в другой компании, я смогла бы расслабиться и отдохнуть, но под перекрестными взглядами сурового Гордеева, ядовитой Кристины и ее невыносимого братца предпочла просидеть все время на месте, отстраненно слушая разговоры за столом, но не принимая в них никакого участия. Раньше, например, я очень любила танцевать, а сегодня диджей ставил очень классные треки. Несколько раз я порывалась встать, но Кристина такое шоу устроила на танцполе, я просто не рискнула с ней тягаться. Да и ради чего? Поражений с меня и так достаточно.

Из плюсов этого вечера: узнала что-то новое о Кирилле и о том, как он ведет бизнес – жестко и напористо, но честно. По крайней мере, из того, что я уловила, у меня создалось именно такое впечатление. Удивилась ли я? Нет. В его порядочности я никогда не сомневалась. Разве что позавчера, когда мы заключили безумный пакт о трех неделях. Но он за прошедшее с тех пор время не сделал ничего такого, что могло бы изменить мое мнение о его принципах. Тот поцелуй и последовавшая за ним сцена не в счет – сорвались мы оба.

Пока я выхожу из-за стола, Гордеев крепко жмет руки своим приятелям и договаривается о новой встрече. Я тоже бормочу скупые прощания и без сожаления направляюсь к выходу, но Кирилл перехватывает меня где-то на полпути. Обвивает руку вокруг моей талии и прижимает к своему боку. Меня в тот же миг с ног до головы простреливает высоковольтный разряд электрошокера и накрывает инстинктивный порыв отодвинуться. Не потому, что неприятно – неожиданно. За пять лет я превратилась в неврастеничку, которая к любому тактильному контакту относится с осторожностью. Беспомощно поднимаю на него глаза, Кирилл лишь вызывающе вскидывает брови и жжет взглядом, будто с предостережением: «Только попробуй».

Внезапное подозрение заставляет меня оглянуться через плечо на тройку, которую мы оставили за столом. Так и есть. Кристина провожает нас завистливым взглядом, а значит, этот спектакль устроен для нее. Всем плевать, что я при этом чувствую.

Стоит нам оказаться за пределами «Кайзера», Гордеев, будто в подтверждение моих мыслей, тут же меня отпускает. Жар исчезает вместе с его рукой. Я вроде бы снова могу дышать. Не хочу только анализировать странное ощущение потери, которое быстро вспыхивает, но мучительно медленно гаснет в груди.

Дорога обратно проходит в звенящей тишине, которую не спасают даже негромкие звуки музыки из автомобильных динамиков. На этот раз Гордеев сам за рулем. Может быть, потому, что уже поздно и пробки не такие, как в час пик. Наверное, эта поездка ему в удовольствие.

Ведет машину он, как всегда, уверенно. Не гонит, не суетится, не сигналит, даже когда нас на перекрестке подрезает громадный внедорожник. Задумчиво смотрит на дорогу. Лениво крутит руль. На автомате переключает коробку передач.

Такая ирония, что мне с ним спокойно. После той аварии, в которую я много лет назад попала со своим бывшим мужем, я долго боролась с фобией снова сесть не то что за руль, я даже просто на пассажирское сиденье забиралась с трясущимися поджилками. А с Кириллом нет. Никогда не боялась. Возможно, потому, что другие, более сильные чувства, которые я испытывала рядом с ним, перекрывали все остальное. Даже страх. Вот и сейчас, несмотря на всю странность ситуации, в которой мы оказались, я неожиданно для себя расслабляюсь.

Удобнее устраиваюсь на сиденье, откидываю голову на спинку и смотрю. Сначала за окно, за которым расстилается темная летняя ночь, потом, поддавшись какому-то внутреннему любопытству, перевожу взгляд на Гордеева. Нет, не на него, конечно. Смотрю на его колени, обтянутые брюками. На крупные ладони, которые небрежно лежат на кожаном руле. Дальше поднять взгляд не решаюсь – и без того сердце надувается, как шарик, грозящий разорвать грудную клетку.

Когда я ехала в Москву, я обещала себе, что не буду терзать себя прошлым. Не буду ни о чем сожалеть. Кирилл давно шагнул дальше, я тоже должна. Нельзя жить постоянными сожалениями. Просто нельзя. Да, я сама все разрушила. Да, чувствовала, что тогда он меня по-настоящему любил. Да, знаю, что никогда не простит. Я себя тоже не прощу. Но разве в этом сейчас есть какой-то смысл?

С губ срывается шумный вздох, который я не успеваю запереть внутри. Не вижу, но чувствую, что Гордеев поворачивает голову в мою сторону. Молчит. Я тоже молчу, но ощущаю, как с каждой секундой напряжение между нами усиливается. Как гроза, которая набирает силу, чтобы рвануть мощными раскатами позднее.

Наши глаза встречаются. Прочитать хоть что-то в темной глубине его зрачков нереально. О чем он думает? Раньше понимать его было сложно. Сейчас – просто за гранью моих возможностей. И все же…

Я не знаю, как это объяснить. Я просто не знаю. Но я вдруг чувствую в себе эту потребность. Сказать ему, как сильно я сожалею. Пять лет назад мне не хватило смелости сделать это глаза в глаза, как он заслуживал. Сейчас, конечно, поздно. Для него поздно. Но для меня это незакрытый гештальт, который, как бы я ни барахталась, тянет меня ко дну.

– Кирилл, – начинаю осторожно, но испуганно замолкаю, стоит ему припечатать меня мрачным взглядом. С ним всегда так. Я вообще не робкого десятка, но с Гордеевым все мое красноречие летит в трубу.

Тишина между нами так и гудит. Сейчас даже уши закладывает, словно резко на высоту поднимаюсь.

– Говори. – Голос низкий, отрывистый. Звучит как приказ, но я ведь сама начала разговор, не он меня принуждает.

– Я хотела сказать, что мне жаль. Я… – Перевожу дыхание, неосознанно комкаю шелковую ткань брюк. – Тогда… пять лет назад… Я совершила ошибку.

В его глазах мелькает что-то, как одинокий язык пламени, который Гордеев быстро тушит взмахом ресниц.

– Не имеет значения, – отвечает таким жестким тоном, что у меня мурашки бегут по коже. – Сейчас не имеет. Мне это неинтересно. Поняла? Больше ничего подобного чтобы не слышал.

– Хорошо. – Я нахожу в себе силы кивнуть. Сердце тарахтит, как старенький грузовик. Зрение мутится, потому что на глазах выступают предательские слезы. – Просто хотела, чтобы ты знал. Мне это важно.

Сердито стиснув челюсти и одарив меня еще одним яростным взглядом, Кирилл отворачивается к окну. И больше до самого дома не говорит мне ни слова.

Глава 16

Зачем я все это сказала? Ну зачем? Кто меня за язык тянул? Выговорилась, называется. А чего добилась? Гордееву на мои извинения наплевать. И без того хрупкое перемирие между нами безвозвратно разрушено. А сама я вместо желанного освобождения испытываю лишь стыд, горечь и отчаянную потребность исчезнуть.

От Кирилла, пока мы ждем лифт, чтобы подняться в квартиру, исходят такие мощные волны ярости, что я не решаюсь даже взгляд оторвать от пола. Что его так взбесило? Почему сейчас он даже злее, чем был вчера, когда мы с ним схлестнулись из-за моего отсутствия и выключенного телефона?

Хмурюсь, разглядывая ноги в босоножках на немыслимом каблуке. Убеждаю себя, что только в них причина того, как неустойчиво я ощущаю себя на ровном месте. Не нужно было мне их покупать. Не нужно было наряжаться. Пошла бы в джинсах – это ровным счетом ничего бы не изменило. Было бы даже честнее.

Металлические двери лифта захлопываются за нами, спустя минуту открываются снова. Пустынный холл, небрежное позвякивание связки ключей. Когда Гордеев открывает дверь в квартиру, я вздрагиваю. Ничего не могу с собой поделать. Это рефлекс, который срабатывает быстрее, чем я успеваю погасить его.

– Тебе, наверное, пора идти, – смущенно бормочу я, замирая на пороге.

Сейчас почти полночь. А он ни разу не задерживался со мной после девяти. Конечно, по двум вечерам делать выводы глупо, но… Он же не собирается остаться сегодня? Завтра ему на работу. Господи, какая же я идиотка, он босс – строгий график не для него. О чем я только думаю?

Словно прочитав мои мысли, Гордеев подталкивает меня вперед и бросает резкое:

– Когда мне будет пора, я дам тебе знать.

На ватных ногах захожу в прихожую, машинально щелкаю выключателем.

– Уже поздно. Я пойду спать, – делаю попытку обойти его, но он играючи блокирует мой порыв, сильно сжав предплечье, и толкает к стене.

От неожиданности из горла вырывается приглушенный вскрик, а сердце сбивается с ритма. В ту же секунду горячая ладонь ложится мне на затылок, сминает волосы, тянет их у корней. Мне не больно, скорее тревожно и волнительно.

– Что… что ты делаешь?

– Беру то, что мне нужно, – хрипит в лицо, твердым телом прижимая меня к стене. – Не твои жалкие извинения.

Заторможенно смотрю на него, не в силах оторвать взгляд. Он злой. Пугающий. И все равно красивый. На скулах проступили красные пятна. Глаза натурально безумные – зрачки так расширились, что поглотили стальную радужку. Никогда не видела его в таком бешенстве. Неужели все из-за слов, что я посмела сказать в машине?

– Я не хочу.

– Не помню, чтобы я сейчас спрашивал, – цедит с циничным смешком, резко наклоняется и захватывает зубами чувствительную кожу на шее. – Согласилась ты раньше.

Я потрясенно охаю и обеими руками упираюсь Гордееву в грудь в попытке оттолкнуть, но единственное, чего добиваюсь: он крепче стискивает ладонью мой затылок, вынуждая запрокинуть голову, и влажным языком проводит вниз по шее. В ту же секунду мое изголодавшееся по ласке тело простреливает мощный разряд возбуждения.

– Отпусти, – шепчу на выдохе.

На Кирилла мое требование не производит никакого впечатления. Губами, зубами и языком он продолжает терзать мою шею. Свободную руку кладет на грудь и умелыми движениями гладит твердеющий под тонкой тканью топа сосок. Я мелко дрожу, словно в лихорадке. Из горла вырывается рваный стон, пока Гордеев ведет руку вниз между нашими тесно прижатыми телами и резко накрывает ладонью промежность, надавливая пальцем прямо по центру.

Собственное тело предает меня, бурно реагируя на беспощадную сексуальную атаку. Колени становятся ватными. Желудок скручивает спазмом. Жар, который тлел в груди, стремительно несется вниз, опаляя бедра и живот.

– Расслабься, – советует он и резко задирает топ, обнажая полоску кожи на животе.

Расслабься. Он сказал «расслабься»? Думает, я могу?

Мое желание, бегущее по телу от макушки до пяток, вряд ли чем-нибудь уступает ярости Гордеева. Если бы он не держал меня в эту секунду, я бы просто рухнула на пол, как переспелый плод с дерева. Если это в его понимании значит «расслабиться» – что ж, я могу.

На горячее прикосновение его ладони к животу мое тело реагирует судорожным спазмом мышц, о существовании которых я даже не подозревала. С губ срывается глухой стон, отзывающийся бурным клокотанием в груди Гордеева.

Не теряя времени, он пробегается пальцами по животу и подцепляет бегунок молнии, на которой держатся мои брюки. Вжик. Шелковая ткань легко соскальзывает с бедер и мягким облаком ложится у ног.

Я жмурюсь, понимая, к чему все идет, но остановить его, остановиться сама не могу. Колени превращаются в желе, и единственное, за что я могу ухватиться, – это его плечи.

За годы одиночества я много раз представляла себе наш с Кириллом секс, вспоминала, как это было. Вряд ли я когда-то всерьез размышляла, как это будет снова, поэтому сейчас оказываюсь совершенно не подготовленной к взрыву эмоций внутри. Дело даже не в том, что мое глупое тело жаждет разрядки. Дело в том, что оно хочет разрядки именно с этим человеком. Словно не было этих пяти лет. Словно мы снова на заднем сиденье его «Доджа».

Пока внутри меня ведется этот бессмысленный диалог, Кирилл отодвигает трусики в сторону и, не встречая никакого сопротивления с моей стороны, скользит пальцами внутрь. Я всхлипываю и закрываю глаза. Меня лихорадит. В крови вспыхивают искры, сердце молотит в грудь, рот увлажняется слюной. Там внизу я тоже мокрая, чувствую, как влага стекает по внутренней поверхности бедра, позволяя его пальцам свободно двигаться там, где сосредоточено мое желание.

– Не хочешь, да? – рвано выдыхает в сгиб моей шеи Гордеев, продолжая бесстыдно трогать меня. – Какая же ты лгунья, Александрова. Всегда была.

Обидные слова проникают в сознание сквозь плотный слой возбуждения. Знаю, что должна оттолкнуть его. Но я слишком потрясена, чтобы сопротивляться его настойчивости и своему собственному желанию. Медленно схожу с ума. Под закрытыми веками раскручиваются огненные спирали удовольствия. Голос рассудка окончательно заглушают растрепанные чувства.

– В глаза, – требовательно рычит Гордеев. Его голос низкий, сиплый. Как бы он ни старался продемонстрировать свое превосходство, он тоже возбужден. Может быть, не меньше, чем я. И в этом его единственная слабость, которую он позволяет мне увидеть. – Открой и смотри мне в глаза.

Я слушаюсь. Распахиваю глаза, мутным взглядом обвожу его лицо, ловлю взгляд. Безумный. Мрачный. С тлеющими угольками похоти в глубокой черноте.

– Сука, – шипит он.

Его рот снова оказывается на моей шее. Зубы прикусывают ключицу. Тут же смягчают резкую боль влажным касанием языка. Пальцы у меня в трусиках легко проталкиваются внутрь. Потирают чувствительную плоть. Кружат по коже. Давят. Дразнят. Пока я не начинаю двигаться в такт их движению.

– Кончи для меня.

Три коротких слова. Мое тело, доведенное до предела, изголодавшееся по ласке, взрывается по его команде. Кожа становится липкой. Все нервные окончания пульсируют. Судорожно цепляюсь за его плечи, чтобы удержаться на ногах, пока по телу непрекращающимися волнами расходится ток наслаждения.

Это длится недолго. С хриплым смешком Гордеев отстраняется. Окидывает меня с ног до головы мрачным взглядом. Презрительно кривит губы. Ничего не говорит, но это и не требуется – я ощущаю все и так, ему даже не нужно напрягать голосовые связки, чтобы окунуть меня в пучину унижения.

У меня на глазах выступают слезы. Тело считаные мгновения назад пылало огнем страсти, теперь же я сгораю от жгучего стыда. На мне все еще надеты босоножки. Штаны болтаются вокруг щиколоток. Трусы сдвинуты в сторону. Топ задран. Хорошо, что хоть грудь закрыта: стремясь доказать мне свое превосходство, Гордеев даже не потрудился его снять. И его одежда на контрасте с моей в полном порядке.

Отвернувшись, Кирилл шумно выдыхает. Запускает пятерню в растрепанные волосы. Пока я дрожащими руками поправляю трусы и натягиваю брюки, он проходит в ванную. Раздается шум воды. Он моет руки.

Когда он выходит спустя минуту, которая кажется мне вечностью, я все еще стою у стены. Просто не могу двигаться, настолько я потрясена случившимся. Дрожу с головы до ног. Горло сжимают слезы.

– Я позвоню, – бросает коротко.

Щелкает входная дверь. В этот момент я даже не понимаю, кого ненавижу сильнее – себя или Гордеева.

Глава 17

«Ненавижу его. Ненавижу. Хотел наказать меня? Продемонстрировать, какой властью надо мной обладает? Что ж, надеюсь, он удовлетворен, потому что я больше никогда не позволю себе капитулировать перед ним таким образом. Никогда не пойду на поводу у собственных низменных чувств. Не сдамся. Не буду».

Кипя от гнева, обиды и возбуждения, которым все еще пропитана каждая клетка тела, я решительно ступаю под горячий душ. Больше не плачу – много чести. Взращиваю в себе злость. Она лучше, чем слезы. Что угодно лучше, чем слезы.

А я ведь считала, что злость – это деструктивное чувство, разрушающее человека. Глупая. Глупая. Глупая идиотка. Хорошо, что сегодня Гордеев избавил меня от этого наивного убеждения. Больше никаких иллюзий: прошлое – в прошлом, настоящее предельно ясно. Ультиматум. Долг. Платеж. Три недели. Я, конечно, справлюсь. Без лишних чувств и сантиментов. Раз Кирилл может – и я смогу.

Щедро намыливаю кожу гелем, ожесточенно тру мочалкой тело в отчаянной попытке стереть с себя любые напоминания о прикосновениях, поцелуях, болезненно сладких ощущениях, которые подарили мне руки, губы и язык Гордеева. Ничего не помогает. Его запах будто въелся в кровь, а пальцы поставили несмываемый отпечаток на коже. И как же бесит, что то, что для него было показательным актом возмездия, для меня стало настоящим потрясением и оставило после себя такую физическую и эмоциональную опустошенность.

«А чего ты хотела, дурочка? Чего ждала, когда он выкатил свое условие? Что он будет устраивать романтичные вечера так, как раньше? Дарить ласку и нежность? Целовать до потери сознания?»

Целовать… Он ведь даже не поцеловал меня! Ни разу. Искусал мою шею. Сделал все максимально отстраненно, чтобы подчеркнуть пропасть между тем, что было тогда, и тем, что есть сейчас. Все было просчитано. Пока я беспечно купалась в водовороте страсти, он четко и методично следовал своей цели. Намеренно распалял, чтобы ударить как можно больнее. И я знала, должна была знать, что к этому все и идет. Просто не ожидала, что будет так… так больно. И страшно. Потому что даже сейчас в голове непрестанно вертится вопрос: что я буду делать, если завтра Кирилл решит сделать что-то подобное снова? Он наглядно продемонстрировал мне, что за все годы я так и не смогла побороть своей слабости к нему. Ни с кем и никогда я бы не вспыхнула так быстро. Ни с кем и никогда мое унижение не было бы столь сильным. Только с ним. Так было всегда. Думала, что переболела. Но нет, губительные споры все еще там внутри, спрятались глубоко – не вырвешь.

Делаю температуру воды ниже, чтобы привести себя в чувство. Холодно. Но голова немного прочищается. По крайней мере, первый порыв – покидать вещи в сумку и уехать в ночь – уже не кажется единственно верным. В своей жизни я достаточно бегала. И как бы тяжело мне ни было признавать это, Гордеев прав, на все это я согласилась сама. Согласилась, просто не подумала о последствиях, а значит, мне некого винить. Кроме себя.

Насухо вытираюсь полотенцем и надеваю пижаму. Хочу поскорее уснуть. Уснуть, а завтра посмотреть на ситуацию свежим взглядом. Но растревоженное ласками тело не дает мне забыться. Заставляет с маниакальным упорством переживать минуты высочайшего наслаждения и одуряющего унижения. Снова и снова.

«Какая же ты лгунья, Александрова. Всегда была».

Из всего, что Кирилл сказал мне сегодня, это удар прямо в цель. С нашей первой встречи в совсем юном возрасте я ему лгала. Где-то неосознанно, не понимая природы собственных поступков, где-то специально, чтобы скрыть обуревающие чувства. Но лгала же. И вот к чему это привело.

Мы познакомились, когда мне было пятнадцать. Это был первый год, когда я переехала в Екатеринбург с мамой, отчимом и младшим братом. Мишутка тогда начал заниматься в секции по хоккею. И именно там, на льду, я познакомилась с Вадимом Малкиным. Обаятельный хоккеист-выпускник помог брату встать на коньки, а потом проводил нас домой и пригласил меня на свидание. И я пошла. Не потому, что Вадим мне понравился в каком-то романтическом плане, нет, а просто потому, что мне показалось, что в незнакомом городе у меня появился друг. А потом Вадим позвал меня в кино и познакомил с Кириллом.

Тяжело вздохнув, я переворачиваюсь на постели и смотрю в чернеющее за окном небо. А в голове, как кадры старого кинофильма, воскресают сцены из прошлого.

– Я не понравилась твоему другу, – говорю тихо, когда Вадим тем вечером провожает меня домой.

– Брось, – отмахивается парень. – Кир всегда такой. Его мать пару лет назад ушла из семьи, оставив их с отцом. Он к женщинам в принципе настороженно относится. Не забивай себе голову. Главное, что ты нравишься мне.

– Бедный, – пропустив его последнее замечание, шепчу расстроенно. – У него больше никого нет?

– Что ты имеешь в виду? – хмурится Вадик.

– Брата или сестры, – отвечаю поспешно, чтобы он не подумал ничего лишнего.

– Нет. Поверь мне, на отсутствие внимания он не жалуется, – как-то сально усмехается он, вызывая во мне волну отторжения. – Желающих развеселить Гордеева предостаточно.

– Ты про девушек? – облизываю внезапно пересохшие губы и прислушиваюсь к ощущениям – сердце отчего-то зашлось на каких-то новых частотах.

– Про девушек, – подтверждает Малкин. – Он же звезда баскетбольной команды. Проблем с тем, чтобы развлечься, у него никогда не было.

Сама не знаю почему, но эти слова заставляют кровь стремительно прилить к моим щекам.

– Давай не будем о нем, а? – Вадик делает попытку обвить руки вокруг моей талии, но я подаюсь вперед, чтобы ускользнуть из этих нежелательных объятий и сохранить дистанцию.

– Вадим, я же говорила…

– Знаю, знаю, мы просто друзья, – разочарованно отзывается парень. – Просто по-дружески не могу тебя обнять, что ли?

Делаю попытку улыбнуться, чтобы сгладить неловкость.

– Мне пора домой. Мама ждет.

– Завтра встречу тебя после школы? – с надеждой спрашивает парень.

– Я собиралась зайти в торговый центр, нужно купить подарок на день рождения Мишутке, – отвечаю я.

– Я с тобой пойду, – с готовностью сообщает Вадик. – Подскажу, что нам, пацанам, нравится.

Причин, чтобы отказать ему, я не нахожу и вместо ответа киваю.

– И, Лер, про Кира – не бери в голову, я серьезно, – бросает он на прощание. – До завтра.

Я возвращаюсь домой, окутанная каким-то необъяснимым волнением. Твердо знаю лишь одно – Вадим прав, думать о его лучшем друге, которого я больше никогда не увижу, нет никакого смысла. Но, как показывает будущее, эта установка оказывается обреченной на провал.

Вадим все чаще зовет меня гулять или на вечеринки, а на них всегда присутствует Кирилл. Я стараюсь быть с ним милой и дружелюбной, но, кажется, делаю только хуже. Его серый взгляд, обращенный ко мне, всегда настороженный и мрачный. Порой мне кажется, что если бы он мог, то испепелил бы, не задумываясь. Мне в его присутствии некомфортно. Жарко. Волнительно. Странно. Противоречиво. Я хочу, чтобы он перестал смотреть, но, когда он отворачивается, делаю все, чтобы снова попасть в поле его зрения.

Несмотря на то что Вадим становится все более навязчивым, отказаться от встреч с ним я оказываюсь не в силах, потому что знаю – он поведет меня куда-то, где будет его друг. Видеть Гордеева становится для меня каким-то извращенным видом удовольствия. Ощущать на себе его взгляд, слышать его голос, наблюдать, как свободно он общается с другими, и недоумевать, почему он так напряжен со мной… После каждой встречи я долго лежу без сна, анализируя каждый его жест и слово. Ругаю себя, что ответила ему не так, как могла бы. Закрываю глаза – воскрешаю его образ. Дышу. Улыбаюсь.

Наверное, уже тогда нужно было просто отпустить эту ситуацию – насильно ведь мил не будешь. Но я не могла. Это беспокоило меня. Он беспокоил меня. Несколько раз я порывалась вывести его на откровенный разговор, но стоило ему взглянуть на меня непроницаемыми серыми глазами, я немела. Руки и ноги становились ватными, и я не могла вымолвить ни слова.

Не знаю, чем бы в итоге все закончилось, если бы конец нашему общению не положил сам Малкин. В то время меня так сильно занимали мысли о Кирилле, что я совершенно упустила момент, когда Вадим слетел с катушек. Начал требовать больше, чем я готова была ему дать. И в итоге все вылилось в кошмарный вечер, когда он напросился в гости и, навалившись на меня, стал лезть под майку.

К счастью, домой вернулся мамин брат и вышвырнул Вадика из нашей квартиры. И из моей жизни тоже. Это была наша последняя встреча. А с Кириллом судьба неожиданно свела меня вновь спустя много лет, когда мы совершенно случайно оказались вожатыми в детском лагере «Синичка».

Глава 18

Два дня Гордеев молчит. Не звонит. Не приезжает. Появляется без предупреждения утром третьего дня, когда внутреннее напряжение достигает пика и я готова взорваться от малейшей искры.

Потрясенно застываю, увидев его на пороге.

– Привет, – спокойно говорит он, когда наши взгляды встречаются.

Значит, вот так, да? Будет делать вид, что ничего между нами не произошло?

– З-здравствуй, – отвечаю сбивчиво, с ужасом осознавая, что на мне старенькая пижама с Винни-Пухом, а волосы, которые я помыла вчера перед сном и не успела расчесать, торчат в разные стороны.

Гордеев же… Гордеев остается Гордеевым. Сегодня воскресенье, и я впервые вижу его без костюма. Вместо привычной строгой двойки на нем стильные светлые брюки и темно-синее поло, которое подчеркивает рельефные мышцы грудной клетки, размах плеч и плоский живот. Он и раньше был в прекрасной физической форме, но сейчас стал будто мощнее, внушительнее. А костюм все-таки многое скрывал.

– Это тебе. – Он протягивает мне большой картонный пакет с логотипом известного универмага.

– Что там?

– Возьми и посмотри, – говорит раздраженно, видя, что я не спешу забирать из его рук очередной унизительный дар.

Вот как он это делает? За два дня, прошедшие с нашей последней встречи, я много раз проигрывала в воображении этот момент. Думала, как утоплю его в своем равнодушии, а вместо этого едва дышу от смущения и обиды.

– Мне ничего не нужно.

– Правила здесь устанавливаешь не ты. Мне нужно, – с нажимом заявляет Кирилл, с легкостью отметая мое возражение, – чтобы ты взяла этот пакет, пошла в свою комнату и переоделась. А потом мы поедем.

Его самоуверенный тон, безапелляционные слова, уверенность в том, что я должна немедленно выполнять его команду, действуют на меня как бензин на зажженную спичку.

– Это приказ? – уточняю язвительно.

Гордеев удивленно вскидывает брови. А следом его губы искажает дерзкая усмешка, от которой мое глупое сердце делает обратное сальто.

– Ну, если это тебя заводит, – тянет насмешливо, но как-то резко становится серьезным. – Нам ехать несколько часов. Времени на перепалку сейчас нет.

– А если я не хочу?

– Ты серьезно? Иди переодевайся, – бросает тоном, в котором слышится металл.

Мне до дрожи необходимо возразить ему. Не слушаться. Дать понять, куда он может отправиться со своими приказами. Но если он делает вид, что два дня назад между нами не произошло ничего особенного, то почему я должна об этом помнить?

Выхватив пакет из его рук, я ухожу в комнату. Что он привез, интересно? Не удивлюсь, если внутри окажется какое-нибудь микроплатье для содержанки, которой я сейчас себя и ощущаю. Но в пакете я нахожу узкие белые брюки-дудочки, желтое поло, легкую темно-синюю ветровку и парусиновые кеды. Все абсолютно новое, с бирками. К счастью, хотя бы без ценников, потому что у меня есть ощущение, что этот комплект стоит даже больше, чем вечерний наряд, на который я разорилась ранее.

Когда я выхожу из спальни, уже полностью одетая, Гордеев разговаривает по телефону. Пока он слушает собеседника, его обрамленные черными ресницами серые глаза точно пламенем обжигают мою фигуру.

– Да, Виктор Борисович, я приму к сведению, – говорит он в трубку. – Спасибо. Да-да, вам тоже. До свидания.

Когда он нажимает на отбой и прячет телефон в карман, я первая нарушаю молчание.

– Надеюсь, ты удовлетворен, – говорю с сарказмом.

– Более чем, – отзывается спокойно. – Если готова, поехали.

– А если не готова?

– Если не готова, мы все равно поедем, – бросает он раздраженно и продолжает с грубой откровенностью: – У тебя месячные или это твое типичное состояние по воскресеньям?

Мои щеки заливает краска, наглядно демонстрируя смущение, в которое меня повергают эти слова. А ему хоть бы что – смотрит на меня с вызовом, в упор, словно только и ждет повода унизить меня сильнее.

Я вздергиваю подбородок, но ничего достаточно язвительного в ответ на этот выпад придумать не могу. Приняв мое молчание за согласие, Кирилл резко разворачивается ко мне спиной и идет к выходу. Останавливается у двери и выразительно смотрит на пакет с телефоном, который я так и не распаковала.

– Не передумала?

– Не передумала, – подтверждаю твердо.

– Значит, еще передумаешь.

– Если это то, чего ты от меня хочешь, тебя ждет разочарование, – дерзко бросаю я, игнорируя предостерегающие огоньки в его глазах.

– Как всегда, да, Лера? – замечает Кирилл с какой-то странной интонацией, в которой мне чудится особый подтекст. – Хватит пререкаться. В этом споре тебе не победить.

– Я не ищу победы.

– Тогда что ты ищешь? – Его явно начинает утомлять этот разговор.

– Самостоятельности.

– Ну, с этим ты опоздала на несколько дней. Я сразу предупреждал тебя об условиях сделки. Ты согласилась. О чем, твою мать, вообще этот разговор? – Теперь я, кажется, по-настоящему его взбесила.

– Дядя Дима сказал, что на счет «Синички» уже поступили деньги, – выпаливаю я.

– И? Мы об этом договаривались.

– Не боишься, что теперь я могу спокойно уехать? – спрашиваю беспечно.

– В этот раз далеко ты не уедешь, – говорит он тихо, но за подчеркнутой непринужденностью слышатся стальные ноты. – Это я тебе обещаю.

Глава 19

«В этот раз далеко ты не уедешь. Это я тебе обещаю».

Вдох. Выдох. Снова глубокий вдох. Медленный выдох.

«Дыши, Лера, дыши».

Густое волнение, смешанное с пьянящим удивлением, страхом, каким-то необъяснимым восторгом, топит меня в пугающем водовороте чувств. Что такого в этих словах? Из-за чего чувствую себя так, словно тону, а руки и ноги отказываются бороться за жизнь, предпочитая довериться течению судьбы? Уму непостижимо.

На негнущихся ногах иду вслед за Кириллом по коридору. Фокусируюсь взглядом на его широкой спине, нехотя поднимаюсь выше: на аккуратно подстриженный затылок и непослушную вьющуюся копну волос на макушке. Вспышка. Вспоминаю, как запускала в них пальцы, пока он терзал ртом мою шею. Щелчок. Будто наяву ощущаю упругую жесткость кудрей кончиками пальцев.

Спуск на лифте проходит под удушающий аккомпанемент гнетущего молчания. Все-таки в компании Гордеева я веду себя как редкостная идиотка. На что я рассчитывала, подначивая его возможным уходом? Если рассчитывала взять над ним верх в споре, то я еще большая дура, чем предполагала раньше. К тому же я ведь даже не думала об этом всерьез, выпалила на эмоциях, наверное, чтобы взбесить его так, как он бесит меня. Глупо вышло.

У подъезда нас ожидает уже знакомый мне автомобиль с водителем. Я запрыгиваю в салон на заднее сиденье, Гордеев садится рядом. На меня не смотрит, полностью поглощен сменяющимися видами за окном. Я тоже хочу так – уметь замедляться и абстрагироваться, делать вид, что ничего не происходит. Но когда меня захлестывают эмоции, мне нужно двигаться. Так как в движении я на два часа ограничена салоном автомобиля, мне остается только одно – выговориться.

– Я никуда не собиралась, – выталкиваю из себя сумбурное признание. – Я разозлилась. Сказала глупость. Я бы так не поступила. Обещала же три недели.

Я знаю, что Кирилл меня услышал, но поворачиваться ко мне он не спешит. Выжидает.

– Ничего не скажешь? – спрашиваю тихо, нервно накручивая на палец прядь волос.

– А что тут говорить? Ведешь себя как капризный ребенок, – пронзает меня взглядом из-под сдвинутых бровей и безжалостно рубит: – То, что ты не в состоянии справляться со вспышками ярости, – это твоя проблема, не моя.

– Мне бы не нужно было ни с чем справляться, если бы ты не вел себя как… как… – тушуюсь, не в состоянии подобрать подходящее определение, за которое мне впоследствии опять не придется оправдываться.

– Как кто? – Зато Гордеев, кажется, очень заинтересовался.

– Как никто! – выпаливаю, кипя от негодования.

Он смеется. Смотрит на меня магнетическим взглядом и смеется, откровенно наслаждаясь смущением и негодованием. Не могу его винить – веду себя ужасно и чувствую себя не лучше по большей части из-за своего же собственного поведения. Замкнутый круг какой-то.

Внезапно Кирилл тянется ко мне и, обхватив одной рукой за талию, а другой – под коленками, резко дергает на себя. Я даже выдохнуть не успеваю, как мой зад оказывается у него на коленях, а его потрясающе мужественное и привлекательное лицо – буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. На секунду закрываю глаза, бездумно наслаждаясь исходящими от него теплом и силой, и жадно пропускаю через легкие знакомый мужской аромат, но быстро заставляю себя вернуться в реальность.

– Что ты делаешь? – выдавливаю, когда у меня получается отлепить язык от нёба.

Вместо ответа теплая рука ложится мне на затылок, а губы опаляет жар его дыхания. Гордеев не целует меня, нет. Дразнит. Но каким-то образом все происходящее ощущается даже более интимным, чем поцелуй.

– Мне показалось, что ты сегодня крайне напряженная, – мягко шепчет он, провокационно касаясь кончиком указательного пальца ямки на моей шее. В ответ мой пульс учащается раз в десять. – Хочешь, помогу расслабиться?

– Не хочу! – густо краснею, прекрасно понимая, что он подразумевает под «расслаблением».

– Опять врешь. – Его улыбка откровенно манящая, а потемневшие серые глаза блестят мальчишеским озорством и похотью. – Спорим, если я сейчас прикоснусь к тебе… там…

О господи! Он же несерьезно? Мы в машине, а за рулем его водитель. Не может же Гордеев пытаться соблазнить меня в присутствии постороннего человека. Ощущая страшную неловкость от острого возбуждения, пронзившего тело, отчаянно борюсь с провокацией.

– Отпусти меня, пожалуйста, – шепчу чопорно, фокусируя взгляд на контрастном воротнике его поло. – Мы не одни.

– И? – Он наклоняется к самому уху и, согревая теплым дыханием шею, мягко произносит: – Владимир не первый год у меня работает.

Задыхаюсь от боли, которую приносят эти слова. Что они значат? Что за годы службы этот человек стал свидетелем множества автомобильных свиданий своего работодателя? Резко отстраняюсь от Кирилла и с силой упираюсь ладонями в грудь, чтобы не позволить снова сократить между нами расстояние. Пока собираюсь с мыслями, его блестящие глаза оценивающе скользят по моему лицу.

– Я не одна из твоих шлюх, которых ты ублажаешь на заднем сиденье под молчаливое одобрение своего водителя! – Мой голос похож на шипение змеи, а горечь, которая в нем звенит, удивляет даже меня саму.

– Вообще-то я имел в виду, что ему можно доверять, – говорит он насмешливо и не упускает возможности поддеть меня сильнее. – А что, у тебя за прошедшие годы развилось отвращение к задним сиденьям? Раньше ты была не против.

Хотя весь разговор идет на пониженных тонах, я испытываю жгучий стыд из-за того, что нас могут услышать. Гордееву же явно наплевать – он с откровенным вызовом смотрит мне прямо в глаза.

– Отпусти меня!

– Не держу же вроде, – ухмыляется дерзко, для наглядности вскидывая руки ладонями вверх.

Я вспыхиваю, осознавая, что сижу у него на коленях по своей собственной воле. Черт, черт, черт… Быстро соскальзываю и отползаю в противоположный угол сиденья, чтобы перевести дух.

Сердце глухо грохочет в ушах. Руки дрожат. В груди саднит и распирает, будто не хватает воздуха. А Кириллу хоть бы что. Сидит себе с невозмутимым выражением на лице, такой красивый и далекий, словно не он две минуты назад пытался нагло соблазнить меня и едва в этом не преуспел.

Глава 20

Два часа в машине с Гордеевым – то еще испытание. Мне требуется минут двадцать, чтобы прийти в себя после нашей стычки, еще двадцать я провожу, глядя в окно. Но когда проходит час, нервы от звенящей тишины начинают скручиваться в узлы. Раньше тишина не действовала на меня так – подумаешь, два часа помолчать. Но замужество преподало мне горький урок. Бывший муж мог не разговаривать со мной днями, наказывая за одному ему известный проступок. И молчание стало означать для меня один из видов психологического насилия, к которому я так и не смогла привыкнуть.

– Куда мы едем? – не выдерживаю я, мысленно умоляя Кирилла ответить.

У меня есть идея, куда именно мы направляемся, но сейчас мне важно, чтобы он поговорил со мной.

– На регату, – отвечает лениво.

Тугой ком нервов в моем желудке немного расслабляется, я киваю и, ободренная его ответом, спрашиваю дальше:

– Ту самую, о которой говорила твоя подруга Кристина?

– Да, но я не планирую участвовать сегодня, – предупреждает он. – Крис же хотела на борт.

– А обычно участвуешь?

– Время от времени. Когда есть свободное время.

– И выигрываешь?

– Откуда это желание все знать? – Его губы изгибаются в усмешке.

– Можешь не отвечать, – говорю обиженно. – Давай и дальше молчать. Еще какой-то час остался.

Демонстративно сложив руки на груди, отворачиваюсь к окну. Мы давно выехали за МКАД и теперь мчимся по автостраде за город. Урбанистические пейзажи сменила лесополоса – даже не за что зацепиться взглядом.

– Несколько раз выигрывал среди любителей, – произносит Кирилл, когда я уже не жду от него ответа. – Но это для меня не является целью. Я наслаждаюсь процессом. И свободным временем.

На последней фразе он понижает голос. Специально или нет, я не знаю. Но отчего-то этот его бархатный голос в комплекте с фразой «наслаждаюсь процессом» отзывается во мне волной мурашек, стремительно покрывающих все тело.

– А ты?

– Я? – поднимаю взгляд на Кирилла.

– Да, ты. Чем ты занимаешь в свободное время?

Я пожимаю плечами:

– У меня его не так много. Несколько лет я помогала дяде в «Синичке» с административными вопросами. Потом, когда начала работать в школе, времени на это не осталось.

– Школа, значит? – задумчиво произносит Кирилл.

– А что в этом такого? Мне нравится то, чем я занимаюсь, – говорю так, словно защищаюсь. – И я всегда хотела работать с детьми.

– Ничего такого. Ты заводишься с пол-оборота, – замечает он насмешливо. – А личная жизнь?

Вспыхиваю. Смущенно отвожу глаза. Кирилл же так пристально изучает мое лицо, словно хочет проникнуть в голову и прочесть мысли, которыми я не хочу с ним делиться.

– Только не говори мне, что все эти годы вела образ жизни монашки. – Его голос сочится иронией. – Развелась ты два года назад.

– Откуда ты знаешь?

Пропустив мимо ушей мой вопрос, он задает свой, на который не имеет никакого права:

– Сколько мужчин было в твоей жизни после развода?

Его напор мне не нравится. Этот разговор мне не нравится. Я не знаю, как его продолжать, чтобы не выдать своих чувств и не дать Гордееву еще одно оружие в борьбе со мною.

– Не твое дело, – огрызаюсь я, сжавшись от напряжения.

Стук сердца в ушах сливается в сплошной пульсирующий гул. В горле растет ком. Я физически ощущаю на себе тяжесть его взгляда. Чувствую, как он задерживается на сцепленных руках, лежащих на коленях, как пробегается по груди, скользит по шее, пристально смотрит на лицо.

– А во время замужества? – гнет Гордеев. – Учитывая, как быстро ты перепрыгнула из моей постели в брачную постель, я не удивлюсь, если и своему мужу ты была верна недолго.

Жестокие слова бьют меня наотмашь. Я чувствую, как краска сползает с моего лица, а по спине бежит противный холодок. Это словесное насилие даже хуже физического. Лучше бы он меня ударил, чем так. Хотя теперь я, по крайней мере, знаю наверняка, какого он обо мне мнения.

Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что в моей жизни, кроме него, никогда не было других мужчин? Ни за что бы не поверил. И рассмеялся бы, наверное. Не будь я так близка к истерике, я бы и сама над собой посмеялась.

– Моя личная жизнь тебя не касается, – говорю тихо, не желая показывать ему, как сильно ранили меня его слова. – На то она и личная. Я ведь не спрашиваю у тебя, сколько женщин прошло через твою постель.

Он поджимает губы. Впервые за весь день его лицо не выражает равнодушия или насмешки – скорее досаду и что-то еще, более глубокое, чему я не могу подобрать описание.

– Полагаю, больше, чем через твою – мужчин, – жестко говорит Кирилл. – Но значительно меньше, чем ты себе воображаешь.

– Я ничего такого не воображаю. Я вообще об этом не думаю, – произношу тихо, опасаясь выдать свои чувства. – Борьба за место в твоей постели занимает меня в последнюю очередь.

– Стоит мне к тебе прикоснуться – ты вспыхиваешь как спичка. Если моя постель тебя не интересует, что же тогда тебе нужно?

Я шокированно моргаю, не понимая, как разговор принял такой оборот. Говорить о таких вещах с ним я не планировала, а как сейчас выпутаться?

– Я не понимаю, куда ты клонишь, – говорю честно. – Это какой-то бессмысленный разговор. Он мне неприятен.

Кирилл задумчиво смотрит мне в глаза. Явно хочет что-то сказать, но мысленно словно взвешивает необходимость продолжения.

– Твоя личная жизнь, – начинает он. – Может быть, я хочу сделать ее своим делом.

Его слова повисают в воздухе. От неожиданности у меня даже рот открывается, а тело словно разбивает паралич.

– Почему? – спрашиваю шокированно.

– Называй это ностальгией по былым временам, – предлагает с издевкой, ощупывая глазами мою застывшую фигуру. – Ты красивая женщина. И вызываешь определенные желания.

– Ты попросил три недели на свои желания, – напоминаю я.

– Может быть, я понял, что мне этого мало.

– Но мне – более чем достаточно, – говорю тихо, думая о том, что, когда закончатся три недели, я буду собирать себя по осколкам минимум три месяца. Стать его любовницей на больший срок? Не вывезу. Не выживу.

– Это твой окончательный ответ?

Он задает этот вопрос легко и непринужденно, будто в насмешку над моими чувствами.

– Единственно возможный.

Кирилл откидывает голову на спинку сиденья и какое-то время молчит, но на подсознательном уровне я чувствую, что это еще не конец. Он выжидает. И будто бы злится.

– Скажи мне, ты его хотя бы любила?

Я вздрагиваю от этого тихого вопроса. Сердце екает, начинает биться все сильнее. И хотя он не называет имени, и так понятно, про кого спрашивает.

– Я его жалела. Как показала жизнь, это самая ненадежная основа для брака.

Глава 21

Мы приезжаем в Конаково в обед. Выходим из машины и, миновав стойку регистрации, где Гордеев берет для нас браслеты в VIP-зону, идем на пристань, мерцающую в лучах полуденного солнца. Здесь играет приятная музыка, стильно одетые люди определенного достатка потягивают шампанское, а на воде начинаются первые заезды экипажей на короткой дистанции.

– Пойдем на смотровую, оттуда будет лучше видно, – предлагает Кирилл, заметив, что я с интересом глазею на скопление парусников.

Он кладет ладонь мне на талию, словно в этом жесте нет ничего для нас необычного, и подталкивает к ступенькам на второй этаж. От волнения я запинаюсь на ровном месте, но мой спутник ловко подхватывает меня, не позволяя позорно растянуться на лестнице.

– Нормально все? – уточняет он, заглядывая в глаза.

– Извини, я оступилась, – бормочу скованно, стараясь притушить стремительный отклик тела на его прикосновение. – Спасибо.

С секундной заминкой Гордеев кивает и отстраняется, но руку с моей талии не убирает.

– Ты знаешь расписание гонок? – спрашиваю, чтобы скрыть нервозность.

Кирилл передает мне программку, которую захватил на стойке регистрации.

– Там девять заездов. Успеет надоесть.

– Я никогда не была на подобном мероприятии, – говорю, будто оправдываюсь, но на самом деле нет. Просто говорить с ним о пустяках проще, чем молчать. Молчание между нами, в свете недавнего разговора в машине, кажется мне чересчур многозначительным и тревожным. – Мне все интересно.

Еще несколько шагов вверх по ступенькам, и мы оказываемся на просторной площадке, выступающей над рекой, с потрясающим обзором на акваторию. Для удобства почетных зрителей здесь расставлены столы и кресла, большая часть из которых уже заняты.

Возможно, у меня паранойя, но наше с Кириллом появление на мгновение привлекает больше внимания, чем гонка парусников. Я смущаюсь под перекрестными взглядами, которые ловлю на себе, но теплая ладонь не позволяет мне поддаться панике. Сейчас я благодарна Гордееву за то, что он позаботился об одежде для регаты. Утром злилась, считая это демонстративным актом унижения, а сейчас – благодарна. Люди вокруг меня – с ног до головы в нарядах дорогих брендов, в своей обычной одежде я была бы здесь совершенно неуместна. Кирилл же, очевидно, в своей стихии. Чувствует себя свободно и раскованно. Здоровается с гостями, улыбается, но от меня не отходит. Его теплую ладонь на талии я ощущаю постоянно. И это одновременно успокаивает и волнует. Кирилл меня волнует. Рядом с ним все ощущается иначе. Он как источник тока, жара, мощи. Как солнце, в лучах которого хочется купаться, даже когда настоящее светило стоит высоко в небе, щедро предлагая свое тепло.

Еще в машине я для себя четко решила, что во что бы то ни стало буду наслаждаться этим днем. Какими бы сложными ни были мои отношения с Гордеевым, он привез меня на праздник, на который без него я бы никогда не попала. Своих учеников в школе я всегда учу тому, что расширение кругозора – это неотъемлемая часть взросления. И мне, кажется, тоже необходимо вырасти.

– Что здесь? – спрашиваю с подозрением, когда Кирилл протягивает мне бокал с желтоватым напитком, который берет с подноса официанта.

– Беллини, – отвечает насмешливо. – Игристое и персиковое пюре. Тебе понравится.

– Спасибо.

Сделав глоток сладковатого коктейля, перевожу взгляд на акваторию, усыпанную белоснежными яхтами. В парусном спорте я ничего не смыслю. Все мои знания ограничиваются тем, что пять лет назад мне рассказывал Кирилл, когда в ту самую первую нашу ночь брал меня с собой прокатиться на яхте. За регатой я слежу с интересом, а немного разобраться мне помогают комментарии ведущего, который с берега следит за гонкой.

– Мы за кого-то болеем? – спрашиваю у Кирилла, когда несколько экипажей визуально вырываются вперед.

Он усмехается.

– Что смешного?

– Ничего. – Он странно смотрит на меня, словно видит впервые. – Нет, мы ни за кого не болеем. За сильнейшего, если хочешь.

– А почему ты не захотел сегодня участвовать?

– Просто не захотел. – Он пожимает плечами.

– Из-за меня? – зачем-то уточняю я. – Я бы могла подождать тебя здесь.

– Нет, не из-за тебя, – говорит сухо. – К регате нужно готовиться. Мне сейчас не до этого.

– А у тебя есть своя яхта? – вопрос звучит не очень уместно, но любопытство пересиливает.

– Да.

– Она стоит где-то здесь?

– В другом клубе.

– А ты часто… – начинаю я, но Кирилл вдруг хмуро смотрит на часы и мягко меня перебивает:

– Побудь здесь, ладно? Я встречусь кое с кем и вернусь.

– Хорошо, – растерянно киваю, думая, что отпугнула его расспросами.

Гордеев уходит, а я с тоской смотрю ему вслед. От него исходит такая энергетика – на него невозможно не смотреть. Когда он скрывается на первом этаже, я опираюсь на поручни и снова обращаю свое внимание на реку. Судя по тому, что говорит ведущий, там сейчас – кульминация гонки. Через пару минут объявляют первого победителя. Поддавшись всеобщему ликованию, я хлопаю в ладоши.

– Ваши фавориты? – раздается незнакомый голос за моей спиной.

– Понятия не имею, кто они, – отвечаю с улыбкой, встретившись взглядом с симпатичным парнем, который останавливается рядом.

– Вы так активно за них болели, я подумал, что в экипаже кто-то из ваших знакомых, – говорит он, приближаясь ко мне еще на несколько шагов.

– Поддалась всеобщему азарту.

– Никита. – Незнакомец приветливо улыбается и протягивает мне руку.

– Валерия, – с вежливой улыбкой отвечаю на рукопожатие.

– Вы здесь одна, Валерия?

– С другом.

– Ну вот, сразу лишаете меня шанса? – с обаятельной усмешкой уточняет парень.

– Шанса на что?

– На продолжение знакомства, конечно.

– Да, с мечтой об этом тебе придется распрощаться, Киреев, – раздается за моим плечом жесткий голос. В следующую секунду моя талия попадает в капкан горячих рук, а к спине прижимается твердое тело, от которого знакомо пахнет хвоей и свежестью. – Она со мной.

– Гордеев, какая неожиданность, – отзывается мой новый знакомый.

– Извини, мы уходим. – Голос Кирилла звучит отрывисто и раздраженно, он даже не пытается соблюсти приличия.

Я едва успеваю послать Никите виноватую улыбку, как Гордеев буквально тащит меня за собой прочь со смотровой площадки.

– Тебя даже на десять минут нельзя оставить, – шипит он недовольно, перепрыгивая через ступеньки.

– Не пойму, чего ты злишься, – отвечаю удивленно, едва поспевая за ним.

– Я запрещаю тебе флиртовать с мужчинами. – Он резко разворачивается и пронзает меня взглядом. В его голосе столько напряжения, которое я не могу понять. Потому что кажется, что ему не все равно…

– Я не флиртовала! – задыхаюсь от возмущения. – А ты вел себя грубо.

– Предпочла бы, чтобы я оставил тебя с ним?

Внешне он кажется расслабленным, но я ощущаю, что все его мускулистое тело напряжено и собранно, как у хищника перед прыжком.

– Не в этом дело, – говорю спокойнее. – Просто так не делается. Мы беседовали.

Мы как раз достигаем последней ступеньки, и Кирилл неожиданно тянет меня под навес. Тянет до тех пор, пока я не теряю равновесия и буквально падаю ему на грудь. Гул голосов, звуки музыки, ветер, треплющий паруса, – все вокруг нас словно ставится на паузу. Мои руки прижимаются к его груди. Чувствую, как под ладонями сильно и размеренно бьется сердце. У меня сбивается дыхание. И я вдруг ощущаю себя так, словно коктейль, который я едва пригубила, ударил мне в голову. Или это не коктейль вовсе, а Кирилл, который пьянит без алкоголя…

– Просто беседовать можешь со мной. – Его голос мягкий и бархатистый, но в глазах переливается сталь. – От Никиты Киреева держись подальше. Надеюсь, я ясно выражаюсь.

– Почему? – спрашиваю, едва дыша, зачарованно глядя, как речной бриз ерошит его волнистые волосы.

Он втягивает воздух сквозь зубы и выдыхает с резким звуком, похожим на стон.

– Что значит почему? – рычит он, рвано выдыхая мне в шею. – Потому что я так сказал. Этого недостаточно?

– Должна же быть причина и… – Я едва шевелю языком, настолько дурею от его близости и запаха, но все еще отчаянно ищу смысл в его агрессивном поведении, который, без сомнения, где-то здесь есть.

– Не люблю делиться, – выталкивает он раздраженно, а от выражения, которое я читаю в глубине его глаз, у меня слабеют колени. – Тобой – особенно.

– Почему особенно? – спрашиваю тихо, не узнавая собственного голоса.

Мы стоим рядом, спрятанные от любопытных глаз и солнечного света. И что-то разрастается между нами, горячее, личное, опасное, не поддающееся контролю. Что-то большее, чем то, к чему мы оба были готовы в тот памятный день в ресторане, когда обсуждали условия.

– Привычка, – отрезает легко, но от силы, заключенной в словах, воздух между нами вибрирует от напряжения. – Если я еще раз увижу, что ты флиртуешь с кем-то в мое отсутствие, ты пожалеешь.

Глава 22

Это… это ревность?

Я смотрю, как непринужденно Кирилл общается с Кристиной, которая появилась в Конаково сразу после обеда и тотчас завладела его вниманием, и испытываю стойкое желание крушить все вокруг. Ее. Его. Людей вокруг, занявших места рядом с нами за общим столом, тоже, потому что кажется, они все считают, что роскошная блондинка подходит ему куда больше, чем я.

Это она? Ревность? Давно забытое ощущение, колющей болью отзывающееся где-то в районе груди, под лопатками, в животе? Но как, почему она появилась? Когда произошел этот разлом в сознании, когда все это стало значить больше, чем должно было?

Потерпеть три недели… Нет, даже не три. Уже гораздо меньше. И все закончится. А я просто…

Какая-то мышца в моем глупом сердце дребезжит и сжимается, бешено качая кровь. В висках стучит. Ладошки потеют, чтобы не вытирать их о белую ткань брюк, я беру в руки салфетку и бесцельно верчу ее в пальцах.

Регата давно завершилась. Теперь водную гладь рассекают прогулочные яхты для гостей и туристов, а солнце, еще недавно стоявшее в зените, спокойно садится за горизонт. Мы провели здесь достаточно времени. Разве нам не пора возвращаться в Москву?

На противоположном конце стола Кристина заливисто смеется над какой-то, видимо, страшно веселой шуткой Гордеева. Откидывает голову, ладонь с идеальным красным маникюром доверительно кладет ему на грудь. И он ведь не против! Зачем тогда ему я? Может быть, все гораздо сложнее, чем я думала сначала? Может быть, причина моего присутствия не в том, чтобы держать Кристину подальше, а сделать ее ближе? Со стороны они выглядят как очень заинтересованные друг в друге люди. И она так просто общается с ним, никакой скованности и смущения. Может быть, я просто часть их игры. Меня это не должно касаться. Не должно.

Резко встаю с кресла и бормочу что-то невразумительное про желание прогуляться. Меня никто не слушает. Все за столом заняты своими делами. Кирилл даже не поворачивает головы в мою сторону, настолько он увлечен беседой с Кристиной.

Я сбегаю по ступенькам вниз, думая только о том, что я здесь лишняя. А если я сейчас вызову машину и уеду? Сколько может стоить такси в Москву? Но ключи от квартиры Кирилла в сумке, а сумка лежит на кресле. И какой вообще смысл сбегать отсюда, если единственное место, куда я могу отправиться, – это его квартира, где остались все мои вещи, включая связку ключей от моего дома в Краснодаре?

Обхватив себя руками, я подхожу к воде. Мелкие волны с тихим шелестом лижут песчаный берег, вечерний бриз приносит с собой ощущение прохлады и свежести. А я почему-то вспоминаю «Синичку». Природа, водный ландшафт, атмосфера – все здесь абсолютно иначе, но по какой-то странной насмешке судьбы что-то в моем сознании все же объединяет два этих места. Кирилл. Любое место с ним становится особенным. Он все меняет. Бесцеремонно врывается в мою жизнь и накладывает отпечаток на все, что меня окружает. И потом просто невозможно смотреть на знакомые места, не думая и не вспоминая о нем.

Поддавшись порыву, который точно не оценит большая часть гостей этого фешенебельного яхт-клуба, я скидываю обувь и носки и по щиколотку захожу в реку. Вода приятно холодит уставшие за день ступни, пальцы проваливаются в мокрый песок.

– Почему ты ушла?

Внезапность появления Кирилла у меня за спиной вызывает волну противоречивых эмоций. Здесь злость, радость, удивление, что он так скоро заметил мое отсутствие… Но больше всего, наверное, радость. Потому что он здесь, со мной, а не там, с ней.

– Мне стало скучно.

– Ты могла сказать мне об этом, – тянет недовольно.

– Ты был чересчур занят, я посчитала неуместным отвлекать тебя, – говорю я, напрягшись в ожидании его ответа.

– Не говори глупостей.

– Считаешь?

– Да, считаю. – Теперь он кажется раздраженным. – Я разговаривал с Кристиной о делах. Если тебе надоело сидеть в одиночестве, ты могла присоединиться к нам. Или хотя бы предупредить меня, что ты хочешь уйти, а не сбегать молча и делать из меня дурака, который расспрашивает о тебе у своих знакомых.

– Я не думала, что ты так скоро заметишь мое отсутствие, – огрызаюсь я, осознавая, что слова и тон, которым говорю все это, выдают с головой мое отношение ко всей этой ситуации. – К тому же я не хотела вам мешать.

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – Гордеев хмурится.

– О тебе и Кристине! Она тебя хочет, и ты…

– Что я?

– А ты, судя по всему, хочешь ее! – выпаливаю я. – Не понимаю, зачем все эти игры. Если я здесь, чтобы вызвать ее ревность, тебе нужно было сразу сказать мне, чтобы…

Он вдруг бесцеремонно хватает меня за плечи и резко разворачивает к себе.

– Замолчи, – бросает жестко.

Но я и не собиралась ничего говорить. Одного взгляда на его лицо, такое удивительно мужественное и красивое, хватает, чтобы любые мысли выветрились из головы. Я могу только безвольно смотреть в его глаза, в которых горят отблески заката, и с какой-то отчаянной жадностью наслаждаться тяжестью и теплом его ладоней, которые сжимают мои плечи.

Внезапно он поднимает руку и обхватывает пальцами мой подбородок. Не больно, но ощутимо, так что, если бы я попробовала воспротивиться этому собственническому жесту, у меня бы ничего не вышло. Да я и не хочу. Послушно смотрю на него, испытывая странное ощущение, будто я под гипнозом, и в этот миг ничто другое не имеет никакого значения.

– Вот что ты за стерва такая… – бормочет он с необъяснимой яростью. – Не хочу тебя трогать, но ты как нарочно… Все делаешь, чтобы замечал…

– Не понимаю, – хриплю я, ощущая, как сердце под его взглядом стучит как отбойный молоток.

– Может быть, нужно просто прекратить эту игру в кошки-мышки и взять тебя? – выдыхает почти яростно. – Ты этого хочешь не меньше, может быть, даже больше, чем я. Это сразу снимет все вопросы…

– Какие вопросы? – От шока и напряжения, вызванного его провокационными словами, я едва ворочаю языком.

– Все, – отрезает жестко и без какого-либо перехода спрашивает: – Хочешь остаться здесь на ночь? Со мной?

Глава 23

– З…здесь? – заторможенно повторяю я, утопая в гипнотической серости его глаз.

Наверное, до конца даже не осознаю, что конкретно Кирилл мне предлагает. Этим вечером я чересчур измотана ревностью, чтобы различать оттенки его состояния. Сейчас, если я буду честна сама с собой, я просто признаюсь, что счастлива из-за того, что в этот момент он со мной, а не с прекрасной Кристиной. И что провести ночь он хочет со мной, а не с ней.

– Да, в отеле. – Голос Кирилла звучит отрывисто и мрачно. Хватка его пальцев на моем плече становится сильнее. – Я бронировал номер. На всякий случай.

– Я не брала ничего, – лепечу растерянно. – У меня с собой нет никаких вещей.

– Не понадобится, – отвечает Гордеев многозначительно, заставляя жгучую кровь прилить к моим щекам.

Отпустив мой подбородок, он легким движением проводит невидимую черту вдоль моей скулы. Потом заправляет за ухо выбившийся из хвоста локон. Это движение почти нежное, хотя и откровенно собственническое.

– Только если ты хочешь. Если нет, – он выразительно смотрит на часы на запястье, – поедем обратно через десять минут.

Я закрываю глаза, прячась от его пронзительного взгляда. Зачем Кирилл дает мне этот выбор? Это несправедливо. Не хочу решать. Слишком много в своей жизни я принимала неправильных решений. Слишком много из-за них потеряла. А сейчас я не хочу брать на себя эту ответственность. Хочу просто жить. Просто чувствовать. Стереть эти пять лет, которые пролегли между нашей последней ночью к этому вечеру, догорающему за нашими спинами закатным солнцем. Заслонить новыми воспоминаниями звенящую пустоту и горечь сожалений, боль одиночества. И найти дорогу назад, в то место, которое я когда-то занимала в его душе, в его мыслях и сердце. Я не дурочка: понимаю, что эта битва заранее обречена на провал, при данных обстоятельствах нельзя даже помышлять о победе. Но сейчас я готова побыть и наивной, и глупой. Потому что желание быть с Кириллом заслоняет все – последствия, будущую боль и разочарования.

– Останемся, если ты хочешь, – шепчу я, будто бы действительно достаточно смелая, чтобы произнести эти слова, чтобы почти признаться в том, чего хочу.

Глаза Кирилла темнеют, но в их глубине вспыхивает огонь, который обжигает. Его взгляд обжигает, его прикосновения, дыхание, которое со свистом вырывается из его груди. Я наклоняюсь, чтобы поднять обувь. Стою перед ним босая.

– Пойдем, – приказывает тихо, пробегаясь кончиками пальцев по моему плечу до локтя и ниже, соединяя наши ладони, сплетая пальцы почти до боли, но у меня все равно не возникает ни малейшего желания выдернуть руку из его захвата. В этом прикосновении так много от прошлого, что сердце, не выдержав эмоций, заходится в новом приступе тахикардии. Мне будто снова двадцать, и я впервые касаюсь его, рассыпаясь на миллионы осколков счастья. И ничего не способно нарушить это ощущение.

Кирилл явно хорошо ориентируется на местности. Он ведет меня за собой с какой-то удивительной целеустремленностью. Словно он тоже не может ждать, словно каждая секунда промедления его раздражает.

На стойке ресепшен в отеле он называет фамилию и просит ключ немедленно, обещая завершить все формальности позднее. В его голосе сквозит нетерпение. Плевать, как это выглядит со стороны. Я хочу его не меньше, чтобы обращать внимание на людей, которые мне совершенно неинтересны.

Не выпуская моей ладони, он тянет меня за собой к лестнице на второй этаж, к номеру, который встречает нас тишиной и темнотой.

Втолкнув меня внутрь, захлопывает за нами дверь, отрезая от окружающего мира.

С моих губ срывается стон, заглушенный его ртом. Резким, жадным. Очень собственническим. Жажда власти и нежность сочетаются в его действиях так совершенно, что я уже ощущаю себя безвозвратно потерянной. Запах его кожи, движение и вкус его губ, дразнящая игра языка. Ответной реакцией моего тела становится резкая волна жара, парализующая мое чувство самосохранения, уводящая от реальности, пьянящая голову и чувства.

Не размыкая губ, Кирилл увлекает нас по коридору к кровати. Не теряет времени на прелюдию. В движениях его дрожащих рук столько нетерпения и жажды. Это не похоже на холодную и расчетливую игру в его квартире, когда он довел меня до оргазма прикосновениями пальцев. Сейчас я ощущаю ту близость, которая когда-то была между нами, и чувствую, что и он ощущает ее тоже.

Первый звонок его телефона едва достигает моего слуха. Я регистрирую его где-то на задворках сознания, но Кирилл не обращает на него никакого внимания, продолжая целовать меня, поэтому и я не хочу. Страстно отвечаю на его порывы. Впиваюсь пальцами в его плечи, вдыхаю его аромат, коллекционируя на будущее запах его тела. Послушно поднимаю руки, когда он нетерпеливо пытается стянуть с меня поло. Задыхаюсь, когда он спускает с плеч бретели лифчика и оголяет мою грудь.

Замолкнув на мгновение, телефон разражается новым звонком. Настойчивым. Наглым.

С губ Кирилла срывается приглушенное ругательство. Поднявшись на руках, он берет с тумбочки телефон.

– Слушаю, – говорит отрывисто. – Если это не срочно, я перезвоню.

Но собеседник на другом конце провода явно не готов его отпустить. Кирилл хмурится. Слушает внимательно.

– Я видел ее пятнадцать минут назад. О чем ты говоришь?

Я вдруг отчетливо понимаю, о ком ведется разговор. Закрываю глаза, пока Кирилл слушает, что говорит его собеседник.

– Хорошо. Позвоню позже.

Нажав на отбой, он резко и тяжело вздыхает.

– С Кристиной сложности. Мне надо уйти, – говорит он отрывисто.

К ней. Ему надо уйти к ней. Хотя он все еще находится рядом со мной, я понимаю, что мысленно он уже не со мной, а где-то далеко. И чувствую бессилие из-за того, что ничего не могу с этим поделать. Жгучие языки ревности уже достигают моего сердца. Я вдруг невпопад думаю о том, как чувствовал себя Кирилл пять лет назад, когда я по звонку уходила от него к Роману. К черту. Я не могу и не буду сравнивать. Тогда был вопрос жизни и смерти… Сейчас… Сейчас не так.

Меня бьет крупная дрожь: я все еще возбуждена, все еще во власти наваждения. Понимаю, что мне нужно прикрыться, но руки так сильно трясутся, что я даже не могу захватить бретели бюстгальтера. Сдавшись, я просто прижимаю к груди поло, которое сиротливо лежит тут же на кровати, и наблюдаю, как Кирилл натягивает через голову одежду.

– Я все решу и вернусь.

Умом понимаю, что этими словами он хочет меня успокоить, но они производят совершенно обратный эффект. Я ощущаю ярость, которая волной накатывает на меня.

– Не торопись. – Оцепенение спало, горечь и гнев, напротив, будто ожили от летаргического сна. – Это больше не повторится.

– Что именно? – Теперь в его голосе звучат надменные ноты.

Наши глаза сталкиваются. Тишина окутывает нас. Тягучее и тяжелое молчание, которое буквально искрится от напряжения.

– Все. Ты сказал, что я должна хотеть. Больше не хочу.

Это ложь. Ложь, которая даже не является для него секретом. Но мне хочется ударить его побольнее в ответ на ту боль, которую причиняет мне его решение пойти к ней, когда мы были так близки. Кирилл явно злится. На щеке у него подергивается мускул, глаза из теплых и искрящихся становятся холодными и жесткими, но голос остается спокойным.

– Как скажешь.

Глава 24

Давно стемнело, из бара на берегу через открытое окно доносятся звуки лирической музыки и монотонный цокот сверчков. Вроде бы умиротворяющая обстановка, но я как на иголках. Кирилла нет уже целый час, в который я, как побитая собачонка, сижу в номере, не рискуя выбраться из своего укрытия. Все жду, что он вернется, и одновременно этого боюсь. И все долгие шестьдесят минут ощущаю страшное внутреннее напряжение, которое не покидает, а лишь усиливается с течением времени.

После того как он ушел, демонстративно хлопнув дверью, я умылась, с мылом вымыла руки и почистила зубы гостевым набором, но запах и вкус Гордеева не отпускает меня до сих пор. Они как невыносимый зуд, как лихорадка, от которой невозможно излечиться. Вот и сейчас прижимаю ладонь ко рту и сразу же жадно тяну носом воздух – пальцы пахнут древесной свежестью и мужчиной. Единственным, на которого так остро реагируют рецепторы обоняния в моем организме.

Я долго стою у окна, вглядываясь в чернильную темноту летней ночи, подсвеченной тусклыми огнями на берегу. Еще двадцать минут назад я страшно злилась на Кирилла, но, успокоившись, поняла, что напрасно была с ним так резка. А теперь дурацкая параллель с моим бывшим мужем и тем, как я, не желая того, была вынуждена уходить к нему, не дает мне покоя. А если у Гордеева так же? Он ведь хотел меня. Точно хотел. Я это чувствовала.

Погруженная в невеселые мысли, я вздрагиваю от неожиданности, ощутив, что в комнате уже не одна. Резко оборачиваюсь, прямо встречая взгляд серых глаз. Кирилл молчит секунд десять, буравя меня мрачным взглядом, а потом вдруг резко выдает:

– Водитель заберет тебя и отвезет в квартиру.

– А ты? – удивленно вскидываю брови.

– Ну, тебе же не терпелось избавиться от моего присутствия, – тянет насмешливо. – У тебя появился отличный шанс и дальше наслаждаться одиночеством.

– Почему ты хочешь, чтобы я уехала? Что произошло? – спрашиваю я, игнорируя это язвительное замечание.

– Ничего, что касалось бы тебя. Ты возвращаешься в Москву.

Да, он и раньше вел себя со мной грубо. Стоит лишь вспомнить встречу в его офисе или тот унизительный вечер в квартире. Но видеть его прежнее отношение сейчас, после того как мы разделили удивительные моменты нежности и тепла, особенно тяжело и неприятно.

– А ты, значит, остаешься здесь с Кристиной? – не желаю этого, но ревность стремительно прорывает плотину моей сдержанности.

– А я дам тебе знать, когда у тебя появится право задавать мне подобные вопросы, – отрезает грубо. – На данном этапе наших взаимоотношений у тебя его нет.

От его слов мне физически больно. Чувствую, именно этого он и добивается. Понимаю, что он сейчас крайне взвинчен, но все же слова сильно ранят. Сильнее, чем я могла бы представить, а ведь он не говорит ничего особенного – только правду. У него есть право требовать от меня что-то в течение трех недель, у меня же на него нет никаких прав. Ничего.

– Ты готова?

Подавляю в себе желание сказать «нет». Кирилл настолько спокоен, так подчеркнуто холоден и равнодушен, что я почти ненавижу его в этот момент. Ключевое слово здесь «почти», потому что ненавидеть по-настоящему я его не могу. Конечно, не могу.

– Когда мы увидимся? – спрашиваю, затолкав гордость куда подальше.

Этот вопрос он оставляет без ответа. Он повисает в тишине комнаты, вызывая в моей груди ноющую боль и чувство опустошенности.

– Машина внизу.

Гордо вздернув подбородок, я прохожу мимо Кирилла к выходу. По лестнице мы спускаемся в молчании. До того, как оказываюсь на заднем сиденье «Мерседеса», замечаю машину «Скорой помощи» чуть поодаль от входа, машину полиции и толпу людей, окруживших лавочку.

Не сказав мне ни слова на прощание, Гордеев захлопывает дверь машины. Успеваю только скользнуть по нему взглядом через окно, и «Мерседес» начинает движение.

– Вы знаете, что случилось? – спрашиваю у водителя Кирилла. – Почему здесь «Скорая» и полиция?

– Говорят, что гостья регаты едва не утонула в реке, – отвечает он после секундного колебания. – Такое спокойное и респектабельное место… Даже удивительно, что нечто подобное могло здесь произойти.

– А полиция?

– Ищут криминальный след.

Обхватив себя руками, я пытаюсь осмыслить эту новую информацию. Неужели на Кристину действительно кто-то напал? Кирилл поэтому остался с ней, а меня отправил домой? А если он тоже в опасности? Я вздрагиваю от мысли, что кто-то может причинить ему боль.

– Замерзли? – тут же уточняет водитель. – Могу убавить кондиционер.

– Да, спасибо, – отвечаю с благодарностью, хотя на самом деле, конечно, мне не холодно. Это страх за Гордеева. Он холодным обручем сковывает мое тело. И сейчас, в этот момент, даже заглушает ревность, которую я никак не могу изгнать из сердца.

– Ехать нам долго, а сейчас поздно. – Водитель в отсутствии Кирилла оказывается очень словоохотливым. – Если хотите, достану из багажника комплект с подушкой.

– Нет, спасибо, я вряд ли усну, – отвечаю тихо, но мой голос предательски дрожит.

– Испугались? За Кирилла Евгеньевича волнуетесь? – проницательно замечает мужчина. – Он себя в обиду не даст.

– Никто ни от чего не застрахован, – возражаю я. – Даже он.

– С этим спорить сложно. Но вы все же постарайтесь отдохнуть, – ловлю на себе внимательный взгляд водителя в зеркале заднего вида. – Кирилл Евгеньевич просил меня за вами присмотреть.

– Правда?

– А что вас удивляет? – Он пожимает плечами. – Вы девушка особенная. Это с самого начала было понятно.

– Почему?

Водитель тушуется, будто чувствует, что сболтнул лишнего, но все же отвечает:

– Не помню, чтобы я с такой частотой возил ранее какую-нибудь девушку. А я работаю у Кирилла Евгеньевича уже несколько лет.

Глава 25

Промаявшись всю ночь в ожидании звонка Гордеева, я, даже не переодевшись в пижаму, забываюсь беспокойным сном прямо на диване в гостиной. Испуганно вскакиваю от громкой трели мобильного телефона, когда за окном уже светло. С колотящимся сердцем хватаю трубку, рассчитывая услышать новости от Кирилла, но вызов оказывается вовсе не от него – мне звонит моя единственная близкая подруга Катя.

– Привет, Кать, – откинув голову на спинку дивана и прикрыв глаза, отвечаю на звонок.

– Привет-привет, пропащая душа! – звонко щебечет подруга. – Не буду ходить вокруг да около, сразу спрошу: когда ты собиралась рассказать мне?

– Рассказать о чем? – Даже любопытно, что там она узнала.

– О тебе и Гордееве, конечно!

Даже привстаю от неожиданности, настолько я ошарашена тем, что Катя оказывается в курсе моих отношений с Кириллом. Мне казалось, что это наше с ним личное дело и он не станет рассказывать о нашей сделке кому-либо… Но если это не Гордеев… Неужели дядя Дима?

– Откуда ты знаешь?

– Не от тебя точно, – недовольно ворчит Катя. – А я думала, мы подруги.

– Подруги, конечно, просто… – перевожу дыхание и стараюсь унять грохочущее в груди сердце. – Все так быстро закрутилось. Нечего тут рассказывать.

– Ты издеваешься? – Теперь в голосе подруги звучит настоящая обида. – В рамках твоей затворнической жизни, которую ты вела из-за своего никчемного мужа до и после развода, все происходящее с Кириллом – это грандиозное событие. А тебе нечего мне рассказать?

– Между нами все сложно, – с тяжелым вздохом признаюсь я.

– Тоже мне новость, – фыркает она. – А у вас с Кириллом разве когда-то было легко?

– Не было, – соглашаюсь я с грустью, думая о том, что перед глазами подруги прошла вся пятилетняя драма моей жизни, начиная с того памятного лета в «Синичке». – Но сейчас особенно непросто.

– Я так понимаю, ты сейчас в Москве? – уже мягче уточняет Катя.

– Да.

– Интересно, если бы я не узнала, что ты в городе, ты бы сама мне позвонила? – с подозрением спрашивает она.

– А как ты узнала, кстати? – цепляюсь за это, как за спасательный круг, потому что знаю, что ответ на вопрос, заданный подругой, ей не понравится.

Я бы не позвонила. Точно не сейчас. Может быть, после возвращения домой, когда смогла бы самостоятельно зализать раны и унять тоску, вместо того чтобы обрушивать силу своего отчаяния на Катю. Она и так была рядом все эти безумные годы, когда я пыталась жить, не оглядываясь на прошлое, ей ни к чему эти новые переживания за свою непутевую подругу. У нее семья, ребенок, своя жизнь – насыщенная и интересная. Втягивать ее в новый водоворот своих проблем я, конечно, не планирую.

– Расскажу, если позавтракаем вместе, – ставит мне ультиматум в своей типичной манере.

– Кать, я не знаю… – говорю с сомнением. – Мне надо спросить… У него.

– Ну, так спроси и перезвони мне, – безапелляционно отрезает она. – Начнет артачиться – передай ему, что про ночевки на нашем диване может позабыть. И Паша меня не уговорит. Я серьезно, Лера.

Несмотря на то что морально я измотана, не могу не улыбнуться словам Кати. Они с Пашей Степановым познакомились и начали тайно встречаться пять лет назад в «Синичке», как и мы с Кириллом. Только у них теперь семья, очаровательная годовалая дочка и лучший друг в лице Гордеева, а я – с разбитым сердцем и все еще влюбленная в человека, который меня презирает.

– А что, он часто так делает? – спрашиваю, не сумев подавить любопытство.

– Ночует у нас? – уточняет подруга. – Да вот пару дней назад заезжал.

Невольно Катя касается сокровенного. Пару дней назад случилась та унизительная сцена соблазнения у стены в прихожей. Неужели именно ту ночь, когда я ненавидела его и представляла в постели с какой-нибудь неведомой девицей, к которой он мог отправиться после, Гордеев провел, ютясь на диване у друзей?

– Хорошо, Кать, – соглашаюсь я. – Перезвоню тебе.

Сбрасываю звонок и только после того, как делаю глубокий вдох и выдох, чтобы усмирить расшалившиеся нервы, набираю номер Кирилла. С замиранием сердца жду, думая о том, что впервые звоню ему сама. Одновременно радуюсь и волнуюсь, когда спустя несколько длинных гудков он снимает трубку.

– Да, слушаю, – говорит спокойно, но от его голоса у меня по спине бегут мурашки.

– Это я, – зачем-то бормочу я, сбитая с толку его подчеркнуто нейтральным приветствием.

– Я в курсе. Ты что-то хотела?

Тебя. Я цепенею, когда понимаю, что едва не сказала это вслух. Этот ответ кажется таким естественным, что я снова думаю, какой дурой была, когда рассчитывала, что смогу оставить свое сердце нетронутым в этом новом столкновении с Кириллом Гордеевым.

– Как… Все в порядке? – задаю вопрос, который мучил меня всю ночь. – Ты уже вернулся из Конаково?

– Да, Лера, я дома, – с каким-то усталым вздохом отвечает он. – Ты только за этим позвонила?

– Я не знала, когда ты придешь, – начинаю я нервно. – И придешь ли вообще. А я хотела бы выйти на несколько часов в город.

На другом конце провода на несколько долгих секунд воцаряется тишина.

– Что планируешь делать?

– Встретиться с Катей, – быстро говорю я. – Катей Степановой. Она позвонила.

– Хорошо. Напиши, где вы будете, – легко соглашается Кирилл. – Я потом заберу тебя.

– Правда? – готова откусить себе язык за этот вопрос, но сказанного не воротишь.

– Да, Лера, правда, – отвечает он. – Если у тебя все, я отключаюсь. Не спал всю ночь.

Глава 26

Когда я приезжаю в кафе, геолокацию которого мне скинула Катя, подруга уже на месте. Сидит за столиком у окна, с вялым любопытством изучая меню. Глядя на нее, такую родную и близкую, я с тяжелым сердцем понимаю, насколько сильно соскучилась. Мы не виделись почти полгода – тогда Катя приезжала в Краснодар с малышкой, чтобы проведать свою маму и меня. А я все хотела выбраться к ним в гости в Москву, но так и не решилась на это – может быть, потому, что знала, что тогда будет шанс увидеть Кирилла, с которым Катя и Паша поддерживали тесное общение, а я к этому была не готова. Я и сейчас не готова, но финансовое положение «Синички» и болезнь дяди просто не оставили мне вы– бора.

Пока иду к подруге, Катя отрывает взгляд от меню и, подняв голову, замечает меня. Улыбается так тепло и радостно, что у меня сжимается сердце от переполняющих чувств. Соскучилась. Я так соскучилась. Почему только лишала себя личного общения с ней и ее семьей? Глупая. Какая же глупая.

Крепко обнимаю подругу, быстро смаргивая набежавшие на глаза слезы.

– Привет, Кать, так рада тебя видеть, – шепчу я. – Так рада.

Мы усаживаемся за стол друг напротив друга, Катя пододвигает мне меню и, подперев ладошкой подбородок, вглядывается в мое лицо.

– Даже не верится, что ты в Москве. Еще и тайком от меня приехала!

– Извини, пожалуйста, что не сказала, – прошу я, испытывая болезненные угрызения совести. – Поездка… Это было непросто. Думала, туда и обратно, но пришлось остаться. Я… я бы позвонила. Позже.

– Ты опять похудела, – замечает подруга неодобрительно. – Лер, серьезно, когда-нибудь ты себя просто загонишь.

– А ты зато выглядишь потрясающе, – отвечаю с улыбкой. – Материнство тебе к лицу.

– Скажешь тоже, – отмахивается Катя. – Анюта сегодня полуночничала, спать нам с Пашей не давала. Я перед выходом из дома десять минут синяки консилером замазывала.

– Я ужасная тетя и подруга, – сокрушенно качаю головой. – По телефону я даже не поинтересовалась, как поживает моя любимая девочка.

Как всегда бывает, когда разговор заходит об их с Пашей дочери, Катя расплывается в улыбке и берет в руки телефон с явным намерением показать мне свежее видео.

– Не успеваю за тем, как она растет, веришь? – говорит она, разворачивая ко мне экран, на котором годовалая Анюта позирует в короне и крыльях феи. – Сегодня ее родители Паши забрали.

– Такая взрослая, – выдыхаю я потрясенно. – Очень на тебя похожа, только глаза Пашины.

– Приедешь к нам повидаться?

– А можно?

– Нет, Александрова, ты точно допросишься у меня. – В притворном гневе Катя сдвигает идеальные брови. – Что за вопрос? Не просто можно, а нужно.

– Я просто подумала, что это может быть неудобно… – мнусь я. – Паша и Кирилл. Понимаешь…

– И что я должна понимать? Гордеев – наш друг. Но и ты была и останешься моей подругой, что бы там ни происходило у вас с Кириллом. Паша все понимает. У него не было и нет никакого негатива, сама знаешь.

– Спасибо, – говорю с чувством.

Сделав заказ у подошедшего к нам официанта, Катя разливает по стаканам газированную воду.

– Кстати о Кирилле, – небрежно бросает она, но я чувствую, что эта тема ее волнует особенно. – Колись, что у вас происходит.

– Как ты узнала?

– Мне надо было сразу понять, что тут что-то нечисто, еще когда Кирилл ввалился к нам посреди ночи пьяный в стельку и все твердил про какую-то стерву, которая не дает ему спокойно жить, – весело отвечает Катя. – Я сегодня утром в светской хронике в «Телеграме» фотки увидела с регаты в Конаково. Обалдела, когда тебя рядом с ним заметила, безмятежно прогуливающуюся по пирсу.

– Я даже не заметила, что нас снимали, – говорю удивленно.

– На таких сборищах всегда полно фотографов, а Гордеев для них лакомый кусочек. Ничего удивительного, что вы попали в объектив. – Катя пожимает плечами. – Ну, так как это вышло? Вы с ним снова мутите и молчите?

– Не мутим. По крайней мере, не так, как ты думаешь, – отвечаю я, в волнении теребя краешек тканевой салфетки, которую положил передо мной официант вместе с приборами. – Мне пришлось обратиться к нему за помощью. Он согласился помочь на своих условиях.

– Вот сейчас ты меня реально пугаешь, Лера. – Катя наклоняется над столом, буравя меня взглядом. – Что такого стряслось, что ты решилась обратиться к Кириллу? Знаю же, что ты все это время даже от его имени в разговоре вздрагивала.

– «Синичку» хотели забрать у дяди за долги. Деньги огромные просто, – сглотнув ком в горле, признаюсь я. – Поразмыслив, я поняла, что Кирилл – единственный шанс спасти дело жизни дяди. Так и получилось.

– Ничего себе. А как у него со здоровьем?

– Восстанавливается после второй химии. Врач говорит, что он хорошо реагирует на терапию.

– Не представляю, как ты все это вывозишь. – Подруга сокрушенно качает головой. – Сначала твой бывший муж, теперь Дмитрий Сергеевич…

– С дядей Димой совсем несложно, – возражаю я. – Он изо всех сил стремится сохранить свою независимость, нанял сиделку и толком не позволяет мне за собой ухаживать. Надеется с помощью Кирилла вернуть лагерь к жизни к следующему сезону и снова работать.

– Это хорошо, что у него такой боевой настрой. Куда хуже, когда люди, услышав свой диагноз, опускают руки или начинают требовать от близких невозможного.

Последняя ремарка, хоть Катя и не называет имен, явно адресована Роману.

– Ладно, с причиной твоей поездки в Москву мы разобрались, – деловито заключает подруга. – А с Кириллом что у вас?

– Это сложный вопрос. Я не знаю.

– Но он взял тебя с собой на регату.

– Да. И… – замолкаю, потому что не знаю, что именно я могу рассказать Кате.

Как-то мы не обсудили с Гордеевым конфиденциальность нашего соглашения. С другой стороны, она моя единственная подруга. С кем как не с ней я могу поделиться?

– И? – Катя пытливо вглядывается в мое лицо. – Говори давай, иначе я прямо сейчас позвоню Гордееву и буду пытать его.

– Я живу у него в квартире.

Тут же жалею о своей откровенности, потому что глаза у подруги становятся как блюдца, а губы складываются в форме буквы «О».

– Не с ним, Кать, – поспешно добавляю я. – Я одна, он просто иногда приходит.

Катя хмурит брови.

– А смысл?

– Он попросил взамен за помощь дяди, чтобы я провела три недели в Москве. То время, которое тогда в «Синичке» я не смогла… – на Катю смотреть не могу, поэтому хмуро изучаю содержимое тарелки. – Когда я сбежала, оставалось еще три недели. И мне пришлось согласиться, понимаешь?

– Засранец, – почти с восхищением выдыхает подруга, широко улыбаясь.

Очевидно, поведение Кирилла ее вообще не шокирует. Даже наоборот.

– Почему ты улыбаешься?

– Потому что Гордеев – молоток. Знает, как с тобой надо себя вести, – говорит она прямо. – Дай тебе волю, ты сразу же улетела бы домой в свою раковину, чтобы существовать в тоске и грусти оставшуюся часть жизни.

– Не думаю, что его заботит, как я буду жить дальше. Эти три недели… Эти три недели ничего между нами не изменят.

– Ну, пять лет также ничего не изменили. Ты по-прежнему влюблена в него. – У Кати нет никаких проблем с тем, чтобы озвучить свои мысли.

– Кать, это ничего не значит. Он… То, как я поступила с ним… Он меня не простит. Да и зачем ему? – Этот риторический вопрос я задаю, не в силах скрыть предательской дрожи в голосе. – Вокруг него столько женщин. Красивых. Готовых ради него на все. Я… У меня был свой шанс.

– Вокруг него столько женщин, но он селит тебя в свою квартиру и берет с собой на мероприятия, – скептически возражает подруга. – Не других. Тебя. Вы уже целовались?

Мне даже не нужно отвечать – то, как стремительно приливает к моим щекам кровь, красноречивее любых слов.

– Еще что-то было? – допытывается Катя.

– Кое-что, – шепчу я.

– И ты продолжаешь утверждать, что это ничего не значит?

– Ты не понимаешь…

– Ну так объясни мне, Лер, я же не дура! – вспыхивает подруга раздраженно. – Ваш роман в «Синичке» и расставание, которое просто прибило вас обоих, – это все я собственными глазами видела. И эти пять долгих лет порознь перед моими глазами прошли. А к чему вы пришли в итоге?

– У него все хорошо. Я же… Я просто живу.

– Нет, Лера, ты не живешь, ты себя похоронила, – возражает Катя. – Когда-то давно ты в слезах просила меня не вмешиваться, и я тебя послушала, а теперь очень об этом жалею. Когда друзья делают неправильный выбор, мы должны вмешиваться. Я этого не сделала, и посмотри, к чему это привело. Ты несчастна. Кирилл сделал центром своей жизни работу. И только твоему Роману все нипочем – растоптав тебя, он отправился на поиски новой лучшей жизни.

– Рома был моим лучшим другом, – говорю я тихо.

– И этого подонка ты называешь своим лучшим другом? – Вижу, что подруга из последних сил держит себя в руках.

– Он был другом до того, как я вышла за него замуж, – замечаю тихо.

– Он шантажом заставил тебя выйти за него, – без обиняков напоминает Катя. – Он никогда не был твоим другом. Он был одержим тобой и использовал ту аварию, чтобы заполучить тебя. Его не интересовали твои чувства, он добивался тебя с маниакальностью психа, коим в итоге и оказался. Извини, если это звучит грубо, но кто-то же должен это сказать.

Я молчу, переваривая слова подруги. Еще никогда она не разговаривала со мной в таком тоне, а сейчас вижу – не может остановиться, словно ситуация с Кириллом рвет на части не только меня, но и ее тоже.

– Пойми, Лера, во всей этой ситуации мне жаль всех. Рому твоего, тебя, но Кирилла особенно. Он на моих глазах выбирался из эмоциональной ямы, в которую загнал его ваш разрыв. Долгое время его вообще ничего не интересовало. Кроме работы. Он в ней прятался от окружающего мира, от друзей, как огня боялся заводить новые отношения. Его максимум до сих пор – секс на пару ночей, и никогда и никого он не селил в свою квартиру, – добавляет многозначительно. – У тебя, когда ты выбрала Рому и свой долг ему, хотя бы был выбор. Кириллу ты такой роскоши не предоставила.

– Если бы ты видела Рому в тот день, – сокрушенно бормочу я. – Его мать умоляла меня на коленях не бросать его, понимаешь? Я не могла поступить иначе… Он нуждался во мне больше, чем Кирилл. Больше, чем я нуждалась в Кирилле. Это был вопрос жизни и смерти.

– Уму непостижимо, что ты до сих пор его защищаешь! И это после всего, через что он заставил тебя пройти! Я никогда не лезла в твое трагическое замужество – ты не хотела о нем говорить, а я не настаивала. Но я видела, насколько ты несчастна. Ты и сейчас несчастна. Но пойми же ты, что жизнь не сводится к одной-единственной ошибке в молодости. У тебя сейчас есть отличный шанс все исправить. Так воспользуйся им.

– Разве я могу? Кирилл никогда меня не простит.

– А разве то, что происходит между вами сейчас, тебе ни о чем не говорит? Зачем ему выдвигать это бредовое требование трех недель? Лер, ты же не дура, ну, пораскинь мозгами. Мужчины, а особенно такие, как Кирилл, ничего не делают просто так.

– Это запоздалая месть, Кать, ничего больше.

– Блин, Лер, ты как ребенок. Кирилл и месть? Ты вообще хоть немного знаешь этого человека? Он самый порядочный и честный мужчина, которого я знаю. И, к несчастью для него, явно однолюб.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Именно то, что сказала. Безумие какое-то. Ты живешь в его квартире и убеждаешь себя, что он тебе мстит. Он, вместо того чтобы быть с тобой, напивается и спит у нас на диване, во сне повторяя твое имя. Ну, поговори ты уже с ним, в самом деле. Расскажи, как все было тогда, пять лет назад. Не простит – будешь хотя бы знать, что попыталась. А простит – да у вас вся жизнь впереди!

Я молчу. Слова Кати одновременно рвут мне сердце и вселяют слабую надежду, которой я боюсь поддаться. Я вроде бы уже смирилась с этой тягучей болью, которая постоянно живет в сердце. Но подруга будит ее новые грани – с привкусом мечты, с перспективой будущего.

– Скажи мне, ты его еще любишь?

Не могу говорить. Горло сдавило, из глаз вот-вот брызнут слезы, поэтому лишь киваю.

– Ну так борись за него!

– У меня нет опоры, Кать, – выдыхаю, часто-часто моргаю, чтобы не дать пролиться слезам, которые застилают глаза. – Что я могу ему дать? Я так поступила с ним…

Катя тяжело вздыхает. Внезапно тянется ко мне и берет в ладони мои холодные пальцы.

– Что стало с той Лерой, которая ничего не боялась и с высоко поднятой головой встречала каждый новый день? – спрашивает тихо.

– Возможно, она просто повзрослела.

– Нет, она стала трусихой, – рубит подруга. – Пять лет назад ты пожертвовала собой и Кириллом ради Ромы. Это того стоило?

– Тогда мне казалось, что да.

– А теперь?

Глава 27

Как и обещал, Кирилл приезжает в кафе, когда Катя начинает собираться домой. Уже почти два – мы с ней проболтали несколько часов подряд, но я даже не заметила, как пролетело время. Удивительно: есть такие люди, которых ты можешь не видеть годами, но, когда вы встречаетесь, вам всегда есть о чем поговорить. А бывает наоборот – живете в одном доме, но остаетесь чужаками. Последнее я особенно остро прочувствовала на собственном опыте.

Заметив остановившегося у нашего столика Гордеева, подруга расплывается в улыбке и вскакивает с места, чтобы крепко обнять его. Я впервые вижу их такими – в «Синичке» они мало общались, а сейчас в короткой беседе и улыбках столько дружелюбия и искренней заботы, что я на миг ощущаю себя лишней. За пять прошедших лет они очень сблизились. Теперь Катя знает о нем даже больше, чем я, потому что они с Пашей были рядом, когда я была очень и очень далеко. И физически, и эмоционально.

– Ты должен привезти к нам Леру, – говорит Катя с улыбкой, словно ее предложение – самое обыденное и легковыполнимое. – Созвонитесь с Пашей, выберите день. В идеале – во вторник или четверг, чтобы у меня не было занятий по дизайну. Но ты отталкивайся от своего расписания, конечно. Я птица куда более мелкого масштаба и могу пропустить один урок.

Кирилл бросает на меня мимолетный взгляд, в котором мне сложно что-либо прочитать, и вновь обращает внимание на подругу.

– Хорошо, – отвечает уверенно. – Мы приедем.

– Обещаешь? – Катя заговорщически понижает голос.

– Обижаешь, – отзывается Кирилл.

– Ладно тебе, – смеется девушка и легонько шлепает его по плечу. – Все, убегаю, но мы ждем вас в гости. Обоих.

Подруга шумно прощается со мной и Кириллом, по два раза целуя в обе щеки каждого из нас, и уходит, оставив нас наедине.

– Привет. – Мой голос сдавленный и немного сиплый от обуревающих меня эмоций.

Я так рада его видеть: сама не ожидала, что настолько остро среагирую на его появление. Мы ведь вчера виделись, а мне будто дышать легче теперь, когда он рядом. Хотя нервозность в его компании никуда не делась, сейчас она какая-то другая. В ней меньше боли и страха, больше – волнения.

– Здравствуй, – отвечает он, внимательно разглядывая мое лицо. – Как провела время?

– Очень… – Отчего-то на глазах выступают слезы, а в горле разрастается ком, который мешает говорить. – Жалею, что раньше к Кате не приехала. Она… она подруга.

– Понимаю.

Понимает ли, в самом деле? Знает, что, кроме нее, у меня не было никого, кому бы я могла открыться? Что разговоры с ней всегда заканчивались для меня слезами, потому что в каждом из них она обязательно упоминала о нем, вскрывая раны, которые так и не смогли зарубцеваться, несмотря на годы, проведенные вдали?

– Поедем? – спрашивает Кирилл, прерывая затянувшееся молчание.

– Да. А куда?

– У меня есть пара идей, – говорит задумчиво, но в глазах, обычно холодных и сдержанных, вдруг вспыхивают искорки тепла. На мгновение я теряюсь. Смотрю в его красивое лицо, не веря, что эти теплота и веселость действительно для меня.

– Тогда поедем, – говорю тихо, облизывая пересохшие губы.

Кирилл галантно касается моего локтя и направляет к выходу из кафе, как вдруг нас останавливает громкий возглас:

– Кирилл! Привет.

Мы одновременно поворачиваем головы к девушке, вмешавшейся в наш маршрут. Красивая какой-то совершенно ослепительной красотой. Даже красивее Кристины. С тоской думаю, что Гордеев с другими, наверное, даже не общается. Только с такими – ему под стать.

– Здравствуй, Эльза, – вежливо отзывается Кирилл, но на порыв красавицы приблизиться к нему и поцеловать не отвечает взаимностью.

– Давно не виделись, – щебечет красавица со сказочным именем. – Как твои дела?

– В порядке. Твои?

– Занимаемся отделкой нового коттеджного поселка в Новогорске. Я тебе рассказывала, помнишь? Столько работы и…

– Поздравляю, – впервые слышу, чтобы Кирилл кого-то перебивал подобным образом. – Извини, мы спешим. В другой раз поговорим. Хорошего дня.

Взяв меня под руку, он стремительно уводит меня из кафе. Рада, что он так делает, благодарна, что не стал задерживаться, но изнутри все же точит вопрос: сколько их, таких Эльз, в его жизни? И ведь все, кого я уже видела, буквально пожирают его глазами – выбрать может любую. Абсолютно любую.

– Одна из твоих любовниц? – сама не понимаю, как вопрос слетает с моих губ.

– Нет, – отвечает Кирилл иронично. – Если девушка предлагает себя, мужчина не обязан этим предложением воспользоваться, правда?

– Я не мужчина. Мне не с чем сравнивать.

– Но ты красивая женщина, – возражает он. – И свободная.

– Моя личная жизнь не столь насыщенна, как твоя. – В моем голосе робость и смущение.

– Но она все же есть?

Почему этот вопрос так заботит его? Не первый раз ведь спрашивает. Может быть, в нем говорят собственнические инстинкты? Мужчины ведь так устроены. Первобытный инстинкт. Ничего особенного. Сказать ему правду – не поверит. Первый и единственный. Это могло бы быть даже смешно, если бы не было столь печально.

– Я не зациклена на поиске удовольствий и мужчин, – выдавливаю я. – Мне… мне нравится контролировать свою жизнь.

– Удовольствие без контроля очень быстро может стать слабостью, – соглашается Кирилл со странной интонацией в голосе. – Мне ли не знать.

Отчего-то его ответ меня смущает. Трогает на каком-то глубоком эмоциональном уровне. Словно есть в нем что-то сокровенное и личное, что обычно спрятано от чужих глаз, а сейчас приоткрылось только на мгновение и только для меня.

– Моя машина на парковке метрах в двухстах, – буднично заявляет Кирилл, словно считаные секунды назад мне все привиделось.

– А мы… а мы можем погулять?

Сейчас прекрасный день: теплый, солнечный, идеальный для прогулки по Москве.

– Пешком? – уточняет Гордеев скептически.

– Только не говори мне, что за эти годы стал снобом, – не упускаю возможности поддеть его.

Он презрительно кривится, но, кажется, не обижается.

– Куда бы ты хотела пойти?

– Неважно. – Это честный ответ, честный и единственно возможный, потому что с ним я готова идти куда угодно. – Я нигде не была.

– Значит, идем куда глаза глядят? – уточняет Кирилл, приподнимая уголки губ в мимолетной усмешке.

Мои губы растягиваются в ответной улыбке, сердце сбивается с ритма.

– Да, – шепчу я. – Как раньше.

Глава 28

День в компании Кирилла летит на одном дыхании. Несмотря на то что я в восторге от прогулки, не могу не замечать, как стремительно утекает время: и так хочется задержать его, растянуть каждую секунду на две, минуту – на четыре, час – на бесконечность. Никогда, даже в самых отчаянных фантазиях, а их было предостаточно за пять лет, я не могла представить, что это все произойдет со мной в реальности. Вроде бы простая прогулка, но сколько в ней особого для меня смысла. Такая красивая Москва и этот мужчина, единственный и неповторимый, как потрясающий коктейль. Авторский. Созданный специально для того, чтобы кружить голову, горячить кровь, пьянить без алкоголя.

Сначала я переживаю, что Кириллу может наскучить бесцельно бродить по городу, в котором он живет уже десять лет, но со временем расслабляюсь – вижу, что он искренне наслаждается прогулкой и спокойно воспринимает все мои спонтанные идеи свернуть в переулок, подойти к памятнику или поближе рассмотреть фасад здания на противоположной стороне улицы.

Проголодавшись, Гордеев предлагает зайти в какое-то кафе, где мы берем шаурму навынос и снова идем. В какой-то момент в толпе на Тверской оказываемся так близко, что я ощущаю легкое касание костяшек пальцев Кирилла к своей ладони. Оно мимолетное, едва заметное, но у меня перехватывает дыхание и глаза предательски увлажняются. Когда это происходит во второй раз, я, воскрешая в памяти откровенные слова Кати, решаюсь на отчаянный шаг: вдруг разворачиваю ладонь и ловлю пальцами его руку.

Даже боюсь представить, что со мной будет, если Кирилл меня оттолкнет. Но в первый миг не отталкивает – просто столбенеет. И я тоже не дышу. Понимаю, что шансы на то, что он высвободит свою руку, – пятьдесят на пятьдесят. Потрясенно выдыхаю, когда он этого не делает. Молча переплетает наши пальцы, дальше мы идем, держась за руки. Слова не нужны. Будто бы как раньше. Будто бы между нами нет пяти лет. Нет боли. Нет предательства. Есть только я и он. И сотни возможностей, среди которых есть одна особенно ценная для меня.

Смеркается. По небу разливаются оранжевые всполохи, пересеченные темнеющими облаками. Исторический центр Москвы весь горит и переливается. Моя рука в руке Кирилла. И он все еще там. Внутри меня. В сердце. В душе. В каждой клеточке тела и молекуле крови. Если бы я хотела придумать идеальную прогулку, воображение не сработало бы лучше: сейчас все так, как нужно. Пазл сложился в цельную картинку, от красоты которой захватывает дух.

Рука об руку неспешно доходим до набережной. Здесь, под открытым небом у Москвы-реки, проходит какой-то танцевальный фестиваль. В вечернем воздухе плывут мелодичные звуки бачаты, на деревянном настиле томно покачиваются пары, а зеваки вокруг снимают видео и фотографии на память.

– Посмотрим тоже? – предлагаю очень тихо, отчего-то стесняясь своего будто бы провинциального желания, но Кирилл слышит.

Осматривается по сторонам, находит удачную точку для обзора площадки и останавливается. Заходит мне за спину, кладет ладони мне на талию, придвигая ближе к себе, моя спина почти касается его груди, а ягодицы – его паха. В кольце крепких рук так тепло и хорошо, что на считаные секунды я даже жмурюсь от бешеной эйфории, которая топит в себе мой разум. Отчаянно хочу незаметно податься назад и прижаться спиной к крепкой груди, скрытой джемпером. Стать ненадолго слабой, чтобы насладиться его силой. Отдаться чувствам, забыть про все «но» и «если», просто жить, потому что… потому что могу, потому что Кирилл мне это позволяет. Пусть даже только сегодня, но позволяет же. Возможно, завтра я снова окажусь перед неизбежностью нового разрыва, но какой смысл думать об этом сейчас, когда так хорошо?

Перед нами танцуют пары, дрожат огни фонарей и проплывающих мимо теплоходов, но я не вижу ничего – зрение плывет, организм концентрируется на близости мужчины и чувствах. А последних сейчас – бездонное море.

Кирилл касается подбородком моей головы, мягко и в то же время уверенно сжимает пальцы на моей талии, и от его запаха, от ощущения его тела я погружаюсь в какой-то безграничный чувственный и слегка болезненный восторг. Разум твердит – не включайся в эту игру, не воспринимай ее по-настоящему. Но душа не желает прислушиваться к доводам рассудка. Словно мне снова двадцать и нет ничего, что способно омрачить романтику этого вечера. И все же так хочется заглянуть в будущее и узнать: «А что же дальше?»

– Поехали домой? – шепчет Кирилл, словно прочитав мои мысли.

Его теплое дыхание опаляет шею, вызывая к жизни тысячи мелких мурашек, змейка дрожи бежит по позвоночнику, а кровь превращается в текучую лаву, которая стремительно несется по венам, булькает там, как в жерле проснувшегося вулкана.

– Хорошо.

Кирилл за моей спиной резко выдыхает. Словно он ждал моего ответа не меньше, чем я – его вопроса. Потом снимает одну руку с моей талии и достает мобильный.

– А как мы поедем? – вдруг вспоминаю испуганно и даже оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Гордеева. – Твоя машина осталась у кафе…

– На такси, – коротко отвечает он, скользя пальцами по приложению, открытому на экране мобильного. – Тачку Владимир пригонит позже.

Горячая волна смущения проступает на щеках. Глупо об этом размышлять, но я все же думаю, как все это выглядит со стороны. Брошенный автомобиль, такси, желание поскорее добраться в квартиру, где… Что? Господи, какое же безумие!

– Уже передумала? – проницательно подмечает Кирилл, блокируя телефон.

– Нет.

– Тогда пойдем. – Он снова берет меня за руку, на этот раз более требовательно, нагло. – Машина уже ждет.

Глава 29

В такси мы вместе едем на заднем сиденье. Рядом. Моя голова на его плече, его ладонь на моем колене. Его запах повсюду – я ощущаю его на кончике языка, на его и своей одежде, на моих пальцах. Так хорошо, тепло и душевно, что я блаженно прикрываю глаза, тихонько дышу и пропускаю через себя безыскусную красоту этого момента.

Счастье. Так оно выглядит. Я в этом ни капельки не сомневаюсь.

Когда машина тормозит, я вздрагиваю. Либо я задремала, либо так глубоко погрузилась в фантазии, что даже не заметила, как мы приехали. Распахиваю глаза и удивленно смотрю по сторонам.

– Это не наш дом, – говорю растерянно, изучая незнакомый двор.

– Это мой дом, – многозначительно отзывается Кирилл.

В темноте салона его глаза блестят, как два драгоценных камня. А выражение лица, напряженное, целеустремленное, где-то даже жесткое, почему-то меня пугает. Хотя нет, пугает – неправильное слово. Это робость и волнение, вызванные переменой в нем, и еще то, что не нужно даже сомневаться, к себе меня Кирилл привез с вполне определенной целью.

Мы выходим на улицу. Такси почти сразу же отъезжает и скрывается за поворотом. Гордеев придерживает для меня дверь подъезда, но больше не прикасается. А без его ладони в моей руке или на талии я ощущаю себя еще более неуверенно. Что-то произошло там, в такси, пока я безмятежно дрейфовала в мечтах, отдыхая на его плече. Что-то, что не должно было происходить, что безвозвратно отняло теплоту и доверие, окружавшие нас на прогулке, и снова вернуло горечь и напряжение.

С тихим жужжанием разъезжаются створки лифта, и мы входим в кабину, не глядя друг на друга, будто два незнакомых человека, которых ничего не связывает. Через двадцать секунд лифт останавливается. Мы молча из него выходим.

– Ты давно здесь живешь? – спрашиваю робко, с восторгом разглядывая квартиру Кирилла. Она больше, чем та, в которой он меня поселил, а еще гораздо более уютная, живая и безалаберная. Та похожа на безликую картинку из журнала, а на этой стоит отчетливый отпечаток личности ее владельца: баскетбольный мяч под столом, заставленная кубками и медалями полка над декоративным камином, картины на морскую тему, какой-то арт-объект в виде старого якоря на столе.

– Несколько лет, – отвечает сдержанно, явно не желая вдаваться в подробности. – Хочешь чего-нибудь?

Я ничего не хочу. Только его. Во всех смыслах. Но он так смотрит, что, возможно, выпить что-то и перевести дух – не такая уж плохая идея.

– Я бы выпила чаю. Можно?

Отрывисто кивнув, Кирилл поворачивается ко мне спиной и идет на кухню, даже не проверяя, следую ли я за ним следом. Там заливает воду в чайник, распахивает дверцу подвесного шкафа и с шумом перебирает жестяные банки.

– Не знаю, какой ты хочешь. Тут есть разные на выбор.

– Давай я?.. – предлагаю тихо.

Подхожу к нему медленно, боясь спугнуть, и встаю рядом, забирая из его руки банку. С совершенно нечитаемым выражением на лице Кирилл несколько секунд смотрит мне в глаза, потом тихо матерится и резко отстраняется.

– Делай что хочешь. – Теперь он даже не пытается скрыть своего раздражения. – Скоро вернусь.

Он покидает кухню, а я еще какое-то время стою, держа на весу банку с чаем и отчего-то чувствуя себя так, словно он меня нарочно ранил.

Где-то в глубине квартиры начинает шуметь вода. Наверное, он в ванной, моет руки. Я же просто не понимаю. Почему он ведет себя так? Что изменилось с прогулки? Может быть, он злится, что поддался порыву и привез меня сюда? Потому что видеть меня в своей квартире он не хочет. Пытаюсь удержать в себе слезы разочарования и обиды, снять судорогу, которая стиснула горло, мешая глотать…

С щелчком отключается электрический чайник. С грохотом на столешницу опускается жестяная банка с чаем, которая внезапно кажется мне неподъемной. С глухой бранью, которая несется из-за моей спины, возвращается Кирилл.

– К черту все, – выдыхает мне в волосы, а потом резко разворачивает лицом к себе и приподнимает, усаживая меня на столешницу кухни.

Его рот, жадный и горячий, накрывает мои губы, пальцы путаются в волосах, бедра расталкивают мои колени и вклиниваются между моих ног. Запредельно близко, так что я ощущаю, насколько сильно он меня хочет.

– Вчера ты сказала, что это больше не повторится. Поэтому у тебя есть шанс сказать «нет». Один шанс, – исступленно шепчет в мои открытые губы. – Или уже не держи меня.

– Не хочу держать тебя, – густо краснею, но все же признаюсь ему в своем желании. – Хочу тебя.

Что ж, мой секрет перестает быть секретом. Впрочем, разве мог он сомневаться, что я к нему неравнодушна?

С низким рыком Гордеев снова врывается в мой рот. Одну ладонь оставляет на затылке, удерживая мою голову, чтобы было удобнее целовать, а второй скользит вниз по спине и стискивает ягодицу. Мои руки тоже заняты повторным узнаванием Кирилла – я трогаю его везде, где могу дотянуться. Руки, плечи, шея, грудь, мышцы пресса, которые от моих прикосновений рефлекторно сжимаются, – сейчас все это мое, и мне хочется пометить каждую клеточку его тела пальцами и поцелуями.

Подцепив край моей футболки, Кирилл тянет ее вверх. Быстро справляется с застежкой бюстгальтера. Мгновение – одежда падает на пол.

Глаза в глаза. Его потемневший взгляд. Мое участившееся дыхание. Его дрожащий вдох у моих губ. Громкий и безрассудный стук моего сердца. Смущение. Волнение. Почти болезненное желание.

Длинный палец нежно касается моей шеи там, где бешено бьется тонкая жилка. Рука едва заметно дрожит, когда он ведет палец вдоль ключицы и спускается в ложбинку между грудей. Туда, где лежит кулон. Маленькая серебристая синичка, подаренная им пять лет назад. Несколько мгновений Кирилл потрясенно смотрит на украшение, потом поднимает глаза на меня. В них вопрос, а у меня нет ответа. По-моему, все и так очевидно.

Не в силах сдерживаться, рвусь к нему навстречу, жадно встречая поцелуй, запуская ладони под его одежду, наслаждаясь ощущением гладкой горячей плоти на кончиках моих пальцев.

Кирилл подхватывает меня под ягодицы.

– Обхвати меня ногами, – командует он.

Его голос низкий, сиплый, срывающийся. Он тоже возбужден. Он тоже хочет меня. Вопреки всему.

Послушно делаю так, как он говорит, и в следующее мгновение я уже в воздухе, прижатая к его телу. Кирилл уносит меня из кухни, не переставая целовать. Его губы горячие и требовательные, язык голодный и беспощадный.

– Охерененная, какая же ты охерененная…

Я даже не понимаю, как мы оказываемся в спальне. Поглощенная поцелуем и дикими жадными касаниями, не осознаю, как он снимает с меня остатки одежды. Под обнаженной спиной и бедрами – прохладный шелк простыней. На моей коже – горячие руки. И этот исступленный шепот, который проникает в мои легкие, дурманит голову, горячит кровь…

– Пожалуйста, Кирилл, – умоляю я, притягивая его ближе. – Пожалуйста.

Перед тем как накрыть меня своим телом, Кирилл вдруг фиксирует мой подбородок пальцами, заставляя встретиться с ним взглядом.

– Смотри в мои глаза, – звучит отрывисто. – Не прекращай смотреть. Обещаешь?

Я киваю. В той степени возбуждения, в которой я нахожусь, я бы согласилась с чем угодно. Но с приказом смотреть на него Кирилл лишь напрасно тратит время – я хочу на него смотреть сама, хочу видеть, как темнеют от страсти его глаза, каким триумфом загорается его лицо, когда он опускается на меня.

Первый толчок. Резкий и болезненный. Жадный и требовательный. Глубокий. Всхлипываю от переизбытка чувств.

– Больно? – хрипит Кирилл.

– Только не останавливайся, – отвечаю сипло.

К счастью, просить дважды его не приходится.

Глава 30

Когда все позади, мы долго лежим рядом без движения, обессиленные и удовлетворенные. Моя щека прижимается к жестким волосам на груди Кирилла. Рука ласково обвивает талию, а ноги оплетают его бедра. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Сердце к сердцу. Честное слово, если бы была такая возможность, я бы прижалась к нему еще теснее, чтобы наши тела срослись навечно, чтобы не осталось ничего, что способно было бы нас снова разделить. Но такой возможности нет, поэтому я просто дышу на его кожу, словно надеюсь, что воздух, пропущенный через мои легкие, сможет оставить на нем мой вечный отпечаток, и наслаждаюсь ощущениями, которые дарит мне его близость.

Боже, какая же это близость. Я даже зажмуриваюсь от удовольствия, настолько ярко в голове вспыхивают воспоминания о пережитом наслаждении. О горячих ласках, о бурлящем в крови адреналине, об оглушительном взрыве, который после бушующего шторма выбросил нас на берег, бездыханных, обессиленных, но абсолютно и бесконечно удовлетворенных.

Тихо. Из коридора в спальню падает узкая дорожка света. Постельное белье приятно пахнет свежим кондиционером. Тепло Кирилла согревает мое обнаженное тело. Идеально. И я… я словно в безопасности.

Сбившееся от неистовых занятий любовью дыхание давно выровнялось, последние отголоски страсти ушли, оставив в теле лишь легкую истому и приятную усталость, но сердце никак не уймется. Оно бьется так быстро, так исступленно, словно стремится назло мне заранее отстучать все время, которое отмерено мне рядом с любимым мужчиной.

– Я… Мне было так хорошо, – шепчу ему в грудь тихо-тихо, но по тому, как замирает его рука в моих волосах, понимаю, что он услышал.

Услышал, но говорить не торопится.

Внезапно тело подо мной начинает нетерпеливо двигаться. Одно мгновение – Кирилл отодвигает меня в сторону, а сам садится на постели, согнув руки в локтях и опустив на них голову. Я вижу только его спину: как перекатываются мускулы под гладкой загорелой кожей, как выступают лопатки и рельефно проступает позвоночник.

Он по-прежнему молчит. И я вдруг с горечью и страхом думаю: вдруг он сожалеет о том, что между нами случилось.

– Кирилл… – начинаю осторожно, больше всего на свете желая вывалить на него всю правду – говорить без умолку, пока не скажу все о том, что меня тревожит: какими сложными были эти годы без него, как сильно я обо всем жалею, как отчаянно хочу все исправить, как сильно люблю сейчас и любила тогда. Останавливает меня лишь одно – воспоминание о том, как он повел себя, когда я в последний раз говорила с ним о прошлом.

– Ты пьешь таблетки? – От этого неожиданного вопроса, заданного голосом, лишенным всяких эмоций, у меня по спине бежит холодок. – Я не предохранялся.

Застываю на месте с широко распахнутыми глазами. Чувствую себя так, словно меня оглушили. В глубине души что-то трепещет, но понять природу этого волнения не могу. Слишком потрясена я его вопросом и фактом того, как безрассудно мы оба повели себя.

– Я… – приподнимаюсь на локте и, подцепив край простыни, прячу под ней свое обнаженное тело, за которое мне внезапно становится очень стыдно. – Нет. Я не пью.

Как-то заторможенно понимаю, что в действительности это может означать. Лихорадочно считаю в уме дни цикла. Мысль о возможной беременности вспыхивает в сознании яркой звездой, но тут же гаснет, когда я вижу реакцию Кирилла.

– Твою мать… – Он оборачивается ко мне, блестящие в темноте глаза пронзают меня насквозь леденящими душу и сердце стрелами. – Это вообще сейчас ни к чему.

– На самом деле я не думаю… – тарахчу я, пока сердце болезненно сокращается в грудной клетке. – Очень маленькая вероятность.

С мрачным выражением лица, которое красноречивее любых слов говорит мне о его отношении к возможным последствиям нашей страсти, Кирилл поднимается на ноги и, совершенно не стесняясь своей наготы, идет в ванную комнату. Я слышу, как монотонно начинает шуметь вода в кране. Представляю, что он умывается, потом заходит в душ, смывая с себя неоспоримые доказательства нашей близости. И вдруг ощущаю себя невероятно одинокой, даже в большей степени, чем раньше. Потому что теперь я снова вспомнила, каково это – быть с ним рядом, ощущать на себе силу его желания, делить на двоих всепоглощающее вожделение. Целовать, трогать, отдавать себя и забирать частичку его взамен.

Глаза предательски пощипывает. В носу становится щекотно. Но я с остервенением тру переносицу, чтобы не дать слезам пролиться.

Такая глупость. Я же ни на что и не рассчитывала. И глупо было думать, что, когда страсть остынет, отношение ко мне Кирилла как-то изменится. Он с самого начала давал мне понять, что физически я его привлекаю. Ничего другого он мне не обещал. И не пообещает. Но то, что я получила, нежность, теплоту, удовлетворение, пусть только в физической близости, уже намного больше того, чего я ждала. Больше того, о чем я могла мечтать. Красочные зарисовки этого вечера и ночи согреют меня позднее, когда я буду лежать одна в своей пустой квартире, и уже за это я должна быть благодарна судьбе. За еще один драгоценный момент в копилку воспоминаний. За возможность ощутить себя нужной и желанной.

Не дожидаясь возвращения Кирилла, я спрыгиваю с кровати и поднимаю с пола хаотично разбросанную одежду. Если я не ошибаюсь, то в соседней спальне тоже есть ванная комната. Скрыться там, привести себя в порядок, перевести дух – потом, возможно, я снова буду готова без стеснения и боли посмотреть в гипнотические серые глаза.

Глава 31

Когда я выхожу из ванной, с горем пополам усмирив расшалившиеся нервы, Кирилл в домашних спортивках и футболке колдует над заварочным чайником на кухне. Тот самый чай, который мы не выпили, когда пришли, потому что страсть вспыхнула, как облитая бензином древесина, теперь снова на повестке дня. Точнее, уже ночи.

Меня пронзает острый укол ностальгии. Раньше мы с ним тоже часто пили чай. Как-то он говорил, что предпочитает кофе, но ему приятно устраивать для меня чаепития, потому что совместные занятия объединяют. Господи, тогда он так хотел быть со мной…

– Голодная? – спрашивает Кирилл ровным голосом.

Видно, что уже взял себя в руки и снова закрылся: эмоции под контролем, взгляд подчеркнуто нейтральный. Даже не верится, что двадцать минут назад он исступленно меня ласкал и шептал на ухо разгоняющие кровь пошлости.

– Нет, не голодная, – подстраиваюсь под его равнодушную манеру вести разговор, но вопрос, который вертится на языке, все же звучит почти умоляюще: – Я могу уехать?

Рука Гордеева замирает над чайником, а потом он с грохотом опускает фарфоровую крышку и с разъяренным выражением на лице разворачивается ко мне.

– Куда?

– В квартиру.

– Нет, не можешь. – Его губы плотно сжаты, в глазах застыло упрямое выражение.

– Почему?

– Потому что я так сказал! – обрубает жестко.

– Это неразумно.

– Если бы во мне была хоть капля разума, неделю назад я бы выпроводил тебя из своего кабинета и забыл о твоем существовании, – свирепо рычит Кирилл, испепеляя меня взглядом потемневших глаз. – Но имеем мы то, что имеем.

– Почему же ты так не сделал? – выпаливаю негодующе.

Он крепко стискивает челюсти, из-за чего на щеках надуваются желваки. Раздражен и зол. Господи, чего ему на меня злиться? Я же все делаю так, как он хочет. Молчу уже про неделю послушания. Даже этой ночью я не стала задерживать его, когда он так демонстративно стремился отделаться от меня после секса и скрыться в ванной, хотя больше всего мне хотелось от него тепла и близости. Он ведь даже не сказал ничего – ни одного доброго слова в мой адрес. Бросил эту гранату с замедленным действием про возможные последствия секса без контрацепции и умчал в ванную. А теперь, когда я хочу побыть одна и пережить все случившееся, он не желает меня отпускать.

– В квартиру ты не поедешь. – Его тон не терпит возражения. – Помимо моей здесь еще две комнаты. Можешь переночевать в любой.

Сказав это, он отворачивается и снова занимается чайником. Засыпает заварку, заливает кипяток, гремит посудой. Его движения резкие, но уверенные, если он и злится, то уже полностью себя контролирует.

– Зачем все это, Кирилл?

– Если бы я, твою мать, знал! – взрывается он, в сердцах сталкивая кулаки с ни в чем не повинной мраморной столешницей. – Это ты мне скажи, Лера! Какого хрена ты приехала в Москву?

– Ты знаешь, почему я приехала, – шепчу я, нервно сглатывая. И импульсивно отступаю на шаг назад.

– Нет, не знаю! – рявкает Гордеев, одним взглядом пригвождая меня к месту. – Про Панина мне втирать не надо – он бы мог сам мне позвонить, старику я бы точно не отказал. И ты об этом прекрасно знаешь. Но нет, ты зачем-то притащилась сама. Потрудилась обманом проникнуть в мой офис. Нагло прервала важную встречу. Спрашиваю тебя: на хрена, Лера?

Я молчу, потрясенная его словами, его яростью, смыслом, который он вкладывает во все произошедшее между нами.

– Сказать тебе почему? – бросает Кирилл язвительно. – Потому что ты соскучилась по острым ощущениям! Твой брак полетел к чертям, и ты решила проверить, осталось ли между нами еще что-то, что так щекотало тебе нервы в прошлом.

– Это неправда, – чувствую, как от несправедливого упрека краска приливает к моим щекам.

– Ты притащилась в Москву, пришла в мой офис, хлопала невинными глазами и просила помочь твоему дяде, – перечисляет он, словно зачитывает обвинительный приговор. – Но на самом деле всем своим видом ты умоляла, чтобы я помог тебе. Чтобы я взял тебя. И я, как дурак, опять повелся. Не то чтобы это было неприятно, – добавляет он со злостью. – Но этого нельзя было допускать. Проучить тебя – да, но точно не трахать в своем доме, как обезумевший от похоти юнец, из которого ты вила веревки пять лет назад.

– Все было не так… – Мой голос дрожит, да что там, в мелкой дрожи сотрясается все тело.

– Тогда скажи мне как!

Я мотаю головой. Сердце падает в бездонную пропасть, глаза застилают слезы, а голова кружится, словно я только что слезла с качелей. Он все извратил, опошлил. Даже те волшебные моменты, которые случились между нами совсем недавно в его постели. И я даже не могу его винить… Потому что в чем-то он прав. Возможно, неосознанно, но, идя к нему на встречу, я эгоистично хотела, чтобы он помог мне: заполнил пустоту в сердце, вернул вкус к жизни, вытряхнул из кокона, в котором я пряталась все эти годы. Я, конечно, не могла предположить, чем закончится поездка в Москву, но понимала, что даже одна встреча с ним все изменит – так, как раньше, точно не будет. И я хотела этих перемен. Ехала за ними. Надеялась на них.

– Правду ты по-прежнему ни слышать, ни говорить не хочешь, – цедит Кирилл холодно, неверно истолковав мое молчание. – Что ж, прячься дальше в своей раковине. На хер это все!

Не глядя на меня, он стремительно уходит из кухни, оставляя меня в одиночестве глотать слезы.

Глава 32

Два дня. Два дня с той ночи, а от Кирилла нет никаких вестей. Живу словно на автопилоте. Сплю в обнимку с телефоном. Вздрагиваю от каждого случайного звука в подъезде. Но мои надежды тщетны – это не он. Всегда не он.

Не дурочка, понимаю, что разозлился Гордеев не на шутку. Знаю, что сама виновата. Только как все исправить, теперь не пойму. Все было так хорошо, так хорошо… Тот волшебный день – прогулка, вечер, сказочная ночь в объятиях друг друга. А потом я снова все испортила. Он просил поговорить, сказать ему правду – что мне стоило хотя бы начать, попытаться объяснить? После разговора с Катей я ведь была почти готова выложить ему все, что все эти годы неподъемной тяжестью лежало на сердце, и будь что будет, но стоило ему посмотреть на меня потемневшими от бушующих эмоций серыми глазами, я будто проглотила язык. Подруга права: я стала такой трусихой…

Той ночью, когда мы впервые за пять лет были по-настоящему близки, Кирилл яростно хлопнул входной дверью и ушел, возвратившись лишь тогда, когда за окном занимался рассвет. Я слышала тихие шаги в коридоре, то, как они замерли за моей дверью, а потом – они же, но в обратном направлении. Не ко мне – от меня. Через несколько минут тихо загудели водопроводные трубы. А когда я, собравшись с духом, вышла в зал, чтобы поговорить, Кирилл уже был в костюме, готовый ехать в офис.

– Я заказал тебе завтрак, – сказал он невозмутимо, словно вчерашнюю ночь я себе просто придумала. – Доставят через пятнадцать минут. В десять Владимир заберет тебя и отвезет обратно на квартиру.

– Давай поговорим, – попросила я, умоляюще глядя в его отстраненное лицо, на котором не отражалось ни одной эмоции. – Пожалуйста.

– У меня важная встреча, – это были последние слова, которые Гордеев сказал мне, прежде чем исчезнуть из квартиры и из моей жизни на двое суток.

В первый день я промаялась до вечера, прежде чем собраться с духом взять телефон и набрать его номер, но попала на автоответчик. Когда Кирилл не перезвонил мне, рискнула попробовать еще раз – теперь он лишь отрывисто сказал, что занят, и отключился. Засыпала я, уже не сдерживая слезы – в истерику не впадала, просто лежала в темноте с открытыми глазами, а по щекам текли соленые ручейки, от которых становилась влажной подушка.

На второй день от отчаяния я затеяла уборку. Носилась по идеальной квартире, которую всего пару дней назад вычистила уборщица, стирая со всех поверхностей невидимую пыль, прибиралась в холодильнике. Приготовила обед, рассчитанный, очевидно, не на одну персону. Но Кирилл не позвонил, не приехал, не передал мне ничего через секретаршу. Просто исчез, вычеркнул меня из своих планов, словно события последней недели мне приснились.

Сегодня третий день, и я просыпаюсь поздним утром уже в отчаянии. Чем больше думаю обо всем, что произошло в Москве, тем больше склоняюсь к тому, что Катя была права. Не могу отделаться от ощущения, что у меня с Кириллом был шанс, нужно было только правильно им распорядиться. А я снова его оттолкнула. Внутри от этой мысли становится холодно, а черная дыра в сердце будто еще увеличивается в размерах.

Не хочу так. Не готова.

С небывалой для себя решимостью вскакиваю с кровати. Сердце бешено колотится в груди, кровь, словно расплавленный адреналин, несется по венам. Не хочет Гордеев со мной разговаривать? Прекрасно. Пусть слушает, а говорить буду я. Не даст возможности высказаться – сегодня же съеду с этой квартиры. А когда вернусь в Краснодар, хотя бы не буду терзать себя мыслями о том, что не сделала того, что могла. Что открылась. Что поборолась.

После душа, даже не позавтракав, натягиваю джинсы и толстовку, впервые жалея, что в моем гардеробе в Москве нет вещей приличнее. Тот брючный комплект, купленный мною для вечеринки с Кириллом, не в счет – днем в офисе он будет неуместен. Несколько минут колдую над лицом перед зеркалом в ванной, замазываю темные круги под глазами, наношу несколько слоев туши на ресницы и подчеркиваю скулы румянами. Волосы оставляю распущенными: когда-то очень давно Кирилл говорил, что ему так больше нравится, а сейчас мне нужна любая мелочь в борьбе за его внимание. Уже перед самым выходом вдруг вспоминаю про что-то очень важное: беру с тумбочки тонкую цепочку с кулоном, которую сняла, отправляясь в душ. Несколько секунд разглядываю свой талисман, маленькую серебристую синичку на ладони, чувствуя, как на глаза набегают слезы, потом решительно обвиваю цепочку вокруг шеи и защелкиваю замочек. И словно становится легче.

Не давая себе возможности передумать, вызываю такси до офиса Гордеева. Сейчас разгар рабочего дня. Пробки по восемь баллов, снующие клерки в «Сити», запах кофе в коридорах и легкий шум за дверьми переговорных. Конечно, я не знаю, на месте ли Кирилл сегодня, но уповаю на свою удачу – она так часто от меня отворачивалась, должна мне выдать хоть что-то задним числом.

На стойке ресепшен меня встречает та самая Марина, которая неделю назад едва не вызвала охрану, чтобы не дать мне пробиться к Кириллу. Она меня, конечно, узнает. Вижу это по тому, как презрительно кривятся ее губы и как высокомерно она задирает нос. Хорошо, что хотя бы не пытается выставить за порог – видимо, помнит, что с ее боссом я знакома лично.

– Я к Кириллу, – сообщаю самоуверенно, рассчитывая застать секретаршу врасплох. – Он меня ждет.

– Кирилл Евгеньевич распорядился никого к нему не пускать, – пытается остановить меня Марина, но я, не глядя на нее, стремительно лечу к нужной мне двери за ее спиной.

– Меня он примет, – без стука распахиваю дверь кабинета Гордеева и застываю на пороге при виде высокой широкоплечей фигуры в темном костюме, силуэт которой вырисовывается на фоне большого окна.

Глава 33

Кирилл явно меня не ждал, но изумление на его лице быстро сменяется маской неприступности и равнодушия. А я в первый миг готова расплакаться от досады – надеялась, что после той чудесной прогулки по Москве и последовавшей за ней ночи любви я больше никогда не увижу на его лице подобного выражения, но вот мы снова там, откуда начинали неделю назад.

– Не помню, чтобы мы договаривались о встрече, – тянет Гордеев, скептически приподнимая бровь.

Я была готова к холодному приему, поэтому, даже несмотря на летящие в сердце ледяные стрелы, не позволяю себе сбиться с намеченного курса. Черта с два я струшу сейчас, когда столько всего уже позади! Он выслушает меня, чего бы мне это ни стоило.

– А что, твоим любовницам запрещено появляться без особого приглашения? – парирую я, бесстрашно встречая его взгляд.

Он хмурится. Его очевидное раздражение и мое взвинченное состояние накаляют атмосферу в просторном кабинете едва ли не до точки кипения.

– Ты мне не любовница. Этот статус еще нужно заслужить. – В хрипловатом голосе отчетливо слышны надменные нотки абсолютно уверенного в своей привлекательности самца, и я вдруг невпопад думаю о том, сколько их – готовых броситься по первому зову, выполняя любые прихоти в надежде заслужить его эксклюзивное внимание.

– Правда? – облизав внезапно пересохшие губы, гордо вскидываю подбородок и смело встречаю его взгляд. – Тогда кто я тебе?

Этот вопрос Кирилл оставляет без ответа, словно ему не хочется утруждать себя, объясняя мне очевидные для него вещи. Обогнув большой рабочий стол, он шагает навстречу и останавливается напротив меня. Близко не подходит – сохраняет дистанцию. И смотрит. Так пристально, так невозмутимо, так нагло, что я начинаю ощущать внутреннюю тревогу, в которой смешиваются самые разные эмоции, от нервозности и волнения до совершенно неуместного в этой ситуации чувственного возбуждения.

– Что тебе еще надо? – внезапно спрашивает он хмуро, засовывая руки в карманы брюк.

– Что мне надо? – задыхаюсь от возмущения. – Ты пропал на два дня! Я звонила тебе! Я…

– И? – перебивает нетерпеливо. – Не помню, чтобы обещал быть твоей нянькой.

От острого желания замахнуться и с наслаждением залепить пощечину по надменному лицу у меня даже ладонь чешется, но я вовремя одергиваю себя – не мне изображать оскорбленную невинность.

– Я хочу поговорить.

– Я занят. – Он демонстративно смотрит на часы на запястье. – У тебя есть три с половиной минуты, прежде чем я уйду в переговорку.

– Перенеси.

Он смеется. Кажется, что густой и бархатистый звук обволакивает каждый мой нерв.

– Много на себя берешь, – припечатывает грубо. – Пять лет молчала, а теперь два дня потерпеть не можешь?

Злость, которую я взращивала в себе с утра, вдруг отступает. И на ее место приходит боль – боль из-за того, что между нами все так, а не иначе и мне даже некого в этом винить. Кроме самой себя.

– Нам надо поговорить, – отказываюсь сдаваться, но голос звучит спокойнее, мягче. – Я настаиваю.

– Извини, конечно, что не могу исполнить твое желание по щелчку пальцев. – Теперь он откровенно издевается. – Но тебе придется потерпеть. По крайней мере, до вечера.

– Ты приедешь вечером? – Внутри вспыхивает огонек надежды.

– Вечером мы, – он намеренно подчеркивает это местоимение, – поедем к Кате и Паше.

– Сегодня?

– Да, Лера, сегодня в семь, – бросает раздраженно. – Катя приглашала. Или у тебя другие планы?

– Ты знаешь, что нет, – отвечаю ему так же грубо и, развернувшись, иду к двери.

– Куда собралась?

– Хочу купить Анюте подарок. Или это мне тоже запрещается?

Планирую гордо удалиться, хлопнув дверью, но властный окрик Гордеева заставляет меня застыть в нерешительности, так и не достигнув порога.

– Подожди.

– Что еще? – выдыхаю внезапно осипшим голосом, оборачиваясь к нему.

– Возьми. – Он подходит ближе и, удерживая мой взгляд, запихивает в карман моих джинсов пластиковую карту. Ту самую, которую я уже однажды отвергла. Но до того, как я успеваю выкрикнуть ему в лицо все, что он может делать со своими деньгами, мягко добавляет: – Я буду занят до самого вечера. Купи что-нибудь Нюте и от меня. Если не ошибаюсь, ей нравятся «Малышарики».

Я ощущаю себя так, словно меня ударили под дых. Слова о дочери наших друзей, неприкрытая нежность и теплота в его голосе, когда он говорит о малышке, его осведомленность о ее интересах играют со мной злую шутку. Поразительно, я смогла выстоять там, где замешаны наши с ним отношения, а сейчас вдруг оказываюсь на грани истерики. Перед глазами все дрожит и расплывается, а в сердце будто вонзились сотни острых иголок. Да что со мной такое, черт возьми? Я всегда знала, что Кирилл любит детей! Это было понятно по тому, как он общался со своими подопечными мальчишками в лагере. Почему же его откровенная и экспрессивная любовь к малышке Нюте так меня потрясла? «Потому что у вас могла бы быть своя Нюта, – услужливо нашептывает внутренний голос. – Если бы ты пять лет назад все не испортила, сделав неправильный выбор».

– Купишь? – с нажимом спрашивает Кирилл, так и не добившись от меня ответа.

Сглотнув тугой ком в горле, я киваю.

– Владимир свободен, – замечает он со странным выражением на красивом лице. – Может отвезти тебя в «Детский мир».

– Нет, я прогуляюсь.

Глава 34

Покинув офис Гордеева, я открываю приложение с картой на телефоне и целенаправленно иду к «Детскому миру». Динамичная прогулка немного успокаивает нервы, а огромный магазин вызывает восторг: в жизни не видела столько одежды, игрушек и детской мебели в одном месте. Процесс выбора подарков для дочери Паши и Кати настолько меня увлекает, что я даже не замечаю, как летит время и наступает вечер. Понимаю только, что провела за шопингом четыре часа подряд и спустила астрономическую, по своим меркам, сумму денег.

Пока я жду, чтобы продавец рассортировал покупки по пакетам, телефон в кармане джинсов начинает вибрировать. Сердце уже привычно пропускает удар, когда на экране высвечивается имя Гордеева.

– Купила все, что хотела? – рокочет в трубке знакомый голос.

– Да, – отвечаю односложно, отчего-то ужасно смущаясь.

– А от меня?

– И от тебя тоже, – не могу сдержать улыбки, вспоминая очаровательную пижаму с героями любимого мультфильма Анюты и мягкую Пандочку с розовым бантом. – С Катей созвонилась, она сказала, что таких игрушек у них нет.

– Я отправил за тобой Владимира, – деловито сообщает Кирилл после затянувшейся паузы. – Он должен подъехать минут через десять. Заедете за мной, и сразу к ребятам поедем.

– Я могла бы сама…

– Могла бы, но не стоит, – резковато обрывает меня Гордеев. – На улице дождь.

– Ладно, хорошо. Я тогда буду выходить.

Положив трубку, забираю подарочные пакеты и ищу спуск на подземный паркинг, чтобы встретиться с водителем. Владимир уже ждет меня, так что, не теряя времени, отдаю ему покупки, которые он складывает в багажник, и усаживаюсь на заднее сиденье автомобиля.

Из-за пробок до офиса мы едем почти сорок минут. Еще столько же – до квартиры Паши и Кати, которая расположена в одном из спальных районов города. Кирилл садится на пассажирское сиденье спереди, поэтому всю дорогу я предоставлена самой себе: нет нужды пытаться завести разговор или переживать, как я выгляжу, зато появляется прекрасная возможность рассмотреть его, чем я и занимаюсь. Медитативно скольжу взглядом по мощным плечам, обтянутым темной рубашкой, стриженому затылку, тени щетины на щеках и подбородке, идеальному профилю и густой копне вьющихся волос, которая выдает его бунтарский характер, – даже став легендой «Сити», Кирилл не превратился в одного из прилизанных роботов, встреченных мной в лифте его офиса.

– Нервничаешь? – удивленно интересуется Кирилл, пока мы поднимаемся в лифте.

– Так заметно?

Он склоняет голову и задумчиво разглядывает мое лицо, задерживаясь взглядом на прикушенной губе.

– Я просто Пашу не видела с тех пор… – смутившись, замолкаю. – Не знаю, как он отреагирует на мое появление.

– Расслабься, – советует он. – Накручиваешь там, где не надо. Он к тебе нормально относится.

Через минуту я сама убеждаюсь в том, что Кирилл и здесь оказывается прав. При встрече Паша обнимает меня как ни в чем не бывало и, пока я зачарованно смотрю, как Кирилл подхватывает на руки Анюту и целует ее в щеку, говорит, что рад меня видеть.

– Так здорово, что вы приехали, – щебечет Катя, стискивая в объятиях сначала меня, потом Гордеева. – Проходите, не стойте в дверях. Кир, давай эту егозу заберу.

– Не надо, Кать, – добродушно отзывается он, удерживая на весу ребенка. – У нас с Нютой полное взаимопонимание.

Скинув обувь, я следую за подругой в гостиную. Кирилл с малышкой на руках идет за нами.

– Пойдем. – Катя протягивает руки к дочери и, будто извиняясь, произносит: – Будем заново знакомиться с тетей Лерой.

Мы усаживаемся на диван – Катя с Аней на коленях, я рядышком. Под внимательным взглядом малышки достаю из пакета маленький планшет с песенками из диснеевских мультфильмов и корону.

– Это тебе, – произношу мягко и протягиваю дары ребенку.

Розовые губки Анюты расплываются в улыбке, и она тут же выхватывает у меня сначала корону, которую сразу пытается водрузить на голову, а потом планшет.

– Ну, вот и познакомились. Она сейчас совсем освоится и запрыгнет к тебе на руки, как к Кириллу, – усмехается Катя, а потом уже серьезнее добавляет: – Не верится, что ты здесь.

– Мне самой не верится, – произношу шепотом, с немым восхищением глядя на подругу и ее дочь.

Ужин проходит в непринужденной обстановке. Если я думала, что в процессе беседы может возникнуть какой-то дискомфорт, происходящее за столом полностью опровергает мои тревоги. Кирилл, Паша и Катя много шутят, вспоминают общих друзей, почти не говорят о работе, мастерски вовлекают в разговор меня, так что я позволяю себе расслабиться – смеюсь шуткам и даже рассказываю что-то о себе. Чувствую себя так… как дома. Будто я очень долго отсутствовала, но, несмотря ни на что, нашла путь обратно.

– Анюту пора спать укладывать, – говорит Катя, когда часы показывают без десяти девять. – Лера, поможешь мне ее искупать?

В ванной, пока малышка резвится в воде, подруга впервые за вечер затрагивает болезненную тему:

– Ну, как у вас с Киром?

– Сложно, Кать, – отвечаю честно, сразу изменившись в лице. – Мы до сегодняшнего дня не общались двое суток.

– Ну, просто и быть не могло, учитывая ваше прошлое, – вижу, что она пытается приободрить меня. – Вам удалось откровенно поговорить обо всем?

Отрицательно мотаю головой, прячась от проницательного взгляда подруги за завесой собственных волос.

– Был шанс, но я его опять упустила, – тяжело вздыхаю и, запустив ладонь в воду, подаю Анюте желтого утенка. – Кирилл разозлился и два дня меня игнорировал.

– Все у вас не как у людей. Кирилл вспыльчивый, но быстро отходит. Сейчас он уже явно не злится – видела я, как он на тебя смотрит.

– И как же?

– А то ты не знаешь, – отмахивается Катя. – Без ума он от тебя. Таким голодным и тоскливым взглядом каждое твое слово и движение ловит. Не знаю, как вы оба не смогли раньше в своих отношениях разобраться. Ничего же не изменилось.

Я вдруг вспоминаю ту самую первую встречу с Кириллом после пятилетнего перерыва – как я боялась его, думала, что встречу совсем другого человека, что время и деньги изгнали из него мальчишку, в которого я без памяти влюбилась еще в школе. Как же я ошибалась. Несмотря на внешний фасад отстраненного и холодного дельца, он во многом остался тем же добрым, отзывчивым и заботливым парнем. Стоит лишь вспомнить его помощь дяде и друзьям, теплоту в отношении Анюты… Он ведь даже обо мне заботится, не демонстративно, конечно, но, если подумать о том, как он вел себя все это время, что говорил, вспомнить его поступки, становится понятно, что в его сердце нет ни холода, ни ненависти. В нем говорит обида, а для нее у него есть все основания.

– О чем думаешь? – спрашивает Катя тихо.

– Я его люблю, – выпаливаю неожиданно для самой себя и судорожно вздыхаю: – Так люблю, Катя. Что я буду делать, если он меня не простит?

Глава 35

– Сначала на Софийскую, – небрежно бросает Кирилл водителю, едва мы усаживаемся в машину и она плавно трогается с места.

Мое сердце разочарованно ухает вниз, а потом начинает быстро-быстро биться где-то в районе желудка. Весь вечер, проведенный в гостях у Кати и Паши, я полагала, что, оставшись наедине, мы с Гордеевым сможем поговорить, и сейчас одна его фраза перечеркивает все мои надежды. «Сначала на Софийскую» может означать лишь одно – Кирилл хочет отвезти меня в квартиру, а потом уехать к себе. Оставаться со мной, чтобы поговорить, он не собирается.

Кураж и адреналин, бурлившие во мне после разговора с Катей, стремительно испаряются. Их заменяют тревога, неуверенность и страх, что сейчас, когда я готова ему открыться, ничего уже нельзя исправить.

– Я думала, мы поговорим, – говорю тихо, с болезненной обреченностью разглядывая его чеканный профиль.

– Завтра с утра мне надо ехать в Калугу, – отвечает он нехотя.

Нет, напрямую он мне не отказывает, но подтекст его слов вполне очевиден.

– Ты можешь остаться у меня… Я имею в виду… в этой квартире, в твоей. В той, в которой я живу сейчас, – окончательно смутившись, бормочу сбивчиво. – Необязательно ехать к себе.

Кирилл разворачивается и впивается в меня взглядом. В темноте салона я отчетливо вижу, как блестят его глаза.

– Ну и ну, – тянет задумчиво, заставляя меня напряженно гадать, что он имеет в виду под этой расплывчатой фразой.

Оставшийся отрезок пути до квартиры мы проводим в молчании. Если бы мы были одни, я бы не стала ждать – начала говорить прямо в машине, но присутствие Владимира за рулем не располагает к откровениям. Особенно к таким, к которым готовлю себя я.

Когда автомобиль тормозит возле подъезда, Кирилл, бросив водителю, чтобы тот дождался его, открывает дверцу. Выходит сам, помогает выбраться мне.

Жадно хватаю ртом прохладный воздух, стискиваю пальцы в кулаки. Хочется кричать от бессилия, но я стараюсь держаться, хотя внутри все рассыпается на части. Теперь уже не остается никаких сомнений – Кирилл со мной не останется. Он в достаточной степени джентльмен, чтобы проводить меня до квартиры и убедиться, что я в безопасности. И именно это он и собирается сделать сейчас. Заставлять водителя ждать его просто так он бы не стал.

Словно назло, воруя и без того ограниченное время между мной и Кириллом, в лифт заходит пожилой мужчина. Он едет до нашего этажа и остается, когда мы выходим на лестничную клетку.

Молчание. Молчание. Каждый вдох на грани истерики. Каждый шаг, приближающий расставание, будто с гирями на ногах. Я хочу остановиться, замереть, растянуть время, пока Кирилл подходит к двери, открывает ключом замок, распахивает дверь. Между нами дистанция. Пропасть все шире и шире. И я вдруг ясно представляю, что эти пятьдесят сантиметров так и останутся между нами. Навсегда. И ничто уже не сможет это исправить.

Наверное, это во мне говорит отчаяние, но я вдруг импульсивно сокращаю расстояние между нами, утыкаюсь носом в тонко пахнущую парфюмом рубашку и обхватываю Кирилла за талию.

– Не уходи, – прошу, нет, умоляю я.

Он цепенеет. Чувствую, как сбивается его дыхание, каким жестким и напряженным становится тело. Как бурно вздымается и опускается грудь, пока внутри гулкими ударами бьется его сердце.

– Пожалуйста, не уходи.

– Ты знаешь, что случится, если я останусь? – Его голос хриплый, чужой, предупреждающий. – Пить с тобой чай я не буду.

– И не надо. Я не хочу чая. Я хочу тебя, – бормочу, цепляясь за его плечи. – Только тебя.

Громко хлопает входная дверь, отрезая нас от окружающего мира. Крепкие ладони стискивают мою талию. Горячие губы накрывают мой рот, язык, зубы, дыхание… Закрываю глаза, полностью отдаваясь во власть эмоций. Дышу им. Живу им. Люблю.

Мы в спальне. На кровати в беспорядке валяется моя пижама, покрывало смято, на тумбочке пустая кружка из-под чая – я ведь так торопилась с утра, гонимая желанием снова увидеть Кирилла, что даже не подумала прибраться.

К счастью, ему все равно на обстановку вокруг. Горящие серые глаза смотрят лишь на меня, пока длинные красивые пальцы начинают торопливо расстегивать пуговицы рубашки.

– Можно я?.. – прямо встречаю его взгляд. Шагаю к нему, кладу руки на мощную грудь, ощущая, как под ладонями сокращаются мускулы.

Он кивает.

В волнении закусив губу, медленно провожу ладонями вверх к ключицам, потом обратно к мышцам живота. Наслаждаюсь тем, как судорожно Кирилл цедит воздух, как отзывается его тело на мои целомудренные прикосновения.

Медленно расстегиваю верхнюю пуговицу его рубашки, развожу в стороны ткань, вдыхаю его аромат, целую открывшуюся кожу, ощущая кончиком языка чуть солоноватый привкус. Чувствую собственную беззащитность перед силой желания, вызванного его близостью.

Сделав глубокий вдох, высвобождаю из плена еще одну пуговицу и оставляю на горячей коже следующий поцелуй. Еще – и дальше. Опускаюсь перед Кириллом на колени, дрожащими пальцами вытаскиваю рубашку из-под пояса брюк, целую его живот. Смотрю на него снизу вверх. Жду.

Кажется, в этот миг мы оба задерживаем дыхание. Серые глаза, безотрывно смотрящие на меня, все больше и больше темнеют, кажется, сам воздух вокруг нас воспламеняется, бурлит, переливается всеми оттенками желания.

Кирилл вытягивает руку и подушечкой большого пальца проводит по моей нижней губе, слегка надавливая по центру, вызывая пульсирующий прилив крови к чувствительной плоти. Потом вдруг сгребает в кулак мои волосы на макушке. Это причиняет боль, которую я едва улавливаю, настолько я поглощена игрой чувств на его прекрасном лице. Глаз не отвожу. И ему тоже не позволяю.

Кирилл сипло ругается. Грубо и грязно. Не сдерживаясь. Не таясь. Пленяя руками. Заставляя застыть одной лишь силой взгляда.

Он на грани. Я его таким никогда не видела, но почему-то не боюсь. Откуда эта уверенность в том, что он меня никогда не обидит, я не знаю. Я просто чувствую, что это так сейчас. И останется так навсегда. Это же Кирилл. Мой Кирилл. Мой первый и единственный. Тот, кого я любила. Тот, которого буду любить.

В голове проясняется. Кладу ладонь на пояс его брюк. Знаю лишь одно: если когда-то словами я не смогла сказать ему, как сильно люблю, то сейчас хочу донести до него силу своих чувств через прикосновения.

Глава 36

– И все-таки без чая не обойтись.

Оборачиваюсь на голос, едва не выронив из рук жестяную баночку с заваркой, и не могу сдержать улыбку. Кирилл стоит, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку. Его волосы все еще влажные после душа, а из одежды – только низко сидящие на бедрах спортивные штаны.

– Я могу сварить тебе кофе, если хочешь, – предлагаю робко.

– Не суетись. Ты хотела поговорить.

Да, да, я хотела. Но сейчас, когда отступать некуда, меня снова одолевает страх. Отвожу глаза и чересчур внимательно слежу за тем, как окрашивается в чайнике вода, стоит мне закинуть ложку заварки.

Звук приближающихся шагов, тепло дыхания на затылке как приговор, вот-вот готовый вступить в силу. Кирилл кладет ладони мне на плечи и разворачивает лицом к себе.

– Поговорим? – говорит с нажимом.

Собственному голосу я не доверяю, поэтому просто киваю. Мы должны поговорить. Нет, я должна рассказать ему. От нервного напряжения меня начинает колотить: дрожь прошивает насквозь все тело, сердце барабанит в грудную клетку, ладони и стопы леденеют. Кирилл это, конечно, замечает.

– Садись, – тяжелый вздох. – Я сам все сделаю.

Не протестуя, усаживаюсь на стул и смотрю, как уверенно мужчина орудует на кухне, готовя для меня полуночный чай. Через минуту на стол передо мной опускается чашка, до краев заполненная ароматной жидкостью. С лимоном и сахаром, как я люблю.

Обхватываю чашку, грея заледеневшие ладони о тонкий фарфор. Поднимаю глаза на Кирилла, который усаживается рядом и, подперев ладонью щеку, задумчиво наблюдает за моими попытками собраться.

Не знаю, что тому виной – ослабленные после нашей близости защитные укрепления вокруг моего сердца или просто плотина, которая все эти годы сдерживала мои чувства, окончательно истощилась, – я вдруг понимаю, что из уголков глаз начинает сочиться влага.

– Слезы, Лера? – мягко произносит Кирилл, не сводя с меня потемневшего взгляда. – Почему?

– Я плакса, извини, – громко всхлипываю, размазывая соленые дорожки по щекам. – А мне перед тобой всегда хотелось быть сильной. Ты не знал, а я часто плакала в туалете, возвращаясь в отряд после какой-нибудь нашей стычки.

Он вздыхает, на мгновение прикрывает глаза:

– Я так сильно обижал тебя?

Мотаю головой:

– Это сложно объяснить. Я плакала по другим причинам.

– Например?

– Потому что всегда чувствовала, что, несмотря на взаимное притяжение между нами, в финале сказки ты не будешь моим, – признаюсь тихо.

– Я был твоим, Лера, – возражает он без тени упрека, но серые глаза выражают такую усталость, что я снова ощущаю острый укол вины. – Ты ушла от меня, не наоборот.

– Ты прав.

– Расскажешь… почему?

Все тело простреливает озноб. Обхватываю себя руками в инстинктивной попытке собрать эмоции в кулак. Дышу.

– Да. Я бы хотела рассказать.

Кирилл меня не торопит. Вижу, что ему тоже непросто. Делаю еще один глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость обжигает нёбо.

– Знаешь, то лето с тобой – лучшее в моей жизни. Никогда, ни до, ни после, я не была так счастлива. Хочу, чтобы ты знал это.

– И все же ты меня бросила, – напоминает он. – Скажи, я сейчас спрашиваю без злости, с самого начала так планировала?

– Что ты… Конечно, нет, – говорю торопливо. – У меня было все по-настоящему, Кирилл. Все слова и чувства.

– Тогда почему? Чем он был лучше?

Растерянно смотрю на мужчину напротив, недоумевая, как у него вообще мог сформироваться подобный вопрос. Он считает, что Рома был в чем-то лучше? Мой бывший муж не стоил даже его мизинца!

– Он никогда не был лучше. Он даже… Да вас совершенно нельзя сравнивать, – сокрушенно качаю головой. – Даже в одном предложении ставить рядом. Он просто… У меня не было выбора, Кирилл. Тогда не было.

– Поясни, – просит он, но в голосе уже звучат требовательные нотки.

– Помнишь тот день… последний. Я уезжала.

– Да, – подтверждает он, мрачнея.

– Как и обещала тебе, я тогда поехала, чтобы сказать ему, что больше не смогу навещать его одна. Что у меня появился парень, – всхлипываю, не в состоянии сдержаться. – Но, когда я зашла в палату, меня на пороге встретила его мама. Она… она оттеснила меня в коридор, сказала, что Рома спит и его нельзя беспокоить.

На мгновение закрываю глаза, воскрешая в памяти события того ужасного дня.

– Я объяснила ей, зачем приехала. Она сразу же начала плакать, сказала, что он не выдержит, если я его брошу, – смахиваю слезы, стараюсь, чтобы голос не дрожал, но выходит паршиво. – Ночью накануне моего приезда он пытался покончить жизнь самоубийством. Не хотел быть инвалидом. Потом, когда я увидела его… Я не смогла сказать, Кирилл. Просто не смогла. Он был на грани. Его мать была на грани. Когда он предложил… Когда он попросил… Тогда это казалось естественным, единственно верным – взять на себя ответственность за него…

– Почему ты не рассказала мне тогда? – обрывает мою истеричную тираду надломленный голос Кирилла.

– Потому что я знала, что ты сможешь переубедить меня, – не говорю, выдыхаю с очередным всхлипом. – Никто бы не смог, только ты.

– В ту последнюю ночь…

– Тогда я уже знала, что это конец, – подтверждаю я. – Я прощалась. Но была слишком… Мне было страшно. Я бы не смогла сказать тебе в лицо. Я так тебя любила.

– И поэтому ты решила уйти, как Примадонна! – цедит он, так резко вскакивая со стула, что тот с грохотом падает на пол. – Ты хоть представляешь, что пережил я, когда ты ушла? Ты убила меня своим поступком, Лера! И пока я утопал в пустоте, чувстве вины за несуществующие грехи, жалости, муках утраты и злости на весь мир, ты вышла замуж за мудака, который просто… просто… Твою мать!

Смотреть на Кирилла в этот момент мне физически больно. Больно не самой. Больно за него. В его голосе, в глазах, даже в движениях – разочарование.

– Я просто знала, что если увижу тебя… посмотрю в глаза… поговорю с тобой… не смогу… До последнего… – сиплю я, понимая, насколько нелогичным выглядит мой рассказ. И все же сдерживаться не могу, слова так и льются из меня нестройным потоком. – Я потом до последнего момента в загсе надеялась на чудо.

– Я видел тебя, – говорит он мрачно. – В свадебном платье. На крыльце дома.

– Что?

– Я убедил Панина дать мне адрес. И приехал. За тобой. – Он усмехается, но от его усмешки у меня по спине ползет холодок. – Если бы, сука, ты не появилась в белом платье на крыльце, я бы забрал тебя, чего бы мне это ни стоило.

Время всхлипов прошло. Теперь я начинаю откровенно плакать, потому что держаться больше нет ни сил, ни возможностей.

– Дядя ни-ни-когда н-не г-говорил мне…

– Он и не знал, наверное. – Он пожимает плечами. – Я просто вернулся в лагерь и никому ничего не сказал. Кате только, и то случайно. Пытался еще что-то делать, но через пару дней просто забил. Забрал документы и уехал. Находиться в «Синичке» после всего я не мог.

– Что делал потом?

– Уволился из банка и на два месяца ушел в море.

– Один? – шепчу я, вспоминая, как он мечтал однажды взять меня в путешествие.

– Один.

– Прости меня, Кирилл. Прости, – шепчу я, пряча лицо в ладонях.

Глава 37

Успокоиться. Нужно успокоиться. Привести в норму дыхание. Унять дрожь. Дышать. Просто дышать. Самое страшное уже позади. Я смогла, я рассказала. Даже несмотря на мучительную тяжесть в груди, я чувствую, будто с плеч свалилась непосильная ноша, которую я так долго таскала на себе в полном одиночестве.

Смотрю на напряженную фигуру Кирилла, который стоит у окна ко мне спиной, и судорожно ищу способ как-то сгладить правду, которую он только что узнал. И как-то переварить то, что я узнала от него тоже.

Осознание и сожаление. И снова боль. После жалкого письма-прощания, после утра разбитых надежд он все равно приехал за мной, только чтобы в горьком финале увидеть меня в свадебном платье, выходящей замуж за другого… У судьбы в отношении нас явно паршивое чувство юмора.

– Из-за чего вы развелись? – внезапно спрашивает Кирилл, прерывая затянувшееся молчание.

– Какое отношение?.. – начинаю я, но осекаюсь, увидев, каким яростным огнем полыхают его глаза.

– Из-за чего? – чеканит он мрачно.

– Не было какой-то одной причины, – говорю я, не решаясь скрывать правду. – Просто… У нас не получилось. Я пыталась в самом начале, но потом стало ясно, что это невозможно. Сложно переступить через себя, когда не любишь, не хочешь… Рома… Он потом проходил реабилитацию в Кисловодске и познакомился с девушкой… Она подошла ему больше.

– Он еще и бросил тебя? – Лицо Кирилла в этот момент выражает дикую смесь изумления и презрения. – После всего, что было?

– Я ушла сама, – признаюсь тихо. – Просто мне надо было сделать это раньше, а не ждать повода…

– Два года назад, верно?

Я киваю.

– Неужели за все это время тебе не хотелось поговорить со мной? Пять, сука, лет, Лера! – взрывается он негодованием. – Пусть не сразу, ладно, но позже. Да даже два года назад, когда ты развелась с этим мудаком!

– Я не знала, что сказать… – Мой голос осип от переизбытка чувств, в голове все смешалось настолько, что мне с трудом удается подбирать слова. – Не знала, как посмотреть тебе в глаза…

– Ну, очевидно, что вести себя ночью как шлюха в моей постели, а наутро уйти, не сказав ни слова, для тебя проблемой не было, – высекает он. – Могла бы постараться сделать хоть что-то! Найти слова, взглянуть в глаза…

– Я думала, ты не захочешь меня видеть. Кто бы захотел… после… – Мой голос срывается, но я заставляю себя говорить дальше. – Я понимала, что ты не простишь меня. Такое не прощают.

– А о ком-то, кроме себя, ты вообще думаешь? – рявкает он, нервным жестом ероша волосы на затылке. – Рассказать мне ты могла, нет, должна была, хотя бы ради того, что я, твою мать, все это время думал о тебе! Что со мной не так? Только законченный кретин станет мечтать о женщине, которая поступила с ним так, как ты поступила со мной! Ты как отрава. Все собой отравила. Ты говоришь, что любила меня. Но это не любовь, Лера. Если я хоть что-то соображаю в этой жизни, так это то, что любящие люди так не делают. Так, как со мной поступила ты, поступают законченные эгоисты, которым важнее всего собственный комфорт в уютном лживом мирке, а не реальные чувства другого человека!

Ощущаю, как кровь стремительно отливает от лица. Кожу на щеках начинает покалывать мелкими иголочками. Снова хочется плакать, но глаза остаются совершенно сухими, только сводит живот, и в груди что-то дребезжит, разбитое и сломанное.

Под тяжелым взглядом Кирилла я пытаюсь найти для себя какую-то новую точку опоры, но ее нет. Я ведь тогда действительно думала, что поступаю правильно. Какую ужасную ошибку совершила, я поняла уже потом, позднее. Но Кирилл прав, я могла прийти к нему. Рассказать правду. Даже если бы он прогнал, было бы легче. Все было бы легче, чем то, что есть сейчас. И я словно сломанная кукла, у которой внутри, за пластиковым фасадом, нет ничего, кроме пустоты, и он как израненный зверь, который мечется по кухне, не в состоянии найти себе места.

Пять лет.

Последние пять лет – на моей совести.

– Когда мы были вместе, я просил тебя говорить со мной. Просто говорить. Быть со мной честной. Рассказывать, делиться. Неужели я о многом просил?

Я качаю головой.

– Тогда какого хера ты все за меня решила, Лера? Почему не дала мне права голоса в той ситуации? Почему с тобой все через одно место получается? Что в истории с Вадиком, что с твоим гребаным мужем, что сейчас… Ты его даже не любила! Я бы мог понять, да, черт возьми, я принял как факт то, что ты его любила. Но так… Это просто выше моего понимания! Я так старался с тобой. И тогда… И даже сейчас. Сегодня вечером в гостях у друзей мне казалось, что еще есть что-то между нами, есть шанс… Но в отношениях с тобой, похоже, я просто заранее обречен на провал. Что бы я ни делал.

– Это не так… Кирилл…

Я встаю со стула и делаю попытку подойти к нему, но он отшатывается от меня как от прокаженной.

– Что еще?

– Ч-что ты имеешь в виду? – ощущаю, как от неприятного предчувствия в груди болезненно сокращается сердце.

– Что еще произошло между вами? – спрашивает мрачно. – Не смей врать мне, что ничего, потому что за пять лет ты превратилась из пышущей жизнью девушки в анорексичную развалину с расшатанной нервной системой. Поэтому я спрашиваю еще раз: что он сделал с тобой?

– Ничего. – Мой голос похож на писк, потому что я не готова… Не готова к этому…

– Соврешь мне еще раз – я выйду из квартиры и, твою мать, на этом поставлю жирную точку, обещаю. – Тон его голоса резкий и устрашающий. – Что. Было. Еще.

Хватаю ртом воздух, потому что кажется, что под грузом темной правды, которая рвется наружу, я начинаю задыхаться. Не хочу… Я спрятала все это так глубоко… Никто не знал… И Кирилл не должен.

– Лера. – Мое имя как удар хлыста. Набор букв, а мне физически больно, будто он только что исполосовал мою кожу.

Кирилл подходит ко мне и кладет ладони на мои плечи.

– Говори.

– Один раз… – Чтобы не заплакать, я фокусируюсь на невидимой точке на его груди. – Он попытался схватить меня и заставить… Он был такой сильный, я не могла ему противостоять…

– Дальше, – говорит тихо, но твердо. И только усилившееся давление его пальцев на моих плечах выдает бурлящие в нем эмоции.

– Я дотянулась до лампы на столе и ударила его… – шепчу я. – Несильно, даже крови не было, но я смогла убежать. Уехала из дома. Провела ночь в гостинице.

– Почему вернулась?

– Он извинился… Плакал. Сказал, что без меня не выживет… – с трудом сглатываю ком в горле, продолжаю говорить, чувствуя, что вскрывшийся пузырь неприглядной правды о моей семейной жизни готов утопить меня в своей горечи. – Он и правда больше меня не трогал… Но со временем… Он просто говорил. Разные вещи.

– Какие? – чувствую, что, несмотря на то что слушать это ему непросто, он намерен добиться от меня полной капитуляции.

– Что я некрасивая. Что фригидная. Что никто не захочет меня. Что я всегда буду одна, потому что я не женщина…

Кирилл грубо матерится. Снова и снова. Убирает руки с моих плеч, из-за чего я сразу ощущаю себя покинутой. Запускает ладони в волосы и несколько секунд покачивается на пятках с закрытыми глазами. Я, наверное, никогда не видела его в таком пугающем тихом бешенстве.

– Мне нужно подумать, – говорит глухо, избегая смотреть на меня. – Нам обоим не помешает остыть. Сейчас я точно не в настроении говорить с тобой и видеть тебя. Завтра я уезжаю в Калугу по делам.

– Кирилл, – умоляю я. – Пожалуйста…

– Просто нет. Достаточно. Сейчас лучше помолчи.

Гордеев уходит в спортивных штанах, накинув лишь деловую рубашку, которая совершенно с ними не сочетается. На моей памяти я впервые вижу его таким – потерянным, несобранным, даже хаотичным.

Дверь захлопывается за ним с глухим стуком, и мне приходится зажать рот ладонью в безуспешной попытке заглушить отчаянное рыдание, которое рвется, нет, не из горла, оно рвется из распавшегося на мелкие осколки сердца.

Глава 38

Мое пробуждение следующим утром сопровождается мучительной мигренью и скребущим ощущением в горле. Соскользнув с кровати, иду в ванную. Сил на душ нет – просто умываю лицо холодной водой и чищу зубы. Закинув в себя таблетку от головной боли, с трудом найденную в недрах рюкзака, сразу же возвращаюсь в постель и на несколько часов забываюсь беспокойным сном.

К обеду дискомфорт в горле превращается в полноценную боль, а к мигрени добавляются насморк и ломота во всем теле. Понимая, что заболеваю, заставляю себя добраться до кухни и сделать чай с лимоном. Эти нехитрые действия окончательно лишают меня сил – я снова ложусь спать, отчаянно надеясь, что к вечеру меня отпустит.

Понятия не имею, сколько времени провожу в постели, будит меня неясный шум, который доносится из коридора. Распахиваю глаза, не сразу понимая, где нахожусь: за окном уже темно, а мои ноги запутались в простыне, будто на меня надели смирительную рубашку. Пока воспоминания вялым потоком возвращаются ко мне, сердце успевает разогнаться до критической отметки, но осознание реальности все меняет: яркая вспышка радости в груди на время затмевает даже ужасное самочувствие. Я вскакиваю на ноги, обрадованная тем, что пришел Кирилл, и, игнорируя пульсирующую боль в висках, мчусь ему навстречу. Но, к моему потрясению, в коридоре меня ждет не он – там во всем своем великолепии стоит Кристина, та самая сестра его бизнес-партнера, с которой Гордеев остался ночью после регаты.

Мне требуется время, чтобы прийти в себя от шока. Зато на лице блондинки нет и тени удивления: пока я думаю, что сказать, ее сузившиеся глаза презрительно осматривают мое помятое лицо, растрепанные волосы и старенькую пижаму. Здесь и сейчас сравнение точно не играет в мою пользу – Кристина в узких кожаных брюках и ярко-зеленом топе совершенно ошеломительная, тогда как я…

– Выглядишь не очень, – говорит девушка, язвительно цокая языком. – Неудивительно, что в Калугу Кир тебя с собой не взял. А то я после клуба и Конаково начала думать, что ты навечно к нему прилипла.

Осведомленность Кристины в делах Кирилла оставляет неприятный осадок, но еще больше меня потрясает другое: в квартиру я ее не впускала, а раз она здесь, это может означать только одно – у нее есть свой ключ.

– Тебя он тоже, очевидно, не взял, – мне приходится приложить немало усилий, чтобы голос звучал спокойно. – Впрочем, как ты верно заметила, в клубе и Конаково рядом с ним была я.

– Ты в этом так уверена? – Ее карие глаза пылают ненавистью. – Я бы на твоем месте не рассчитывала на его верность. Насколько мне известно, ночь в Конаково он провел со мной.

– Кажется, на тебя напали?

– И Кирилл сделал все, чтобы меня защитить, – подтверждает она с холодной улыбкой.

Я стараюсь не обращать внимания на ее слова, не принимать их близко к сердцу, но намеки, которые Кристина делает, пускают корни неуверенности и отчаяния в мою душу.

– Зачем ты пришла? – устало спрашиваю я.

– А мне что, нужно разрешение прийти в квартиру, в которой я жила почти месяц? – спрашивает она надменно. – Наверное, ты заметила, что я зашла, открыв дверь своим ключом. И этот ключ мне дал Кирилл.

Ощущаю себя так, словно под ногам шатается пол. Ноги меня с трудом держат, чтобы устоять, я прислоняюсь плечом к стене. Нет, я, конечно, знала, что у Кирилла все эти пять лет были женщины, но то, что Кристина жила здесь, в этой квартире, производит на меня эффект разорвавшейся бомбы. Наверное, потому, что ее я знаю лично, потому, что представить его в отношениях с ней легче, чем с какой-то эфемерной привлекательной девушкой, знакомой мне лишь по картинке.

По лицу Кристины я вижу, что она наслаждается моим замешательством. Что ж, топтать меня я не позволю, несмотря на скверное самочувствие.

– И все же сейчас здесь живу я, – говорю я, собирая остатки сил. – И я прошу тебя уйти.

– А то что? – Она выразительно приподнимает идеально очерченные брови.

– А то я позвоню Кириллу и попрошу его, чтобы он сам тебя отсюда вывел. – Я, конечно, блефую. Последнее, что я бы стала делать сейчас, – это звонить ему, но терпеть присутствие этой девицы я тоже не могу. Силы уже на исходе.

– Да я и не собиралась здесь задерживаться, – отвечает она презрительно. – Зашла забрать кое-что свое.

С этими словами она отворачивается от меня и нахально топает в одну из комнат, даже не сняв туфли. Среди какофонии самых разнообразных эмоций, рвущих меня на части, я особенно выделяю одну – это облегчение от того, что мы с Кристиной хотя бы выбрали разные спальни.

С трудом переставляя ноги, я дохожу до дивана и обессиленно опускаюсь на край. Меня начинает бить мелкая дрожь, и кожа на руках становится гусиной – ощущение такое, будто поднимается температура, а я даже не знаю, есть ли в этой квартире жаропонижающее.

Стук каблуков Кристины, которая через минуту возвращается в коридор, болезненным эхом отдается в висках.

– Если найдешь что-то еще, можешь передать через Кирилла, – говорит она насмешливо, покручивая на указательном пальце изящную кружевную комбинацию. – Кто знает, что еще я могла здесь забыть.

Когда за девушкой закрывается дверь, я падаю на диван. Сил подняться и дойти до комнаты у меня просто нет. Единственное, что мне удается сделать для собственного комфорта, – это сдернуть с края дивана сложенный плед и укрыться, потому что к вечеру меня начинает нестерпимо морозить.

Глава 39

– Ты что себе позволяешь? – Взволнованный голос Кирилла доносится до меня, словно через плотный слой ваты.

В голове равномерно гудит, как если бы я находилась в самолете, а в животе – абсолютная пустота и невесомость. Я, похоже, очень давно не ела. С трудом разлепляю веки и не могу сдержать болезненный стон – в комнате так светло, что режет глаза, и я инстинктивно подтягиваю одеяло, чтобы под ним спрятаться.

– Лера, черт возьми! Посмотри на меня.

Одеяло оказывается молниеносно отброшено, и я обхватываю себя за плечи, чтобы согреться. Глаза постепенно привыкают к свету, и я заставляю себя открыть их и сфокусироваться на Гордееве. Он, в обычной футболке и джинсах, с двухдневной щетиной на идеальном лице, нависает надо мной, как темная птица, готовая в любой момент атаковать. Но не атакует. Потрясенно выдыхает: «Ты заболела» – и, опустившись на корточки, кладет ладонь на мой пылающий лоб. Его рука, обычно горячая, сейчас ощущается прохладной. Так приятно, что я снова позволяю векам закрыться, наслаждаясь этой случайной, но такой необходимой мне лаской.

– Как давно у тебя жар? Почему ты не позвонила? – Внимательно вглядываясь в мое лицо, он один за другим выдает вопросы, на которые у меня нет ответов. – У тебя что, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения?

– Я… Мне стало плохо… – Я напрягаю лоб, силясь понять, сколько времени прошло с того дня, когда в квартиру приходила Кристина. Есть подозрение, что не один, потому что я смутно помню, как несколько раз доползала до туалета и кухни, чтобы попить, а потом по стеночке брела обратно в спальню. – Какой сейчас день?

– Суббота.

– О, – потрясенно округляю глаза. Значит, я была в горячечном бреду два дня. Значит, после той ночи Кирилл не приходил два дня. Что ж, он не врал, когда говорил, что ему нужно время, чтобы подумать.

– Я звонил тебе несколько раз. Катя тебе звонила. Панин оборвал мне телефон, потому что ему ты тоже не отвечала, – словно в ответ на мои невысказанные претензии, перечисляет он напряженно. – И вот я приезжаю из командировки и нахожу тебя здесь полуживой. Если бы не твое жалкое состояние, я бы задал тебе такую трепку!

– Я не слышала, – хмурюсь, когда понимаю, что несколько раз прятала голову под подушку, скрываясь от назойливой трели телефона. – Не помню…

Облизываю пересохшие губы, морщусь, когда в груди что-то болезненно колет.

– Тебя нужно показать врачу, – говорит Кирилл внезапно осипшим голосом. – Ты выглядишь просто ужасно.

Я морщусь от его замечания, но сил на то, чтобы возразить, у меня нет. Я просто рада, что он здесь, что я больше не одна.

– Я сейчас вернусь, Лера.

Кирилл уходит из моей спальни, но я слышу, как он гремит ящиками в кухне и громко разговаривает по телефону, но сконцентрироваться на том, о чем он говорит, у меня не получается. Мой разум снова погружается в туман – видимо, силы, которые я смогла накопить за продолжительный болезненный сон, уже иссякли. Я откидываю голову на подушку и закрываю глаза. А в следующий раз прихожу в себя, когда Кирилл начинает мягко трясти меня за плечо.

– Тебе нужно выпить лекарство, – слышу его требовательный голос над ухом. – Ну же, малышка, помоги мне.

Кирилл обнимает меня за плечи и, приподняв над подушкой, подносит к моему рту стакан с мутноватой жидкостью. Я послушно глотаю что-то горьковатое на вкус, потом снова обессиленно опускаюсь на кровать.

– Рано, Лера. – Гордеев стаскивает с меня одеяло и, просунув одну руку под колени, а другой обхватив мою спину, поднимает меня на руки.

– Что ты делаешь? – слабо протестую я, пряча лицо у него на груди.

– Постель под тобой влажная. Тебя надо переодеть в сухое, – терпеливо поясняет он, усаживая меня в кресло.

На одно короткое мгновение наши глаза встречаются. Несмотря на болезнь, ощущаю, как меня захлестывает волна эмоций. Здесь и радость, и нежность, и благодарность, и желание… В груди набухает так, что становится трудно дышать, а температура моего тела, кажется, стремительно повышается еще на несколько градусов. Кирилл первым разрывает этот тесный зрительный контакт. Кажется, прежде чем отвернуться, тихо ругается себе под нос, но в этом я не могу быть уверенной.

Затуманенным взглядом наблюдаю, как он сдергивает грязное постельное белье с кровати и умело стелет свежую простынь, меняет наволочку и пододеяльник. Если бы у меня были силы, я бы пошутила на тему того, что сказали бы его подчиненные или журналисты из финансовых газет, если бы узнали, что Кирилл Евгеньевич Гордеев занимается домашними хлопотами, но сил у меня нет.

Закончив с кроватью, Кирилл снова подходит ко мне, держа в руках белую хлопчатобумажную футболку. Не мою. Судя по размеру, она принадлежит ему.

– Руки, – командует он.

Я послушно приподнимаю руки, и Кирилл бесстрастно освобождает меня от грязной пижамы и кутает в футболку. Тяну носом, ощущая знакомый древесный запах. Даже улыбаюсь. Теперь я пахну им.

– Скоро приедет врач, – сообщает Гордеев, снова поднимая меня на руки и через пару секунд опуская на кровать.

– Мне уже лучше, не стоит беспокоиться, – слабо возражаю я, едва ворочая языком, но Кирилл моих усилий не оценивает.

– Я вижу, как тебе лучше, – ворчит он беззлобно, не сводя с меня пристального взгляда. – Пока можешь поспать.

Последнее, что я ощущаю, прежде чем провалиться в болезненный сон, – это то, как нежно его пальцы касаются моей щеки.

Глава 40

Лучи заходящего солнца мягко согревают кожу, в небе зависли полупрозрачные перистые облака, а у ног ритмично плещется прохладное озеро. Так тепло на душе. Спокойно. Хочется улыбаться, вдыхать свежий воздух полной грудью, позволить себе чувствовать без условий и оглядки на других. В этом чудесном месте все просто. Здесь юность. Здесь дружба. И любовь. Мне снова двадцать, я вернулась в «Синичку»…

– Лера, – ласковый шепот, от которого сладко щемит в груди, легкое прикосновение ко лбу. – Лера, просыпайся.

Нехотя открываю глаза, раздосадованная бесцеремонным вмешательством в мой идиллический сон, ловлю на себе обеспокоенный взгляд Кирилла.

– Ты как? – спрашивает он, бережным движением откидывая волосы с моего лба. – Пришел врач.

Я не успеваю среагировать на его заботу, потому что почти сразу из-за его широкой спины появляется мужчина средних лет в очках и однотонном медицинском костюме.

– Здравствуйте, Валерия, – говорит врач бодро, опускаясь на непонятно откуда появившийся перед моей кроватью стул. – Расскажите мне, как себя чувствуете.

Мне неловко из-за того, что Кирилл вызвал врача на дом, но я понимаю, что протестовать сейчас абсолютно бессмысленно. Приподнявшись чуть выше на подушке, вдумчиво рассказываю обо всем, что помню из событий последних двух дней: когда я впервые почувствовала себя плохо, что именно болело тогда, что продолжает беспокоить сейчас. Врач задает уточняющие вопросы, смотрит горло, проверяет сатурацию и температуру.

– Давайте вас послушаем, а потом моя помощница возьмет у вас кровь на анализ.

Кивнув, я отбрасываю одеяло и, избегая делать резкие движения, медленно сажусь на постели. Берусь за край футболки, чтобы приподнять ее, и вдруг вспоминаю похожий случай пять лет назад, когда меня вот так же осматривал врач, а Гордеев стоял рядом, как молчаливый стражник. Тогда его заставили уйти из смотрового кабинета, но сейчас, я это чувствую, он не сдвинется с места, что бы ему ни говорили.

Стоит мне подумать об этом, наши с Кириллом взгляды встречаются. Уголки его губ слегка приподнимаются, а в глубине серых глаз что-то мелькает – едва уловимое, но отчего-то мне кажется, что в этот момент он вспоминает то же, что и я.

Поборов смущение, я поднимаю футболку. На Кирилла больше не смотрю, но точно знаю, что, пока врач прикладывает к моей коже стетоскоп, с меня он глаз не сводит.

– Никаких отклонений я не наблюдаю, – констатирует врач через минуту. – Посмотрим кровь, можно будет делать какие-то более качественные выводы. Но пока я вижу у вас острую вирусную инфекцию и стресс.

– Какие-то лекарства? Может быть, стоит поехать в стационар? – вступает в разговор Кирилл.

– Девушке нужно лучше питаться и больше отдыхать. Все остальное молодой организм сделает сам. Я вам порекомендую витамины, обильное теплое питье и полоскание горла. Назначать антибиотики без анализа крови не стану. Капельницу для поддержки организма медсестра вам поставит. Сейчас жар спал, но может еще вернуться, – предупреждает он. – Сбивайте по необходимости.

Пока врач сосредоточенно пишет список витаминов, которые нужно купить, в комнату заходит медсестра с капельницей.

– Спасибо, Борис Васильевич. – Кирилл крепко пожимает руку мужчине, забирая у него исписанный мелким почерком листок. – За все.

– Ну, кто-то же должен был вас поддержать, – отвечает врач добродушно, а потом снова обращает внимание на меня. – А вы, юная леди, берегите себя. И дайте своему организму передышку.

– Я постараюсь, – обещаю я, болезненно морщась, когда тонкая игла прокалывает вену и медсестра открывает вентиль капельницы. – Спасибо.

Бросив на меня еще один озабоченный взгляд, Кирилл уходит, чтобы проводить врача. Прежде чем хлопает входная дверь, я слышу, как мужчины еще о чем-то тихо переговариваются в холле, но разобрать слов не могу, да и не пытаюсь. Откинувшись на подушки, отстраненно наблюдаю, как медленно убывает жидкость в капельнице. Оказывается, это крайне медитативное занятие.

Примерно через пятнадцать минут раствор полностью переливается из пластикового пакета в мою вену, и медсестра проворно удаляет иглу с трубочкой, прикладывая к ране влажную дезинфицирующую салфетку.

– Вам скоро станет лучше, – говорит она с профессиональной улыбкой. – Завтра я снова приеду, повторим.

– Спасибо.

Собрав свои вещи, медсестра покидает комнату, и на пару минут я снова остаюсь одна. Еще один день из отведенных мне с Кириллом трех недель клонится к финалу, за окном начинает темнеть, но я вдруг ощущаю неизвестно откуда взявшийся прилив сил. Возможно, это сработало лекарство, которое дал мне Гордеев перед сном, или капельница начала действовать, но шум в голове растворяется, а я впервые за долгое время чувствую голод.

Медленно сажусь на постели, привыкая к ощущениям.

– Зачем ты встала? – летит в меня раздраженный вопрос.

– Я чувствую себя лучше, – возражаю спокойно, не желая провоцировать конфликт.

– Тебе нужно отдыхать. Ты слышала, что сказал врач, – не сдается Кирилл, подходя ближе.

– Я хочу почистить зубы, – говорю жалобно. – И я бы поела.

Через десять минут, умытая и в чистой одежде, я полулежу на диване в гостиной с тарелкой куриного супа. Кирилл сидит рядом. У него в руках боул с салатом, но он к нему не притрагивается.

– Вкусно, – произношу тихо, чтобы заполнить возникшую паузу. – А ты не ешь.

– Я не голоден. – Он ставит боул на низкий столик, а потом вдруг выдает с внезапной откровенностью: – Ты меня так напугала, Лера.

– Извини, я не хотела, чтобы ты беспокоился.

– Поэтому не позвонила?

– На самом деле нет, – отвечаю честно. – Мне так резко стало плохо, я даже не сориентировалась. А потом было уже не до чего.

Он тяжело вздыхает. Поднимается на ноги и идет к окну. Встав ко мне вполоборота, засовывает руки в карманы джинсов, смотрит на темнеющее небо. Его явно что-то тревожит.

– Приходила Кристина, – внезапно говорю я.

– Я в курсе.

– Она сказала?

– Когда ты перестала выходить на связь, я позвонил в службу безопасности на первом этаже. Они проверили камеры. – Он как-то неуверенно пожимает плечами.

– Она здесь жила. – Мои слова не звучат как обвинение, скорее как констатация факта.

– В конце прошлого года. У нее в квартире был ремонт, а здесь было пусто.

Что ж, это многое объясняет. На самом деле, зная Кирилла, я и не думала всерьез, что он встречался с Кристиной. Если бы это было так, он бы не стал врать мне с самого начала. Не такой он человек. Просто мне было важно услышать от него это объяснение. Я все же хочу спросить, почему спустя полгода у нее остались ключи от его квартиры, но в этот момент у Гордеева в кармане звонит телефон. Пару секунд он хмуро разглядывает экран, потом все же принимает вызов. Кто-то на другом конце провода говорит много, но все ответы Кирилла односложные – невозможно понять, с кем и о чем он разговаривает.

– Тебе, наверное, нужно будет уйти? – предполагаю я, стоит ему завершить разговор.

– Нет, Лера, уходить я не планирую. – Твердый голос переходит в хрипловатый шепот, который отзывается в моей душе волной неконтролируемой радости. Сейчас я не желаю анализировать природу этого чувства и напоминать себе, что Кирилл здесь лишь потому, что я заболела. Сейчас я просто рада, что он останется со мной, а все остальное уходит на второй план.

Подавив зевок, я ставлю полупустую тарелку с супом на столик и тянусь за кусочком сыра.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Кирилл, сразу заметив, что я начинаю уставать.

– Лучше, чем было, но до «хорошо» мне еще далеко, – отвечаю честно, не желая сейчас строить из себя героя.

– Пойдем, я помогу тебе. – Он приближается ко мне и подает руку.

На самом деле сейчас это лишнее. Я чувствую себя достаточно уверенно на ногах, но отказываться от его заботы мне совсем не хочется. Потому я послушно вкладываю ладонь в его руку и позволяю отвести себя в спальню.

– А ты? – спрашиваю, когда он укладывает меня в постель и накрывает одеялом.

– Я буду рядом, – обещает Кирилл, делая попытку отойти, но я инстинктивно хватаю его за руку.

– Полежи со мной. Пожалуйста.

Он колеблется. Я вижу это по эмоциям, которые одна за другой сменяются на его лице, но в итоге он, не раздеваясь, ложится прямо поверх одеяла на другую сторону кровати. Какое-то время молчит. И я молчу тоже. Даже не знаю, кто из нас делает первое движение, то ли я пододвигаюсь навстречу, то ли он разворачивается ко мне, просто вдруг чувствую, как его руки обнимают меня, а моя голова оказывается у него на груди.

– Спи, – произносит Кирилл тихо, касаясь губами моих волос.

Его теплота обволакивает мое тело, громкий стук его сердца под моей щекой убаюкивает, а дразнящий запах одеколона действует как сильнейший анальгетик. Рядом с ним мне не больно, не страшно, не одиноко. Окружающий меня мир сжимается до минимума, внутри остаемся лишь я и он, связанные воедино этим целомудренным объятием. Мне очень хочется подольше насладиться этим моментом, но усталость берет свое – на этот раз я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Глава 41

Проснувшись на рассвете, я с изумлением понимаю, что по-прежнему нахожусь в объятиях Кирилла. Он все так же лежит на спине, а я рядом с ним на боку: наши ноги переплелись, его рука обнимает меня за плечо, а моя голова покоится на его равномерно вздымающейся груди. Смакую эту близость, на мгновение даже зажмуриваюсь от удовольствия – настолько реальность этого утра лучше самого сладкого сна.

В темные периоды жизни, когда все, на что я могла рассчитывать, – это спасительные фантазии, даже тогда я не мечтала, что мы с Кириллом сможем прийти к подобному единению. А сейчас не могу как следует порадоваться – щемящее чувство случайности произошедшего и возможность лишиться этого топят в тоске мое сердце. Вот что я за человек такой? Когда-то умоляла судьбу позволить мне хотя бы раз увидеться с ним, а теперь мне мало лежать в его объятиях.

А ведь мне действительно мало. Хочется большего. Хочется его всего. Засыпать с ним по вечерам и просыпаться рядом. Разговаривать с ним и молчать. Смеяться и грустить. Знать, что новый день принесет нам встречу, а ночь пройдет в общей постели. Иметь возможность видеть его, когда хочется, звонить ему, когда важно услышать его голос, рассказывать ему о том, что меня волнует, быть в курсе его забот и мечтаний. Быть рядом, когда я нужна ему. И чтобы он был рядом, когда необходим мне. А это всегда.

Осторожно приподнимаю голову и всматриваюсь в мужественное лицо. Сейчас оно расслабленное и умиротворенное. Кудрявые волосы разметались в беспорядке. Рот слегка приоткрыт, а дыхание легкое и ровное. Несколько минут я просто наблюдаю за Кириллом, боясь пошевелиться. Не хочу, чтобы он проснулся сейчас. Хочу растянуть этот момент. Запомнить его от и до. Каждую черточку его лица. Каждый вдох. Каждую пылинку, которая кружится над нами в лучах просыпающегося солнца.

Его лицо так близко, что мне достаточно подвинуться на каких-то десять сантиметров, чтобы мои губы коснулись его подбородка, на котором темнеет щетина, чтобы язык дерзко скользнул по его коже. Десять сантиметров между нашими телами, а между нашими чувствами все еще целая пропасть. Как же так случилось?

Чтобы не питать напрасных иллюзий, напоминаю себе, что за это утро я должна благодарить свою болезнь. Кирилл поэтому со мной. Я заболела. И я же попросила его остаться.

Невольно опускаю глаза на его грудь, обтянутую футболкой, на мускулистые руки с тонкими темными волосками, на крупные ладони с аккуратными ногтями… Несмотря на болезненную слабость, которая еще не покинула моего тела, я чувствую, что начинаю возбуждаться. Оказывается, Кириллу даже не нужно ничего для этого делать, его запаха, его тепла, ощущения его крепкого тела рядом достаточно, чтобы искорки страсти начали концентрироваться в груди и мягкими вспышками разбежались по всему телу.

– Привет. – Хрипловатый голос Кирилла застает меня врасплох.

В смущении закусываю губу и поднимаю на него взволнованный взгляд.

– Привет, – шепчу, едва дыша.

– Давно проснулась?

Взгляд Кирилла медленно скользит по моему лицу и замирает на губах. От его внимания чувствительную плоть начинает покалывать, так что я инстинктивно провожу по ней кончиком языка. От этого движения взгляд Кирилла тяжелеет, зрачки расширяются, почти полностью скрывая графитовый цвет радужки.

– Не очень. – Я почти уверена, что вот сейчас он меня поцелует. Потому что так смотреть может только мужчина, заинтересованный в женщине. Мужчина, который хочет. Мужчина, который чувствует, что его хотят. Но Кирилл внезапно отводит глаза, несколько мгновений тупо смотрит в стену, с шумом тянет носом воздух и резко выдыхает.

– Как ты себя чувствуешь?

Разочарование простреливает мое тело от корней волос до кончиков пальцев. Опешив от неожиданности, я несколько секунд просто хлопаю глазами, пока не выдавливаю из себя:

– Лучше, спасибо… Спасибо, что остался со мной.

Кирилл шевелится, вынуждая меня выпустить его. Быстро поднимается на постели, спускает ноги на пол, демонстрируя мне широкую спину, а я уже чувствую невосполнимую потерю. Господи, как же я собираюсь выживать без него в дальнейшем, если уже сейчас так больно?

– Ты голодна?

– Да. – Это честный ответ, но Кирилла я бы сейчас предпочла любой еде. Одного поцелуя было бы достаточно, чтобы стало не так тоскливо.

– Я посмотрю, что есть на завтрак, – говорит деловито, будто обоюдная вспышка страсти мне просто приснилась. – А потом мне нужно будет уехать.

– Понимаю.

– Неужели? – Обернувшись, он скептически приподнимает брови.

– Я не ожидаю, что ты будешь сидеть со мной целый день, – отвечаю с вызовом. – Мне и правда уже лучше.

– Я вернусь вечером вместе с медсестрой. У тебя сегодня еще одна капельница, – напоминает он. – Тебе нужно как можно скорее поправляться.

– Почему?

– Почему что?

– Почему мне нужно как можно скорее поправляться?

– Это глупый вопрос, Лера. – Кирилл хмурит брови. – Конечно, тебе нужно поправляться.

– Если ты переживаешь, что из-за болезни я задержусь здесь после того, как истекут три недели…

Я испуганно замолкаю, не закончив этого идиотского предложения, замечая, как свирепеет на моих глазах Кирилл. Пока я готовлюсь откусить болтливый и язвительный язык, он вскакивает на ноги, пронзая меня яростным взглядом.

– Да, я, конечно, просил тебя говорить мне все, что думаешь, но сейчас лучше бы ты помолчала! – шипит он, запуская ладонь в копну непослушных волос. – Неуже– ли ты всерьез думаешь, что меня волнуют три недели? Черт возьми, Лера! Плевать мне на нашу договоренность. Ты свободна. Если хочешь, можешь ехать домой, как только достаточно окрепнешь. Если тебе так невыносимо здесь находиться, что ж… – Он делает выразительный жест рукой.

Мое сердце болезненно сжимается и падает. Глаза наполняются слезами. Стараюсь взять себя в руки, судорожно хватая ртом воздух, и отворачиваюсь. Мне необходимо спрятаться, скрыть потрясение, иначе я сейчас разрыдаюсь прямо перед ним.

Как это произошло? Как это утро, которое началось так прекрасно, снова вылилось в очередной кошмар?

– Мне не невыносимо, просто я подумала, что тебе некомфортно из-за того, что я пробуду здесь дольше, – говорю глухо, делая вид, что занята методичным взбиванием подушки. – В конце концов, квартира может понадобиться кому-то…

Кирилл устало вздыхает и качает головой. Скорчив гримасу, он снова пробегает ладонью по волосам, тем самым выдавая смятение.

– Говорят, что женщин понимать сложно, но понимать тебя не сложно, это, сука, просто невозможно. Я вообще не представляю, что происходит в твоей голове, – с какой-то мрачной обреченностью говорит он. – Я приму душ в другой спальне. Завтракать будем через пятнадцать минут.

– Тебе необязательно… – начинаю я, но он одним взглядом заставляет меня умолкнуть.

– Пятнадцать минут, Лера. Если ты не выйдешь, я вытащу тебя отсюда силой и заставлю есть, – говорит отрывисто. – Доктор сказал, что ты должна хорошо питаться. Если тебе наплевать на твое здоровье, значит, о нем позабочусь я. Это ясно?

Не дожидаясь ответа, он разворачивается и стремительно уходит. А я лишь беспомощно смотрю ему вслед, ощущая, как глаза щиплет от слез.

Глава 42

– Самое главное, что тебе уже лучше, – звучит в трубке обеспокоенный голос Кати. – Мы все так перепугались, Лер. Два дня от тебя ни слуху ни духу. Телефон молчит, консьерж не видел, чтобы ты выходила. Хорошо, что Кирилл приехал вовремя.

– Да, – соглашаюсь тихо. – Хорошо.

– Как у вас, кстати? – Голос подруги чуть понижается, словно она боится, что нас подслушают, но это, конечно, глупость – я в квартире одна, а она проводит утро наедине с воркующей на заднем плане Анютой.

– У нас без перемен, – произношу я, стараясь не выдать отчаяния в голосе. – Я, наверное, на днях вернусь в Краснодар.

– Ну, как так-то? – спрашивает она расстроенно. – Вот все у вас есть для того, чтобы быть счастливыми, а вы ерундой страдаете.

– Может быть, просто не судьба, – отвечаю, быстро моргая, чтобы не позволить пролиться слезам, которые топят глаза.

– Это ты Кириллу скажи, который тебя пять лет прождал, – говорит Катя с горечью и несвойственным ей раздражением. – Из Калуги примчался, бросив дела. Всю Москву на уши поднял, чтобы врача хорошего найти. Парень просто тотальный однолюб. Честное слово, Лера, если ты так просто от него откажешься после всего…

Я не отказываюсь, хочется кричать, но я молчу. Перед тем как позвонить Кате, я долго разговаривала с дядей. Было так приятно снова слышать в трубке бодрый голос, которым он делился со мной планами по возрождению «Синички». Среди его увлеченной болтовни особенно мне запомнилась фраза, сказанная им в конце разговора: «Скоро ты сама все увидишь. Кирилл сказал, что ты скоро возвращаешься». Сам того не понимая, дядя дал мне ответ на мучивший меня вопрос: мой отъезд для Кирилла – дело решенное, а значит, смысла оставаться у меня нет. Он тоже все понимает. Только Кате я об этом говорить не хочу – она все еще идеализирует нашу с ним историю, и разочаровывать ее прямо сейчас мне не хочется. На это нужны моральные силы, которых у меня не осталось.

– Нельзя отказаться от того, чего у тебя нет, – все же говорю я.

– Он у тебя есть, – сердито стоит Катя на своем. – Все только от тебя зависит. Ты можешь и дальше прятать голову в песок и влачить тоскливое существование, а можешь за него бороться и быть счастливой. Конечно, если ты его любишь.

– Люблю.

– Ну а он любит тебя, дурочка.

– Кать… – Теперь в моем голосе звучит предупреждение. Не хочу я дальше развивать эту тему. Слишком больно.

– Не буду я молчать! – взрывается подруга. – Устала смотреть, как вы друг друга мучаете. Не уверена в его чувствах – спроси у него. Только не так, как ты можешь спрашивать, не спросив на самом деле, а напрямую. И о своих чувствах не молчи. Домолчалась уже до нервного истощения.

Попрощавшись с Катей, я долго сижу на кровати, тупо уставившись в стену. Снова и снова прокручиваю наш разговор. Растираю озябшие пальцы. Знаю, что во многом она права, и все же… После той утренней ссоры с Кириллом начинаю думать, что нам действительно не суждено быть вместе. Бывает же так? Любовь, страсть, притяжение, которому невозможно сопротивляться, но патологическая несовместимость. Может быть, у нас как раз этот печальный случай. Один из тысячи.

С последней капельницы прошло два дня. Температура больше не поднималась. Горло тоже больше меня не беспокоит. Вчера, правда, меня мутило и сильно болел живот, но и этому нашлось объяснение – к вечеру у меня пошли месячные, отрезая еще одну тонкую ниточку, которая могла бы связать меня с Кириллом. Он зря переживал. Тот единственный незащищенный секс остался без последствий. В первые минуты я испытала болезненное разочарование, но потом смирилась и поняла, что так будет лучше – привязать к себе Кирилла ребенком точно никогда не входило в мои планы.

Промаявшись еще полдня, я в итоге принимаю взрослое решение и бронирую билет на поздний рейс из Шереметьево в Краснодар. А потом беру в руки телефон. Тянуть дальше нет смысла.

– Привет, – говорю тихо, когда после четвертого гудка в трубке раздается голос Кирилла. – Я бы хотела поговорить. Сможешь приехать?

– Через пару часов, – отвечает сдержанно.

– Хорошо. Я буду ждать.

В ожидании его приезда успеваю принять душ и полностью собрать вещи. Сумку выношу к двери, чтобы больше не возвращаться в комнату, в которой запечаталось столько волнующих воспоминаний, и располагаюсь на диване. Для себя я уже решила, что этот разговор станет для меня последней попыткой объясниться. Рвать себе душу и дальше я просто не смогу. Да и Кирилла я тоже измотала.

У меня была мысль собрать вещи и просто уехать, но я отмела ее как невозможную. Такой поступок сильно напомнил бы меня пятилетней давности – трусиху, которая боится посмотреть своим страхам в лицо, а мне все же хотелось бы знать, что я с тех пор стала взрослее и мудрее. Самое главное – Кирилл заслуживает, чтобы с ним я попрощалась лично.

Смешно, я так долго готовилась к разговору с ним, прокручивала в голове фразы, которые скажу Кириллу, но, когда в замке проворачивается ключ и дверь распахивается, я оказываюсь совершенно не готова к этой встрече.

С каким-то заторможенным удивлением рассматриваю его ветровку, джинсы и двухдневную щетину на его лице. Болела я, а Кирилл выглядит не менее измученным.

– Ты приехал не из офиса? – вырывается у меня.

– Я не был в офисе, – отвечает спокойно и будто нехотя ощупывает взглядом мою фигуру.

– Почему?

– Я был на своей яхте. Нужно было подумать. Там думалось лучше.

Кирилл и яхта – хоть что-то в этом мире остается неизменным. В душе мне даже удается улыбнуться, но лицо словно онемело – им я не могу передать ни одну эмоцию.

– Я тоже думала, Кирилл, и… – замолкаю, когда взгляд Кирилла падает на дорожную сумку у моих ног. Вижу, как напрягается его челюсть, как раздуваются ноздри, а губы складываются в тонкую линию.

– И что же ты думала? – говорит тихо, но за этим нарочитым спокойствием я ощущаю горечь. А еще он глубоко и шумно дышит – обычно не так.

– Я купила билет в Краснодар. На вечер.

– Понятно, – с секундной заминкой он кивает, запускает ладонь в волосы. – Это все?

– Все? – тупо повторяю я.

– Все, о чем ты хотела со мной поговорить?

– Нет. Я хотела сказать тебе… – обхватываю плечи руками, пытаясь поддержать тело, которое прошивает озноб. – Я хотела сказать тебе, что я тебя люблю. Всегда любила. Наверное, мне давно нужно было сказать это вот так – прямо. Не пытаться как-то оправдаться перед тобой за прошлое, которое я не могу исправить, а сказать то, что я чувствую сейчас. Для меня ничего не поменялось. Я все еще люблю тебя, Кирилл. Очень.

Он молчит и не двигается. Только хлещет меня мрачным взглядом, который лишает меня последних крупиц самообладания. Я снова близка к истерике.

«Надо идти. Надо идти, Лера. Не стоит плакать. Кирилл очень трепетно относится к женским слезам, не стоит выводить его на эмоции таким способом. Это нечестно по отношению к нему. А такси можно подождать и на улице».

– Что ж, – проглатываю тугой горький ком в горле и наклоняюсь, чтобы взять в руки сумку. – Я пойду. Провожать меня не надо. Спасибо за все.

«Ну, иди же скорее, чего ты застыла», – подгоняю себя мысленно. Глаза уже на мокром месте – выдержки хватит лишь на то, чтобы дойти до двери. В лифте поплачу. Делаю шаг, который ощущается так, словно к ногам привязали гири. Потом еще один – становлюсь чуть ближе к Кириллу, но на деле приближаю только наше финальное расставание.

– Стой, – звучит отрывистый приказ, и я застываю. – Сумку оставь и иди сюда.

Сквозь пелену слез мои глаза фокусируются на его лице. Несмотря на жесткие интонации, Кирилл выглядит… Он выглядит расстроенным и уставшим. Это я его так измотала? Наши отношения?

– Ну, чего застыла? – говорит чуть мягче. – Сказал же, сюда иди.

Ручки сумки выскальзывают из моих ослабевших пальцев, а дно с глухим стуком ударяется об пол. У меня внутри пепел. И я очень боюсь. Но все же заставляю себя двинуться ему навстречу.

Кирилл явно не собирается облегчать мне задачу. Просто ждет и смотрит, как я медленно сокращаю расстояние между нами.

– Пришла, – шепчу я, едва дыша, когда между нами остается пара шагов. – Что теперь?

Я все еще держусь, заставляю себя это делать, чтобы не начать необратимый процесс погружения в омут безумия, но рядом с ним это делать сложнее. Знакомый пряный аромат бьет по оголенным нервам, заставляет судорожно тянуть носом воздух, чтобы запустить в себя как можно больше запаха. Законсервировать внутри. Оставить себе как напоминание о чем-то прекрасном, чем мне не суждено обладать.

– Пришла, – подтверждает Кирилл, опуская горячие ладони мне на талию в собственническом жесте, от которого плавятся мои внутренности. – И теперь никуда не уйдешь. Не отпущу.

Я сейчас туго соображаю, и смысл его слов не сразу до меня доходит. Но последнее, что я вижу, прежде чем губам становится горячо, а рот заполняет тонкий вкус кофе и мяты, – это то, как вспыхивают огнем серые глаза. Кирилл меня целует.

Глава 43

Чувствую себя так, словно заледеневшее в вечной мерзлоте тело впервые за долгое время попало под прямые лучи горячего солнца. Словно хрупкий лед мелется в крошку от нежных прикосновений, течет, растворяя все ненужное, позволяя добраться до важного, того, что действительно имеет смысл. Какой? Кирилл меня не отпускает, он меня целует, а я так сильно его люблю.

Двухдневная щетина на его лице покалывает кожу на моем подбородке и щеках. Его язык легко раздвигает мои губы, сплетаясь в чувственном танце с моим языком. Руки на моем затылке путаются в волосах. Наши тела тесно жмутся друг к другу. Но в движениях нет привычной спешки, дикого огня, жестокой требовательности и страсти, подчиняющей себе тело и разум, будто нам обоим достаточно этого деликатного и нежного обмена ласками. Будто бы они как повторное узнавание друг друга. Через годы заново. Как сбывшаяся мечта.

Я пока не знаю, что все это значит. Но слова Кирилла, что он меня больше не отпустит, проливают на мое израненное сердце безумный лучик надежды. Может быть, вот он – финал наших страданий. Может быть, мне именно это и нужно – чтобы не слушал меня, не отпускал.

– Не знаю, что ты там себе опять навыдумывала, но никуда ты не поедешь, – словно подслушав мои мысли, повторяет Кирилл, отрываясь от моих губ. – Ни сегодня, ни в другой день.

– А дядя говорит, что ты ему сообщил о моем возвращении, – шепчу я.

– Со мной, Лера, – с усталым вздохом говорит он. – О возвращении со мной. Я собирался лететь, потому что пора проверять, что там за обстановка с ремонтом сейчас. А ты подумала, я тебя в одиночестве в «Синичку» отправлю?

– Не знала, что думать, – признаюсь я. – У нас так все неопределенно, что я просто не понимала…

– И поэтому билет купила? – Он укоризненно качает головой. – А у меня спросить не хотела, м?

Сейчас, когда я слышу надломленный голос Кирилла, мои страхи кажутся мне надуманными и пустыми. Даже стыдно становится из-за собственной глупости.

– Не только поэтому, – прячу пылающее лицо у него на груди. – Ссора та, два дня назад… И то, что ты не приходил. Подумала, что ты устал от меня. Что больше не хочешь терпеть мои глупости.

– Да уж, накручивать себя ты умеешь. – Он ласково поглаживает мои волосы на затылке. – Но без глупостей было бы неплохо, знаешь?

Поднимаюсь на носочки и, положив ладони на его щеки, ласково целую. Это короткий поцелуй, почти целомудренный. Им я прошу у него прощения.

– Я так перед тобой виновата. Прости меня, пожалуйста.

– Простил уже давно, но поговорить нам с тобой все равно не помешает. А то стоит мне подумать, что мы с тобой достигли взаимопонимания, ты достаешь какую-нибудь бомбу, которая размазывает меня по стенке.

Кирилл берет меня за руку и переплетает наши пальцы, а потом тянет за собой до тех пор, пока мы не усаживаемся на диван. Точнее, усаживается он, а меня опускает на свои колени.

– Все наши проблемы, Лера, из-за того, что ты мне не доверяешь. Никогда не доверяла почему-то, и это вообще вызывает во мне недоумение. Я не обижал тебя. Да, я мог быть груб, но обидеть… – произносит расстроенно, продолжая удерживать мой взгляд, лаская кончиками пальцев мои щеки. – Даже тогда в школе. Ты нравилась мне, если бы ты хотя бы намекнула, что моя симпатия взаимна, или осталась и рассказала правду о том, что сделал Вадим… Ты почему-то очень любишь бегать. И про эту привычку тебе нужно забыть, если ты хочешь, чтобы у нас все получилось.

– Я хочу… Очень хочу, – говорю я, признавая справедливость его слов.

– Говори со мной. Просто говори. Ты удивишься, наверное, но я могу слушать и слышать. Но додумывать то, что творится в твоей голове, я уже зарекся. Мне тебя никогда не понять, но это и нормально, наверное. Как там? Мужчины – с Марса, женщины – с Венеры? Мы с тобой точно с разных планет, но это не имеет никакого значения, потому что отношения с тобой для меня в приоритете. Всегда были и останутся. Но мне важно, чтобы ты мне доверяла. Чтобы не боялась рассказывать о том, что тебя волнует. Чтобы между нами не было секретов. Потому что даже сейчас, стоит мне вспомнить, как ты сбежала от меня в «Синичке», вместо того чтобы обсудить… – Голос его остается ровным, но я понимаю, чего ему это стоит, потому что в серых глазах бушует настоящий ад. – И что ты три года провела с этим ублюдком… Что он прикасался к тебе…

Я качаю головой, глаза снова на мокром месте. Отвожу взгляд, чтобы Кирилл не заметил моего состояния, но он твердо берет меня за подбородок, не позволяя спрятаться.

– Ну и чего ты плачешь? – говорит мягко. – Я говорю тебе это не в укор сейчас. Просто говорю как есть, понимаешь?

– Знаешь, что он… что мы… – смущенно опускаю ресницы. – Кроме тебя, никого не было. Ему… Долгое время он не мог. Это было невозможно физически из-за его травмы. А потом я не могла, не могла переступить через себя. Поэтому наш брак распался. Это и не был брак… на самом деле. Мы были как соседи… Только в самом начале, когда я еще остро чувствовала свою вину, я ухаживала за ним и старалась все наладить. Но в итоге из-за меня…

– Ваш брак распался не из-за тебя, а потому что он был эгоистичным ублюдком, – с ненавистью выплевывает Кирилл.

– Не хочу говорить сейчас о нем…

– Не сейчас, – соглашается великодушно. – Но поговорить все же придется. Чуть позже. Потому что я хочу знать все, абсолютно все.

Мягкий напор его рта, язык нежно щекочет нёбо, а зубы дерзко прихватывают чувствительную кожу. Слабый протест, готовый сорваться с моих губ, тонет в закипающем котле чувств.

– Не верю, что ты меня простил… – шепчу, когда Кирилл позволяет мне вдохнуть немного воздуха между поцелуями.

– Сам не верю, – с хриплым смешком сообщает он. – Знаю только, что, когда увидел тебя в своем офисе две недели назад, меня словно бахнули в солнечное сплетение. Может быть, я тогда не вполне отдавал себе в этом отчет, но где-то внутри знал, что никуда тебя не отпущу. Даже бодаться с тобой и злиться лучше, чем жить скучной жизнью вдали. И что бы ты там ни думала, я никогда не испытывал к тебе ненависти. Мне было просто очень больно, потому что ты выбрала не меня.

– Обещаю тебе, что с этого момента всегда буду выбирать тебя, – говорю торжественно, вроде бы в шутку, но голос срывается. Потому что я вдруг чувствую, что это важно. Может быть, важнее всего, что я сказала Кириллу сегодня.

– Это даже не обсуждается, – с лукавой улыбкой отвечает он. – Я тебе тоже обещаю, что с этого момента я в отношениях с тобой буду эгоистом, если ты хотя бы подумаешь куда-то от меня свинтить, я прикую тебя к себе наручниками. С тобой только так и надо, видимо. Замешкался бы сегодня чуть-чуть – ты бы уже в такси мчала от меня подальше.

– Я не уйду, – обещаю я. – Тоже буду эгоисткой, потому что она не хочет жить без тебя.

Гораздо позже мы лежим в обнимку на широкой кровати в спальне, в которую я уже и не надеялась вернуться.

– Кирилл…

– М-м-м, – мычит невнятно, медленно рисуя замысловатые узоры на моем обнаженном плече.

– А ты меня? – шепчу я.

– А я тебя тоже, – отзывается он, не делая вида, что не понимает, о чем я спрашиваю.

– Любишь? – приподнимаюсь на локте, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Всегда же любил, – произносит чуть насмешливо.

– Нет, – мотаю головой. – Мне нужно, чтобы сейчас.

– Ишь какая требовательная, – шутливо прикусывает мочку моего уха, а следом чуть тише добавляет: – Да, Лера, сейчас люблю тоже.

Я закрываю глаза, полностью отдаваясь его ласкам. Верю, что то, что происходит между нами сейчас, не имеет никакого отношения к прошлому, к тому, что мы когда-то чувствовали. Сейчас мы в настоящем. В настоящем, в котором наши сердца любят, тела желают, а души тянутся навстречу. И именно с этого, сейчас я в это отчетливо верю, начинается наше совместное будущее.

Эпилог

Лера

Несмотря на полуночные беседы с Катей накануне, просыпаюсь я на рассвете. Можно было бы подумать, что нервничаю, но это не так. В день своей свадьбы я потрясающе спокойна, потому что знаю, что все правильно, потому что знаю, что люблю и любима, потому что не жду от церемонии бракосочетания ничего того, чего у меня нет – безоговорочного счастья.

Утро выдается свежим, ясным, только на горизонте клубятся белые облака. Вода у озера чистая-чистая, спокойно дышит, поблескивая в утренней дымке поднимающегося из-за гор солнца. Закрываю глаза, ощущая, как голые ступни мягко ласкает холодная вода, подставляю лицо легкому бризу, вдыхаю полной грудью, чувствуя, как свежий воздух проникает в легкие, насыщая тело живительным кислородом.

– Попалась!

– Ай, ты что тут делаешь? – взвизгиваю я, когда крепкие ладони опускаются на мой живот, а широкая грудь прижимается к моей спине.

– Следил за тобой, конечно, – протяжно шепчет Кирилл мне на ухо, мягко прикусывая мочку. – Знал, что ты придешь к озеру.

Я широко улыбаюсь, почти не удивленная его появлением ранним утром здесь – на нашем месте. В последнее время нам так редко удается побыть наедине.

– Жениху нельзя видеть невесту в день свадьбы, – говорю нравоучительным тоном, но не могу сдержать смеха, когда он звонко целует меня в шею.

– Но ты не в свадебном платье, – замечает мой будущий муж, продолжая ласкать губами и языком чувствительную кожу за ухом.

– Я в свадебных трусиках, – шепчу я, понижая голос, и поворачиваюсь в его руках, чтобы заглянуть в любимые серые глаза.

– Ну, ты явно знаешь, как задать настроение этому дню, – произносит Кирилл за секунду до того, как рывком прижимает меня к себе, а его губы обрушиваются на мой рот.

Потрясенный вздох гаснет у меня в горле вместе с тем, как горячий язык встречается с моим, а знакомый вкус будоражит рецепторы. Сладкая мята и кофе. Господи, как же я соскучилась.

Поддавшись эмоциям, запускаю пальцы в жесткие волнистые волосы на затылке, притягиваю его голову ближе, активно включаюсь в чувственную игру.

Где-то ухает сова. Мягко шелестят листвой деревья. С шипящими звуками плещется у ног прибой. И наше дыхание – порывистое, тяжелое, и влажный шепот поцелуев, и глухое столкновение тел.

Это безумие. Но разве в этом безумном мире нам остается что-то другое, кроме как поддаваться ему, чтобы в итоге сохранить ясный разум?

– Лер, хочу тебя… – хрипит мне в рот Кирилл. – Хочу.

– Мне пора возвращаться. Если Катя проснется и увидит, что меня нет, она меня убьет, – тараторю я, судорожно хватая ртом воздух за секунду до того, как Кирилл запечатывает его новым поцелуем. – Скоро визажист приедет, а я еще не была в душе…

Жадные руки забираются под мою толстовку, накрывают грудь, слегка сжимают, посылая в мозг искрящиеся разряды удовольствия.

– Я соскучился. Негуманно заставлять нас спать в разных кроватях и в разных домиках, – ворчит он, ни на секунду не прекращая ласки. – Чувствую себя прыщавым восемнадцатилетним вожатым, которому не дают.

Это почти смешно. Почти, потому что я чувствую ровно то же самое, что и Кирилл. И мне не до смеха.

Я знаю, что достаточно мне сказать «нет», и он тут же меня отпустит, но это слово упорно не желает формулироваться из мысли в звук. Да и нужно ли? Я так же страстно хочу его, так же сильно скучаю. Мы приехали в «Синичку» почти неделю назад. До старта сезона, когда территория лагеря вновь после трехлетнего перерыва наполнится детским смехом, еще пятнадцать дней, а сегодня наша с Кириллом свадьба. Даже не верится…

– Я тоже соскучилась. Но Катя хочет, чтобы все было… – тяжело дышу, цепляюсь за его плечи, потому что колени слабеют, стоит Кириллу проникнуть под резинку моих спортивных шорт, – было по правилам. Говорит, мы зас-с-служили…

– Я заслужил тебя в моей постели, – шепчет он, продолжая осыпать поцелуями мои губы, чередуя жалящие прикосновения с нежными, почти невесомыми. – А по воле Кати и твоего дяди неделю сплю напротив храпящего Паши и всю ночь чувствую себя озабоченным школьником.

– Немного осталось, – выдыхаю я, дурея от его напора и страсти. – Кирилл…

Если мы сейчас не прекратим, все случится прямо здесь – на берегу озера.

– Черт, черт, Лера, – с тяжелым вздохом он отстраняется от меня. – Ладно.

– Ладно? – повторяю за ним, как болванчик, стараясь совладать с бешено колотящимся сердцем.

– Возвращайся в «Синичку», – отрывисто бросает Кирилл, отступая от меня на шаг.

– Почему?

– Потому что ты на самом деле заслуживаешь свою идеальную свадьбу.

– А ты? – шепчу я, натурально тая от любви к этому потрясающему мужчине.

– Искупаюсь и приду.

– Озеро холодное.

– Мне как раз не помешает остыть, – усмехается он, стягивая через голову свитшот, беззастенчиво демонстрируя мне плоский живот с рельефными кубиками пресса. – У моего предложения есть срок годности, Лера. Задержишься еще на десять секунд – возьму тебя прямо на берегу.

Широко улыбнувшись, взбегаю вверх по пологому склону, но, прежде чем рвануть по тропинке в лагерь, оборачиваюсь.

– Гордеев! – кричу я.

Кирилл оборачивается, уже стоя по пояс в воде.

– Знаешь, почему эта свадьба будет идеальной?

Он выразительно вскидывает брови, но молчит, разглядывая меня с дикой смесью нежности и страсти в глазах.

– У меня идеальный жених.

Кирилл

– Волнуешься? – Дмитрий Сергеевич Панин, дядя Леры, в своей привычной манере несколько раз хлопает меня по плечу. Несмотря на болезнь, которую, как все мы надеемся, он скоро окончательно победит, у этого старика сил немерено. Плечо после его приветствия еще минуту саднит.

– Нет, не волнуюсь, – отвечаю совершенно искренне. – Для меня и вашей племянницы сегодня ничего не изменится.

– Береги ее, сынок, – надтреснутым голосом просит старик.

Что на это ответить? Беречь, любить, обожать. Все это я делаю на протяжении последних десяти месяцев. И ничего менять не планирую. Разве что любить стану еще сильнее – вчера думал, что это невозможно, но после сегодняшнего утра у озера уверен, что люблю Леру больше и глубже. С этой удивительной девушкой в моей жизни и не такие чудеса случаются.

Кивнув Панину, встаю перед зеркалом, чтобы поправить галстук-бабочку на шее.

– Хорош, засранец, – в комнату с ног до головы в праздничном прикиде входит мой лучший друг и шафер Паша.

– Поговори еще, – отвечаю беззлобно.

– Все готово. – Друг отвечает мне широкой улыбкой. – Ждем тебя, чтобы начать церемонию.

– Пошли тогда.

– Погоди. – Паша запускает руку в карман пиджака и вытаскивает маленькую бутоньерку. – Катя мне голову оторвет, если на тебе этой хрени не будет.

Дружно смеемся, пока друг крепит изящную цветочную композицию на мой пиджак.

– Волнуешься, жених?

– Волнуюсь, что после воздержания, которое вы мне устроили, не дождусь первой брачной ночи, – парирую я, чем вызываю смущенное покашливание Панина за спиной.

– Я ничего не слышал, – говорит старик торопливо. – И мне пора к невесте.

Через пару минут мы с Пашей плечо к плечу выходим из домика, в котором много лет назад жили с нашим отрядом, и направляемся к танцплощадке «Синички», с которой доносятся приглушенные звуки романтичной баллады. Накануне Катя показывала мне какие-то эскизы того, как она хочет оформить нашу с Лерой регистрацию, но то, что я вижу перед собой сейчас, превосходит мои самые смелые фантазии.

– Охренеть, – озвучиваю свои мысли Паше.

– Ага, – отзывается друг, горделиво выпячивая грудь. – Катя, мне кажется, трое суток не спала, пока не сделала все так, как себе представляла.

– Спасибо, – просто говорю я, вышагивая по украшенному живыми цветами и атласными лентами проходу к месту жениха у импровизированного алтаря.

Вот сейчас, в этот самый момент, я впервые ощущаю волнение. Хотя нет, наверное, даже не его. Это какое-то другое глубокое чувство – может быть, фатализм. Я просто знаю, что подошел к очень значимому рубежу в своей жизни. И мне не терпится через него перешагнуть и идти дальше рука об руку со своей потрясающей женщиной. Женой.

Заняв свое место, обвожу взглядом людей, собравшихся для церемонии. Катя и Паша с очаровательной дочкой Анютой, Матвей, Андрей Миллер с женой, Тимофей, мама Леры с ее отчимом, повзрослевший братишка. Ни одного лишнего человека, только близкие, все так, как мы и хотели.

Лера появляется у торжественного прохода как-то внезапно под руку с Паниным. Погода не меняется, но мне кажется, словно из-за туч выглядывает солнце. Натурально дыхание перехватывает от распирающих грудную клетку чувств. Сердце с оглушающим шумом разгоняет по венам кровь. В горле пересыхает.

Много лет назад я в разговоре с Пашей сравнил эту девушку с солнечным зайчиком, которого невозможно поймать. Тянешься, тянешься за ним, но в последний момент он ускользает. Я и сейчас не поймал, если честно. Поймать Леру – это что-то из области фантастики, да мне это и не нужно. Я просто смог сделать так, чтобы это солнышко захотело светить только в моей комнате, а я им любовался.

Александрова, которая совсем скоро возьмет мою фамилию и фамилию наших будущих детей, идет ко мне с ослепительной улыбкой на красивом лице. Длинное платье в пол обнимает ее стройную фигуру, в руках – маленький букет цветов, на лице здоровый румянец, светлые волосы блестят на солнце. Красивая настолько, что слепит глаза.

Почему-то в памяти всплывает тот день, когда она пришла ко мне в офис десять месяцев назад. Бледная, напуганная, с тоской в глазах и печатью горечи на похудевшем лице. И посмотрите на нее сейчас – светится от счастья. Не могу не испытывать глупого чувства гордости, потому что знаю, что все это – потому что мы вместе. Потому что со мной она счастлива.

Церемония проходит для меня как в тумане. Я просто держу Леру за руку, наслаждаясь теплотой и мягкостью ладошки, и смотрю в удивительные фиалковые глаза, которые пленили меня еще в школе. Все остальное, включая слова брачного распорядителя, идет фоном.

После обмена кольцами я подношу руку Леры к губам и запечатлеваю на ее пальце, пересеченном золотым ободком, короткий поцелуй. Чувствую себя в этот миг безоговорочно счастливым. Цельным. Будто все в моей жизни, когда-то разбитое, вдруг встало на свои места.

– Объявляю вас мужем и женой, – звучит торжественный голос. – Вы можете поцеловать невесту.

Под общий гул поздравлений я беру Леру за плечи и наклоняюсь к ее лицу.

– Ну, здравствуй, жена, – шепчу в мягкие полуоткрытые губы.

– Здравствуй, муж, – отзывается она и нетерпеливо прижимается к моим губам в этом первом сладком поцелуе в новом для нас статусе.

Моя торопыжка. Жена. Птичка-синичка, которой для ее полетов я не хочу сооружать из брака клетку. Хочу, чтобы ее средой обитания был весь удивительный мир.

Бонус

– Кирилл! – рабочую атмосферу офиса мелкой автоматной очередью решетит взволнованный голос, который я бессчетное количество раз слышал во сне.

Здесь, в этих стенах, голос настолько неуместен, даже невозможен, что в первый миг я уверен, что мне показалось. В последнее время я много работаю и мало сплю – вполне зачетная причина для подобных галлюцинаций из прошлого, которое я давно похоронил и возрождать не намерен. Поворачиваю голову, чтобы убедиться, что мне просто показалось, что это не ее голос, но вместо этого встречаюсь с испуганным взглядом фиалковых глаз.

Как вспышка: озноб продирает позвоночник, сердце сбивается с ритма, разросшийся ком в горле на миг перекрывает доступ кислорода. Это не галлюцинация. Не ошибка. И я не схожу с ума. Лера Александрова действительно явилась в мой офис.

Что она здесь забыла? Почему сейчас? Эту девушку я никогда не мог понять, как ни старался. Сейчас даже пробовать не стану – мне это давно не нужно. Что бы у нее ни было ко мне, мне это неинтересно.

– Кирилл Евгеньевич, я вызову охрану и… – Марина, моя секретарша, вцепившись в руку незваной гостьи, испуганно таращит на меня кукольно-голубые глаза.

– Это лишнее, Марина, – раздраженно прекращаю ее детский лепет.

Серьезно, где ее мозги? Она, что ли, собралась звать амбалов из службы безопасности, чтобы защитить нас всех от Александровой, которая так похудела… Кажется, что если дунешь, то рассыплется. Впрочем, в этом что-то есть – конкретно эта девушка для меня хуже преступника. Когда-то ей удалось размазать меня по стенке просто своим уходом. Но выставить ее вот так? На это даже я не способен.

– Нам с Борисом Сергеевичем кофе в переговорную, – обращаюсь к Марине, вспоминая, что за спиной маячит Киреев, и полностью игнорирую застывшую Александрову. – А ее проводи в мой кабинет.

Скрывшись в переговорке, я делаю вид, что ничего не произошло. Включаюсь в работу. Вроде бы. Только все летит к чертям. С Киреевым у меня, мать твою, важные переговоры, а я не могу сосредоточиться на том, что он мне втирает, то и дело воскрешая в памяти образ Александровой.

Голова просто взрывается от мыслей. Вот на хрена она притащилась после стольких лет? Ностальгия одолела или нужно от меня что-то? С мужем она развелась два года назад. Откуда знаю? Катя поделилась этой «ценной» информацией, как будто мне есть до этого дело. Нет. Ни до нее. Ни до того, что побудило ее приехать в Москву.

– Кирилл, – несколько напряженно талдычит Борис Сергеевич, – так ты одобряешь?

Сука. Что там он говорил? Я ни хрена не слышал, а ведь это мой топовый клиент. Три года назад я из кожи вон лез, чтобы через его секретаршу прорваться к нему, а теперь он сидит передо мной и рассуждает про повышенные ставки, а я ничего не слышу и не понимаю. Еще одно доказательство, что Александрова – долбаная отрава.

– Мне надо подробнее ознакомиться с предложением, – выкручиваюсь как могу.

– Я думал, мы уже все обговорили.

– В таких делах лучше лишний раз перепроверить, – говорю уверенно, игнорируя вопрос на лице Киреева. Да, мужик, я сам себя не узнаю. – Давайте еще раз на неделе встретимся и обсудим.

Проводив клиента, я возвращаюсь в переговорку, попросив Марину меня не беспокоить. Знаю, что в моем кабинете меня ждет Александрова, но идти туда мне отчаянно не хочется. Неделю назад от нее пришло сообщение с просьбой поговорить, которое я проигнорировал. Потом она прислала электронное письмо, которое я с тем же успехом оставил без ответа. Думал, что этим все и ограничится, но она приехала сюда! Это последнее, что я мог ожидать от девушки, которая пять лет назад растоптала мои чувства и меня самого.

Вот что в ней такого? Не самая красивая, не самая умная, точно не самая искушенная, а штырит меня от нее так, словно я наркоман в поисках новой дозы.

Воспоминания в голове как яркие вспышки. Наши поцелуи, объятия, жаркий шепот, стук сердец, соприкосновение тел, ее смех, ее невинность, ее дерзость. Это просто смешно, но я ощущаю, как тяжелеет у меня в паху. Дикость. Несмотря ни на что, я все еще ее хочу. Секс. Желание. Похоть. Это не любовь. Не волшебство. Это аномальная одержимость, которую я не смог побороть ни другими женщинами, ни временем.

Вот почему так? Я могу назвать десять девок, которые без вопросов пойдут со мной хоть на край света. А вставляет меня подобным образом только от Александровой. Даже рот ей открывать не надо – один раз посмотрела фиалковыми глазами, и у меня уже крыша горит. Где справедливость?

«Давай, Кирилл, соберись. Надо просто узнать, что она хочет, и выпроводить ее побыстрее, пока она собой все вокруг не отравила. От этого вируса ты давно излечился. Ловить его в третий раз точно не стоит – ты же не баран, который летит на одни и те же грабли».

Приняв это взрослое решение, иду в кабинет, игнорируя вопросительный взгляд Марины.

Александрова сидит на диване, обхватив себя руками. Почему-то первое, что приходит мне в голову: она больна. Сейчас, когда мы находимся достаточно близко, я замечаю посеревший цвет ее лица, синяки под глазами, то, как сильно она похудела. Сука, и этот запах. Сладость мандарина с привкусом мяты. У меня на него аллергия уже пять лет.

Прислонившись бедром к письменному столу, смотрю на нее. Вижу, что нервничает. Вижу, что боится меня. Понимаю, что быть здесь она хочет в последнюю очередь. Зачем тогда пришла? А что, если она и правда больна? На какую-то долю секунды что-то в животе неприятно сжимается, но я напоминаю себе, что если бы там было что-то реально серьезное, то Катя бы мне сказала. Жена моего лучшего друга Паши – наша единственная с Александровой общая знакомая, которая считает своим жизненным долгом время от времени информировать меня о ее жизни. Я давно не сопротивляюсь. Просто складирую информацию в дальний угол души, не позволяя себе углубляться, чувствовать свою причастность. Но на болезнь я бы обязательно обратил внимание, так что нет, здесь другое.

– Ну? – спрашиваю подчеркнуто равнодушно, желая поскорее со всем разобраться. – Что такого важного у тебя ко мне, что ты не поленилась ради этого приехать в Москву и устроить в моем офисе сцену?

Content

Настя Орлова
Посмотри в мои глаза

Плейлист

Книга первая. Кирилл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Книга вторая. Лера

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Бонус