Антон Чиж

Дуэль со смертью

Нас уверяют медики: есть люди,

В убийстве находящие приятность.

«Скупой рыцарь» А.С. Пушкин

© Чиж А., текст, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Игра крови

1

– Не знаю, право, как дотерпеть, – сказал Силин, блаженно потягиваясь.

Около трех часов дня 31 декабря 1898 года в приемном отделении сыскной полиции Петербурга было пустынно. Начальник сыска, статский советник Шереметьевский, еще в полдень отбыл под благовидным предлогом, оставив строгое распоряжение всем быть до конца присутствия, то есть до восьми вечера. Отлучаться дозволяется на вызовы и по срочным делам.

У чиновника Викторова тут же нашлись таковые в самом дальнем, Петергофском, полицейском участке города. Чиновник Коцинг обязан был сегодня кровь из носу побывать в окружном суде, где не проходило ни единого заседания. Чиновник Лукащук вспомнил, что ему надо срочно навести справки во Врачебно-полицейском комитете, хотя обычно неспешно отправлял туда запросы. Чиновник Власков ушел в Литовский замок[1] снимать допрос с арестованного вора, которого ничего не стоило доставить в сыск. Даже делопроизводителям Кузьменко и Ляшенко понадобилось в полицейский архив, где архивная пыль соскучилась без них.

Чиновники были заняты важнейшими делами службы. Что неудивительно: последний день года для них – тяжкое испытание. После трех дней рождественских праздников, пролетевших вихрем, в календаре выпало три присутственных дня. Предстоящий выходной новогоднего праздника, 1 января, казался глотком свободы и передышкой, так необходимой измученной чиновничьей душе, которой не хочется трудиться, а хочется веселиться. Как и любой человеческой душе.

Кроме Силина, который не сумел, как ни старался, выдумать благородный повод, чтобы улизнуть, в присутствии оставался еще один чиновник. Сидел он в дальнем углу за столом, кое-как втиснутым к окну. Чернильная ручка торчала знаком укора, призывая взяться за стопку неразобранных справок. Вместо этого он читал, разложив на коленке, приключения Одиссея на острове Итака. Читал в оригинале, как написал старик Гомер.

– Нынче наверняка ничего не случится…

– Идите домой, Силин, – сказал чиновник, не отрываясь от книжки.

– Но как же, еще часа четыре присутствия…

– Не тратьте это время зря…

Силин еще сомневался. Но искушение было слишком сильно. Он живо представил, как отправится на Невский в магазин Николая Линдена, выберет симпатичный и недорогой подарок, кулончик или сережки из серебра, а потом полетит в уютное гнездышко, где чудесно встретит Новый год. А до этого еще успеет посидеть в кофейной или пропустит рюмочку в «Медведе»[2]. Вечер манил многими удовольствиями.

– Но как же вас оставить?

– Подежурю в сумерках. Темноты не боюсь.

Нельзя отказаться от такой любезности. Тем более от господина с не самым лучшим характером. Друзьями они не были. Аккуратно сложив бумаги стопкой, Силин встал и поправил галстук.

– Родион Георгиевич, где праздновать будете?

– Меня пригласили, – ответил Ванзаров, перевернув страницу.

Что было правдой отчасти. Пригласил его Гомер. Отказавшись от зазываний брата, впрочем не слишком настойчивых, как и призывов друзей, Ванзаров собирался встретить Новый год, как подобает истинному стоику: на диване с «Одиссеей». А утром 1 января хорошенько выспаться до полудня. Ванзаров не понимал логику: праздновать переход условной линии между месяцами. Между мартом и апрелем ничем не хуже. Какая разница, когда отмечать.

Пожелав весело проводить старый и встретить новый год, Силин вышел за дверь. Однако довольно скоро вернулся.

– Там в участке дама вас спрашивает. Провести?

Сыскная полиция размещалась на третьем этаже полицейского дома на Офицерской улице. Первый этаж занимал 3-й участок Казанской части. Все, кто хотел попасть в сыск, не могли миновать его.

– Дама спрашивает меня или сыскную полицию?

– Именно вас. Так и сказала: где мне найти господина Ванзарова по личному делу.

Визитов Ванзаров не ожидал. Тем более по личным делам. Отказать было невежливо. Не успел он закрыть книгу, как Силин вернулся с дамой и предусмотрительно исчез. Ванзаров предложил гостье стул. Она присела на краешке.

Требовалось несколько секунд, чтобы составить мгновенный портрет. Теплая шапочка с вуалеткой, прикрывавшей брови, соболиный полушубок, юбка английской шерсти, меховая муфта и облегающие перчатки, которые от мороза не спасали, но руки делали тонкими. Одежда новая, модная, недешевая. Дама не принадлежит к высшему аристократическому обществу, не из купцов или разночинцев, скорее – состоятельный средний класс. Жена преуспевающего чиновника или банкира. Ботиночки чистые, приехала на пролетке. В ушах серьги с рубинами. Как капельки крови. Держится спокойно, уверенно. Глаза карие, почти темные, взгляд цепкий, умный. Мгновенный портрет был бы чуть полнее, если бы дама не хлюпала носом, прикрываясь платочком бельгийского кружева.

– С кем имею честь? – Ванзаров втиснулся между стеной и столом.

– Мадам Половцева, жена коллежского советника Половцева из Центрального комитета иностранной цензуры…

С этим комитетом, входящим в Министерство внутренних дел, Ванзаров общения не имел. Знакомых у него там не было.

– Кто меня рекомендовал?

– Наш друг, Александр Иванович Уверский, из Врачебно-полицейского. Он сказал, что только вы помочь можете. У вас талант и репутация лучшего сыщика столицы. Если не вы, то уж никто не поможет…

Чиновника Уверского Ванзаров знал. Обычное знакомство, не более того. А к лести был равнодушен. Если не сказать – не переносил на дух. Особенно раздражало, когда его, чиновника сыска, называли сыщиком. Как какого-нибудь прохвоста из бульварного романчика.

– У вас что-то украли?

Не перестав шмыгать, Половцева покачала головой.

– Обстоятельства, которые вынудили обратиться к вам, значительно хуже…

Сейчас должно последовать обвинение мужа в измене, которое надо доказать, чтобы дама смогла подать на развод. Обычные семейные дрязги. Чужим грязным бельем сыскная полиция не занимается.

– Что же случилось в вашем семействе? – спросил Ванзаров, предвидя ответ.

Мадам Половцева помедлила.

– Меня хотят убить.

Ванзаров согласно кивнул. В сыскную полицию регулярно обращались дамы и господа, которые были уверены: их преследуют, хотят изничтожить, медленно отравить, свести со свету или навести порчу. Чаще всего весной и осенью, во время обострений у тех, кого родственники ленятся содержать в лечебницах для душевнобольных. Зима и мороз обычно успокаивали взволнованные души. Вот только мадам Половцева не выглядела неуравновешенной истеричкой. Скорее наоборот: трезва и рассудительна.

– Это ваши подозрения?

– Не посмела бы тратить ваше время, господин Ванзаров, на пустые подозрения. Я точно знаю, что меня хочет убить мой муж.

– Подобному обвинению нужны факты.

– У меня они есть, – сказала Половцева, утирая носик. – Три месяца назад умерла моя подруга, мадам Щедрина, два месяца назад умерла другая моя подруга, мадам Сердечкова. Теперь настал мой черед.

Фамилии умерших ничего не говорили. Или дела закрывались приставами участков без помощи сыска, или их попросту не было. То есть смерть была признана естественной.

– Что случилось с вашими подругами?

– Они внезапно умерли. Причиной был поставлен сердечный приступ. Здоровые, молодые женщины умерли от сердца. Полиция не встревожилась. Хватило врачебного заключения.

– Полагаете, их отравили?

– Я в этом уверена. Как уверена, что пришел мой час. Если вы меня не спасете…

– Для того чтобы вновь открыть дело, требуется разрешение на эксгумацию. Прокурор потребует веских улик. У вас есть конкретные доказательства?

Раздалось тяжкое всхлипывание, дама сдерживала рыдание.

– У меня нет доказательств… Подруг не вернуть… Но я не хочу умереть сегодня, как они… Спасите меня…

– Вас должны убить сегодня? – спросил Ванзаров.

Она старательно промокнула глаза.

– Не верите мне… Понимаю. Так вот знайте, мадам Щедрина умерла на званом приеме, сидя за общим столом… Мадам Сердечкова упала замертво на балу, прямо посреди зала… Сегодня вечером я приглашена на новогодний банкет в ресторане «Донон»… на котором меня убьют. Я не доживу до утра. Можете не сомневаться.

– Отравить в публичном месте на банкете непросто…

– Муж не будет травить меня.

– Простите, тогда не вижу логики.

Мадам Половцева погрузилась в раздумья.

– До того как погибнуть, подруги успели рассказать мне… Это настолько странно, что трудно поверить. Вы слышали об «Одиссее»?

О легендарном герое Ванзаров много чего слышал. Мог даже процитировать. Он ждал пояснений.

– Вижу, слухи до вас не дошли, – продолжила Половцева. – «Одиссей» – нечто вроде тайного клуба, где членам помогают избавиться от жен. Чтобы наслаждаться свободой и независимостью. Беспощадные, циничные и безжалостные люди. Они убивают не ради денег, выгоды или наследства, а ради удовольствия. Ради безумной идеи мужской свободы… Каждый член клуба обязуется помогать в убийстве чужой жены. За это его жена погибнет будто бы естественной смертью. Я точно знаю, что мой драгоценный муж стал членом этого клуба. Меня может спасти только чудо. Или вы… Огласка бесполезна. Они не оставляют следов… Муж будет все отрицать…

Если мадам Половцева была не в себе, то умело скрывала болезнь. Ванзаров не нашел признаков вранья. У него имелось три инструмента нахождения истины: мгновенный портрет, майевтика и психологика. Мгновенный портрет дал все, что мог. Майевтика была бесполезна. А психологика применялась при выявлении преступника. Оставалась еще формальная логика, но она говорила, что такого быть не может: клуб мужей-убийц, почти тайное общество. А тайными обществами в Российской империи занималась политическая полиция. Совсем другой спрос.

– В чем должна заключаться моя помощь?

– Остановите убийцу! – с напором выкрикнула Половцева.

– У меня нет прав ни обыскать, ни допросить участников банкета.

– Ваше присутствие их остановит… Знаю, что по правилам клуба дается только одна попытка. Прошу вас принести ничтожную жертву: надеть смокинг, прибыть к девяти вечера в «Донон» и зорко следить за тем, что происходит за столом. Спасите меня, господин Ванзаров!

Сыскная полиция имеет дело с преступлениями совершенными. Нельзя арестовать преступника, когда он что-то замышляет. За мысли не арестовывают. Даже если в кармане у кого-то найдется пузырек с ядом, это не доказательство. Суд присяжных не поверит. К тому же действовать без разрешения Шереметьевского, хотя бы формального, Ванзаров не имел права.

– Могу дать совет, мадам Половцева: разрушьте план убийц. Не ходите на банкет. Уезжайте на ближайшем поезде в Москву. 2 января обещаю поговорить с вашим мужем.

Дама опустила голову и спрятала платок в рукав.

– Что ж, благодарю… На большее не рассчитывала… Утешайтесь, что вам будет легко расследовать мою смерть… Вы уже знаете, кто убийца… Пожалуйста, не дайте им уйти от возмездия…

Чтобы не разрыдаться, мадам Половцева закрыла рот ладошкой и стремительно выбежала.

Иногда чиновники сыска бывают беспомощны. Ни догнать, ни остановить, ни утешить Ванзаров не мог. Он не мог отправиться в Цензурный комитет, чтобы припугнуть чиновника Половцева: «Я знаю, что вы хотите убить жену под Новый год». Оставалось только проверить факты смерти Щедриной и Сердечковой. По сводкам полицейских участков за последние четыре месяца такие дамы не проходили. Вероятно, смерть в публичном месте не вызывала у докторов подозрений.

Однако расследовать убийство милой мадам Половцевой, если оно случится, совсем не хотелось. Ванзаров счел, что спасение жизни – достаточный повод, чтобы покинуть приемное отделение, оделся, запер дверь и спустился в участок.

Дежурный чиновник протянул письмо. Небольшой конверт дорогой атласной бумаги. В таких шлют приглашения на свадьбу или званый прием. Внутри оказалась карточка, написанная от руки:

«Клуб «Одиссей» имеет честь пригласить господина Ванзарова на банкет в честь Нового года и новых приключений. Непременно ожидаем вас в зеркальном зале ресторана «Донон» к девяти вечера. Обещаем незабываемый праздник».

Подписи не было. Почерк прямой, резкий, жесткий. Скорее мужской.

– Конверт оставила дама, что приходила ко мне? – спросил Ванзаров.

– Часа два как лежит…

– От кого?

– Принес посыльный в форменной тужурке «Англия».

Гостинца невдалеке, на Исаакиевской площади.

На часах не было еще и четырех. Ванзаров прикинул, что успеет подготовиться основательно. Такое приглашение нельзя пропустить.

2

Последние шестьдесят лет ресторан «Донон» был знаменит отличной кухней, высокими ценами и вышколенными официантами артели касимовских татар. Располагалось заведение во дворе дома на набережной реки Мойки поблизости от Дворцовой площади и резиденции императора, Зимнего дворца. Что никак не сказывалось на публике. Гуляли и ужинали здесь разнообразные господа. Например, Петербургская академия наук ежегодно давала праздничный ужин для академиков.

В вечерний час общий зал ресторана был полон. В последнее время в Петербурге стало модно встречать Новый год в публичных местах большими компаниями, словно ставя жирную точку после рождественских гуляний. Впрочем, гулянья в столице, не в пример Москве, были умеренными и сдержанными. Как требовал дух военно-чиновной столицы. Публику развлекал румынский оркестр.

Среди гостей, заранее оплативших столик, виднелся крупный господин, которого почитали в ресторане за щедрые чаевые, а не за славу великого криминалиста. Несколько часов назад Лебедев внезапно воспылал желанием отпраздновать Новый год в «Дононе». Простому смертному отказали бы, но для него столик нашелся. Застольного приятеля Аполлона Григорьевича официанты будто не замечали. Что являлось важным умением его службы. Старший филер Курочкин обладал редким свойством: оставаться незаметным, несмотря на чрезмерный рост. Даже в ресторане он умудрялся выпадать из поля зрения.

Ванзаров старательно не замечал этих двоих, не отказавших его просьбе. Мучился он не угрызениями совести: смокинг жал тисками. Ни вздохнуть, ни шею повернуть. Как в стальном панцире. Чтобы оглядеться, приходилось поворачивать корпус. Мучение хуже, чем стоять на приеме в Министерстве внутренних дел в официальном мундире со шпагой.

Осматривая зал, он заметил чиновника Уверского, который ужинал в одиночестве. Тот замахал, приглашая к себе. Ванзаров подошел, ответил на рукопожатие, садиться отказался.

– С кем встречаете Новый год?

– Я здесь по делу. По просьбе мадам Половцевой, – сказал Ванзаров.

На лице Уверского не отразилось ни удивления, ни благодарности. Будто впервые слышал фамилию.

– Мадам Половцева? Супруга Сергея Яковлевича? О чем она вас просила?

– Вы рекомендовали обратиться ко мне.

– Ах, да-да, вспомнил. Месяца три назад Елизавета Андреевна спрашивала меня: не знаю ли кого-нибудь из сыскной полиции… Ее стали одолевать страхи…

– Какого рода страхи?

– О, женщины всего боятся! – Он сдержанно улыбнулся. – Только дай им повод.

– Ее муж вступил в клуб «Одиссей». Повод достаточный?

Уверский повел себя немного странно: оглянулся, будто за ним могли следить, и взял Ванзарова за локоть.

– Уже слышали? Что вам известно? – В его голосе мелькнуло игривое любопытство.

– А что вам?

– Если правда, что говорят о клубе… Как бы я мечтал стать его членом.

– Вам для чего? – спросил Ванзаров, помня, что Уверский овдовел года два назад.

– Отменное приключение! Члены клуба устраивают игры, в которых надо проявить смекалку и сообразительность. Подробности неизвестны, одни слухи, но кажется, нечто новое, волнующее кровь. Куда сильнее бильярда или карт. Как раз для поднятия тонуса в нашем тусклом и сыром климате. Обещайте рассказать, если что-то узнаете конкретное…

Ванзаров пообещал. Он подошел к дверям зеркального зала, тоже зеркальным. Перед ними возвышался столик с плоской медной чашей, в которой горел огонь. Метрдотель Мельпе поклонился, спросил приглашение. Ванзаров протянул карточку. Мельпе взглянул и бросил в огонь. Картон вспыхнул. Вокруг пламени лежали три бумажных огарка.

– Зачем сжигаете приглашения? – спросил Ванзаров.

– Таково условие хозяина вечера.

– Кто хозяин этого вечера?

– Прошу простить, но мы не раскрываем такие сведения. – Мельпе распахнул дверь. – Добро пожаловать, постараемся приложить все усилия, чтобы праздник стал незабываемым. Позвольте заметить, что меню составлено исключительно. Несколько перемен блюд: заливное из севрюги, «Сюпрен де войяльс» с трюфелями, волован «Тулиз Финасвер», рябчики, мороженое-шербет и свежие фрукты.

У гурмана должны были потечь слюнки. Ванзарову мешал смокинг.

Зеркальный зал представлял собой вытянутое помещение, стены которого покрывали сводчатые зеркала. Самое большое располагалось у задней стены, рядом с входной дверью. Небольшая сцена находилась на противоположном конце зала. Перед ней пылала медная жаровня, отчего в зале было чрезвычайно жарко. Ванзаров ощутил себя и в тисках, и в печке.

Он поклонился гостям. Собрались три семейные пары. Мадам Половцева взглянула и глазом не повела. Как будто не узнала в смокинге. Мучения Ванзарова были напрасными: из мужчин парадно одет был только он. Прочие обошлись удобными пиджаками. Дамы тоже не отличались праздничными туалетами. Скорее скромными, для семейного ужина, а не банкета. Мадам Половцева была в черном платье, не слишком вызывающем, без украшений. Только рубиновые капельки в ушах.

Банкет был накрыт на восемь персон. Таблички с фамилиями указывали порядок рассадки. Ванзарову досталось место в начале стола, почти у двери. Напротив него стояла табличка, которую можно было прочесть отражением в зеркале. Отраженные буквы сообщили о господине Одиссее. Кроме тарелок и приборов, в чашах с колотым льдом стояли кувшины лимонада. Ванзаров сдержал порыв налить бокал и жадно выпить.

За стол не садились. Гости держались у зеркальных стен. Представить Ванзарова было некому. Он взялся сам. Господину Половцеву, который оказался ближе всего, представился полным чином. Тот приподнял брови и церемонно пожал руку. Следующим оказался господин Щедрин с супругой. Новый знакомый чинов не назвал, сообщив, что «служит в министерстве». Последним Ванзаров познакомился с господином Сердечковым, который рекомендовал себя как помещик. Супруга его, не слишком привлекательная, была вполне жива. Скорее молчалива. Впрочем, как и мадам Щедрина.

Мадам Половцева держалась в стороне, у сцены. Ванзаров подошел, поклонился.

– Вашу просьбу исполнил, – тихо сказал он.

На него взглянули так, будто он ляпнул несусветную глупость.

– Простите, не понимаю, о чем вы.

– Не позволю вас убить.

– Меня? Убить? Да о чем вы говорите?

– Примерно пять часов назад в сыскной полиции вы убеждали, что на вас готовится покушение…

– Вот как? Чрезвычайно странно, – сказала она неприязненно. – Не имею чести вас знать, господин…

– Ванзаров… – подсказал он.

– …Ванзаров. В мыслях не было ходить в сыскную полицию. Тем более что приехала с мужем несколько часов назад из Москвы.

– Прошу простить, значит, ошибся, – сказал Ванзаров и отошел. Находиться около жаровни было невозможно.

Распахнулась дверь. Вошел метрдотель.

– Господа, хозяин вечера просил передать извинения, что задерживается, просит начинать без него.

Гости расселись, вошли официанты с большими подносами. На столе появились холодные закуски: грибы, огурцы, помидоры, пахнущие густым и крепким маринадом со специями. За ними – бутыли шампанского. В довершение перед каждым гостем поставили порционное блюдо с заливной севрюгой и соусник со сметаной. По взмаху метрдотеля на сцену вышел ансамбль венгерских цыган-скрипачей: восемь крепких мужчин с роскошными черными бакенбардами, в белых чулках и болеро, обшитых ярко-красными шнурками и разноцветным орнаментом. Дирижер, господин Риго, одетый не менее броско, с сильным акцентом пообещал сделать вечер незабываемым. Официанты наполнили гостям бокалы и удалились.

Оркестр заиграл бравурную венгерскую мелодию. Никто не решался поднять бокал. Рядом с Ванзаровым оказался господин Щедрин. Между ним и господином Половцевым сидела мадам Сердечкова. На другой стороне стола господин Сердечков оказался между дамами: по правую его руку – Щедрина, по левую – Половцева. Елизавета Андреевна сидела наискосок от Ванзарова и напротив мужа. Она положила в тарелку горку грибов и соленых огурцов и принялась поглощать так жадно, будто не ела с самой Москвы. Глядя на нее, прочие гости стали накладывать маринады и ковырять вилками в севрюге. Ванзаров налил себе фужер соблазнительного лимонада, но не притронулся. Атмосфера за столом мало походила на дружеский банкет. Если бы не цыганские скрипки – скорее поминки, а не новогодний праздник.

Севрюга призывала насладиться ею, но Ванзаров посматривал на гостей. Зеркала позволяли следить не только за теми, кто сидел перед ним, но и за соседями. Как вдруг Половцева подмигнула ему. Ванзаров ответил прямым взглядом. Она подмигнула еще раз, что можно было расценить как извинение. И благодарность за помощь. Молчаливую, но искреннюю. И за подвиг в смокинге.

Посреди популярной мелодии Штрауса распахнулась дверь, в зал быстрым шагом вошел моложавый господин. Щеки его раскраснелись, прическа слегка потрепана, как будто он взъерошил волосы.

– Лиза! – вскрикнул он. – Наступает Новый год, и я, Арнольд Кошляков, не желаю больше лжи и фальши! Нашу любовь нельзя скрывать! Я хочу, чтобы все знали: я люблю тебя, как солнце! Ты моя и будешь принадлежать только мне!

Челюсть господина Половцева отвисла, он замер с вилкой, на которую нацепил кусок севрюжины. Мадам Половцева выронила салфетку, привстала и рухнула на пол. Ванзаров подоспел к ней, потрогал шейную вену. Пульс был. Елизавета Андреевна находилась в обмороке.

– Нашатырь! – крикнул Ванзаров растерявшемуся официанту, который вносил новое блюдо. И, не дожидаясь, применил верное средство от обмороков: отшлепал по щекам. Половцева вздрогнула, открыла глаза.

– Спасибо, – одними губами произнесла она. – Впереди самое интересное.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Ванзаров, помогая ей встать.

– Благодарю вас, – ответила она, садясь на стул.

– Налить лимонада?

– Нет-нет, не нужно. – Половцева оправила сбившееся платье.

Никто из гостей не покинул мест. Господин Половцев напряженно разглядывал тарелку. Виновник обморока стоял в некоторой растерянности среди зеркальных отражений.

– Господин Кошляков, прошу вас покинуть зал, – сказал Ванзаров.

Любовник схватил фужер, наполнил до края лимонадом и проглотил залпом.

– Я жду тебя, Лиза, в небесах нашего счастья! И готов ждать вечно…

Сделав столь важное заявление, он пробежал мимо официанта, который принес пузырек нашатыря.

– Господа, продолжайте играть, – сказал Ванзаров дирижеру по-немецки. Господин Риго кивнул, взмах его палочки запустил венский вальс. Никто не вышел из-за стола.

Ванзаров вернулся на свое место, зачерпнул ложкой сметану, поместил на заливное, отломил вилкой кусочек и положил в рот. После чего тщательно вытерся салфеткой и отложил ее комком в сторону.

Он наблюдал за Половцевой. Обморок не прошел бесследно: Елизавета Андреевна была бледна, покачивала головой. Она поглощала маринады, будто заглушая лютый голод. Как вдруг дернулась, съежилась, вскрикнула и повалилась на пол. Выскочив в большой зал, Ванзаров подал условный знак тревоги. Чтобы не пугать гостей полицейским свистком.

3

Аполлон Григорьевич принялся опускать закатанные рукава сорочки.

– Все, что мог, – сказал он, глядя в раскрытый зев желтого саквояжа.

Великий криминалист был мрачен. По большей части имея дело с трупами, он считал делом чести спасать жизнь, когда возможно, зная и умея больше любого доктора. И сильно печалился, если чужая жизнь выскальзывала из его рук.

Мадам Половцева лежала неподвижно в бурой луже. Промывание желудка не помогло. Кожа ее приобрела бледный оттенок. Глаза равнодушно смотрели в фигурный потолок, руки раскинулись вдоль тела. Вокруг губ остались следы белесой пены, по подбородку стекала обильная слюна. Выражение, застывшее на лице, говорило не о страхе, а о мире и покое.

– Сердечный приступ? – спросил Ванзаров.

Лебедев с силой застегивал пуговицы на жилетке.

– Сами не видите? – огрызнулся он. – Сильнейшее отравление.

– Какой яд?

Громыхнув содержимым саквояжа, Лебедев засунул пузырьки темного стекла.

– Наверняка скажу при вскрытии. Мышьяк, синильную кислоту, цианистый калий и прочую ерунду можно исключить. Дигиталис тоже.

– Она ела маринованные грибы.

– От грибного яда дама мучилась бы несколько часов, я бы ее спас. – Лебедев кивнул на гостей, которые сбились около сцены. – Эти тоже ели – и ничего, живехоньки. Бедняжка получила нечто слишком сильное…

– Примерно пять часов назад ее мучил насморк, последний час за ней наблюдал я, – сказал Ванзаров. – Какой яд может дать такую реакцию примерно через час после приема?

Аполлон Григорьевич не имел готового ответа. Что с ним случалось нечасто.

– Не уберегли мы с вами женщину, – только сказал он.

– Сможете быстро проверить блюда и напитки?

Выразив глубокое неудовольствие, Лебедев извлек из саквояжа коробочку с реактивами. Он подошел к столу, разглядывая севрюгу, маринады, шампанское и лимонад с видом волка, пробравшегося в овчарню и не решившего, каким ягненком полакомиться первым.

– Начните с моего соусника и салфетки, в которую сплюнул сметану, – посоветовал Ванзаров и поманил Половцева.

Печальный муж прятался за спинами гостей. Подойдя к Ванзарову, он старательно прятал глаза.

– Жду ваших объяснений, Сергей Яковлевич…

Половцев вздрогнул, как от озноба.

– Какие пояснения?

– Каким образом отравили вашу супругу.

– Я отравил? – изумился Половцев. – Да как вам такое в голову могло прийти!

– Днем Елизавета Андреевна пришла в сыскную полицию и заявила о своих подозрениях: она была уверена, что сегодня на банкете будет отравлена. Что и случилось. Отравлена по вашему поручению вашими друзьями…

– Значит, я поручил? – прошептал он.

– По статье 732 «Уложения о наказаниях» виновные в убийстве с обдуманным заранее намерением или умыслом, когда оное учинено посредством отравления, подвергаются лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы в рудниках на время от пятнадцати до двадцати лет… Только полное признание смягчит вашу участь, господин Половцев.

Чиновник Цензурного комитета схватился за голову, как провинциальный трагик.

– Боже мой, что я наделал! – вскричал он. – Какую глупость совершил! Это будет мне наказание за жадность… Простите, господин полицейский, что обманул вас! Обман невольный и казался мне, неразумному, безобидным… Простите меня…

Половцев молитвенно сложил руки. Не часто преступники каялись вот так сразу после зачитывания статьи Уложения о наказаниях. Ванзаров не знал, что закон имеет такую магическую силу.

– Готовы дать признательные показания?

– Готов! – с жаром раскаяния сообщил Половцев. – Скажу как есть. Ничего не тая.

– Извольте начинать.

– Никогда не был мужем этой женщины, увидел сегодня ее впервые… Я не Половцев, а Иван Сергеевич Замятин, вот извольте убедиться. – Убийца протянул паспортную книжку.

Псковский мещанин был зарегистрирован в петербургской полиции, как полагается любому приезжему в столице. Местом его проживания была дешевая гостиница на Выборгской стороне.

– Вы актер? – спросил Ванзаров, закрыв и не вернув паспорт.

Половцев, а вернее, Замятин поклонился.

– Так точно-с… Играем в провинциальных театрах и антрепризах… Извольте видеть мой лучший сценический костюм. Для ролей героев-любовников…

– Кто и когда вас нанял?

Обретя уверенность, что каторжные работы в рудниках ему не грозят, Замятин принялся рассказывать бурно и подробно.

Примерно неделю назад в Пскове его нашел незнакомый господин, имени которого Замятин не знал, и предложил непыльную работу: приехать в Петербург и принять участие в игре. Театр, в котором зрители и актеры играют на сцене жизни. Ему следовало изобразить чиновника средней руки на новогоднем банкете. Никаких особых условий: чистая импровизация. Общаться, есть, пить, быть любезным. Замятину сообщили, что у него будет «жена», которую сыграет петербургская дама. Проявлять к ней интерес нельзя. Для роли запомнить фамилию с именем-отчеством. Важно, чтобы не было заметно фальши, все должно быть натурально и естественно, как в жизни. Постоянного ангажемента на зимний сезон у Замятина не было, платили хорошо: триста рублей. Он согласился.

– И вот, извольте видеть, чем кончилось, – с драматической ноткой заявил он.

– Что происходило, когда вошли в ресторан?

– Ничего особенного… Отдал метрдотелю приглашение, которое тот сжег, вошел в зеркальный зал. Там уже была вот эта бедная дама. – Замятин невольно покосился на тело и сразу отвернулся. – Она не позволила ручку поцеловать, сказала, чтобы вел себя так, будто мы в ссоре.

– Она вам так сказала?

– Совершенно верно-с.

– Что делала мадам Половцева?

– Ничего-с… Ходила из стороны в сторону. Репетировала большое волнение. На мой вкус, слишком переигрывала.

– Она принимала какие-нибудь лекарства?

Замятин выразительно задумался, как принято герою-любовнику.

– Не могу быть уверен… Так было жарко, что думал только о лимонаде. Но мадам не позволили налить кувшин…

– Семейства Щедриных и Сердечковых появились после вас?

– Совершенно верно-с, господин полицейский… Не изволите вернуть паспорт?

Ванзаров не изволил.

– Мадам Половцева указывала им, что делать? – спросил он.

– Зачем же, они и так осведомлены.

– Тоже провинциальные актеры, ваши коллеги?

Замятин принял гордую осанку.

– Да, актеры, господин полицейский. Извольте видеть, очень недурные актеры. Наши псковские таланты. Могут сыграть любой водевиль, любую драму. Публика будет в восторге.

– Вы их подрядили или тот господин?

Прозорливость показалась Замятину немного пугающей.

– Я-с, – робко проговорил он. – По просьбе того господина… С деньгами все честно.

Актерские гонорары не волновали Ванзарова. Он задумался ненадолго, но глубоко. Чего требовала психологика.

– Ваш наниматель – это тот господин Кошляков, что ворвался сюда и громогласно заявил о своей любви?

С плеч Замятина будто тяжкий груз свалился.

– Уж не знаю, как догадались, но именно так, – сказал он, улыбаясь. – Господин предупредил, что если увижу его, чтоб не смел узнать… Когда он устроил такую сцену с признанием, я прямо не знал, как себя вести… Этакая коллизия! Прямо как в водевиле…

Вернув паспорт, Ванзаров потребовал, чтобы псковская труппа отправилась в боковую комнатку, где уже сидели венгерские цыгане со своими скрипками и дирижером, и не высовывала оттуда носа. Он же подошел к Лебедеву. Криминалист вытащил из пробирки пинцетом обмытые белесые шарики размером меньше пилюли.

– В вашем соуснике добавка нашлась… В сметане почти не видно… Ну, и язык у вас чуткий, сумели почувствовать и выплюнуть…

– Язык тут ни при чем. Зеркала помогли, – сказал Ванзаров, указывая на стену.

Лебедев обернулся к нему.

– Успели заметить, как подсыпали?

– В отражении.

– Кто-то из актеришек подсыпал?

– Фальшивый любовник постарался.

– Дело принимает другой интересный оборот. Раскрыть бы убийство до наступления полуночи и Нового года. Жаль пропустить праздник. Да и кухня в «Дононе» отменная… Так успеем?

– Вероятность есть, – ответил Ванзаров. – Важно определить, что в пилюлях.

– Можете не сомневаться, друг мой…

Судя по сдвинутым бровям, Аполлон Григорьевич был настроен более чем решительно. Он жаждал взять реванш у смерти, которая опять обыграла его.

4

По обыкновению, Курочкин возник из воздуха. Ванзаров спросил, куда делся господин, что вошел в зеркальный зал, а потом стремительно выбежал из него. От филера нельзя было укрыться. Тем более господин Кошляков не покидал ресторан, четверть часа назад отправился в мужскую уборную, из которой до сих пор не выходил. Видно, живот скрутило. Ждать его возвращения Ванзаров не мог. Вместе с Курочкиным он вошел в помещение, отделенное от гардероба плотным занавесом. Пол был покрыт плиткой в шашечку, напротив рукомойников выстроилась шеренга дверей, ведущих в отдельные кабинки. Около ближней туалетный прислужник, пожилой мужчина благообразного вида, с полотенцем, перекинутым через руку, приложил ухо к двери.

– Господин до сих пор в ватерклозете? – спросил Ванзаров.

– Что-то задержался, – ответил прислужник. – Может, дурно стало…

– Слышали, как его рвало?

Прислужник выразил согласие молчаливым кивком.

Ванзаров забарабанил в дверцу:

– Кошляков, откройте!

В кабинке было тихо. Ванзаров приказал вскрывать дверь. Чем привел прислужника в смущение:

– Как можно-с… Неприлично…

– Я чиновник сыскной полиции, намерен арестовать подозреваемого. Открывайте, или вышибу дверь. Весь ресторан услышит.

– Рад бы услужить, но там щеколда…

Без лишних слов Курочкин извлек хитро загнутую проволочку, какую отобрал у домушника, просунул в щель, повернул и толкнул от себя. Штырь щеколды выскочил из гнезда. Филер распахнул дверь.

Кошляков стоял на коленях. Лицо свешивалось в ватерклозет, густо облепленный смесью желто-бурого цвета. Зрелище исключительной мерзости. Даже Курочкин, повидавший всякого, сдержанно кашлянул. Ванзаров потрогал пульс на шее и запястье. Пульса не было.

Приказав Курочкину никого не подпускать, пока Лебедев не осмотрит, Ванзаров выволок прислужника, которому стало плохо, и усадил на стул, чтобы старик отдышался на холодке. Очень кстати появился метрдотель, и без того встревоженный тем, что случилось в зеркальном зале. Мельпе боялся, что в большом зале узнают о происшествии, начнется паника. Праздничный вечер будет сорван, да и найдется немало гостей, которые сбегут, чтобы не платить. Огласка метрдотелю была не нужна.

– Господин Ванзаров, мне донесли, что вы из сыскной, – начал он.

– Вопросы, господин Мельпе, задаю я. Отвечайте точно, четко и по существу.

– Да-да, как вам будет угодно.

– Банкет в зеркальном зале оплатил господин Кошляков?

Ответ метрдотелю дался с некоторым трудом. Видимо, за соблюдение тайны получил дополнительное вознаграждение.

– Никак нет-с… Его заказала и оплатила… мадам Половцева…

– Вышло рублей на восемьсот?

– Чуть более… Полторы тысячи… Включая цыганский оркестр…

Сумма существенно превышала годовое жалованье чиновника Цензурного комитета Половцева.

Вероятно, у мадам Половцевой имелся свой капитал.

– Когда был сделан заказ?

– Третьего дня… Позже у нас было все занято… Стало популярно встречать Новый год в ресторане.

– В котором часу мадам Половцева появилась?

– Около восьми… Только начали накрывать…

– Она заходила на кухню проверять, как готовятся блюда?

Мельпе выразил глубокое возмущение.

– Что вы, господин Ванзаров. Это категорически запрещено. Только я имею право…

– Мадам указала, где именно расставить гостевые карточки?

– Именно так-с…

– Карточки сами печатали?

– Дело привычное, даем в типографию заказ.

– Кроме сообщения о запаздывающем хозяине вечера, что еще должны были сказать гостям?

Мельпе пожал плечами:

– Ничего-с… Только это… Далее следить за переменами блюд.

– Пожелания по приготовлению блюд?

– Ничего особенного… Разве только мадам просила сделать лимонад как можно кислее, добавив тройную порцию лимонной кислоты…

– А маринады?

– Тоже ее пожелание: сделать на крепком уксусе, подать прежде холодных закусок… Немного странно, но желание клиента для нас священно…

– Заметили, с кем Половцева общалась до банкета?

– Прошу простить, у меня столько дел… Некогда следить… Кажется, мадам выходила в большой зал, не могу быть уверен… А что случилось в мужской комнате?

– Гость умер на ватерклозете.

Ответ привел метрдотеля в состояние глубочайшей оторопи.

– В ваших интересах, чтобы об этом не узнали гости, – продолжил Ванзаров. – Сделайте так, чтобы официанты отводили всех отсюда.

Метрдотель поклялся самолично держать и не пускать. Два трупа в один вечер для него было непосильным испытанием. И в такой вечер! Что будет с репутацией «Донона» в наступающем году?

5

Судя по всему, Аполлон Григорьевич готовил сенсацию.

– Ну как, поймали вашего отравителя? – спросил он, хитро прищуриваясь.

– Его поймали раньше меня, – ответил Ванзаров.

Соображать Лебедев умел стремительно. Иначе не стал бы великим криминалистом.

– Мертв?

– Лежит в туалете. Его вывернуло наизнанку. Полчаса назад он ворвался сюда, заявив, что не может скрывать любовь к госпоже Половцевой. Вам определять яд.

Ванзарову пришлось удержать криминалиста, чтобы тот не побежал с саквояжем в мужскую комнату. Когда Лебедеву не терпелось заняться делом, он не слушал доводов разума.

– Как вас понимать, друг мой? Два трупа – а мы выжидаем?

– Это необходимо, – ответил Ванзаров. – Убийца до сих пор в зале. Если начнется суматоха, он уйдет. Поймать его будет практически невозможно. Доказать вину – тем более. Там дежурит Курочкин и кордон официантов. К трупу Кошлякова никто не притронется.

Аргументы подействовали, Лебедев остыл.

– Этот Кошляков ел грибы со стола? – спросил он.

– Опрокинул полный фужер лимонада…

– Лимонад, – повторил Лебедев, пребывая в раздумьях.

– Аполлон Григорьевич, нашли что-нибудь?

– В севрюге – желатин, в грибах – уксус. В шампанском – углекислый газ, в лимонаде – сахар. Безобидные пищевые вещества…

– А пилюли из моего соусника? – спросил Ванзаров.

– Вот это интересно. Под оболочкой содержится мельчайший порошок белого цвета с желтоватым оттенком, если смотреть под микроскопом – как ломаные кристаллы.

– У вас микроскоп с собой?

– У меня знания, друг мой.

– Что говорят ваши знания?

– Hydrargyrum chloratum, или хлористая ртуть. Или сладкая ртуть. Более известная как каломель.

– Насколько помню, это лекарство, продается в аптеках.

– Различие в дозировке. Съесть одну пилюлю – будет польза. А если горсть, как вам подсыпали, – большой вред.

– Но не смертельный?

Лебедев кивнул:

– Каломель переходит в Hydrargyrum bichloratum, то есть в сулему, если входит в соприкосновение с лимонной кислотой. Суточная доза сулемы – 0,01 центиграмм. В горсти пилюль доза была превышена многократно. То есть однозначно смертельная доза.

– А в лимонаде как раз лимонная кислота, – сказал Ванзаров. – Почти тройную порцию положили по просьбе мадам Половцевой. Она любит покислее.

Лебедев, торжествуя, вскинул руку.

– Конечно! Вы съедаете севрюгу со сметаной и каломелью, вам жарко, вы запиваете лимонадом. В вашем организме начинается мгновенная реакция. В судебно-медицинской литературе описаны случаи, когда прием вишневой настойки с приемом пилюль каломели приводил к смерти. Что и понятно: в вишневой настойке содержится синильная кислота в незначительном количестве. Она взаимодействует с каломелью, обращая ее в синеродистую ртуть… Смерть от соединения каломели и лимонной кислоты тоже описана. Счастье, что вы не пьете лимонад, а пьете водку. Я всегда говорил: водка – лекарство от всех болезней.

Ванзаров взглянул на безобидный кувшинчик лимонада. Как хотелось выпить холодного напитка.

– Надо предположить, что мадам Половцева знала, что ей нельзя пить лимонад, – сказал Ванзаров. – А господин Кошляков не знал…

– Неужели?

– Половцева отказалась освежиться после обморока. Остается логически предположить, что она выпила изрядную порцию каломели перед этим. Берегла себя. А вот Кошляков наверняка знал, но в порыве забыл… И умер над ватерклозетом.

Аполлон Григорьевич поморщился, как от лимонада, который терпеть не мог.

– Зачем женщине самой себя травить?

– Отравила наполовину: она не пила лимонад.

– Но ела грибы! – воскликнул Лебедев. – Они маринованы в таком крепком уксусе, что издалека слышно. Каломель в соединении с уксусной кислотой дает такой же эффект, что и с лимонной. Даже сильнее… Надежная причина смерти…

– Она не знала о действии уксусной кислоты, – сказал Ванзаров. – Вот в чем дело… Придется срочно разыскивать ее мужа…

– Чего его разыскивать? Сергей Яковлевич в зале сидит, с друзьями пирует за два стола от моего… Мы с ним раскланялись… Славный малый из Цензурного комитета…

Ванзаров сдержал возмущение.

– Знакомы с мужем Половцевой – и молчите?

– Но вы же не спрашивали? – ответил Аполлон Григорьевич с невинным выражением лица.

6

Господин Половцев действительно оказался славным малым. Ванзаров выдернул его из-за стола посреди общего смеха, вызванного остроумным рассказом. Сергей Яковлевич покинул друзей, посмеиваясь. Он радостно принял новое знакомство, ничуть не удивившись чиновнику сыскной полиции. Все-таки в одном министерстве служат.

– Вам знаком некий господин Кошляков? – спросил Ванзаров.

Половцев принял вопрос за новую шутку.

– Знаком ли мне родной брат моей жены? Знаком ли мне мой милый шурин? Ну и вопрос, Родион Георгиевич. Насмешили…

– Он с вами за столом?

– С нами! – радостно сообщил Половцев. – Где же Арнольду еще быть! Убежал только куда-то, сейчас вернется… Все бегает, не может усидеть на месте…

– Не заметили, что Кошляков ел или пил?

Половцев откровенно засмеялся.

– Заметил! Арнольд ел и пил все, что было на столе! Давайте к нам? У нас весело…

– Прошу простить, дела, – ответил Ванзаров. – Где ваша супруга?

– Лиза? – спросил Половцев, будто у него было несколько жен. – Так она в Москве, сразу после Рождества уехала проведать мать и сестриц. У них там московское гнездо…

– Будьте любезны пройти со мной…

Приоткрыв дверь зеркального зала, Ванзаров пропустил Половцева. Тело загораживал стол. Лебедев распорядился, чтобы его накрыли простыней. Ванзаров подвел Половцева, откинул край, укрывавший лицо. Половцев замер, челюсть его отвисла.

– Лиза… Лиза… Лизонька… – проговорил он.

Пришлось удерживать, чтобы Половцев не бросился на тело жены. По щекам его текли слезы, он всхлипывал и причитал. Если игра, то это выше вершин мастерства. Горе Сергея Яковлевича было слишком искренним. Налить ему лимонада Ванзаров не решился, усадил на первый попавшийся стул. Сел рядом.

– Примите мои соболезнования, – сказал он.

Закрыв ладонями лицо, Половцев вздрагивал.

– Понимаю, как вам тяжело. Обязан задать вопросы, чтобы поймать убийцу, – продолжил Ванзаров. – Вы позволите?

Сергей Яковлевич еле заметно кивнул.

– Сегодня днем ваша супруга пришла ко мне и заявила, что вы хотите ее убить.

Половцев отнял ладони. Лицо его пропиталось слезами.

– Я… Убить… Лизу… Мою Лизоньку… Любовь всей моей жизни… Да вы в своем ли уме? Мы венчались по любви… Жили душа в душу… Собирались детишек завести… Какая глупость… Как она здесь оказалась?

Ванзаров не стал раскрывать, что мадам Половцева три дня как приехала, позавчера заказала в «Дононе» банкет.

– Выясняем, – ответил он. – Елизавета Андреевна рассказывала о клубе «Одиссей»?

Растерев глаза докрасна, Половцев засопел.

– Лиза говорила, что есть какой-то замечательный новый клуб, где можно весело проводить время. Обещала меня туда привести.

– У вашей жены имеются свои деньги или личный счет в банке?

– Наши деньги хранятся на моем счете… У нас все общее. Я выдал ей на дорогу значительную сумму.

– Сколько именно?

– Триста рублей.

– Ваша жена принимала пилюли каломели?

– Точно не знаю… Ей какой-то доктор прописал мочегонное или желчегонное, не помню.

– У кого она могла остановиться, вернувшись из Москвы?

Половцев пожал плечами:

– Ума не приложу… У брата точно не могла: у Арнольда квартирка маленькая… Разве гостиницу сняла…

Вошел Лебедев, показал знаками, что хочет немедленно сообщить что-то важное. Ванзаров проводил Половцева до двери, просил подождать в зале. Среди друзей горе переносить легче.

– Бедняга, – сказал Лебедев ему вслед. – Так вот, друг мой: этот ваш отравитель Кошляков сам отравлен каломелью. Вскрытие укажет точно, но внешний осмотр говорит об этом.

Взяв фужер, Ванзаров наполнил его до краев лимонадом.

– Не сочтите, Аполлон Григорьевич, за дерзость с моей стороны. Прошу вас позвать из зала одного господина.

7

Уверский вошел в зеркальный зал в прекрасном расположении духа. Ему было лестно, что сам великий Лебедев пригласил и ведет под локоток. Он поклонился Ванзарову, который пил лимонад большими глотками.

– Такая жара, что не могу остановиться, все пью и пью. Не желаете?

От лимонада Уверский вежливо отказался.

– У вас стол накрыт, а гостей нет, – добавил он.

– Гости мертвы, – сказал Ванзаров. – Изволите взглянуть?

Предложение было неожиданным. Уверский оглянулся на Лебедева, будто ища поддержки. Аполлон Григорьевич был строг и непроницаем.

– Ну, если настаиваете…

– Именно так, настаиваю… Вы же не только чиновник Врачебно-полицейского комитета, но и врач. Умеете лечить людей. На чем специализируетесь?

– Терапия внутренних болезней, – ответил Уверский.

– Благородно. Взгляните на труп…

Над лежащим телом Ванзаров приподнял простыню.

Уверский глянул и отвернулся.

– Какая трагедия: это же госпожа Половцева…

– Трагический спектакль, – Ванзаров опустил белую ткань. – Унес две жизни.

– Ужасно, ужасно. Но почему вы показываете мне?

– Дело в том, что автор этого спектакля мне известен, Александр Иванович.

– Неужели? – Уверский мирно улыбался.

– Блестящая идея преступления: чиновник сыскной полиции должен расследовать свое же убийство, не зная, что умирает.

– Не понимаю, о чем вы…

– Господин Кошляков погиб в мужской комнате, он ничего не мог рассказать. А вот Елизавета Андреевна успела дать показания. Нам известен автор двух смертей, господин Уверский.

Чиновник Врачебно-полицейского комитета не отпускал улыбку.

– Вы ошибаетесь, господин Ванзаров.

– Трудно разглядеть истину, когда она перед глазами. Все просто: Кошляков находит в Пскове актеров, Половцева снимает зал в «Дононе», чтобы устроить фальшивый банкет. Я выбран в качестве достойной мишени. Вы кормите Кошлякова и Половцеву пилюлями каломели под любым благовидным предлогом, например как противоядие, и предупреждаете не пить лимонад. Но забываете сказать, что нельзя есть маринады, в которых уксусная кислота. Кошляков разыгрывает приступ влюбленного и сыплет мне в соусницу гость пилюль, в горячке выпивает лимонад. Наверняка вы сказали ему, что это невинная шутка: господина полицейского хорошенько пронесет, да и только… На один вопрос нет разумного ответа: зачем вам понадобилось убивать меня? Зачем придумывать клуб «Одиссей»?

Уверский слушал, медленно кивая.

– Жаль, жаль, господин Ванзаров, что вы ничего не поняли. С тем и оставайтесь. – Он сунул руку в нагрудный карман, бросил что-то в рот и с силой раскусил. Что-то хрустнуло со звуком ореховой скорлупы.

Бросившись к нему, Лебедев сильнейшим захватом стал разжимать челюсти. Уверский отпихивал его руки.

– Он яд проглотил! – закричал Аполлон Григорьевич. – Помогайте!

Ванзаров принялся помогать, чем мог. Было поздно…

8

До наступления Нового года оставалось четверть часа. Метрдотель умолил оставить тела Половцевой и Уверского в зеркальном зале, чтобы не пугать гостей. Тело Кошлякова получилось незаметно вынести и отправить в полицейский участок. Лебедев остался с Ванзаровым. Курочкин был на страже у дверей.

Аполлон Григорьевич, не стесняясь, поедал порции севрюжины, закусывая грибочками. Аппетит его был силен и крепок, как всегда. Ванзаров к еде не прикасался, сидел в раздумьях.

– Что печальны, друг мой? – спросил Лебедев, работая мощными челюстями.

– Нелогично и нелепо.

– Что именно?

– Зачем убивать меня? Никаких дел, ни плохих, ни хороших, между мной и Уверским не было. Здоровались на приемах в министерстве.

– Кто-то попросил об одолжении. У вас врагов множество.

– Если Уверский хотел убить меня, мог найти десяток более простых способов.

– Всякое бывает, – сказал Лебедев, вытаскивая из зубов рыбью косточку.

– Не бывает, – ответил Ванзаров. – Половцева потратила полторы тысячи на банкет, еще столько же, чтобы нанять актеров… Таких свободных денег у нее не было… Откуда они взялись? Логично предположить: Уверский финансировал. Моя голова не стоит трех тысяч.

– Вы себя не цените…

– Любой беглый каторжник с Горячего поля пырнет ножом за пятерку. Мало того, Половцева втянула родного брата в авантюру. Втайне от любящего мужа приехала в Петербург, остановилась в «Англии». Пришла ко мне, чтобы заманить наверняка, зная, что на приглашение неизвестного клуба не поддамся. Отправила посыльного из гостиницы… И ради чего? Получить мой труп?

– За ваш труп многие готовы заплатить.

Можно расценить как комплимент. Логика считала по-иному.

– Так убийства не делают. Слишком сложно и непредсказуемо. Если бы я не пришел на банкет? Все напрасно? Половцева и Кошляков остались бы живы, но как устроили бы вторую попытку покушения на меня?

Аполлон Григорьевич отправил в рот порцию грибков.

– Выходит, не было красивой идеи: сыщик… прошу прощения, чиновник сыска погибает, расследуя свое убийство?

– Идея была. Наверняка. Как дополнение к главной игре.

– Игре? Что еще за игра?

Не было доказательств, только логическая цепочка. И оценка характера Половцевой психологикой. О чем в присутствии Лебедева лучше не заикаться. Психологику великий криминалист упрямо считал лженаукой. Ревнуя ее за победы.

– Единственное предположение, – в раздумьях сказал Ванзаров.

– Не томите, друг мой. – Криминалист вкусно причмокивал.

– Простой вопрос: почему Половцева сделала вид, что не знает меня, а потом подмигнула за столом? Для ее характера – откровенная странность.

– Волновалась, запуталась.

– Это нелогичный ответ.

– Неужели?

– Половцева не ошиблась и не испугалась. Потому что все случившееся, весь спектакль – это не покушение на меня лично.

– А что же?

– Дуэль. Честная дуэль с правилами и секундантами. Убийцы Половцева и Кошляков приняли каломель. И я должен был принять пилюли каломели. В живых остается победитель дуэли. А господин Уверский вроде арбитра. Секунданта. Половцева честно дала мне шанс уйти: я мог обидеться на ее глупую забывчивость. Когда подмигнула, дала сигнал: мы в игре, дуэль началась. Только она забыла мелкую деталь: зеркала в зале отражают то, что происходит за спиной. Без каломели лимонад был не оружием дуэли, а просто лимонадом.

Лебедев тщательно вытер рот салфеткой.

– Красиво, но никаких доказательств…

Ванзаров встал.

– Доказательство есть, – сказал он и подошел к телу Уверского.

Обыскав внутренние карманы пиджака, он вынул запечатанный конверт. На лицевой стороне имелась надпись чернилами: «Победителю».

– Это что такое? – спросил Аполлон Григорьевич, разглядывая послание.

– Приз, который секундант должен был вручить мне.

– Почему же не отдал?

– Его опечалил результат дуэли.

– Неужели?

– Вероятно, он сделал большую ставку на мою смерть. И проиграл. В этом клубе могут развлекаться опасными пари.

– Ставки были высоки?

– На мою смерть – наверняка. Тот, кто поставил, что уцелею, много выиграл.

– Эх, вот бы сорвать куш, – загрустил Аполлон Григорьевич, но тут же поправился: – Я бы ставил на вас… Всегда и во всем… Не тяните, открывайте приз…

Взяв столовый нож, Ванзаров поддел клапан и дернул. Внутри оказалась картонка, исписанная строгим прямым почерком. Трудно сказать определенно, но, похоже, этой же рукой было написано приглашение в «Донон».

Письмо сообщало:

«Господин Ванзаров! Если вы это читаете, значит, дуэль выиграли вы, а я проиграла. Оцените задумку нашего поединка: лучший сыщик столицы умирает, расследуя свое убийство. Очень жаль, что не вышло. Ничего не поделать. Такие правила. Членом клуба «Одиссей» становится победитель. Поздравляю. Вас ждет множество приключений. Это будет интересная игра. Вы будет ставить на кон свою жизнь, не зная об этом. Как жаль, что я этого не увижу. Прошу не сообщать подробности моему любимому мужу. Ему будет и так тяжело. Прощайте, Ванзаров, и добро пожаловать в «Одиссей»!

Игра начинается».

Пульчинелла

…И все-таки Варвара вляпалась в карантин. Как сырник в сметану.

Путешествуя весной 2020 года по Северной Италии, и замечая, как эпидемия нарастает и становится хуже, она еще понадеялась. Конечно, на авось. «Авось» не вывез, а подвел. Окончательно – в аэропорту Guglielmo Marconi[3]. В который она примчалась уже после объявления тотального карантина.

Стоило так спешить, чтобы узнать приятную новость: рейсы в Россию отменены. Все до одного.

Девушка на стойке информации, пряча доброту под маской, сообщила, что туристов будет забирать чартер. Когда – точно неизвестно. Не раньше чем дня через три. Или четыре. Как прилетят, так сразу. Если не отсюда, то из Милана. Это же почти рядом. Триста километров, какие пустяки.

В общем, Варвара застряла в Болонье.

Всему виной была жадность. Не та жадность, что толкает девушку от бутика к распродаже. Варвара страдала редким и тяжким типом жадности: жадность научная. Попав по гранту в Италию, она, что называется, дорвалась, набирая еще и еще материалы для кандидатской диссертации. Как какой-нибудь жадина Панталоне. Или скупой рыцарь. И все равно казалось мало. Жадность, как известно, наказуема. Порой в России, иногда в Италии. И вот возмездие: Варвара осталась бедной сироткой перед табло, на котором горел красный столб отмены вылетов.

Куда деваться? Города не знает, друзей нет. Ехать в Болонский университет, который стоял в планах, – бесполезно. Все закрыто, студентов и преподавателей разогнали на карантин. Надо искать гостиницу. Хоть бы кто помог одинокой девушке…

Желающие нашлись сразу, стоило Варваре выйти на стоянку. Около ее кроссовок затормозило такси. Водитель на чудовищном итало-английском спросил, куда синьорину подвезти. Варвара ответила на слишком правильном итальянском, что нужен недорогой отель. Совсем скромный. Сраженный родной речью в устах туристки, водитель выскочил из машины, распахнул дверцу и элегантно зашвырнул дорожный баул в багажник.

В машине пахло смесью табака и дешевого одеколона. С зеркальца заднего вида свешивался вымпелок с сине-красными полосами, белым крестом и надписью «BFC1909». Полосатыми наклейками были украшены дверцы и приборная доска. Не иначе таксист ярый болельщик, тиффози.

Какое место занимает местный клуб в чемпионате Италии, играет ли в нем красавчик Рональдо, Варвара не имела ни малейшего представления. Футбол был последним пунктом списка ее интересов. Причем вписан самым мелким шрифтом.

Развернувшись на сиденье, таксист обещал отвезти в отличный отель с самыми выгодными ценами.

Варвара не питала иллюзий насчет отелей, рекомендованных таксистами. Вежливо улыбнулась и ответила:

– Grazie!

– Откуда приехала такая красивая девушка? – спросил водитель и подмигнул. Чего делать не стоило.

Варвара привыкла, что к ней подкатывали не только такси: такова судьба блондинки в кудряшках. Цвет и завитки были натуральными, то есть от природы и предков. В ней был смешан варварский коктейль кровей стольких народов, что ничего, кроме блонда или жгуче-черного, вырасти не могло.

Блонд обогнал. Варвара была блондинкой. Милым котенком, которого рука тянется приласкать или обидеть. Вот только вид был обманчив. Глупый самец, посчитавший Варвару легкой добычей, быстро жалел об этом. Порой жалел больно. Глупец видит внешность. А на ней не написано, кто она такая. На Варваре вообще не было надписей. Она не носила футболок с принтами. Считая их выражением неуверенности и внутренних комплексов.

Варвара ответила, что приехала из Милана. Чтобы пресечь расспросы.

Такси резво тронулось, водитель завел разговор. Которого нельзя было избежать. Раз ее везли в «лучший отель в городе».

– Какие сериалы смотрите?

На вид таксисту было хорошо за сорок, без седины, одет в простую кожанку и клетчатую рубашку, тщательно выбрит, и не сказать, что злоупотребляет кьянти. Судя по потертому кольцу – давно семьянин. Наверное, дети взрослые. А может, и внуки пошли. Такой дедушка-живчик. Все это Варвара провертела в голове почти машинально. Как проделывала с каждым незнакомцем, с которым дорога сводила больше чем на десять секунд.

Она ответила, что редко смотрит телевизор.

– А я люблю кино! Старое кино… Оно было настоящим, не то что нынешнее. – И таксист пустился в рассуждения, как велики были Бергман с Феллини и как мелки по сравнению с ними нынешние «тарантины» и прочие «ридлискотты».

Варвара вежливо кивала, не вдаваясь в подробности. Чтобы совсем не увязнуть в разговоре.

За окном проносились незнакомые улицы. Они въехали в район современных домов. Такси резко тормознуло у невысокого трехэтажного особняка. То, что это отель, сообщала бронзовая табличка, на которой красовалось название: «Rocco e i suoi fratelli»[4].

Варвара невольно улыбнулась: куда же еще мог привезти старый киноманьяк. Что не помешало содрать с ее кредитки тройную цену за поездку. Таксист всегда таксист. Особенно когда везет блондинку-туристку.

Варвара утешила себя мудростью: «не обманутый турист – не отдохнувший». Хотя туристкой себя не считала.

От предложения донести сумку она отказалась. Не от обиды. Варвара считала, что современная девушка должна показать, кто теперь в мире хозяин. А хозяин сменялся. Мир мужчин трещал по швам. Надо было подтолкнуть, чтобы рухнул окончательно. Сама Варвара толкала его не слишком усердно, но не отказывала себе в удовольствии наблюдать обиженные физиономии мужчин. Когда ущемляли их эго. И другие места… в душе, конечно. Каких у мужчин – сколько угодно. Только они не догадываются об этом. Ну ладно… Сейчас не об этом.

Варвара машинально запомнила номер такси и подошла на рецепшен.

Ей поклонился портье с роскошной шевелюрой, подернутой сединой. Маска на лице скрывала возраст. Скорее – меньше тридцати. Судя по чистому лбу. Вместо фирменного пиджака на нем был обычный, только с бабочкой. Бейдж сообщал, что к нему можно обращаться Allen.

Холл был украшен киноплакатами. Многие друзья Варвары о таких фильмах не слышали, полагая, что в древности, то есть в 40–50 годах прошлого века, люди влачили жалкое существование без смартфонов. С чем она была категорически не согласна.

Варвара сделала комплимент коллекции, заметив, что плакаты выглядят подлинными.

– Вы правы, синьорина, они настоящие. – Портье чуть поклонился. – Все с блошиного рынка… Предпочитаете сладкую жизнь?

– Скорее ночи Кабирии.

– И куда же корабль плывет?

– Где земля дрожит[5].

– Браво, синьорина, с меня коктейль!

Разговор, малопонятный для друзей Варвары, которые без гугла не знают ничего, но во всем разбираются, доставил ей нежданное удовольствие. Вот бы еще и цены оказались такими же.

Из служебного помещения портье Ален вернулся с подносом, на котором красовался бокал с красным мартини и оливкой.

Варвара чуть пригубила. Было вкусно, как вкусна победа, пришедшая по щелчку пальчиков. Кстати, не наманикюренных. Варвара считала глупостью думать о красе ногтей. Она спросила номер дня на три или четыре, до чартера.

Ален сообщил, что выбрать не из чего, у них остался один свободный, и назвал цену чрезвычайно выгодную.

Фантастика: таксист не обманул. В надежности своей кредитки Варвара не сомневалась. А с такими ценами и подавно. Да и куда тратить? Карантин.

– Живите сколько нужно, – сказал Ален, принимая у нее паспорт. – Нас всех ждет тяжелое испытание – карантин. Неизвестно, когда он кончится. Все очень плохо. Город закрывается… Если у вас закончатся деньги, поверю в кредит. Девушке, которая знает кино, нельзя не верить…

Варвара поблагодарила.

– У нас маленький отель, синьорина, и мы соблюдаем правила. Муниципалитет ввел драконовские ограничения. – И портье огласил запреты: выходить нельзя, гулять нельзя, контакты с соседями по номерам запрещены. Выходить на балкон тоже нельзя. И курить нельзя.

Ален попросил сдать на хранение зажигалку или спички. Ни сигарет, ни зажигалки у Варвары не было.

Пришло сообщение от деда, который волновался, почему нет вестей. Варвара прочла и не стала отвечать сразу. Ей хотелось оказаться в номере.

Портье заметил заставку смартфона: на старинной фотографии сидел чуть полноватый господин с умными и красивыми глазами, какие во все века сражали девичьи сердца, с русым вихром и роскошными усами вороненого отлива. Несмотря на черно-белый снимок.

– Прошу простить, не могу вспомнить этого актера немого кино, – сказал Ален, кивая на заставку экрана.

Варвара не любила, когда заглядывают ей в смартфон. Как в душу.

– Мой предок, – сказала она, пряча смартфон в карман куртки. – Из императорской России.

– Важное лицо?

– Государственный чиновник…

Портье выразил уважение к памяти о корнях. У них, итальянцев, это считается чертой национального характера: не забывать предков.

Варвара согласилась: забывать нельзя. Да и кто ж ей позволит…

Отказавшись от помощи, она затащила баул на третий этаж. Дверь номера открыл магнитный ключ. Других в маленьком, но гордом отеле не было.

Номер выглядел просто. Если не сказать убого. Как студенческое общежитие. Кровать, стол, два стула, тумбочка. Узкий платяной шкаф. Кресло, развернутое к окну, как к телевизору. Комплект из «ИКЕИ». Хоть новенький, неободранный. Телевизора, кстати, не было, что Варвару не беспокоило. Бара нет. Что хуже. Но тоже терпимо. Душ такой узкий, что мыться можно, поджав руки. Окно широкое. Поискав, Варвара не нашла штор. Ни обычных, ни римских. Полная открытость. Из украшений – два постера в рамках. На стене у стола – «Секретные материалы», на другой – средневековая гравюра.

Зато воздух чистый. Кондиционер под потолком гнал свежий ветерок.

Варвара ощутила усталость. Скинула одежду, приняла душ, окунулась в махровое облако полотенца и осталась в футболке. Без надписей.

Пахло в номере не как в гостинице, душком санитарного средства, а домашними булочками.

Она уселась с ногами в кресло и вошла в соцсеть. Первым делом написала в личку своей подруге Насте.

Настя жила за счет популярного бьюти-блога про помады, кремы, шмотки и другие бесполезные вещи. С точки зрения Варвары. Зато в Милане и других модных городах Италии Настя бывала чаще, чем в продуктовом супермаркете у метро. Общих интересов у них не было. Ну, почти. Тем не менее это не мешало им дружить со школы. Как не мешали высшее образование Варвары и начисто забытая школьная программа Насти.

«Привет! Болонью знаешь?»

«Приветики! – тут же ответила Настя. – Там есть магазик с отличными скидками на бренды. Сказать адрес?»

«Нет. Отель «Рокко и его братья». Что скажешь?»

Настя помедлила и написала:

«Не слышала. Я в «Савое Реджинси» живу. Что ты думаешь про мужчину с фамилией Фунтиков?»

Интересы Насти не слишком обширны: если не косметика, то мужчины.

«Искрометно. Но Шпунтиков – надежнее», – написала Варвара и отключилась. Толку от Насти, как всегда, было мало.

Она забралась в общий чат:

«Привет! Кто бывал в отеле «Рокко и его братья» в Болонье?»

«Никогда не слышал (смайлик)».

«Не бывала (смайлик)».

«Такой есть? (три смайлика)».

«Это ресторан? Там вкусно?»

«А кто такие братья Рокко?»

«Это новая пиццерия? Там вкусно?»

«Уродское название для кафе…»

Друзья опять не подвели: глупость на любой вкус. Зачем только с ними водиться?

Закрыв друзей, Варвара спросила у поисковика. По-итальянски спросила, пробовала и так и сяк. Поиск выдавал фильм во всех вариантах. Как будто в Болонье такого отеля не было вовсе. И сайта у него нет. И даже странички в популярнной соцсети.

Не сдаваясь, Варвара ринулась на портал бронирования. Болонья предлагала десятки отелей. Кроме того, в котором сидела она.

Оставался проверенный способ. Варвара набрала заветный номер в мессенджере. Абонент «DEED» включился так быстро, будто держал смартфон на ладони. Или сильно ждал звонка. Что было недалеко от истины.

– Де-е-ед, привет! – сказала она, привычно растягивая «е», как тянут ус.

– Боже мой, кого я слышу? Неужели дражайшая барышня Варвара изволила снизойти…

Ну да, она провинилась. Чуть-чуть. Ну подумаешь, не разговаривала с дедом три дня. Ну, замоталась… Главное, не подавать виду, что осознает вину. Еще чего! Какая вина? Везет деду такой книжный подарок, что вина сразу загладится. Дед все равно любимый. И другого нет.

– Де-е-ед, слушай, я в заточении.

– Попалась в ловушку карантина?

– Немного не рассчитала.

– Где замуровали, дорогая? В Милане?

– В Болонье…

– А вот «мои друзья, хоть не в болонии, зато не тащат из семьи…».

Дед не мог без игр. Значит, простил. А куда он денется? Еще бы не простить такую внучку. Не внучка, персик! Ну, в каком-то смысле.

– Да-да, «а гадость пьют из экономии, хоть поутру, да на свои», – поддержала она.

– Вывод: не пей гадость. И вообще не пей. Больше одного коктейля.

– Я знаю.

– Как Италия?

– Как заколдованный дворец. Все закрыто.

– Материалы для диссертации?

– Почти собрала, – соврала Варвара, зная, что дед знает, что она соврала. – Де-е-ед, слушай, я поселилась в…

И тут интернет пропал.

Ну, спасибо замечательной компании на букву «М». Иначе про них и не скажешь, как славные ублюдки на букву «эм». После этой подлости Варвара твердо решила перейти к другому оператору. Как только вернется. Нет ничего хуже, чем подставить блондинку в роуминге. Даже если она забыла положить денег на этот треклятый роуминг. Таких обид прощать нельзя.

Надеясь на чудо, Варвара потыкала в мертвый мессенджер. Чудо надежды не оправдало. Оставалось смотреть в окно.

Окно выходило на задний двор. Вернее – задний двор других домов. Напротив стоял дом не выше отеля. В брандмауэре вырезано панорамное окно, наверняка после реконструкции нескольких квартир в большую студию. Разрушить старое и сделать новое, безликое, зато открытое. Окно окаймлял балкончик, на котором еле пяткам поместиться. Но они помещались. Голые пятки яркой брюнетки. На холодном цементе. Вообще брюнетка была столь горячей, что пятки были пустяком. Вырез легкого платьица и то, что им чуть прикрывалось, было куда интересней. Для мужского взгляда. Варвара лишь подумала, что девица одета как Барби-переросток.

Брюнетка курила в глубокую затяжку.

Варвара помахала ей. Просто так.

Брюнетка улыбнулась и помахала в ответ. Бросила сигаретку и медленно повернулась, будто демонстрируя, что прикрывало платьице с тыла. И тут было на что посмотреть. Роскошные формы должны вызвать женскую зависть.

Зависти у Варвары не было и в помине. Ей стало смешно. Такая итальянская итальянка. Она еще подумала: а не щелкнуть ли ее на смартфон?

Варвара не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась она в кресле.

На улице было темно.

Зато студия напротив залита светом. Варвара спросонья поморгала, не сразу понимая, это сон или уже нет.

Там происходило нечто странное. Крепкий, мускулистый мужчина в плотно облегающей майке, из которой лезли кусты волос, одной рукой держал брюнетку, а другой нещадно ее избивал. Рука была тяжела, брюнетку мотало, как листик на ветру. Наконец он взял ее за горло и ткнул в лицо смартфон. На котором было что-то опасное.

Задыхаясь в его лапище, брюнетка молитвенно сложила руки.

Ревность и кара за измену.

Что делать? Сидеть и помалкивать?

Варвара не умела быть безмолвным свидетелем. Она стала стучать в окно и кричать, чтобы немедленно прекратили. На таком расстоянии между двумя стеклопакетами такой крик не громче писка комара.

Нужно открыть окно. Варвара стала искать поворотную ручку, но ее не было. Окно закрыто наглухо.

Не разбивать же стекло в номере. Потом всю ночь мерзнуть. Да и кто дал ей право вмешиваться в чужую жизнь? Чего в семье не бывает? Особенно итальянской. Покричат и успокоятся. Хотя мутузить женщину с таким зверством – чисто мужская мерзость. Варвара считала, что бить женщину, даже провинившуюся, нельзя. Ну вот нельзя, и все. Табу. Ругать, обзывать, угрожать. Но руку не подымай. Иначе ты не мужчина, а баба. Ничем не лучше той, которую наказываешь. А еще растительность на груди развел.

Оставалось ерзать в кресле и смотреть.

Мужчина в майке отшвырнул смартфон и нанес такой удар, что брюнетка отлетела и лежала на ковре, скорчившись.

Варвара аж подпрыгнула: совсем перебор. Но куда там…

Волосатый поднял несчастную, выхватил нож и приставил лезвие к подбородку.

Это слишком. Даже для итальянских страстей.

Варвара вскочила и прижалась к стеклу, которое не пускало. А то бы она, конечно, перелетела через двор.

Почему брюнетка так покорна?

Куда смотрят соседи? Не могут не слышать криков…

Не опуская лезвия, волосатый говорил ей что-то, что исковеркало бешенством его не слишком приятное лицо. Брюнетка безвольно молчала. Убрав нож, он подхватил ее, отволок в глубину студии, бросил за арочный проем и сам зашел за него. Виднелись голые ноги брюнетки. Вдруг она стала быстро-быстро елозить ими, будто перебирала педали велосипеда. И так же внезапно затихла.

Из-за простенка показался волосатый. Его нож был густо заляпан красным, как и майка. В руке он держал…

Варвара шарахнулась в сторону и, держась стены, пошла к двери. Хорошо, что свет не включен…

Вниз она сбежала.

Портье Ален был занят просмотром черно-белого фильма по планшету. Он старательно не замечал футболки и босых ног. Постояльцы должны чувствовать себя как дома.

– Могу чем-то помочь, синьорина?

– Там, в соседнем доме, убили девушку, – сказала Варвара, не веря тому, что произносят уста ее. Как сказал бы дед.

– Вам показалось, синьорина.

– Ее избили и отрезали голову. – Варвара показала ладонью отрез.

Нельзя показывать на себе. Сколько раз бабушка говорила.

– Не может быть.

– Надо выйти и…

– Выходить запрещено, полный карантин.

– Тогда вызовите полицию…

Немного помолчав, Ален ответил:

– Это не поможет…

Варвара поняла причину его равнодушия:

– Вы боитесь? Боитесь мафии?

– Мафии нет. Больше нет. Как говорят. – Он помялся. – У нас тут не самый спокойный район. Мы предпочитаем не лезть в дела соседей.

– Какие дела – там преступление. Голову отрезали…

– Синьорина, мне жаль, что вам доставлено беспокойство. Ужин за наш счет.

– При чем тут ужин…

Который раз Варвара столкнулась с главным своим врагом – глупостью. Причем глупостью безнадежной и покорной. Что еще хуже.

Сделать вид, что ничего не случилось? Ну уж нет.

Невдалеке от отеля дежурил полицейский. Варвара приняла решение мгновенно. И пошла к дверям.

– Синьорина, нельзя выходить.

Толкнув дверцу, Варвара наткнулась на препятствие.

– Пожалуйста, откройте… – потребовала она.

– Синьорина, будьте благоразумны…

– Откройте, или я разобью…

– Как вам угодно…

Электрический замок прожужжал свободу. Варвара выскочила на улицу, забыв про холод. Полицейский обернулся. Он был в маске. Взгляд над маской не сулил ничего хорошего. Вот этой девушке в футболке с босыми ногами.

– Выходить нельзя. Вернитесь в помещение.

Варвара знала, что у нее несколько секунд.

– В соседнем доме убийство. Девушке отрезали голову. Я видела. Я свидетель.

От пяток до кудряшек ее просканировал строгий взгляд.

– Какой сериал смотрели?

Здесь то же самое: глупость. Причем глупость мужская, глупость при исполнении. То есть самая чугунная.

– Поверьте, я не сошла с ума: брюнетку избили и отрезали голову, – проговорила Варвара как можно спокойнее.

Полицейский кивнул:

– Будем считать, что я вас не видел. На первый раз… Вернитесь в отель, синьорина. Или сейчас же заплатите штраф полторы тысячи евро за нарушение карантина…

Таких денег Варваре было жалко. Тем более их и не было. В конце концов, какое ей дело. Пусть режут кого хотят. Эти непредсказуемые итальянцы…

Не глядя на портье, Варвара вернулась в холл и поднялась в номер. Не зажигая света, подошла к окну. В квартире напротив было темно. Наверняка заметает следы, уже замыл кровь. Как он будет выносить тело? Целиком или разрежет на куски? Или положит в холодильник?

Она жалела только об одном: забыла про смартфон. Могла бы снять и ткнуть видео в нос тупому полицейскому.

Ничего себе у них карантин начинается, что же будет дальше… Хоть бы скорее чартер домой. Как домой хочется! Домой Варваре захотелось так, как не хотелось ни в одной поездке…

Но один вопрос не давался: неужели только она видела этот кошмар? Неужели никто из жильцов отеля не смотрел в окно? Например, соседи справа и слева. Или в лучших номерах телевизор заменял окно?

Варвара приложилась к стене. Оттуда доносились шорохи и звуки. Вроде действительно работает телевизор. Хорошо, значит, она единственный свидетель.

Варвара залезла в кровать и проверила смартфон. Интернета и связи по-прежнему не было. Оставалось вытащить из баула стопку ксерокопий, которые жадно ксерила в библиотеках, и заняться чтением. Дисер важнее хорошенькой головы брюнетки.

В номер постучали. Портье принес ужин. За счет отеля.

Принципы важнее голода. Как сказал бы дед.

Она отказалась от ужина, как Ален ни уговаривал. Согласилась только на американо.

И заснула.

Проснувшись, Варвара залезала в душ, а как вылезла – выглянула в окно.

Если бы на балкон выставили брюнетку без головы, обмотанную в скотч, она удивилась бы меньше. Потому что на балконе покуривала девушка. От зарезанной новая отличалась наличием головы с огненно-рыжей шевелюрой. Прочие формы южной красоты, что спереди, что сзади, как и вырез декольте, были до удивления схожи. Правда, сигаретку она держала отстраненно, озирая окрестности.

Как показал опыт, курить на этом балконе вредно. Курить вообще вредно.

Как это понимать? Неужели волосатый держит гарем? Или новенькая просто наивная дурочка? Не знает, куда сунулась. Следов крови, конечно, не заметила. Решила: кетчуп пролит.

Предупредить, что ли?

Варвара принялась бить кулачком в стеклопакет и кричать что есть мочи.

Рыжая заметила шум, улыбнулась и приветливо помахала сигареткой.

Наивная дурочка…

Пиля ладошкой по горлу, Варвара еще тыкала пальцем в глубину студии и старательно выговаривала губами слова «убийство», «опасность» и «спасайся».

Девица смотрела на странные манипуляции, как смотрят на прыжки обезьян в зоопарке. Пока не засмеялась так, что выронила сигарету.

Обернувшись, она что-то крикнула в глубины студии.

На долю секунды Варвара оказалась проворнее: спряталась за раму, подглядывая одним глазком.

На балкончик втиснулся волосатый. Чистая майка все так же обтягивала плотное тело. Рыжая, смеясь и тыкая пальцем в Варварино окно, что-то быстро рассказывала ему, повторяя жест ладонью. Мужчина мрачно поглядывал, куда ему указывали.

Варвару пробрал нехороший холодок, холодок страха. Все-таки свидетелем быть не так легко. Особенно когда имеешь дело с мафией…

Только подумав, Варвара сразу поняла: ну конечно, это же настоящий мафиози… И морда такая омерзительная. Наверное, прячет нож за спиной.

Волосатый шлепнул девицу там, где кончалось платьишко. Рыжая послушно скрылась, болтая без остановки. Мафиози достал смартфон и, сильно жестикулируя, стал разговаривать. При этом упорно разглядывая ее окно. За которым мог скрываться свидетель.

Свидетель действительно скрывался. Варвара не могла заставить себя оторваться от стены. Она представила, как волосатый присылает подручных проверить, кто живет в номере. И что она видела.

На портье рассчитывать бесполезно: пропустит без сожалений. А ей одной выкручиваться перед бандитами, играть в дурочку.

Правильно дед говорит: «Любопытство – не порок, а проклятие». Это у них семейное…

Варвара стала лихорадочно искать решение.

Бежать? Некуда. Везде карантин. Паспорт у портье, данные известны. Пока чартер прибудет, ее успеют несколько раз прикончить. На полицию рассчитывать нельзя: они тут все местные, знакомые, братья и сестры. Мафия, одним словом… Остается один слабый шанс…

Варвара спустилась на рецепшен и одарила портье улыбкой. Иногда она умела улыбаться.

– Доброе утро, синьорина. – Ей ответили улыбкой. – Завтрак через десять минут.

– Могу попросить вас об одолжении?

– Сколько угодно, синьорина.

– Если вдруг какие-то… люди, – Варвара не стала говорить «мафиози», – будут спрашивать, кто живет в моем номере, скажите им, что номер пустой. В нем никто не живет.

– Мы не даем сведения о гостях.

– Тем лучше. Я могу на вас рассчитывать?

– Разумеется. Фанаты настоящего кино должны помогать друг другу.

– Закон омерты, не так ли?

Алан улыбнулся.

– Обещаю, синьорина, не выдать вас на растерзание мафии…

– Буду вам признательна. – Голод сообщил Варваре, что пора его накормить. – Завтраки у вас внизу?

– Обычно да. Но теперь гостям запрещено находиться вместе. Завтрак будет доставлен вам в номер. Прошу извинить, карантин…

Ну да, теперь на карантин можно списать все что угодно… Главное, чтобы не списали ее остывший труп.

Варвара только вернулась в номер, как прибыл завтрак.

Булочки был чудесны, как в детстве у бабушки.

…Варвара проснулась в темноте. Она не могла понять, сколько прошло времени и сколько сейчас. Она немного потеряла себя. Голова была чистая.

Приподнявшись на локтях, Варвара увидела свет, который щедро лился из студии напротив. Шестеренки заработали.

Не выдавая, что живет в номере, Варвара добралась в темноте в ванную и долго плескала в лицо ледяной водой. В комнату она вышла в полной боевой готовности.

На столе нашлась бутылка минералки. Наверняка оставил заботливый портье.

Варвара припала и жадно выпила до дна. Как будто с похмелья. Которого не было. И плюхнулась в кресло.

Ну, какая программа на сегодняшний вечер?

Посмотреть было на что. Посередине студии стоял мафиози. Вокруг него, прячась и не находя спасения, металась рыжая девица. Волосатый метал в нее угрожающими жестами. Рыжая отчаянно рыдала и мотала головой. Он что-то от нее требовал, она отказывалась выполнять.

Варвара вспомнила про смартфон. Надо включить на всякий случай камеру. Чтобы были доказательства.

Наставив на окно, она ткнула иконку камеры. Ничего не случилось.

Смартфон, ее надежный друг и товарищ, прошедший через библиотеки Италии, отказался работать. Ни видео снимать, ни фотки делать. Такого предательства Варвара не ожидала. Оставалось наблюдать.

«Надо что-то предпринять», – подумала она, но сил не нашлось.

Она не заметила, как рыжая куда-то делась. А мафиози передвинулся к краю комнаты и угрожал пальцем кому-то в углу. Который Варваре не был виден.

«Опять девчонку бить будут…»

Мысли текли, как масло на сковородке. Варвара впала в апатию.

Развязка случилась мгновенно. Мафиози выхватил с левого бока огромный пистолет – Варвара слабо разбиралась в марках оружия – и дал залп. Из тупого ствола рвалось пламя, оружие чуть вздрагивало.

Когда обойма кончилась, мафиози приподнял пистолет к плечу и смачно плюнул туда, где должно быть кровавое месиво. Больше от рыжей ничего не могло остаться. Только крохотный шанс, что пули легли над ней. В качестве воспитательной меры.

– Да что же это такое?

Варвара вскочила. Надо любой ценой вызвать помощь…

Ален встретил ее вежливым спокойствием:

– Добрый вечер, синьорина. Не скучаете в карантине?

– Я знаю, что в доме напротив, – сказала Варвара.

– Неужели?

– И я знаю, почему соседи не обращают внимания.

– У нас не принято лезть в чужие дела.

– Соседи молчат, потому что их нет. Весь дом – притон. Там держат проституток. Их рабовладелец… – Варвара нарочно сказала это слово вместо «сутенер», которого не помнила по-итальянски, – только что расстрелял еще одну девушку. В качестве меры устрашения.

– Мне очень жаль, – помедлив, ответил Ален.

– Надо вызвать службу спасения, может быть, она еще жива…

– Я уже объяснял вам, синьорина…

– Тогда поднимитесь со мной в номер.

Портье колебался, но согласился.

Варвара предложила не включать свет. Ведь номер пустой.

– Смотрите…

Из угла, где осталась рыжая, вышел мафиози. Он еще сжимал оружие. Другая рука была замазана кровью так, будто сунул пятерню в банку краски.

Не торопясь, мафиози обтер руку о майку. На белом осталась красная полоса, которая зачеркнула надежду: рыжая – труп.

И тут мафиози подошел к панорамному окну и вгляделся в ночь. Что-то привлекло его внимание, что-то встревожило.

Варвара сообразила и кинулась на плечи Алену, заставив лечь: дверь в номер открыта, их силуэты видны на фоне коридора.

– Убедились?

– Нет, – ответил Ален, не вставая.

– Почему?

– Может быть, синьор разделал на кухне курицу.

– Автоматическим пистолетом?

– Может быть, он любит держать оружие.

– Я видела, как он разделал очередью рыжую девицу… У него руки в ее крови. А не курицы.

– Но зачем? Мафиози так не поступают.

– Все-таки они у вас есть… Это было наказание. Рыжая не хотела делать то, что от нее требовали.

– Мафиози так не поступают. Отрежут ухо или ноздри, но хладнокровно расстрелять женщину…

– Проститутку. Уже вторую. – Варвара предпочитала точность.

– Возможно, вы правы… Но тем более это не мое дело…

– Там девиц убивают, как кур!

– Сожалею… Если полиция его возьмет, дружки придут и покончат со мной. Или сожгут отель. – Портье боялся и не скрывал этого. – Ужин принесу в номер…

Он выполз, как под огнем. Варваре осталось сделать то же самое. Ползком добралась до кресла и чуть выглянула.

Мафиози вышел на балкончик и всматривался.

Варвара перестала дышать, чтобы не выдать себя движением. Мужчина с пистолетом, в майке, замазанной кровью, постоял, плюнул в темноту и вернулся в студию. Вскоре погас свет. То, что в углу лежит труп, его, как видно, не беспокоило.

Варвара выждала, сколько могла, и захлопнула дверь номера. Что создавало иллюзию защищенности.

Она уселась на кровати. Пора отложить эмоции и начать думать.

Думать Варвара умела. Чем приводила в трепет тех, кто видел в ней блондинку.

Она коснулась бесполезного смартфона и глянула на прапрадеда. Два скромных ордена поблескивали у него на шее и в лацкане.

– А ты как бы поступил?

Предок был молчалив и величав. Словно предлагал Варваре повторить то, чем пользовался сам: «Если задача не имеет решения, значит, решение надо найти в другом месте».

И Варвара решилась. Для начала она огляделась.

В номере не было ничего необычного. Над кроватью торчал постер там, где ревностные итальянцы вешают распятие. Но это верующие католики. А в современном отеле…

На репродукции толстый горбоносый дурачок делал танцующий шаг, высоко задирая коленки. Если бы Варвара не занималась историей театра, подумала бы, что это средневековый фрик. Но она занималась. Это был Пульчинелла.

Дурачок из комедии дель арте. Средневековый уличный театр масок, про который Варвара писала диссертацию. В ансамбле Панталоне, Бригеллы, Коломбины, Тартальи, Скарамуччи, Ковьелло, Капитана и Арлекина Пульчинелле выпала роль дурачка, которому достается на орехи. А почтенная публика потешается…

Кстати, где публика?

До сих пор Варвара не заметила ни единого жильца в переполненном отеле. Так строго держат карантин?

Что теперь?

А теперь вести себя так, будто она глупышка, по-прежнему ничего не поняла.

Варвара лениво пошаталась по темному номеру, при этом разглядывая все уголки и закоулки. Ей показалась, что она заметила то, что искала. Хотя не была уверена. Могло и показаться. В сущности, никакой разницы.

Она уселась в кресло, держа перед собой смартфон. Предок был нужен для уверенности. Ведь это он придумал логическую цепочку, о которой Варваре рассказал уже дед. Передал семейную реликвию, так сказать. Логическая цепочка такая хитрая штука: начни развязывать – конец обязательно выведет. Только куда?

Взявшись, Варвара нащупала первое звено: если все окна выходят на студию, почему никто из жильцов не видел преступлений? Неужели всем все равно? Или они спят? Или умерли? Почему никто ничего не видит?

Ответ был на поверхности: потому что они смотрят и, более того, получают удовольствие. Наверняка это отель садистов. Мафии все равно, на чем зарабатывать деньги: хоть на проституции, хоть на заказанных казнях проституток для богатых клиентов.

Как же она попала сюда?

Или ее выбрали за…

За волосы и кудряшки… Скоро придет ее черед…

Пора спасать жизнь. Зрители предвкушают, как она будет корчиться в руках мафиози. Что приготовят для нее: веревку? Биту? И отрежут голову на «бис»…

Она в плену. В заключении. И выхода нет… И дед не узнает, где сложила голову его Варвара… Если вообще голову найдут…

Но пока жива. Значит, имеет право на проверку.

Варвара быстро собрала баул и спустилась вниз.

– Я хочу уехать… Прямо сейчас.

Портье был спокоен.

– Вас что-то не устроило?

– Пришло сообщение: чартер на Москву будет подан через два часа…

– Прекрасно. Оплатите счет…

Варвара приложила карточку.

Ничего. Терминал выдал сброс платежа.

А потом еще три раза.

– Операция отклонена, – сказал Ален, возвращая кредитку. – У вас есть наличные?

В кармане завалялось несколько евроцентов.

– Не может быть. У меня на счету осталось… – она не стала говорить сколько, – достаточная сумма.

– Мне жаль…

Варвара бросила баул.

– Оставляю вещи. Съезжу в банк и сниму наличные. Вызовите такси…

– Такси отменены…

– Ничего, дойду пешком. Где ближайший банкомат?

– Выходить нельзя, везде полицейские патрули… И банкоматы не работают.

– Проберусь под покровом ночи…

– Как вам угодно. – Портье нажал открывание двери.

Варвара наметила найти ближайший участок полиции. И вернуться не одна… Но выйти из отеля не смогла.

Ее никто не держал за руки. Она сама не решилась. Полицейского не было. Зато поблизости от отеля прогуливался тот самый мафиози. И не один. Выгуливал плюгавую болонку. При этом не выпускал дверь из виду. Как будто кого ждал. Он был в куртке и рубашке, на голове бейсболка. Мирный горожанин. Но Варвара знала, что руки у него в крови. Те руки, что прогуливают болонку. Наверняка забрал у убитой девушки.

Какой негодяй: мало того что женщинам головы режет, так еще собачкой прикрывается. Взял бы хоть овчарку или бультерьера, а то комок шерсти. Трус. Стыд и позор. А еще мафиози… Чего такого бояться…

Уговоры не помогли. Ноги Варвару не слушались. Стояли на месте.

Мафиози прошелся туда и обратно. Может, в самом деле выгуливает собачку?

Или она с ума сходит?

Нет, ум еще при ней. Варвара повернулась к портье:

– Как мне проживать, если карточка не работает…

– Надеюсь, это проблемы в банке. Карантин… Все наладится… Я вам верю… Любители кино должны помогать друг другу. Ужин через десять минут. Могу еще что-то сделать для вас, синьорина?

Подхватив сумку, Варвара вернулась в номер.

Что испытывает заключенный, побег которого раскрыт? Копал подкоп, а выкопал к ногам охранника. Вот что испытывала Варвара…

Надо проверить еще одно звено логической цепочки. Как бы поступил ее предок?

Ален принес ужин и пожелал приятного аппетита. Варвара дождалась, когда портье наверняка окажется внизу. Из ужина ей была нужна чайная ложка. Притрагиваться к еде и не думала.

Покопавшись в глубинах сумки, Варвара нашла то, что искала.

Варвара села перед электрической розеткой по-турецки и осторожно воткнула в дырки заколки-невидимки. Держа на кончике пальца ложку, она задержала дыхание и скинула ее на невидимки. Главное – вовремя убрать руку.

Эффект превзошел ожидания. Внизу что-то глухо бухнуло, полоска света под дверью погасла.

Варвара выскочила в коридор. Автоматические замки отключились, приоткрыв двери номеров. Варвара распахнула ближнюю. Затем следующую и следующую. Спускаться на второй этаж не имело смысла: в номерах пусто. Совсем. Голые стены. Отель пуст. Ни одного маньяка, жадного до кровавых зрелищ.

Опыт удался. Что немного запутывало логическую цепочку. Не сильно. Варвара держала ее крепко. Она заглянула в лестничный пролет. Внизу метался лучик фонаря. Бедный Ален, не может починить. Не знает, где коротнуло.

Варвара должна изображать глупышку.

Она спустилась к стойке портье.

– Что случилось?

Ален был занят щитком, в котором дергал ручки автоматов, а они отскакивали обратно.

– Ничего, синьорина, не волнуйтесь… Возвращайтесь к себе…

– Мне страшно…

– Поверьте, бояться нечего…

– А где жильцы?

– Я всех успокоил…

Звучало зловеще. В темноте со светом фонарика – особенно.

Страшно Варваре не было. Ей было весело. Ложка оказалась сильнее автоматов электрического щитка.

Варвара вздохнула, как вздыхают женщины при мучениях неумелого мужчины:

– Не буду вам мешать, синьор…

– Крайне вам благодарен…

Вернувшись в номер, Варвара примерилась скинуть ложку. Но заметила, что смартфон в сети.

Сначала она отправила сообщение в соцсеть.

Друзья бурно комментировали и веселились. Чем подтвердили бесполезность себя и соцсетей. Затем Варвара набрала деда. Но дед, как назло, был в отдалении. Не отзывался. Что иногда с ним случалось.

Оставались еще одни толковые мозги.

Варвара набрала по вотсапу последнюю лучшую подругу, которой имело смысл звонить в трудный момент. Подруга была актрисой. Причем начинающей. Без постоянного театра. Перебивалась антрепризами. Зато Кира обладала интуицией и сообразительностью. Редкой не только в театре. Как видно, набралась мудрости из пьес. После Шекспира любую проблему распутать ничего не стоит. Вот только Кира, когда была так нужна, пребывала вне сети.

Варвара была одна. Оставалось последнее: служба спасения.

Варвара набрала «113».

Усталый голос девушки спросил, что случилось.

Варвара кратко, как могла, сообщила: напротив нее отрезали женщине голову, а другую расстреляли из пистолета.

Оператор спросила, какая у нее температура, не надо ли прислать врача.

– Не врача, полицию.

– Хорошо, диктуйте адрес… – Прикрыв микрофон, оператор сказала: – Еще одна сумасшедшая иностранка! Кругом видят мафиози… Только этого нам не хватало!

– Я не знаю адреса. Живу в отеле напротив дома, где произошли убийства.

– Как называется отель?

– «Рокко и его братья»…

– Такого отеля нет в Болонье, синьорина…

– Меня привезли сюда из аэропорта на такси…

– Номер такси помните?

Варвара назвала.

– Такой номер давно не используется… Могу вам еще чем-то помочь? Может, все-таки прислать «Скорую помощь»?

Варвара прикинула появление врачей, рассказ об отрезанной голове и расстреле. И отказалась. Из психиатрической клиники сбежать трудно. Да и дед расстроится…

– Засеките положение моего мобильного и пришлите полицию, – сказала она.

– Ну конечно! Сейчас подключаем спутниковую систему НАТО! Вы там держитесь, синьорина, не болейте!

Оператор отключилась. У оператора были настоящие проблемы. А не выдуманные.

Тут Варвара чуть не хлопнула себя по лбу: как же не сообразила? Геотаргетинг!

Зайдя в бесполезные соцсети, Варвара поставила метку на сообщении…

Капелька уткнулась в глухой район Болоньи, где не было отмечено ни одного отеля. Зато было название улицы. И номер дома…

В логической цепочке осталось вытянуть последнее звено. Без чего Варвара не покинет отель. Чего бы это ни стоило.

Ложка не выдержала скачков в сети и свалилась. Включился свет. А интернет пропал.

Варвара погладила ложку, сказав: «Потерпи, малыш», и вынула невидимки из розетки, чтобы оставались невидимками. Этот фокус еще пригодится. Не нужно, чтобы синьор Ален о нем узнал.

Она успела прыгнуть в кресло, когда после краткого стука вошел портье.

– Свет появился?

– Да, проблема решена. Позвольте на всякий случай осмотреть розетки…

– Это ваш отель.

Портье прошелся, наклоняясь и тщательно рассматривая. С чем и вышел из номера. Через пять минут загудел кондиционер. А через десять вернулся синьор Ален с ужином, пахнувшим домашней итальянской едой. Такой соблазнительный.

Как ни голодна была Варвара, но помнила: «В доме врага и пища горька». Как говорил ее дед, возвращаясь из гостей.

Сев на кровати лицом к стене, как раз под гравюрой Пульчинеллы, она принялась отрывать куски булочек, сыра, ветчины и бросать в щель между матрасом и стеной. Каждый выброшенный кусок просился в рот. Но Варвара терпела.

Осмотрев тарелки, она осталось довольна: полная иллюзия, что ужин съеден. Ей не надо было делать вид, что спит. Варвара так устала от пережитого, что провалилась в сон.

Или не заметила, как съела кусочек?

Утром она выбросила завтрак под кровать. И сделала вид, что уснула. Труднее всего оказалось лежать весь день, притворяясь спящей. Но Варвара справилась: тщательно продумывала план.

Настал вечер.

Она картинно проснулась, умылась и заняла место в кресле.

На балкончике курила свежая девушка славянской красоты. Мафиози что-то кричал на нее и прогонял, как вчера рыжую. Варвара терпеливо ждала.

И дождалась. Не прошло и часа, когда из глубины студии выбежала девица, спасаясь от разъяренного мафиози. Он держал толстую веревку, которой пользовался как кнутом. Девушка уворачивалась, но мафиози умело загонял в угол. Пока не загнал и не схватил за горло. Она брыкалась как могла. Мужчина был сильнее. Придавив ее к полу коленом, он скрутил из веревки петлю, накинул и приподнял, как щенка на поводке. Шея жертвы вытянулась, а голова запрокинулась назад. Мафиози потащил ее к балкончику с явным намерением наказать строптивую девку повешением.

Надо спешить. Варвара кинула ложку на невидимки, уже торчащие из розетки. Снизу долетел приятный хлопок. Теперь, когда ее никто не мог видеть, Варвара могла действовать. В свободную розетку воткнула кипятильник, подарок деда. Дед говорил: «кипятильник – друг артиста и дипломата». Варвара всегда таскала его с собой. Не зная зачем. Кипятильник был старый, советский, тяжелый и вызывал тревожные вопросы на досмотре в аэропортах. Но как пригодился!

Набрав номер «113», Варвара сообщила оператору адрес, по которому вот-вот повесят девушку. Ей обещали прислать ближайший патруль.

Не дожидаясь полиции, она скинула ложечку. Нужен был ток.

Как только вода в стакане забулькала, Варвара схватила ножку кипятильника, подержала на воздухе, чтобы хорошенько разогрелся, и, выдернув из розетки, вонзила в пожарную сигнализацию. Завыла сирена, с потолка полился душ.

План Варвары еще не закончился. Замотав руку полотенцем, она удобно прихватила кипятильник и оглянулась в окно. Вдалеке уже сверкали полицейские мигалки, двигаясь в направлении к дому мафиози. Оставалось закончить начатое.

Промокший синьор Ален ругался, но выключить сигнализацию не мог. На Варвару взглянул и продолжил бороться со щитком.

– Простите, синьорина, не до вас.

– Разрешите побыть в холле, мне страшно одной наверху…

– Делайте что хотите.

Что хотела, Варвара уже сделала: воткнув вилку кипятильника в розетку, для удобства гостей расположенную на рецепшен. И досчитала до двадцати. Без воды кипятильник нагрелся мгновенно.

– Синьор Ален, можно вас на секунду…

Портье оставил непокорное оборудование и повернулся к ней:

– Что вам нужно?

Варвара не стала объяснять. Ткнула спиралью кипятильника в бритую щеку портье. Советский кипятильник был силен. Вопль синьора Алена перекрыла сирена пожарных, прибывших на пожар.

Презирая крики поверженного врага, который поскользнулся и барахтался в луже, Варвара зашла за стойку рецепшен и увидела то, что ожидала: монитор, на который было выведено множество камер. Большинство – из ее номера.

А пожарные уже вломились в холл.

– Где очаг пожара? – крикнул старший.

– Очаг ликвидирован, – ответила Варвара. – У нас тут раненый…

Синьора Алена подняли за руки. Он ругался так, что смутил пожарных. Больше всего злясь, что белобрысая ведьма оставила след на лице. Что было правдой: щека синьора Алена украсила алая буква «О». Будет знать, как связываться с блондинками.

Варвара увидела, как к отелю подъехал патруль полиции.

Очень кстати…

* * *

…Комната была светлой и чистой, как мысли Варвары. Она без страха смотрела в лицо коммиссарио Филиппе. А коммиссарио тщательно рассматривал ее паспорт.

С виду он относился к породе мужчин, уверенных в своей неотразимости. Подобные красавцы слишком поздно догадывались, что Варварины кудряшки совсем не то, чем они кажутся.

Как говорится, наглость – не порок, но и глупость – не добродетель. Коммиссарио глупцом не был, несмотря на чернявую смазливость. Среди красавчиков редко, но попадались умники. Варвара знала, что наткнулась на редкий экземпляр. Жаль, что комиссариат полиции не лучшее место для приятного знакомства умных людей.

Коммиссарио изучил паспорт до корочки и положил гербом на стол. И посмотрел так, как смотрят полицейские в сериалах: с откровенным намеком, что преступнице лучше покаяться, чем тратить время.

Преступницей Варвара себя не считала. А потому смотрела беззастенчиво. Как в целом невинная овечка.

Взгляд коммиссарио не удержал и моргнул. Ага, проиграл дуэль. Будет знать, с кем связался.

– Жду объяснений, синьорина, – сказал он, глянув исподлобья. Как стрельнул из-за угла напоследок.

– Каких объяснений? – спросила Варвара.

– По какой причине нанесли ранение синьору портье. Кстати, как называется этот ужасный предмет?

– Ки-пя-тиль-ник, – проговорила Варвара русскими слогами.

Коммиссарио прислушался к звукам варварской речи и не рискнул узнать, для каких ужасных целей используют в России этот предмет. Подумав, что разумно бы запретить его к ввозу в Евросоюз.

– Отвечайте на вопрос.

Мирно Варвара сделала все, что могла. Что ж, сам напросился.

– Не буду тратить ваше время, коммиссарио, на рассказы о том, как мафиози в доме напротив жестоко разделался с двумя девушками и чуть не повесил третью, – сказала Варвара со спокойствием, от которого дыхнуло русским морозом. – Когда в полицейском участке блондинка рассказывает такой бред, ее считают сумасшедшей или лгуньей. Особенно когда вам известно, что происходило на самом деле.

Коммиссарио хранил спокойствие.

– Ближе к делу, синьорина. К вашему возмутительному поступку, – сказал он.

– Немного терпения, коммиссарио. Дойдем и до моего поступка. – Варвара умела брать инициативу на себя. – Факт первый: я оказалась в отеле, названия которого нет нигде. Даже в вашей службе спасения. Почему? Допустим, он такой скромный или новый, что не успел заявить о себе. Факт второй: синьор Ален уверял, что отель полон постояльцев. Я обнаружила, что в номерах никого нет. И даже мебели. Что за странность? Вероятно, номер, в который меня поселили, предназначен для чего-то особенного. Какие доказательства? Окна нельзя открыть, на них нет штор, нет телевизора, а мой надежный смартфон отказался работать. Даже записать видео. Превратился в бесполезный кусок пластика. Не говоря уже об интернете. Так бывает, когда рядом работает сильный глушитель. Я не слишком спешу? Мой итальянский вам понятен?

Филиппе сохранял истинно английское спокойствие. Не итальянское, нет.

– Ближе к вашему поступку, синьорина.

– Ближе некуда, коммиссарио: я не могла выйти из отеля. О, этот карантин от страшного вируса: на улице полицейский, который грозит штрафом. Моя карточка не проводит платеж, но при этом портье милостиво разрешает остаться в отеле. Мало того, приносит в номер завтраки и ужины, полупансион. Какая щедрость. С чего бы вдруг? Быть может, причину надо искать в том, что я сплю как сурок после завтрака, вкусного, как у бабушки? Зачем это портье? Ограбить меня? Сексуальные домогательства к спящей девушке? Ничего подобного не происходит… Логический ответ: чтобы показывать кровавые драмы за окном. У которого так удобно стоит кресло. Показывать мне. Успеваете, коммиссарио, за развертыванием логической парадигмы?

Офицер глянул через плечо на большое окно, заделанное зеркальным стеклом.

– При чем тут портье и ваша парадигма? – спросил он.

– Хороший вопрос, – сказала Варвара. – Но мелкий. Интереснее другое: зачем показывать мне ужасы? Первая версия: какой-то сумасшедший богач заказал подпольное реалити-шоу, в котором происходят настоящие убийства. Версия простая, понятная и доказуемая: мой номер и отель напичканы камерами. Которые выводятся на монитор портье.

– Неужели?

– Да. Только одна беда: она неверная.

– Почему? – спросил коммиссарио, будто вошел во вкус.

– Для этого шоу не нужна я, зрительница. Даже если предположить, что четвертой жертвой предстояло стать мне, куда проще сразу привести меня в тот дом, ударить по затылку, бросить в подвал связанную, или как у вас поступает настоящая мафия…

– Значит, эта версия неверна. У вас есть другие, синьорина?

– Вторая не менее очевидна: синьор Ален – маньяк. Помешался на кино, не стал режиссером и тайно снимает фильм для себя. Черный фильм. Тогда моя роль понятна: бедная невинная девушка, которая попала в ловушку и не может из нее выбраться. Судьба такой героини печальна: мафиози из дома напротив поймет, что она все знает, ворвется в отель, и бедняжка погибнет в страшных муках. Вероятно, забьют бейсбольной битой.

– Почему битой?

– Нож был, пистолет был, веревка для повешения была, – ответила Варвара, загибая пальцы. – Из популярного набора убийств невинной девушки остается бита. Яд в расчет не берем, не так зрелищно…

– А почему эта версия неверна? – Коммиссарио забыл, что недавно его волновала судьба портье.

– У такого фильма должно быть начало: героиня, то есть я, ничего не подозревает, знакомится с мафиози, потом видит, как он убивает девушек, впадает в панику, не может выбраться. Ну, и так далее. У маньяков детали тщательно продуманы. А какое тут начало: ну, приехала туристка, ну, поселилась в номер, ну, показывают кровавый треш. Никакой драматургии. Но самое главное: слишком много орудий убийства. Маньяки, как вам известно, коммиссарио, предпочитают что-то одно, на чем они зациклены… Вывод: эту версию отбрасываем.

Поборов себя, Филиппе спросил:

– У вас еще есть версия, синьорита?

– Есть, – сказала Варвара.

– Что это за версия?

– Для начала пригласите таксиста, который взял меня в аэропорту. Думаю, ему скучно смотреть из-за стекла…

Коммиссарио обернулся к зеркалу, будто оно могло утешить. Зеркало равнодушно молчало. Зато распахнулась дверь, и вошел таксист. Он сменил кожанку на шерстяной пиджак с белой рубашкой, воротник которой стягивала шелковая бабочка. Таксист сел рядом с коммиссарио без лишних приглашений. Настроение его было не слишком игривым. Как будто замучил карантин.

– Прошу простить, синьорина, что не представляюсь, – сказал он.

– Переживу, профессор, – ответила Варвара.

– Почему вы называете меня профессором?

– Видела вашу фотографию на сайте Болонского университета, – сказала она, блефуя, но блеф удался. Профессор переглянулся с коммиссарио. – Надеюсь, вам не придется закапывать мой труп в подвале комиссариата?

– Какова ваша третья версия? – спросил безымянный профессор, чтобы не поддаться заманчивой идее с трупом в подвале.

– Натурный эксперимент. Так у вас это называется? Вероятно, по заказу полиции. Вы проверяете реакцию современного человека, погрязшего в сериалах и киножестокости, на столкновение с настоящей, реальной жестокостью. Как себя поведет, что будет делать, как бороться за жизнь. Для полиции такие сведения крайне важны, чтобы знать поведение свидетелей. А для вас, профессор, знания психологии человека имеют ценность сами по себе.

Профессор издал звук, будто не может проглотить лягушку, что растопырила лапки у него в горле.

– Вы выбрали в аэропорту идеальный объект эксперимента, – продолжила Варвара. – Туристка, блондинка, смазливое личико, достаточно молода. Наверняка ничего, кроме смартфона, не знает.

– Подвело электричество, – оправдался профессор.

– Электричество ни при чем. Вы оставили… подсказки. – Варвара подобрала необидное слово. Кому приятно совершать «ошибки».

– Какие?

– Такси напичкано футбольной атрибутикой, а вы всю дорогу болтали о классическом кино. И все же главная подсказка была в номере: «The X-Files» на одной стене и гравюра Пульчинеллы над кроватью. Я немного занимаюсь комедией дель арте и знаю, что Пульчинелла – дурачок, над которым смеются. За окном происходило представление, как в театре: выносят отрезанную голову, расстреливают за кулисами. Самый сложный трюк: повешение. Тут нужен тонкий страховочный трос.

– Вы и его заметили? – в печали спросил профессор.

– Заметила. – Врать Варвара умела не моргнув глазом. – Но я не Пульчинелла. Отвечая на ваш вопрос, коммиссарио: синьор Ален получил от меня плату за мое участие в эксперименте. Его плата за риск. Согласны?

Профессор правильно понял, к кому именно обращен вопрос и кто будет разгребать проблемы. Он поднялся и протянул руку:

– Благодарю, синьорина, за уроки, мы их учтем. И поправим электрический щиток.

Варвара пожала жесткие пальцы профессора.

– Любому щитку можно устроить короткое замыкание, – сказала она.

– Откуда такие знания, синьорина?

– От деда.

– Кто ваш дед?

– Он был советским пионером.

– Чему он научил?

– Как заколкой выбить пробки.

– Полезные знания.

– Логика полезней.

– Откуда у вас логика?

– От прапрадеда, профессор.

– Кто был ваш прапрадед, синьорина?

– Он был великий человек, – сказала Варвара и тряхнула головой. – Вам не кажется, что мы говорим как в фильмах Тарантино?

Профессор задумался:

– Реальность и вымысел порой теряют границы… Жажду узнать, кем был ваш предок.

Коммиссарио тоже горел желанием.

Отказать горящим мужчинам Варвара не могла. И предъявила заставку смартфона.

– Какой приятный господин, – сказал профессор, вглядываясь в старинный снимок. – В вас заметны его черты… Глаза…

– Я знаю.

– Так кто же он, раскройте тайну! – почти взмолился коммиссарио.

– Самый великий сыщик императорской России. Служил в сыскной полиции Петербурга.

– Почту за честь узнать его имя.

– Его зовут Ванзаров, – сказала Варвара. – Родион Георгиевич Ванзаров.

Коммиссарио уже видел эту фамилию.

Раскрыв паспорт, лежавший перед ним, убедился: блондинку звали Варвара Ванзарова. Он только не мог знать, какое у нее еще и отчество…

Что сказать: блондинистые кудряшки взросли на крепких мозгах ее и предков. То ли еще покажут…

Ужасные сердца

Сведения о том, как выглядят врата ада, за последние века поступали противоречивые. Надежных очевидцев нет, а те, что уцелели, путаются в показаниях. Достоверности не хватает. Многие горячие головы рисуют фантастические картины, забавные, как детские страшилки.

А между тем стоит оглядеться, и сделаешь поразительное открытие: ворота в ад хорошо известны любому жителю Петербурга женатого состояния. Через них множество раз отправлялся он в краткие путешествия. И возвращался обратно. Ворот этих в столице не менее четырех. И только по глупому недоразумению называются они пригородными вокзалами. Хотя каждый, кто хоть раз отправлялся летом на дачу, знает, что это не что иное, как начало адских мук.

Вот, к примеру, Финский вокзал. В назначенный час каменное строение с приземистым куполом под шпилем буквально раздувается от напирающей толпы. Муравейник по сравнению с ним – место одиноких раздумий. В зале ожидания не протолкнуться от суетливых муравьишек. Каждый тащит столько поклажи, что удивляешься, как еще жив. В руках – по громадному свертку, при этом ухитряется нести какие-то коробки, за спиной болтается заплечный мешок. Кто же этот трудяга?

Конечно, заботливый отец семейства, что везет заказы и гостинцы отдыхающим на дачных просторах женушке и детишкам. Весь летний сезон в конце недели, а то и каждый день штурмует он врата ада и терпит на земле все, что его ожидает в загробном будущем. Нет числа мукам. Дышать нечем, пот льет в три ручья, воздух раскален жарой и теснотой. Все толкаются, суетятся, ругаются и спешат на поезд, чтобы оказаться к ужину на семейной веранде. Чем после Финского вокзала покажется ад? Курорт, не иначе.

Ну так вот…

Вечером июньской пятницы 1894 года атмосфера Финского вокзала бурлила ключом. Господа, покинувшие конторы и присутственные места, брали штурмом пригородный на шесть двадцать, паровозик которого пускал клубы пара и нетерпеливо фыркал. Толчки в бок, удары корзиной по затылку, отдавленные ноги и даже порванные пиджаки были привычными пустяками для опытных путешественников. Ругань и ссоры вспыхивали и тут же гасли.

Господа обменивались краткими, но емкими выражениями, на чем и расходились. На серьезное выяснение отношений не было ни сил, ни времени. Мгновенные стычки разнимал поток толпы, унося противников в разные стороны. Никто всерьез не принимал этот кавардак, резонно полагая, что не потолкаешься – не поедешь. Многие даже получали особое удовольствие от всей этой суеты. Раскрасневшиеся, но счастливые муравьи заполняли вагоны, деловито распихивали свертки, усаживались на лавки, открывали окна настежь и выпускали победный выдох. Чем не развлечение после конторской скуки.

Среди водоворота виднелся гранитный утес. Был он не столь уж гигантского роста, скорее обычного, облачен в скромный летний костюм светлого материала, голову покрывала легкомысленная соломенная шляпа с темно-синей ленточкой. Ничего не казалось в нем особенным или выдающимся, совершенно средний городской тип. Но каждый дачник удивленно останавливал на нем взгляд, еще не понимая, что так поразило. Когда же в распаренные мозги доходила причина, господина награждали презрительным, а то и осуждающим взглядом.

Действительно, выглядел он белой вороной среди отборно-черного воронья. А все потому, что не было у него ни котомки, ни чемодана, ни саквояжа, ни коробки, ни даже маленького фунтика с пирожными или конфектами. Руки господина были преступно свободны от всякого груза. Одну он засунул в карман брюк вальяжным образом. А другая… Да, собственно, другая ничего и не делала.

Такая неслыханная наглость – не иметь багажа на дачном вокзале – вызывала всеобщий интерес и кривые взгляды. Моложавый господин мало обращал на них внимания. Вернее, был глубоко равнодушен к общественному мнению. Ценой слишком больших жертв был добыт выходной в субботу. Пришлось обещать господину Шереметьевскому, начальнику сыска, что отслужит дежурным по сыскной полиции три воскресенья подряд. Что для молодого чиновника было в самый раз.

Получив увольнение, Ванзаров не думал утруждать себя: не он напрашивался в гости, его приглашали так настойчиво и ласково, сулили такой незабываемый день в неге дачных удовольствий, что пришлось поддаться. Предстояло редкое событие: полное безделье, когда заботливые хозяева только и делают, что суетятся вокруг, меняют блюдечко с вареньем, а тебе остается снять пиджак, ослабить галстук и насладиться чистым воздухом в удобном кресле до полного изнеможения.

Что-то подобное рисовало воображение. И хоть к дачной жизни Ванзаров был равнодушен, но пропустить случай не смог. На робкие попытки захватить гостинцы заботливые хозяева ответили решительным отказом. Видеть Ванзарова на даче – уже счастье. Какие еще подарки! И хоть в грехе гостеприимства приятель Макарский замечен не был, но, видно, женитьба меняет человека безвозвратно. Оказаться беззаботным гостем на чужой даче – настоящее развлечение для холостого мужчины. Надо пользоваться, когда дают.

Между тем, пока мы тут болтали, Ванзаров отстоял очередь к кассе, получил билет, протиснулся сквозь галдящую толпу, удивляясь, как приличные люди могут доводить себя до такого исступления, и кое-как забрался по крутой лесенке в вагон третьего класса. Дешевый билет был куплен не из любви к народу, а в целях экономии. На жалованье чиновника полиции первый класс – недостижимая роскошь. Протиснувшись к самому окну, несколько полноватый юноша оказался зажат между стенкой вагона и разгоряченным господином в клетчатом пиджаке. Снова его обдали презрением за отсутствие багажа.

Когда волнение посадки улеглось, пассажиры занялись осматриванием друг друга. Публика собралась вполне приличная, привыкшая экономить на билетах. Нашлись знакомые по регулярным вояжам, завязались разговоры, а в дальнем конце вагона угощались чаем из термоса. Прелести железнодорожной жизни, в общем.

Ванзарова молча осуждали. Соседи оскорбились вызывающе легким видом и отгородились стеной презрения. От этого он страдал куда меньше, чем от духоты.

Раздался паровозный гудок, состав дернулся и медленно поплелся по ухабистым рельсам. Из окна потянуло свежим ветерком вперемешку с паровозным дымом. Ванзаров вдохнул полной грудью и за отсутствием других развлечений стал поглядывать за пассажирами, пытаясь разобрать, что скрывается за обычными человеческими лицами. То есть тренируясь в молниеносном портрете. Это упражнение он считал крайне полезным для сыщика. Как важно с одного взгляда оценить человека, понять, кто перед тобой и что от него ждать. Для тренировки вагон давал широкий простор.

Самые разные типы и характеры. Вот только, подметив склонности человека, нельзя предсказать, на что он способен. Сидит добродушный господин, весельчак и балагур, а у него в дачном сарае, быть может, коллекция трупов. Под тихим обывателем может скрываться обыкновенное чудовище. Понятие зла каждый выбирает по собственной мерке. Для кого муху прихлопнуть невозможно, а другому старушку топором разделать – милое развлечение. Нет такой моральной цепи, чтобы сдерживала кровожадность человека. Вот и рвутся к свободе приключений. И никакой вины не чувствуют. На самом деле не видят ничего страшного в убийствах. Цепочка уж больно хлипкая. Так и хочется сорваться с нее. Никто не знает, как поступит, если будет уверен в безнаказанности. Уж очень сильно искушение узнать: как далеко позволено человеку окунаться в зверство. Есть ли дно и граница…

Пока опасные мысли бродили по извилинам, поезд доковылял до станции Шувалово, тяжело выпустил пар и остановился. В окне показалась пригородная платформа с одуревшим от жары дежурным.

Ванзаров опомнился, что разглядывает свою остановку, подскочил, чуть не сбив соседа с лавки, торопливо извинился и, возбуждая негодование, пробился к выходу. Как раз чтобы успеть спрыгнуть с подножки. Поезд отправился развозить дачников, а он попал в объятия. Его хорошенько тиснули и пообещали, что жена будет безумно счастлива. Ответив взаимностью, Ванзаров невольно оценил однокашника. Считаные месяцы семейной жизни оставили на Лешеньке Макарском неизгладимый след. Сразу видно: остепенился, успокоился и совершенно счастлив. Что, в общем, немало.

Дачный домик, снимаемый на лето супругами Макарскими, находился от станции на расстоянии приятной прогулки. Алексей развлекал рассказами о милых происшествиях дачного бытия, пока не передал в руки очаровательной супруги. Милая Марта встретила с таким искренним радушием, что Ванзаров смутился. Все-таки еле знакомы. И не захотел составить мгновенный портрет. Что составлять, и так ясно: девушка умная, волевая, взяла власть в свои руки, будет вить семейное гнездышко стальным кулаком. В общем, как обычно.

Ванзарова немедленно усадили за стол, над которым свешивались ветви яблонь, а закуски теснились к самовару. С дороги полагалось отдохнуть за чаем, ужин будет позже.

Макарский вдруг вспомнил, что ему нужно удалиться по срочному делу, гостя оставляет заботам жены. Такая суетливость была не в характере приятеля. А ведь недавно, как нормальный человек, падал лицом в тарелку салата. Как все же портит женитьба…

Углубиться в печальную мысль Ванзарову не пришлось. Марта завела типично женский разговор, смысл которого понять невозможно: что-то такое о мировой экономике, новинках искусства и политике Англии на Балканах, так что оставалось вовремя кивать и соглашаться.

Четверть часа тянулась так долго, будто целый век. Наконец Макарский откинул ветку яблони и плюхнулся в плетеное кресло. При этом имел вид чрезвычайно довольный, хотя несколько загадочный. Ванзаров подумал, что приятель запас какое-нибудь развлечение в духе университетских шалостей. И сейчас его спасут от женского общения. Но Лешенька как ни в чем не бывало налил чаю, взялся слушать жену, изредка поддакивая. Не ожидая подлости, Ванзаров заедал тоску отменным вареньем.

Светская беседа приняла столь интересный оборот, а воздух был столь чист и мягок, что Ванзаров ощутил признаки дремоты. Взор его подернулся дымкой, во всем теле наступила приятная расслабленность. Как вдруг около стола возник господин во фраке, словно соткался из воздуха. Без сомнений, он принадлежал к когорте дворецких, причем когорте отборной. Каждая пуговица идеально чистой сорочки кричала о достоинстве и прочих добродетелях. А строгость физиономии не поддавалась описанию. Воплощение всех моральных качеств – не иначе.

Дворецкий величественно поклонился, что выразилось в легком изгибе талии, и спросил: имеет ли честь видеть господина Ванзарова? Названный господин, сбросив сонливость, отпираться не стал: да, это он во всей красе.

– Велено передать вам. – Дворецкий протянул запечатанный конверт. Без подписи и почтового штампа.

Получатель уточнил: не перепутан ли адрес? Дворецкий уверил: письмо доставлено правильно. Более того, имеет честь дождаться ответа. В безвыходной ситуации оставалось взять нож для масла и взрезать плотную бумагу. Внутри был листок, на котором корявый почерк нацарапал:

«Господин Ванзаров! Прошу следовать за моим дворецким. Вопросы ему не задавайте, он все равно ничего не знает, полный дурак, хоть и представительный. Обещаю, дело для вас выгодное и легкое. Не пожалеете. Не тяните, а давайте сразу без долгих размышлений и сборов. Вопрос срочный. Жду непременно».

Подписи не было. Энергичное послание вызвало массу вопросов. Только задать их было некому. Супруги Макарские изучали содержимое чашек, а слуга воплощал саму неприступность. Быть может, другой чиновник, вырвавшись на отдых, послал бы это письмо на растопку самовара. Но Ванзаровым владела пагубная страсть: любопытство. Страсть не давала покоя и приносила одни неприятности вместо дохода. Справиться с ней было невозможно, сколько ни старайся.

Как будто другие страсти легче! Что-то не встречали мы победителей пьянства или игры на рулетке. А потому, отставив вазочку варенья, Ванзаров изъявил желание прогуляться. Друг с женой всячески поддержали его, обещав дожидаться к ужину.

Дворецкий указал следовать за ним.

* * *

Сквозь хилые заросли кустарника дорога вывела на огромную поляну со следами вырубленного вишневого сада. Посреди нее возвышался… как бы это сказать, не дворец, а фантазия русского мужика об английском фамильном замке.

Нечто каменное с зубчатыми башенками и конусами островерхих крыш. Двухэтажная крепость была изукрашена статуями и каменными завитушками, словно корабль, облепленный ракушками. Впрочем, дальнее крыло еще стояло в строительных лесах. Земля, из которой выкорчевали пни, поросла лысой травой прямо по разметке будущего европейского парка. Там и сям торчали цементные статуи аллегорических существ, среди которых теснились Разум, Вера и Милосердие. Все это великолепие окружал деревенский забор, в тени которого дети рвали лапки у лягушки, а седой козел, привязанный к доске, меланхолически жевал газету, как видно либерального направления. Ванзаров позволил себе насладиться зрелищем сполна. Дворецкий ждал безмолвно, пока его не спросили, куда дальше.

Внутренность дома отличалась не меньшей фантазией. Неограниченные возможности разметали по стенам бронзу подсвечников, хрусталь люстр и масло картин, а под ноги – неописуемые ковры. Про мебель и говорить нечего: полированная роскошь, да и только.

В конце мраморной лестницы визитера попросили подождать перед дубовой дверью, какой позавидует кабинет министра. Когда же она распахнулась, дворецкий церемонно изогнулся.

Навстречу шагнул хозяин. Мгновенный портрет обрисовал точно. Крепкий приземистый господин с отполированным черепом источал столько энергии, что хоть лампочку зажигай. Тело его имело достаточно ширины, чтобы огромная цепочка часов натянулась по жилетке в струну. Мясистые пальцы предназначались самой природой рвать и хватать, обручальное колечко терялось в складках кожи. Зато перстень, украшенный брильянтом с орех, горел немигающим глазом. Одним словом, хищник. Силен и опасен, как старый носорог. Вставать у него на пути не стоит. Раздавит – и не заметит. Всего добился сам, потому гордится волей и животной хитростью.

Уникальный экземпляр человеческого рода тщательно осмотрел юношу коренастого вида и остался в сомнениях.

– Уж больно молод что-то, – пробурчал он. – Не нашли чего получше…

В такой ситуации церемонии излишни. Заложив руки за спину, Ванзаров строго заявил:

– Изложите, в чем дело. И побыстрее. Я сюда отдыхать приехал на свежем воздухе, а не в кабинетах торчать.

К такому обращению господин был непривычен. Нахмурившись, грозно прорычал:

– Да ты кто таков?

– Чиновник сыскной полиции. Прошу не тыкать. Если у вас нужда, извольте в приемные часы в местный полицейский участок. Всего доброго…

И, развернувшись, направился к двери.

– Господин Ванзаров! Да погодите же! Родион Георгиевич, прошу вас…

От самоуверенной наглости не осталось и следа. Хищник признал в коренастом юноше равного. Ну или почти равного. Зубы и когти спрятал, став милым и пушистым. Гостю было предложено располагаться в кожаном кресле размером с бричку, а затем всяческие напитки и сигары. От подобной чести Ванзаров отказался. Уняв приступ радушия, хозяин представился Филиппом Филипповичем Сундуковым. Имя это чиновнику полиции ничего не говорило. Владелец новенького замка сторонился публичности. Большие деньги не любят славы, а любят тишину. Ну и ладно…

– Простите мою оплошность, – сказал он и даже улыбнулся. В сочетании с голым черепом разрез губ казался оскалом. – Думал, вы постарше будете. Мне рекомендовали вас как опытного и проницательного сыщика…

«Так и есть!» – вскричало внутри у Ванзарова, но внешне он остался невозмутим.

– Вот и не разглядел сразу. А теперь вижу: характер. Такой мне и нужен. Сговоримся.

Согласившись с оценкой своего характера, Ванзаров терпеливо ждал, не выражая интереса.

Сундуков поерзал и, видя, что помощи не дождаться, начал сам:

– О себе рассказывать не буду, что захотите узнать – и так разыщите, а чего знать не положено, касаться не будем. В этой жизни мне мало что недоступно. Честно скажу: могу купить, что захочу. Капиталец собрался такой, что лишний раз говорить о нем не стоит. Не поверите, если правду скажу, решите, хвастает Филипп, врет. Но и сами видите, какая красота вокруг. А во сколько это обошлось! Деньги, Родион Георгиевич, такая сила, что все может покорить. Все мне подвластно, ни в чем не знаю отказа…

Ванзарова так и подмывало вставить: «Я царствую! Послушна мне, сильна моя держава»[6]. Разум зажал язык.

Сундуков не унимался:

– …долго трудиться, чтобы всего этого достичь, но теперь могу позволить себе любой каприз. Вы еще человек молодой, так запомните совет: главные друзья мужчины – сторублевые банкноты. Не верьте другому. Это в поговорке «не имей сто рублей», а в жизни все иначе. Богатство – основа счастья мужчины. Его сила и гордость. Накопить трудно, но еще труднее сохранить. Понимаете, о чем я?

Нет, не понимал Ванзаров. Не было у него богатства, копить не собирался, а тем более сберегать. Да и какое богатство в полиции. Закон и порядок, да и только.

– Так вот… Пришло такое время, когда думать мне надо, что дальше будет, кому состояние передать. И вот тут…

Дверь распахнулась, пропуская беззаботный вихрь. С радостным криком в кабинет ворвался мальчик в коротких штанишках и бархатной курточке. За ним неторопливо вошла девочка, на вид постарше. Нянька осталась за порогом, не решаясь войти. Малыш устроился на коленях Сундукова и заявил, что у него важное дело. В мгновение Филипп Филиппович растаял леденцом, превратившись в нежно любящего отца. Потрепал курчавую головку, погладил по спинке и прислушался.

– Папа, папа! Мальчишки деревенские шоколаду не пробовали! Вот смешные! Давай куплю! Я им обещал! – лепетал ребенок, тяжело дыша, словно бежал издалека. Причина была не в спешке. Синева губ и темные круги вокруг глаз говорили о непорядке с маленьким сердечком.

Сундуков вынул пухлое портмоне и, не глядя, сунул купюру. Ванзаров невольно отметил: четвертная[7]. Жалованье простого рабочего за месяц.

Сын порывисто обнял батюшку за бычью шею, чмокнул и заспешил к двери. Девочка, выжидавшая в стороне, подошла и очень строго для ребенка ее лет заявила:

– Папенька, я собрала с няней малину, продала дачникам. Заработала рубль. Вот… – Она показала монету.

– Умница, иди играй. Видишь, у меня разговор важный. Ступай.

Спрятав денежку, дочка поклонилась и пошла за братом. На него походила общими чертами сундуковской породы.

– Вот ради кого стараюсь! – светился гордостью отец.

Тут следовало ввернуть комплимент, но Ванзаров не умел хвалить детей.

– Сынок мой драгоценный, Альбертик, наследник мой, надежда и опора моя. Будущий хозяин всего. Понимаете?

Чиновник полиции решительно не понимал. В первую очередь, зачем он понадобился. Он терпеливо молчал, что всегда вызывает уважение в собеседнике. Оценив столь глубокую мудрость, Филипп Филиппович передвинулся ближе, словно теперь начнется самое важное:

– Скажу начистоту. В воскресенье у Альбертика день рождения, исполнится шесть лет герою моему. Так что приготовил подарок: объявлю, что составил духовное[8], в котором назначаю его единственным наследником всего…

Ванзаров успел подумать: такой подарок ребенок вряд ли оценит.

Любящий отец продолжил:

– Поздравить Альбертика прибудут наши родственнички, негодяи и подлецы отменные, все как на подбор, да вы сами увидите. Так вот, мне надобно за ними присмотреть…

– Нанимаете охранником? – ледяным тоном спросил Ванзаров.

Сундуков скривился, дескать, не думал так низко использовать столь значительную персону:

– Была бы нужна охрана – роту стражников выписал бы. Мне мозги ваши нужны и умение анализировать.

– Как полагаете их использовать?

– Побудете с нами, присмотритесь, послушаете, выводы сообщите. Мне сказали: в людях тонко разбираетесь. Лучший сыщик в сыскной. Разве не так?

Что поделать, слаб человек на лесть. Ванзаров не был исключением. Поддалось что-то у него в душе на доброе слово. Он спросил, в чем причина такого поручения.

Филипп Филиппович заметно помрачнел:

– Чувство у меня появилось нехорошее. Чутью своему верю слепо, иначе бы ничего не достиг. Затевается что-то против Альбертика моего, сердцем отцовским чую. Зла ему желают. Кто эта гадина – не знаю. Потому и прошу разгадать, откуда может беда грозить.

– Подозреваете кого-то конкретного?

– Если бы знал, не стал беспокоить.

– Обязан спросить: подозреваете, что ребенка могут убить?

Сундуков глянул так, что у Ванзарова засосало под ложечкой.

– Пусть попробуют, в порошок сотру…

– Трудно предположить вред, который могут причинить пятилетнему ребенку в вашем доме.

– Понимаю. Поверить нелегко. Фактов у меня нет, какие вы у себя в полиции любите. Факты не нужны. Я сердцем чую. Разберитесь, нащупайте, откуда может ветер дунуть. А если скажете, что пустые твои тревоги, Филипп, то и слава богу.

В обязанности полиции входит предупреждать преступления. Но здесь даже не пахло преступлением. Скорее всего, чистейшая ерунда, страхи любящего отца. Или Сундуков что-то недоговаривает? Стоит ли тратить драгоценные выходные, чтобы следить за его родственниками?

Пока Ванзаров пытался выбрать между любопытством и ленью, Сундуков отошел и вернулся с пачкой новеньких десятирублевок, перетянутых банковской ленточкой.

– Аванс за труды. – Сверток подвинулся на край стола. – Завтра, когда выводы доложите, окончательный расчет. Столько же даю. Дело чистое, аналитическое, вы мне услугу, я вам благодарность. Никакого касательства к вашей службе.

Стопка манила. Виделся в ней отпуск-мечта на следующий год с поездкой в бессмертную Элладу. Еще книжный шкаф, набитый редкими томами, на которые только засматривался, и… Да мало ли на что молодому человеку можно потратить целое состояние. А две тысячи для коллежского секретаря за пару дней непыльной работенки – просто клад немыслимый.

И Ванзаров сдался. Вольный гений поработился злату, так сказать.

– Мне надо знать краткие сведения о подозреваемых… то есть родственниках, их биографии, отношение к Альберту и так далее, – сказал он.

– Нет, не нужно вам знать ничего. Рассмотрите чистым взглядом, может, заметите то, чего я не вижу.

Считая, что сделка состоялась, Сундуков перешел к деталям.

– Что вы из полиции, знать никто не должен. Скажем, мой деловой партнер… С этим вижу проблемку. Для партнера у вас одежка не подходит. Одно слово – обноски…[9] Ну ничего, быстро исправим…

На серебряный звон колокольчика явился господин в черной жилетке с портновской меркой. Надо же, какое совпадение! Гость был обмерен снизу доверху. Портной молча поклонился и исчез тенью. Надо понимать, костюм родится за ночь. Просто чудо. Хотя чего не могут деньги.

– Завтра жду пораньше, часикам к девяти. – Филипп Филиппович протянул ладонь. – Очень на вас надеюсь. Осветите окруживший меня мрак, как фонарь маяка.

После напутствия обратную дорогу Ванзаров нашел сам.

Супруги Макарские встретили дружеским щебетанием и накормили отменным ужином, рассказывая как бы случайно, какой Сундуков благодетель для всей округи. Ванзаров вида не подал, что знает, благодаря кому потратит выходные зря. Хотя не совсем зря. Пачка во внутреннем кармане делала жертву менее горькой. Он коварно отказался от водки, а пить одному под ласковым взглядом женушки у Лешеньки в горло не пошло. Точнее – не вышло. Так ему и надо. Не будет университетского товарища обманывать. Правда?

Дорогому гостю постелили на диване с окнами в яблоневый сад. Ворочаясь на новом месте, Ванзаров прикидывал, что дельце совсем пустяковое, заодно великолепная тренировка техники мгновенного портрета. Преступника ловить не надо, а логически определить, кто может готовить пакость. Плевое занятие для лучшего сыщика столицы. Комплимент логическим способностям так приятно ласкал гордость, что он невольно повторял слова Сундукова, пока не заснул совсем.

Утреннее солнце не успело выбраться из-за леса, а Ванзаров из постели, как на пороге объявился вчерашний портной. Из массивного свертка был извлечен отменный костюм, да еще сорочка с модным галстуком, и даже щегольские ботинки. Портной не ушел, пока господин Ванзаров не изволил переодеться. Одернул пиджак, разгладил лацкан, чуть натянул рукав и остался доволен работой. А уж как был доволен Ванзаров! Впервые видел в зеркале модного господина, который ему нравился. Прямо франт. Ну а госпожа Макарская зашлась от восторга, чуть молочник не выронила. Наверное, пожалела, что такого красавца упустила. Что с женщинами делает хорошо пошитый пиджак! Ну не в этом дело…

Просив не ждать к обеду и ужину, Ванзаров отправился в замок.

* * *

Около семейного гнезда кипела подготовка. Слуги бегали с корзинами провизии, горничные вытряхивали перины и постельное белье, повара чистили кур и капустные кочаны. А посреди хаоса возвышался Сундуков, следя и покрикивая: «Смотрите у меня, ротозеи, чтоб все было как на царском приеме! Иначе голов не сносить». Так грозен его окрик, что казалось, взаправду имеет власть карать и миловать. Хотя логика подсказывала, что домашнего палача с плахой даже его богатство не осилит. Не те времена, знаете ли, просвещение, личная свобода и все такое. Разве по шее дадут, да и то легонько, не батогами, а плеткой. Прогресс налицо.

Приближение раннего гостя Филипп Филиппович заметил издалека, прищурился, оглядел так и сяк и остался доволен.

– А ведь каков красавец! Хорош, шельма! – сказал он добродушно, похлопывая по плечу. – Ванзаров, вам годков… двадцать два, наверно…

– Двадцать четыре, – поправил гордый юноша.

– Вот и отлично! Лет семь еще послужите, связями обзаведетесь, чины получите, а у меня как раз невеста подоспеет. Девице замуж выходить в девятнадцать самое милое дело. А мужчине – как раз к тридцати. Идеальная пара.

Не ожидая невест с утра пораньше, Ванзаров искренно не понял, кого ему сватают.

– Дочка моя старшая, Лидочка. Кто же еще! Вы мне нравитесь, породнимся, всем обеспечу. Ну как, сговорились?

Юный чиновник вежливо отказался, сославшись, что такое решение надо хорошенько обдумать. Сундуков не возражал. Потом так потом.

– Видите, сколько хлопот! – пожаловался он. – И за всем глаз нужен, ничего сами делать не умеют, или разобьют, или перепутают. А тут еще кошка сдохла…

– Какая кошка? – из вежливости спросил Ванзаров, как будто интересуясь породой.

– Да кто ее знает, кошка и кошка. Их у меня с десяток подъедается на кухне. Одной больше, одной меньше – какая разница. Крыс все равно нет. Нашли дохлой за домом.

– Отчего околела?

– Охота вам о всякой ерунде беспокоиться! Слопала гадость – и готова. Подождите, скоро мои враги пожалуют, вот с ними и разбирайтесь… Вы еще животом няньки Федо́ры обеспокойтесь, дорогой сыщик.

– А с ней что случилось?

– Что с бабой глупой может случиться? Обожралась втихую, теперь и мается. Ладно, вы тут осмотритесь, а мне пора. Комната ваша на втором этаже приготовлена, рядом со всеми гостями… Будь они неладны.

Сундуков удалился в глубины дома, раздавая приказы каждому пробегавшему.

Что оставалось? Заняться изучением окрестностей.

Прогуливаясь вокруг дома и уворачиваясь от снующих слуг, Ванзаров неторопливо осматривал величественное владение. Окна на втором этаже были распахнуты, ветерок игриво взмахивал тюлем. Комнаты проветривают в ожидании гостей.

На первом этаже широкие ставни настежь. Из окна виднелась огромная гостиная с обеденным столом. Рядом библиотека и курительная.

Обойдя вокруг и не найдя труп кошки, зато сохранив костюм от известки строительных лесов, Ванзаров направился в дом. На гостя не обращали внимания. Слуги были настолько озабочены поручениями, что по сторонам не зевали. Перед ним задержалась скромная женщина, бросила пугливый взгляд, поклонилась и немедленно скрылась. От слуг отличалась добротным платьем и жемчужным ожерельем на впалой груди. Можно поспорить: явилась сама хозяйка дома, госпожа Сундукова. Вид ее указывал: власть мужа настолько крепка и тяжела, что жене остается повиноваться беспрекословно. Редкий случай в семейной практике.

Предусмотрительность Сундукова зашла так далеко, что в комнате Ванзарова ожидала парочка чемоданов. Якобы приехал из дальних странствий. Филипп Филиппович серьезно заботился, чтобы ничто не выдало обман, а сыщика приняли за гостя.

Не зная, чем себя занять, Ванзаров посидел на кровати, осмотрел пустой шкаф и решил еще погулять.

Коридор разделялся на две половины панорамным окном. Рядом с ним застыл хозяин, рассматривая что-то неприятное, судя по выражению лица. Заметив Ванзарова, подозвал властным жестом.

– Глядите-ка, стервятники слетаются…

Ласковый эпитет достался господам, подъехавшим на трех каретах. Из первой вышла пожилая дама с юношей, державшим ее под руку. Из другой – пара веселых и довольно молодых супругов. С последней изящно сошла стройная дама, закрывшая лицо дорожной вуалью.

– Кровопийцы, дармоеды, изверги, ох, была бы моя воля…

Лучше не знать, что бы случилось тогда. Море крови и горы трупов, не меньше. Как в пьесках Шекспира. Сундуков кипел ненавистью. Отставив дипломатию, Ванзаров спросил напрямик: зачем принимать гостей, если они так опасны?

Филипп Филиппович тягостно вздохнул:

– А что делать? Не прогнать же в шею. Хотя руки чешутся… Родственники, родная кровь, хоть и поганая. Смотрите за ними в оба глаза. Я на вас надеюсь…

Что скажешь: родственников не выбирают. С этим горем приходится мириться.

Ванзарова более не задерживали. Вместо того чтобы оценить возможных врагов наследника, он отправился на половину слуг. Ему указали скромную комнатенку.

Заметив чужого мужчину в дверях, Федора встрепенулась и попыталась встать с постели, на которой сидела, свесив ноги. Гость извинился за вторжение, просил не беспокоиться и вежливо поинтересовался самочувствием, между тем изучая няньку мгновенным портретом.

Женщина неопределимых лет отличалась крестьянским лицом и богатством форм. От нее веяло материнским жаром. Ничем иным, кроме воспитания детей, такая натура заниматься не могла. В это бесполезное дело она вкладывала всю теплоту своего безразмерного сердца.

В другом доме прислуга начала бы кривляться и показывать характер: еще чего, отвечать на вопросы посторонних. У Сундукова дисциплина была железной: раз гость спрашивает, значит, так надо.

– Благодарю, барин, – безропотно ответила Федора. – Уже полегчало…

– А что с вами произошло, почтеннейшая?

Вежливый юноша очень понравился Федоре: такой славный, милый, безусый, а хочет казаться важным, совсем еще несмышленыш. Мысли эти были столь ласковы и чисты, что узнай про них Ванзаров, наверняка бы не обиделся. Нянюшка, одним словом.

– Видно, съела что-то, – словно извиняясь, ответила она. – Так к горлу подступило, думала, наизнанку вывернет. Вот молочком отпилась, и вроде ничего… Благодарствую.

– Неприятность прямо с утра?

– Нет, еще вчера стряслось. Деток ужином кормила, и такая напасть… Не беспокойтесь, барин, все хорошо…

От души пожелав окончательного выздоровления милой женщине, Ванзаров отправился наблюдать за происходящим. Вооружившись аналитическим умом.

Дверь в большой холл была приоткрыта. Он задержался, чтобы оценить поле боя. В дальнем углу около камина расхаживал Сундуков, словно надутый индюк, посматривая по сторонам, явно ожидая появления кое-кого. Гости расположились в креслах вокруг.

Ванзаров подбирал фразу, с которой эффектно войти, как вдруг логика задала простой вопрос: «А что, дружище, ты собираешься выяснять?» Действительно, когда преступление уже налицо, можно нащупать ниточку, которая тянется к страху злодея, и на этом его поймать. Но если ничего не произошло, преступник наверняка уверен в себе. Знает, что умнее всех. А если никто и ничего не планирует вовсе?

К некоторому удивлению, Ванзаров осознал: понятия не имеет, каким образом блеснуть аналитическим умом. Как нащупать опасность, которой нет? И хуже того: как можно убить ребенка в доме его отца на глазах десятка слуг? Хоть аванс возвращай.

Осознав, в какое болото угодил, Ванзаров подумывал было попрощаться с хозяином дома.

Между тем гостей уменьшилось: молодая пара вышла из холла. Сундуков остался с пожилой дамой и ее спутником. И тут совесть подтолкнула Ванзарова в спину, он вошел в гостиную.

– Ну наконец-то! – закричал Филипп Филиппович. – А мы вас ждем. Так ждем… Правда, тетушка?

Ванзаров поклонился даме, забывшей свой возраст. Лицо ее изо всех сил боролось с морщинами, гордая осанка уверяла: «Я вас всех еще похороню». Пытается держаться манер богатой барыни, хотя живет на копейки. Ее сын, молодой человек невнятной наружности и мутного взора, казался сверстником чиновника сыска. Если старше, то на год или два. Не более.

– Позволь представить, мой компаньон Ванзаров из сы…

Сундуков вовремя запнулся, но возникла пауза.

– Сырьевые прииски Маньчжурии, – нашелся компаньон и добавил: – Золото, брильянты.

Молодой человек, представленный Алоизием, юным кузеном Филиппа Филипповича, не проявил и тени интереса. Зато Настасья Мироновна Начкина была чрезвычайно рада такому знакомству, захотела узнать о приисках. Видя, что дело заварилось, Сундуков немедля исчез. Ванзаров стал лихорадочно вспоминать детали золотодобычи. Из памяти всплыли дикие степи Забайкалья, «где золото роют в горах». На этом эрудиция иссякла. Оставалось, как тому бродяге из песни, проклинать судьбу. Такие слабости не к лицу золотопромышленнику.

– Вы, наверно, богаты? – мечтательно спросила тетушка.

– Не очень, миллиона два накопил, и только, – ответил Ванзаров, лихорадочно пытаясь вспомнить, что же там делали в степях с проклятым золотом. Этого не потребовалось. Настасью Мироновну словно сковородкой огрели. Она выпучила глаза:

– Два миллиона? И такой молодой! Вот, Алоизий, бери пример с…

– Родион Георгиевич…

– Бери с него пример! А то видали сыночка моего – двадцать пять лет, а ума нет. Так теперь уж и не будет. Разве только женить… Наверно, у вас жена и детишки уже имеются?

– Не люблю я детей. Мерзкие, сопливые, кричат, вечно под ногами путаются. Деньги на них тратить. Не люблю…

– Вот как? Ну что ж, ваше право… Как же с Филиппушкой подружились?

– Не друг он мне. Денег должен. Приехал должок получать. Трудно компаньон с деньгами расстается, силой приходиться вынимать.

Настасья Мироновна заговорщически подмигнула и поманила пальчиком. Приблизившись, Родион ощутил сквозь духи неубиенный запах старости.

– Племянничек мой еще тот кровопийца, – прошептала ему в ухо. – Так вы с него три шкуры сдерите. Не жалейте. Слову его не верьте: обманет. Но это – тсс…

– Да и сынок у него неприятный, – в тон ответил Ванзаров. – Какой-то дохлый, так бы и прихлопнул.

– За грехи это Филиппа… Слабенький он. Сама его не люблю. Но что делать, надо на поклон ездить. Такая беда. Средств у нас с сыночком никаких нет. Вот сундуковскими подачками перебиваемся…

Начкина опять подмигнула. А может, глаз дернулся. Словно заключив договор молчания с юным миллионером, она поднялась с трудом и, поддержанная сынком, поковыляла наверх. Переодеться к обеду, как светская дама.

Ванзаров отправился на поиски новых жертв. Они попались на мраморной лестнице. Веселый господин, приветливо замахав, крикнул:

– Родион Георгиевич, можно вас на пару слов?

Наверняка Сундуков уже оповестил о золотых рудниках Маньчжурии.

Родственник оказался так расторопен, что представился племянником – Семеном Кряковым и не забыл познакомить с женой, запросто названной Дусей. От Семена исходили волны дружеского расположения. Вот только бегающие глазки и острые морщинки на лбу указывали, что господин не так прост. Скорее всего, живет за счет Сундукова, за что его тихо ненавидит. Не служит, развлекается праздной жизнью, играет в карты – заметно по движению пальцев. Источает патоку, продаст и предаст за грош. Жена его… Моментальный портрет выдал диагноз: точное отражение мужа. Внешне довольна жизнью, но случись что – горло перегрызет за деньги. И мужа не пожалеет.

Семен стал выспрашивать, какое счастье занесло такого приятного господина в этот дом. Ванзаров не скрыл, что он не друг и не родственник, а почти враг, то есть беспощадный кредитор. Супруги переглянулись и молча пришли к согласию.

– Хотите совет, по-дружески, но под большим секретом? – понизил голос Кряков.

Ванзаров был не прочь получить дружеский совет.

– Дядюшку надо брать за горло… – костистые пальчики показали, как надо беспощадно душить, – и не отпускать, пока не сдастся. Рвите его на части, загоните в угол, разотрите в порошок. Тогда добьетесь своего. Мы на вашей стороне. Только я вам ничего не говорил.

Благодарность Ванзаров не выразил, но всем видом показал, что душить умеет.

– Никогда мне Сундуков не нравился, не доверяю ему, – добавил он мрачно. – Да и дети у него неприятные. Так бы пнул под зад. Особенно мальчишку. Избалованный негодник.

Блестя глазами преданной псины, Семен схватил ладонь золотопромышленника, стал трясти, приговаривая, как его понимает. И вдруг спросил:

– У вас правда миллионы?

– Всего два…

– Милости просим к нам! – выпалила Дуся. – Мы тут поблизости дачку снимаем. Будем сердечно рады. У нас, конечно, по-простому, но угостим на славу. И много чего расскажем… Правда, Сёма?

Муж поддержал приглашение. На чем и расстались. Супруги отправились в комнату готовиться к обеду, а Ванзарову потребовался глоток воздуха. Больно густая любовь варилась в этом семействе.

Он вернулся к прежнему маршруту во дворе.

От наблюдения забора и статуй отвлек блеск под ногами. Приглядевшись, Ванзаров заметил в траве что-то металлическое, оказавшееся серебряной крышечкой солонки. Внутри хрустальной емкости пересыпались кристаллики. Вероятно, кто-то из слуг обронил. Выпасть солонке неоткуда. Наверху жилые комнаты, внизу широкий холл. Сунув находку в карман, Ванзаров сделал круг и наткнулся на даму, курившую на свежем воздухе.

– Любите получать от жизни радость? – спросили его, окинув особенным женским взглядом. Таким, что сразу оценивает и материальные возможности, и прочие. И как им это удается? Ну ладно…

Моментальный портрет набросал эскиз: барышня глубоко отцветшего возраста. Считает себя тонкой натурой. Довольно взбалмошна. Истерична. Возможно, в одиночку пьет. Неудачную личную жизнь компенсирует свободным поведением. Слишком прямые черты лица и перетянутую фигуру считает эталоном красоты. Дорого себя ценит, хотя… Цену Ванзаров уточнять не стал, полагая, что маньчжурские рудники уже известны всем. Он сдержанно ответил:

– Я люблю деньги.

– Какой резвый мальчик. Мне такие нравятся. У вас есть страстный роман?

– Любовь, семья, дети – нет, это не мое. Особенно дети. Не выношу этих сопливых созданий.

Дама посмотрела так внимательно, словно не верила чуду. Даже выбросила папиросу.

– Маргарита Кунц. – Ему протянули для поцелуя иссохшую кисть. – Сестра жены этого чудовища. Вы мне интересны…

– Что можете предложить, чего бы я не купил за деньги? – спросил Ванзаров, наглым образом трогая ее пальцы.

Маргарита сощурила блеклые глазки:

– Об этом поговорим после… Нравитесь мне все больше, ценю такие сильные натуры. А с виду пухля… Останетесь до понедельника?

– Нежелательно. Получу с Филиппа долг и сразу уеду. Не хочу на дне рождения его сынка изнывать.

– Не спешите уезжать, – сказала Маргарита и ушла в дом.

Больше всего Ванзарову захотелось скинуть роскошный костюм, залезть в ванну и там долго тереться мылом с мочалкой. Или хоть в бане отлупить себя вениками. Многовато гадости налипло. Выводов не было, логика бурчала что-то невнятное, но в одном убедился наверняка: интуиция Сундукова не обманывает. И хоть предчувствия против правил лучшего сыщика, пардон, конечно, но тяжкий аромат преступления буквально пропитал дом. В самом деле надо быть начеку.

Из глубин замка вырвался грохот рынды, каким созывают на пожар или народную войну. Слуги мелькали своим чередом. Никаких признаков наступавшей опасности. Только возник дворецкий, спокойный, как труп, величественно пригласил на ланч: все уже собрались, Филипп Филиппович ожидает за столом. Оглушительный перезвон оказался сигнальным колокольчиком. Как и принято в настоящих английских замках. Конечно же…

Владелец рудников поспешил к семейной трапезе.

Стол накрыли в большом холле, стены которого подпирали новенькие рыцари в средневековых доспехах. Хрустальная люстра свешивались льдиной, грозя проломить стол, случись крюку сплоховать. Во главе застолья восседал Сундуков. На другом конце поместилось тишайшее существо, в котором внимательный глаз опознал безропотную супругу. По правую руку от хозяина оказалась милейшая тетушка с Алоизием. Слева – семейство Кряковых, рядом с которыми барышня Кунц. Как бы случайно пустой стул находился подле нее.

– Без вас не начинаем, милейший Родион Георгиевич, – без тени вежливости напомнил Сундуков.

Не просто гость, но суровый кредитор. Ванзаров не стал путаться в извинениях, а молча занял предназначенное место. Маргарита наградила томным ожидающим взглядом. Прочие родственники как по команде заулыбались, каждый по-своему, выражая дружелюбие врагу Сундукова. Только Алоизий был чрезвычайно занят ноздрей. До полного состава семейства не хватало Альбертика и Лидочки. Наверно, детям за взрослым застольем находиться не разрешалось.

Слуги разнесли густой мясной суп, от которого валил пряный аромат. В ранний ланч это блюдо не вписывалось. Но тут ведь не английский замок, отчего бы не поесть как следует, по-русски. Сундуков провозгласил тост за здоровье детей. Граненая рюмка в лапище казалась на удивления мелкой. Все покорно выпили и застучали ложками. Ванзаров не стал проверять, как ударяет водка в голову золотопромышленникам, пригубил осторожно. Зато налегая на суп, присматривался к сотрапезникам.

За столом царила тишина, натянутая канатом. Алоизий и Семен честно уплетали суп, милая Дуся осторожно косилась налево, но ее опережала Маргарита. Только тетушка Настасья Мироновна пребывала в задумчивости, изучая что-то на люстре, так что ложка безвольно повисла.

Обед обещал быть скучнейшей церемонией, как вдруг Сундуков отпихнул тарелку:

– Вам, господин Ванзаров, когда маленьким были, на день рождения что дарили?

Следовало сообразить, из какой жизни выудить воспоминания. Тут нельзя перепутать. Кто его знает, что дарят владельцам рудников в детстве. Ванзарову дарили книжки.

– Так, всякую мелочь, – лениво ответил он. – Побрякушки золотые, малахиты всякие, кажется, часы с брильянтами. Уже не помню.

Не ожидая такого, Филипп Филиппович растерялся, но быстро нашелся:

– Вот это я понимаю. А знаете, что мои дорогие родственники презентовали Альбертику? Нет, послушайте, это интересно. Тетушка заготовила чрезвычайно нужный подарок: аквариум с черепахой. Племянничек Алоизий, такой умница, – деревянный паровозик. В холодную зиму вместо дров пойдет. Но уж милая свояченица и того хлеще: книжечку с картинками! Великолепно, не так ли? Детей нищих чиновников и то лучше радуют.

Трудно надавать пощечины, не сходя с места. Сундукову удалось. Все, кто был за столом, спрятали глаза. Дамы и вовсе сдерживали слезы. Или что-то подобное.

– Если подарок от души, цена не важна.

Такой открытый вызов Сундукову давно не бросали. Тряхнув головой, словно зубр перед атакой, Филипп залился румянцем, грозившим лопнуть бешенством. Неизвестно, чем бы кончилось застолье, но прямой взгляд юного промышленника осадил Сундукова. Тот понял: они поменялись ролями и теперь главный вовсе не он. Сдал назад, пробурчал что-то и принялся за суп. А Ванзаров пожинал благодарные взгляды. Маргарита, чуть повернувшись, шепнула:

– Я рада, что наши комнаты рядом.

Этому Ванзаров совсем не обрадовался. Огорчать даму за ланчем – дурной тон. Еще, чего доброго, подавится.

Воцарившийся покой был нарушен хлопком двери. Нянька еле удерживала Альбертика за курточку, мальчишка вырывался. Спокойная Лидочка была рядом, но обгонять брата не спешила.

– Папа! Мне к тебе надо! – закричал Альбертик, тяжело дыша.

Сундуков махнул, дескать, пусть, все равно не отвяжется. Лица родственников приобрели слащаво-умилительный вид, обязательный при детях. Альбертик кинулся прямо к отцу. Зацепившись за шею, стал что-то горячо шептать на ушко. Судя по мягкости, расплывшейся по каленому лику, очаровательная детская блажь.

– Можно, милый, – сказал отец, потрепав по кудряшкам. – Беги, играй. Видишь, мы заняты. После покажешь…

К столу подступила Лидочка, как всегда очень серьезная.

– Папенька, можно я… – начала она, но папенька не стал слушать, отправил восвояси.

Нянькая забрала детей.

Родственники наперебой стали обсуждать, какой милый и смышленый мальчик растет, но под тяжелым взглядом Сундукова восторги выдохлись, как воздух из шарика. Обед завершился в тишине. Филипп Филиппович встал первым, объявив, что до ужина всяк может распоряжаться собой как ему вздумается. Ужин в восемь, не опаздывать.

Барышня Кунц бросала такие взгляды, что Ванзаров поспешил отговориться срочным делом. Быстро поднялся наверх и заперся в своей комнате. Следовало дать пищу логике, но пища обеденная оказалась столь обильной, что потребовалось скинуть пиджак и ослабить галстук. За ними ремень. И немного прилечь. Ну а что вы хотите?

Матрас был так мягок, из окна веяло таким приятным ветерком, что Ванзаров погрузился в уютные размышления. И не заметил, как мысли стали путаться, заплетаясь и клубясь, пока не утянули юный наевшийся организм в сладкий послеобеденный сон. Какой случается только на даче. Сами знаете…

Сквозь пуховую пелену он слышал, как кто-то ходил за стеной. Шаги были разные: тяжелые, как у пожилого человека, торопливые, как у молодого, кажется, шуршали юбки. Он слышал, как робко дернулась дверная ручка, кто-то поскреб мышкой вместо откровенного стука. Дверь его осталась запертой, а в комнате было так тихо, словно хозяин исчез. Вскоре суета, которая так раздражает в дремоте, стихла.

Внезапно пронесся топот, словно по коридору бегали в разные стороны. А дальше – звуки, которые не могли быть ничем иным…

* * *

Ванзаров очнулся от криков. Нет, не криков, а истеричного надрывного плача, от которого леденеет в душе отчаянных храбрецов. Так стенают от невыносимого, мучительного горя, с которым не справиться. Это не голос Сундукова.

Настольные часы показали начало шестого. Что было полной катастрофой. Аналитический ум наглым образом проспал три часа, вместо того чтобы внедриться в преступные замыслы. Крик набрал такую отчаянную ноту, что нутро полоснуло холодком. Ванзарова буквально снесло с кровати. Накинув пиджак и забыв про галстук, он выскочил за дверь.

В доме творилось что-то странное. На этаже толпилась прислуга, собравшись около двери в дальнем конце коридора. Люди не разговаривали, только старались заглянуть в комнату. Не разбираясь в сигналах интуиции, Ванзаров резко потребовал разойтись. Слуги отступили перед хамоватым гостем.

В детской свирепствовал чудовищный беспорядок, словно ураган прошел. Валялись скрученные простыни, мокрые полотенца, тазы с чем-то густо-желтым, стулья, кастрюли и какие-то склянки. По паркету разлилась коричневатая жидкость. И хоть окна были распахнуты, душил смрад. На полу сидела нянька, безвольно раскинув руки и глядя перед собой остекленевшим взглядом. На кушетке полулежала госпожа Сундукова с опухшим лицом. Прическа взлохмачена, словно от бега. Платье покрывали комки слизи. Она стонала однообразно, надорвавшимся свистом. Вдруг, рванувшись вперед, закричала:

– Чего вам тут? Вон!.. Вон!.. Не надо здесь…

Ванзаров посторонился. Женщину шатало. Ее подхватили и увели.

Отсюда виднелся уголок комнаты, отделенный нишей. На детской кроватке лежало что-то завернутое тряпицей. Белые простыни разукрасили багровые пятна. Странная избирательность зрения теперь отметила аквариум с черепахой, разноцветные кубики, паровозик с вагончиками, разбросанные книжки и кучи детских игрушек.

– Уходите, барин. Не видите, что творится…

В тишине голос Федоры еле различался. Ванзаровым овладело странное спокойствие, которое в трудную минуту отметает все лишнее. Чтобы силы отдать делу.

– Сыскная полиция, – заявил он и заставил себя зайти в нишу.

Мальчика спасали домашними средствами. Заворачивали в уксус, притирали, заставляли пить, но все было напрасно. Ребенок смотрел, неестественно вывернув головку. Рот его, чуть приоткрытый, казалось, улыбался, но вокруг губ разошлись широкие пятна кровавой рвоты. Выдержать зрелище было выше сил.

Ванзаров приказал себе собраться. Осматривать труп самому бесполезно, тут нужен Лебедев. Причина смерти не так важна. Сейчас главное – не упустить следы, которые могли остаться в этом кавардаке. Он обошел комнату, стараясь запомнить любую мелочь, каждую деталь. Явной улики, которая сразу дала бы зацепку, не нашлось.

За дверью раздался шорох. Расталкивая слуг, в детскую влетел господин с докторским чемоданчиком. Он так спешил, что где-то потерял шляпу и хватал воздух ртом. Тут же кинулся в нишу. Нагнулся над телом, пощупал пульс, посмотрел зрачки и отошел молча. Досаду надо было на ком-то сорвать.

– Вы кто такой? – накинулся он на Ванзарова. – Посторонним здесь делать нечего. Убирайтесь, живо…

Пришлось объяснить, что гость уже не посторонний. Доктор выразил удивление расторопности полиции, брезгливо пожав плечами. Теперь спросили с него.

– Тасич Сергей Иванович, – представился он, отменив поклон вежливости. – Домашний врач семейства.

– Почему опоздали?

– Не опоздал, а прибыл за десять минут. Чуть лошадь не запорол. Сколько предупреждал: чуть что – сразу посылать за мной. Понадеялись, что сами справятся. Вот результат.

– Такое уже случалось с… Альбертом?

Тасич презрительно скривил губы:

– Такого, господин полицейский, случаться не могло. У младшего Сундукова было… слабое сердце, диагноз вам все равно ничего не скажет. Этот финал к его болезни не имеет никакого отношения.

– Поясните.

– Разве сами не видите? Или вас этому не обучали?

– При осмотре трупов обязан полагаться на мнение эксперта. К сожалению, здесь его нет. Сейчас пошлю в участок, – ответил Ванзаров с невозмутимым видом.

Сергей Иванович присмотрелся к полноватому юноше в великолепном костюме без галстука.

– В сыскной полиции имеют возможность так одеваться? – спросил он.

– Только те, кто по долгу службы выполняет особое задание. Иногда во фраке, иногда в лохмотьях нищего.

– Ах вот как… Не подумал…

– Необходимо ваше предположение о причине смерти.

– Предполагать незачем. Я не криминалист, но скажу наверняка: отравление.

– Сильный яд?

Тасич заинтересовался:

– Почему так решили?

– Еще три часа назад ребенок был здоров и полон сил, – ответил Ванзаров. – Должно быть, что-то быстродействующее.

– Вынужден огорчить: самый примитивный мышьяк… Оглянитесь, следов достаточно.

– Не знал, что от мышьяка наступает такая быстрая смерть.

– В обычной практике – верно. Тут другой случай. Альберта знаю с рождения. Отцу давно говорил: с таким больным сердцем нужен особый режим. Но Сундуков упрямый, как… сами видели. Его наследник должен жить нормальной жизнью – и точка. Вот результат. Достаточно небольшой нагрузки на организм, что сделал мышьяк, чтобы сердечко не выдержало. Стоило чуть подтолкнуть – ниточка оборвалась. К сожалению, даже если бы успел, мало что мог сделать.

– Кто знал о диагнозе?

Доктор искренно удивился:

– Все до последней прислуги. Никакого секрета из этого не делалось. Сундуков гордился, как сын растет назло мне. Это он так заявлял.

– Есть предположения, как попал яд?

– Наверняка только вскрытие определит. Думаю, самым обычным образом: через рот. С какой-то пищей. Я, конечно, еще посмотрю тело, но сомнений практически нет.

Хлопнув себя по карманам, словно птица на взлете, Ванзаров извлек солонку:

– Буду крайне признателен, если определите, что в ней…

Осторожно принюхавшись, Сергей Иванович отвинтил крышку, на ладонь пересыпать не стал, а использовал чайную ложку, вынул из саквояжа флакончик с пипеткой и капнул. Горка соли окрасилась коричневым колером.

– Не экспертиза, а фокус доморощенный, – пояснил он. – Но в нашей сельской местности меня не раз выручал. Вам, как полицейскому, известно, что две трети отравлений совершаются мышьяком. Жена приревновала мужа, муж вообразил, что сосед – любовник его благоверной, ну и так далее. В горении страстей используют то, что под рукой. Да что вам рассказывать… В общем, поздравляю: у вас солонка чистого мышьяка.

Кто-то вежливо кашлянул за плечом. Дворецкий, как всегда невозмутимый, принес известие: господина Ванзарова срочно требуют. Без промедления.

В кабинете на привычном месте хозяина не было. За письменным столом виднелось кожаное кресло. Распахнутое окно обильно вливало свежий воздух, но запах валериановых капель слышен отчетливо. Ванзаров повернулся, чтобы разъяснить ошибку дворецкого, как вдруг хриплый голос приказал:

– Стой, где стоишь.

В углу кабинета, рядом с сигарным столиком, возвышалось вольтеровское кресло с широким подголовником. Голос шел оттуда. Сундуков растворился в массивных подушках, торчал краешек брючины с лакированным носком ботинка. Лицо скрывал изгиб спинки.

– В том, что случилось, твоей вины нет, на тебя зла не держу. Сам виноват. Нельзя было глаз спускать… Не думал, что так быстро решатся. Моя ошибка, только моя. Понимаешь?

В иной ситуации Ванзаров не спустил бы фамильярного обращения. Сейчас не время тешить гордыню. Он должен признать, что считает себя виноватым в том, что случилось. Хотя бы потому, что проспал. Не поверил отцовской интуиции. Не нащупал вероятного убийцу. Оплошал со всех сторон. Должен, но не смог.

– Одно прошу, Родион, не говори, что Альбертик… что он… что это безвинная смерть…

– Пока не знаю.

– Понятно… Что ж, хорошо… О чем я… Какое хорошо… Вот какой у меня к тебе разговор будет, Родион… – Филипп Филиппович говорил ровно и спокойно, словно ничего не случилось. – Мне теперь только одно нужно знать: кто? За это готов на все. Найди мне того, кто это сделал, а заодно – кто придумал, если такой имеется. Настоящего виновника найди. Чистокровного. Сможешь?

– Убийца еще в доме, – ответил Ванзаров. – Необходимо срочно…

– Об этом не беспокойся. Уже распорядился. Никто не выскользнет. Гости дорогие сидят под замком в своих комнатах, а люди надежные и проверенные, есть у меня такие, их стерегут. Полицию не вызывай, сам справься, до вечера найди. Хоть весь дом переверни. Твои приказания будут исполняться немедленно. Ты теперь хозяин. Над всеми жизнями хозяин. Ничего не стесняйся. Будет надо – на заднем дворе сарай имеется, а там козлы и плетки приготовлены. Если кому язык развязать надо – не стесняйся. Хоть мужику, хоть бабе. Никого не жалей. Прикажи – все исполнят как надо. О последствиях не думай. Все на себя возьму. Только настоящего… мне найди. Кто бы он ни был. А дальше я сам…

Присутствие Ванзарова, вероятно, спасло чью-то спину от порки. Хотя и так понятно, кому бы досталось в первую очередь. Старую няньку не пощадили бы. Он не стал отвергать пытки, убеждая, что логика куда страшнее. Только сказал:

– Сделаю все, что смогу.

– Хорошо… Теперь еще одно, чтоб не забыть. За труды твои получишь десять тысяч, сразу как виновника укажешь. Не сомневайся. Слово даю.

– О деньгах не может быть речи. Это дело чести.

Скрипнули подушки, Сундуков появился из укрытия. Ворот разодран, в прорези сорочки виднелась волосатая грудь. Глаза грозного владельца замка покраснели, как у затравленного зайца. Невероятно, что безжалостный зверь способен на такие чувства. Ванзаров отвел взгляд.

– Спасибо тебе, Родион Георгиевич, ты настоящий… Да что там… Иди, все в твоих руках. Справься до вечера. Трудно мне себя успокоить, не наделать бы беды… Более не задерживаю. – И Сундуков исчез в кресле.

Первым делом Ванзаров заглянул в детскую. Кроме Тасича, склонившегося над телом, никого не нашел. Столпотворение слуг растворилось. Зато около гостевых дверей прохаживался дюжий молодец. Завидев Ванзарова, замер по стойке «смирно». Нельзя придумать лучше условий для сыскной полиции: все подозреваемые разделены и находятся под арестом. Пригодятся, когда дойдут руки.

* * *

В комнатку няньки Ванзаров вошел без стука. Федора подняла на него проплаканные глаза и промолчала. Чиновник сыска не собирался утешать, быть милым или ласковым. Напротив, затребовал подробный отчет о том, что происходило после ланча.

Нянька ничего не скрывала.

…Вытащив детей из столовой, Федора повела их в детскую и оставила там. Альберт принялся за подарки, Лидочка взялась за книжку. Видя, что они нашли себе занятие, няня побежала на кухню выпить отвар, ее мутило, заодно узнать, когда будет готов детский полдник. Когда вернулась, Альбертик мирно играл с черепахой, Лидочка читала. Девочка попросилась погулять. Нянька отвела ее на задний двор, оставила под присмотром кухарки. Потом что-то задержало, и она не сразу вернулась. Но как только заглянула в комнату, сразу поняла, что с Альбертом что-то не так. Мальчик съежился, жаловался, что ему холодно. Няня потрогала лоб: температуры не было. Ребенок лег на ковер, поджав ноги, закашлялся, его вырвало. Федора уложила Альбертика в постель и побежала на кухню за теплым питьем. Когда вернулась, одеяло было в ошметках слизи. Няня испугалась не на шутку, бросилась за госпожой Сундуковой. Мальчику становилось хуже буквально с каждой минутой, мать пыталась помочь ему, тут уже весь дом забегал. Только когда Альберт обмяк, послали за доктором.

Рассказывала Федора медленно, но ерзала на кровати, словно не могла усидеть на одном месте.

– В котором часу кормили детей?

Нянька тяжко вздохнула:

– Позавтракали около десяти, потом полдник, а потом следовало обедом кормить.

– Дети не ели примерно с двенадцати?

– И зачем вам только это, барин…

– Все это время они находились под вашим присмотром. Что делали?

– Да как обычно: гуляли, бегали друг за дружкой, в лесок меня потянули…

– Кто-нибудь угощал их конфетами, печеньем или пирожками?

– Что вы, барин, кто посмеет к хозяйским деткам приблизиться, – удивилась Федора. – За это головы не сносить. Все знают, что бывает…

– Мать с ними общалась до обеда?

– Как утром зашла, поцеловала обоих, так и не возвращалась. Все на мне…

– Последнюю пищу Лидия с Альбертом принимали вместе?

– Друг у дружки изо рта вырывали, шалили. Чай пролили на скатерть. Дети ведь… ох, господи!

– Поднимитесь, – резко потребовал Ванзаров.

Федора не поняла, чего от нее хотят, приказ был повторен. Она тяжко сползла с перины. Засунув руку между матрацами, Ванзаров выудил пузырек темного стекла с притертой крышкой. Склянка наполовину заполнена белесым порошком. Поднеся находку няньке так близко, чтобы читалась этикетка с латинским названием, Ванзаров спросил:

– Что это?

Она слепо сощурилась:

– Неужто яд крысиный?

– Как у вас оказался мышьяк?

Нянька отшатнулась, схватилась за грудь, упала на стул:

– Да что же ты, миленький… Неужели подумал… что я… Альбертика моего… Да я же его выкормила вот этой грудью, он же мне как родной… Что же ты удумал, изверг, что я ребенка отравлю? Кровиночку мою… Всю душу вложила… Да как мог такое… Пожалей старуху…

Жалости не нашлось. Ванзаров потребовал прекратить истерику.

– Вас пока не обвиняют. Повторяю: откуда в вашей кровати взялся пузырек с ядом?

Нянька так и держалась за сердце.

– Откуда мне знать! Целый день за детьми бегаю, дверь никогда не запираю, красть у меня нечего… Кто хочешь заходи… Сегодня такая суета, никто бы и не заметил… За что же со мной так? Только добро людям делала…

– Иногда делать добро опасно, – заметил чиновник сыска, но тут же спохватился, что такие мысли неуместны. – Кто-нибудь заходил в детскую?

– Разве смотрела… Если бы знала… Постой-ка… – Федора встрепенулась. – Когда возвращалась, видела, что из детской вышла…

– Просто скажите: кого заметили?

– Барышня.

– Кто именно?

– Маргаритка, сестра хозяйкина, – выдохнула няня и, пожалев, что проговорилась, зажала рот.

Слово – не воробей. Сыскная полиция его поймала. Интересовало другое.

– Родственники Сундукова дом хорошо знают? Где что лежит?

– Отчего же не знать. Каждое воскресенье наезжают. За ними никто не присматривает. Ходят где хотят…

– Где хранился флакон с мышьяком?

– В кладовой, где же еще…

Ванзаров потребовал показать место. Немедленно.

Придерживаясь за стены, Федора прошлепала в кухню, пустую от поваров, но наполненную брошенными кастрюлями и сковородками, прошла и встала около распахнутого проема кладовки. Из темной глубины пахнуло букетом съедобных запахов.

Бесполезно описывать сундуковское изобилие. Тут было все: от мешков гречневой крупы до копченых окороков, подвешенных к потолку. В английском замке это хранится в подвале, но петербургские почвы настолько пропитаны болотами, что самый надежный погреб отсыревает. Незачем и копать.

Федора указала большой стеллаж с химикатами, нужными в быту. Круглая отметина в пыли нашлась на второй полке снизу. Флакончик не беспокоили давно.

– Дверь все время нараспашку? – спросил Ванзаров.

– Чего запирать, всякую минуту что-то требуется. То одно, то другое, гоняют людей почем зря. Это сейчас приказали из людской нос не показывать…

Он предъявил солонку:

– Чья вещица?

Толком не взглянув, няня опознала часть большого обеденного сервиза на двадцать четыре персоны. Пользовались им редко, добро простаивало. Чиновнику сыска потребовалось и его осмотреть. Все так же срочно.

Нянька отвела в проходную комнату рядом с обеденным залом.

Буфет резного дерева размером с избушку поблескивал лакированными дверцами. В верхних отделениях покоились стопки тарелок с золотым кантом. В нижних – мелочь для парадных приемов и ряды хрустальных солонок на крохотных серебряных подносах. В дальнем ряду не хватало одной. Ванзаров не поленился залезть, встав на колени. Солонку вынули так, чтоб при беглом осмотре недостача не обнаружилась. Логика упрямо бубнила свое, но Ванзаров отмахнулся. Приказав няне не показываться из своей каморки, он взбежал на второй этаж.

* * *

Страж указал нужную дверь и отпер замок.

– Родион Георгиевич! Какая радость!

Голос Настасьи Мироновны был плаксив и жалок. Она походила на кучу старого тряпья, забытую в кресле. Алоизий, находившийся подле матушки, меланхолично скатывал из бумажки шарики и швырял в окно.

– Этот изверг не посмел вас остановить! Как славно! А нас, видите, заперли, держат прямо под арестом, шагу не ступить. Я, конечно, понимаю, такое горе, но приличия надо соблюдать… Говорят, в доме уже рыщет сыскная полиция!

– Не рыщет, а занимается розыском преступника, – поправил Ванзаров. – Это наша служба.

В первое мгновение тетушка хотела оценить шутку, но под немигающим взглядом смысл добрался до старческих мозгов. Рот отвалился дряблой дырой.

– Вы? – выдавила она.

– Чиновник сыскной полиции… Надеюсь, лишние вопросы о рудниках отпали сами собой. Времени мало, введу в курс дела. Розыск, которым занимаюсь, – не официальный, только для сведения господина Сундукова. Потому у меня совершенно развязаны руки. Например, могу любого отвести в ближний сарай, где познакомят с розгами до полного выяснения истины. Что и собираюсь сделать, а не мучиться скучными допросами. Доходчиво изъясняюсь?

Настасья Мироновна погружалась в бездонный ужас. Алоизий оживился. Слово «розги» возбудили в нем приятные воспоминания.

– Избежать ненужных мучений просто: признаться в содеянном. Иного пути нет.

Дрожащие пальцы старухи полезли в складки юбки и вернулись с изящной вещицей.

– Заберите! – Ванзарову протянули серебряный соусник. – Раз он за всякую мелочь готов родных людей до смерти запороть, ничего не нужно… У него этого добра полные закрома, и не заметит, что убыло. А нам бы с сыночком на месяц хватило. Но раз так – забирайте. Нет в этом мире справедливости…

Ванзаров добивался совсем не этого. Ну кому интересно, что пожилая родственница оказалась мелкой воровкой. Точно не сыскной полиции. Происшествие сбило с толку. Выручила только чудовищная выдержка. Ну хорошо, приврали малость, все равно юноша держался молодцом…

Так вот… Ванзаров и бровью не повел, а, нагнав суровости, заявил:

– Кражи меня не интересуют.

– А чего же хотите? – вскричала Настасья Мироновна. – Больше у нас ничего нет, хоть обыщите!

– Будет надо – обыщем, – пообещал ей. – Меня интересует убийство.

– Да какое убийство? – Старческий голосок дошел до крика.

– Альберта, сына господина Сундукова.

Хватило мгновения, чтобы госпожа Начкина сообразила:

– Так вы нас подозреваете?

– Жду непременного признания, как отравили ребенка.

Настасье Мироновне стало ясно: кто-то на нее наговаривает. Наверняка желают ее погибели. А то, что погибель близка, сомневаться не приходилось. Вид кряжистого юноши не оставлял надежды.

– Господин Ванзаров, помилуйте, да разве мы способны на злодейство? – заторопилась она. – Недолюбливала Альбертика, это правда. А чего его любить? Все папаша принесет на золотом блюде. О моем сыночке позаботиться некому… Ох, простите. Но убивать-то зачем? В чем моя корысть? Еще бы самого Филиппа, так ведь неизвестно, какое завещание составил. Обещал завтра что-то объявить. Вот ждем-с… Нет, и не думайте, у меня бы и рука не поднялась… Ради всего святого поверьте старой несчастной женщине! Я ведь вам в матери гожусь!

Правда пахнет не розами. Все, что было в сгнившей душеньке, вылилось без удержу. Нет, не зря Сундуков презирал родственников. Стоит такой опыт взять на заметку. В семейной жизни пригодится.

– Допустим, поверю, – начал Ванзаров. – Если не вы, тогда кто же?

Начкина взбодрилась:

– И думать нечего. Все вам расскажу как на духу. Сенька, мерзавец этот, давно грозился прикончить гаденыша. Представьте, как Альбертика называл за то, что Филипп не дает ему достойного содержания. Это все слышали. Правда, Алоизий?

Юный философ не поддержал мать, а занимался шариками.

– Что делали после обеда до пяти вечера?

Дама так старательно соображала, что, казалось, слышно шуршание извилин.

– Что делали? Ах да… Пришли сюда, отдохнули, вышли на прогулку, вернулись, тут кутерьма началась. Нас приказали запереть.

– Где взяли соусник?

– В буфете в проходной комнате, там много серебра хранится: ножи, ложки…

– Когда в детскую заходили?

– Вот еще! Что там делать…

– Кого-нибудь видели около комнаты?

– Видела! – торжественно заявила добрая тетушка. – Вот как раз Сенька и его пигалица из детской выходили. Еще подумала, что-то у них вид такой подозрительный, будто нашкодили. А это вот, значит, что натворили!

– Откуда знаете, что убийство произошло именно в детской?

Начкина стал оправдываться, запуталась и от испуга пустила горькую слезу, прикрытую платочком. Утешать Ванзаров не стал, строго одернул:

– Оставьте игры… Мне надо знать, в котором часу заметили Кряковых.

– Так… Это значит, да около трех, не иначе. Ох, какой негодяй! И жена его змеюка.

Оставив Алоизия бумажным шарикам, а его мать притворным слезам, Ванзаров покинул гостевую комнатку. По соседству держали очаровательных супругов.

Пока страж возился с замком, Ванзарова пробрало искушение: а не попробовать ли плетку, в самом деле? Когда еще доведется испытать сильные средства ради достижения правды. Ох как соблазнительно. Не сладость безнаказанности. Узнать, каково это: выбить признание кнутом. И жутко, и приятно. Искушение, одним словом.

Ванзаров тем и отличался, что умел остановиться у последней черты. Не заглядывать, что там. Не проверять крепость законов бытия. Быть может, скучно? Быть может. Что поделать. Героя не выбирают.

Пока мы тут заболтались, Ванзарова встретил восторг семейства.

– Родион Георгиевич! – всплеснул руками Семен.

– Как мы вам рады! – подхватила Дуся.

– Умоляем, спасите нас!

– А то держат, как в Бастилии!

И прочее. Ванзаров предпочел выждать, пока иссякнет поток, и милостиво пообещал замолвить словечко перед Сундуковым.

– Только при одном условии, – добавил он.

– Мы согласны! – заулыбался Кряков. – Для вас – что угодно!

– Меня интересует всего лишь правда.

Кажется, Семен ожидал чего-то более любопытного.

– Правда? И зачем вам какая-то правда?

– В свободное от золотых рудников время я служу в Департаменте полиции. В самом страшном его подразделении – сыскной полиции. И не просто в сыске, а в особом отделе, занимающемся только самыми тяжкими преступлениями.

Супруги переглянулись, надеясь найти в глазах друг друга подтверждение, что это дурной розыгрыш. Нет, все было на самом деле. Реальность повернулась отвратительной рожей. Впрочем, не такой уж отвратительной. Пускай чуть полноватой, но вполне милой, и вообще многим барышням нравится… Так, опять занесло. Ну так вот…

– Экий вы какой, – вырвалось у Семена.

– Вам лучше не знать, какой именно. У нас руки вот досюда, – Ванзаров выразительно почесал локоть, – в невинной крови народа. Потому мне нужна правда. Одна правда. Ничего, кроме правды. О том, что здесь натворили.

Милая Дуся метнулась к шкафу, исчезла в его внутренностях и вернулась с фарфоровой куколкой.

– Извольте забрать, – нервно вскрикнула она. – Раз это чудовище из-за таких пустяков нанимает палачей, подобных вам… Нам ничего не нужно. Это была милая шутка, не более… Какая гадость… Еще дядюшка называется. У других – одна забота о племянниках. А этот только о себе думает… Копейки не дождешься…

На каминной полке в детской стоял ряд фарфоровых барышень в итальянских нарядах. Среди них Ванзаров приметил пустое место. Пропажа нашлась. Но сыск и не думал отступать, наседая пуще прежнего.

– С воровством антикварных вещей участок разберется. Мне нужно другое…

Нервишки Семена не выдержали.

– Да что же, в самом деле! – взвизгнул он.

– Убийство Альберта Сундукова, вашего кузена.

Дуся отчаянно засмеялась:

– Это бред!

– Это логично, – возразил Ванзаров. – Вы были в детской, куколка доказывает. Времени было достаточно, чтобы отравить ребенка, которого люто ненавидели и считали соперником за наследство. Осталось найти следы мышьяка на ваших пальцах. Знаете, что мельчайшие кристаллы остаются на коже и не смываются водой?

Тут уж Кряков взвился:

– Какое наследство! Да мы понятия не имеем о нем. Дядя вечно секретничал, обещал, что завтра все наконец узнают о своей доле! Зачем нам убивать этого гаденыша? В чем выгода?!

– Время, когда вошли в детскую.

– Не помню, на часы, что ли, смотреть… Дусенька, помоги…

– Около трех, – подсказала верная жена.

– Что делал Альберт?

– Черепаху на паровозе возил, очень ему наш подарок понравился, не думайте… Был здоров и весел.

– Сколько там пробыли?

– Зашли и вышли.

– Зачем подарили паровозик?

– Это шутка! Традиция, что-то вроде сувенира. Да поймите же…

– Кто мог отравить ребенка? Кому это выгодно? – давил Ванзаров, не знавший шуток.

– А я вам скажу… Не останавливай меня, Дуся! – потребовал Семен, хотя супруга и не думала вмешиваться. – Это дело рук старой гадины, госпожи Начкиной. Это она ненавидела Альбертика, шипела у него за спиной. Такая мерзкая! Завидовала, что ее сынок – идиот. Она отравила, больше некому.

– После нас в детскую заглянула Начкина, – вдруг сказала Дуся. – Я задержалась у окна, а когда обернулась – заметила. Тетушка придурка своего у двери сторожить оставила, побыла и вышла. А потом Маргарита появилась. Хитрая, гадина, думала, что в коридоре никого нет, оглядывалась, а меня не заметила.

Кряков многозначительно поднял палец:

– Вот вам правда, господин Ванзаров! Благодарите смелость моей Дусеньки. Тетка придумала, мышьяк достала, а Марго применила. У нее рука не дрогнет, жуткая стерва. И лицо холодного убийцы. Заметили?

Супруги, пережившие, быть может, самые тяжкие минуты семейной жизни, ждали, чем кончится допрос. И как с ними поступит страшный юноша в костюме золотопромышленника. Ванзаров вышел молча, от души хлопнул дверью. Даже краденую фигурку не изъял.

Оставалась последняя дверь. Ванзаров медлил. Взвешивал и оценивал, споря с логикой. Нужно совсем немного, чтобы осколки происшествия легли вместе так, что и шовчика не останется. Он не сомневался, что справится раньше срока. И не хотел думать, что случится потом.

Маргарита сидела на подоконнике, как будто проверяя: высоко ли для спасительного прыжка. Она повернула ухоженную головку, словно ждала:

– О, мой рыцарь, пришел освободить меня из заточения?

Ванзарову протянули ручку. То ли для поцелуя, то ли чтобы помог спрыгнуть с подоконника. Кавалер бесцеремонно развалился на стульчике у трюмо.

– Госпожа Кунц, мне необходимо решить серьезную проблему.

Барышня скинула ножки на пол и приняла позу покорного внимания.

– Так говорят только полицейские, господин Ванзаров. Неужели вы секретный агент?

– Нет, чиновник сыскной полиции. Вы не угадали, а подслушали. Стенка с комнатой Кряковых слишком тонкая, деревянная.

– Чем же еще заниматься одинокой женщине, запертой в четырех стенах? Не книжки же читать. – Его одарили скользкой улыбкой. – Вас разгадала значительно раньше, чем думаете. Держитесь хорошо, умеете пыль в глаза пустить. Но мой вам совет: постарайтесь для секретных миссий не надевать свежепошитый костюм. Женский глаз это замечает. Да и какой вы миллионщик – повадки дешевые.

– Благодарю за урок. В таком случае не будем тратить время на разъяснения.

Лицо перезревшей дамы стало пустым и мертвым, как у куклы.

– Что нужно от меня?

– Признание в том, что совершили.

– Ничего я не совершала, Лола сама мне подарила скромный презент, у нее таких полная шкатулка. Но если господин Сундуков столь мстителен, что вызывает тайных шпионов, можете забрать. Обыскивать нет нужды, лежит на трюмо.

Рядом с пудреницей переливалась гранями темно-синего камня в ореоле мелких брильянтов крупная брошь. Скромным подарок не выглядел. Какое дело полиции до отношений сестер. Одна удачно вышла замуж и теперь погибает в золотой клетке. Другая – вольная птица, но от свободы хочет удавиться. Говоря между нами, в рифму. Ну да ладно…

Ванзаров ожидал чего-то подобного. Недаром каждый выходной родственники отправляются в сундуковский ад. Вот именно: совсем недаром. С маленькой выгодой. У кого какая выйдет.

Он спросил:

– Отчего вы, такая умная и наблюдательная, морочите мне голову?

– Вам? Морочить? И в мыслях не было…

– Разберем факты. У меня есть два независимых свидетеля, которые видели, как вы заходили в детскую. По времени – вы последняя, кто видел Альберта… здоровым. Прекрасно знаете дом. Вам ничто не мешало применить мышьяк. С вашим умом так просто рассчитать удар: отравление, от которого здоровый ребенок оправится за три дня, надорвет больное сердце наследника. Зачем так спешили? Ведь духовную Сундуков огласит только завтра.

Внимательно изучив красавчика в дорогом костюме без нужных манер, госпожа Кунц поняла, что дело оборачивается скверно.

– Это полная и законченная чушь, – ответила она.

– Наоборот, логично.

– Мне незачем убивать племянника.

– Могу привести десяток причин. Например, самая простая: у вас не сложилась личная жизнь. Как можно отомстить за свои неудачи сестре? Убить ее ребенка.

– Так вы не знаете, господин пронырливый сыщик, что Лолу за Сундукова выдала я. Чуть не насильно. Он так жарко просил моей руки, что у меня не осталось иного выбора, как предложить сестру. Поэтому Филипп ее ненавидит.

– Что же отказались от такого счастья?

Маргарита печально улыбнулась:

– Мужчины мне стали глубоко безразличны.

Она ждала, что мальчишка растеряется, но Ванзаров повел себя так, будто такого признания и ждал:

– Зачем оказались в детской?

– Сама не знаю. – Барышня Кунц укусила безымянный пальчик. – Что-то потянуло. Захотелось посмотреть на ребенка. Он играл на полу, лепетал и приставал с глупыми расспросами. Я поняла окончательно: это не для меня.

– Альберт выглядел здоровым?

– Насколько могу судить… Только за живот держался, сказал, что у него болит.

– И что предприняли?

– Не хватало мне возиться с детскими капризами! У него есть мать, нянька, слуги.

– Совершенно верно, – сказал Ванзаров, вставая. – Еще чего доброго платье рвотой испачкает. Всего лишь маленький гадкий племянник.

– Не вам меня учить, гадкий шпион, – проговорила она тихо.

– Через два часа его не стало. Не мне вам мораль читать… Остаетесь под домашним арестом.

Кунц распахнула объятия:

– Какая скука эта буржуазная жизнь! Заняться, что ли, революцией?

* * *

Ванзаров нашел Тасича в детской, где витал тяжкий знакомый запах.

– Как розыски? – спросил доктор, собирая саквояж.

– Близки к завершению, – ответил Ванзаров. – А у вас?

– А у нас сплошные хлопоты. Пришлось заниматься всем семейством, за госпожу Сундукову особенно тревожно.

– Я спрашивал про труп… Извините.

– Ах, это… Как и предполагал: в ротовой полости наглядные следы отравления мышьяком. Желаете взглянуть на подробности?

– Не стоит. Больше мышьяк нигде не нашли?

Сергей Иванович сурово нахмурился:

– Что вы хотите сказать?

– Например, на пальцах ребенка.

– Уж не знаю, каким образом… Ну ладно, не хотел об этом говорить, все равно ничем не поможешь… Действительно, есть. Не знаю, откуда они появились.

Голодным волком Ванзаров принялся бродить по комнате. Доктор наблюдал за «повадками сыщика», готовя живейший рассказ для дружеской вечеринки. Действительно, смешно: полноватый юноша рыщет по комнате не хуже легавой. Особенно позабавило, когда Ванзаров полез в аквариум и вынул черепаху. Осмотрев животное, забавный юноша спросил: «Она мертва?»

Сергей Иванович поддержал игру. Одного взгляда было недостаточно: лапы не шевелятся, голова болтается. Потыкав шприцевой иглой в шею и глаза черепахи, доктор убедился: пресмыкающееся сдохло. Что же смешной юноша выкинет еще?

А Ванзаров вдруг попросил проверить, нет ли мышьяка в аквариумной воде. Раззадоренный Тасич согласился на эту глупость. История будет великолепной! Ради такого не отказался сделать пробу Гутцейта – метод, опубликованный недавно. Всего-то надо зачерпнуть воду пробиркой, заткнуть горлышко промокашкой, капнуть на нее раствором азотнокислого серебра и легонько взболтать. Бумажка окрасилась в лимонно-желтый цвет, а по бокам появилась коричневая кайма. Для полной уверенности Тасич смочил водою и получил окончательное подтверждение: бумага тут же почернела.

– Действительно, мышьяк растворен, – сказал он. – Не понимаю, откуда ему взяться. А вы что-нибудь понимаете?

Ванзаров не стал удовлетворять врачебное любопытство и поступил откровенно по-хамски: не говоря ни слова, выскочил из комнаты. Оставив доктора в глубоком недоумении с дохлой черепахой на руках.

В кабинет Ванзаров вошел без стука. Сундуков смотрел в окно, из которого открывался вид на будущий парк. Лидочка стояла рядом, держа его за руку, будто ожидая повелений отца или стараясь утешить по-своему.

– Ну? – не сдержал вскрика Филипп Филиппович.

Ванзаров попросил отправить ребенка. Короткого взмаха было достаточно, чтобы дочь послушно вышла. Сундуков выражал крайнее нетерпение:

– Кто?

– Сначала позвольте один вопрос.

– Ну что еще?

– Во время обеда Альберт прибежал к вам, о чем просил?

– Да какое это имеет значение?.. Ну хорошо… Просил разрешения взять подарок, черепаху, кажется. Я жду…

– В вашем доме слуги держатся в строгости, – начал Ванзаров, стараясь подбирать слова. – Но дети могут гулять где угодно. Баночка с крысиным ядом была на виду. Очевидно, Альберт решил поиграть с ней. Сунул палец и попробовал белый порошок. Вкус ему не понравился, флакончик был засунут под матрас няньки Федоры. Мне очень жаль, но вы не сможете наказать убийцу, и я не смогу. Это несчастный случай. – Ванзаров вынул из кармана заветную пачку и положил на стол.

Сундуков жест заметил:

– Зачем? Вы их честно заработали.

– Я не могу принять эти деньги. Дело принципа. Прошу простить…

Поклонившись, Ванзаров торопливо покинул замок.

Супруги Макарские как раз уселись за вечерний чай, когда объявился Ванзаров. Влетев в дачный домик, он выскочил в своей одежде. Великолепный костюм просил завтра отнести в замок. После чего, не объяснившись и комплиментов не отвесив, убежал на станцию, откуда уехал первым поездом в Петербург.

* * *

Вечером того же дня Ванзаров сидел за большим лабораторным столом. Аполлон Григорьевич вынул никарагуанскую сигарилью, но раскуривать не стал.

– Ну и ну… Милая семейка, нечего сказать. Столько глаз, а за мальчонкой не уследили.

Ванзаров глянул на великого криминалиста:

– Аполлон Григорьевич, вы тоже подумали на несчастный случай?

Лебедев многозначительно хмыкнул:

– Друг мой, вы же сами рассказали. Тело ребенка не осматривал. Хотя если доктор Тасич умеет определять мышьяк методом Гутцейта – он толковый малый.

– А если нет?

– Доктор ошибся?

– Доктор не ошибся. Если убийца остался безнаказанным?

Аполлон Григорьевич присвистнул:

– Не могу поверить. Вы выпустили отравителя из когтей?

– Давайте рассуждать логично, – сказал Ванзаров, слезая с лабораторной табуретки. – Кто, по-вашему, мог быть убийцей?

– Ну, я бы сделал ставку на мать, жену Сундукова.

– Почему?

– Она долго доктора не вызывала. Ждала действия яда.

– Какие у нее могут быть причины?

– Вот уж не знаю… Ненавидела мужа, помутилась рассудком от ненависти, захотела так ему отомстить…

– Еще идеи есть?

– Может, нянька? Флакончик у нее под матрасом нашелся… Остальное могла разыграть.

– Кто из родственников мог это сделать? На ваш вкус.

– Могла старуха, – безмятежно ответил Лебедев. – К старости мозги тупеют и склоняются к преступным деяниям.

– За что вы так о почтенной даме?

– Соврала вам, что не была в детской. Угадал?

– Нам, Аполлон Григорьевич, угадывать неприлично, – сказал Ванзаров. – Что говорит логика? Начать с того, что убийство готовилось заранее. Отравленная кошка, Федорино горе с желудком – не что иное, как проба яда. Первый раз пересыпали, второй – недобор.

– Да, это возможно, – согласился Лебедев. – Кто же пробовал?

– Тот, кто мог знать, где мышьяк хранится в доме. Только он мог оставаться незамеченным в суете подготовки дня рождения.

– Конечно! И это…

– Не спешите… То, что вы посчитали нелогичным для поведения матери, как раз объяснимо: она жутко боялась мужа. И вот накануне праздника внезапная болезнь ребенка. Еще гости приехали. Сплошной позор! Она не стала вызывать доктора, чтобы не разозлить Сундукова. Всего лишь. Теперь нянька. Если бы она знала про флакончик в матрасе – сидела бы смирно, не ерзала. Федора не знала, что его туда засунули. Флакончик ей мешал. Что же до воровки-тетушки, то врала старуха от страха, чтобы не вдаваться в подробности, зачем была в детской. А была она там, чтобы подговорить ребенка прилюдно похвалить черепаху. Что-то вроде бедной гордости.

– Допустим. Но кто же убийца?

Ответил Ванзаров не сразу, собираясь с силами.

– Помните у Пушкина: «Ужасный век, ужасные сердца»?

Лебедев картинно скривился.

– Вы еще Некрасова процитируйте о страданиях народа.

– Некрасов не к месту, – ответил Ванзаров. – Ответ очевиден: мышьяк находился на нижней полке, солонку взяли снизу буфета. Она нашлась в траве, где играли дети. Понимаете, кто мог ее взять?

– Не понимаю, – сознался Аполлон Григорьевич.

– Простая логика поступков, – продолжил Ванзаров. – Свидетели видели, как Альберт играл с черепахой. Ничего странного. Странно другое: черепаха оказалась в аквариуме. Сам Альберт никогда бы ее туда не положил – ему роста не хватит. Значит, кто-то ее вернул. Кто-то знал, зачем это сделал. Няня исключается, она занималась с заболевшим ребенком. Остается кто-то другой. Остается убийца. Сделано это для того, чтобы черепаха не привлекала внимания. Вышло наоборот. Пытаясь скрыть улику, преступник выдал себя.

– Какое отношение имеет черепаха к убийству?!

– Альбертик играл с животным, а потом потянул пальцы в рот. Отчего наглотался яда. Мышьяк был посыпан на панцирь. Черепаха вернулась в аквариум, яд стек с панциря и прикончил ее. Ненужный флакончик был засунут туда, куда проще всего добраться…

Задумавшись, Лебедев отчаянно дернул головой:

– Не может быть!

– К сожалению, может, – ответил Ванзаров. – Маленькая девочка, которую никто не замечает, ходит, где хочет, и делает, что хочет. Она не наследница, она просто ребенок, до которого отцу нет дела. До братика всем есть дело. С ним все носятся. Ее никто не стесняется, отец рассказывает, как оставит наследство Альберту. Лидочка слушает и думает, не по годам умная девочка, что с характером Альбертика наследство будет пущено по ветру. А его надо сберечь. Лидочка очень бережливый ребенок, вся в отца: продает дачникам малину за рубль. Она понимает, что братик должен умереть накануне объявления завещания. Лидочка не разбирается в юридических тонкостях, она думает, что раз папенька объявит брата наследником, ничего уже сделать нельзя. Наследство пропадет. Она спешит. Сначала пробует на кошке, потом на няне, умный ребенок. Для этого солонка очень удобна: посыпать нянину еду и посмотреть, что будет. Но Лидочка теряет солонку на прогулке. Остается флакончик.

– Ребенок не мог знать, что подарят черепаху! Хотите приписать ей такое коварство?

– В чем-то вы правы, – согласился Ванзаров. – Мы никогда не узнаем, как Лидочка собиралась накормить Альберта мышьяком. Ей сопутствовала удача: подарок тетушки Начкиной. Умная Лидочка быстро сообразила, что делать. Оставалось подговорить брата, чтобы отец разрешил играть с подарком уже сегодня. Что Альбертик и проделал за обедом. Он всегда получал, что хотел… Лидочка вытаскивает черепаху из аквариума, посыпает мышьяком. И дает братику. А потом возвращает черепаху обратно. Когда Лидочка уходит во двор, она ненадолго отходит от кухарки, идет в комнату Федоры и прячет в матрасе мышьяк. Все удается потому, что ребенка никто не замечает. Она буквально невидима. Может делать все, что придумает.

– Понимаю ваш поступок, – проговорил Лебедев, швыряя нетронутую сигарилью в мусорную корзину. – Какой бы Сундуков ни был, но дочь-убийца – непосильная ноша для отца.

– Иногда лучше не знать, – ответил Ванзаров. – Жаль, что человек не умеет забывать по собственной воле.

– Ужасный век, ужасные сердца, – проговорил Лебедев.

Ванзаров молчал.

Бригелла

Неприятности в карантине коварнее неприятностей обычных.

Варвара поняла это, стоя с чемоданом и сумкой на выходе из аэропорта Гульельмо Маркони. Винить было некого. Нет, конечно, была конкретная персона, из-за которой она оказалась в глупейшей ситуации. Вот только обвинять ее Варвара не желала. Кто виноват, знала. А вот что теперь делать…

…Все началось с того, что пришла информация: чартер для российских граждан будет отправлен завтра утром.

Варвара глянула на часы: у нее оставалось меньше суток. Потратить их с пользой и удовольствием негде. Библиотеки закрыты. Знаменитая опера, Teatro Comunale di Bologna, закрыта. Театры на замке. Болонский университет закрыт. Палаццо закрыты. Закрыты музеи. Национальная пинакотека Болоньи закрыта. Соборы и базилики закрыты. Гулять по пьяцца Маджоре и улицам нельзя. Осадное положение. Больницы переполнены. Властвует страх, как во время чумы.

И потому Варваре захотелось остаться.

Русский авось, которого мы иногда стесняемся, нашептывал: «Давай, давай, старушка, попытай удачу, рискни, авось выгорит!»

Умной половиной разума Варвара понимала, что сидеть в Италии – все равно что сидеть в тюрьме. Но шальная жилка подзуживала поступить нелогично, глупо, бессмысленно и недальновидно. И это самые мягкие из эпитетов, какими наградил бы дед, если бы узнал о внезапном желании Варвары. Хорошо, что он не знал. Пока не знал…

Не было ни единого шанса, чтобы остаться. Жить в номере нельзя. Гостиница уже была закрыта на карантин, Варвару поселил в качестве большого одолжения лично коммиссарио Филиппе. И только до чартера.

В номере уборку не делали, полотенца не меняли, ресторан не работал. Портье не мог дождаться, когда синьорина освободит номер. А еще умники из авиакомпании позвонили на рецепшен гостиницы. Так что портье включил обратный отсчет, когда повесит на гостиницу замок и отправится домой попивать кьянти.

Оставалось только собирать вещи. И Варвара принялась их собирать.

Тут разум с отвагой устроили отчаянную схватку. Разум требовал поставить будильник пораньше, чтобы успеть в аэропорт. Отвага, сестра глупости, соблазняла поспать подольше.

Выбрать победителя Варвара не могла, злилась и закидывала вещи в чемодан.

Спать легла около полуночи. А в четыре утра разбудил заботливый негодяй и пожелал ей доброго утра.

Портье был так мерзок, что собрал синьорине бутерброды в дорогу и вызвал такси. Которое прибудет через двадцать минут. Как раз чтобы синьорина успела спуститься вниз.

Варвара выдавила из себя благодарность по-итальянски, а про себя пожелала портье, чтобы карантин стал для него кромешным адом. Какой устроят жена и дети, если сидеть с ними дольше двух часов.

Город был пуст. Такси везло Варвару в аэропорт, как возят президентов: по «зеленой волне». Как назло, шину не прокололи, бензин не кончился.

Варвара втащила чемодан в зону отправления за два часа до отлета. На таблице вылетов в строке чартера горел зеленый огонек. Даже погода выгоняла Варвару из Италии, желая принять в Петербурге.

Российские граждане, убегавшие от эпидемии, но еще не привыкшие носить маски, толпились у стойки регистрации.

Варвару охватила тоска. Вспомнив, что презирает любые очереди, она оттащила чемодан к дальнему ряду кресел и устроилась как можно уютнее. Оставалось только закрыть глаза и вздремнуть.

Варвара закрыла и вздремнула. Да так крепко, что прослушала объявления о завершении регистрации и призывы к «синьорина Ванзарофф» срочно подойти к стойке регистрации.

Варвара проснулась, когда до вылета осталось три минуты. Она подхватила багаж, подбежала к стойке и выдала пятьдесят оттенков отчаяния пассажира, опоздавшего на самолет.

Менеджер авиакомпании могла только посочувствовать: самолет уже выруливал на взлетную полосу. Запрыгнуть на ходу в него еще никому не удавалось. Не считая голливудских боевиков.

Варваре предложили перенос на следующий чартер, только неизвестно, когда будет рейс. И будет ли вообще.

Выразив глубокую благодарность, Варвара оставила для связи свой номер.

Радоваться мешала совесть.

Варвара отлично знала, кто именно помог ей опоздать на самолет. Укоры совести смела волна счастья: она осталась в Италии! Но как только Варвара вышла из аэропорта, волна схлынула, а брызги высохли. Она осознала всю глубину глупости, которую натворила.

Банальный вопрос: где жить?

В обычное время он решается настолько просто, насколько хватает денег. Но сейчас… В карантине…

Куда деваться?

Гостиницы закрыты. Знакомых в Болонье нет. Не считая коммиссарио полиции Филиппе. Не просить же его пожить в тюремной камере? Сыро, и завтраки плохие…

Реальная перспектива коротать дни до чартера в транзитной зоне аэропорта показалась столь ужасной, что Варварой овладело незнакомое чувство. Чувство паники. Паники, когда хочется зажмуриться и визжать, пока кто-то большой и добрый спасет…

Даже маленькой девочкой таких глупостей Варвара себе не позволяла. Тем более не позволит, когда стала большой. Она умная, сильная, решительная, сообразительная, начитанная, образованная, знает несколько языков, пишет диссертацию. И да, она знает, что делать в дикой ситуации, которую сама же и устроила.

Варвара нажал иконку вотсапа.

– Де-е-ед, – произнесла она, привычно растягивая «е».

– Рейс перенесли, отменили или задержали? – вместо приветствия спросил дед.

Он умел сразу схватить суть происходящего.

– Я опоздала, – сказала Варвара, чувствуя, как горят уши.

– Блестящий поступок, мадемуазель…

Оправдываться байками, что уснула в зале отправления, было бесполезно: дед умел отличать вранье даже по вотсапу. Он слишком хорошо знал способности внучки, чтобы поверить в такую внезапную слабость. Непростительную для фамилии Ванзарова.

– Что мне делать? – только спросила Варвара.

– У тебя есть шанс изучить жизнь итальянских бомжей. В жизни пригодится, – ответил дед.

Что и следовало ожидать. А вот утешений от него ожидать не следовало.

– Подскажи идею, куда мне деваться? – спросила Варвара, намекая на международные знакомства деда.

– Из любой ситуации есть простой выход. Ищи его. То есть думай. Если не забыла, как это делается. Когда найдешь – позвони.

И дед отключился.

Варвара ощутила нечто вроде подзатыльника. Виртуального, но крепкого. Как раз такого, какой ей был нужен.

Она посмотрела на смартфон.

Вместо сопливой чуши, какой украшают экран некоторые девушки, Варвара держала старинную фотографию. Господин крепкого сложения, в парадном мундире, с орденом на шее смотрел на праправнучку строгим и мудрым взглядом. Как будто укорял, что его кровь, его наследница по прямой натворила столько глупостей. И хуже того, забыла девиз, с которым ее воспитывали с детства: «Правильное решение – всегда простое». Настолько простое, что его трудно заметить.

Варвара мысленно сказала великому предку «спасибо» и поняла, как выбираться из ловушки.

Шанс был. Но минимальный.

Кому нужно сдать жилье в разгар карантина? Трудно представить.

Варвара зашла на сайт аренды квартир и набрала условия, какие могла себе позволить.

Чудо случилось сразу: выскочило объявление, поданное буквально вчера. Большая квартира за смешные деньги. Наверное, рынок упал под натиском эпидемии. Хозяева готовы были отдавать жилье буквально за копейки. То есть за евроценты…

Варвара набрала номер. Ответила женщина с приятным глубоким голосом, не слишком молодым, скорее поздних лет. Она подтвердила, что готова сдать квартиру. Только заезжать надо немедленно, срочно, сейчас.

Варвара была готова приехать из аэропорта.

Оплата на три месяца вперед…

На это Варвариных запасов хватило.

У нанимателя квартиры будет строгое условие: не приближаться и не пытаться открыть дверь, что находится рядом с кухней. Даже заглядывать в замочную скважину нельзя. В остальном – квартира в полном распоряжении нового жильца, включая интернет.

Варвара заверила, что не страдает любопытством, а слово держит.

Тогда никаких препятствий!

Донна Сакетти, так хозяйка представилась, сказала, что ключ находится под ковриком у дверей, сама она уже уехала на Сицилию к родственникам, где эпидемия не слишком свирепствует. Деньги перевести на счет, который отправит в мессенджер.

Дзинькнуло сообщение.

Варвара обещала перевести деньги в течение получаса.

Донна Сакетти ответила, что верит девушке с таким красивым голосом. И даже акцент у нее милый. Приехала из Польши?

Варвара хотела признаться, что из России, но дама отключилась. Это уже не имело значения. Случилась самая быстрая и выгодная аренда квартиры. Во всяком случае, в истории Варвары.

В карантине обнаружились плюсы. И не только в съеме жилья: таксисты на стоянке аэропорта предлагали отвезти дешевле, еще дешевле и совсем дешево. Так дешево, что Варвара поняла: таксист, который привез ее в аэропорт, в коммерческом сговоре с портье.

Они приехали в южную часть города, район виа Rodolfo Audinot. Где-то поблизости были ворота Сарагоцца[10].

Таксист предложил донести чемодан, но Варвара отказалась. Она рассматривала дом, в котором ей предстояло сидеть в карантине.

С виду – довольно уютный. Строение не слишком старое, если учитывать возраст Болоньи. На глаз – постройка конца XIX века, с архитектурными излишками стиля ар-нуво. Три этажа, не слишком широких. Значит, не больше двух квартир на этаже. Дом напоминал большую виллу. Не очень крутую, по меркам жителей Рублевского шоссе, но для Болоньи вполне солидную.

Бельэтаж занимал ювелирный магазин, наглухо закрытый раздвижными стальными решетками. Эпидемия указала, чего на самом деле стоят все бриллианты мира по сравнению с вакциной. И здоровьем, конечно.

Варвара поднялась на первый этаж. Под мохнатым ковриком нашелся ключ. Замок мягко поддался, она вошла в квартиру.

Наверняка в ней была сделана перепланировка. Лишние стены исчезли, вместо комнат и коридора появилась большая студия, переходящая в просторную кухню.

Варвара сразу заметила белую дверь рядом с кухней, к которой нельзя приближаться. Конечно, ее потянуло заглянуть хотя бы в замочную скважину. Но ведь обманывать хозяйку недостойно.

Она всего лишь подергала ручку и убедилась, что дверь заперта. А приложив ухо к створке, услышала эхо, как от пустого помещения. Может, кладовка?

Оглядевшись, Варвара обнаружила досадную мелочь, о которой умолчала хозяйка: в квартире не было ни спальни, ни кровати. Только глубокие кресла и широкий мягкий диван. Спать придется на диванных подушках.

Пустяки, Ванзаровы и не такие трудности преодолевали.

Варвара занялась подробным изучением того, что ей досталось в аренду.

Квартира была обставлена со вкусом. Донна Сакетти не жалела денег на мебель, плазменную панель, музыкальный центр, современное оборудование кухни (от духовок до холодильника в человеческий рост), дизайнерскую люстру в комплекте со светильниками и торшером, фарфоровые статуэтки и украшения интерьера.

Мраморный камин с кованой кочергой и совком для углей сиял достоинством аристократа. На каминной полке были выставлены антикварные безделушки, старинный постижерский болван, на каких растягивают парики в театральных мастерских, и шкатулка английской эмали.

Варвара не удержалась и приоткрыла крышку. Блеснули кольца, серьги, колье, сваленные кучей. Стало стыдно, будто подсмотрела чужую тайну. Проверять, настоящие драгоценности или бутафорские, желания не было. Она захлопнула шкатулку.

Донна Сакетти, вероятно, излишне доверчива.

А доверчивость – первый признак слабоумия, как говорил дед своим ровесникам. Сдать такое жилище первому позвонившему, даже не видя человека, странный риск. Или донна искренне верит, что люди не нарушают заповедь «Не укради»? В этот раз ей точно повезло.

Больше шкатулки Варвару привлекли развешанные по стенам афиши с автографами. Так было принято отмечать премьеры.

Спектакли были из разных театров Болоньи: Teatro Il Celebrazioni, Teatro Duse и даже Arena del Sole, где в 1984 году работал Юрий Любимов, как помнила Варвара. Среди исполнителей нашлась фамилия хозяйки квартиры. А вот роли донне Сакетти доставались не главные. В середине списка действующих лиц.

Пройдясь, Варвара изучила висящие и стоящие в рамках фотографии.

Портрет хозяйки на каминной полке, кого же еще, был исполнен в стиле фотографий голливудских звезд середины пятидесятых годов.

Донна Сакетти словно выглядывала из края снимка, взгляд ее был устремлен ввысь. И вся она, молодая и летящая, казалась свежей, воздушной и вдохновенной. Какой бывает девушка в пору цветения. Чем-то неуловимым она была похожа на Роми Шнайдер. Только без поволоки гениальности в глазах.

Фотография была настолько хороша, что от нее трудно было оторваться. Она будто манила. Жаль, что очарованию лет тридцать. Если не сорок… Когда донна Сакетти еще верила в свою звезду…

А вот семейная жизнь у актрисы не удалась. От прошлого остались снимки спектаклей и съемок. Ни детей, ни мужей. Лишь одно фото, похожее на семейное торжество многолетней давности. Когда люди за столом еще общались друг с другом, а не со смартфонами.

Варвара узнала донну Сакетти: та сидела между молодой женщиной и пухлой девочкой, театрально вскинув руку с бокалом. На этом снимке она была чуть постарше, но не больше тридцати. Хотя красота скрывает возраст женщины.

Варвара невольно подумала, что на эти обломки прошлого неплохо бы взглянуть подруге Кире: наглядный урок, чем заканчивается актерская биография. Удачных актерских судеб – единицы, неудачные – все остальные. О чем Варвара постоянно напоминает ей. Если Кира вовремя не одумается и не займется чем-то полезным – например, станет звездой соцсетей, закончит одинокой старухой с кошкой и афишами. Хотя еще может успеть стать банковским аналитиком.

Раздвинув дверцы шкафа, занимавшего стену между кухней и ванной, Варвара обнаружила гардероб.

Модой тяжело болела ее подруга Настя. Жаль, что не она открыла этот шкаф. Подругу-блогершу сразил бы смертельный удар, страшнее коронавируса. Все, о чем мечтала Настя: брендовые шмотки висели на вешалках плотным рядком. Причем модели последнего сезона. Эти бесполезные знания Варвара обрела только потому, что Настя насильно знакомила ее с модными коллекциями.

Под одеждой разместился полный набор чемоданов, разукрашенных мелкими белыми лилиями.

Ну и что толку в дорогой одежде и чемоданах, если выйти некуда?

Варвара еще раз убедилась: мало что имеет настоящую ценность в этой жизни. Вещи, драгоценности, деньги – обычный мусор. А вот победа над дедом – это настоящее.

Она набрала номер.

– Что, мадемуазель, нашла приют в развалинах замка или разбила палатку на площади? – спросил невозмутимый дед.

– Сняла роскошную квартиру, – готовя ответный удар, сказал Варвара.

– Когда врешь, надо продумывать последующие аргументы. На роскошную у тебя не хватит денег.

– А я сняла за… – Тут Варвара озвучила цену аренды и продолжила: – Прекрасный дом в стиле ар-нуво, рядом с центром, очаровательный район, студия с кухней, метров на сто или больше.

– В самом деле?

– Уже оплатила и распаковала чемодан, дед! – победно закончила Варвара. – Карантин переживу в комфорте. Допишу дисер… Ну, почти допишу…

– «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной», – ответил дед, тем самым признавая поражение. – Точно остаешься?

– Не могу же бросить квартиру, которую оплатила на три месяца! Что обо мне подумает донна Сакетти…

– Боюсь представить, что может подумать о тебе почтенная синьора…

– Кстати, дед, она актриса… Не слишком знаменитая, играла роли второго плана…

– Не удивлен, mia cara[11], что тебе попалась именно актриса…

– Почему?

– Рыбак рыбака видит издалека, – сказал дед, который любил отбиваться старинными поговорками, когда проигрывал.

Это ему не помогло. Счет сравнялся.

Раздался звонок в дверь.

Варвара пожелала деду не болеть, что в нынешней ситуации было не пустой вежливостью, и пошла открывать.

На пороге стояла женщина в домашних тапочках и кухонном фартуке. Седые кудри со следами краски непослушно вылезали из-под платка, завязанного на затылке. Большие, как аквариум, очки умножали удивление глаз, разукрашенных густой тушью. Ярко накрашенные губы застыли буквой «О». Дама хотела оставаться молодой, не признавая возраста. Как старая болонка резво виляет облезлым хвостом.

– Buongiorno[12], – сказала она. – Вы новая уборщица, моя милая?

Варвара не считала, что похожа на уборщицу.

– Нет, синьора. Я…

– А-а-а, такой милый акцент… Из Польши?

– Нет, синьора, – повторила Варвара. – Я из России.

Дама эффектно взмахнула руками.

– Из России! Еще вас тут не хватало! Езжайте домой! У нас эпидемия! Катастрофа! Чума! А я без маски! Что вам тут делать!

– Пишу научную работу по истории театра дель арте, – ответила Варвара как можно серьезнее, чтобы не казаться польским сантехником. – Сняла эту квартиру на три месяца.

Глаза дамы расширились до оправы очков.

– Как сняла эту квартиру?

– На сайте аренды. Сегодня утром…

– Не может быть!

– Могу показать банковский перевод об оплате, – сказала Варвара, покачивая смартфоном.

У соседей надо сразу вызывать доверие.

Потрясая рукой, будто стряхивала воду, дама издала возглас:

– Великолепно! Чудесно! Изумительно! А где синьора Сакетти?

– Она уехала к родственникам…

– К родственникам? Каким родственникам? У нее нет никаких родственников! – последовала бурная тирада.

– Синьора Сакетти сказала мне, что отправилась на Сицилию, где эпидемия не так сильна…

Честный ответ вызвал новый взрыв эмоций.

– Сицилия! Какая Сицилия? При чем тут Сицилия? У нее никого нет на Сицилии! Она родилась здесь, а не на юге! Сегодня мы должны были устроить вечеринку! И чем все кончилось? Это катастрофа! Куда она делась? Как это понимать? Куда Сакетти исчезла? Сдала квартиру! Только подумайте! Никогда такого не было! Что ей в голову взбрело! Какая глупость! Как она могла!

Варвара терпеливо сносила лавину возмущений.

Дама выговорилась и улыбнулась:

– Моя милая, хочешь кофе? Любишь крепкий эспрессо? Я варю чудесный! Сейчас вернусь.

Шлепая тапочками по мраморной плитке, она перебежала лестничную площадку и скрылась в квартире напротив.

Кажется, синьора Сакетти крепко дружила с соседкой. Теперь эта дружба досталась Варваре вместе с арендой. Что было не слишком существенным ухудшением условий. Варвара не стала закрывать дверь.

Соседка вернулась с подносом, на котором дымились две крохотные чашечки. Она по-хозяйски уселась в кресло и сказала, что ее зовут синьора Беноци.

Варвара назвала свое имя, не утруждая итальянский слух фамилией, которую синьора все равно не сможет произнести.

– О, Barbara! – воскликнула она. – Тебя зовут как нашу почитаемую святую! Не то что эти странные русские имена: Танья… Натэшья… Сашья… Как шипят змеи… Б-р-р-р…

Из вежливости Варвара не стала рассказывать, как звучат некоторые итальянские фамилии в России. Нельзя портить отношения с соседями.

Она сделала глоточек. Кофе был изумительный. Лучше, чем в любом кафе. Лучше, чем можно вообразить. Синьора Беноци умела не только болтать без удержу. За такой кофе стоило потерпеть общение с ней.

– Вот что скажу тебе, моя дорогая, – сказала она так, будто они век были подругами. – Это очень странно… Я сильно волнуюсь за Сакетти…

Варвара сделала крохотный глоточек, чтобы растянуть горькое удовольствие.

– Странно, что синьора сдала квартиру.

Беноци поморщилась, будто надкусила перчинку.

– При чем тут квартира? Кому нужна ее квартира! Ее право сдавать или не сдавать! Пусть делает что хочет! Она не могла, не должна была уезжать!

– Из-за эпидемии?

Беноци помахала перед носом Варвары пальцами, унизанными кольцами.

– При чем тут эпидемия! Эпидемии – это глупость! Придумали наши трусливые политики! Продались Евросоюзу! Какая глупость! Эпидемия ни при чем! Боюсь, что с Сакетти что-то случилось… Наверняка она попала в какую-то дурную историю! Она такая наивная! У меня разрывается сердце от тревоги! – Синьора Беноци не спеша отпила кофе.

– Может быть, обратиться в полицию?

Простая мысль вызвала новый взрыв.

– Какая полиция! О чем ты говоришь, моя дорогая! – вскрикнула синьора, яростно взмахнув свободной рукой. – Никакой полиции! У нас тут можно проснуться утром с перерезанным горлом…

– Синьора Сакетти связалась с мафией?

Соседка подавилась и закашлялась.

– Никогда не произноси такое вслух, – проговорила она, тяжело дыша. – С такими вещами нельзя шутить… Сакетти слишком легкомысленная! Она актриса, всю жизнь играла! И вот – доигралась!

– Что с ней могло случиться? – аккуратно спросила Варвара.

Соседка сокрушенно покачала головой:

– Все что угодно… Если она сдала квартиру, с которой никогда не расставалась, значит, она боялась! Знала, что с ней может случиться самое худшее! Спасалась бегством! Скрывалась!

– Может быть, все-таки полиция? Я знакома с коммиссарио…

– О, моя милая! Ты хорошая и добрая девочка. – Синьора Беноци потрепала Варвару по щеке, чего она терпеть не могла. – Такая добрая и наивная… Уже поздно… Уже ничего нельзя исправить… Полиция бессильна… Остается только молиться… Чтобы Сакетти осталась жива… Она такая хорошая… Такая прекрасная актриса, но ее талант не разглядели… Ей доставались только второсортные роли… А теперь совсем перестали приглашать в театры. Потому что на ее возраст не пишут ролей. Старики никому не нужны… Сколько слез она выплакала на этом плече. – И Беноци похлопала по лямке фартука.

– Синьора Сакетти намекала вам, что за опасное дело?

Беноци допила чашечку и поставила на поднос.

– Она такая скрытная! Только намеки! Одни намеки! К сестре она не могла уехать!

– У нее есть сестра? – спросила Варвара, ставя чашечку на поднос и думая, как бы вежливо попросить еще. – Где она живет?

– Где-то в наших краях… Не знаю, Сакетти не рассказывала. Много лет назад они поссорились и больше не общались… Какая трагедия! – Беноци вдруг приложила палец к губам. – Моя милая, Сакетти рассказала, что происходило в этой квартире?

Варвара не стала рассказывать, каким кратким было их общение.

– Значит, она ничего не сказала тебе! – продолжила Беноци. – Но ты должна знать! Это дурная квартира! Те, кто жил в этой квартире до Сакетти, заканчивали жизнь самоубийством! Представь себе!

Не верила Варвара в плохие места и прочую мистику. Но квартира открыла еще один недостаток. Неужели дед прав со своей дешевизной?

– Что это значит?

Беноци поманила к себе.

– Того, кто здесь жил, находили повешенным, – проговорила она шепотом. – Говорят, что здесь что-то сводит людей с ума… И человек лезет в петлю… Так продолжалось многие годы. С момента постройки дома… Сакетти не верила и смеялась над этим… Но это правда… Люди знают, что говорят…

Она резко встала и взяла поднос.

– Моя милая! Так славно поболтали, grazie![13] Если тебе что-то нужно – обращайся! Заглядывай ко мне, когда захочешь, prego![14] Я всегда дома! Живу напротив! Как-нибудь переживем этот ужасный карантин!

И синьора Беноци отпечатала на щеке Варвары помаду.

После ее ухода в ушах еще долго стояло эхо.

Варвара подумала: «Не позвонить ли деду?»

Мысль была слишком легкомысленной. И что она скажет, на что пожалуется?

«Я сняла квартиру, в которой вешались предыдущие жильцы, а сама хозяйка исчезла»?

Ответ деда предсказуем. Незачем выслушивать его по вотсапу. Были дела поважнее. Например, разобрать чемодан и сумку. Чем Варвара и развлекла себя.

Прохаживаясь по квартире, она невольно прикидывала: где могли сводить счеты с жизнью предыдущие хозяева? Вдруг за запретной дверью? Вдруг там до сих пор висит чей-то высохший труп?

Дурацкие вопросы Варвара отгоняла, но они пролезали снова.

Скучные домашние дела пожирают время, как акула ныряльщика: ам – и нету.

Варвара не заметила, как растаял час с хвостиком. К реальности ее вернул резкий звонок. Как будто вернулась хозяйка.

В самом деле, если синьора Сакетти передумала и нашлась? Варвара решила, что будет настаивать на договоре. Искать новое жилье было выше сил.

Она открыла дверь, полная решимости бороться за свои права.

Вместо хозяйки или синьоры Беноци с подносом эспрессо стоял мужчина в черной кожаной куртке, помятых джинсах и нечищеной обуви. Кепка низко натянута на лоб. Козырек подпирали солнцезащитные очки. Нижнюю часть лица скрывала медицинская маска. На руках натянуты одноразовые перчатки. В Варвару нацелился указательный палец, затянутый в черный силикон.

– Ciao[15], малышка! Позови старуху. – Гость говорил низким прокуренным голосом.

Кроме глупости, Варвара ненавидела фамильярность. Особенно грубую мужскую фамильярность, которой все позволено.

– Синьоры Сакетти нет дома, – как можно строже ответила она и стала закрывать створку. Носок ботинка не дал захлопнуть дверь. – Прошу вас уйти…

Мужчина хмыкнул так, что маска вздулась.

– А, ты, наверное, уборщица?.. Из Польши приехала на заработки? Хочешь быстро заработать у меня двести евро?

– Сейчас вызову полицию, – сказала Варвара, выбирая между рывком за смартфоном, который остался на каминной полке, и криком, на который выглянет соседка Беноци.

Угроза не слишком подействовала. Грубиян ногу не убрал и опять усмехнулся.

– Ладно, малышка… Собирай вещи и проваливай.

Варвара не знала, как надо разговаривать с итальянскими мафиози. То, что незнакомец из местных бандитов, сомнений не было.

Угрожать знакомством с коммиссарио Филиппе или сохранять вежливость до последнего?

Она выбрала меньшее из зол:

– Синьора Сакетти сдала мне квартиру на три месяца. Теперь я здесь живу. Я не из Польши, а из России. У вас есть еще вопросы? Если нет, прошу немедленно уйти, grazie.

Кажется, мафиози не ожидал такого отпора. Но дверь по-прежнему блокировал.

– Старуха сдала квартиру тебе? – спросил он.

– Вы правы, синьор… Оплата произведена, договор заключен. У меня все права на проживание… Уберите ногу. – Варвара попыталась отпихнуть ботинок, но попытка не удалась. Мафиози стоял крепко.

– Ты что, с ума сошла? Старуха сдала квартиру мне…

– Ничем не могу помочь… Уберите ногу…

Мужичина выразительно шмякнул кулаком в ладонь.

– Слушай меня, малышка… Даю тебе пятнадцать минут собрать вещи и исчезнуть отсюда… Мне плевать, о чем ты договорилась со старухой… Квартира моя… Убирайся…

Шансов на переговоры не осталось. Варвара была не из тех девушек, кто будет плакать и умолять о пощаде.

– О’кей… Подождите на лестнице, – сказала она, направилась прямиком к камину, схватила кованую кочергу за рукоятку, вернулась к дверям и встала в фехтовальную стойку. – У меня разряд по сабле, синьор. Одного удара по колену будет достаточно, чтобы вы навсегда остались хромым. Удар по голове отправит вас в больницу. Выбирайте…

Кочерга нацелилась угрожающе.

– Ты что, малышка…

Варвара сделала резкий, но ложный выпад.

Мафиози отпрянул. Дверь была свободна. Она рывком захлопнула ее и щелкнула замком. Пусть теперь попробует ее выселить.

Раздался тихий удар. Мафиози явно не хотел привлекать внимание.

– Тебе конец, малышка! – услышала Варвара сквозь дверное полотно. – Ты сделала большую ошибку… Я скоро вернусь, и ты еще пожалеешь… Сильно пожалеешь, малышка…

Проигравший выместил злобу на двери, пнув ее ногой.

Варвара услышала удаляющиеся шаги. Кочергу она оставила у двери и еле добралась до кресла.

Сердце колотилось заячьим хвостом. Варвара умела постоять за себя, но сражаться с мафией… В чужой стране… Нет, это слишком. Надо срочно позвонить коммиссарио Филиппе и…

Варвара поняла, что позвонить можно, но толку не будет. Не поставят же у дверей наряд полиции.

Но какую подлость устроила синьора Сакетти! Дважды сдать квартиру. А еще актриса…

Нет, прав, дважды прав оказался дед. И откуда он мог знать? И что теперь делать?

Варвара легла на диван и закрыла глаза. Она стала думать и разбирать ситуацию с разных сторон. Как учил дед. И как в свое время научил его отец. А его – его отец. То есть Родион Ванзаров.

Перебрав различные варианты, она убедилась, что бояться особо нечего: страшный мафиози, скорее всего, не появится. Во всяком случае, ночного штурма ждать не стоит. Но бдительность терять не следует.

Работа мысли всегда заканчивалась чувством голода.

Варвара подошла к холодильнику и обнаружила, что он категорически пуст. Корки сыра и той не завалялось.

Открыв кухонные шкафчики, Варвара не нашла даже упаковки хлопьев. Как будто синьора Сакетти не умела делать завтраки.

Выбирая между голодной смертью в осаде и ужином у соседки, Варвара выбрала доставку еды. Не успела она погуглить работающие компании, как дверной звонок снова ожил.

Неужели ее теория оказалась неверна?

Не выпуская смартфона, на котором уже набрала «113», чтобы сразу нажать вызов, Варвара на цыпочках подобралась к двери и подхватила кочергу.

Она заглянула в дверной глазок.

На госте была красная бейсболка и ветровка с надписью «Pizza». Перчатки и маска розовые. Перед собой он держал две коробки. На борту коробок красовалось название пиццерии: «Piazza Alessandro Volta».

Курьер потянулся и снова нажал звонок.

Если это ловушка, то слишком сложная для мафиози. А если чудо, то слишком удачное.

Придерживая кочергу так, чтобы была свобода нанести удар, Варвара отрыла дверь.

– Добрый день? – спросила она, как будто это зависело от курьера.

Парень удивленно похлопал глазами:

– Синьора Сакетти?

Ничего более глупого спросить было нельзя.

– Она уехала, здесь живу я, – ответила Варвара, надеясь, что проблема ее акцента и профессии курьера волновать не будет.

– А где синьора Сакетти?

Молодой человек был не слишком быстрого ума. Все ушло в тело. Куртка чуть не лопалась на его животе.

– Она уехала, – повторила Варвара. – Совсем уехала. Ее нет. Теперь я здесь живу. Она заказала пиццу?

Курьер усиленно закивал:

– Синьора – наш постоянный клиент, мы всегда привозим по средам две пиццы… Много лет… Что теперь делать?

Варвара отложила кочергу за дверь и протянула свободную руку:

– Давайте мне, grazie…

Курьер опасливо отвел коробки.

– Но это пицца синьоры Сакетти… Если она вернется, меня будут ругать…

Неужели для работы курьером специально набирают кандидатов с головой, очищенной от мыслей? Или это любимый племянник хозяина, которого некуда пристроить?..

– Я сняла квартиру на три месяца. Все заказы синьоры Сакетти – теперь мои, – сказала Варвара и дернула коробки на себя.

Курьер не ожидал, что пиццу будут вырывать из рук. Он издал изумленный возглас, но было поздно. Варвара завладела добычей и расставаться с ней не собиралась. Она была слишком голодна.

– Передам синьоре, что ваша пиццерия исполняет обязательства даже во время карантина, – сказала Варвара. – Она будет счастлива…

Курьер все еще пребывал в нерешительности.

– Она точно не будет сердиться?

– Даю вам слово, grazie…

– А когда синьора вернется?

Паренек явно рассчитывал на чаевые. Варвара не жалела чаевых официантам, но синьора Сакетти задолжала ей. Вот пусть сама чаевые и платит.

Наговорив благодарностей, Варвара захлопнула дверь.

Голод погнал на диван. Варвара уселась с ногами, раскрыла коробку, от которой исходил восхитительный аромат, и вонзилась в кусок пиццы.

Опомнилась она, когда от второй пиццы осталось меньше половины. Варвара наелась так, что могла только лежать.

Сбросив коробки на пол, она завалилась на подушки и провалилась в блаженную сытость.

Было так хорошо, так много сил и нервов было потрачено за день, что Варвара позволила дремоте одолеть себя.

Варвара спала.

Во сне кто-то ходил по квартире, что-то двигалось и летало, размахивая широкими крыльями над ней, что-то овевало потоками воздуха.

Варвара хотела проснуться, раскрыть глаза, но не могла. Сон держал цепко. Что бы ни было, Варвара хотела это увидеть. Взглянуть в глаза призракам, спросить, что от нее надо. Она всего лишь выгодно сняла квартиру и не хочет иметь отношения к тому, что здесь происходило. Пусть призраки повешенных оставят ее в покое. Но они не унимались, летали и двигались.

Через закрытые веки ей казалось, что в квартире вспыхивает свет. Или только казалось. Варвара барахталась в зыбком забытьи.

Неизвестно, сколько прошло времени.

Она почувствовала, что может проснуться. И открыла глаза. Прямо на нее смотрела мерзкая морда, скаля крохотные клыки. Гремлин, только мелкий.

От мохнатого ужаса Варвара отмахнулась. Гремлин отскочил и визгливо затявкал.

Кажется, эта порода называется брюссельский гриффон. Противное, шерстяное, злобное существо.

Варвара к собакам относилась сдержанно, отдав сердце котам. Но с мелкими собачками предпочитала дела не иметь. Не брать в руки. А тем более не позволять им бегать по ней, лежащей.

Другой вопрос: откуда взялась собачка? И что с ней делать? Как кормить? Выгуливать или пусть гадит в ванне?

Новый сюрприз от синьоры Сакетти не слишком обрадовал.

Где существо таилось почти сутки? Неужели пролезло под щель запретной двери?

Варвара скинула ноги с дивана. Гремлин спрыгнул на ковер, отбежал и занял боевую стойку. Стоило Варваре сделать шаг, как песик отчаянно залаял. Охраняет дом от чужих. Лай сверлил мозг дрелью.

Делить квартиру с существом Варвара не собиралась. Территория будет принадлежать кому-то одному. И она точно знала, кому из них двоих.

Она вышла на лестницу, надеясь, что зверь побежит следом и останется снаружи. Гремлин затаился.

Варвара позвонила в квартиру Беноци, чтобы спросить совета, то есть сдать собачку. Она все-таки старинная подруга синьоры Сакетти. Вот пусть и приютит песика.

Беноци не открыла.

Зверек выжидал. Стоило Варваре войти в квартиру, как начался лай. Она подумала приглушить его кочергой, но любовь к природе, даже такой вредной, взяла верх.

Ничего не оставалось, как позвонить хозяйке этого кошмара. Вот только синьора Сакетти была вне зоны доступа.

Варвара оделась и вызвала такси.

…Коммиссарио Филиппе не скрывал удивления. Но и радости не скрывал тоже.

Увидеть снова синьорину Ванзарову – на такое счастье он не рассчитывал. И только удивлялся, как она опоздала на чартер: портье получил от него точные инструкции.

Варваре оставалось импровизировать. Она рассказала, что на ее билет выпал овербукинг, пришлось уступить место матери с ребенком.

Такое благородство коммиссарио оценил и предложил чашечку эспрессо. После волшебного напитка Беноци кофе в полиции мог показаться помоями. Варвара отказалась.

Тут коммиссарио вспомнил, что забыл о главном. Но прежде чем выслушать Варвару, пригласил в кабинет своего помощника – инспектора Виоленти.

Варвара ожидала увидеть приземистого мужчину в потертом плаще, нечто вроде Коломбо. Ей казалось, что такой помощник должен оттенять блестящего коммиссарио.

Вошла яркая брюнетка, не старше двадцати пяти с глазами фотомодели. Достоинства ее фигуры полицейская форма подчеркивала так, что мужчинам было трудно отвести взгляд. Насколько Варвара знала взгляды мужчин.

Возможно, такой инспектор был отвлекающим маневром: преступник засматривается, пускает слюни, теряет бдительность, тут коммиссарио его и раскалывает.

Думать о других причинах Варваре не хотелось.

Коммиссарио деловито представил своего помощника.

– А это синьорина Ванзарофф! – сказал он излишне торжественно. – Одна из умнейших девушек, каких я встречал! Только представьте, инспектор: она потомок знаменитого сыщика имперской России! Носит его портрет на смартфоне! Цепкий ум и редкая наблюдательность! Владеет логикой не хуже полицейского!

– Очень приятно, – сказала Виоленти, взмахнув густыми ресницами.

Варваре тоже было приятно.

Синьорины обошлись без рукопожатий.

Коммиссарио предложил всем садиться, он готов был выслушать, ради чего синьорина Ванзарофф пожаловала в полицию с утра пораньше.

Опуская подробности про собачку, Варвара рассказала, как внезапно и стремительно сняла квартиру старой актрисы, о подозрениях соседки Беноци, о визитах мафиози и курьера из пиццерии.

Филиппе выслушал и переглянулся с инспектором.

Ох уж эти игры полицейских… Думают, что умеют скрытничать.

– Боитесь, что злой мужчина в темных очках вернется? – спросил он.

– Не боюсь, – ответила Варвара.

Чем опять удивила коммиссарио. Он явно ожидал, что с него потребуют полицейскую засаду с вертолетом и спецназом. Забыл, что имеет дело с «одной из умнейших девушек». Из тех, что встречал… До инспектора Виоленти, вероятно.

– Но почему?

– Синьора вынуждена была исчезнуть, – сказала Варвара. – Фактически она сбежала…

– Так доверяете словам соседки?

– Вся одежда синьоры находится в шкафу. Все чемоданы там же. Я не нашла в квартире пустых мест для вещей… Пришлось подвинуть ее вещи, чтобы положить свои. При ней может быть только сумочка с кредитными карточками и смартфоном.

Полицейские опять переглянулись. Ведут себя как подростки, честное слово…

– Хотите сказать, что синьору похитили?

– Нет, не хочу, – ответил Варвара.

– У вас есть другие аргументы? – спросила Виоленти с ласковой улыбкой.

Варвара ответила тем же оружием:

– Очевидные факты. Если бы почтенную синьору похитили, она не смогла бы сдать мне квартиру.

– Что же произошло, по вашему мнению? – спросил коммиссарио.

Мнение у Варвары было. Скрывать его она не стала:

– Синьору напугали и заставили сдать квартиру. Она согласилась и исчезла, не предупредив. В качестве мести выставила квартиру на сайт аренды.

– Зачем?

– Чтобы случился скандал, – ответила Варвара. – Для нанимателей квартиры скандал и шум хуже всего. Они не ожидали, что в квартире кто-то будет, кроме синьоры. Послали самого глупого из своих людей. Он должен был получить ключи и свободную квартиру. Но наткнулся на меня и кочергу.

Коммиссарио усмехнулся, а инспектор и ресничкой не повела.

– Зачем кому-то квартира старой актрисы? – спросил она.

– Под ней находится ювелирный магазин, – сказала Варвара. – Не думаю, что хозяин вывез драгоценности в банк. Скорее всего, они находятся в сейфе. В карантин можно не спеша разобрать пол квартиры, проникнуть в магазин и вскрыть сейфы. Помешать может только скандал. Те, кто напугал синьору и снял ее квартиру, затаятся. У них в запасе есть время.

– Разве им не проще избавиться от вас? – спросила инспектор.

Варвара кивнула в знак благодарности.

– Тогда им придется избавиться еще и от соседки Беноци. Она тоже не ожидала, что ее подруга исчезнет так внезапно. И сильно волнуется. Теперь она знает, что я сняла квартиру на три месяца. Если вдруг исчезну, а вместо меня появится новый жилец, Беноци побежит в полицию… Слишком много трупов для того, чтобы ограбить ювелирный.

Коммиссарио не скрывал сомнений:

– Тогда чем же вам помочь?

– Надо помочь не мне, а синьоре Сакетти…

– В нынешней ситуации мы не сможем искать ни ее, ни людей, о которых вы говорите, – сказал коммиссарио. – Вся полиция работает в экстремальном режиме. Мы практически круглые сутки на службе… Людей не хватает, люди заболевают, у нас уже первые потери…

– Не надо искать синьору, – ответила Варвара. – Узнайте источник ее доходов.

– Это так важно?

– Она живет совсем не так, как престарелая актриса, которой не дают новых ролей.

Филиппе кивнул.

– Только ради вас, синьорина Ванзарофф… Что-нибудь еще можем сделать для вашего спокойствия?

– Могу я просить инспектора Виоленти съездить со мной в пиццерию? – спросила Варвара.

Густые ресницы захлопали.

– Зачем вам это, синьорина? – спросила Виоленти.

– Пиццу, которая была доставлена синьоре Сакетти, накачали транквилизатором.

– Вы уверены?

– Я никогда так крепко не сплю, инспектор… Надо узнать, кто ее заказал и взял доставку на себя… Вести полицейский допрос не умею… Буду крайне вам признательна, prego…

– Заказ могли сделать по телефону…

– Нет, не могли, – ответила Варвара.

– Но почему же? – не удержался коммиссарио.

– Во-первых, я не верю, что пожилая актриса, которая еще надеется на роли, будет регулярно заказывать пиццу. А во-вторых, у курьера были красивые фирменные коробки, но фальшивая одежда. Эта пицца предназначалась мне…

Виоленти презрительно скривила губки.

– Вы же сказали, что вам ничего не угрожает, синьорина… А теперь говорите, что вас усыпили. Допустим, это правда. Что должно было случиться? Взломать ночью квартиру? Устроить шум? Разве это логично?

Филиппе с интересом наблюдал за поединком. Его ставка была на инспектора.

– Что скажете, синьорина Ванзарофф?

– Они достигли своей цели, – ответила Варвара. – Если свидетеля невыгодно убивать, его выводят из игры… Лучше снотворного только яд. Сквозь сон я слышала, как по квартире кто-то ходит… Думаю, они проверяли крепость пола и искали место для будущего люка. Немного не рассчитали силу лекарства. В следующий раз не ошибутся…

Инспектор не спешила сдаваться:

– А если это приходила синьора Сакетти?

– Красивая идея, но нереальная, – сказала Варвара. – Из квартиры ничего не пропало, я проверила… И главное, зачем это синьоре? Взглянуть на меня спящую?

Про злобную собачку, явившуюся из тьмы, она умолчала.

Коммиссарио посчитал, что настал момент закончить поединок вничью. Выразил Варваре благодарность и отправил с ней инспектора.

В полицейской машине, которую вела Виоленти, было тихо. Инспектор следила за дорогой, а Варвара не находила тем для разговора.

Пиццерия оказалась в двух кварталах от дома.

Виоленти показала хозяину полицейскую карточку и стала расспрашивать о вчерашнем заказе.

Если убрать все возгласы, взмахи руками и многочисленные «prego» и «grazie», оставалось следующее: в пиццерии никогда не слышали о синьоре Сакетти. Эта дама не была их постоянным клиентом и вообще никогда не бывала у них. Вчера на виа Rodolfo Audinot никого не отправляли, ближе к вечеру заказов не было, их курьеры всегда в фирменных бейсболках и ветровках. Теперь надевают маски и перчатки.

Варвара услышала все, что хотела. Не выходя, она заказала пять пицц, чтобы было чем питаться, и попросила инспектора завернуть к ней за отравленными остатками.

Варвара открыла дверь квартиры и пропустила Виоленти.

Порождение тьмы сидело на ковре перед дверью. Вместо того чтобы броситься с лаем, песик повел усами и убежал на кухню. Как видно, его сил на двух девушек не хватало.

– Вы не говорили, что синьора оставила собаку, – сказала инспектор, осматриваясь.

– Синьора и меня забыла предупредить, – ответила Варвара. – Это милое создание где-то пряталось и вылезло сегодня утром. Представьте, просыпаетесь, а на вас смотрит исчадие ада…

Инспектор улыбнулась. Теперь вполне искренне.

– Я бы умерла от страха, – сказала она. – Не хотела говорить при коммиссарио, но мне кажется, вы правы… В этой истории что-то нечисто…

Варвара испытала то самое чувство, когда враг оказался вдруг не враг. Но еще не друг.

– Grazie, синьорина… Эта история меня сильно беспокоит…

– Позвольте осмотреть студию?

Полиции было предоставлено право распоряжаться, как у себя дома.

Виоленти обошла гостиную, посмотрела на камин, заглянула в ванную и на кухню. И напоследок подергала ручку запретной двери.

– А что там?

– Не знаю, – ответила Варвара. – Синьора Сакетти взяла с меня слово, что не буду совать туда нос. Но вы полиция, для вас такого запрета нет…

Виоленти улыбнулась.

– Судите о нашей работе по боевикам… Может быть, в России вопросы решают проще, но в Европе полиция связана сотнями правил. Вскрывать в квартире запертую дверь не имею права… В лучшем случае заработаю выговор. А могут и выгнать…

Варвара не стала настаивать. Нельзя соблазнять полицию, даже если очень хочется.

Она подняла с пола коробку, в которой осталась половина пиццы, и протянула Виоленти.

Инспектор принюхалась.

– Пахнет хорошо…

– Наверняка у них были пустые коробки «Piazza Alessandro Volta», – сказала Варвара.

– Намекаете, что подозрительные люди заказывали там пиццу?

Варвара не намекала, она буквально тыкала в это пальцем.

– Проверка по банковским платежам может занять неделю, – сказала инспектор в задумчивости. – А если платили наличными…

– Коробки новые, покупали максимум дня два назад, – вежливо подсказала Варвара. – Это суживает поиски…

Виоленти обещала подумать, что сможет сделать. Напоследок она протянула визитку.

– Если возникнет опасность, сразу звоните «113», я предупрежу, чтобы ваш вызов, синьорина Ванзарофф, был на особом контроле… А потом набирайте меня… Приеду быстрее коммиссарио. – И она протянула руку.

Варвара пожала с благодарностью. Расстались они почти подругами.

Маленький монстр явился из-за дивана и уставился на Варвару.

Она его игнорировала. Прошла на кухню, налила в кружку сладкую газировку, захваченную в пиццерии, положила кусок пиццы на тарелку и уселась обедать, как нормальный человек. Ну, почти нормальный…

Каждое ее движение собачка отмечала тявканьем.

Варвара честно хотела предложить ему поделиться пиццей. Существо отскочило и залаяло с прежним усердием. И заткнулось, только когда Варвара завалилась на диван.

Такой бесцельной и бессмысленной жизнью она давно не жила. Не говоря уже о вредном питании.

Она взяла смартфон, чтобы посмотреть почту и соцсети, но тут на вотсап пришло приглашение.

Соседей района Сарагоцца приглашали на дружескую онлайн-вечеринку. Чтобы поддержать друг друга в изоляции.

Варваре захотелось узнать, каково это: выпивка онлайн.

В назначенный час она вошла в Zoom. В «конференции» было больше ста участников.

Народ веселился как мог, перекрикивая друг друга и поднося бокалы к камере. Чокаться Варваре было нечем. То еще веселье.

В чат упало приглашение: какой-то профессор Тоцци приглашал на отдельную конференцию.

В хаосе экранчиков Варвара старалась найти профессора. Что оказалось бесполезным: новые и новые соседи вливались в вечеринку.

Варвара перешла по ссылке.

На экране возник мужчина с окладистой черной бородкой и узкими, «профессорскими» очками. Одет в клетчатую рубашку и простой джемпер с вырезом. Яркая лампа немного слепила камеру, скрадывая, что у него за спиной.

– Синьорина Ванзарофф! – обрадовался он. – Благодарю, что откликнулись на мое приглашение.

– Buonasera[16], профессор Тоцци. Простите, но я вас не знаю, – сказала Ванзарова.

Ей было интересно, что будет дальше.

– Прочел вашу работу. – Профессор показал распечатку ее аспирантской статьи, которая была опубликована на англоязычном портале. – Хороший научный уровень.

– Grazie, профессор. Не могу ответить вам комплиментом – ваши работы, к сожалению, мне неизвестны…

Профессор усмехнулся.

– Моя должность не вполне научная, – сказал он, поглаживая усы.

– Чем же вы занимаетесь?

– Иммерсивным театром… Знаете, что это такое?

Варвара знала неплохо.

Как-то раз Кира пригласила ее посмотреть иммерсивный спектакль по «Мертвым душам», в котором играла Ноздрева. Спектакль начался в вагоне метро. Затем небольшую группу зрителей завели в развалины старого дома. После чего актеры бегали вокруг, воя и стеная не хуже мерзкой собачки. Когда же Коробочка выбежала в полупрозрачном пеньюаре, Варвара решила, что с нее достаточно. Раз и навсегда.

– Обожаю поиски нового в театре, – сказала она. – Обожаю иммерсивный театр. Это так современно…

– Хотите посмотреть наш спектакль?

– С огромным интересом, grazie, профессор… Какую пьесу поставили?

– «Любовь к трем апельсинам»…

– Гоцци! – воскликнула Варвара. – Это же тема моих научных интересов!

– Тем лучше!

– Где и когда?

– Сегодня, через час, здесь недалеко…

– Откуда вы знаете, где я нахожусь?

– Если участвуете в вечеринке соседей района Сарагоцца, значит, недалеко от места, где мы будем давать представление!

– Но как же карантин?

– Мы не признаем диктат обстоятельств над искусством, – заявил профессор, поправив очки. – Искусство свободно от любого карантина. Согласны? Вас ждать?

Варвара попросила точный адрес.

Профессор продиктовал, обещав встретить лично, и отключился.

Не пора ли предупредить Виоленти или коммиссарио?

Варвара не сомневалась, что ее выманивают из дома.

Что ж, надо сделать вид, что не замечает простейших ловушек. Полицию она решила пока не дергать. А подготовить свой театр.

Найдя место, Варвара поставила смартфон так, чтобы в его камеру попадала входная дверь. Объема памяти должно хватить на два часа записи в низком разрешении.

Варвара понадеялась, что этого хватит.

Под нескончаемый лай песика она включила запись и заперла за собой дверь. Лай тут же затих. Варвара пожелала зверю весело провести вечер и вышла на пустую улицу.

Иммерсивный спектакль должен был случиться на via Stanislao Mattei.

Прячась и озираясь, ей до места было минут десять пешком. Варваре удачно не попался ни один патруль, который выискивал нарушителей карантина, чтобы штрафовать.

Улица состояла из одноэтажных вилл с садиками. Чрезвычайно милая, тихая и провинциальная, как бывают милы улочки европейских городков, устоявшие под катком современного мира. В окнах вилл кое-где горел свет. Сидеть на карантине в таком доме с садом – чистое удовольствие.

Варвара дошла до угла улицы, обнаружила калитку, о которой говорил профессор, и вошла в садик. Окна виллы были темные. Для иммерсивного спектакля это ничего не значило. Могут играть в полной темноте.

По каменной дорожке Варвара обошла виллу и постучалась в железную дверь.

Ей ответила гулкая пустота. Варвара постучала еще и еще и даже подергала ручку. Никто не открыл, профессор не появился.

Неужели ради примитивного обмана надо было выдумывать иммерсивный театр и искать в интернете информацию о ней?

Варвара была разочарована. Она еще подумала обойти виллу и постучать в окна, но тут на улочку влетела полицейская машина с мигалками.

Под вой сирен группа захвата ворвалась в садик. Варвару взяли на прицел табельных пистолетов.

– Не двигаться! Вы арестованы!

Оставалось только поднять руки. Она испытала новые ощущения, когда у нее на запястьях защелкнули наручники. Не сказать, что они были приятными.

…Выслушав признание взломщицы и преступника, пойманного с поличным, коммиссарио не знал, что и сказать.

– Если бы не знал вас лично, синьорина Ванзарофф, – наконец проговорил он, – ни за что бы не поверил…

– Я бы сама не поверила, – ответила Варвара. – Надо было нажать запись конференции в зуме, чтобы показать вам…

Кажется, Филиппе сомневался в ее невиновности.

– Что вам понадобилось в ателье синьора Аннарита Витали?

– Мода меня не интересует совсем, а мужские костюмы тем более, – сказала Варвара. И подумала: как мелко ее ценят – заставить ломиться ночью в мужское ателье.

– Синьор Витали – знаменитый дизайнер и ювелир! Создает дорогую бижутерию из полудрагоценных камней.

– Букетики и бабочки, – вставила Виоленти, которая полчаса назад снимала наручники с Варвары. – Довольно милые, но немного старомодные, на мой вкус…

– Что тут скажешь – хорошая шутка, – сказала Варвара.

Коммиссарио не был настроен шутить. О чем заявил напрямик.

– Меня отправили на несуществующий спектакль к ювелиру, – пояснила она. – Тонкий намек. Не находите?

– Вот что, синьорина Ванзарофф, – сказал коммиссарио, сдерживаясь из последних сил. – Первый и последний раз готов закрыть глаза на нарушение карантина. Больше не смейте гулять по улицам ночью… И днем тоже…

– Приношу свои извинения, – ответила Варвара. – Это был легкомысленный поступок с моей стороны. Больше они меня не вытащат. Ни за что…

– Инспектор вас отвезет. – Коммиссарио демонстративно отвернулся к монитору.

Подъехав к дому, Виоленти вышла из машины. И обняла Варвару за плечи.

– Не расстраивайся, моя дорогая, – сказала она так, будто они стали настоящими подругами. – Не сердись на него… От этой эпидемии мы все стали немного сумасшедшими… Подняться с тобой?

Варвара сочла это проявлением трусости. И вежливо отказалась. Инспектор чмокнула ее в щеку.

К этой итальянской привычке целоваться по любому поводу Варвара не могла привыкнуть. Но в ответ тукнулась носом в щеку Виоленти. Ее кожа пахла чем-то приятно знакомым. Как из детства. Или какой-то дорогой крем?

Открыв замок, Варвара резко распахнула дверь, нажала выключатель и замерла на пороге.

В квартире ничего не изменилось. Мебель не тронута, мелкие вещи на своих местах. Тишина и покой. Даже адский песик, прижав хвост к запретной двери, сверлил Варвару бусинками глаз.

Первым делом она взяла смартфон. И сразу поняла, какую ошибку совершила: забыла проверить аккумулятор!

Смартфон был мертв. Наверное, давно. Точно, она не заряжала его со вчерашнего утра. Если гости были, ушли незамеченными.

Варвара так расстроилась, что чуть не саданула смартфон о паркет. Что было бы окончательной глупостью: смартфон не виноват. Виновата только она.

На часах было полночь. Варвара так устала, что смогла лишь добраться до дивана и плюхнуться на подушки. Злобное существо помалкивало. За что его следует наградить косточкой.

Она закрыла глаза и постаралась привести мысли в порядок. Но это Варваре не удалось.

Раздался телефонный звонок. Варвара подняла голову с подушки и огляделась. Звук был в квартире. Забытый звук старого дискового телефона, какой дед держал у себя на рабочем столе и упрямо пользовался.

Варвара знала этот хриплый звонок. Откуда он шел?

Телефон упрямо звонил. Она прислушалась и поняла, что звук идет из-за закрытой двери.

Песик повернул на него голову.

За дверью спрятан старый телефон? Чтобы разговаривать с кем? С привидениями прошлых жильцов?

Поднявшись с дивана, Варвара подошла к запретному месту и взялась за ручку. Собачка не пикнула. Варвара нажала и потянула на себя. Дверь бесшумно подалась. Телефонный звонок вовсю зазвучал из раскрытой щели.

Варвара распахнула дверь. То, что увидела, было так мерзко, что она вскрикнула.

Нет, не от страха. От неожиданности. Но в обморок падать не собиралась.

Телефонный звонок не унимался. Только телефона не было: трезвонил смартфон, брошенный на полу.

…Запретная кладовка оказалась тамбуром. Помещение небольшое. Боковые простенки выложены белыми деревянными панелями. Вместо стены – еще одна белая дверь. Сверху свешивался светильник с разноцветными стеклышками.

На крюк, державший его, была привязана толстая веревка. На ней покачивалось тело в белом балахоне с широкими рукавами. Голые ступни, кисти рук и лицо жирно выбелены. Черные волосы свисали длинной гривой. Проклятая героиня фильма ужасов, которая вылезает из телевизора, была мертва.

Песик сидел под ее пятками и скулил с собачьей тоской. Его не могли прогнать. Рядом лежал низенький табурет, какой пожилые люди ставят под ноги.

Коммиссарио выключил смартфон: звонок старого телефона был записан будильником. И время побудки выставлено.

Синьора Сакетти приготовила последний сюрприз. Теперь она достанется криминалистам в одноразовых защитных костюмах.

Филиппе подошел к дивану, на котором сидела Варвара, скрестив руки. Вид ее не сулил ничего хорошего.

– Приношу свои извинения, синьорина Ванзарофф, – сказал он, присев рядом.

Лица к нему Варвара не повернула. Смотрела прямо перед собой. На камин.

– Не за что извиняться, коммиссарио, – сказала она.

– Я не поверил вам с самого начала. Подумал, что устроили розыгрыш… Еще раз простите… В любом случае теперь все кончено. Старая актриса покончила с собой…

– Она не покончила, – упрямо сказала Варвара.

– Ну-ну, синьорина, не будьте подозрительней самой полиции. – Филиппе попытался улыбнуться, но его улыбка досталась фарфоровым фигуркам.

Варвара упрямо рассматривала каминную полку.

– Коммиссарио, – сказала она, – хотите пари?

– Не совсем удачное время и место для спора, – ответил коммиссарио, стараясь быть мягким с девушкой, пережившей шок.

– Вам оно ничего не будет стоить. Проверьте мое предположение.

– Какое предположение, синьорина?

– Под балахоном у Сакетти должна быть портупея с металлическим кольцом на спине. Спорим? – И Варвара повернула к нему голову.

Коммиссарио не был готов к такому пари.

– Что за странная идея? – ласково спросил он.

– Всего лишь поднимите белую одежду. Узнаете много интересного. А если ошибаюсь… – Варвара не нашлась что сказать. Ошибка будет ужасной. Для нее.

Филиппе заставил себя сделать одолжение синьорине, пережившей страдания. Он отошел к тамбуру.

Варвара нарочно отвернулась. Для чистоты эксперимента.

Вернувшись на диван, коммиссарио издал звук, какой издает полицейский в глубоких сомнениях. Ну, или что-то подобное…

– Откуда вы знали? – уже строго спросил он.

– Портупея с кольцом – театральное приспособление для того, чтобы на сцене сыграть повешение, – ответила Варвара. – Актеру на шею накидывают фальшивую петлю, а веревка, что его удерживает на самом деле, крепится на спине. Фокусу несколько веков…

– Что это означает?

– Синьора Сакетти задумала красивый финал… Только ей не дали сыграть…

Филиппе недовольно хмыкнул:

– Простите, синьорина, я не понимаю. О каком финале вы говорите?

– Финал большого шоу, – сказала Варвара, глядя на портрет актрисы. – Синьоре Сакетти за пятьдесят…

– Пятьдесят три, – уточнил коммиссарио…

– Пятьдесят три… Ролей нет, славы нет и уже не будет. А играть хочется. Это проклятие актеров. Сцены и съемок нет, но есть интернет… Синьора Сакетти смотрит Ютюб, видит, какие дурацкие шоу становятся вмиг популярными. Разве она, прекрасная актриса, не может еще лучше? Она умеет перевоплощаться… В карантине как раз много свободного времени. Нужен один зритель, перед которым будут разыгрываться сценки… Такой зритель находится: я снимаю ее квартиру. А дальше передо мной появляется соседка Беноци, страшный мафиози, курьер из пиццерии и профессор Тоцци, который приглашает на иммерсивный спектакль. Зачем? Чтобы разыграть финал первого шоу синьоры Сакетти: я прихожу домой, слышу звонок из-за запретной двери, открываю, и тут оживает белый призрак из фильма ужасов… Красивый финал…

– Откуда вам известно?

Варвара показала смартфон:

– Новый канал на Ютюб «Шоу Бригеллы»… Синьора Сакетти сделала короткий ролик анонса… Еще не в топах, но уже пятьсот подписчиков. Неплохо, больше, чем вмещает театральный зал… У нее были неплохие шансы. Думаю, вы без труда найдете ее записи, которые она делала скрытой камерой.

Коммиссарио не спешил соглашаться.

– Зачем Сакетти прислала вам пиццу со снотворным? Какое это имеет отношение к шоу?

– Самое прямое, – ответила Варвара. – Она изображала надо мной спящей привидение в этом костюме. Снимала эпизод «Девушка и призрак» или что-то подобное… Так увлеклась, что забыла собачку… Для меня неясно только одно…

– Что именно? – оживился коммиссарио, немного утомленный умом девушки. Который сам же нахваливал.

– Вы узнали источник доходов синьоры Сакетти?

Филиппе уверенно кивнул.

– Сможете угадать? – спросил он.

– Предполагаю… – Варвара запнулась, будто ставила на рулетку состояние, – что она владеет этим домом… Она богатая домовладелица. Это так?

Коммиссарио вынужден был признать полное поражение. Действительно, синьоре Сакетти принадлежал этот дом и еще два на соседних улицах. Дома перешли к ней по наследству от отца. Так что она никогда не испытывала денежных проблем. Какие обычно преследуют актрис.

– Но как вы узнали? – только спросил он.

– Только в этом случае запрет открывать дверь имеет смысл, – ответила Варвара.

Филиппе не мог сознаться, что не нащупал никакой связи.

– Квартира, доставшаяся мне, на самом деле часть большой квартиры хозяйки дома, – продолжила Варвара. – Здесь большая студия, но нет спальни. Почему? Потому что спальня находится в другой части квартиры, за запретной дверью. Если бы я открыла, то сразу бы поняла, что квартиры Беноци и эта – одно целое. И появление соседки с великолепным эспрессо провалилось бы. В той части синьора гримировалась, одевалась и разыгрывала передо мной разных персонажей своего шоу.

– Заставили меня удивиться, синьорина Ванзарофф, – сказал коммиссарио. – Плохо, что шоу синьоры закончилось, не начавшись. Хорошо, что нет никаких бандитов, которые планируют ограбить ювелирный магазин…

– Шоу не закончилось, – тихо сказала Варвара. Чем вызвала новое удивление на лице полицейского. – Синьора Сакетти никогда бы не повесилась с надетой портупеей.

– Слишком смелое предположение, синьора…

– Коммиссарио, если бы синьора Сакетти была одна, сначала закрепила бы страховочную веревку на спине, а потом надела петлю на шею. Но ей помогли.

– Хотите сказать, что ее… что ее…

– Тот, кто был с ней, взялся помочь. Накинул настоящую удавку и не закрепил страховку. Синьора сама спрыгнула с табурета. Веревка ее прикончила. Крюк выдержал вес тела. Смартфон с мелодией телефона был оставлен на полу. Повешенную надо было найти как можно скорее… Песик все видел, но показания с него вам снять не получится…

Филиппе ничего не оставалось, как проглотить неприятную пилюлю: теперь надо будет искать убийцу.

– Вам следует перейти в другую часть квартиры, – только сказал он.

– Я остаюсь здесь, – заявила Варвара. – Я сняла эту квартиру и буду жить в ней. И никуда не съеду. Особенно в эту ночь.

– Вам не будет… неприятно?

– Будет. Но я должна найти убийцу…

Коммиссарио не скрывал ироничной улыбки:

– Каким же образом, синьорина? На улицу выходить запрещено…

Варвара предъявила смартфон:

– Когда вышла из дома, поставила на запись. На нее должен попасть убийца, который пришел с синьорой Сакетти. Ночью изучу запись, а завтра утром сдам ее вам…

Уговоры и призывы проявить благоразумие оказались бесполезны. Варвара упрямо стояла на своем: остается на ночь в квартире.

Коммиссарио вынужден был согласиться. Согласиться на все.

Коммиссарио и инспектор Виоленти, которая приехала под самый конец, предприняли еще одну попытку отговорить Варвару.

Попытка оказалась бесполезной. Синьорина осталась непоколебимой, как скала. Или памятник.

Тело увезли около двух часов.

Настала самая глухая пора ночи, между «волком» и «собакой». В квартире было темно.

Запретная дверь медленно и бесшумно отворилась. В проем неслышно проскользнул призрак. Он мягко и точно двигался к дивану. Среди диванных подушек, укутавшись одеялом с головой, спала упрямая синьорина Ванзарофф.

Встав над ней, призрак вынул черный полиэтиленовый мешок. Раскрыл пошире, примерился и одним движением накинул на голову.

Призрак душил умело и насмерть. Синьорина Ванзарофф не дрыгала ногами, не махала руками, что обычно делает человек, спасая свою жизнь. Она покорно принимала свой конец. Призрак так старался, что сдавил слишком сильно. Голова синьорины оказалась у него в мешке.

Еще не понимая, что случилось, призрак стал разглядывать содержимое.

Вспыхнул свет.

Коммиссарио первым вышел из раздвижного шкафа, не позволив Варваре опередить его.

– Что вы натворили, – печально сказал он.

Призрак в черном спортивном костюме, черной вязаной шапочке и черной маске на лице размахнулся и швырнул пакет. Он целился в Варвару.

Варвара уклонилась, пакет пролетел мимо, врезался в кухонный шкафчик и с громким стуком шлепнулся на пол. Постижерная голова сыграла свою лучшую роль.

В ответ Филиппе бросил призраку наручники. Браслеты упали к его ногам.

– Наденьте сами…

Призрак не шелохнулся.

– Вы ничего не докажете…

– Доказательства на этой фотографии, – сказала Варвара, указывая на снимок семейного торжества. – Узнать в пухлом подростке красавицу инспектора трудно. Но вы ведь единственная племянница и наследница синьоры Сакетти? Считаете, что наследство принадлежит вам по праву? Ваш дед поступил несправедливо, не поделив состояние между сестрами, оставив все вашей тетке. Значит, у вас есть право вершить справедливость. Не так ли, синьорина Виоленти?

– Ваша голова забита пьесами, моя милая синьорина Ванзарофф, – ответила она. – Вы ничего не докажете…

– Ничего, я постараюсь, – сказал коммиссарио. – Как минимум погоны инспектора снимете… Наденьте наручники, Виоленти. Не заставляйте применять силу…

…Утром в полиции Варвара подписала свои показания. Коммиссарио был печален.

– Не понимаю, как она могла так поступить, – сказал он.

И как будто хотел добавить: «со мной». Но сдержался.

– Помните, кто такой Бригелла в комедии дель арте? – спросила Варвара.

– Лгун.

– Умный лгун… Виоленти умная и решительная. Тетка испытывала перед племянницей чувство вины, всячески опекала. Виоленти всего лишь поторопила события. Наверняка в завещании синьора Сакетти все оставила ей… Кстати, для вас, коммиссарио, будет урок…

Филиппе хмуро глянул на нее.

– Это еще какой?

– Не хвалите ум одной девушки в присутствии другой, – ответила Варвара. – Девушки этого не прощают…

Коммиссарио удрученно покивал.

– Grazie, синьорина Ванзарофф, буду знать… Но как… как вы догадались, что смерть Сакетти – дело рук инспектора… бывшего инспектора…

– Собачка не лаяла на нее, – сказала Ванзарова. – Милый песик не давал мне шагу ступить, чтобы не тявкнуть. А в присутствии Виоленти помалкивал. Почему? Потому что давно ее знал. Откуда мог знать? Только если Виоленти часто бывала у старой актрисы. Но ведь она ни полслова не сказала, что знакома с ней. Значит, ей было что скрывать… Тетушка наверняка посвятила племянницу в свое шоу. Тем более без дополнительной помощи последний трюк сделать трудно. Виоленти воспользовалась шансом. К тому же от нее пахло так же, как от Беноци…

– Запах женщины! – сказал коммиссарио раздраженно. – Разве это аргумент? Все одними духами мажутся.

– От Виоленти пахло театральным гримом. И от Беноци тоже, она поцеловала меня в щеку. От нее пахло гримом. Я только не сразу поняла, сраженная вкусом ее эспрессо… Синьора Сакетти использовала для своих образов много грима. Племянница поцеловала тетю, а потом Виоленти на прощание поцеловала меня. Запах грима остался…

– Еще и запахи различаете, – проговорил Филиппе. – С вами опасно иметь дело, синьора Ванзарофф…

Варвара сочла это комплиментом.

– Не думал, что простейший фокус с постижерной головой и скрученным одеялом сработает, – сказал коммиссарио. – Вы опять оказались правы… Кто вас этому научил?

– В нашей семье есть одно правило, – ответила Варвара. – Правильный ответ всегда самый простой. Что работает в России, работает в Италии. Не так ли, коммиссарио?

Если бы Варвара взглянула на смартфон, наверное, Родион Ванзаров улыбнулся бы своей праправнучке.

Оставалось только узнать, что теперь скажет о ее приключениях дед. И тут ни в чем нельзя быть уверенной.

Черный плащ буйволовой кожи

Приятным июньским утром 1903 года второй секретарь русской миссии в Британской империи Борис Георгиевич Ванзаров, надворный советник, пребывал в беспечной неге. Первый завтрак закончился давно, а второй не думал начинаться. Во всем теле дипломата, от души до пяток, царили мир и спокойствие. Как любой русский, живущий в Лондоне, он незаметно становился англичанином. Вернее, думал, что становился. Борис Георгиевич старательно копировал привычки, и со стороны могло показаться, что он прирожденный англичанин. Если бы не мелкие штришки, заметные аборигенам Темзы. После полуденного чая дипломат намеревался пройтись краткой прогулкой в ближайший парк.

В дверь кабинета постучали.

Как часто мелочь рушит великие планы.

Ни о чем таком Борис Георгиевич и не думал, а потому позволил войти. Камердинер исключительно английского вида по фамилии Кузькин на серебряном подносе подал депешу.

Не ожидая подвоха, Борис Георгиевич взял телеграфный листок. Не успел пробежать несколько строк, как брови его полезли вверх, дыхание сперло, и он вскочил столь резко, что кресло издало омерзительный визг. Настоящий дворецкий вздрогнул, охнул и выпучил глаза, но в остальном сохранил выдержку, как и полагается истинному англичанину с Васильевского острова. А вот дипломат повел себя несдержанно, крикнув: «Отчего не доложили сразу!», бросился к выходу так стремительно, что толкнул дворецкого.

Лестничный пролет второй секретарь одолел одним махом и приземлился в холле, довольно узком, почти вовремя.

– Рад вас видеть… – сказал он, натянув дипломатическую улыбку для человека, который входил в парадную дверь. Зная кое-что особенное о прибывшем, Борис Георгиевич счел за лучшее не протягивать руку, чтобы не попасть в конфуз.

Судя по дорожному плащу черной буйволовой кожи, такие модны в Америке, гость прибыл с парохода. Он окинул дипломата быстрым взглядом и не проронил ни слова. То есть буквально ничего. Такое поведение людям, ценящим этикет, могло показаться вызывающим. Что поделать: таким оно и было.

Борис Георгиевич, наслышанный о сем господине, счел за лучшее не замечать отъявленной невоспитанности. Напротив, лицо его приобрело изысканно вежливое выражение, если такое возможно, он цветасто представился, не забыв сообщить, что целиком и полностью к «вашим услугам».

Гость о чем-то задумался.

– Ванзарову кем приходитесь?

Ничего не оставалось, как признаться в родстве с младшим братом.

– Вы с ним знакомы? – спросил Борис Георгиевич, надеясь нащупать ниточку дружелюбия, ведущую к душе господина.

– Нет.

Ответ не оставил надежды. Борис Георгиевич спросил, где вещи гостя. Ответом было движение бровей к дверному проему. Туда, надрываясь от натуги, кебмен вносил чемодан. Вернее, боролся с ним из последних сил. Если бы не швейцар, пришедший на выручку, бедняга пал бы замертво не хуже загнанной лошади под тяжестью кожаного кофра невозможного размера. Эти муки мало тронули приезжего. Как только кофр с глухим звуком бочки приземлился на мраморный пол, он потерял всякий интерес к судьбе полуживого кебмена. И его заработку. Давать на чай и ободрять честного труженика кнута пришлось швейцару.

Наблюдая за мелкой катастрофой, Борис Георгиевич «внутренне холодел», как принято писать в женских романчиках. Ничего хорошего гость не сулил. Разумеется, дипломат знал чин и должность приехавшего господина, довольно странную для МИДа: чиновник особых полномочий. Как и многое другое, о чем шептались сотрудники министерства. Было это слухами или на самом деле случалось, трудно утверждать наверняка. Зато можно не сомневаться: неприятностей не избежать. Счастье – если мелких.

– Прошу простить, как прикажете… – начал Борис Георгиевич, намекая на свою якобы неосведомленность.

– Маршалк.

– Очень приятно. Но позвольте… – нельзя же обращаться к человеку вот так, по фамилии, не в Америке, в конце концов. На суверенной территории России как-никак пребываем. С точки зрения международного права.

– Чемодан доставить в мою комнату.

В любом другом случае Борис Георгиевич счел подобное обращение оскорблением. Непозволительно второму секретарю посольства отдавать приказы как дворецкому. Но не тот случай, чтобы обращать внимание на мелочи этикета. Какие они, в сущности, мелочи, если присмотреться.

– Изволите представиться Александру Константиновичу?

– Некогда. Потом загляну…

Опять Борис Георгиевич утопил невозможную грубость в улыбке. Чтобы чиновник, прибывший в посольство, отказался от аудиенции с послом, самим графом Бенкендорфом? Ну, знаете… Это… это… Борис Георгиевич просто не находил подходящих дипломатических слов.

– Где Борн-стрит?

От Chesham Place 31, где располагался особняк русской миссии, улица была недалеко: пять минут неспешной езды. Борис Георгиевич предложил услуги швейцара, чтобы тот высвистал кеб. Маршалк повернулся и вышел вон. Не проронив и слова.

Когда этот человек исчез за дверным проемом, Борис Георгиевич испытал редкое облегчение. По семейным обстоятельствам он был отлично осведомлен о сыскной полиции вообще и характере некоторых ее представителей в частности, особенно своего непутевого братца. На фоне этого субъекта невыносимый, невозможный и невоспитанный Родион Ванзаров казался эталоном джентльмена. А этот – дикарь какой-то.

Мнение перспективного дипломата Ванзарова, только-только поднявшегося на значительную карьерную ступеньку в прошлом, 1902 году, было отчасти верным. Отчасти потому, что всю правду о Маршалке знал только сам Маршалк. В Министерстве иностранных дел империи не было человека более загадочного, возмутительного и страшного. Все знали, что Маршалк есть, но чем занимается на самом деле, не знал никто. Он появлялся и исчезал как привидение, то в одной миссии, то в другой, и каждый его визит нес последствия, о которых нельзя вспоминать без содрогания.

Вид его был не дипломатический. Для среднего роста он обладал мускулатурой, которую сюртук не скрывал, а подчеркивал, словно был мал по размеру. В лице его не находилось ничего примечательного. Скорее правильное, чем уродливое, явно не аристократическое, но и не простонародное. Такое, что не описать по приметам. Потому что примет не было.

Зато взгляд его запоминал каждый, кто хоть раз имел несчастье оказаться у него на пути. Взгляд этот давил такой силой, что хотелось или согнуться, или бежать без оглядки. Никто не знал, есть ли у него жена. Наверняка нет. Какая женщина не сойдет с ума от каменной статуи. Маршалк приносил с собой ледяной ветер, а когда исчезал, чиновникам становилось так хорошо, будто повысили жалованье.

Никто не знал его имени-отчества. Только Маршалк.

Решительно невозможный человек. И еще этот плащ…

Борис Георгиевич, по должности принимающий важных гостей, оказался совершенно не готов к его визиту. Хуже того, было непонятно, зачем Маршалк явился. Никаких бед или скандалов в посольстве не случилось. Выходит, тайная миссия. И ничего не сообщили из МИДа. А это значит…

Выводы казались молодому дипломату столь неприятными, что у него нехорошо защемило чуть ниже солнечного сплетения. О прогулке можно забыть. От прекрасного настроения осталось воспоминание. Борис Георгиевич непривычно резко приказал Кузякину, безуспешно боровшемуся с чемоданом, позвать прислугу, а не валять дурака.

Он еще подумал: «Чем это набита поклажа? Не кирпичи же Колизея таскает за собой. Хотя с такого станется…»

* * *

Пока дипломат Ванзаров пребывал в хмурых размышлениях, Маршалк удалялся от посольства. Он шел так уверенно, как будто бывал в Лондоне раньше или по меньшей мере изучил карту. Ему не понадобилось вертеть головой по сторонам, что всегда выдает приезжего. Маршалк словно ничего не замечал вокруг. Особенно удивленных взглядов дам, буравивших его спину. Появление на улице господина в столь вызывающем наряде сразу выдавало в нем иностранца, да еще дурно воспитанного. Времена нынче другие, викторианская строгость отступает, король Эдуард VII нравов свободных, но всему же есть предел. Нельзя же появляться на людях в чудовищном наряде, которому место в диких прериях. Как это ужасно!

На Маршалка неодобрительно поглядывали даже личности затрапезного и ободранного вида. Что не помешало ему свернуть на Борн-стрит и быстро найти трехэтажный особняк грязно-желтого кирпича, втиснутый между двухэтажными собратьями так, будто им пришлось втягивать каменные плечи. Маршалк мягко постучал в дверь, которую мог вынести ударом плеча.

На пороге появилась невысокая дама с потертым лицом, в том возрасте, когда не важно, сколько на самом деле лет. Чистенький передник нес отметины многих стирок. Иностранцу она выразила дружелюбное удивление, изо всех сил стараясь не коситься на чудовищный плащ.

– Я ищу мисс Торвальдсен, – сказал он, забыв представиться.

Хозяйка согласно кивнула:

– Милая леди снимает у меня квартиру. А вы…

– Дядюшка, – сказал Маршалк, при этом поведя подбородком, что заменяло поклон. – Полагаю, сама неподражаемая миссис Пинкс, домохозяйка и мастерица удивительных пудингов. Кларисса писала о вас в восторженных выражениях.

Слова пришлись миссис Пинкс по сердцу. Иностранец говорил так чисто, что и не признаешь чужака. Она зарделась, улыбка ее стала искренней.

– Моя дорогая племянница дома?

Миссис Пинкс посторонилась, пропуская приятного джентльмена (жуткий плащ перестал беспокоить сердце женщины), но вынуждена была его огорчить: милую леди не видела уже дня два, наверное, если не три. Нет, это неудивительно: Кларисса ведет столь скромный и тихий образ жизни, что следить за ней нет никакой нужды. Да, разумеется, джентльмен может подождать у нее. Да, милая леди обычно запирает на ключ, но у нее найдется запасной.

Плащ шуршал по ступенькам, будто древний змей взбирался на дерево. Маршалк одолел два пролета узкой деревянной лестницы. Дверь съемной квартиры была заперта. Маршалк заглянул в замочную скважину: просвет закрыло цевье ключа. Ключ миссис Пинкс бесполезен.

Убедившись, что домохозяйка хорошо воспитана и не сует нос в чужие дела, Маршалк аккуратно взялся за дверь и немного отжал в сторону. Небольшого усилия было достаточно, чтобы язычок замка выскочил на свободу.

Изготовившись, Маршалк резко распахнул створку.

Современный вкус требует в оформлении интерьера куда большей свободы, чем в ушедшую эпоху королевы Виктории. Дозволительно смешивать разные, еще недавно невозможные предметы мебели, драпировки, шторы, вазы, ковры и приятные безделушки, скрашивающие скуку жизни. Квартира мисс Торвальдсен отстала от моды. Тут не было ничего, что выражало желание хозяйки удивить гостей изысканным, дорогим и современным вкусом. Напротив, обстановка казалась скромной, если не сказать бедной. Мебель довольно старая, но дешевая. Из вещей – ничего лишнего, индивидуального, характерного, как будто постоялице довольно того, что предоставила хозяйка. Привычного женского уюта не было и в помине. Молодая женщина жила в съемной квартире как в гостинице. Строго, скупо, аккуратно. И везде идеальный порядок. Немного чрезмерный.

Для осмотра гостиной хватило быстрого взгляда. Мягким кошачьим шагом Маршалк пробрался на середину потертого ковра с персидским орнаментом. Отсюда открывались спальня и ванная комната с рукомойником. Порядок царил везде. Только опытный глаз заметил недочет: рядом с камином затертое пятно сажи.

Для игры в прятки в квартире нет места: лишь платяной шкаф да пространство под кроватью, завешенное большим покрывалом. Нетронутым.

Маршалк выбрал шкаф. Узнать, что в нем, не довелось. С лестницы донесся перестук, и в квартиру ворвался, иначе не скажешь, плотный невысокий господин, который не удивился незнакомцу. И даже не стал пялиться на вызывающий плащ. Его расстегнутое пальто плохо скрывало объемный предмет на левом боку.

– Вы кто? – резко спросил вошедший.

Маршалк назвался дядей проживающей здесь барышни. С кем имеет честь?

Господин в сером пальто перевел дух, как видно готовясь к более серьезной встрече. Он представился мистером Смитом. Между прочим – женихом мисс Торвальдсен.

– Жених… Очень рад. Жаль, что Кларисса ничего не сообщала о вас.

– О вашем существовании, дядюшка, я тоже не имел чести знать.

– Моя малышка такая скрытная.

– У вас довольно сильный славянский акцент…

– Веду дела из Одессы…

– Но это же в России?

– Моя дорогая покойная сестра вышла замуж в Швеции, взяла фамилию мужа. Кларисса – любимая племянница. Из семи прочих. Приехал проведать малютку, заодно передать ей свое завещание. Кстати, где она?

Мистер Смит казался заинтригован.

– Прошу простить: велико завещание? Спрашиваю из чистого любопытства.

– Не очень. Отдаю ей все, что имею. В ваших деньгах примерно сто тысяч фунтов.

Новость произвела определенный эффект. С таким состоянием и внукам хватит на безбедную жизнь. Хоть фамильный замок покупай. Смит одобрительно кивнул.

– Счастлив быть женихом Клариссы.

– Благословляю, – сказал Маршалк. – Что привело вас в этот час?

– Кларисса не отвечала на телеграммы, я обеспокоен.

– Штук пять, не меньше, послали?

– Вроде того.

Заботливого жениха видно, как говорится, издалека. Маршалк похвалил такую трепетность. И к слову спросил: не знает ли жених, куда могла исчезнуть Кларисса?

– Виделись с ней неделю назад, – ответил Смит не задумываясь. – У нее есть манера: вдруг пропадать на несколько дней.

– Всегда была непослушной девочкой, – согласился Маршалк. – Пока нашей крошки нет, посмотрю, как она устроилась. Стариковское любопытство.

Жених простил маленькую слабость будущего родственника ради наследства. Без дальнейших церемоний Маршалк распахнул платяной шкаф. Платья висели ровным аккуратным рядом. Только одно нацепили на вешалку небрежно, как будто второпях: пуговицы не застегнуты, кружева помяты, висит криво-косо. Маршалк вытянул рукав к свету, что-то рассматривая на материи.

Смит наблюдал за ним пристальней, чем полагается жениху, мечтающему о богатом приданом.

– Что там? – спросил он.

Оставив платье, Маршалк подошел к камину, присел и принялся тыкать кочергой в зев дымохода. Там что-то мешало. Пристроив железку, Маршалк поднажал и резко опустил.

С шумом падающей лавины из дымохода выпало нечто крупное. В облаке сажи раздался густой шлепок. Смит подбежал и стал яростно разметать рукой поднятую чернь. Зола попала ему в нос, он отчаянно чихнул. Маршалк не двигался, будто пыль не имела над ним власти. Спрятав платок, без которого было не обойтись, Смит уставился на то, что вывалилось из дымохода. Ругнувшись сквозь зубы, он бросился к тому окну, что выходило на улицу. Пронзительная трель полицейского свистка была услышана ближайшим констеблем.

* * *

Граф Бенкендорф был хорошим дипломатом. Александр Константинович умел не только плести интриги, но и предвидеть события. На такой должности иначе нельзя. Слушая вечерний доклад малоприятного господина, граф подумал, что на его голову свалилась беда откуда не ждали. Если этот субъект, прибыв внезапно, сразу обнаружил такой малоприятный факт, что же будет дальше? Ответ граф предпочел бы не знать. Но такую удачу ожидать не стоит. Удача в дипломатии вообще птица редкая.

– Это ужасно, – сказал граф, которого раздражала манера Маршалка цедить любую информацию по капле, хоть клещами вытаскивай. – Но как вы об этом узнали?

Из недр черного плаща, который невоспитанный субъект не счел нужным снять, он вынул телеграмму. Из Лондона в Рим. Граф прочел наклеенные строчки:

«Заболела. Прошу доставить заказанное лекарство. Твоя К.».

– Что тут такого? – спросил он, возвращая желтый клочок. На дипломатический шифр, во всяком случае, это походило мало.

– Сигнал тревоги.

– Мадмуазель чего-то испугалась?

– Сообщила о неотвратимой опасности. Просила помощи. Я опоздал.

Граф подумал, что вообще-то за тридцать шесть часов добраться из Рима – это чудо, но вслух ничего не сказал. Могло показаться нежелательным комплиментом. Он вспомнил, что недавно на посольском приеме видел эту барышню. Она была милая, одевалась с хорошим вкусом, но ничего такого, что бы задержало взгляд ценителя женской красоты.

– Чем она занималась в Лондоне?

Александр Константинович счел, что имеет право на прямой вопрос: посол должен знать обо всех тайных делишках, которые устраивают у него под носом. Кому, как не ему, потом расхлебывать.

– Эта информация не подлежит огласке.

Для посла унизительно просить о милости: ну будьте любезны, ну расскажите, чем тут промышляла бойкая барышня. Надо поставить наглеца на место.

– Вы дурно воспитаны, господин Маршалк. О вашем поведении я буду вынужден сообщить в министерство.

Графу даже не улыбнулись, как будто угроза мимо ушей пролетела. Молчание – весь ответ. Бенкендорфу пришлось выпутываться самому.

– Торвальдсен – настоящее имя?

– Теперь это не важно.

– Я могу знать, как она погибла?

– Ее пытали. Беспощадно. Со средневековой жестокостью.

Графу захотелось ослышаться. Но слух у него был прекрасный. Чуткий дипломатический слух.

* * *

К телу не подпускали. Ждали приезда криминалиста и фотографа. Коронер, который явился чрезвычайно шустро, зафиксировал факт смерти и выдал формальное разрешение проводить расследование. Мистер Смит держался в сторонке, отдав полномочия пожилому, но полному сил инспектору Лейстреду из Скотленд-Ярда.

Сей господин вцепился в дело, как бультерьер за ляжку велосипедиста. Маршалк был допрошен тщательно, его показания занесены в протокол. Лейстред зафиксировал, что свидетель, нашедший тело, является родственником погибшей, прибыл из России, где занимается книготорговлей. И так далее. Но вот Смита инспектор упорно не замечал. Как будто его не было.

– Хорошенькая история, – пробурчал Лейстред, почесывая подбородок. – Бедняжку раздели и засунули в дымоход камина. Она там задохнулась. Какое варварство. Англичанин на такое не способен. Сразу виден почерк иностранца.

И он обдал Маршалка многозначительным взглядом.

– Я сошел с парохода четыре часа назад. Судя по первичным признакам, тело находится в дымоходе не менее двух суток.

Лейстред скроил брезгливую мину.

– Надо же, книготорговец, а знаком с анатомией. Или как там называется. Что-нибудь еще, мистер всезнайка?

– Дверь была заперта изнутри.

– О, труп в закрытом помещении. Домохозяйка говорит, что не помнит, чтобы к погибшей кто-то приходил. Заметьте, мы уже успели ее опросить. Скотленд-Ярд работает как часы. Да, загадка: куда делся преступник?

– Щеколда в ванной открыта. Из окна легко выбраться на крышу соседнего дома. Дальше – дворами.

– Еще один Холмс на нашу голову! – Лейстред картинно схватился за виски.

– Всего лишь книготорговец.

– Лучше бы книжек меньше читали. – Инспектор был в крайнем раздражении.

Маршалка это мало тронуло.

– Инспектор, обратите внимание на отметины.

– А что с ними? – Лейстред не повернулся к камину, где простыня скрывала тело.

– Следы сильных ожогов на руках, груди, животе, в районе паха. Следы от веревки на запястьях.

– И что это значит?

– Перед смертью ее пытали.

– Какое варварство. Я же говорю: иностранцы.

Отделившись от стены, Смит подошел к инспектору и что-то шепнул на ухо. Лейстред кивнул.

– Посторонних прошу немедленно покинуть помещение! – взвизгнул он. – Вы, господин книготорговец, обязаны явиться ко мне для дачи дополнительных показаний…

* * *

Бенкендорф зажмурился. Описанный ужас буквально стоял у него перед глазами. Зачем он только спросил о подробностях. И так ведь было ясно. Теперь еще ночью приснится. Граф, хоть и дипломат, а натура впечатлительная.

– Какое варварство, – совладав с эмоциями, проговорил он. – А еще англичане кичатся своей культурой. Сотворить такое с кем? С женщиной, молодой женщиной…

– Ставки высоки, мелочи в расчет не идут.

– Жизнь барышни – это мелочь?!

– Жизнь вообще недорого стоит. Меня радует другое.

– Вас… радует? Что, позвольте спросить?

– Она погибла как герой. Ничего не выдала. Жаль, что за подвиг не будет награды.

– Откуда вам знать?

– За мной следил милейший господин в сером пальто. Под которым кобура под большой калибр.

– Секретная служба? – одними губами прошелестел Бенкендорф, как будто у стен посольства тоже есть уши.

Маршалк счел вопрос риторическим.

Граф пребывал в редком состоянии полной растерянности, хотя держал на лице маску спокойствия.

– Что намереваетесь предпринять?

– Найти то, за что она погибла. Где потребуется.

Намек был понят.

– Вы хотите сказать, что… здесь? – Граф не мог произнести вслух кощунство.

– В случае необходимости.

– Я должен быть заранее поставлен в известность о любых ваших действиях.

– Невозможно.

– Почему?

– Буду действовать, как сочту нужным. По обстоятельствам.

Потребовалась вся выдержка, накопленная за годы государственной службы, чтобы Бенкендорф не совершил ошибку. То есть не обложил по матушке наглеца. Хоть и граф, а ничто человеческое ему не чуждо.

– Как вам будет угодно, – сухо сказал он. – Позволите один вопрос?

Маршалк не возражал.

– Как найдете то, неизвестно что?

– Вещь небольшая, прямоугольной формы, плоская.

– Откуда вам это известно?

– Простая система: вещи должны быть параллельны друг другу. Там, где это правило нарушено, – приложил руку посторонний. Кларисса тщательно соблюдала правило. Что позволило указать на размер и форму спрятанного. Убийца точно знал, что ищет.

– Не проще ли записка или условный знак?

– Записку можно перехватить, знак выдает. Порядок предметов ни у кого не вызывает подозрения.

– Замечательная система… – согласился граф.

– Мне нужны сведения: с кем и когда Кларисса общалась в посольстве.

– Обратитесь к секретарю Ливневу, он ведет учет.

Маршалк вышел, не удостоив дежурной вежливости. По правде сказать, граф и без того был сыт общением с ним.

* * *

Борис Георгиевич только успел обменяться с Ливневым мнением о будущих скачках и темных лошадках, как приятная беседа была смята самым грубым образом. Откуда ни возьмись возникла фигура в черном плаще.

– Вы Ливнев?

Несчастный чиновник переглянулся с Ванзаровым, ища поддержки, но что может второй секретарь перед слепой, непререкаемой силой?

– К вашим услугам, господин Маршалк.

– Соберите книги официальных посещений, записи о частных визитах и все сведения о последнем приеме в посольстве.

– Разумеется, как вам будет угодно. Когда подготовить?

– Сегодня. Это что?

Взгляд, за которым проследил Борис Георгиевич, упирался в огромный чемодан. Как он мог забыть! Проклятый Кузькин так и не выполнил распоряжение. Какой позор, а еще дворецкий.

– Простите, я распоряжусь… – пролепетал дипломат.

Его порыв был остановлен решительным жестом. Маршалк взялся за боковую ручку и… сам поднял невероятный груз! Борис Георгиевич отказался бы в это поверить, если б не видел сам. Маршалк понес чемодан по лестнице как обычную поклажу. И донес бы до самого верха. Но металл не так прочен, как человек. Замки не выдержали, крышка распахнулась, содержимое посыпалось на лестницу.

Маленькая тайна открылась. Безумный вес составляли старинные фолианты. Судя по кожаным переплетам, глухое Средневековье и раньше. Богатство убогого букиниста. Не разбираясь в раритетах, Борис Георгиевич отчего-то был уверен, что книги редкие, если не редчайшие.

– Откуда это… эта коллекция? – проговорил он.

Маршалк как ни в чем не бывало закладывал упавшие тома в нутро чемодана.

– Одолжил в библиотеке Ватикана.

– Одолжили?

Теперь Ванзарову требовалась дружеская поддержка. Но Ливнев смотрел как завороженный. Вероятно, оба чиновника думали одну мысль: одолжил или… украл?

– У них много. Пропажи не заметят.

Собрав последние книги, Маршалк подхватил чемодан под мышку и оставил дипломатов тонуть в догадках: шутит этот страшный человек или нет?

* * *

Ночь стояла над Лондоном глухая и непроглядная. Piccadilly и Bond street сияли огнями и витринами, но поблизости, в боковых улочках, тускло дрожали газовые фонари. Редкие и одинокие. Такая ночь зовет к преступлению. Такая ночь заранее покрывает любое зло, проверяя рискнувшего героя: способен перешагнуть через условности человеческой морали, способен быть сильным и свободным, способен распоряжаться чужими жизнями наперегонки с роком? Такая ночь будто соткана для черного плаща.

Двигаясь окружным маршрутом, Маршалк не прижимался к стенам домов, не таился и не оглядывался. То, что днем казалось вызывающим, в темноте скрывалось плащом-невидимкой. Случайный прохожий воткнулся в него, как в стену, и от неожиданности уронил котелок. Трогая пострадавший лоб, он не мог понять, с чем столкнулся: то ли призрак, то ли видение. Чего во тьме не бывает!

Борн-стрит сопела сном мирного трудяги-обывателя. Маршалк прошелся по противоположной стороне улицы, разглядывая домик миссис Пинкс. Свет теплился в окнах хозяйки. Верхний этаж темен, шторы тщательно задернуты. Филеры, если и были, вели себя крайне осмотрительно. Маршалк не смог заметить ни одной личности, которая старалась казаться незаметной. Или их нет, или ловушка заготовлена внутри. Выбора не оставалось.

Свернув в боковую улочку, Маршалк вышел с обратной стороны дома. Водосточная труба была достаточно прочной, чтобы выдержать мужчину в кожаном плаще. Вскарабкавшись на крышу соседнего домика, Маршалк бесшумно пробрался по кровле и очутился как раз под окном ванной. Подтянувшись и закинув локти на откос окна, он уперся носками ботинок в кирпичную выемку и освободил руку. Рама подалась на удивление легко. Он приоткрыл створку и просочился внутрь черной волной.

Было тихо. Снизу еле-еле доносились хозяйственные шорохи: миссис Пинкс не спала, переживая потрясение уходящего дня и потерю надежной квартирантки. Соседи, которые могли заметить тайного гостя, давно отправились на ночной покой.

Маршалк восстал призраком. Такое явление в самом деле могло привести к заиканию, а то и обмороку, если бы попалась чувствительная барышня. Но барышень не было. А призрак вынужденно ступал осторожно. Маршалк не знал, что ищет. Почувствовав опасность, Кларисса должна была оставить знак, понятный только ему. Знак незаметный и простой, который не смог бы расшифровать посторонний. Особенно убийца. Беда в том, что Маршалк не знал, какой это знак. Для этого не было секретной азбуки. В руки Клариссы попало нечто ценное, но что именно – у нее не спросить.

Потайной фонарь разгорелся. Мутное пятно света почти незаметно в темноте. Лейстред или Смит провели тщательный обыск, постарались от души. От системного порядка не осталось и следа. Была проверена каждая щелочка. Все, что можно перевернуть, было перевернуто. Убирать за собой полиция не думала. Книги из небольшого шкафа вынуты и сложены рядами, как стояли. Наверняка простукивали стенки. И пролистали страницы. Но не особо тщательно. Вероятно, вещь нельзя спрятать между страницами. Ничто не указывало, что Смит нашел что искал. Маршалк заглянул в замочную скважину: с той стороны белела полоска с росчерком. Помещение опечатано. Полиция и мистер Смит оставляют за собой право рыться здесь, сколько потребуется. Что вселяло надежду.

Повторять ошибки других – печальное занятие. Где можно оставить весточку только для него? Кларисса хорошо знала его привычки. Маршалк вернулся к сиротливым книгам. Книга вне шкафа всегда сирота.

Томики жались друг к другу голодными щенками. Кларисса предпочитала дешевые криминальные романы. В желтом пятне еле различимы названия на корешках. Среди книг новой печати фонарь высветил затертую кожу in quarto. Маршалк узнал сразу: первое издание пьес Шекспира. Вожделенная мечта всех букинистов. Он раскрыл хрустящую обложку. Это оно!

Насладиться долгожданным счастьем было не суждено, как часто бывает с влюбленными. Внизу хлопнула дверь, раздались крики, среди которых выделялся визгливый тенорок Лейстреда, по лестнице загрохотали каблуки. В его распоряжении остались считаные секунды.

Маршалк бросился в ванную. В этот раз ускользнуть незаметно не получится. На дальнем скосе крыши соседнего дома, боязливо балансируя, двигалась группа констеблей, человек десять, не меньше. К визиту гостя приготовились основательно, обложили со всех сторон. Выбора не осталось. Маршалк нарочно выбил стекло. Грохот осколков отвлек внимание и дал фору в несколько бесценных секунд. Одним рывком он взлетел на крышу дома миссис Пинкс, сжался, как кот перед прыжком, и бросился прочь.

Темнота играла за Маршалка. Он знал, что у полицейских нет оружия, кроме дубинок. Он бежал, низко пригибаясь, петляя меж печных труб. И вдруг что-то ударилось в полу плаща. Следом долетел звук выстрела. Для буйволовой кожи укус свинца как комариный. С ног не свалил и царапины не оставил. Но заставил спешить. Позади раздавались еще и еще хлопки, теперь Маршалк не обращал на них внимания. Погоне до него уже не добраться.

Пробежав по крышам квартала, он спрыгнул в глухую щель меж домами, по ошибке считавшуюся двориком, скинул плащ и вывернул его наизнанку. Из темноты на улицу вышел незаметный горожанин в сером пальто. Только наглухо застегнутом. Не торопясь, он дошел до первого паба, шумного простыми работягами, завершавшими еще один трудный день кружкой пенного, заказал себе пинту эля и устроился в дальнем углу, из которого просматривалась входная дверь, а над столиком располагалось окно, грязное и заляпанное, зато ведущее во двор.

Он держал издание ин-кварто Шекспира, за которым охотился как за собственной тенью. Маршалк был уверен: это оставила Кларисса. Все равно другого шанса искать не будет. Лейстред теперь лично заляжет в засаду под кроватью. И в этот раз не промахнется. Перелистав страницы, Маршалк испытал наслаждение, известное немногим, когда твои пальцы касаются настоящей истории, ощупывая ее, словно живое существо. Бумага была плотная, шершавая, листки тронуты плесенью и жирными отметинами, буквы плясали нестройным хороводом, но неопрятная книга была дороже сафьянового альбома с золотым корешком.

Маршалк до конца насладился мгновениями, когда впервые держат в руках редкий экземпляр. Еще раз просмотрев каждую страницу от конца к началу, он убедился, что на них ничего нет. Кларисса не посмела бы испортить издание даже карандашными пометками. Оставался корешок. Маршалк с нежностью и страхом изогнул томик и тихонько потряс. На стол, полированный пивными тряпками, выпало писчее перышко. Оно было ржавое, ломаное и старое. Но не настолько старое, чтобы родиться в XVII веке: знакомый фабричный штамп виднелся отчетливо. Теперь Маршалк знал все, что нужно. Остались мелкие детали.

* * *

Ливнев отчаянно боролся со сном. Только страх перед ужасным гостем держал его в относительно вертикальном положении. Чиновник клевал носом и рисковал разбить его о поверхность стола. В канцелярии посольства он пребывал в одиночестве.

– Спать на посту – преступление.

Голос взбодрил лучше колокола. Ливнев подскочил, не до конца проснувшись, и отчаянно таращил глаза.

– Простите… – запинаясь, бормотал он. – Я случайно… Который час?

– Скоро полночь. Документы готовы?

Чиновник указал на стопку учетных книг. Этого оказалось мало. От него затребовали книгу хозяйственных расходов, а также стеллаж закрытых дел, проходивших через посольство. Ливнев исполнил все, что он него потребовали. В благодарность ему предложили убраться. В такой час это можно было считать подарком. Чиновник поклонился и отправился спать в дежурную комнату: добраться до квартиры сил у него не осталось. Канцелярия оказалась в полном распоряжении Маршалка.

Записи указывали: Кларисса была в посольстве перед отправкой тревожной телеграммы. Скорее всего, побывав тут, сразу отправилась на телеграф.

Маршалк отложил гроссбух. Настал черед хозяйственной книги. Линованные листы содержали подробный отчет: где посольство закупает провизию, сколько тратит на мелкий ремонт и приемы, где шьют официальные мундиры и прочие полезные сведения. О бытовых заботах дипломатов Маршалк узнал все, что хотел. Оставалось совсем немного: найти то, ради чего Кларисса отдала жизнь.

Он взглянул на архивный шкаф. Мелкая деталь бросилась в глаза. На нее никто бы не обратил внимания. Маршалк открыл створку шкафа и присел перед нижним рядом папок.

* * *

Аристократический квартал просыпался поздно. Посольство пребывало в снах, а Маршалк вышел на улицу. Мимо катилась тележка молочника. Зеленщик нес свежий урожай. Булочник-итальянец спешил с корзиной свежей сдобы. Жизнь бурлила. Он знал, что его плащ вызывает интерес не только у лавочников. И готов был держать пари, что поблизости затаилась не одна пара внимательных глаз. Под светом утра скрывать нечего.

Пройдя несколько кварталов, Маршалк очутился в рабочем районе вблизи Темзы. И сразу нашел прачечную, адрес которой был в хозяйственной книге. Когда через четверть часа он вышел с бумажным пакетом, перевязанным бечевкой, его поджидал мистер Смит. Для торжественной встречи он подобрал дюжину крепких констеблей, державшихся замкнутым полукругом. Маршалк не выказал и тени удивления.

– Вы находитесь не на территории посольства. Могу сделать с вами что угодно, – заявил Смит.

Эта новость оставила Маршалка равнодушным. Он переложил сверток в другую руку. На него тут же нацелился указательный палец.

– Что в пакете?

– Грязное белье.

– Предъявите к досмотру.

Кулек полетел в Смита. Тот ловко поймал, не хуже игрока в регби, и без церемоний разодрал желтую бумагу. На тротуар выпала измятая сорочка. Смит перетряхнул ее со всех сторон и швырнул под ноги.

– Все свободны!

Констебли послушно разошлись в разные стороны. Не иначе сонных бедолаг согнали со всего полицейского округа.

Смит подступил излишне близко, чем предписано правилами этикета.

– Можем договориться по-джентльменски? – спросил он.

– Смотря о чем.

– Прошу вас вернуть то, что нашли. Обещаю, что благодарность наша будет достойной. Вещь эта не особо опасна, но не предназначена для посторонних.

– Не могу.

– Назовите цену.

– У меня ничего нет. Баул с книгами не в счет.

– Какими книгами? – не понял Смит.

– Те, что краду по всей Европе. Страсть, ничего не поделаешь. Попросите ваших таможенников не сильно в них рыться. Книги боятся чужих рук.

Маршалка смерили взглядом, который прожигает легкие материи. Но плащ буйволовой кожи выдерживал и не такое.

– Вы об этом сильно пожалеете.

– Не сомневаюсь.

Маршалк подобрал сорочку, кое-как обмотал бумагой и повернулся спиной к Смиту. Он надеялся, что в случае чего буйвол выдержит револьверную пулю даже с близкого расстояния.

* * *

Граф Бенкендорф испытывал редкую смесь чувств: омерзение купалось в ужасе. То, что он увидел на снимках, положенных Маршалком… Нет, лучше не видеть никогда.

– Ради этого мадмуазель пошла на смерть? – спросил он.

– Ради того, чтобы у русской дипломатии был козырь в рукаве.

Ну разумеется, козырь. Да еще какой. Всем известно, что славный король Эдуард питает слабость к симпатичным барышням. Однако то, что предстало на снимках, открывало Его Величество с такой стороны, что… Если снимки попадут в газеты – конец монархии. В лучшем случае. Бенкендорф понимал, какой бесценный подарок сделал неприятный человек. Особенно накануне международной конференции в Лондоне. Можно прозрачно намекнуть, что имеется нечто взрывоопасное для британской короны. И получить все, что захочешь. Успех переговоров обеспечен… Но нет, слишком мерзко и грязно.

– Где вы нашли… это?

– В канцелярии.

– В нашей канцелярии?

– Кларисса спрятала там, где никто не подумает искать. Кроме меня.

– Делаете комплимент вашему уму?

– Мне была оставлена подсказка.

– Какая?

– Она завязала две папки дел одинаковыми бантиками. Осталось только забрать фотографии в одной из них.

По правде говоря, Бенкендорф ничего не понял, но выучка дипломата помогла.

– Кто еще об этом знает? – спросил он.

– Никто.

Ответ дарил каплю надежды.

– Прошу вас сохранять полную конфиденциальность.

Клясться было не на чем, Маршалк промолчал.

– Благодарю за службу. О вашем успехе будет сообщено министру. Буду лично ходатайствовать о вашем награждении… Сегодня уезжаете? – с надеждой спросили его.

– Осталось мелкое личное дело.

– Доброго пути. – И граф целиком окунулся в срочные циркуляры. Даже руки не подал на прощание.

Закрыв за собой дверь кабинета, Маршалк подождал. И принюхался. Потянуло горелой бумагой.

– Беспечная слабость.

Слова произнесли так тихо, что услышать их было некому. Даже стенам.

* * *

Борис Георгиевич наслаждался ланчем в обществе Ливнева. Легкая беседа была испорчена малоприятным гостем. Маршалк уселся за столик без приглашения.

– Господа, любите криминальные романы?

Ванзаров согласился из вежливости. Ему и братца хватало.

– Чудесная история. Барышня раздобыла тайну, которая могла помочь ее стране. За это ее убили.

Возникла пауза. Дипломаты ждали. Продолжения не последовало.

– Это все? – удивленно спросил Борис Георгиевич.

– Убили жестоко. Пользуясь превосходством в силе, раздели донага. Связали, стали жечь раскаленной кочергой, требуя признания. Она молчала.

– Какой ужас…

– Девушка не знала предела своих сил. И умерла от боли. Ее тело подвесили в дымоходе камина. Идея неплоха: квартиру сдадут не скоро, запах уходит.

– Подобные истории мало подходят полуденному чаю, – осторожно заметил Ливнев.

– Именно так, – согласился Ванзаров. – Зачем же вы…

Маршалк коротким замахом бросил белый комок. Ливнев отпрянул, но сорочка попала ему в грудь.

– В прачечной рук не хватает. Каминную гарь застирать не успели. На планке ваши инициалы. Ванзаров, несите лопату.

– Зачем? – механически спросил Борис Георгиевич.

– Закопаем в посольском садике крысу.

Сорочка легла на столик небрежно, Ливнев что-то подобрал с него.

– Только одну просьбу исполнили или давно трудитесь?

Борис Георгиевич не смел шелохнуться. Замер статуэткой с блюдцем и чашкой.

Ливнев улыбнулся. Все случилось внезапно. Он бросился на Ванзарова, вырвал его со стула и закрылся, как щитом. Лезвие фруктового ножика уткнулось в горло дипломата.

– Дайте мне уйти, никто не пострадает, все будут довольны… – Ливнев пятился, волоча за собой Ванзарова. – Не думайте обо мне дурно, Маршалк, всего лишь забота о сытной пенсии в маленьком доме где-нибудь в Девоншире. Простите, если сможете.

Ливнев пятился уверенно и не спеша. Остановить его было некому.

– Ты убил честную и преданную женщину.

Коротким взмахом Маршалк подхватил десертную вилку и метнул. Серебряная молния, сверкнув, вонзилась в глаз Ливневу. Нож выпал, он схватился за рану, завыл жалобно и беспомощно и упал на колени.

– Не прощаю.

* * *

После третьего бокала виски Борис Георгиевич отчасти пришел в себя и смог говорить членораздельно. Потрясение было сильным. Все-таки не каждый день берут в заложники. Дождавшись, когда Маршалк вышел из кабинета посла, который провожал его с лицом побитой собаки, хоть и породистой, Ванзаров бросился к нему навстречу.

– Позвольте выказать… Позвольте принести… Позвольте выразить вам… – Язык еще не слушался дипломата.

Кивком Маршалк принял благодарность. Борису Георгиевичу этого было мало. Его пробрало основательно. Пережитый страх рвался наружу.

– Вы… вы… потрясающий талант, Маршалк! – выпалил он в спину черному плащу. – Мой брат ногтя вашего не стоит!

Маршалк обернулся:

– Ваш брат – великий сыщик. Такой рождается один на миллион.

– Вот уж не думал…

– Думать полезно.

– Благодарю, – проговорил Борис Георгиевич, не зная, как выпутаться из щекотливой ситуации, которую сам заварил. – Что же не явите свои таланты дома?

– Тесна нам Россия с Ванзаровым. Решили поделить.

– Поделить Россию?

– Россию делить нельзя. Она досталась Ванзарову.

– А вам?

– Все остальное.

– Это что же: Польша с Финляндией? Туркестан?

– Мир. Ну, и вселенная…

И тут Маршалк сделал то, чего ожидать от него было невозможно: он хитро подмигнул. Или так показалось разгоряченному воображению Бориса Георгиевича.

Подхватив, будто ридикюль, ужасный чемодан, полный старинных фолиантов, быть может краденых, страшный и непонятный человек, шурша черным плащом, исчез за дверью.

Борис Георгиевич испытал вновь приступ нехорошего чувства: ему почудилось, что с этим господином они еще свидятся. Чему Ванзаров был заранее не рад. Неблагодарные, в сущности, эти дипломаты. Isn’t it, господа?

Арлекин

Адвокаты хуже убийц. В этом Варвара убедилась окончательно. Убийца, совершая преступление, честно нарушает закон. Адвокат умеет совершить преступление, соблюдая закон. Вот, например, какая жестокость: выкинуть беззащитную синьорину из арендованного жилища.

Получив требование выметаться из квартиры, Варвара взывала к совести и переводу денег за аренду. Но получила лаконичный ответ: имущество в стадии передачи наследникам. Проживать посторонним запрещено. Когда наследники вступят в права недвижимости, милейшая синьорина сможет потребовать свои деньги. Примерно через годик. Ну, и еще годика два, чтобы вернуть по суду. Если, конечно, суд примет во внимание особые обстоятельства эпидемии и отсутствие договора. А пока, синьорина, извольте отправляться вон. Совесть и карантин закон не интересуют. Нет такой буквы в законе, чтобы незаконно занимать чужое имущество во время карантина.

Хищная птица заклевала Варвару окончательно.

А еще возникла маленькая проблема: на карточке не осталось денег, чтобы снять другое жилище. То есть осталось буквально столько, чтоб не умереть с голоду. И продержаться до чартера… Который неизвестно когда прилетит.

Спасение могло прийти, откуда приходило обычно.

Варвара взглянула на портрет далекого предка на смартфоне и набрала номер.

– Де-е-ед, – проговорила она как можно беззаботней, надеясь, что дед не станет вести себя как адвокат. Его ведь от души повеселил рассказ о недавних происшествиях.

– Тебя выселили, моя милая, – вместо приветствия сообщил дед. Так весело, как будто обрадовался.

Умение деда видеть сквозь роуминг и линии мобильной связи приводило Варвару в замешательство.

– Ну, не совсем так. Хотя в каком-то смысле можно посмотреть на ситуацию под таким углом, – сказала она, чтобы не казаться беспомощной девочкой, попавшей в беду. – Видишь ли, проблема в том…

– Аванс за трехмесячную аренду не возвращают, а на твоем счете кот наплакал. Если не сказать грубее, что сделал кот с твоим счетом…

Разоблачение было полным и окончательным.

Варваре хотелось спорить и возражать, но аргументов не было. Сражаться с дедом иным оружием бесполезно.

– Если взглянуть немного прямолинейно… – начала Варвара подготовку к полной капитуляции. Хитрость не прошла.

– Перезвоню, – коротко сообщил дед и отключился.

Варвара не сказала главного. Она уже сидела на чемодане на улице. Квартира была опечатана адвокатом.

Улыбающийся хищник пожелал синьорине «хорошего дня» и укатил на серебристом «Ламборджини».

Варвара отомстила тем, что грубо не ответила ему «grazie»[17].

Месть была страшной, но лучше бы у адвоката лопнули четыре колеса одновременно. Жаль, что наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями.

Оставался шальной выход: завалиться с чемоданами в полицейский участок, и пусть коммиссарио Филиппе находит ей жилище. В каком-то смысле из-за него специалист по итальянскому уличному театру оказалась на улице с вещами. Но Варвара была слишком хорошо воспитана, чтобы позволить себе новую авантюру. Прошлых вполне достаточно.

Варвара дала слово: если случится чудо и ей не придется влачить жалкое существование в зале ожидания аэропорта, носа из арендованной каморки не высунет. Даже самой темной и сырой. Даже с нарисованным очагом.

Иногда чудеса случаются. Не прошло четверти часа, как перезвонил дед. Через третьи руки и десятых знакомых он нашел в Болонье дом, в котором готовы были приютить обнищавшую изгнанницу.

– Только имей в виду, моя милая, нужно вести себя тише воды ниже травы…

Варвара дала слово вести себя еще тише и совсем ниже.

– Характер свой засунь в платочек, завяжи узелком и засунь еще поглубже, – сказал дед, видимо подзабыв, что ванзаровский характер внучке достался от него.

И на это Варвара была согласна. Как будто ей было из чего выбирать.

Взяв страшную клятву у внучки быть паинькой-заинькой, дед назвал адрес.

Кажется, удача улыбнулась Варваре во всю ширь улыбки: каморка у графини Арнольди должна быть просторной. Именно в доме графини Варвару готовы были принять с чемоданами буквально сейчас.

Напрямик заявив родственнику, что он самый лучший дед на свете, раз обладает такими фантастическими знакомствами, Варвара обещала выйти на связь, когда поселится, и отключилась.

Варвара приехала в историческую часть города, на площадь San Francesco.

Графиня жила в доме постройки середины XIX века, с итальянскими ставнями на окнах.

Подхватив чемодан и сумку, Варвара поднялась по мраморной лестнице на первый этаж и нажала кнопку звонка, которую не меняли с тех пор, как в доме провели электричество.

Она ожидала, что откроет служанка или горничная, без которых настоящей графине как без рук. Варвара даже составила план, как подружится с прислугой и будет дарить ей шоколадки.

Вместо девушки в переднике дверь распахнула дама в черном платье, плотно облегавшем сухощавое тело.

Не сказав «buongiorno»[18] или иного доброго слова, Варвару обдали ледяным взглядом.

Встреча вышла не слишком любезной.

Варвара с трудом заставила себя улыбнуться, помня, что отступать некуда, позади зал ожидания аэропорта. Но ответной улыбки не дождалась.

Графиня, а это была она, судя по бриллиантовому колье на морщинистой шее и дорогим камням на скрюченных пальцах, выглядела не слишком дружелюбно. Морщинистое лицо с пятнышками, презрительно сжатые губы, густо вымазанные ярко-красной помадой, дряблые щеки со следами пудры и тоника, седые волосы, завитые колечками, похожие на парик, и узкие очки, которые делали глаза острыми, как у ястреба.

Графиня была в том возрасте, когда прожитые года уже не имеют значения. Наверняка не младше семидесяти. Хотя для своих лет она выглядела неплохо. Как старое вино, что дорожает от выдержки.

Как-то раз подруге Кире нужно было сыграть старую баронессу в антрепризном спектакле. Варвара набрала ей исторических гравюр.

Если бы Кира увидела графиню, роль сумасшедшей ведьмы, которая пьет из слуг и родственников кровь, удалась бы под шквал аплодисментов.

– Это вас прислали? – спросила графиня, как будто на лестнице стояла очередь гостей.

– Да, синьора, – ответила Варвара, старательно поклонившись.

Чего не сделаешь ради каморки на время карантина.

– Что умеете делать?

Навыки Варвары были обширны. Но ей показалось, что графиня ожидает куда более скучных навыков: убирать квартиру, стирать белье, мыть посуду. Что-то в этом роде. Уж не думает ли она, что Варвара пришла наниматься в горничные?

– Пишу диссертацию по театру комедии дель арте, – ответила Варвара, чтобы расставить все точки на i. Ради бесплатного жилья она готова была повозить пылесосом по полу или сунуть посуду в посудомойку, но на большее синьора пусть не рассчитывает.

Точки над i графиню оставили равнодушной.

– Откуда приехали, из Румынии? – спросила она.

– Из России… Случайно задержалась в Италии…

– Багаж при вас?

Варвара подумала, что чемодан и сумка достойны быть багажом.

– При мне, синьора, – покорно ответила она.

– Чудесно, тогда можно отправляться…

Новость немного неожиданная: неужели графиня собралась в путешествие?

– Простите, а куда вы поедете? – как можно мягче спросила Варвара.

Характер графини не обещал ничего хорошего.

– Тут недалеко, на виллу Bennini. Тихое и уютное место…

– Мне надо будет присматривать за домом? – спросила Варвара, не веря, что такое счастье возможно: пожить одной в огромной квартире графини.

– Что за вздор! Едете со мной, – заявила пожилая синьора.

Счастье разлетелось дымом.

– Для чего? – немного невежливо спросила Варвара, не ожидая такого поворота.

– Чтобы работать, моя милая…

– Прошу простить, синьора, кем работать?

Графиня энергично взмахнула руками, удивляясь тупости молодого поколения.

– Прислугой, конечно! У меня строгие правила. Требую послушания и дисциплины.

Варвара невольно представила, как будет раздевать графиню, смотреть на ее дряхлое тело, чего доброго – мыть ее… А еще послушание и дисциплина. Не слишком ли много требований?

– Что будет входить в мои обязанности? – спросила Варвара, чтобы не совершить ошибку слишком рано.

– Выгуливать моего зверя, – заявила графиня и обернулась в прихожую. – Арчи, Арчи! Ко мне, моя радость…

Из глубин квартиры выскочило и завертелось под ногами графини что-то черное и крохотное, изо всех сил махая кнопкой хвостика.

Карликовый пудель был мил, как плюшевая игрушка, и просился на руки. Если бы Варвара любила собак – затискала бы зверюшку в объятиях. Сердце ее было отдано котам…

– Это все обязанности? – спросила она.

– А что еще? – удивилась графиня. – На вилле отменный уход… Будете жить в отдельной комнате рядом со мной. Намереваюсь провести заточение со всеми удобствами. Мы, итальянцы, придумали карантин[19] и теперь от него страдаем… Достаточно разговоров, вы приняты, моя милая… Отнесите вещи в машину…

Варваре требовалось несколько секунд, чтобы принять решение.

Позвонить деду? Его ответ известен заранее: «Можешь разбить палатку на любой площади Болоньи».

Отказаться? Но жить на вилле и выгуливать песика куда лучше, чем спать на креслах зала ожидания.

И Варвара переступила через гордость. Она же обещала деду быть паинькой. Вот и расхлебывай, моя милая.

Через полчаса Варвара уже ехала на заднем сиденье «Роллс-Ройса», держа на коленях переноску с Арчи. Графиня смотрела в окно на пустые улицы. Водитель в черной фуражке считал ниже своего достоинства надеть маску.

Машина свернула на via Saragozza и проехала мимо длинного забора из каменных столбиков. Вилле принадлежал большой парк на гористом участке.

Кованые ворота автоматически распахнулись, и «Роллс-Ройс» въехал на пандус двухэтажной виллы в стиле неоклассицизма конца позапрошлого века.

Дверцу графине открыл невысокий господин моложавого вида в белом халате. Он церемонно поклонился и представился доктором Черузо, владельцем виллы и пансионата.

Важную гостью приветствовал почетный караул: два медбрата, старшая медсестра довольно зрелых лет, повар и садовый рабочий, судя по комбинезону.

Доктор заливался итальянским соловьем, расписывая, как он счастлив, что графиня Арнольди почтила их своим визитом.

Варвара выбралась с переноской на руках с другой стороны машины, но внимания ее не удостоили.

– Доставь вещи в номер пять, – бросила графиня через плечо и вошла с доктором в узкие и высокие двери виллы.

Доктор взял на себя роль гида, рассказывая исторические события, потрепавшие виллу. Персонал следовал за ними эскортом.

Варвара подумала, что в жизни ученого надо попробовать всего понемногу. Например, поработать носильщиком.

В багажнике «Роллс-Ройса» поместился только ее чемодан. Вещи графини приехали на отдельном пикапе.

Гора из чемоданов, которые выгрузил водитель, выглядела серьезным испытанием слова, данного деду. Но водитель пикапа был так любезен, что притащил тележку, видимо не раз привозя сюда багаж, уложил на нее гору чемоданов, на самый верх установил переноску с Арчи и даже сдвинул с места.

Толкая перед собой тележку, Варвара покатила багаж по коридору. Что оказалось довольно легко. И чего грузчики жалуются на судьбу?

Вилла была построена со сдержанной роскошью, какая незнакома нуворишам. Обои бордового шелка, настенные панели мореного дуба, старинные картины, массивная мебель и хрусталь люстр.

Варвара вертела головой, думая, что жить в музее – мучение, которое она готова нести с покорностью, даже если ради этого придется выгуливать комок шерсти.

В правой стене коридора открывался широкий проем в столовую. С левой стороны находились номера пансионеров.

Дверей было немного. За дверью с номером «3» следовала дверь номер «5», за которой Варвара увидела седьмой. Четные цифры здесь не любили.

Она развернула тележку и притормозила, чтобы распахнуть дверь.

Варвара только взялась за массивную бронзовую ручку, как над головой раздался треск и что-то рухнуло вниз. Она инстинктивно закрылась руками.

Грохнуло, будто взорвалась бомба. Варвару обдало мелкими осколками. Других ранений не случилось. Можно было открывать глаза. Что Варвара и сделала. Пол был усыпан каменными обломками. Толстая лепнина навершия двери лежала разбитая и разломанная. Над дверным косяком удержался рваный огрызок гипса.

В коридор вбежал медбрат, явно посланный узнать, что случилось.

Увидев разгром, он улыбнулся неотразимой улыбкой. И помахал ладошкой.

– Привет, bella![20] Все хорошо? Жива? Меня зовут Помпо… А тебя?

Медбрат был молод, с модно подстриженной бородкой и вообще хорош собой, даже смазлив. Той смазливостью, которую итальянские мужчины считают неотразимой. Особенно для иностранок.

На Варвару сладкая чернявость не действовала. Сухо и официально она назвала свое имя.

– О, Barbara! Красивое имя… Как у итальянки… Ты откуда?

– Из России, – ответила Варвара, уже зная, что будет дальше.

То и случилось. Помпо присвистнул.

– О! Из России! Что ты тут делаешь? У нас эпидемия, карантин! Езжай скорее домой!

– Надо подмести камень, иначе на тележке не проехать, – ответила Варвара.

Советы, особенно глупые, ей не требовались.

Помпо проявил большую прыть. Сбегал за совком, шваброй и мешком, в который собрал осколки и крупные куски.

– Старая вилла, все разваливается, нужен ремонт, – сказал он, затягивая мешок. – Не бойся, у нас безопасно… Давно работаешь у графини?

Варвара толкнула тележку в номер, чтобы поскорее избавиться от общения.

– Недавно…

– Отлично, bella! У нас тут как в крепости: никакой вирус не проскочит… Карантин проведем с удовольствием… Мы подружимся! – И Помпо подмигнул. Как подмигивают итальянские мужчины, уверенные в своей красоте.

Варвара не стала разочаровывать медбрата.

Номер оказался намного больше, чем можно было желать. Обставленный мебелью 30-х годов прошлого века, он был просторным и полным воздуха. Окна и стеклянная дверь выходили прямо в парк, поднимавшийся пологой горкой.

В гостиной два широких кресла, диван и столик были развернуты к парку. Двери в спальню, ванную и небольшой кабинет, тоже выходящий окном на кусты и деревья, были раскрыты.

Варвара быстро изучила обстановку и обнаружила мраморную ванну и кровать, на какой не стыдно заснуть графине.

Если бы тут оказалась Настя, подруга-блогерша, ее аккаунт в соцсетях был бы забит фотками красивой мебели и прочих роскошных видов виллы.

Такими глупостями Варвара не занималась. Она поняла, что жить ей придется в кабинете и снова спать на диване. Это не сильно печалило. На такой вилле хорошо спится где угодно. Варвара вовсе не чувствовала себя Золушкой, которую запихнули в темный чулан.

Появилась графиня и спросила, что это за белая пыль перед дверью.

– Отвалился гипсовый декор. По чистой случайности моя голова осталась цела, – сказала Варвара, намекая, что заслуживает снисхождения.

– Отвалился декор! – повторила графиня. – Какая глупость. Надо будет сделать замечание синьору Черузо…

На этом сочувствие было исчерпано. Зато графиня сказала, что сама разберет чемоданы. Что было с ее стороны крайне любезно. Варваре было приказано выгулять Арчи.

Выпустив песика из переноски, Варвара вышла с ним прямо в парк. Прогулка по огромной территории среди густо посаженных деревьев была куда приятней, чем перебирать вещи старухи.

Варвара гуляла так долго, что Арчи запросился назад.

…На часах было восемь вечера. Наступило время обеда.

Графиня переоделась в вечернее платье, снова черное, чтобы лучше оттенять бриллианты. Варвара тоже принарядилась, натянув вечернюю футболку с логотипом своего института.

Конечно, подруга Настя упала бы в обморок от такого пренебрежения законами моды. Но Варвара считала моду глупостью не меньшей, чем таскать на шее хомут из бриллиантов.

Обед подавали в столовой с мраморным камином и хрустальной люстрой размером с куст крыжовника.

За длинным столом, за каким не стыдно было восседать средневековым рыцарям, собралось четверо. Пансионат не гнался за количеством гостей.

Доктор Черузо представил присутствующих: синьора Сандорини и синьора Корелли, синьор Гварнери и мистер Хэтчер.

Графиня любезно кивала каждому. Доктор придвинул ей резной стул и пожелал всем приятного аппетита.

Варвара, никем не представленная, нашла себе место на дальнем конце стола. Что было успехом демократии: в прошлые времена прислуга обедала на кухне.

Она ела довольно вкусные котлетки с подливой, наблюдая за собравшимися. Все жильцы пансионата родились не позже середины прошлого века.

Настоящий цветник стариков. Как в доме престарелых.

Сандорини и Корелли выглядели моложе графини и, кажется, немного стеснялись, не зная, как вести себя за столом с титулованной особой.

Синьор Гварнери разговаривал мало, часто прикладываясь к бокалу вина. Зато мистер Хэтчер, который вышел на ужин в клетчатой рубашке и кожанке, шутил не переставая. Чем разряжал напряженную атмосферу.

За кофе гости привыкли друг к другу.

– Приятный вечер, приятная компания, спать еще рано, делать нечего, – сказал Хэтчер с заметным американским акцентом. Наверняка давно осел в Италии. – Давайте рассказывать истории… Помните, как в «Декамероне». Там герои прячутся от чумы в карантине и рассказывают свои истории… Пусть каждый расскажет самую интересную историю, какую знает. Графиня, не возражаете?

Графиня не возражала. Про Варвару окончательно забыли.

– Синьор Гварнери, начните вы, дружище, – попросил Хэтчер. – Вы же бывший полицейский, наверняка у вас были интересные истории…

Гварнери задумчиво кивнул:

– Историй было много…

– На вечер нам хватит одной, – сказал Хэтчер и обратился за поддержкой к дамам: – Так ведь?

Синьоры Сандорини и Корелли попросили не слишком уверенно, а графиня молча кивнула.

– Хорошо, я расскажу, – согласился Гварнери. – Сорок лет прошло, но забыть до сих пор не могу…

– Отлично! Мы в нетерпении, – поддержал Хэтчер.

– Это случилось в одна тысяча девятьсот семьдесят девятом году, – начал Гварнери. – Я тогда служил в Милане… В небольшую тратторию зашли двое, одетые в черные костюмы и черные рубашки. Их лица были скрыты шапочками с прорезями для глаз. Они открыли шквальный огонь из автоматического оружия. Расстреляли двоих: служащего военного завода и инженера-строителя. Изрешетили пулями в кровавое месиво. Оба умерли на месте… А убийцы спокойно вышли на улицу и исчезли…

Воцарилась тишина.

– Интересно, – напряженным голосом сказал Хэтчер. – Как звали убитых?

– Сотрудника завода – синьор Дзаруто, инженера – синьор Вителли…

– Это была месть мафии?

– Нет… Они были простыми людьми, зарабатывали честным трудом, не интересовались политикой, не имели отношения к мафии. Ровесники, по двадцать девять лет… Оба недавно женились… У синьора Дзаруто жена была на пятом месяце беременности… Чуть не сошла с ума от горя… А синьора Вителли после похорон мужа навсегда уехала из Милана…

Взглянув на притихших дам, Хэтчер попытался исправить положение:

– История, конечно, печальная… Но вы ведь расскажете, что было дальше? Убийц нашли? Кто это сделал?

Гварнери сделал большой глоток из чашки, которую оставил с кофе.

– Теракт провели боевики Brigate Rosse[21]. Страна тогда захлебывалась от взрывов и убийств. Убивали всех, кто мог помешать установлению в Италии коммунизма. Двойное убийство было одним из многих… Газеты вцепились в него, но быстро забыли…

– Что же тут интересного? – спросила графиня.

– Мы не нашли убийц, – ответил Гварнери. – Не нашли, кто это сделал. Ни имен, ни личностей. Как две тени. Никаких следов…

– Почему вы об этом вспомнили? – спросил Хэтчер.

Бывший полицейский снова приложился к бокалу.

– Потому что это осталось единственным преступлением, которое я не раскрыл… И не могу его забыть…

– Но ведь членов Brigate Rosse поймали и осудили, никто не ушел от тюрьмы, – сказала графиня. – Неужели не нашлось ни одного, кто бы сдал своих товарищей?

Гварнери покачал головой:

– Никто… Их никто не знал. Команданте миланской колонны[22] Brigate Rosse, когда мы его взяли, дал признательные показания в нескольких преступлениях, но ничего не знал об этом случае. Я допросил сотню террористов, но никто не знал совершивших двойное убийство в миланском кафе… Как будто их не было. Убийцы взялись ниоткуда и пропали навсегда. Оставив двух вдов…

Хэтчер старательно усмехнулся:

– Да, веселая история, нечего сказать… Может быть, инспектор, у вас есть другая?

Поднялась синьора Сандорини, а за ней и синьора Корелли. Дамы сказали, что устали и хотят спать. Графиня тоже изъявила желание уйти к себе.

Мужчины пожелали им доброй ночи и остались за столом.

Варваре хотелось посидеть с сыщиком и американцем, послушать мужской разговор, но долг обязывал следовать за графиней. Как подобает настоящей камеристке или горничной.

Графиня не успела снять бриллианты, когда в дверь вежливо постучали.

– Войдите! – крикнула она, занимаясь застежкой колье. И помочь Варвару не попросила.

Медсестра аккуратно вкатила массивный сервировочный столик резного дерева, на котором исходили паром четыре чайные чашки.

– Добрый вечер, сестра Фелиция, – сказала графиня, борясь с замочком. – Что вы нам принесли?

– Добрый вечер, графиня Арнольди… Наш традиционный мятный чай с особым набором трав. Для вас и вашей спутницы…

Медсестра переставила две чашки на журнальный столик.

– Но я не люблю травяной настой, сестра!

– Прошу простить, графиня. Доктор Черузо настаивает, чтобы все гости на ночь выпили этот настой. Он считает, что напиток не только укрепляет силы, позволяет спокойно спать, но и защищает от вирусов. В наше время это важно…

Графиня пожала плечами:

– Ну, раз доктор настаивает… Так и быть, выпью ваш настой…

– Благодарю вас, графиня. Чтобы напиток сохранил силу, желательно выпить немедленно. – Сестра вынула часики, которые держала на цепочке в нагрудном кармашке. – А мне еще надо успеть навестить синьору Сандорини в седьмом… Доброй ночи, графиня…

– Доброй ночи, сестра Фелиция.

Пожелать доброй ночи Варваре было некому.

Как только дверь за медсестрой закрылась, графиня взяла чашку с настоем, ушла в ванную и вернулась с опустевшей.

– Еще не хватало пить всякую гадость!

Варвара понюхала настой светло-зеленого цвета. Пахло мятой и разнотравьем. Деревенским и домашним.

Она сделала маленький глоточек: на вкус довольно приятный.

– Тебе еще рано пить мяту, – строго сообщила графиня.

Варвара, как послушная девочка, поставила чашку.

– Вам помочь, графиня?

– Выгуляй Арчи…

За окном черная ночь, в парке фонарей не было. На часах – почти десять. Песик не изъявлял желания обнюхать кустики.

Зачем его выгуливать? Все это пронеслось в голове Варвары.

Вместо доводов рассудка она взяла Арчи под мышку и вышла в темноту.

Арчи не обрадовался, что его спустили с рук на холодный камень садовой дорожки. Он жался к ногам Варвары и повизгивал.

Варваре самой хотелось повизгивать, только ее некому было взять на ручки.

Чтобы не торчать на месте, она пошла вверх по дорожке.

В темноте вилла казалась каменным кубом. Окна гостиной, ярко освещенные люстрой, погасли.

Как мило: графиня легла спать, не дождавшись любимого песика. Не говоря уже о Варваре. Придется возвращаться в темноте.

Слабые пятна света, как от настольной лампы, виднелись слева и справа от апартаментов графини, в номерах синьоры Сандорини и Корелли. На втором этаже в номерах Гварнери и Хэтчера было темно.

Упрямство боролось с ночным холодом. Варвара замерзала, Арчи скулил и трясся от холода. Но она упорно «выгуливала собачку». Чтобы графиня была счастлива.

Однако долго показывать характер Варвара не смогла. Чихнула и подхватила дрожащего Арчи. Пора было заканчивать бессмысленную прогулку.

В окне синьоры Корелли метнулся свет, и раздался хлопок. После чего номер погрузился в темноту.

Варвара была уверена, что в ночной тишине раздался именно хлопок. Как выстрел бутылки шампанского. Или просто выстрел?

Варвара напомнила, что она должна вести себя исключительно скромно, разумно и сдержанно. То есть не совать нос куда не следует. До синьоры Корелли ей нет никакого дела. Почтенная дама живет в пансионате, в котором с постояльцев сдувают пылинки. Так что не стоит беспокоиться, даже если что-то случилось.

Только подумав, Варвара уже была уверена: у пожилой дамы что-то случилось. Надо только глянуть в окошко, может, ей стало плохо, может, требуется помощь…

Она заторопилась вниз к вилле, подошла к окнам синьоры Корелли и поставила ладонь козырьком к стеклу. Разглядеть хоть что-то во тьме не получилось.

Варвара постучала в окно и позвала синьору. Никто не ответил.

Она постучала сильнее, но пожилая дама не откликнулась. А стеклянная дверь была заперта изнутри. Наверняка что-то случилось…

Варвара вошла в свою гостиную. Дверь в спальню графини была прикрыта.

Засунув Арчи в переноску, Варвара вышла в коридор, подошла к третьему номеру и постучала так, чтобы синьора Корелли услышала наверняка. И даже подергала дверную ручку. Замок был заперт.

Сделав первый шаг, Варвара уже не могла остановиться. Она нажала кнопу тревожного вызова, которые были у каждого номера. Где-то в глубинах виллы раздался звонок.

Не прошло и минуты, как явился Помпо.

– Что за шутки? – на бегу крикнул он, заметив Варвару. – Доктор будет сердиться… Нашла время…

– У синьоры Корелли что-то случилось… Она не отзывается…

Помпо подергал дверную ручку и постучал сам. Мужчинам обязательно надо убедиться в очевидном.

– Синьора могла заснуть, – не слишком уверенно сказал он.

– Мятный чай такое сильное снотворное?

Помпо почесал затылок. Ему не хотелось устраивать переполох посреди ночи.

– А если она просто спит?

– А если вы не окажете помощи пожилой синьоре?

– Надо идти за запасными ключами…

– Так иди скорей! – крикнула Варвара, чтобы вывести медбрата из оцепенения. – За дверью человек умирает!

Аргумент подействовал. Помпо побежал за ключом.

Он вернулся и предоставил Варваре самой отпереть дверь.

Сделав первый шаг, отступать было поздно. Варвара не только открыла дверь, но и вошла первой.

Помпо держался у нее за спиной. Польза от него была в том, что он знал, где выключатель.

Вспыхнула люстра.

– О боже! – простонал Помпо и побежал поднимать настоящую тревогу.

Варвара поняла, что опять вляпалась в историю. Все из-за треклятого фамильного любопытства… Что теперь дед подумает? А хуже того – что ей выскажет…

Варвара вытащила смартфон, чтобы вызывать знакомую полицию. Слишком хорошо знакомую…

…Нельзя сказать, что коммиссарио Филиппе обрадовался новой встрече.

Подхватив под локоток Варвару, как задержанного преступника, отволок ее в столовую и усадил с краю стола.

– Синьорина Ванзарофф! – проговорил он сквозь зубы. – У вас редкий талант притягивать неприятности!

– То же самое говорили про моего прапрадедушку Ванзарова, – ответила Варвара. – Спасибо, что приехали, коммиссарио…

Ответного grazie Варвара не дождалась. Хотя заслужила.

Несмотря на угрозы и крики доктора Черузо, она не позволила никому войти в номер. Так и стояла в дверном проеме до приезда полиции.

Судя по измученному и бледному лицу, Филиппе было не до обхождения и деликатности. Коммиссарио в карантине работал на износ. Раскрывать еще одно убийство в его планы не входило.

Он устало сел напротив Варвары.

– Как вы здесь оказались, синьорина?

Варвара призналась во всем: как ее выставили на улицу и как она устроилась референтом у графини Арнольди. Сказать правду, что вся ее работа – выгуливать Арчи за еду и кров, Варвара не смогла.

Да, бессовестно соврала полиции. Как сказал бы дед: «Коготок увяз – всей птичке пропасть…»

– Вы знакомы с убитой?

– Впервые ужинала с синьорой Корелли четыре часа назад…

– Почему подняли тревогу?

– Захотела прогуляться перед сном, – опять честно сказала Варвара, – и вдруг увидела в окне подозрительную вспышку…

– Вспышку? – Филиппе нахмурился. – Какую вспышку?

– Как от падающей настольной лампы… И сразу хлопок, – сказала Варвара и поняла, что сболтнула лишнее.

Коммиссарио выразительно пробарабанил пальцами по столу.

– Значит, признаете, синьорина, что побывали на месте преступления до приезда полиции…

– Не признаю. Издалека увидела, что на полу рядом с креслом лежит лампа с разбитым стеклянным плафоном… К телу даже близко не подходила…

Оправдание выглядело не слишком. Другого у Варвары не было.

Даже если простить коммиссарио усталость, вел он себя возмутительно. Учитывая, как Варвара помогла ему в прошлый раз. Можно сказать, жизнью рисковала.

Добро быстро забывается. Опять прав дед.

Филиппе оперся щекой о ладонь и рассматривал Варвару, как диковинку. Но злиться перестал.

– Вам больше нечего сообщить полиции, синьорина?

– Есть, – сказала Варвара, сделав шаг в бездну.

– Прошу ничего не скрывать…

– Коммиссарио, расскажу вам нечто странное, что может иметь отношение к этому убийству… Но при одном условии…

От такой наглости полицейский только усмехнулся.

– Не перестаете меня поражать, синьорина…

– Договорились? – спросила Варвара, протягивая ему руку. – Все-таки я тоже имею отношение к сыску… Хотя бы по семейным традициям…

Коммиссарио легонько шлепнул ее по ладошке.

– Только потому, что мои люди заняты осмотром места преступления, – сказал он. – Выкладывайте ваше условие…

Варвара собралась с духом.

– Я успела заметить издалека, от двери, что грудь синьоры Корелли буквально залита кровью… Чем ее убили?

Теперь уже Филиппе потребовалось взять паузу.

– На теле жертвы обнаружены множественные ранения холодным оружием, – проговорил он. – Тип оружия точно определят криминалисты, но входной укол нанесен трехгранным клинком…

– Шпага? – воскликнула Варвара.

– Разбираетесь не только в театре, но и в оружии, синьорина?

– У меня разряд по фехтованию…

Филиппе не смог скрыть уважения.

– Сколько у вас талантов…

– Значит, шпага, – сама себе подтвердила Варвара. – На вилле, насколько я видела, на стенах нет исторического оружия…

Коммиссарио пожал плечами:

– В Италии любят шпаги. Раньше их носили дворяне, офицеры ВВС, офицеры пехоты и даже моряки…

– А каким видом заколота синьора Корелли?

– Это могут определить только эксперты… Я выполнил свою часть сделки, жду вашего признания, синьорина…

Варвара молитвенно сложила ладошки.

– Еще один крохотный вопрос, коммиссарио!

Филиппе только рукой махнул:

– Ну что вам еще?

– На теле синьоры Корелли насчитали сорок ранений?

– Не могу сказать, – ответил Филиппе с некоторым сомнением. – Их очень много… Точно будет известно, когда тело осмотрят криминалисты… А почему это так важно?

Настал звездный час Варвары.

Со всеми подробностями и деталями, не забывая вставлять свои наблюдения, но не отклоняясь от фактов, она рассказала историю полицейского Гварнери.

Выслушав, Филиппе не выразил восторгов и даже не стал целовать руки Варвары.

– Ну и что из того? Мало ли что было сорок лет назад, – сказал он.

– Разве вы не видите связи? – аккуратно спросила Варвара.

– Не вижу, синьорина… А то, что видите вы, результат детективных сериалов.

Варвара проглотила обиду как смогла.

– И что же я вижу, коммиссарио?

– Вы решили, что синьор Гварнери все эти годы искал убийц и наконец нашел одну из них. После чего заманил синьору Корелли на виллу, не найдя другого времени, кроме карантина, рассказал при всех про двойное убийство, чтобы она испугалась, а потом зашел к ней в номер и нанес шпагой множество ударов… Я прав?

Оказалось, что полицейский тоже умеет думать и сопоставлять.

В пересказе Филиппе красивая версия рассыпалась. Признать поражение Варвара не могла:

– Почему думаете, что это невозможно?

– Потому что полицейский не стал бы столько лет искать преступника, – ответил Филиппе. – А если бы нашел, ликвидировал по-другому…

– Как?

– Есть много способов не оставить улик, – уклончиво сказал он. – Во всяком случае, шпагу он не стал бы использовать…

– А как вы объясните, что дверь в номер была закрыта на ключ?

Коммиссарио нахмурился:

– Почему это указывает на Гварнери?

– Простая логическая цепочка, – сказала Варвара, не замечая ироничной улыбки полицейского. – Убийца выхватывает шпагу, бедная синьора Корелли отмахивается рукой и задевает лампу… Лампа падает и разбивается… Убийца наносит ей в темноте множество уколов… Тут в окно стучу я… Что ему делать? Надо бежать. Чтобы выиграть время, убийца запирает дверь на ключ и возвращает его на место…

– Ну и что тут указывает на Гварнери?

– Хладнокровие поступка… Если бы убийца был не профессионал, запаниковал и выбежал, не заперев замок… Вы проверили следы на полу?

– На ковре следов практически не остается, – ответил Филиппе.

– Хорошо. А доводы логики вас не убедили, коммиссарио?

– Я убедился, что у вас, синьорина, слишком богатая фантазия… Пишите криминальные романы, будете иметь успех…

Варвара посчитала, раз ее выводы ни во что не ставят, убеждать бесполезно. Она сделала для расследования все, что могла. И даже больше.

– В таком случае, коммиссарио, если будет не лень, проверьте, что делала синьора Корелли сорок лет назад. Вдруг она жила в Милане…

Побежденная, но не сломленная, Варвара встала из-за стола.

– Не могу пожелать вам спокойной ночи, коммиссарио. Столько свидетелей надо допросить…

И Варвара удалилась с откровенно гордым и независимым видом. Так, чтобы Филиппе проводил ее взглядом.

Будет знать, как не прислушиваться к умным версиям…

В номере Варвару встретила тишина и сопение Арчи. У графини отменный сон без всякого травяного настоя.

Варвара зашла в кабинет и рухнула на диван. И тут же провалилась в сон.

Она проснулась оттого, что холодные костлявые пальцы вцепились ей в плечо.

– Что… что случилось? – не разобрав спросонья, пробормотала Варвара.

– Случилось утро, моя милая, – строго ответила графиня. – Арчи пора гулять…

– Да, конечно, – ответила Варвара, скидывая ноги с дивана. Она уснула в одежде. – Синьора, знаете, что случилось вчера вечером?

Напудренное лицо графини не отразило никаких эмоций.

– Меня разбудили посреди ночи, допрашивал какой-то глупый коммиссарио… Задавал дурацкие вопросы. Что он от меня хотел? Я спала. На этом точка… Поторапливайся, моя милая, Арчи заждался…

Кажется, трагический конец синьоры Корелли не выжал из графини даже капельки сочувствия. Неужели все аристократы так холодны?

Варвара подхватила Арчи и вышла в парк.

Отпустив песика на раннюю травку, она от души потянулась, зевая без стыда и стеснения.

На дорожке показался Помпо. Медбрат нес мешок с мусором, но другой рукой приветливо замахал:

– Привет, bella! Как дела?

– Привет, – ответила Варвара, еще проглатывая зевок. – Отлично. Как у тебя?

– Супер! – Помпо подмигнул. – А ты молодец, Barbara! Всех подняла на уши… Наш доктор с вечера вздыхает: «Ах, наша репутация! Ах, репутация моей виллы! Ах, катастрофа!»

И он засмеялся, будто блестяще пошутил.

Варваре было совсем невесело.

– Слушай, Помпо, ты ведь все знаешь, что происходит на вилле?

Медбрат подмигнул:

– Я все знаю! Хочешь посмотреть на мертвую старуху? Полиция ее не забрала, говорят, в морге нет места… Оставили у нас в подвале, в холодильнике. Могу показать…

Зрелище изрезанной синьоры совсем не то развлечение, какое предпочитала Варвара по утрам.

– В другой раз, – сказала она. – Ты знаешь, как на вилле оказалась синьора Корелли?

– Конечно, знаю! – Помпо придвинулся поближе, как будто рассчитывал урвать поцелуй. Медбрат не знал, как рискует…

– Ее пригласил синьор Гварнери?

– Нет, bella!

– Доктор Черузо?

– Не угадала!

– А кто же?

Помпо сделал выразительное движение губами.

Варвара не стала травмировать наивного итальянского парня. Она лишь легонько ткнула чуть ниже солнечного сплетения. Так, как научил дед. Научил на всякий случай, который молодой девушке может пригодиться.

Удар был семейный, то есть отработанный четырьмя поколениями Ванзаровых. Поэтому неотразимый.

Медбрат закашлялся и сложился пополам…

– Ты что сделала? – произнес он со слезами в голосе, когда смог говорить.

– Русская традиция, – сказала Варвара. – За одного битого двух небитых дают…

Помпо ничего не понял, но многозначительно кивнул, придерживая ушибленное место.

– Русская традиция… Так бы и сказала…

– Так кто пригласил синьору?

– Старшая сестра Фелиция говорила, что синьора Корелли получила проживание у нас от муниципалитета.

– Это правда?

– Полная чушь. У нас такие цены, что городу не оплатить. Тем более за какую-то старуху.

– А синьор Гварнери сам заплатил?

– Вот этого не знаю, bella. Извини, мне пора. Увидимся…

Помпо не таил обиды, а улыбался. Взвалив мешок на плечи, пошел в гору.

Варваре даже стало немного совестно, что так жестко обошлась со славным, хоть и не слишком умным парнем. Ну, ничего, зато ума прибавится.

Выгулянный Арчи вбежал в гостиную и стал требовать часть завтрака, который выставлял на столе повар.

В знак глубокого уважения к графине Варвара рассчитывала получить бутерброд и уйти в кабинет, но графиня указала ей место напротив себя.

Завтрак был бы вкуснее, если бы не строгое молчание. Графиня не разменивалась на разговоры с прислугой.

Поблагодарив, Варвара ушла в кабинет и не покидала его до самого вечера. Графиня как будто забыла про нее. Что Варвару совсем не печалило.

Она надеялась, что позвонит коммиссарио и подтвердит ее догадку насчет синьоры Корелли, но он не позвонил. Зато позвонил дед, спросил, как устроилась.

Варвара не стала вдаваться в подробности, сообщила, что живет на старой вилле. Дед еще раз напомнил, что побыть паинькой-заинькой придется некоторое время. Чтобы отрабатывать «и стол, и дом».

Любовь деда к басням и поговоркам немного бесила Варвару, но без этого дед не был бы самим собой.

Варвара попробовала читать, но мысли лезли со всех сторон.

Валяясь весь на диване, она только тем и занималась, что думала.

В голову приходили странные идеи. Одна страннее другой. Делиться ими с коммиссарио нельзя – еще поднимет на смех синьорину, которая обожает сериалы. А ведь Варвара их почти не смотрела…

Какая полицейская самоуверенность…

Около восьми вечера Варвара услышала тихий стук в дверь номера.

Графиня не поленилась открыть сама, а Варвара приникла к щелочке своей двери.

Доктор Черузо выразил графине самые глубокие извинения из-за досадного недоразумения и приглашал на ужин. Графиня обещала осчастливить столовую своим визитом.

Она позвала Варвару, когда уже оделась в новое черное платье с непременными бриллиантами.

Предвидя очередной светский раут, Варвара облачилась в футболку института. В жизни должно быть постоянство.

За столом царило тонкое молчание. Гости старательно смотрели в свои тарелки. Только Варвара, отделенная на «свой» конец стола, беззастенчиво подглядывала за всеми сразу.

Когда подали кофе с булочками, Хэтчер отодвинул нетронутую чашку.

– Весело у нас, как на похоронах, – сказал он со смешком. – Синьоры, все прошли через допрос коммиссарио?

Синьора Сандорини кивнула, не поднимая глаз от кофейной пенки.

– Это было возмутительно, – заявила графиня. – Меня разбудили…

– Вы спали? – с некоторым удивлением спросил Гварнери.

– А что я должна была делать, по-вашему, синьор?

Полицейский в отставке изобразил на лице выражение: «Не хочу связываться со вздорной старухой!»

– Оставьте графиню в покое, Гварнери, – дипломатично сказал Хэтчер. – Но какая ирония: приехать в пансионат, чтобы пережить эпидемию, и умереть таким глупейшим способом…

Варвара чуть не вмешалась, но ее опередила синьора Сандорини:

– Вам известно, что случилось? Полицейский ничего не говорил…

– Она уронила настольную лампу, порезалась и умерла от потери крови, – ответил Хэтчер. – Медицинский персонал обнаружил ее, но было поздно… Теперь полиция проводит расследование… Такие правила…

Гварнери бросил на него взгляд, как будто хотел возразить или сказать нечто весомое, но промолчал. И снова приложился к бокалу с вином.

А Варвара оценила способности коммиссарио: никто не знал, что случилось на самом деле. Медперсоналу наверняка велели держать рот на замке под страхом увольнения.

– Чтобы мы не умерли от скуки, позвольте кое-что рассказать, – начал Хэтчер, отвалившись на спинку стула. – Дело в том, что мне тоже известны кое-какие подробности того давнего преступления. Они не попали ни в один протокол… Не надо, синьор Гварнери, делать такие глаза… Да, бывают странные совпадения…

– Что же вам известно? – Гварнери был настроен не слишком дружелюбно.

– В те давние годы я работал на Лэнгли… Теперь могу рассказывать, потому что вышел срок давности… Так вот, с этим убийством не все так просто… За полгода до него мы засекли вражеский передатчик в районе Милана. Не буду вдаваться в детали, о них лучше не знать. Шифр сообщений все время менялся, но нам удалось расшифровать одну передачу. Это была информация о военных заводах от Арлекина. Кто этот человек, мы не знали. Искали передатчик, но найти не могли. А после двойного убийства в траттории передачи прекратились. Арлекин больше не выходил в эфир…

– И вы решили, что один из погибших – разведчик? – спросил Гварнери. – Это могло быть простым совпадением… Надо работать глубже…

Хэтчер усмехнулся:

– Мы работать умели… Инженер Вителли, владелец строительной компании, был одним из тех, кого мы подозревали…

Гварнери отставил бокал, который уже поднес ко рту.

– Вы что, следили за ним?

– Плотно его вели, – ответил Хэтчер. – Наш агент был в траттории во время расстрела. Он первым оказался у стола. И не зря. В кармане синьора Дзаруто нашлись две микропленки, а в кармане синьора Вителли – пачка новеньких долларов… Вывод делайте сами…

Кулак Гварнери саданул по столу так, что подпрыгнули чашки.

– Это ложь! Я лично осматривал одежду погибших, у них не было ни пленки, ни долларов…

На лице Хэтчера блуждала улыбка.

– Конечно, не было… Кто же оставит такие улики для итальянской полиции… Ваше дело было ловить боевиков Brigate Rosse и не лезть куда не следует…

– Жену Вителли тоже допросили раньше нас?

– Глупая испуганная женщина, которая так любила мужа, что ничего не знала о его тайной жизни…

– И вы скрыли важнейшую информацию от следствия? – тихо спросил Гварнери.

Хэтчер поднял руки вверх:

– Извини, старина… Такое было время: или мы коммунистов, или они нас… Не до хороших манер… Главное, что все в прошлом…

Гварнери схватил бокал и, кажется, собирался плеснуть в смеющееся лицо американца.

– Подонок, – прошептал он. – Больше не сяду с тобой за один стол… Будь ты проклят…

Толкнув стул до скрежета, полицейский вышел из столовой.

– Вот чудак, обиделся, – сказал Хэтчер, принимаясь за кофе. – Еще один вечер удался… Забавный у нас «Декамерон» получается, не так ли, синьоры?

Графиня встала и удалилась молча. Варвара последовала за ней, как верный пес.

Она подумала, что права мудрость: нельзя ворошить старые угли, может полыхнуть и обжечь. Столько лет прошло, а Гварнери переживает, как будто все случилось только сегодня…

Как же он с американцем оказался в одно время на вилле?

Медсестра Фелиция еще не привезла столик с вечерним напитком, а графиня отправила Варвару выгуливать Арчи.

Выходя в стеклянную дверь, она обернулась и увидела, как графиня впускает в номер медсестру с сервировочным столиком.

Нет сомнений, что свежий чай отправится вслед вчерашнему. Графиня Арнольди своих привычек не меняет.

На улице было холоднее, чем вчера. Испуганный пудель отказался слезать с рук.

Варвара не стала мучить животное. Арчи устроился у нее в теплой подмышке и благодарно затих.

Варвара следила за окнами. Ничего не происходило.

Кажется, все обитатели виллы легли спать. Ни в одном окне не горел свет.

Замерзнув так, что ног не чувствовала, Варвара решила закончить с наружным наблюдением. Может быть, ее догадки в самом деле ошибочны.

Она вернулась в номер, уложила Арчи в переноску, за что он благодарно потерся о ее руку, и ушла в кабинет.

Варвара легла на диван и поняла, что не сможет заснуть. Перед глазами вертелась картина, как двое в масках врываются в тратторию, открывают огонь, а потом сбегают. А некий незаметный человек обыскивает карманы жертв… И еще смех Хэтчера и гнев Гварнери.

Но больше всего она думала о человеке, который погиб и пропал. Пропал для своих. Быть может, его записали в предатели. Смерть Арлекина была глупой и напрасной. Если, конечно, Хэтчер рассказал хотя бы часть правды.

Варвара помнила, что в мутной воде Италии восьмидесятых годов Brigate Rosse дергали за ниточки не только из Москвы. Американцы втемную использовали их, чтобы еще больше нагнетать обстановку.

Хэтчер мог быть причастен к убийству. Его коллегам могла прийти в голову простая операция: ликвидировать предателя и агента чужими руками одним махом.

Тогда исчезновение убийц становится объяснимым: с ними разобрались подручные Хэтчера. А значит, смерть синьоры Корелли не имеет к прошлому отношения… Тогда кому понадобилось разделаться с ней с такой жестокостью?

Ванзарова лежала и сквозь мысли слушала ночную тишину виллы. В этой тишине был какой-то новый звук. Варвара отогнала размышления и прислушалась.

Трудно понять: ей кажется или в самом деле что-то звучит? Тихое, как шипение газа…

Вскочив, Варвара стала слушать. Звук был слишком слабым, чтобы понять, где его источник.

Она сделала круг по кабинету и определила, что шумит из-за стены. Из номера синьоры Сандорини.

Приложив ухо к обоям, Варвара отчетливо разобрала звук. Только это не газ, а из крана бежит вода… Наверное, синьора так разнервничалась, что ей потребовалась теплая ванна на ночь. Мятный чай не помог.

Звук текущей воды всегда успокаивает. Варвара решила, что нет причин для беспокойства, вернулась на диван и закрыла глаза.

Теперь, как назло, она слышала текущую воду. Как храп соседа по комнате, негромкий, но от которого не заснуть. Варвара стала думать об Арлекине, какое задание он выполнял и какую двойную жизнь вел. Женился, вскоре могли появиться дети… И все закончилось в один миг…

Вытерпев, сколько могла, Варвара взглянула на часы: вода льется уже больше часа…

Не слишком ли долгая процедура для пожилого человека? Да и что она теряет: доктор Черузо все равно ее ненавидит, графиня спит. Отчего бы не проверить…

Не слишком стараясь не шуметь, Варвара вышла из номера и не раздумывая нажала тревожную кнопку.

Помпо прибежал, на ходу натягивая футболку. Медбрат спал, и сон еще был у него на лице.

– Что… что опять? – бормотал он, щурясь со сна.

– Извини, Помпо, что подняла с постели, – сказала Варвара. – У синьоры Сандорини слишком долго течет вода…

Помпо отчаянно зевнул.

– Вода? Какая вода? – сказал он, подходя к двери. – А, проклятье!

Возглас вызвала приличная лужа, которая вытекала из номера.

Без лишних уговоров Помпо побежал за подмогой, а Варвара уже набирала знакомый номер. Филиппе точно ее пристрелит.

…Коммиссарио был на удивление спокоен. Варвара сидела напротив него за рыцарским столом. И ей было стыдно. Хотя она ни в чем не виновата.

От полицейского веяло такой усталостью, что Варвара невольно ощутила жалость. Чего нельзя допускать в сердце ни в коем случае.

– Синьорина Ванзарофф, позвольте личный вопрос?

– Конечно, коммиссарио, – ответила она, потупившись, как преступник перед признанием.

– Когда вы уедете?

– Еще не знаю… О чартере нет информации…

– Когда узнаете, сообщите мне.

– Не стоит беспокоиться, я сама доберусь до аэропорта.

– Не сомневаюсь. Хочу купить бутылку самого дорого виски и выпить ее ради такого праздника.

От подобной черной неблагодарности другая девушка закатила бы скандал, расплакалась или наговорила кучу гадостей.

Чисто ванзаровское упрямство выручило. Варвара улыбалась.

– Конечно, коммиссарио, вы узнаете об этом первым.

– Жду не дождусь, – сказал Филиппе.

– Я вам больше не нужна, коммиссарио? – Варвара демонстративно встала.

– Сядьте, синьорина.

Приказу полиции пришлось подчиниться.

– Не знаю, чем я могу быть полезна, коммиссарио, – сказала она.

Варвара тоже умела быть коварной.

Филиппе взглянул с такой тоской, что Варвара тут же пожалела о содеянном.

– Расскажите, что случилось сегодня вечером за этим столом.

Новые обстоятельства старого дела не слишком удивили полицейского. О роли Хэтчера и смерти Арлекина он выслушал так, будто уже знал.

– Мы проверили постояльцев виллы… Американец действительно был оперативным сотрудником ЦРУ в Италии. А Гварнери служил в миланской полиции в начале восьмидесятых.

– А что удалось узнать о синьоре Корелли? – спросила Варвара.

– Ничего особенного. Давно на пенсии, ведет уединенную жизнь в маленьком доме на окраине Болоньи.

– Что она делала в семьдесят девятом?

Филиппе предупреждающе хмыкнул.

– Вы задаете слишком много вопросов, синьорина. Отвечу вам в качестве любезности: мы не нашли никакой информации. Как и о синьоре Сандорини. На виллу она приехала из Вероны.

Варвару подмывало спросить, но она не могла решиться.

– Вижу, что вам интересно узнать, насколько я идиот, – сказал коммиссарио, будто угадав. – Да, мы проверили, кто оплатил проживание Гварнери, Хэтчера и двух синьор на дорогой вилле…

– Кто? – с жадностью спросила Варвара, выдавая наследницу великого сыщика.

Коммиссарио невольно улыбнулся.

– Ох, синьорина Barbara, ваше любопытство вас погубит… За них было оплачено со счетов офшорных компаний на Каймановых островах. Пытаемся установить их владельцев. Ваш интерес насытился?

Но Варвара уже перешла всякие границы, забыв, что мило болтает не с приятелем, а с полицейским, который занят расследованием.

– На теле синьоры Сандорини опять множество ранений шпагой?

– Разве вы не заглянули в ванную? – спросил Филиппе.

– Испугалась… Увидела издалека, что она плавает в крови, и не смогла…

– Спасибо за честность, синьорина… Да, на теле жертвы много входных отверстий…

– Посчитали их количество?

– Ну да, только этим и занимался…

– Разве не кажется странным, что синьор убивают одинаковым способом? Разве это не доказывает, что это они сорок лет назад устроили бойню?

– Идите спать, синьорина, мне еще часа на три допросов…

Варвара так искренне хотела помочь уставшему полицейскому, но что может девушка, которая выгуливает пуделя?

– А графиню Арнольди тоже проверили? – вдруг спросила она.

– Ничего интересного, – ответил коммиссарио, поднимаясь со стула. – Графиней она стала тридцать восемь лет назад, выйдя второй раз замуж. А до этого была Вителли, по первому мужу.

Варваре показалось, что ей на голову снова обрушилась лепнина.

– Она жена… То есть вдова убитого инженера Вителли?

Филиппе пожал плечами:

– Эта фамилия у нас слишком распространенная… Спросите у нее сами, что вам стоит, синьорина…

Варвара машинально кивнула. Всей фамильной дерзости не хватит на такой отчаянный поступок. Варваре точно укажут на выход с чемоданом. Такая неприятность не стоила того, чтобы заткнуть пасть жадному любопытству.

Варвара дала себе слово утопить опасный вопрос в глубинах сердца.

И отправилась спать.

Дверь в спальню графини была закрыта.

Засыпая, Варвара слушала, как за стеной возятся и переговариваются криминалисты. А потом, глубокой ночью, сквозь неверный сон, слышала причитания Помпо, который убирал последствия кровавого потопа. Под эти звуки спалось урывками.

Когда графиня разбудила с требованием выгулять Арчи, Варваре показалось, что не сомкнула глаз. Обязанности требовали тащиться в парк.

Арчи азартно обнюхивал кустики, а Варвара боролась с утренним ознобом.

Перед глазами возникла картина, которая теперь не скоро забудется: голая старуха, уронив голову на край ванны, плавает в красном… На кафельном полу розовая лужа. Омерзительное зрелище…

Варвара вздрогнула.

И вдруг ясно увидела, как могут быть связаны события: если предположить, что графиня та самая синьора Вителли, то двойное убийство может не иметь отношения к политике. Она познакомилась с графом Арнольди, влюбилась или просто захотела получить титул, как любая нормальная девушка, мечтающая выйти за принца. Развестись в Италии в восьмидесятых годах было чрезвычайно трудно. Да и взять в жены разведенную женщину граф вряд ли захотел. А вот вдову – совсем другое дело. Синьоре Вителли оставалось нанять людей, которые изобразили заказное убийство инженера Вителли двойным политическим убийством. Их не нашли только потому, что полиция искала не там, где надо: Brigate Rosse не имели к этому никакого отношения! Гварнери потребовалось сорок лет, чтобы понять свою ошибку. Как понял, так исправил.

Что же получается? Она живет с женщиной, которая много лет назад хладнокровно разделалась со своим мужем и невинным человеком? Гварнери наверняка захочет покарать главную виновницу, и…

Варвара ясно поняла, что глупейшая работа – выгуливать собачку – имеет совсем другой смысл: графиня подозревает, что ее заманивают в ловушку, и прикрывается ею, как щитом.

Чтобы разделаться с графиней, Гварнери должен будет как-то убрать ее прислугу.

Варваре стало не по себе.

Зная нрав Гварнери, нельзя исключать, что на нее не пожалеют нескольких уколов шпаги. Даже если она сможет отбиваться… И ведь как долго полицейский готовился: скопил столько денег, чтобы собрать на вилле всех виновников… Правда, зачем ему понадобился Хэтчер, не совсем ясно. Возможно, американец тоже был зачислен в списки виновных. Гварнери ни перед чем не остановится, пойдет до конца…

Что делать? Звонить деду? Просто сбежать?

Из двух зол Варвара выбрала третье: напрямик рассказать графине… И сообщить Филиппе. Пусть разбирается с бывшим коллегой. Теперь доказательств достаточно.

– Привет, bella!

Варвара так задумалась, что не заметила появления Помпо. Медбрат тащил мусор, но сиял, как золотой рубль.

– Привет… Как дела? – машинально ответила она.

– Отлично! Просто отлично! Скоро брошу эту работу, поеду отдыхать на Гавайи! Хочешь со мной? Сможем себе позволить великолепный отдых! Одно твое слово – и мы на берегу океана! – И Помпо многозначительно подмигнул.

– Во всем мире эпидемия, самолеты не летают, – ответила Варвара.

– Ничего, мы подождем! Главное – твое желание, bella! Согласна слетать со мной на Гавайи?

Варваре было совсем не до сказочных островов. Но и обижать медбрата не хотелось.

– Давай обсудим это вечером, – сказала она.

Помпо отправил ей воздушный поцелуй.

– Отлично, Barbara! Забегу к тебе в течение дня, как только закончу с делами…

И красавчик потащил мешок на свалку.

А Варвара потащила Арчи домой.

В номере уже был накрыт завтрак. Графиня кивком указала Варваре ее место.

Она села и наметила начать разговор сразу после омлета.

Ну, хорошо, после пудинга…

Ну, хорошо, после кофе…

Ладно, пусть пройдет полчаса после завтрака…

Час спустя Варвара не решилась начать с графиней последний и решительный разговор. Она поняла, что должна не только собраться с силами, но и подготовить вступительную речь. Не слишком обвиняющую, скорее открывающую спасение через правду и ничего, кроме правды. Только правда и коммиссарио Филиппе смогут защитить от мести Гварнери.

Варвара ушла в кабинет, уселась с ногами на диван и стала сочинять речь.

Слова складывались туго. Монолог получался напыщенным, театральным, но недостаточно убедительным, чтобы заставить графиню признаться.

Надо немного вздремнуть, чтобы освежить извилины после ночной полусонницы…

Варвара пристроила голову на подушках.

Она проснулась, как будто ее толкнули.

Варвара подскочила. В кабинете было темно.

Ткнув смартфон, обнаружила, что почти восемь вечера. Проспала весь день… Такое немыслимое разгильдяйство… И речь не подготовила, и времени не осталось: Гварнери будет действовать сразу после ужина. Дорога каждая минута… После признания графини коммиссарио должен еще успеть приехать…

Противостоять в одиночку Гварнери Варвара не планировала.

В гостиной горели настольные лампы. В теплом полумраке графиня сидела в кресле и смотрела в окно. Арчи спал у нее на коленях.

Она взглянула на Варвару и жестом указала на кресло рядом с собой. Как будто догадалась. Тем лучше…

Варвара присела на краешек.

– Графиня Арнольди, мне все известно, – сказала она спокойно и уверенно.

Без очков взгляд графини не казался таким резким. Напротив, заботливым.

– Я сразу поняла, что вы очень умная девушка, Варвара Родионовна…

Если бы на Варвару свалился потолок с хрустальной люстрой, она бы удивилась куда меньше. Услышать из уст мерзкой, надменной и властной итальянки журчащую русскую речь – было невероятно. Графиня говорила на том чистом и мягком петербургском, интеллигентном выговоре, который почти исчез. Так еще говорил дед и его друзья-сверстники.

– Ши-ши… ш-што? – пробормотала Варвара.

Графиня поднесла палец к губам.

– Позвольте, моя милая, насладиться русским языком после стольких лет молчания. Но наслаждаться будем тихо…

– Хорошо, – сказала Варвара, пялясь на графиню.

– Прошу меня простить, что ввела вас в заблуждение и не сказала самого главного…

– Это ничего, синьора… Как мне к вам обращаться?

Пожилая дама улыбнулась, как показалось Варваре, улыбкой бабушки, которая научает уму разуму глупую внучку.

– Есть вещи, которые не нужно знать… Форма обращения уже не имеет никакого значения, моя милая…

– Хорошо, – повторила Варвара, не зная, как себя вести.

– У нас мало времени, милая Варвара Родионовна, а потому должна взять с вас слово… Готовы дать мне честное и благородное слово?

– Даю! – брякнула Варвара, даже не зная, что обещает.

– Благодарю вас… В таком случае беру с вас слово, что вы отвезете и передадите вашему деду Арчи в его переноске. Согласны?

– Арчи? В переноске? Но ведь дед не любит… – Тут Варвара поймала себя за язык. – Да, конечно… Можете не сомневаться, графиня… Я все сделаю…

– Очень важно, чтобы Арчи доехал в своей переноске.

– Не спущу с рук в самолете…

– Очень хорошо. – Графиня пристально посмотрела на Варвару. – Вижу в вас лучшие черты ванзаровской породы. Вы очень похожи на деда… Насколько его помню…

– Спасибо, – сказала Варвара, чувствуя, что краснеет. – Графиня, могу задать вам вопрос?

– Вы можете спросить, но не обещаю вам ответ…

– Сорок лет назад… – начала Варвара, но ее остановили жестом.

– Понимаю. Вы хотите знать, что случилось в Милане. Недаром в вашем роду великий сыщик. Это была трагическая случайность. Мой муж… для вас он останется Вителли… заметил слежку. Мы готовились исчезнуть, но он решил напоследок получить важные чертежи от своего агента и пошел на встречу в тратторию… Когда я узнала, что его расстреляли на месте, жизнь моя закончилась, у меня случился нервный срыв, и я потеряла нашего ребенка. Потом были допросы. Меня ни в чем не заподозрили. Вскоре я уехала из Милана и должна была начинать новую жизнь. А потом стала графиней Арнольди. Вот и все, что вам нужно знать, моя милая.

Последнюю фразу графиня сказала так жестко, что Варвара не смогла спросить то, что хотела узнать больше всего.

– Что мне теперь делать? – растерянно спросила она.

– Дождаться чартера и увезти Арчи, – ответила графиня.

– А сейчас…

– А сейчас, Варвара Родионовна, берите Арчи и отправляетесь его выгуливать. И будьте любезны гулять не менее двух часов.

Это был приказ. Варвара не могла ни спорить, ни возражать.

Она взяла с колен графини пуделя, который давно заигрывал с ней хвостиком.

– Варвара Родионовна, могу просить вас об одном личном одолжении?

– Да… да… Конечно, все что угодно, – ответила Варвара.

– Передайте вашему деду привет от… – графиня запнулась, – от Арлекина…

Варвара кивнула. Слова тут были излишни.

Графиня поторопила ее уйти в парк.

Варвара отошла от виллы по каменной дорожке и спустила Арчи. Песик повел себя странно: залаял на куст и отпрянул.

– Гулять, Арчи! Гулять, малыш!

Арчи не унимался, лаял и лаял пискливым голоском. Явно указывая на куст.

Варвара включила фонарик на смартфоне и обошла зеленое насаждение.

Уткнувшись головой в землю, под кустом лежало тело. Вместо лица – густое, развороченное месиво.

От красоты Помпо осталась только бородка. Рядом с ним валялся крупный камень со следами крови.

В темноте ночи случилось озарение. Варвара наконец поняла, что происходило на вилле. И хоть у нее не было доказательств, только предположение, можно было рискнуть. Блеф иногда удается.

Варвара набрала коммиссарио и потребовала немедленно приехать. Она обещала раскрыть не только тайну того, что случилось сорок лет назад, но и убийство медбрата, произошедшего несколько часов назад.

Филиппе не стал ругаться, обещал быть через несколько минут.

Варвара встретила его у главного входа и повела в кабинет хозяина виллы.

Доктор Черузо удивился визиту синьорины больше, чем визиту полиции. Тем не менее проявил хорошие манеры и предложил незваным гостям кресла.

– Ваша фамилия – Дзаруто. А Черузо – девичья фамилия вашей матери, – сказала Варвара, не размениваясь на мелочи. – Отрицать бесполезно, графиня Арнольди мне все рассказала.

Доктор только повел плечами.

– После убийства отца мой дядя, брат мамы, дал мне свою фамилию… Что в этом такого? С фамилией Дзаруто было бы трудно после того, что случилось…

– Ваша мать вырастила вас с мыслью о мести, все эти сорок лет…

– Какое вам до этого дело, синьорина? – Доктор развалился в кресле.

– Когда через много лет настоящие убийцы были найдены, оставалось заманить их в ловушку, чтобы совершить месть, – не унималась Варвара. – Карантин был на руку… Синьоры Сандорини и Корелли получили приглашение бесплатно пожить на дорогой вилле…

Филиппе сделал такое лицо, будто все происходящее его не касается. И вся ответственность на Варваре.

– Чем и подписали себе смертный приговор, – продолжила она. – Для приговоренных были приглашены особые гости: полицейский Гварнери и бывший агент Хэтчер. Они искали их и не могли найти. Осталось привести приговор в исполнение.

Доктор Черузо хмыкнул.

– У вас бред, синьорина. Дать вам успокоительное?

– Ваш отец служил в армии или на флоте? – не обращая внимания, спросила Варвара.

– Младший офицер в пехотном полку…

Варвара обернулась к Филиппе:

– Вот и ответ, коммиссарио, почему Сандорини и Корелли убивали шпагой: месть за смерть офицера…

Коммиссарио издал звук, как будто в него тыкали раскаленной булавкой.

– К чему весь этот разговор? – спросил доктор.

– Синьора Дзаруто свершила месть своими руками, – ответила Варвара.

– Коммиссарио, почему я должен слушать эту сумасшедшую девицу?

Филиппе помалкивал, рассматривая картины на стенах.

– Все очень просто: ваша мать, сестра Фелиция, завозит сервировочный столик с вечерним напитком… Шпага спрятана под столешницей, она узкая и как раз помещается по диагонали… Сестра Фелиция выхватывает оружие и наносит первый удар. Синьора Корелли, видимо, махнула рукой, опрокинув лампу. Но это ее не спасло… С синьорой Сандорини было совсем просто: она сама залезла в ванну. Сестра Фелиция вымещает ненависть к убийцам ударами шпаги за все годы страданий…

Доктор был спокоен.

– Во всем этом правда только то, что сестра Фелиция действительно моя мать.

– Ее выдали чашки мятного чая, – сказала Варвара.

Коммиссарио выразил недовольство грозным хмыканьем.

– Объясню, синьоры… Сестра Фелиция в первый вечер завезла в наш номер столик с четырьмя чашками. Но при этом сказала, что ей осталось отвезти чай в седьмой номер, синьоре Сандорини. Почему осталась еще одна чашка? Потому, что она после Сандорини направилась в номер три, где жила Корелли. Что логично: соседки выпьют успокоительный чай и не заметят шума, который может случиться. К несчастью, я вышла прогуливать собачку…

– Что скажете, доктор? – спросил Филиппе, вдруг придя на помощь.

– Мне нечего отвечать, коммиссарио, на вымысел…

– Думаю, что, убив Сандорини и Корелли, сестра Фелиция насытила жажду мести… На этом бы все и кончилось. К несчастью, медбрат Помпо подслушал ее разговор с вами… И потребовал денег за молчание… Ему была обещана плата. Но вместо денег ему разбили лицо и оставили умирать в кустах… Он должен был исчезнуть к утру, чтобы на него заодно пали подозрения… Мой песик унюхал труп…

Филиппе решительно поднялся.

– Синьор Черузо, вам придется дать показания. Обвинение серьезное.

Доктор смотрел прямо перед собой.

– Делайте что хотите. Уже ничего не изменить.

– Проживание всех четверых оплатила графиня? – вдруг спросила Варвара.

Ответом ее не удостоили.

Выйдя в коридор, Варвара направилась показать, где лежит тело Помпо.

Коммиссарио ее остановил.

– Вы поразили меня, синьорина Ванзарофф, – сказал он. – Как вам удалось вытрясти столько грязного белья из графини? И какое она имеет к этому отношение?

– Графиня только подтвердила, что была женой Вителли, – ответила Варвара. – Все остальное – предположения.

– Так вы блефовали с доктором? – с глубоким изумлением спросил Филиппе.

Варвара потупилась.

– Ну, почти…

Коммиссарио осталось только энергично взмахнуть руками.

Откуда-то прозвучал резкий хлопок, негромкий, но упругий.

– Что это? – спросила Варвара.

Филиппе бросился к номеру пять и рванул на себя ручку двери.

Графиня и сестра Фелиция лежали на ковре. Они обнялись накрепко. Как обнимаются подруги, связанные кровными узами и долгими годами. Рука медсестры еще сжимала «беретту». Войдя в висок, пуля прошила ее голову и голову графини. Тела вздрогнули и затихли.

Коммиссарио удержал Варвару, которая кричала и рвалась к графине. Мертвым помощь не нужна.

Утерев слезы и немного придя в себя, Варвара знала последнюю тайну: кто именно все эти годы искал и нашел убийц. Не только синьор Дзаруто был отомщен…

…На следующее утро Варвара принялась собирать чемодан. Зашел притихший доктор Черузо и сообщил, что ее проживание оплачено на неограниченный срок. Синьорина может жить на вилле, сколько ей будет угодно. Таково распоряжение графини. Варвара получила последний подарок от Арлекина. Она не могла от него отказаться.

Но через два дня пришла информация о чартере. Госпожу Ванзарову просили не опаздывать на рейс. Переноса билета больше не будет.

Варвара прибыла в аэропорт с чемоданом и Арчи вовремя. Прошла регистрацию на рейс и паспортный контроль. На таможенном контроле ее попросили вынуть собачку и пропустить переноску через рентген.

Варвара ничего не боялась. Она полностью доверяла графине.

Арнольди была из особой породы людей, которые никогда не изменяют своей Родине, даже если Родина о них забыла. И, решив завершить свою жизнь, она придумала, как передать нечто важное, что не должно пропасть.

Варвара не хотела знать, что может быть спрятано в переноске. Это ее не касается. Она верила, что спрятано надежно, никакому рентгену не докопаться.

Переноска выехала из черного зева сканера, Варваре разрешили следовать в зону ожидания.

Она обернулась, надеясь, что Филиппе придет проводить. Но, видимо, коммиссарио был слишком занят.

Капризничающего Арчи Варвара запихнула в переноску и побрела к свободному креслу.

Пора домой.

Она уселась в кресло и закрыла глаза.

– Внимание, синьорина Ванзарофф! – У диктора аэропорта был приятный баритон. – Вас просят срочно пройти в зону паспортного контроля… Grazia…

Кто зовет тебя

В криминалистику я нырнула с головой летом 2014 года. Мой руководитель диплома не мог понять, зачем выпускнику медицинского, получившему красную корочку, идти в полицию, когда впереди прямая дорога в интернатуру и ординатуру. Я сильно огорчила его: отдала документы на подготовку в институт МВД – мне было интересно иное.

Многие сокурсники в прозекторской падали в обморок. У меня же мертвое тело вызывало не страх, а любопытство. Устройство внутренних органов, нервной системы, мышц, костного аппарата, мозга – все было чрезвычайно интересно. Лечить живого человека – скучное и бесполезное занятие. Больные хотят жить, не понимая, что наука важнее их мелочного желания. Мертвое тело позволяет заниматься наукой так, как хочется. Не понимаю, как можно бояться трупов. Это все равно что бояться живой природы. Ученый, изучая труп, доказывает: в человеке нет никаких тайн, нет ничего невероятного, как хотят убедить разные шарлатаны. Человек – всего лишь совокупность физиологических процессов. То, чего мы пока не знаем, – временное несовершенство научных методов познания.

Эти принципы я изложила моему начальнику, доктору Лямину, в первый день работы в экспертно-криминалистическом центре МВД. Он достал из сейфа ополовиненную бутылку коньяка и наполнил рюмки. Я отказалась пить: ученый не имеет права отуманивать мозг алкоголем. Лямин осушил обе рюмки, показав очевидную слабость характера, крепко пожал мне руку и сказал:

– Вот такого молодого специалиста мы только и ждали. Добро пожаловать в коллектив, Авдотья Чернова. Будете вести направление медико-криминалистических экспертиз.

Коллеги предоставили мне возможность заниматься исследованиями сколько угодно: на вызовы чаще всего отправляли меня, а если кто-то просил подменить на дежурстве, я всегда соглашалась. Молодой ученый не должен отдыхать, если собирается добиться чего-то в науке. В моем возрасте надо трудиться, сколько хватает сил. Великие открытия совершаются, как известно, до тридцати лет. Доктор Лямин хвалил мои заключения за точность и научную обоснованность. Мне было приятно, но я прекрасно знала, что целей, которые я перед собой поставила, еще предстоит достичь.

Пришел май. Я приняла очередное дежурство вместо заболевшего коллеги. Вероятно, причиной болезни была отличная погода или заботы дачника. Около десяти часов вечера поступил вызов. Я поехала в отдаленный район города, застроенный в середине шестидесятых годов прошлого века типовыми зданиями. Хотя район был назван романтичным женским именем, ничего романтичного в нем не было: статистика правонарушений была печальна.

Между шестиэтажными корпусами, обшарпанными и ждущими ремонта, имелся типичный для таких районов пустырь с вытоптанной травой. По периметру он был обсажен кустами, в углу располагались детская горка и песочница, примерно в десяти метрах от которой я заметила участкового и дворника в оранжевой накидке, топтавшихся возле накрытого брезентом тела. Оперативники РУВД пропустили меня к нему.

Я не люблю делать поспешные выводы. Довольно часто причину смерти приходится искать, но у этого человека причина была на виду: он умер от того, что ему перегрызли шею. Голова держалась на позвоночнике, в районе горла – широкая рана, уходящая в развороченную грудную клетку, из которой торчали обломки ребер. Кусок вырванной плоти болтался на коже. Под телом огромная лужа крови – земля не успела впитать ее всю, и затылок жертвы плавал в небольшом черном озерце. За долю секунды я составила для себя портрет жертвы: мужчина довольно крепкого сложения, с развитой мускулатурой, возраст – чуть за сорок; рост немного ниже среднего, при весе больше ста килограммов; короткие ноги, руки борца. Про таких обычно говорят: «крепыш». Круглое лицо с массивным подбородком, череп зеркально выбрит. Мужчина лежал, завалившись на бок, в позе эмбриона, его правую руку обвивал поводок… Я поискала глазами и увидела собаку: коренастого ротвейлера, которого отстегнули от поводка и увели в сторонку. У кобеля тоже была отлично развитая мускулатура, а на теле имелось множество заживших шрамов. Очевидно, собаку использовали для нелегальных боев. Ротвейлер мелко дрожал, из пасти капала густая слюна…

Криминалист-медик не имеет права на фантазии. Он оперирует фактами. Я знала, что вот-вот последуют вопросы, и я должна буду ответить на них. Например, меня могли спросить: «Что же здесь произошло?» Но я имела полное право хранить молчание до подписания протокола. Тем более что… Я пока не знала ответа на вопрос. Я не сталкивалась ни с чем похожим. Рана была нетипичная, в моей практике такие не попадались.

Как и следовало ожидать, подошел Толя Копылов. Он неплохой, в общем-то, опер, но чрезвычайно скользкий человек. К тому же уверенный в том, что магнетически действует на девушек. Возможно, для кого-то он и неотразим. Только не для меня.

– Дося… – Вот так фамильярно он обычно обращается ко мне, и я вынуждена терпеть. – Ты видала что-то похожее?

– Без детального осмотра не могу делать заключения, – ответила я сухо.

– Брось, просто скажи: что ты об этом думаешь?

– Не могу гарантировать, что предварительная оценка войдет в протокол, – процедила я.

– Дося, не будь занудой. Ты же симпатичная на первый взгляд девушка.

Такими вот шуточками блещет Копылов. Думает, что блещет.

Я ответила, что подобную рану невозможно нанести режущим предметом, очевидно, что шею бедняге перегрыз какой-то крупный хищник.

– Насколько крупный? – уточнил Копылов. – Лев из зоопарка годится?

Что интересно, иронии в его вопросе я не заметила.

– Я не специалист по хищникам, – ответила я.

– Ну хотя бы примерно, кто на него мог напасть? Тигр? Медведь? А может, его же собака?

– Судя по размеру раны, пасть очень крупная.

– Динозавр?!

– Насмотрелся «Парка юрского периода»?

Опер скривился:

– Дось, ты шутить не умеешь, говоришь, словно протокол пишешь. Шепни по секрету, как лучшему другу: кто мог такое учудить в славном микрорайоне Ульянка? – Его дурацкие вопросы меня успели утомить, и я сказала то, что не очень бы хотела говорить вслух:

– Такое мог сделать… некто… нечто…

Копылов изобразил задумчивость и почесал небритый подбородок.

– Нечто?.. – повторил он. – И какое оно, это «нечто»? Ладно… А может, все-таки собака?

– Исключено. Ротвейлер не мог бы так покусать хозяина, – ответила я.

– Ну да, он, похоже, и сам напуган. И что же напугало так песика до трясучки?

– Психология животных не моя специализация.

– Ох, Дося, что бы я делал без твоих ответов. – Копылов похлопал меня по плечу.

Я не приветствую подобную форму общения между коллегами, однако жизнь приучила меня быть сдержанной. Я никак не отреагировала на его похлопывание и просто отошла в сторону.

Прибыл сотрудник кинологической группы с довольно крупной овчаркой. Собака повела носом и села, трусливо поджав хвост. Кинолог дал команду «ищи», но овчарка попятилась, натягивая поводок. Она явно не была настроена работать: сколько ее ни тянули за ошейник, она скулила и упиралась. В конце концов кинолог не удержал поводок, овчарка вырвалась и, поджав хвост, кинулась к машине.

– Дурит боец? – спросил Копылов.

Кинолог смутился:

– Ничего не понимаю. Никогда Боб себя так не вел. Рабочий пес, нюх отменный.

– И на Боба бывает проруха, – заметил наш веселый опер. – Не в службу, а в дружбу: убери отсюда трусишку-ротвейлера. Чтобы гению криминалистики ничто не мешало составлять протокольчик.

Никак не отреагировав на это, я продолжила стоять с каменным лицом: мне тяжело привыкнуть к такому способу общения, да и привыкать я не хотела.

Ротвейлер жался к ноге кинолога, повизгивал и махал обрубком хвоста, преданно глядя на нового хозяина. «Вот оно, наглядное доказательство собачьей верности, – подумала я. – Что говорить о людях?»

Теперь от меня требовалось зафиксировать детали, которые дополнят результаты вскрытия, – рутинная процедура. Только я открыла чемодан с оборудованием, как появился оперативник Юра Замахин и сказал, что меня хотят видеть. Я удивилась и переспросила: точно ли меня? Замахин кивнул:

– Да, вызывают именно тебя.

– Кому это я так срочно понадобилась? Для какой цели?

Замахин указал в темнеющие кусты, чуть в стороне от полицейских машин:

– Высокое начальство.

Я сняла одноразовые перчатки.

Хочу заметить: психологию я считаю лженаукой. Вместо того чтобы изучать мозг, эти жулики пытаются разобраться в последствиях его функционирования. Бесполезная затея, по-моему. Однако когда я подошла к мужчине, державшемуся в стороне от остальных, мне захотелось применить один-другой фокус психологов. Мне легче описывать мертвых, чем живых. А поскольку этот был живым, описать мне его ужасно трудно. Высокий, выше меня на голову, довольно крепкого сложения, наверняка бывший спортсмен. И хотя он был в штатском, по чину был не меньше полковника – скорее даже выше. Не наше ведомство, сразу догадалась я: Следственный комитет или прокуратура. Не исключено, что и ФСБ. Одет он был во что-то нелепое… Деталей одежды не помню, но что меня поразило, так это его солнцезащитные очки. Носить темные очки в сумерках белых ночей не модно, а глупо.

Он разглядывал площадку и, когда я подошла, никак не отреагировал. Я хотела задать вопрос, зачем он меня вызвал, но почему-то не смогла. А когда он повернул лицо, я…

На меня не действует мужское очарование. У меня развитый ум и сильная воля, я не подчиняюсь их так называемому обаянию. Что касается этого – то я все-таки должна признать, как для протокола: когда он взглянул на меня сквозь свои черные очки, я почувствовала, как по телу прошла колючая волна. Описать это ощущение сложно. От него исходила какая-то сила, непонятная, но ощутимая физически. Даже мурашки побежали по коже.

– Говорите, – произнес он.

Таким тоном можно и приказы отдавать, и обольщать девушку. Но только я не верю в магию обольщения.

Я четко, стараясь придерживаться фактов, описала жертву, рану, испуг ротвейлера и служебной собаки.

Мой собеседник выслушал, не показав эмоций. Наконец спросил:

– Кто мог напасть? Говорите честно.

Меня удивило требование честности в такой ситуации. А как я еще могу действовать, выполняя свою работу?

– По характеру раны трудно наверняка определить, кто убийца, – ответила я.

– А ваше личное мнение?

– Понятия не имею, кто бы это мог быть, – пожала я плечами в полной растерянности.

– Вокруг жертвы есть следы?

Я снова пожала плечами и сказала, что как раз собиралась это выяснить, когда меня позвали.

– Хорошо, я найду вас позже, Авдотья…

– Криминалист Чернова, – поправила я.

Мой странный собеседник шагнул в кусты и будто растворился в них. Если бы не шорох веток, можно было бы решить, что никого здесь и не было.

Что-то странное я почувствовала во всем этом. Честно говоря, мне просто стало не по себе. Малоприятное чувство, должна заметить.

Среди оперов, травивших горло табаком, я нашла Замахина и спросила, что это был за тип и откуда взялся на нашу голову. Юра выпустил струю ядовитого дыма и, лениво разгоняя его ладонью, усмехнулся:

– Привет, звезда криминалистики. В чем вопрос?

– Ты сказал, что меня вызывает какой-то начальник. – Я указала в сторону кустов.

– Я сказал? – удивился Замахин. – Какой начальник? В кустах?! А говорили, ты не пьешь. Только трупы уважаешь. Когда успела поддать?

– Для розыгрыша место и ситуация неподходящие. Говори, кто это был?

Замахин кинул под ноги недокуренную сигарету:

– Доша…

Опять эта фамильярность… Я едва сдержалась, чтобы не ответить ему.

– Как я мог сказать тебе что-то, когда только что поздоровался с тобой? Элементарно, Авдотья, душа моя.

Разговор становился бессмысленным. Его следовало оборвать немедленно, пока меня не записали еще и в сумасшедшие.

Я отдавала себе отчет, что это «мутное» дело наши коллеги постараются закрыть как можно скорее. Взять убийцу для них проще простого. На помойке найти собаку, экземпляр покрупнее, пристрелить и привезти тело к нам на экспертизу.

Что касается жертвы нападения, то опера к ней жалости не испытывали вовсе. У них вообще мало что вызывало жалость. Как я вскоре выяснила, растерзанный мужчина был не лучше бешеного пса: некий Иван Мягков (кличка Мякиш), мелкий бандит, успевший легализовать бизнес. Несколько раз попадал за драки и стрельбу в общественном месте, но суды были подозрительно мягки к его проступкам. За ним числилось кое-что посерьезней, но доказать ничего не смогли. Выходило так, будто бродячая тварь свершила правосудие – это мне уже потом пояснили коллеги из РУВД, чтобы я не особо проявляла рвение.

Чтобы не допустить беззакония, я тщательным образом провела осмотр тела. В заключении отметила особенности раны: чистые, ровные края, словно обработанные хирургическим инструментом; отсутствие чужеродной слюны, что еще раз доказывало: человек погиб не от нападения животного. Во всяком случае, такое ранение не могло нанести ни одно животное, обитающее в городе, включая самые крупные породы собак. Это я подчеркнула особо. Конечно же, я не могла написать, что Ивана Мягкова убило какое-то фантастическое существо. Меня бы просто не поняли. Но и того, что я написала, было вполне достаточно. С такими выводами нашим сыщикам будет трудно притащить в суд шкуру убитой дворняги. Пусть меня за это ненавидят, но такие факты нельзя будет оспорить. Закончив работу, с чувством исполненного долга я собралась домой.

Он вошел слишком тихо. Как призрак. Когда он оказался в лаборатории и сколько времени находился у меня за спиной, я не знаю. Я повернулась, чтобы уходить, и увидела его. Он стоял почти вплотную и смотрел на меня сквозь свои черные очки. Я опять ощутила неприятную волну щекотки, будто искры прошли по всему телу. Мой пульс резко подскочил, но я не подала виду, что меня удивило его появление. Глупо было бы задавать вопрос: «Как вы сюда попали?» Уж если он был здесь, значит, кто-то его впустил, значит, он имел право войти.

Я спросила, что ему нужно. Не ответив на мой вопрос, он произнес:

– Странное дело, не так ли, эксперт Чернова?

Так меня еще никто не называл. Не скрою: мне было приятно, что он назвал меня экспертом.

– Что вы имеете в виду? – спросила я и почувствовала, что мой пульс подскочил еще сильнее. Такого со мной не случалось со времен тренировок по легкой атлетике.

– Рана довольно необычная. – Его реплика прозвучала скорее как утверждение, а не как вопрос.

– Откуда вы… знаете? Я не давала вам читать заключение.

– Так что же вам мешает?

Листы заключения были распечатаны, но не подписаны: я люблю просматривать их на следующий день, чтобы исключить малейшие ошибки. Только после тщательной проверки я ставлю на них свою подпись.

– Хотите почитать? – Я протянула моему странному посетителю пачку листов.

Но он и пальцем не шевельнул.

– Прочтите вы.

– Послушайте! – Меня возмутило его нахальство. По-хорошему, я вообще не должна была показывать ему свое заключение. – Это не входит в мои обязанности, – резко ответила я. – Читайте уж сами.

– Боюсь, не смогу разобрать напечатанный текст.

Юмор не является моей сильной стороной. Скажу больше: ученый не должен шутить. Иначе он рискует потерять ощущение важности дела, которым занимается. И тут меня что-то подтолкнуло, что-то дернуло за язык.

– Попробуйте снять черные очки.

Едва я это сказала, как тут же пожалела. Недопустимая дерзость с моей стороны. Разве можно так разговаривать с незнакомым человеком, явно старше меня не только по возрасту, но и по званию.

Однако мой гость не обиделся. Он снял очки.

Мало какая аномалия в человеческом теле может меня испугать. И то, что я увидела, не испугало, нет. Просто это оказалось для меня неожиданностью: на том месте, где должны были быть глаза, я увидела грубые шрамы, какие образуются от сильного термального воздействия. После такой травмы остаются пустые глазницы… Очевидно, глаза он потерял очень давно, потому что раны давно зажили. Он был слеп… Настолько, насколько это возможно. Однако как-то же он жил в полной, беспросветной и безнадежной тьме?!

Мне стало ужасно стыдно, захотелось попросить прощения, точно я была провинившейся школьницей.

– Считайте, извинения приняты, – сказал он, надевая очки. – Понимаю ваш строго научный интерес: как слепой так двигается?

Я не верю, что можно читать чужие мысли. Я ученый. И, как ученый, считаю, что это невозможно. Наверняка он угадал то, что я постеснялась спросить. Скорее всего, оценил логику моего поведения, не более. Тогда, получается, психология не лженаука?

– Поможете в этом деле, раскрою вам секрет.

Его реплика прозвучала так, словно он опять угадал ход моих мыслей.

– Что значит «поможете в деле»? – спросила я, стараясь не уступать сомнениям.

– Опера РУВД не справятся. А у вас получится.

– Какое предположение привело к такому выводу?

– Вы самый подходящий кандидат. Единственный.

– Не понимаю.

– Все просто: вы не верите ни во что, кроме науки, – последовал ответ. – В нынешней ситуации это большое преимущество.

– Неужели?

– Вы не верите и не боитесь. Вам не знакомы ни суеверия, ни страхи, ни фантазии. В детстве вы не боялись ни темноты, ни привидений, ни того, кто живет под кроватью, ни волосатого гнома, шуршащего в шкафу. Вы большая редкость в наше время: чистый рациональный мозг, самодовольный и защищенный от сомнений.

– Это вы комплимент мне сделали?

– Как вам будет угодно.

Мне понадобилась лишняя секунда, чтобы подобрать слова:

– Я занимаюсь наукой, а не домыслами. Красивые рассуждения – не повод бросаться головой в омут какой-то авантюры.

– Но вам же хочется сделать великое открытие?

Удар был слишком точен, чтобы ему противостоять. Я сжала губы.

О том, что я мечтала сделать открытие, не знал никто. Как он догадался о моей сокровенной тайне? Да, я хотела совершить великое открытие, которое бы стало ключом к потаенным знаниям о человеческом организме.

– У вас аналитический ум, сильный характер и бесстрашие, – продолжил он, не дождавшись от меня ответа. – Такие качества редко встречаются у девушек. Их надо использовать.

– Согласна. Что надо делать? – спросила я, даже не подумав, словно меня кто-то подтолкнул.

– Быть там, где и когда будет нужно.

– Без разрешения моего руководителя не имею права.

– Об этом не беспокойтесь.

По-хорошему, мне нужно было бы отказаться, но я чувствовала внутри сопротивление: мне хотелось отвечать согласием на все, что предлагал этот человек. Он явно обладал даром убеждения или гипноза, да как угодно назовите его способность подчинять людей своей воле.

– Помогать надо факультативно? – спросила я.

– Хорошее определение.

– Я не знаю, как к вам обращаться.

– Меня называют Фауст, – ответил он.

Я невольно скривилась. Фауст! Надо же такое придумать. Нашел за каким именем спрятаться. Однако нас это сближало. Ведь средневековый доктор тоже отдавал все силы науке и познанию мира.

– Что вам известно о жертве? – спросил он.

Я изложила все, что узнала от оперов о малоприятном типе по кличке Мякиш. Фауст слушал внимательно. Рассказывать ему было трудно – лицо его оставалось неподвижным, как у статуи. Наконец, исчерпав все факты, я замолчала. Фауст кивнул:

– Кое-что добавлю: Мякиш переругался со всеми соседями. Он выгуливал пса на детской площадке без намордника и хамил каждому, кто попадался на пути. В общем, крутой пацан. Вы забыли нечто важное, эксперт Чернова.

– Никто не видел, как это произошло, – сказала я. – Свидетелей нет.

– Свидетелей нет, – повторил Фауст. – И это странно. Казалось бы, поблизости много людей: пара старушек у подъезда, молодая мать гуляла с коляской, компания молодых лоботрясов сидела на скамейках. А никто ничего не слышал. Мякиш упал как подкошенный.

– Откуда вы узнали об этом?

– Поговорил с людьми. Как объясните такую странность?

– Я привыкла опираться на факты. В мои обязанности не входит объяснять странности.

– И все же, как полагаете: что напугало ротвейлера? Есть идеи, эксперт Чернова?

– Повторяю, мое дело находить конкретные факты и исходя из них выстраивать предположения. Нет фактов – нет идей, – ответила я.

– Уже известно, кто обнаружил тело? – спросил Фауст.

– Местный дворник, фамилия Туркулец.

– Таджик?

– Молдаванин. – Я хорошо запомнила детали протокола.

– Хороший человек, – сказал Фауст.

– Вы с ним говорили?

– Нет. Это и так понятно. Трудился вечером, не побоялся вызвать полицию, хотя у самого наверняка не все чисто с миграционной службой.

– В показаниях он заявил, что не видел нападавшего.

– И не мог видеть.

Похоже, мы снова вернулись к тому, с чего начали. Я постаралась дать понять Фаусту, что его обаяние, каким бы сильным оно ни было, не властно надо мной. Я задала вопрос, который не давал мне покоя:

– Искренно не понимаю, зачем вам заниматься этим делом?

– Дело не во мне. А вот вы получите новые знания.

– Знания? О чем?

– О том, что мир устроен сложнее, чем кажется. В нем есть многое, что не поддается рациональному объяснению.

Что ж, он бросал мне вызов, и я не могла не принять его. Как чудесно будет доказать ему, что рациональные знания, науку, еще никто не смог победить.

– Что мне предстоит делать? – спросила я.

– Остановить убийцу, – ответил Фауст и вышел, закрыв за собой дверь.

Я была уверена, что он скоро вернется. Но я еще не знала главного: что именно сейчас жизнь моя изменилась безвозвратно. Самые большие события начинаются незаметно – вот что мне предстояло узнать в ближайшем будущем.

Настало воскресенье. Я сидела дома с томиком средневековых историй о докторе Фаусте, когда мобильник, лежащий передо мной на столе, мелко завибрировал. Я дала себе слово, что сегодня не высуну носа из дома. Однако после четвертого вызова сдалась. Звонил Толя Копылов. Он раздраженно спросил, почему я не брала трубку, проигнорировав мое объяснение про выходной. Копылов потребовал немедленно приехать на место преступления, причем был так взволнован, что обращался ко мне по фамилии, без своей обычной фамильярности. Я попыталась донести до него мысль, что не намерена сегодня работать. Однако он не стал слушать возражения и сухо посоветовал не «трепать зря языком», а немедленно взять такси и мчаться на вызов.

Я примчалась. Вокруг знакомого пустыря снова выставили оцепление: никого близко не подпускали. Сразу за мальчиками постовой службы выстроилась шеренга машин с особо важными номерами. Кажется, приехало все городское начальство – из главка, Следственного комитета, и даже прибыли суровые мужчины в штатском, что происходило нечасто. Значит, делу присвоили особый статус. Оставалось лишь удивляться, как еще телевидение не пронюхало о случившемся.

Копылов схватил меня за руку, взмахнул удостоверением и протащил мимо оцепления. Обойдя начальство, мы приблизились к пустому пространству, посреди которого лежало тело, накрытое черным полиэтиленом. На нас нацелились взгляды всех руководящих лиц, однако сейчас меня это мало беспокоило. Я высвободила руку из захвата опера, подошла к телу и приподняла край полиэтилена.

На вид девушке было не больше двадцати пяти лет, мелированные волосы, яркий макияж: густо накрашенные ресницы, кричащая помада. Накрашена как кукла. Как же омерзительно смотрится косметика на лице, подумала я невольно. И особенно на мертвом лице. То, что с сделали с жертвой, было понятно даже без тщательного осмотра. Впрочем, мне и не дали толком провести осмотр.

Ко мне подошел генерал полиции – лицо знакомое, фамилию я не помнила, – окинул строгим взглядом и спросил:

– Ты делала заключение по смерти этого, как его?..

– Мягкова, – подсказал начальник РУВД полковник Ерин.

На фоне людей в полицейской форме и строгих костюмах, при галстуках, он в своем спортивном костюмчике выглядел совершенно несолидно. Видимо, Ерина застали врасплох – выдернули из активного отдыха выходного дня, и теперь он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Что ты там напридумывала?

– Ничего. Я фиксирую факты, товарищ генерал, – ответила я.

– Факты? А этот труп под какие факты подходит?

– Беглого осмотра недостаточно, товарищ генерал.

Ерин сделал страшные глаза в попытке внушить мне правильную манеру общения с высоким начальством: со всем соглашаться и не умничать. Но я сделала вид, что не заметила его знаков.

Генерал медленно выдохнул:

– Значит, так, эксперт…

– Чернова, – подсказал Ерин.

– Доложите как полагается, – велел генерал.

И тогда я сказала то, что от меня хотели услышать: да, у этой жертвы точно такие же повреждения на теле, какие были у крепыша-бандита, – перегрызенная шея, развороченная грудная клетка. А еще добавила, что обе жертвы в момент их обнаружения лежали в одинаковых позах, но рядом с блондинкой не было ни ротвейлера, ни болонки.

– Чернова, как бы ты описала убийцу или орудие убийства?

– Экспертиза не смогла установить… орудие убийства. Раны очень странные. Их не мог нанести ни человек, ни животное, – ответила я.

– Это как понимать, криминалист? Где же твои факты?

– Факты есть.

– Какие?

– Первую жертву убило нечто…

– Нечто? – повторил генерал, обернувшись к Ерину.

– Как я уже сказала, я не могу классифицировать… ни орудие убийства, ни убийцу.

– То есть это какой-то неизвестный маньяк людям головы режет?! А, полковник? – Генерал продолжал сверлить взглядом Ерина. – У тебя в районе какая-то чертовщина – а ты что, шашлыки жрешь?

– Виноват, товарищ генерал… – промямлил Ерин.

На этом интерес к моей персоне был потерян. Копылов схватил меня за локоть и оттащил в сторону: ни к чему мне было смотреть, как из полковника Ерина делают мальчика для битья. Да я и сама была рада уйти. Такое зрелище предназначалось только для своих, в качестве профилактики.

– Видишь, Дося, что творится… – Опять это мерзкое прозвище. – Нам теперь обеспечено веселье на ближайшую неделю. Пока не найдем. А то и дольше.

– Кого ловить собираетесь? – спросила я, поглаживая локоть. Хватка у опера была железная.

– Ловят блох, Дося. Генерал сказал – маньяк. Значит, маньяка брать будем.

– Глупости. Впрочем, я обо всем напишу в заключении.

– В этом уже нет нужды. – Копылов улыбнулся. – Дело тебе не дадут. Чтоб не умничала. И вообще не изображай тут из себя Ванзарова. Мы сами сыщики с усами.

– Зачем тогда вызвали?

– Чтобы ты сообщила генералу первое впечатление. А оно – самое верное. Он так считает. Значит, так оно и есть. Маньяк, Дося, ждет нас где-то в ближайших кустах. Я даже предполагаю в каких. – Он по-приятельски похлопал меня по плечу. – Спасибо, что приехала, с меня причитается, подруга… – И Копылов побежал получать инструкции по отлову маньяка.

Делать здесь мне было больше нечего. Мне оставалось лишь вызвать такси и ехать обратно домой. Вот только ноги сами понесли меня к кустам. Как будто там меня поджидал Фауст. И я пошла. Конечно, его там не было. Откуда бы ему там взяться? Он же не мог явиться, как в сказке, по моему хотению. Да не очень-то и хотелось.

– Простите…

Меня окликнул детский голосок. Я повернулась: передо мной стояла девочка не старше лет десяти, худенькая, невысокая, скромно и просто одетая. Красивые черные вьющиеся волосы, здоровый, чуть загорелый цвет лица, хорошенькая. Наверняка приехала откуда-то с юга – петербургские дети обычно очень бледненькие. За плечами у нее был рюкзачок; из кармана рюкзачка выглядывал плюшевый мишка, старый и ободранный.

Было странно видеть ее здесь: на дворе почти стемнело, а она гуляет одна, совсем ребенок. Куда родители смотрят?

– Простите, – повторила она. – У вас не будет десяти рублей, на мороженое не хватает?

Не люблю попрошаек. И тем более не люблю, когда ребенок манипулирует взрослыми, чтобы получить то, что ему хочется. Если у меня когда-нибудь будут дети, не скоро, конечно, они будут воспитаны по-другому.

– Ты где живешь?

– А вот… – Девочка кивнула в сторону ближайшего жилого корпуса.

– Почему ты в такое время на улице?

– Ой, у подружки задержалась.

– Будь осторожна, здесь у вас… – Я осеклась. – Хулиганы ходят.

– Хорошо, буду… Так вам не жалко?

Я протянула монетку. Девчушка сказала «спасибо» и, вполне счастливая, побежала к магазину «24 часа». Плюшевый мишка трясся в кармане рюкзачка.

А я осталась одна. Мысли были нерадостные. Я думала, что хуже всего, когда ты бессилен перед глупостью. Но еще хуже – если ты знаешь, что все понимают, что делают глупость, и все равно ее делают. И плевать им на заключение криминалиста! «А не погорячилась ли я, бросив врачебную карьеру? – подумала я. – Может, попроситься назад? Наверняка возьмут».

– С этим не стоит спешить, – раздался у меня за спиной знакомый голос.

Как же я обрадовалась этому голосу! Фауст стоял как изваяние. А я чуть было не бросилась к нему на шею. Наверное, он заметил мое движение. Впрочем, как бы он заметил? Ведь он же слепой. Надо было что-то сказать, и я сказала:

– Рада вас видеть.

– Конечно. Вам же этого хотелось, эксперт Чернова.

Он не спрашивал, он сообщал факт. И возразить на это мне было нечего.

– Меня отстранили от дела. Они не хотят, чтобы я дала заключение по этому трупу.

– Но вам уже что-то известно.

Я кивнула.

– Расскажите подробности.

Я постаралась кратко пересказать то, что успела заметить. Лицо Фауста оставалось неподвижным. Да и черные очки меня сильно раздражали. Я старалась не смотреть на них.

– Известно, кто жертва? – спросил он.

– Мне не сообщили фамилию.

– Меня не фамилия интересует.

– Род деятельности? Ночная бабочка, – вырвалось у меня невольно. – Во всяком случае, мне так показалось. Размалеванная кукла.

– Живет в ближайших домах?

– У меня нет данных.

– Вспомните, что вы видели.

И тут я сделала то, чего никогда себе не позволяла: стала выдвигать предположения.

– Наверняка из дома выскочила! – вырвалось у меня.

– Почему вы так решили?

– На ней стоптанная домашняя обувь и застиранная футболка. Накрасилась, а переодеться не успела. Кто-то позвал ее…

– Великолепно! – удовлетворенно кивнул Фауст. – Это я и хотел услышать. От вас.

Не знаю, может, я на самом деле чувствительна к похвале. Одобрение Фауста мне было приятно услышать. Оно подействовало на меня как плитка шоколада, если я позволяла себе съесть кусочек. У меня даже настроение улучшилось.

– Что мне теперь делать?

– Ждите. И будьте готовы… – В очках Фауста блеснул случайный отсвет.

– К чему? – попыталась я уточнить.

Он повернулся, чтобы уйти.

– И это все? – спросила я его в спину.

Фауст повернул голову:

– Буду нужен – зовите.

– Как звать?! – спросила я не лучше последней дурочки. – Звонить? Так у меня нет номера вашего телефона.

– Как звали сейчас, – сказал он и скрылся в темноте за кустами.

По дороге домой я купила шоколад и красное вино. А поднявшись в квартиру, переоделась в старую пижаму и уютно устроилась в кресле с томиком легенд о Фаусте.

Про Фауста в черных очках я старалась не думать.

Среди ночи я внезапно проснулась от чувства, словно меня что-то зовет. Голос звучал во мне, я слышала его всем телом. Мне срочно нужно было туда, на то самое место… Желание оказаться там, на пустыре, было слишком сильно. Ничего, кроме этого желания, я не замечала, не понимала, не чувствовала. Я знала только одно: прямо сейчас мне нужно было туда. Меня звали. Мне хотелось оказаться там любой ценой. Сейчас.

Дальше в памяти сохранились лишь отдельные картинки, словно осколки витража: помню, что еду в такси на переднем сиденье; помню, что смотрю перед собой на дорогу, на мелькающие за окном окрестности. Помню, как внезапно в лобовом стекле вспыхнули фары встречного автомобиля, ослепив меня… Тут же меня скрутила неведомая сила, и я почувствовала, что теряю волю. Мне нужна была помощь, но помощи ждать было неоткуда. Воли, чтобы противостоять неведомой силе, тоже не осталось. Разума не осталось. Ничего не осталось. Меня охватили тоска и страх. И только мой слабый голос едва различимо пробивался сквозь леденящий страх: «Помоги мне, Фауст. Помоги мне… Мне плохо… Фауст, помоги… Фауст…»

Но скоро голос, зовущий меня, поглотил, задушил мои слабые попытки сопротивляться – больше я ничего не хотела. Только скорее оказаться там, где меня ждали…

Дальше – провал. Вот я уже не в такси, я видела то место. Я шла туда… Взгляд отмечал тонкие красно-белые полоски, огораживающие кусок земли… Но мне было все равно. Что-то звало меня… И я шла на зов. Я всей душой тянулась туда. Я почти была там…

И вдруг я ощутила всей кожей, как оно приближается ко мне. Я не видела, что это, но явственно чувствовала нарастающий порыв ледяного ветра. Нечто приближалось медленно и неотвратимо. Однако страха не было. Голос, зовущий меня, заглушал все мои чувства. И хотелось только одного: чтобы все поскорее закончилось. То, что призывало меня к себе, было уже совсем рядом.

«Скорее… Скорее… Возьми меня… Я открываю себя, вот моя шея… Я жду тебя…»

Оно приближалось, огромное и сильное, чтобы забрать меня…

Меня ослепила яркая, как взрыв, вспышка. Обжигающая боль пробила шею. На глаза упала тьма. В ушах паровозным гудком взорвался вой… И так же внезапно пропал. Исчез, как будто его и не было…

Очнувшись, я поняла, что лежу на спине, надо мной склонился Фауст. В его черных очках я видела свое отражение. В основании шеи ощущалась дикая боль, кожа горела, как от ожога.

Я притронулась к шее: пальцы ощутили словно обожженную поверхность. Крови не было, и шея осталась цела. Только очень болела.

– След останется, – сказал Фауст.

Наконец-то я смогла отчетливо увидеть место, в котором находилась. Да, та самая площадка. Не приди мне на помощь Фауст, Копылов бегал бы утром вокруг моего тела, а коллега-эксперт писал бы заключение.

Я чувствовала, что плечи мои покоятся на руке Фауста. Хорошо и надежно было лежать так… Если бы еще какое-то время я могла делать вид, что не пришла в себя…

Фауст улыбнулся. Вернее, я угадала, что он улыбнулся: чуть-чуть изогнул уголки губ.

Я медленно поднялась с его руки и заставила себя встать.

– Что случилось?

– Вы явились на зов, эксперт Чернова, – ответил Фауст.

– Я… Я не знаю… Но я не понимаю, как здесь оказалась.

– Вы приехали на такси, причем в одной пижаме.

Это была чистая правда: я была в пижаме. И только сейчас начала ощущать, как меня пробирает озноб. Ночь все-таки была прохладная.

– Кто меня?.. – Я не смогла сразу произнести это вслух. – Кто меня звал?

– Вы называли это «нечто», – ответил Фауст. – Но важнее другое: почему именно вас позвали, эксперт Чернова? Вы ничего от меня не скрыли?

– Мне нечего скрывать, – сказала я.

– Верю. Вы были правы: Лариса Толокина зарабатывала эскорт-услугами.

– Кто такая Толокина?

– Сегодняшняя жертва. От соседей ничего не утаишь.

– Значит, ее тоже… позвали?

– Вам было страшно?

Я поняла, о чем он спрашивал.

Нет, это не был страх. Это была странная смесь желания и покорности. Так я и ответила. Кажется, Фауста мое откровение не сильно удивило.

– Что было этим… нечто? – спросила я, набравшись сил.

– До конца операции вам лучше не знать.

Хорошо, пусть так. Фауст может иметь секреты, все-таки он спас мне жизнь.

– Как же вы справились с этим… самым?..

Фауст показал мне какой-то предмет, блеснувший в свете фонаря. Я не сразу поняла, что это монета.

– Похоже на обычный рубль, – произнесла я.

– Не обычный. Серебряный. Старинный. Царской чеканки.

– Слишком мал, чтобы быть оружием.

– Смотря для кого. Если вовремя прижать к телу, будет отличная защита. Один недостаток: сильно раскаляется.

– Почему? – задала я самый идиотский из возможных вопросов.

– То, что звало вас, сильно обожглось. Слышали вой, эксперт Чернова?

– Чистый бред! – сказала я, снова прикасаясь к шее. – Я ничего не помню. Может, у меня аллергия на шоколад? Нельзя есть столько сладкого.

Вот только ожог на шее ощущался вполне реально и горел по-настоящему.

– Главное, вы живы.

– Что мне теперь делать?

Фауст протянул рубль:

– Сегодня попросите ваших баллистиков отлить пулю 45-го калибра. Скоро пригодится.

Рубль был тяжелый. Приятно холодил ладонь. Захотелось приложить его к ране.

– Отвезете меня домой? – спросила я, ощущая себя маленькой беззащитной девочкой. В одном я не сомневалась: после такого, что со мной произошло, меня не испугает живой убийца. А мертвых я никогда не боялась. Я их вскрываю.

– У меня есть дела, – ответил Фауст.

Мне так хотелось, чтобы он поехал со мной, хотя бы до подъезда. Пусть это покажется слабостью или глупостью. После всего пережитого мне был нужен кто-то, кто точно знал: я не сошла с ума. И одной оставаться до конца ночи не очень хотелось. Если опять…

Он поймал частника, что-то сказал и открыл передо мной заднюю дверь. До сих пор не могу понять, как ему удается этот фокус.

– Вам ничто не угрожает, – сказал он.

– А если?..

– Если – будет завтра.

Машина тронулась. Я смотрела на пролетающие огни ночного города. И старалась не думать о том, что произошло. Я крепко сжимала серебряный рубль. Казалось, что рана от этого болит меньше.

Настало утро. Я пыталась заняться делами в лаборатории, но не могла написать ни слова. Все чудилось, что слышу зов опять. Мне потребовалась вся уверенность ученого, чтобы убедить себя: это только галлюцинация после пережитого шока. Логика помогала не слишком. Я не могла ни с кем разговаривать, не слышала и не понимала, о чем меня спрашивают. Позвонил Копылов, безрадостным голосом сообщил, что маньяка взяли. Им оказался дворник Туркулец, который нашел и второе тело. На одежде и руках у него были обнаружены следы крови. Его объяснения о том, что он измазался, когда хотел помочь девушке, в расчет не приняли. Он уже давал признательные показания. И Толя делал мне одолжение, заранее предупредив, чтобы я не лезла в дело со своей научной правдой. Я сказала Толе спасибо и отключила телефон. Копылов мне больше был не нужен, а Фауст… я знала, что он мне точно не позвонит.

Ребята из баллистики отлили две пули. Я объяснила причуду тем, что провожу исследование по проникающим ранам. Ребята не поверили, но бутылка коньяка сняла все вопросы.

День тянулся невыносимо долго. Ничего не происходило.

Рабочие часы кончились. Я приехала домой и села в кресло. Мне захотелось, чтобы Фауст вышел из стены или зашел с балкона, хотя я и понимала, что это невозможно, ведь я живу на пятом этаже. Я бы не поверила своим глазам. Впрочем, он бы наверняка смог все объяснить, и я бы приняла его фокус как факт. Очевидный и невероятный. Ведь я и так слишком многое уже приняла как факт.

Фауст позвонил в дверь. В прихожей и гостиной он вертел головой, как нормальный человек, оказавшийся в незнакомом месте. Не хватало еще, чтобы он высказался про мою обстановку, которой не было. Сегодня он явился в дурацком широком плаще, застегнутом на все пуговицы.

– Они взяли дворника, – поторопилась я объявить ему новость. – Туркулец подпишет признательные показания, получит до десяти лет строгого режима. Если не пожизненное.

– Я говорил с ним, – ответил Фауст, усаживаясь в мое кресло, не сняв плаща.

– Где говорили? Когда? – Эти глупые вопросы вырвались сами собой. Рядом с ним я вела себя как обычная безмозглая девица.

– В КПЗ, эксперт Чернова. Вам же известно, где держат маньяков.

– И вы ничего не сказали им? Промолчали?

– С дворником все будет хорошо. – Фауст протянул руку к журнальному столику и верным движением подхватил пули. Как он их увидел? Когда он прошел в комнату, я специально положила их между стопками книг и научных журналов. Да, позволила себе этот маленький эксперимент. И он вполне удался. Пора уже мне перестать удивляться.

Фауст подбросил и поймал пули.

– Отличная работа, – сказал он, пряча пули в карман плаща.

– Что будем делать?

– Ждать, эксперт Чернова.

Словно подчиняясь приказу, я подошла к дивану и легла, вытянувшись в струнку. Мне совсем не показалось это странным. Мне уже ничто не казалось странным. Главное, что Фауст был рядом.

Я закрыла глаза…

Время словно исчезло.

И вот зов пришел снова.

Теперь я не боялась, я шла за ним. Я знала, что будет. И я знала, что это случится. Он приближался, он был рядом, он шел за мной. Он был зол, он должен был закончить то, что ему помешали совершить. Я не знала страха. Потому что была уверена: сейчас все закончится.

Между ним и мной встал Фауст.

Я вернулась из мглы и увидела, как он борется с чем-то невидимым. Что-то прижало его к земле и все ниже пригибало расставленные руки. Под разодранным плащом у Фауста оказался… бронежилет, причем жилет закрывал и горло. Значит, Фауст все же человек, – подумала я, – и боится за свою жизнь. Он резко толкнул что-то ногой, и ко мне подлетел огромный револьвер.

– Стреляй! – задыхаясь, прокричал Фауст.

Я подняла тяжеленное оружие, удерживая его двумя руками.

– Стреляй! В лицо! Сейчас!

Я дважды нажала спусковой крючок.

Тьма над Фаустом сгустилась и обрела форму существа, стоявшего на широко расставленных лапах. Волк-вожак казался бы перед ним щенком. Я никогда не забуду то, что увидела. Потому что никогда не забывала этого. Сколько бы ни прошло лет. Это было то, что кралось ко мне в детских кошмарах. В детстве я очень боялась монстра, которого выдумала после чтения немецких народных сказок и «Жизни животных». Выдумала и не могла прогнать: оборотень котоволк, пожирающий маленьких девочек… Ой, мамочки!.. У меня же нет волшебной палочки!

Существо не изменилось. Я узнала его огненную пасть. Я узнала глаза бездонной черноты. Я узнала торчащую дыбом шерсть.

Один за другим грянули два выстрела. Через мгновение я увидела, как от пуль по огромному телу растекаются огненные ручейки, пожирая существо. Ему было больно, оно извивалось, ревело и стонало, но от усилий спастись серебро только быстрее уничтожало его. Существо издало надрывный вой и развеялось пеплом по ветру.

Стало тихо. Так тихо, что мне показалось, будто я слышу, как шевелится трава.

Тяжело дыша, Фауст поднялся с земли.

– Молодец, эксперт Чернова. Осталось немного.

– Это же был?..

– Об этом потом, – оборвал он меня и показал на жилой корпус: – Нам туда.

На лавочке у подъезда сидела девочка. Я не сразу узнала ее. Покачиваясь из стороны в сторону, она гладила потрепанного медвежонка. Взгляд застывший, словно она спала наяву…

Нужно было помочь ребенку, который от пережитого страха, очевидно, впал в каталепсию. Но Фауст остановил меня. Вынул из рук девочки плюшевого мишку и разодрал на части. Среди войлока обнаружился обрубок кошачьей лапы. Мех седой, как у старого волка. Фауст бросил лапку, вытащил нож и со всей силы вонзил лезвие в лапу, пригвоздив ее к сырой земле. Лапа вздрогнула и в то же мгновение у меня на глазах обуглилась и сжалась в черный комок. Фауст растоптал его и вытер лезвие ножа о плащ.

– Поздравляю, эксперт Чернова, – сказал он. – Это чистая победа.

Девочка наклонилась и стала медленно падать со скамейки. Фауст успел поймать ее, поднял на руки, принялся укачивать. Я понимала, что ребенок в глубоком обмороке. Нужно было вызывать «Скорую». Дорога была каждая минута…

– Не беспокойтесь, эксперт Чернова, с ней все будет хорошо, – сказал Фауст. – Задавайте свои вопросы.

– Мне нужны факты, – ответила я.

– Вы настоящий ученый… Вот вам факты: эта девочка – Аурика, дочка дворника Туркульца. Ее папу постоянно обижали. Обижал плохой лысый дядя. И плохая тетя с яркой помадой. И много кто еще. Аурика очень любит папу. Только она не обычная девочка. Ее предки – валашские колдуны. Она этого не знает. Она просто хотела защитить отца, кровь подсказала, что делать. Ребенок не виноват: она загадывала желание и гладила игрушку. Лапка управляла зверем, которого вы пристрелили. Вот и все факты.

Девочка дышала ровно, но глаза еще не открыла.

– Что за зверь? – спросила я, уже предугадывая ответ. – Чья лапка? Почему она сгорела?

– В народе это существо называю вилколак. На самом деле это то, чего вы боялись больше всего, – сказал Фауст. – То, что приходит из детских кошмаров. То, что живет в вас. Лапка призывает тайный страх в эту реальность. Из бездны вашей души. Вам знакомо это существо, эксперт Чернова?

– Плевать на зверей из снов, – сказала я быстро, чтобы не выдать себя. – Как вы проделываете свои фокусы?

Он ласково поглаживал головку спящей Аурики. На щеках девочки появился здоровый румянец.

– В обмен за глаза, так сказать, я получил способность видеть чуть больше, чем люди. И немного глубже.

– Эхолокация? Как у дельфина? – спросила я. – Это антинаучно!

– Я тоже так думаю, – согласился Фауст.

Зато это многое объясняло. Забывчивость Юры Замахина, который не помнил, как позвал меня к «высокому начальству». Умение Фауста быть везде, где нужно, и узнавать все, что нужно. И мою покорность его воле. Вот в чем дело: он сканировал людей и управлял ими, если хотел. Хорошо хоть, сам был человеком из плоти и крови.

Аурика глубоко вздохнула и улыбнулась во сне. Фауст что-то тихо шептал, склонившись над ней. Сожженный комок шерсти унес ветер, на земле остался желтый кругляш.

И тут я прозрела. Слепа была я, а не он.

– Моя монетка!..

– Вы проницательны, эксперт Чернова, – сказал Фауст, не поворачивая головы.

Какой мерзавец!

– Что вы сказали Аурике? Что тетя посадит папу в тюрьму?

– Зверю надо указать, кого забирать.

– Все, что вы говорили, – обман глупой дурочки, меня?

Я не могла больше сдерживаться. Как это можно было называть? Это можно было называть предательством. Ясный факт: я была наживкой. Чтобы поймать большую рыбу.

Как же мне захотелось дать ему по его спокойной роже, растоптать проклятые очки или разорвать его самого на части. Может, зря я помешала зверю?

– Ты использовал меня как приманку! – воскликнула я, от ярости переходя на «ты».

– Иного выхода не было.

– Как червяка! – крикнула я, хотя это было и глупо.

– Никто, кроме вас, не смог бы, эксперт Чернова.

– Ты знаешь, чего мне это стоило?!

– Я честно предупредил: убийцу должны остановить вы.

– Это подло…

Он не ответил. Он гладил ребенка.

Аурика вздрогнула, открыла глаза, пришла в себя. Она улыбалась и ничего не помнила. Наконец, совсем проснувшись, она спрыгнула с колен Фауста и как ни в чем не бывало побежала в парадную.

Фауст встал. И ушел.

Все, что я знала, все, во что верила, было не тверже ряби на воде. Фауст дунул, и все исчезло. Зачем он так поступил со мной, слепой негодяй? Обманул и скрылся.

Но теперь я твердо знаю: он вернется. Стоит мне только его позвать…

Щелкунчик

Белая ночь растеклась в раннее июньское утро 2008 года. Свинцовые тучи зависли над Петербургом саваном, грозя прорваться потопом. Серый мрак смешал дома и крыши, пустые улицы и одиноких прохожих. Ветер стих, но зябкий, не летний холод пробирал ознобом. Носились неясные шорохи, словно стук коготков по жести.

В тумане над каналом Грибоедова виднелся дом грязно-бордового окраса. Лепнина декора отваливалась ломтями, а куски водосточных труб соединяли потеки ржавчины. Дом требовал ремонта. Вместо него повесили вывеску «Отель ”У Достоевского”». Мрачный классик к этому строению отношения не имел, но туристам название нравилось. Ничем иным отель не выделялся из десятка подобных ночлегов вокруг Сенной площади.

На набережную канала выскочила черная машина с шашечками такси, протиснулась сквозь припаркованные как попало автомобили и с визгом затормозила под нависающей буквой «У». Водитель затребовал сто долларов. Ему вежливо напомнили, что договор шел о сумме вполовину меньше. Он стоял на своем, пока не получил зеленую бумажку. Поднести вещи отказался, заявив, что это не его работа. Обдав засохшей пылью, такси скрылось в тумане. На тротуаре осталась молодая женщина с рюкзаком и огромным чемоданом, к которому тут же пристроилась девчушка лет двенадцати, собираясь спать на ходу.

Женщина осмотрелась. Набережную, ближайшие перекрестки и видимый кусок Сенной площади изучала так внимательно, будто сверяла с картой. Разбудив сонного ребенка, закинула на плечо рюкзак, подхватила чемодан и легко одолела ступеньки.

В темном холле она разбудила мальчишку-студента, дремавшего на клавиатуре ноутбука. Не выразив дежурной радости, портье зевнул, почесал футболку, на которой мыши распивали пиво, сказал, что номеров нет. Женщина назвала код бронирования. Портье постукал ногтем по клавиатуре, опять зевнул и потребовал документы. Из американского паспорта переписал русскую фамилию, отказался прокатывать American Express, принял Visa, швырнул на стойку ключ, такой древний, как сам дом, и потерял к гостям всякий интерес. Подхватив багаж, а другой рукой – засыпающую девочку, женщина поднялась на этаж.

Сайт бронирования обещал очаровательный уголок в самом сердце Петербурга, «где каждый камень помнит о богатой истории», в придачу комфорт, уют, разумные цены и чудесный вид из окна. Открылась узкая комнатенка, пропитанная запахом грязных носков. Окна, выходившие на глухой дворик с помойкой, кое-как закрывал дырявый тюль. К стенам приткнулись раздельные кровати, застланные серыми одеялами. Постельное белье, застиранное до грязно-желтого цвета, сложено стопкой на подоконнике. Дверца платяного шкафа, держась на одной петле, жалобно попискивала. Над краном горячей воды скотчем приделано объявление: «Отключено до сентября». Уют не произвел на американских леди впечатления. Ребенок еле доплелся до кровати и упал не раздеваясь, пробормотав: «Зачем мы сюда приехали, Кэт».

Женщине был нужен этот отель.

Не тронув багаж, она присела на краешек матраса. Десятичасовой перелет из Чикаго с жесткой турбулентностью над Балтийским морем не заметила. Она сказала себе: «Обратного пути нет, ты должна идти до конца. Иначе всю оставшуюся жизнь не простишь себе». В полете она читала детектив про сыщика Ванзарова из давней Петербургской сыскной полиции. Запоминала его методы.

Сняв наручные часы, она дала себе ровно сто двадцать секунд тишины и покоя. Чтобы придержать обороты нервного напряжения, все более овладевавшего ею. Она стала медленно дышать, как научили, стараясь вычистить из головы все мысли.

Ее звали Кэт.

В свидетельство о рождении, выданном в Ленинграде, она была записана «Екатерина Ивановна». Сколько себя помнила, всегда была Кэт. Так она захотела. В Америку попала в годовалом возрасте, где родители спасались из-под обломков Советского Союза. Смогла вырасти нормальной американкой. Только язык сохранила. Дома с ней говорили по-русски и заставляли читать русских классиков. Кэт всегда считала это блажью стариков: знать трудный славянский язык в современном мире бесполезно. Внезапно язык пригодился. Иначе она бы не решилась.

Время вышло.

Стараясь не разбудить Ани, Кэт раскрыла чемодан. Переоделась в удобные джинсы, прочные кроссовки, плотную футболку, накинула спортивную куртку, потрогав левый рукав, словно в нем что-то скрывалось, натянула бейсболку и превратилась в обычную девушку из толпы, каких тысячи. Лучший камуфляж для города, как ей наглядно объясняли. Дверь номера закрыла на все обороты, ключ оставила у себя.

К Сенной площади вел горбатый мостик, перекинутый через канал Грибоедова.

Кэт шла медленно, оглядываясь. Возвращение в город, в котором родилась, не вызвало эмоций. Умиления не появилось. Ее чувства были отданы более нужному делу: Кэт привязывала реальные улицы к тем, что изучила по снимкам в Google Earth.

Площадь пустовала. Редкие машины прорезали асфальтовое пространство, не замечая светофоров. Кэт остановилась на углу Сенной и закрыла глаза, чтобы ничто не отвлекало. Она ждала сигнала, который был ниточкой, что привела сюда. Тайный голосок заставил ждать, но все же ответил. Слабо, еле слышно, но отчетливо. Хороший знак за долгие недели ожидания.

Она разжала веки.

Читая Достоевского с отвращением, Кэт запомнила, что на этой площади убийца Раскольников падал на колени и просил у народа прощения. Теперь это ему не удастся. Свободные места заняли автостоянки. Сильнее поражала нереальность вида. В дальнем конце Сенной возвышался айсберг ртутного стекла торгового центра. Сразу за ним виднелись красные руины кирпичных стен. Другой конец площади подпирал римский особняк с колоннами из классической эпохи. Чуть ближе выползало многоэтажное чудище начала прошлого века. Напротив него торчал пятиэтажник с башенкой, как на бульварах Парижа. А под ними – торговые павильоны с покатыми металлическими крышами, как век назад, когда здесь кипел рынок и стояли телеги с сеном. Как будто на площадь прорвались временные дыры разных столетий.

Впечатление было сильным и враждебным. Лично для нее.

В чем именно?

Кэт не могла понять. Какая-то чужая сила пряталась за каждым углом и наблюдала за ней – незваной. Она поежилась, словно разыгрался утренний холодок.

Времени около семи, народу не слишком прибавилось. Лишь старик, закутанный в обмотки, толкал тележку, набитую свертками. У него под ногами прошмыгнула тень. Кэт не сразу поняла, что это такое. Она не боялась ни мышей, ни хомячков, но увидеть в центре европейского города живую крысу было дико. Серый зверек прижался к порогу мясного магазина, понюхал воздух и неторопливо отправился по своим заботам.

Обойдя Сенную, Кэт победила робость перед незнакомым пространством.

Вернувшись к набережной канала Грибоедова, она набрала заветный номер. На звонок долго не отвечали. Наконец гудок сорвался, послышался кашель, и хрипящий мужской голос спросил: «Чего надо?» Кэт назвала пароль. На том конце провода долго и натужно закашлялись, долетели звуки жадных глотков, словно горло с трудом принимало жидкость, потом все стихло, и совсем другой интонацией ей назначили встречу. Лишних вопросов не было. Они узнают друг друга.

Пройдясь по окрестностям, Кэт оказалась на месте заранее.

В кофейне, работавшей круглые сутки, выбрала дальний столик. Кроме нее было четыре посетителя, занятых своими кружками. Вместо свежего кофе и сливок пахло химическими ароматами, словно отбивавшими запахи гнили. Из динамиков бил техно-поп, заставляя проснуться. Официант с волосатой бородавкой на губе долго писал заказ, сразу вернулся с большим эспрессо и стаканом воды. К чашечке с раскаленной бурдой Кэт не прикоснулась: следила за дверью. Но его появление пропустила. Он давно находился в кафе, наблюдал, оценивал. И пересел с другого столика.

Порфирий выглядел, как его описывали: недельная небритость, красные глаза и стойкий запах крепко пьющего человека. Даже летом – в меховой куртке, под которой торчала засаленная футболка. Бродяга, опустившийся и никчемный. Друзья советовали именно его. Уверяли: этот неприятный человек, похожий на потертого хорька, мог решить любую проблему в городе. Справиться с любой бедой. Даже такой, как у Кэт.

– Как нашла? – спросил он и хлебнул ее кофе.

– Вы помогли моим знакомым… – Кэт назвала несколько имен.

Объяснение было принято коротким кивком. Порфирий уставился не мигая, словно проверял крепость характера. Кэт выдержала и сказала:

– У меня проблема.

– С радостями мне не звонят.

– Пропала сестра.

– Когда?

Не так давно родители загорелись идеей показать младшей дочери Соне, родившейся в Америке и ни слова не говорившей по-русски, историческую родину. Что-то вроде подарка на двенадцать лет. Получив визу, они приехали в Петербург месяц назад.

– Как это случилось?

Соня просто исчезла.

По сбивчивым рассказам родителей, дочь попросила разрешения подышать свежим воздухом рядом с отелем и не вернулась. Родители спохватились, когда ее не было три часа. Вызванная милиция отказалась принимать заявление: должно пройти не менее трех дней. Дав денег, отец уговорил лейтенанта начать поиск. Офицер вернулся на следующий день и сказал, что ничего нельзя сделать: Соня пропала.

Кэт перечислила много деталей, но главного не рассказала.

Как только родители сообщили новость, она поняла, кто должен спасти Соню. Это было как озарение. Кэт бросилась в российское посольство, но, несмотря на русскую фамилию, слезы и уговоры, ей обещали дать визу только через месяц.

Тогда она решила использовать отпущенное время не для молитв, а на подготовку: ушла из адвокатской конторы и наняла инструктора, бывшего морского пехотинца, чтобы научиться тому, что может пригодиться при спасении человека. Особенно убивать. Она тренировалась отчаянно. Теперь могла прикончить чайной ложкой сидящего перед ней хилого мужчину. Только показывать это нельзя. Инструктор учил: враг не должен знать твою истинную силу. На друга Порфирий не смахивал.

Он нервно пощелкал пальцами:

– Фото сестры.

На последнем снимке – малышка в аэропорту Чикаго перед вылетом в Россию: смотрит в объектив сурово и обиженно. Порфирий хотел забрать, но Кэт не отдала.

Всматривался он долго, наконец спросил:

– Тариф мой знаешь?

Кэт назвала цену.

– Половину вперед. Без возврата. Не важно, какой результат.

Ему отсчитали десять купюр. Порфирий небрежно сгреб стопку в карман и собрался уходить:

– Буду звонить.

– Нет.

Кэт сказала с такой решимостью, что Порфирий сел на место.

– Я должна быть рядом с вами. Помогу.

– Это чем же? – Порфирий не скрывал издевки.

– Соню прячут где-то на Сенной площади.

– Откуда знаешь?

Исчезновение сестры Кэт приняла стойко, потому что была уверена: Соня жива. Она не могла этого объяснить: просто чувствовала сестру на расстоянии. Так было всегда. Даже в прятки не получалось играть: Кэт сразу находила Соню. Внутренний зов нашептывал.

– Соня где-то рядом, – ответила она.

– Только учти: я не обещал найти ее живой. Поняла?

– Она жива.

– Верить полезно.

– Она жива, – упрямо повторила Кэт.

– Скоро узнаем… Значит, так: выполнять все, что скажу. Ни возражений, ни расспросов. Что бы ни увидела – держать себя в руках. Без истерик. Понятно?

Условия Кэт приняла.

– Заплати за мой завтрак, – бросил Порфирий на ходу.

Нутро Сенной площади прорезал подземный переход, который нырял в глубины метро. Даже летом оттуда дул ветер. Кэт было приказано держаться в стороне.

Порфирий спустился по каменным ступенькам и направился к куче разноцветных лохмотьев. Присев рядом, что-то сказал. Куча зашевелилась, словно внутри копался крот, из нее вынырнуло человеческое лицо, раздутое пузырем трупного цвета. Уставившись на Порфирия, существо рыгнуло, обноски зашуршали, появилась лапа, сжимающая новенький айфон. Пробормотав коротко и невнятно, оно выключило мобильник и исчезло под ворохом дранья.

Прислонившись к стене перехода, выложенной белым мрамором, Порфирий лениво закурил, не обращая внимания на то, что творится рядом. Поблизости парочка опухших мужичков неразличимого возраста присела на корточки, один вынул бутыль сладкой газировки, другой выпустил в нее струю лака из баллончика, добавил спиртовых настоек из аптечных пузырьков и ловким движением взболтал смесь. Коктейль «Сенная площадь» пили из горлышка по очереди, жадно глотая и морщась.

Кэт отвернулась. Она терпеливо ждала.

К Порфирию подошел высокий парень в кожаной куртке и кожаных штанах. Волосатый палец, на котором блестел свинцовый перстень с черепом, вертел с тихим посвистом брелок – звездочку с тремя лучами. Мощная золотая цепь сияла на мохнатой груди. Острая мордочка уверенного красавца расплылась в улыбке.

Мужчины поговорили. Волосатый самец изобразил дружеский хук слева в грудь Порфирию. Кэт позвали незаметным кивком. Оценив девицу, мохнатый ухмыльнулся:

– Покажи снимок.

Фотографию Кэт не выпустила. Не хотела, чтобы пальцы сального мачо коснулись личика Сони. Только взглянув, он сказал:

– Этой не было.

– Может, у соседей? – спросил Порфирий.

– Я бы знал. Хороший экземпляр, себе бы взял. Можно хорошо заработать.

– Можешь прямо сейчас заработать.

– Нет, не знаю ее.

– На твоей земле пропала, Алик. Ты всех тут знаешь. Как же так?

Алик развел руками:

– Всякое бывает. Может, Щелкунчик взял?

Хлопнув Порфирия по плечу, мачо удалился, насвистывая и вертя брелок.

– Что за клоун? – спросила Кэт.

Порфирий был серьезен.

– Хозяин местных нищих. Очень богат. Если дети пропадают здесь, чаще всего они оказываются у Алика. Он делает из них хороших работников. Правда, иногда калечит. Заставляет нюхать клей, приучает к водке и наркотикам. Чтобы держать в форме. Девочек обычно использует по-другому.

– Он мог соврать.

– Алику незачем врать. Он тебя не боится. Такую куколку, как твоя сестра, он бы взял себе. Любит детей по-своему… Готова идти дальше?

Кэт была готова на многое. Она спросила:

– Кто такой Щелкунчик?

Порфирий поморщился:

– Не бери в голову.

– Я хочу знать.

– Полная чушь.

– Пожалуйста!

– Тебе это надо? Хорошо: якобы где-то в подвалах Сенной живет старик, который крадет детей и скармливает их крысам. Городская легенда. Ясно?

Кэт была готова проверять любую легенду.

– Почему его так назвали? Щелкунчик воевал с крысами, у Чайковского он хороший парень, на стороне добра…

– Чайковский, Достоевский – одна хрень. Здесь Сенная площадь, тут другие оперы, – ответил Порфирий.

– Где подвалы, в которых его найти?

– Это без меня.

– Я плачу за поиски.

– Деньги ни при чем. Это как искать привидение.

Кэт пришлось отступить.

Порфирий повел в сторону от площади, где начинались проходные дворы. Несколько кварталов прошли насквозь, как по улице. Кэт старалась запомнить дорогу, но одинаково желтые стены слились в мутный поток. Она потеряла ориентиры, только держала в памяти направление к Сенной.

В очередном дворе Порфирий дернул обшарпанную дверь подъезда и поднялся на четвертый этаж. Кэт не отставала. У квартиры без номера Порфирий позвонил по мобильному и что-то буркнул в трубку. Замок щелкнул, на пороге стоял жирный субъект в банном халате, распахнутом без стеснения. В проем же высунулось личико, густо покрытое косметикой. Ресницы слипались от туши, ротик раздувался под толстым слоем помады. Девочке в прозрачной ночнушке, заляпанной разводами, было не больше… Кэт не хотела об этом думать.

Накрашенное создание хриплым голоском спросило:

– Красавчик, не угостишь мороженым? В горлышке пересохло…

Толстяк отшвырнул ее назад. Рубашка задралась, обнажая живот в желтых синяках. Она поднялась, оправляя тонкую одежду, и заковыляла, напевая считалочку: «Тише, мыши, кот на крыше, а котята еще выше». Из глубин коридора несло смесью хлорки с блевотиной.

– Порфирий! – сладко улыбнулся толстяк. – Друг мой! Давно не заглядывал. Что-нибудь свеженькое?

– Интересует материал.

– Для тебя – что угодно… Какую именно?

– Вот эту… – Порфирий махнул, как подзывают официанта.

Кэт подошла, снимок опять не выпустила.

Толстяк сощурился, словно сытый кот, и поцокал языком:

– Какая сдобная. Так бы и помял… Нет, друг Порфирий, у меня такой нет. Ни за что бы не отпустил. Просто куколка. Может, другую подобрать? А твоей даме что-нибудь предложить? Есть мальчики очень ничего. Рекомендую!

Толстяк щелкнул пальцами, подтверждая высокое качество товара.

Кэт пошла вниз. Прорвавшийся ливень задержал в подъезде. Дождь рухнул стеной, как в тропиках, бил по асфальту стрелами вод и грохотал крышами.

Порфирий закурил, выпуская тяжелый дым.

– Плохо дело, – сказал он, стряхивая пепел под ноги.

Кэт ждала продолжения.

– Лёлик держит под собой малолеток. К нему попадают восемь из десяти. На таких всегда спрос. Иногда сам выполняет заказ, если клиенту приглянулась конкретная. Твоей здесь нет. Даже если ты свернешь ему шею, тут ее не найти.

– Верите ему на слово?

– Лёлик деловой человек, он продал бы тебе сестру. Если бы она была у него.

– Хорошая новость.

– Ты не понимаешь. Алик Красавчик соврет запросто. Соня могла попасть к нему. Через месяц он наверняка продал бы ее Лёлику: зачем ему отработанный материал. Зато сестра была бы жива. Но если ее нет…

– Она жива, – повторила свое заклинание Кэт. – Надо искать.

– Как знаешь.

– Что делаем дальше?

– Что сможем.

Дождь ослабел до мелких брызг.

Сенная оказалась буквально за домом. Быть может, Порфирий специально водил кругами, чтобы чужая не нашла дороги. Он был прав. Кэт хотелось вернуться и попробовать, насколько крепкая шея у толстого Лёлика. Чтобы он молил о пощаде. Чтобы получил то, что заслуживает…

Кэт перестала доверять напарнику.

Внутри стеклянной будки крутилась пирамида мясных лепестков, насаженных на вращающийся шомпол. Чернявый парень, перевязанный сальным фартуком, срезал поджаренные куски длинным ножом. Из окна неслась восточная музыка и вонь горелого масла. На низеньком табурете рядом с прилавком отдыхал седой мужчина в черной рубашке. Шуршали четки, лицо его было исполнено строгости. Открыв глаза, он поднялся навстречу Порфирию. Обменялись крепким рукопожатием, коснулись щеками. Женщине полагалось держаться в стороне.

Порфирий заговорил подчеркнуто вежливо. Спросил, как дела уважаемого Аслана, как самочувствие. Ему отвечали дружелюбно. Вдруг он что-то пробормотал, приблизился и стал нашептывать на ухо. Аслан выслушал внимательно. И ответил:

– Хорошо.

Кэт позволили подойти.

Снимок девочки Аслан разглядывал внимательно, перебирал четки, сказал резко:

– Нет.

Кэт не знала, кто это и чем он занимается. Поняла главное: шансов не осталось. И терять больше нечего.

– Может, ее Щелкунчик украл? – спросила она с вызовом. – Не знаете, где его найти?

Аслан посмотрел, словно увидел призрак:

– На все воля Всевышнего.

Не прощаясь, он скрылся в будке, задев блюдце с молоком, стоящее на пороге.

Резко дернув за локоть, Порфирий потащил в сторону.

– Кто тебе разрешал открывать рот? – прошипел он. – Ты понимаешь, что наделала?

Кэт вырвала руку.

– Я хочу найти сестру.

– Теперь не сможешь.

– Почему?

– В ларьках Аслана готовят шаверму. Знаешь, что такое? Это лепешка, в которую кладут жареное мясо. Очень дешево. Потому что жарят все: от гнилых куриц до бездомных собак. Иногда Аслану приносят трупы, которые тоже пускают в дело. Человечина идет отлично. Если твою сестру убили, она, скорее всего, попала в шаверму Аслана. Ты все испортила. После такой дерзости Аслан не станет выяснять у своих людей ничего. Это конец. Шансов нет.

– Она жива, – упрямо повторила Кэт. – Как найти Щелкунчика?

Порфирий стряхнул ладонь об ладонь, словно от пыли:

– Контракт окончен. Больше не звони.

Теплая куртка пропала в толпе людей.

Кэт осталась одна посреди Сенной. Народ торопился по своим делам, и никого не интересовала пропавшая девочка. Ветер разнес остатки туч. Вышло солнце, стало душно, как в турецкой парной. Блестящие лужи высыхали на глазах.

Шансы Порфирия кончились. Придется использовать запасной.

Кэт набрала другой номер, тоже подсказанный друзьями, назвала пароль. Не прошло и часа, как она поменяла две тысячи баксов на металлический предмет, который удобно разместился за поясом.

Ани все еще спала.

Кэт присела на свою кровать. Отдых не нужен, она не хотела ни есть, ни пить. Оставалось самое трудное: подождать три часа. И тогда повторить все, что случилось месяц назад. До мелочей. До того, как Соня и родители вернулись в этот отель.

Утекающие часы Кэт убила на то, чтобы пальцы привыкли к рукоятке «ТТ». Оружие побывало в деле недавно. Кэт научилась узнавать это по запаху. Поэтому продали. Ей было все равно, сколько людей убито из этого ствола. Главное, чтобы сработал безотказно, когда будет надо.

Она решила не объяснять ничего Ани. Поклялась, что защитит ее, как свою сестру. Чтобы получилось, Ани не должна ни о чем догадываться. Иначе испугается. Кэт стоило огромных трудов уговорить родителей Ани отпустить девочку с ней. Все-таки они большие подружки с Соней. А дружбу иногда надо доказывать делом.

Ожидание кончилось. Час приближался.

Кэт была готова. Встала, мягко тронула за плечо:

– Просыпайся, дорогая, уже вечер. Пора прогуляться.

Ани часто заморгала, улыбнулась:

– Кэт, в этой стране есть гамбургеры?

– Сейчас узнаем.

– Когда мы увидим Соню?

– Надеюсь, очень скоро.

Оглушающе зевнув, Ани подскочила на кровати:

– Я выспалась и готова.

Кэт раскрыла большой чемодан:

– Для начала переоденемся.

«Макдоналдс» поглотил нижний этаж огромного дома, подпиравшего левый бок площади. Около десяти вечера из него вышла девочка в белой рубашке поло и голубых джинсах. За плечами у нее болтался рюкзачок, на шее фотоаппарат, а смешные очки чуть не падали с носика. Она держала большой молочный коктейль и громко втягивала содержимое через соломинку. Девочка постояла напротив ресторана, вертясь в разные стороны, и неторопливо пошла по площади. Месяц назад похожая на нее ростом, комплекцией и одеждой Соня оказалась здесь без присмотра родителей примерно на полчаса. Кэт была уверена, что с этого все началось. Неужели теперь пропустят аппетитную наживку?

Кэт готовилась замечать каждого, кто мог приблизиться к Ани. Пока на юную туристку не обращали внимания. Ани обошла половину площади, как вдруг в ее походке что-то изменилось. На мгновение она остановилась, будто прислушалась, склонила голову и пошла как-то слишком прямо, словно заводная кукла. Уловив перемену, Кэт не поняла, что случилось. Рядом никого, к ней никто не подходил. Кэт показалось, что вблизи будто пощелкали костяшками пальцев. Звук был такой слабый, что растворился в уличном шуме.

Выронив коктейль, Ани ускорила шаг, держала головку у плеча. Сделав большой круг, она вернулась к «Макдоналдсу» и свернула в боковую улицу. Кэт потеряла ее из виду. Ее учили, что при слежке нельзя спешить. Выбора не оставалось. Выскочив за угол, она успела заметить, как Ани зашла в ближайшую арку. В три прыжка Кэт добежала до каменного проема. В нос ударила вонь застарелой мочи. В конце виднелся кусок двора.

Ани не было. Проскочив подворотню, Кэт попала в каменный мешок. Вокруг – пять этажей с рядами окон. С другой стороны – стекла кухни «Макдоналдса», за которыми бегали служащие. Двор был грязен, но пуст. На стене дома кто-то прикрепил прозрачный кармашек с бумажным объявлением: «Выхода нет!» Наверно, жильцам надоели гости, ищущие здесь проходной двор.

Ани исчезла.

Кэт метнулась к дверям подъезда, дернула: заперто. Заглянула на кухню, но там царила обычная суета. Она потеряла Ани. Девочка пропала буквально на глазах. Ее перехитрили. Растратила шанс спасти Соню. Вот это – конец.

Задушив приступ паники и желание заорать во все горло, Кэт приказала себе думать. В этом спасение. Надо еще раз оглядеться.

По краешку стены проскочила тень. За ней – другая. И еще. Крысы.

Крысы двигались к щели между железными створками, прикрывавшими вход в подвал.

Проржавевшую ручку Кэт рванула со всей силой, какую дает отчаяние. Громоздкий замок, запиравший вход, распахнулся легко.

Кэт устремилась вниз.

Бетонный свод подвала заставил нагибать голову. Над ней – пол «Макдоналдса». Оглядевшись, она двинулась в сторону, где мелькал какой-то свет. Рядом с кроссовками проскакивали серые тельца. Углубившись шагов на десять, Кэт увидела Ани. Девочка шла как под гипнозом за крохотным существом, которое, тихо посвистывая, щелкало кончиками пальцев рваный ритм, словно манило к себе испуганную собачонку.

Щелк-щелк…

– Мальчик, что ты делаешь! – закричала Кэт. – Прекрати!

Его лицо пожрали глубокие морщины.

Ничего другого Кэт разглядеть не успела. В затылке что-то ухнуло, она провалилась в черноту.

Разбудила боль. На стянутых запястьях горела кожа. Тряхнув головой, она окунулась в тошноту. Одолев приступ, Кэт смогла оглядеться. В низком пространстве прибавилось народу. Подвернув ноги, сидели Алик, Лёлик и Аслан. Были и незнакомые мужчины. Один в милицейской форме. Все внимание досталось ей.

– Проворная какая, – произнес знакомый голос.

Порфирий сидел рядышком и тоже улыбался:

– Я же сказал: не ищи Щелкунчика. Не послушалась. Теперь сама виновата.

Осторожно потянувшись, Кэт нашла руки связанными за спиной. Толстая веревка намотана плотным обхватом, не выскользнуть. Но ее поленились обыскать. Ствол съехал глубоко в проем ягодиц. «ТТ» с ней.

– Тебе повезло. Увидишь то, что мало кому довелось.

Изогнув пальцы, Кэт нащупала край левого рукава – там, где инструктор научил прятать лезвие. Как раз для такого случая.

– Только рассказать никому не сможешь. Извини…

Шутку одобрили смешками.

Подушечкой пальца она нажала на край, тонкая нитка поддалась.

– Такой экземпляр привела. Щелкунчик очень доволен.

Шов прорвался. Полоска металла выскользнула.

– Веди себя тихо. А то придется успокоить. – Порфирий поиграл кастетом.

Кэт медленно откинулась и почувствовала плечами стену. Никто не заметит, что происходит с руками. Да и кому интересно: глупая девица надежно связана.

Из темноты вышел мальчик с лицом старика. Закрыв глаза, тихо засвистел. Пол зашевелился. Стая крыс выползла грязным потоком, замерла. Издав тонкий, еле слышный вой, коротыш скрючился в поклоне. Стало так тихо, что Кэт придержала бритву, чтобы не выдать шорохом.

Приближался цокот коготков, словно в темноте аккуратно ломали хворост. Рядом с мальчиком возникла крыса размером с крупную кошку. Усы топорщились кустом, шерстка мордочки поседела от старости. Мужчины склонили головы. Крыса повела носом, черные бусинки глаз изучали Кэт. Мальчик нагнулся еще ниже.

– Щелкунчик общается с матерью, – шепотом пояснил Порфирий. – Узнает ее волю… О, все отлично! Мать готова принять дар… Что сейчас будет!

Лезвие шло туго.

Щелкунчик исчез в темноте и вернулся, неся раздетую Ани. Девочка была без сознания, но жива. Приподняв тельце, Щелкунчик засвистел и провозгласил:

– В честь вечного союза приносим в дар тебе, о мать-крыса, невинную плоть!

Тело легло на каменный пол. Крыса повела усами и кивнула.

Так показалось Кэт. Она не была уверена наверняка, что видела именно это. Голова гудела, бритва резала палец, веревка не поддавалась.

По тайному сигналу волна серых шкурок накинулась и поглотила ребенка. Жадное чавканье и хлопки разрываемого мяса слились в торопливый гомон. Ани исчезала.

Кэт зажмурилась и крепче принялась за веревку.

Когда открыла глаза, все было кончено. На остатках костей суетились последние крысы, которым досталось меньше всего. Только морды густо перепачканы кровью.

Порфирий был в полном восторге.

– Дар принят! – провозгласил Щелкунчик. – Союз крепок!

Ему ответил одобрительный гул.

– Ну, а теперь самое важное! – шепнул Порфирий.

Щелкунчик исчез опять. Когда он появился, Кэт сразу догадалась, что принес. Это была Соня. Никаких сомнений. Именно она. Ее переодели в кукольное платьице. Жива, но спит глубоким сном. Кэт не сомневалась. Она знала.

Смахнув носком ошметок жертвы, Щелкунчик положил в кровавую лужу Соню.

– Сегодня великий день! – провозгласил он. – Наш союз с серым племенем длится более трехсот лет. Наступает черед передать его дальше. Много лет назад мать-крыса наградила меня своим укусом, чтобы я мог понимать язык серого племени и передавать ее волю. Прошло много лет. Скоро настанет час мне уходить. Мы так долго искали, кто сможет прийти на смену. И мы нашли: блондинка с зелеными глазами!

Сидевшие мужчины выразили восторг.

Резким жестом Щелкунчик потребовал тишины:

– О, мать-крыса! Одари своим великим укусом избранницу, и я обещаю передать ей все, что знаю сам, чтобы она достойно заняла мое место.

Потеряв осторожность, Кэт заторопилась.

– Это такая честь, гордись сестрой! – шепнул Порфирий.

Мать-крыса шевельнула носом и уставилась на чужую.

Что-то подозревает?

Только не сейчас.

Веревка сдалась. Стараясь не менять позы, Кэт стряхнула петли и протиснула ладонь за пояс.

– Да продлится великий союз с серым племенем! – завопил Щелкунчик.

Пальцы скользнули на рукоятку. Предохранитель мягко отошел вверх. Теперь – одним движением, как учил инструктор.

Мать-крыса понюхала запястье Сони.

Облизнулась.

Срывая кожу спины, Кэт дослала патрон в патронник, выбросила прямую руку, ставшую одним целым с оружием, и мягко спустила курок.

Щелкнул боек. Девятимиллиметровая пуля с разрывным наконечником прошила мордочку, разорвав крысу хлопком, как шарик из шерсти. Кровавые ошметки заляпали Щелкунчика. Грохот выстрела сотряс подвал. Никто не шевельнулся. Еще пять секунд шока.

Раз…

Не сгибая руки, Кэт перебросила ствол к удивленному лицу Порфирия.

Два…

Щелк!

Взлетел фонтан из мозгов и осколков черепа специалиста по чужим проблемам.

Три…

Щелк!

Пуля вошла под брюхо Лёлику. Толстяк охнул и въехал лицом в каменный пол.

Четыре…

Щелк!

Брызги разорвали волосатую грудь Алика.

Пять…

Дуло ровно нацелилось в седую бороду. У Аслана мелко трясся подбородок.

– Хочешь жить – беги…

Завершая победу, она рявкнула:

– Вон!

Люди и крысы бросились врассыпную, перемешивая дым выстрелов. Только мальчик-старик, забрызганный кровью, не двигался. Сидел на полу, широко расставив ноги, и часто моргал.

– Кто ты такая? – прошептал он.

Сбросив ком веревки, Кэт поднялась на затекших ногах, хрустнуло в коленях. Потолок пригибал плечи, «ТТ» мирно опущен.

– Старшая сестра.

– Что ты наделала?! Люди и крысы жили в мире. Раз в год мы приносили им жертвы. Я держал связь с серым племенем. Я знал их язык. Все кончено. Ты убила мать-крысу. Теперь начнется хаос!

– Хаос – ваша проблема. Ты украл мою сестру.

Кэт подхватила Соню, мягкую и теплую, прижала к себе. Соня с ней, Соня рядом. Теперь ее никто не отнимет. Пусть вернутся полчища крыс. Они не смогут ее отнять.

– Тебе нет спасения! Крысы везде! Они не простят!

– Зато хорошо лопаются… Чпок – и нету!

Щелкунчик не ответил, морщины собрались кучкой, он тихо засвистел, сухие пальчики застучали хрустящий ритм.

Щелк-щелк…

Покой овладевал уставшим телом. Кэт захотелось сесть, отдохнуть, прилечь, ведь тут так уютно, так хорошо, и мальчик такой милый.

Щелк-щелк…

Безвольно вскинув руку, Кэт спустила курок, почти не целясь. Быстрее грохота Щелкунчика отбросило в темноту. Из развороченного лба хлынула каша мозгов. Тельце карлика дернулось в конвульсиях и затихло. Как выброшенная игрушка.

Наваждение лопнуло. Вернулась боль. И ясность.

– Умеешь щелкать – умей лопаться, – прошептала Кэт. – Вот так, крысеныш…

Она крепче обняла Соню:

– Пора домой, сестренка.

Не чувствуя тяжести, Кэт несла Соню одной рукой. Другая прятала «ТТ» в складках кукольного платья. Она была готова убить любого, кто встанет на пути. Сестренка, привалившись на ее плечо, плыла в глубоком сне. Накачали снотворным, дышит ровно. Даже не исхудала за месяц в подвале.

Сенную площадь окутала белая ночь. Редкие прохожие с удивлением оглядывались на женщину в спортивной одежде, которая бежала с большой куклой, измазанной кровью.

Проскочив мимо нового портье, которому было все равно, Кэт заперла дверь, хоть это было глупо: кто посмеет сунуться.

Надо спешить. Она переодела спящую Соню, разодрав кукольное платье в клочья, и только потом умылась от мозгов Порфирия. Остальные сборы прошли стремительно: чемодан – бросить, рюкзак – на плечо, сестренку – под мышку.

Выбежав на улицу, Кэт остановила третье по счету такси, как научил инструктор. Неторопливо открыв дверцу, уверенно сказала:

– Тысяча долларов до границы с Финляндией. Три – если привезете в аэропорт Хельсинки.

Не раздумывая водитель согласился. Только вежливо заметил:

– У вас куртка чем-то испачкана.

Устроив себя на заднем сиденье, а Соню на коленях, Кэт ответила:

– Крыс изводила.

Таксист уставился в зеркальце заднего вида. Кое-как ему ответили улыбкой: «Всего лишь шутка. Все в порядке. Каждый решает свои проблемы сам. Крути руль и зарабатывай три штуки баксов».

Кэт очень не хотелось тратить патрон.

– Извините, мы спешим.

Машина помчалась по пустым улицам навсегда чужого города.

Сенная площадь исчезла в сером свете ночи.

Соня вздрогнула и открыла глаза:

– Сестренка! Знаешь, мне приснился Щелкунчик.

– Не бойся, милая, это только сон. Нет никакого Щелкунчика, – ответила Кэт.

– Нет? А куда он делся?

– Он лопнул.

– Как шарик?

– Как крыса. Вот так… – И она звонко щелкнула пальцами.

Соня вздохнула и устроилась поудобнее:

– Я скучала по тебе.

– Я тебя очень люблю.

– Щелкунчик кормил меня бигмаками. Только они всегда были надкусанными. Где он их брал?

– Все хорошо, милая. Скоро будем дома…

Кэт была спокойна. Уверенна. Сосредоточена.

Никто не отнимет сестру.

У нее в обойме четыре патрона.

И целая запасная обойма.

Щелк-щелк…

Щелк-щелк…

Особенности воскресной охоты в зимний сезон

– Пухля, обучи меня стрелять. Немедленно…

Суровое требование прозвучало как гром среди ясного неба воскресным утром 3 января 1899 года в самое подходящее время, а именно когда часы только-только лениво показали восемь.

Незваный гость, который смеет явиться в выходной день и ранний час, по вежливой петербургской традиции должен быть послан за Нарвскую заставу, выставлен вон или бит по шее. В зависимости от того, насколько сладок был сон, из которого хозяина бесцеремонно вытащили. Сон Ванзарова был омутом, в котором утопили безмерную усталость. Он взирал на пришельца слепым филином. Глаза его туманили паутинки сна, он не вполне понимал: наваждение или друг выжил из ума.

Ванзаров потер кулаком глаза и зевнул во всю пасть с присвистом и воем. Подобное зрелище могло привести незамужнюю барышню в обморок (замужнюю ничем не проймешь), а лев саванны сбежал бы от греха подальше.

Бесцеремонный гость сбегать и не думал.

– Так что, Пухля, я могу рассчитывать? – спросил он.

– Зачем? – ответил сонный хозяин, сметая приличия новым зевком.

– А вот надобно.

Чтобы господа и дамы отметили пикантность ситуации, необходимо сделать некоторые разъяснения. Кому лень их читать, что ж, дело ваше, если вы такие нелюбознательные. Так вот…

Личность, которая посмела нарушить воскресный сон чиновника сыска, была личностью редчайшей, такую не сыщешь и в Кунсткамере. Андрей Юрьевич Тухов-Юшечкин был ровесником и однокашником Ванзарова. То есть учился вместе с ним на курсе Петербургского университета на кафедре классической древности, изучая Древнюю Грецию и не менее Древний Рим.

Он обладал достаточно острым умом, чтобы науки давались с легкостью. Иначе Андрей Юрьевич вылетел бы из университета, как пробка от шампанского на студенческой пирушке. Дело в том, что в характере его смешалось искреннее добродушие, полная безалаберность и фантастическая лень. На вершине этих достоинств возвышалось умение ломать, портить и терять все, что бы ни попало в его руки. От денег до чемоданов жены. Букет этих качеств располагался в теле, напоминавшем не столько цветочную вазу, сколько сдобную булку, которой пекарь приделал короткие ножки-пирожки и водрузил голову-колобок. Но кличку он заработал благодаря фамилии. А клички, как известно, хуже репейника: прицепятся – всю жизнь не отстанут. Повзрослевшего Андрея Юрьевича, набравшего лишние годки и килограммы, друзья по-прежнему называли Тухлей.

Ванзаров тряхнул головой, роняя ошметки сна. Друг на пороге – радость в доме. Только фарфор подальше спрятать. В квартире его и не было. Кроме пары чашек.

– В кого намерен палить, Тухля?

– Не твое дело. Так поможешь, Пухля?

Немногие в этом мире осмелились бы называть чиновника сыска студенческой кличкой. Можно сказать, никто. Даже брат Борис не рискнул бы. Старинному другу было позволено. Встретившись на первой лекции, они потянулись друг к дружке, сблизились, да так и не расцепились. Быть может, людей плотной комплекции взаимно притягивает. Однако не только масса тел сближала их. Они были родственными душами. Подобные нежности не пристали суровым мужчинам, но это сущая правда. Различные, если не сказать совершенно разные, Ванзаров и Тухля странным образом были схожи, как редко бывают схожи родные братья. За примером далеко ходить не надо. Взять хотя бы Бориса Ванзарова… Ну и довольно. Не будем углубляться. У нас тут не болтовня, а серьезный детективный рассказ…

– Чистосердечное признание. Иначе пальцем не пошевелю, – сказал Ванзаров, поджимая голые пальцы ног на холодном полу: он вскочил к дверному звонку, как по тревоге, мимо тапок.

– Ах вот как? Ах вот ты каков? Не ожидал, Пухля, не ожидал. Ты ранил меня в самую душу, ты обманул мои дружеские чувства, делать мне в твоем доме больше нечего, ноги моей тут не будет отныне и вовеки…

Студенческий друг умел обижаться особым образом: щечки его раздувались, и он казался грустной сладкой булочкой. Что производило умилительное действие на женские сердца. Во всяком случае, на матушку Тухли и его жену. К ней мы еще вернемся.

Вместо того чтобы уйти, Тухля уселся на одном из трех стульев, имевшихся в квартире, и демонстративно закинул ногу на ногу. Очевидно, ту, которой грозился не бывать в этом доме. Уселся, не сняв пальто и шляпу-котелок. Как подобает раненному в самое сердце.

– В кого собрался стрелять, злодей?

Не стесняясь ночной сорочки и голых лодыжек, Ванзаров оперся задом о подоконник. Крепкий мороз украсил окно затейливым рисунком. Холода чиновник сыска не замечал.

– Не скажу.

– Не вздумай наделать глупостей.

Судя по удивлению, которое сменило обиду на лице Тухли, он не понял, к чему относилось предостережение. А повод виделся серьезный. Не так давно Тухлю бросила жена. Ушла окончательно и навсегда. По закону развод был невозможен, но жить в оковах брака бедная женщина более не могла. Силы ее кончились. Да и то сказать: получить в мужья такое сокровище да еще отдать приданое – хуже не придумать.

Менее всего Тухля годился в мужья. Не в том смысле, о котором вы сразу подумали, эту тему мы обходим целомудренным молчанием, а в практическом, бытовом смысле. Пользы от Тухли было чуть меньше, чем от ленивого кота. Дом лежал на хрупких плечах супруги. Зарабатывал Тухля ровно столько, чтобы самому не умереть с голоду. Его годовому жалованью позавидовал бы разве бродяга. Отмотав семейную каторгу пять лет, жена выбрала свободу. Теперь окончательно.

Зная, что Тухле иногда приходят мысли романтические, можно предположить, что друг мог надумать покончить жизнь самоубийством. Например. Или в шиллеровском стиле застрелить жену, а затем покончить с собой, пав на ее тело. Или пристрелить подлую змею, предавшую упитанное сокровище. Иных причин Тухле обучаться стрельбе логика не находила. Лишний раз он комара не убил и мух щадил.

– Hoc est in votes![23] – сообщил он.

– Hoc fac et non vinces[24], – ответил Ванзаров, показав, что наука не стерлась на полицейской службе.

– Да при чем тут это! – вскрикнул друг, переменив ногу. – Прямо сейчас отправляюсь на охоту.

Мало кто способен удивить Ванзарова. Даже в полусонном состоянии. Друг сумел. Тухля отправляется на охоту! Кто бы подумал! Тухля и охота – вещи несовместимые. При нем не было ни ягдташа, ни ружья, ни патронташа, ни теплых валенок, ни ножа, ни арапника, чтобы гнать борзых. Вместо тулупа – цивильное пальто с мерлушковым воротником, отглаженные брюки и тонкие ботинки, в каких по нечищеным тротуарам нельзя разгуливать.

– Кого намерен добыть: волка, зайца, лису или медведя?

Тухля выразил лицом, что не нуждается в глупостях.

– Ты ничего не понимаешь, Пухля. Это – воскресная охота. Я должен знать, как стрелять… из ружья… и вообще, – закончил он, скрывая важный секретик.

Скрывать что-либо от Ванзарова вообще бесполезно, а друга он читал как раскрытую книгу: Тухля боялся опозориться.

Не так давно «воскресная» охота стала модным столичным развлечением. Рано утром в воскресенье компания отправлялась на загородном поезде в ближайшие окрестности Петербурга. Поезд останавливался в условленном месте, где уже ждала привезенная штофная лавочка – выносной буфет. Господа выпивали, закусывали и отходили от состава, чтобы пострелять ворон, а более – снежные шапки на деревьях. Особую пикантность охоте добавляло женское общество: смех, флирт, улыбки и холодные губки, дарившие украдкой поцелуй. Развлечение на крепком морозе с крепкими напитками пользовалось большим успехом у чиновников, клерков и служивого люда, шесть дней недели гнувшего спину на работе. Воскресная охота была милой загородной прогулкой для тонуса и аппетита. За свои шкуры лесные звери могли не опасаться.

– У меня нет ружья, чтоб показать, как с ним обращаться, – признался Ванзаров.

С досады Тухля шмякнул шапкой об колено.

– Объясни на словах, я запомню.

– А где твое ружье?

– Мне выдадут… Там… Просто разъясни, куда там, чего… Да вот хоть на этом. – Палец Тухли указывал на печную кочергу.

Железная палка годилась для обучения стрельбе в игре «Казаки-разбойники». А познания Тухли в настоящем оружии могли оказаться бездонными. Как пропасть в горах Кавказа. Ванзаров не сомневался, но проверить глубину следовало.

– Что такое ложе, шнеллер, антабки, левый чок-бор?

Тухля смущенно хмыкнул.

– Затвор, цевье, курок?

Друг смолчал.

– Ты знаешь, что такое казенная часть в ружье?

Мрачное сопение.

– Знаешь хотя бы…

Решительным жестом Ванзарова оборвали.

– Довольно! Не ожидал, что ты так бессердечен. Как-нибудь справлюсь сам…

Встав, Тухля всем видом показал, что вот сейчас он уйдет окончательно, в самом деле, без сомнений, навсегда, о чем Ванзаров горько пожалеет. Но будет поздно.

Убеждать Тухлю не брать в руки ружье – бесполезно. При дамах он непременно покажет лихость. Что в лучшем случае закончится зарядом дроби в его ботинке. Но велика вероятность, что несколько охотников направятся прямиком в больницу. Таланты Тухли непредсказуемы, а дробь разлетается веером.

Что тут поделать? Полиция обязана защищать общество от бед и напастей. Тухля с ружьем – опасность нешуточная.

Последним зевком прощаясь со сном, Ванзаров протопал голыми пятками мимо обиженного друга к платяному шкафу.

– У тебя там ружья? – с надеждой спросил Тухля, искренно думая, что каждый полицейский хранит дома арсенал. Именно в платяном шкафу. Чтобы побольше влезло.

Распахнув створку, Ванзаров прикинул, какой из двух костюмов надеть.

– Нет выбора, – сказал он, снимая чистую сорочку, – поеду с тобой, на месте покажу, как пользоваться ружьем.

Тухля издал клич воскресного охотника.

– Veni, vidi, vici![25] Я знал, ты настоящий друг! Чудесно! Там отличная компания, познакомлю тебя! Спасибо, Пухля!

– Не смей называть меня так при людях.

– Не буду, не буду, Пухля. Я так рад! Вместе едем на охоту! Давно об этом мечтал.

– Надеюсь, охотникам раздают воздушные ружья?

– Мне сказали, что стрелять будем… э-мм, как его… шрапнелью… или дробью…

Ванзаров пожалел, что не держит в доме бинты, йод, корпий, а по соседству не живет доктор. Воскресные охотники не знали, какую опасность пригласили. Тухля с дробовиком – хуже разбуженного медведя. Кому пришло в голову позвать его на охоту? Наверняка человеку отчаянной храбрости. Не дорожит собственной жизнью.

Застегнув теплое пальто, Ванзаров натянул шапку модного фасона «Рафаэль».

– Поехали, охотник.

– Dictum factum![26]

– Во сколько отправление поезда?

– Без четверти девять.

– Надеюсь, опоздаем.

– Успеем! У меня извозчик ждет… Итак, ни пуха ни пера! – крикнул Тухля и смачно плюнул через левое плечо.

Счастье, что в доме Ванзарова не водилась жена. Женщины не понимают, как важно соблюдать охотничий ритуал на удачу. После него старинному другу было бы запрещено появляться в доме. В холостой жизни есть свои прелести, господа. Дамы, просим прощения. На правду не обижаются. Ну, или делают вид…

* * *

Вокзал Приморской Сестрорецкой железной дороги находился за островами[27], на левом берегу реки Большая Невка, между Новодеревенской улицей и Новодеревенской набережной. Буквально напротив знаменитого ресторана и театра-сада «Аркадия», где кипел вулкан веселья и неуемного разгула.

Ветка железной дороги имела протяженность 36 километров, начиналась в местности, именуемой Новая Деревня, и упиралась в Сестрорецк, где стараниями господина Авенариуса был построен роскошный и жутко модный курорт. Дорога была частной, владело ею акционерное общество во главе с тем же мудрым Авенариусом. В летний сезон, с мая по сентябрь, дорога перевозила дачников и курортников. Зимой терпеливо несла убытки и была рада любому пассажиру.

Здание вокзала размещалось в большом двухэтажном деревянном доме, смахивающем на сказочный дворец: с каменной трубой, изящной башенкой и покатой крышей. Дощатый перрон вокзала исчез под ледяным настом, зато электрические фонари горели исправно. В ранний час они разгоняли январский сумрак. Электричество пропадало зря. Смотреть не на что. Перрон был бы окончательно пуст, если не считать пары господ.

Они перетаптывались, дымя папиросами и посмеиваясь. И привлекли внимание глаза, который подмечает все. Господа были в длинных дорогих пальто с меховыми воротниками, подпоясанные широкими поясами, вышитыми гарусом, с которых свисали охотничьи фляжки с серебряными стаканчиками, патронташи и кавказские кинжалы в ножнах. Головы согревали дорожные меховые ушанки. За плечами торчали оружейные чехлы. Грозным видом они напоминали ополчение Минина и Пожарского, которое собралось освобождать лес от зайцев. На их грозном фоне Тухля выглядел скучным обывателем.

Прибывших заметили, приветливо замахали. Явно смущаясь, Тухля подошел. Охотники принялись хлопать его по плечам, выражая удовольствие. Тухля так оробел, что забыл о приличиях.

– Господин Тухов, познакомьте нас, – напомнил господин с бородкой, как у Мефистофеля.

Тухля засмущался, хмыкнул и поворотился на манер конферансье.

– Господа, позвольте представить… Мой старинный друг Пух… – Тухля опомнился и свернул на шутку: – Пух-пух-пух!.. Ха-ха-ха… господин Ванзаров… Прошу любить и жаловать.

Ванзаров отдал сдержанный поклон. Ему ответили. Тухля продолжил церемонию. Приятный господин с бородкой оказался Кукульским. Его напарник с пышными усиками – Малочаев. Иных подробностей Тухля пожалел. Ванзарову ни к чему было признаваться, что он служит в полиции: это могло произвести не лучшее впечатление. Если не сказать удручающее. Многие образованные господа считали общение с полицейскими ниже своего достоинства. Руки бы не подали. Чтобы не запачкаться. Такие чистюли, брезгуют кровавыми палачами царского режима.

– Где же наш состав? – Тухля огляделся, как адмирал, случайно утопивший флот.

– А вот и он, – Кукульский указал пальцем в утреннюю мглу.

Шипя и пыхтя, выплыл будто игрушечный паровозик. Размером чрезвычайно напоминал вагончик конки. Это был настоящий паровоз, конструкции танк-паровоз, потому что котел у него находился не снаружи, как у больших собратьев, а внутри. Что делало его компактным и обаятельным. Маленький паровозик нес гордое имя: тип 0-2-0, модель 45 Коломенского завода. Из крыши торчала крохотная труба, зато настоящая, как у взрослых. Из трубы поднималось тонкое облачко пара. За собой паровозик притащил пару дачных вагонов. На большее сил не хватало. Да и не нужно больше.

Вагоны встали рядом с пассажирами. Из первого выпрыгнул обер-кондуктор, приветствовал и просил не задерживаться: несмотря на пустое расписание, лучше отправиться вовремя. Билеты не спросил. Из чего следовало понять: вагон на воскресную охоту выкуплен целиком. Правила позволяли, а владельцы дороги были рады заполнить пустующую кассу. В каждом дачном вагоне помещалось 36 пассажиров.

– Минуточку, любезный, – ответил Малочаев. – Наши прибудут, тогда и тронемся.

Оставался последний шанс спасти от беды. Извинившись, Ванзаров отвел Тухлю в сторонку.

– В «Аркадии» сейчас отменный завтрак, – сказал он в стиле вечного искусителя. – Многие приезжают специально ради него.

Сглотнув слюну, Тухля героически мотнул головой.

– Два шага – и мы в теплом ресторане, безграничный выбор закусок, вино, коньяк, ликеры, – продолжился соблазн.

Тухля держался из последних сил.

– На охоту поедешь в следующий раз. Да хоть летом. Обучу тебя в полицейском тире, и езжай на здоровье. А сейчас самое время позавтракать. Угощаю. Все, что пожелаешь.

Казалось, еще немного – и аппетит победит. Но тут чаша весов качнулась.

– Нет, не смей отговаривать, – заявил Тухля. И освободил локоть.

– Ты мало знаком с этими господами. Охота тебе с ними?

– Я так хочу, – капризно заявил Тухля. – Не смей мешать. Лучше помогай, раз сам вызвался.

Была веская причина, которая заставила обжору променять отличный завтрак в тепле на гулянье по снегу на морозе. Логика подсказывала, но подозрение Ванзаров держал при себе. Бесполезно уговаривать: Тухля уперся. Упирался он не хуже барана в новые ворота. Что жена его, несчастная женщина, многократно испытала на себе.

Со стороны площади к перрону подкатили высокие сани, в каких тесно-тесно помещаются два пассажира. Откинув меховое покрывало, выпрыгнул господин в распахнутом кремовом пальто, явно привезенном из Парижа. На голове у него была лихо заломлена поярковая[28] тирольская шапочка с перышком. Господин что-то сказал извозчику, лицо которого скрывал воротник огромного тулупа и надвинутый на лоб малахай[29]. Из саней он прихватил пару ружей с патронным подсумком и бодрым шагом направился к поезду. Извозчик дернул поводья, разворачивая лошадь, отъехал на некоторое отдаление и остановился.

Кукульский с Малочаевым дружно издали радостный возглас:

– Ну наконец-то! А мы заждались!

С ними господин поздоровался за руку и повернулся к Тухле.

– Господин Тухов, рад видеть. Это вам. – И протянул оружие.

Тухля опасливо покосился на друга, ища одобрения. Ванзаров был непроницаем. Собрав волю в кулак, Тухля ухватился за ложбину, где ствол переходит в приклад.

– Вы с приятелем?

Сжимая ружье, Тухля назвал друга и представил того, кто был душой и заводилой компании: господин Квадри. Главному охотнику было чуть за сорок, лицо чисто выбрито, взгляд задиристый, веселый и умный. Мизинец левой руки украшал массивный перстень с изумрудом и золотой буквой «К». Судя по брильянтовой заколке в галстуке и золотой цепочке с брелоками на жилетке, господин Квадри был состоятельным. К тому же женатым. Ванзаров ответил сдержанным поклоном.

– А где Семеновский? С вами должен был приехать, – спросил Кукульский.

Квадри отмахнулся, дескать, что тут поделать.

– Захворал наш Семеновский, утром прислал записку, что дома будет отлеживаться. Без него недурно проведем время. Не так ли, господа?

– Что же, Виктор Андреевич, не захватили ваш великолепный «Штуцер-Экспресс»?[30] – спросил Малочаев.

Вместо знаменитой двустволки на плече Квадри лежал карабин «Монтекристо» 12-го калибра бельгийской фабрики. Дешевое, но достойное оружие.

– В починку отдал, винт разболтался. Не будем терять времени, господа. В путь! – Он указал на вагон.

Кукульский вошел первым, за ним Малочаев, подхватив ларец в виде баула, что стоял у его ног. Тухля прошествовал в вагон, сжимая ружье как копье. Ванзаров с Квадри обменялись любезностями, уступая черед войти. На правах хозяина Квадри настоял быть последним. Обер-кондуктор захлопнул за ним дверь.

Паровозик отчаянно загудел, состав мягко тронулся.

Вагон освещали керосиновые фонари. Было зябко, изо рта шел пар. Охотники расположились на лавках в середине вагона. Малочаев раскрыл ларец, который оказался дорожным буфетом: из четырех гнезд торчали горлышки бутылок. Было предложено открыть охоту. Под взглядом, в котором слишком ясно читалось предупреждение, Тухля отказался от пива. Кукульский и Малочаев налили в серебряные стаканчики, снятые с пояса, Квадри поднял чарочку из комплекта ларца.

По молчаливому приказу Тухля отсел подальше, через две лавки, ближе к концу вагона. Забрав ружье, Ванзаров стал показывать, как разламывать стволы, куда заряжать патроны, как изготовиться к выстрелу, куда целиться и где нажимать на спуск. Попытка Тухли продырявить грудь друга двойным выстрелом успеха не имела: патронов у него не было. Охота обещала стать незабываемой.

– Серьезное оружие, – сказал Ванзаров, пресекая попытки Тухли вернуть себе двустволку. – Двенадцатый калибр, бельгийская фабрика «Янсен». Может завалить волка.

– Очень хорошо, мне все ясно. Отдай… – Тухля кивал, но от волнения мало что запомнил.

– Отдам перед тем, как пойдешь в лес.

– Просил научить, а не ходить за мной нянькой, – шепотом заявил Тухля, начиная обижаться. – Не вздумай за мной ходить… Пристрелю!

– Угрожаешь чиновнику сыскной полиции?

– Нет… Нет… Что ты, прости, Пухля…

– Не называй меня…

– Прости, прости… Ну пожалуйста, поверь, я справлюсь…

Ну что тут поделаешь? Ванзаров согласился с тяжким сердцем:

– Обязательное условие: заряжу ружье – понесешь строго вертикально, выстрелишь вверх. Даешь слово?

– Даю, даю… Пухля… Но только как же… Мне же надо тренироваться?

– Не называй меня… Тренируйся в воображении…

Между тем трое мужчин увлеклись разговором, шутили, смеялись и чокались, позабыв о господине Тухове-Юшечкине. Квадри завладел вниманием, рассказывая не слишком приличные анекдоты.

– Странные у тебя приятели, – сказал Ванзаров, положив ружье на колени.

– Что такое? – насторожился Тухля.

– Не заметили твоего отсутствия.

– Ревнуешь? То-то же… Они хорошие, очень приятные…

– Чем занимаются?

Тухля скрестил руки на груди, что далось ему с некоторым трудом.

– Fiat![31] Ты же прозорливец полицейский. Угадай… Попробуй, – бросил он вызов.

– Биржевики, – ответил Ванзаров.

– Ты… Ты… – Тухля был сражен. – Это обман! Шулерство! Когда успел спросить их? Или ты их знаешь?

– Только логика, Тухля.

– Ну какая логика?

– Они выглядят как биржевые игроки, значит, и есть таковы.

Тухля нарочно привстал и пригляделся к выпивающим охотникам.

– Врешь, – сказал он, сев на место. – Биржевики никак особо не выглядят.

– Я рассуждаю и тебе советую, – ответил Ванзаров. – На ларце господина Малочаева медная табличка с гравировкой: подарок от друзей с датой и местом вручения – Петербургская биржа. Если Малочаев биржевик, его друзья – тем более. Ты как оказался среди них? Вложил деньги в акции? Остаток приданого?

– Не твое дело. – Тухля отвернулся к окну, за которым тянулось белое однообразие окрестностей.

Замедлив ход, поезд встал на станции Лахта. Обер-кондуктор отрыл дверь. Вместе с морозным воздухом в вагон впорхнула радость воскресной охоты: дамское общество в составе трех барышень. Появление их было встречено, как обычно встречает хорошеньких женщин мужская компания. Господа бросились целовать ручки, говорить комплименты, усаживать на лавку и предлагать чарочки из ларца. Барышни, одетые простовато, но чисто, явно не бланкетки[32], манерничали и кокетничали.

Тухля сделал стойку не хуже гончей. Кажется, все его внимание было отдано одной из них. Однако про него вспомнили в последнюю очередь. Позвали и представили: мадемуазель Петрушина, Лапланди и Новоселова. Тухля тыкался губами в кисти рук и задержал поцелуй чуть дольше, чем требуют приличия, на ручке мадемуазель Новоселовой. Брошенный муж изголодался по женскому теплу. К тому же Тухля был ветрено влюбчив.

Барышня кое-как оторвала ручку от жадного рта. Ванзаров не удостоился чести быть представленным дамам. Его забыли. Как недостойного маленьких радостей жизни.

Барышни поддержали тост за удачную охоту. После чего завели приятные беседы, разделившись между мужчинами. Петрушина болтала с Кукульским, Лапланди улыбалась Малочаеву, а Новоселова шушукалась с Квадри. Тухле на этом празднике не нашлось местечка. Присев на край лавки, он дерзко опустошил чарку, вытер губы рукавом пальто и отправил победный взгляд Ванзарову.

Проехав станции Раздельная и Горская, поезд остановился посреди зимнего леса. Обер-кондуктор распахнул дверь и объявил:

– Прошу, господа!

– Охотники, марш-марш! – скомандовал Квадри и обратился: – Господин Тухов, прошу с нами. И приятеля прихватите…

Со смехом и возней компания покинула вагон.

По обледенелым ступенькам Ванзаров спустился последним.

Невдалеке от дорожного полотна был накрыт широкий дубовый стол. Будто вырос посреди леса взмахом волшебной палочки. Стол украшал ряд графинчиков с водочными настойками: березовка на молодых почках, рябиновка на первой рябине, черничная длительного настоя, черносмородиновая на листе измельченном, травник на ипекакуане, трифоли, александрийском листе, мяте и полыни.

Названия густым баском выкрикивал буфетчик: невысокий мужик с аккуратной черной бородкой в нарядном казакине с борами[33], подпоясанный шелковым кушаком. Знакомство с напитками он сопровождал величанием: «Угощайтесь, гости дорогие, сердешные!» Окончив знакомить с графинчиками, принялся соблазнять закусками: килька, колбаса, бутерброды, итальянская ветчина, копченый сиг, сардинки, сосиски, французская горчица, яйца вкрутую, рубец.

Логика намекнула Ванзарову: в воскресной охоте есть некоторые достоинства.

Господа с барышнями охотно выпивали и закусывали. Тухля робко не отставал, жадно поглядывая на Новоселову, которая обходила его вниманием. Заметив, что Ванзаров держится в стороне, Квадри махнул:

– Что же вы! Прошу к столу…

Отказаться было нелогично. Настойки подавались в бураках – берестяных стаканчиках. Посреди зимнего леса и свежего мороза хрусталь рюмок кажется чужим и неуместным. Ванзаров оценил весенний вкус березовки и отправил вдогонку ломоть копченого сига. Воскресная охота нравилась чиновнику сыска все больше. Если бы не ружье Тухли – настоящий праздник.

Квадри вытер рот хлопковой салфеткой и бросил ее в снег.

– Пора, господа, пора!

Барышни послушно оставили стаканчики и, поддернув юбки, направились в сторону леса. Надо сказать, что лес не был глухой чащобой. Дебрей в окрестностях столицы не сыскать: кругом дачи и поселки. Жидкую стену деревьев рассекала дорога с наезженным снегом. В отдалении за пролеском виднелась развилка. Барышни пошли по дорожке и разошлись в разные стороны лесочка, не боясь утопить сапожки в снегу.

Кукульский с Малочаевым взялись заряжать добротные тульские двустволки 12-го калибра со вставками на ложе, гравированные затейливыми орнаментами. Вытягивали патроны из патронташей, загоняли в стволы, щелкали замками. Довольно ловко для людей, выехавших на охоту в городском пальто с кинжалами.

Квадри попросил ружье. Скрепя сердце Ванзаров отдал. Тухля горел нетерпением, щеки украсились румянцем. Он прошипел в самое ухо:

– Не вздумай за мной следить…

Настойка и духи Новоселовой разбудили в нем хищника. Хищник рвался на тропу охоты. Как его удержишь. Febris erotica[34] – как говорят у нас в Петербурге.

Зарядив патроны, Квадри защелкнул, протянул Тухле.

– Прошу быть осторожным, – сказал он. – Прежде чем стрелять, осмотритесь…

– Благодарю… Я знаю… Я умею. – Тухля схватил ружье обеими руками.

Он пошел к лесу, неся двустволку как знамя.

– Не волнуйтесь за друга, – сказал Квадри, положив карабин на плечо. – У нас безобидная забава, тут ничего не случалось… Простите, не знал, что господин Тухов пригласит вас, взял бы еще ружье.

– Не люблю убивать зверей, – ответил Ванзаров.

– Смотря каких. – Квадри подмигнул и пошел к лесу.

Вскоре он скрылся за деревьями.

Буфетчик отдал вежливый поклон.

– Угощайтесь, сударь, что зря стоять… Эта кутерьма у них надолго.

Логика напомнила, что на морозе традиция требует согреваться. Ванзаров выбрал травник. Вкус зеленоватого напитка напоминал прыжок в стог сена.

– Отменный вкус, выдержка, букет, – оценил Ванзаров. – Сами готовите?

Мужик вновь поклонился.

– Благодарствую. Сами, конечно, как иначе. Сердечно приятно, что господин в настойках разбирается. А то некоторые нос воротють, подавай им вина. А что вино – шутка…

– Предпочитаю водку во всех проявлениях, – признался Ванзаров. Чем завоевал сердце буфетчика окончательно. В бурак ему налили нечто темное, будто квас.

– А вот откушайте сего, что скажете?

Ванзаров откушал. Вроде ликер «Бенедиктин», но без сладости и приторности. Народное производство. Отечественный продукт. Бесподобно. Он отдал должное, не скупясь на комплименты.

Мужик просиял.

– Вот что значит знаток! Не то что эти финтики…

– Как вас зовут?

– Кличут Кешой, а имя мое – Анакреонт[35]. Слыхали такое?

– Древнегреческое. Вам подходит. При крепостном праве барин нарек?

– Правда ваша…

Из-за деревьев грохнул двойной выстрел. Отозвался другой. Затем последовал третий. А за ним – последний. Ванзаров невольно считал, думая о том, куда Тухля засадил заряды. Помнит ли о данном слове. Не забыл ли в горячке зимней охоты бить в облака. Заряженные патроны отстреляны, свежих у Тухли нет. Криков боли и отчаяния не слышно. Может, и обошлось.

– В кого господа стреляют? – спросил Ванзаров, чтобы поддержать приятную беседу.

– И то сказать: безобразие одно. – Анакреонт с досады плюнул. – Только патроны переводят зря. Не охота, с женским полом бобы разводят.

– Вот, значит, как? – спросил Ванзаров, представляя, как Тухля охотится за мадемуазель Новоселовой. Он мысленно пожелал барышне убегать как можно дальше в лес, чащу, бурелом. Лучше повстречаться с разбуженным медведем или голодным волком, чем быть пойманной Тухлей.

– То-то и оно… Вертихвостки эти убегуть, а господа за ними. Как найдут – извольте поцелуй. А поцелуй залпом отмечают. Срамота…

– Кто же за все это платит?

– Известно кто… Господин Квадри… Уважаемый человек…

– Часто охоту устраивает?

– Прошлую зиму и Великий пост – так каждое воскресенье. А нынче впервой…

Ванзаров хотел узнать подробности, но тут издалека донеслось:

– Auxilium![36]

Призыв был напуганный и жалобный. Кто издал его, сомневаться не приходилось.

Успев подумать: «Не обошлось!», Ванзаров побежал туда, где нуждались в помощи.

* * *

В зимнем лесу кругом снег да елки, а господа художники умеют видеть нечто живописное. Какой-нибудь Шишкин, Репин или Микеланджело такую картину распишет, что богатый купец, пожалуй, и тысячу отвалит. Из всей живописи Ванзаров разбирался только в фальшивых червонцах. В картине, которая открылась на заснеженной полянке у леса, он увидел бедствие, последствия которого не сулили ничего, кроме плохого.

Однако было чем восхититься. Или содрогнуться. В зависимости от крепости нервов. Окажись здесь и сейчас великий криминалист Лебедев, он наверняка оценил бы мрачное изящество произошедшего. Присвистнул, высказался на свой манер да и, пожалуй, пальцем не пошевелил. И саквояж свой знаменитый не стал бы раскрывать. Еще и отругал бы, дескать, как посмели побеспокоить по такой ерунде. Милым привычкам тяжелого характера Аполлон Григорьевич не изменял. Впрочем, речь не о нем. Пора и нам взглянуть на то, что десяток секунд рассматривал Ванзаров.

Предупреждаем особо впечатлительных дам, зрелище не для слабонервных. Кто боится – читайте с закрытыми глазами. Так-то вот…

Среди пары кустиков неизвестного сорта на снежной простыне лежали тела. Одно, без сомнений, принадлежало господину Квадри. Он лежал на спине, не слишком широко раскинув руки, сжимал в левой карабин. Пальто его было по-прежнему расстегнуто, казалось, он прилег отдохнуть от тягот охоты. Тирольская шапка плотно насажена на голову. Все бы ничего, но вместо лица блестело месиво засохшей крови, в которой смешались лоб, нос, щеки и рот. Квадри лежал не шевелясь. Несколько минут назад душа его отлетела в морозные небеса.

Рядом с неподвижной рукой подрагивали пальчики мадемуазель Новоселовой в спазмах агонии. Спасти барышню не смог бы даже Лебедев: вместо шеи зияла развороченная дыра, забрызгавшая полушубок веером кровавых ошметков. На лице ее застыло удивленное выражение. Будто она не верила, что хорошенькая барышня вот так внезапно, нелепо и странно может расстаться с жизнью. Как любой человек. Новоселова образовывала с Квадри фигуру, похожую на латинскую букву V, угол которой можно вообразить, продолжив линии от ее сапожек и ботинок Квадри.

Причина смерти была настолько очевидна, что великому Лебедеву здесь делать нечего. Раны были нанесены выстрелами из дробовика. Отдельные дробинки, не нанеся большого вреда, застряли в уцелевшем подбородке Квадри и щеке Новоселовой. Дробь не меньше 10-го калибра, крупная. Ванзарову достаточно было наклониться, чтобы разглядеть темные стальные шарики на белесой коже.

Два выстрела – два трупа. Такому достижению могли позавидовать знаменитые охотники прерий. Тот, кто проявил завидную меткость, стоял поблизости, сжимая двустволку.

– Вот, – сказал Тухля и жалобно улыбнулся. – Так вышло… Factum est factum[37].

– Зачем… ты… это… сделал? – спросил Ванзаров, проявляя чудеса выдержки.

Он гнал мысль о том, что ему предстоит исполнить служебный долг. Арестовать и отдать под суд друга. За убийство. В этот раз Тухля превзошел сам себя. Безалаберный растяпа доигрался: лишил жизни двух человек. Тут не попросишь прощения, как за разбитую тарелку из сервиза жены.

– Случайно, – пробормотал Тухля, невольно улыбаясь, как шаловливый малыш стесняется и радуется проделке, за которую маменька пожурит малость, а потом обнимет и поцелует.

Доброй маменькой Ванзарову не полагалось быть по чину.

– Случайно? – переспросил он.

Тухля кивнул:

– Я не знал, что они тут… А я там…

– Господин Тухов-Юшечкин, извольте выражаться ясно, – Ванзаров развернулся к нему. – Прошу подробно сообщить, что вы совершили.

– Пухля… Родя… Родион, ты что? – говорил Тухля, не веря, что старый друг обернулся жестким, злым и колючим мечом правосудия. – Это же я… Я… Ты что…

– Ты убил двух человек. Ожидаешь, что потреплю тебя за ушко, мы посмеемся, вернемся к поезду, выпьем настойку, и все пойдет как прежде? Нет, Андрей, как прежде уже не будет. Ты – убийца. Преступник.

– Но ведь я не нарочно! – прошептал Тухля. – Я не хотел… Это случайность нелепая… Omni casu…[38]

– Наказание определит суд. По закону за непреднамеренное убийство полагается от года тюрьмы до двух лет каторги. Если присяжные поверят, что это была нелепая случайность.

– Каторга? – Голос Тухли упал куда-то глубоко. – Но это невозможно, немыслимо… Non dubitandum est…[39]

– Не думал, что закончится подобным, – сказал Ванзаров, забирая ружье, разламывая и проверяя: оба патрона стреляны, сильный свежий запах пороха.

Сцепив пальцы, Тухля стал мять их, будто лепил снежок.

– Убийца, преступник, уму непостижимо…

Ванзаров защелкнул двустволку.

– Возвращаемся в столицу, оформим протокол признательных показаний.

Тухля поник головой.

– Ты меня сразу… В тюрьму?

Об этом Ванзаров старался не думать совсем.

Оказаться в камере среди настоящих уголовников для Тухли хуже каторги. Его уничтожат морально, смешают с грязью, растопчут достоинство. Помешать этому невозможно: как ни просить тюремщиков, они не уследят. Тухле нельзя в тюрьму. Но и отпустить домой убийцу Ванзаров права не имел. Разве только держать под присмотром в камере 3-го Казанского участка? Тоже нельзя. Убийство произошло на территории 3-го стана Петербургского уезда, становой пристав затребует такое легкое и удобное дело себе. Удержать арестанта невозможно.

– Рассказывай, что натворил, – раздраженно бросил Ванзаров.

– Хорошо, конечно…

И Тухля признался.

…Он пошел по следам Новоселовой, но следы быстро исчезли. Тухля оказался в одиночестве в заснеженном лесу. Провалился по щиколотку, с еловой лапы на него свалился сугроб, поцарапался о торчащую ветку. Немного испугался, что заблудился. Но тут откуда-то слева донеслись двойные выстрелы. Первый, затем второй и последний. Тухля подумал, что так на охоте подают сигналы друг другу, и постарался выстрелить, держа винтовку вертикально. «Крючки», как он выразился, не поддавались. Тогда он отвел ружье, уперся прикладом в бок и смог нажать. Ударило так, что Тухля чуть не свалился, еле устоял. Что делать дальше, он не знал. Тут он услышал, будто кто-то позвал на помощь. Голос был не слишком ясный, даже чуть слышный. Как шорох ветра. Подхватив ружье, он пошел в направлении, откуда звали, вышел из пролеска на дорогу, увидел полянку и что натворил, позвал на помощь.

– Прости меня, Родя. – Тухля молитвенно сжал ладошки. – Mea culpa, mea maxima culpa[40].

Ванзаров знал: Тухля не умеет врать, как ребенок, не познавший греха. Выдумать такую историю в свое оправдание? Невозможно. Да и зачем ему стрелять в Квадри с Новоселовой? На ревнивца, в ярости убившего свою избранницу и соперника, Тухля не тянул. Какая любовь и ревность, мадемуазель на него внимания не обращала.

– Откуда ты вышел? – спросил Ванзаров.

Палец Тухли указал в направлении леска. Как раз там, в сугробах, виднелась дорожка свежих следов. Брюки Тухли были облеплены снегом до пальто. Подол пальто тоже.

– Сколько ты шел?

Тухля легкомысленно пожал плечами, не понимая, что сейчас решается его судьба: тюрьма и каторга ожидали дорогого гостя.

– И не думал считать. Знаешь, как трудно пробираться через снег?

– Сколько шагов!

– Ну что ты кричишь, Пухля… Ой, прости… Хорошо, дай прикинуть. – Тухля старательно задумался. – Ну если для тебя это так важно, изволь: мне потребовалось не меньше двух или трех минут, даже запыхался… А уж сколько шагов… Может, сто?

– Ты вышел из леса, что дальше?

– Вижу, лежат, подошел, увидел весь этот ужас, испугался, позвал на помощь…

– Зачем затоптал здесь снег? – спросил Ванзаров, осматриваясь под ногами.

На пятачке, где находился Тухля, снег был основательно затоптан. Как раз около места, на котором последние минуты жизни стояли Квадри с Новоселовой. Дальше следов не разобрать: начиналась снежная дорога, по которой ездили телеги и прохаживались местные жители.

– Я так растерялся, с места сойти не мог…

– Ты сказал, что услышал призыв о помощи.

– Ну да… Услышал… Мне так показалось.

– Голос мужской или женский?

– Не могу сказать. Поначалу подумал: галлюцинация… Шум деревьев…

– Зачем пошел?

– Но ведь кто-то нуждался в помощи, долг каждого помочь ближнему, homo homini deus est[41]. – Тухля взглянул на тела, зажмурился и отвернулся. – Что теперь будет, Пухля? Ой, прости…

Заряд крупной дроби способен достать птицу на расстоянии примерно сорока-пятидесяти шагов. На большей дистанции дробь рассеивается. Это на открытом месте. Тухля стрелял с дистанции не менее ста шагов, через деревья и кусты. Если бы случайно дробинка долетела, укусила щечку барышни комариком. Квадри даже не заметил бы. Чтобы разворотить тела дробью так, надо стрелять в упор. Жаль, нет Лебедева, чтобы криминалист нашел следы пороха на лицах и шеях убитых. Вывод однозначный: несчастный случай переворачивается иной стороной. Только знать об этом Тухле не полагается. В воспитательных целях.

– Будет проведено расследование, – ответил Ванзаров.

Тухля издал вздох глубокого раскаянья.

– Надо было тебя послушаться… Прости, Пухля… Ой, прости…

– Кого заметил, когда вышел из леса?

– Никого… Кажется, никого…

– Вот туда, – Ванзаров указал за спину Тухли на развилку дорог, – кто-то уходил?

– Насколько могу судить… Вероятно, нет… Да я и не обратил бы внимания, – ответил легкомысленный друг.

– Стой, где стоишь, не смей шагу ступить, – последовал приказ.

Тухля поклялся превратиться в столб. Замерзнуть, но не шевельнуться.

Рассматривая растоптанный снег дороги, Ванзаров прошел до перекрестка. С правой стороны, ближе к лесу, остались свежие следы полозьев. Следы сворачивали на главную дорогу и там исчезали в снежной колее.

Раздались женские крики. Ванзаров оглянулся. Около места происшествия, не подходя близко, появились парочки воскресных охотников. Барышни, прикрыв ладошками ротики, издавали звуки, какие издают не на шутку напуганные барышни. Ну вы понимаете…

Ванзаров поспешил вернуться.

Мадемуазель Петрушина спрятала личико на плече Кукульского, мадемуазель Лапланди прижималась к Малочаеву. Господа имели вид самый решительный, осуждающий. Виновник не вызывал сомнений. Кукульский тыкал в него указующим перстом.

– Что вы наделали, господин Тухов! – тоном прокурора возгласил он.

– Как только посмели убить нашего друга! – поддержал Малочаев.

– Чудовищное преступление!

– Какая неблагодарность к тому, кто столько сделал для вас!

– Мерзкий поступок!

– Ему нет оправданий!

Под градом обвинений Тухля окончательно сник и тихонько посапывал.

– В чем дело, господа? – подойдя, Ванзаров заслонил друга.

– В чем дело? – возмутился Кукульский. – Хороший вопрос!

– А вы сами не видите? Ослепли? – добавил Малочаев.

– Этот субъект, этот ничтожный червяк, – палец Кукульского снова нацелился на Тухлю, но теперь мешало плечо Ванзарова, – убил нашего друга и партнера, господина Квадри!

– Застрелил из ружья, которое Квадри ему же и дал! – напомнил Малочаев.

– Подлый выстрел!

– Мерзкий поступок… Бедный Виктор Андреевич, невосполнимая утрата…

О погибшей Новоселовой господа подзабыли.

– Прошу прекратить оскорбления, – сказал Ванзаров.

Кукульский, обнимая Петрушину, изобразил суровое лицо.

– А вы кто такой? Кто вам позволил рот открывать?

– Да, кто вам давал право командовать? – подхватил Малочаев, поглаживая спинку Лапланди.

– Может, вы убили нашего дорогого Виктора Андреевича?

– Да, возможно! Вот у вас ружье.

– Наверняка замешаны, раз дружка выгораживаете! Надо срочно послать за полицией!

– Именно так: вызвать полицию!

Господа кипели праведным гневом, но исполнять угрозу не торопились.

– Нет необходимости, – ответил Ванзаров, показывая зеленую книжечку Департамента полиции. – Сыскная полиция.

Затем вынул штатный свисток и дал подряд несколько двойных свистков, означавших сигнал тревоги. Рассчитывать, что поблизости найдется городовой или караульный из дачного поселка с медной бляхой, не приходилось. Сигнал вызывал обер-кондуктора.

Кукульский с Малочаевым присмирели, а барышни поглядывали на чиновника сыска с некоторым интересом.

– Довожу до вашего сведения, дамы и господа, что выдвигать обвинения никому не позволено, – продолжил Ванзаров. – Сыскной полицией открыто расследование причин гибели господина Квадри и мадемуазель Новоселовой. Вам ясно?

Господа послушно закивали. А Петрушина с Лапланди освободились от объятий. На всякий случай.

– Никто не смеет удаляться отсюда без моего ведома.

– Позвольте узнать причину? – спросил Кукульский.

– Вы являетесь свидетелями преступления. Или подозреваемыми. До выяснения истинных причин.

Подбежал запыхавшийся обер-кондуктор.

– Что… случи… – начал он и заметил лежащие тела. – О господи… Господин Квадри… Какое несчастье… Еще и девушка… Что же это…

Ванзаров остановил поток чувств, отдав приказ: на всех парах паровозик несется в Сестрорецк, там обер-кондуктор хоть из постели достает станового пристава и мигом возвращается обратно. На все – не более часа.

Козырнув, обер-кондуктор побежал к составу.

– А как же мы? – робко спросил Малочаев.

– Куда нам деваться? – добавил Кукульский.

– Может, в ближайшую деревню пойдем погреться?

– Или хоть к буфету вернемся.

– Замерзнем, не иначе…

– Вы – охотники. Охотники не замерзнут, – отрезал Ванзаров. – Отсюда никто не уйдет. Прошу разойтись друг от друга на десять шагов. Находиться так, чтобы я видел. Любая попытка скрыться будет расценена как признание вины. Нарушитель будет объявлен в полицейский розыск. Прятаться в столице невозможно. Беглеца найдут к вечеру… Мадемуазель Петрушина, прошу со мной…

Он отступил к сугробу, из которого так удачно выбрался Тухля.

Паровозик дал сигнал отправления.

Петрушина пошла к Ванзарову. Она оглянулась, ища одобрения или поддержки. Лапланди и господа, недавно столь приятные, старательно отворачивались. Теперь каждый был сам за себя.

* * *

Ванзаров рассматривал барышню молча в упор. Что всегда производило нужное впечатление. Когда буравят взглядом, будто мысленно говоря: «Все-то я про тебя, голубушка, знаю, вижу до дна», невольно хочется покаяться во всем, что делала или не делала. Редкие барышни способны были ответить такому взгляду. Одних уж нет, а те далече. Как говорят в поэтических выражениях. Нам до них дела нет.

– Вы не актриса, не бланкетка, – сказал Ванзаров, когда девушка начала мелко подрагивать, не только от страха. – Не учительница, не работаете на телеграфе. Не прачка и не модистка…

– Откуда вам известно? – Петрушина робко подняла глазки.

– Сыску все известно, – ответил он, чтобы не раскрывать совместный фокус мгновенного портрета и психологики: о занятиях юной барышни говорят ее ручки. Лучше паспорта. – Вы гувернантка или компаньонка.

Она кивнула.

– Живете в Сестрорецке, летом нанимаетесь к состоятельным дачникам, зимой заработков нет.

– Все верно, господин полицейский.

– Квадри нанял вас на воскресную охоту. Платит красненькую?[42]

– Червонец, – тихо ответила Петрушина.

– Что обязаны исполнять за эти деньги?

– Ничего постыдного, – поторопилась она. – Гуляем, ну обнимемся, ну выпить с ними… Разве только легкий поцелуй… Никаких глупостей… Я не проститутка…

Пришла ненужная мысль: в снегу и медведи любовью не занимаются. И волки. И даже зайцы. И лисы, наверное… Куда уж воскресным охотникам со зверями тягаться. Чего только в голову не придет. Все из-за Тухли. Ванзаров отогнал всякую чушь.

– В этот раз были особые условия?

Петрушина покачала головой:

– Ничего такого. Все как прошлой зимой…

– Квадри говорил, что в компании будет новенький, на которого надо обратить внимание?

– Не было такого. Только почему вы, господин Ванзаров, Виктора Андреевича поминаете? Это Любушка Новоселова нас с Надей Лапланди в прошлую зиму наняла и теперь. Она расчет делала… Бедная, как жалко ее…

Этот момент логика отметила.

– Чем занимались с Кукульским? – спросил Ванзаров.

– С Игнатием то есть? Просто погуляли по леску…

– Когда он выстрелил?

Барышня засмущалась.

– Ну, поцеловал и пальнул… У них такая традиция.

– Кукульский отлучался?

– Все время были вместе, – последовал уверенный ответ.

Отпустив гувернантку, Ванзаров крикнул Лапланди. Девушка подошла с видом, будто намерена держаться до конца. Суровое молчание и мороз пыл поубавили. Барышня была готова.

– Проживаете в Сестрорецке, дружите с мадемуазель Петрушиной?

Она дернула плечиками.

– Что в этом такого?

– Госпожа Новоселова рассчиталась за нынешнюю охоту? – продолжил Ванзаров тоном, будто ему известно все и даже больше.

Лапланди поежилась, морозец свое дело знает.

– У нас уговор: деньги вперед… Сами понимаете…

– Что она говорила вам про новичка в компании?

– Про этого тюфяка? – Барышня сморщила носик. – Люба смеялась, сказала: как увидел ее, чуть с ума не сошел. Просила заняться им, чтоб не мешался под ногами. Но меня Петенька по старой памяти забрал… Не вышло помочь подруге…

– С этим тюфяком, как вы выразились, Любовь Новоселову познакомил Квадри?

– А кто же еще, – с некоторым вызовом последовал ответ.

– Малочаев долго искал вас в лесу?

– Что искать, место знакомое… Прибежал, чуть в сугроб не упал… Так мечтал обняться…

– Крепкий поцелуй?

Она хмыкнула, будто это была ее маленькая и приятная победа.

– Петенька такой горячий…

– При вас Малочаев выстрелил из ружья?

– Так пальнул, чуть не оглохла…

– Вас кто-то видел вдвоем?

Вопрос показался странным.

– Чего за нами следить? Все по своим уголкам разошлись…

– Заметили Квадри с Новоселовой?

– Нет, – твердо ответила Лапланди, – не до того нам было.

Конечно, охотник и спутница были слишком заняты друг другом.

Мадемуазель отпустили, на смену был призван Кукульский. Биржевой игрок старался держаться решительно, но выходило не слишком убедительно. К общению с полицией он явно не привык. Просил обращаться к нему Игнатий Карлович.

– Господин Кукульский, в ваших интересах отвечать честно, – начал Ванзаров так, чтобы поджилки затряслись. – Убиты двое. Убиты преднамеренно. Это не ошибочный выстрел, не несчастный случай, не драма на охоте. Убийство задумано и исполнено дерзко, с холодным расчетом. Вам достаточно ясно?

Игнатий Карлович проглотил что-то большое, застрявшее в горле.

– Разумеется… Мне скрывать нечего, – пробормотал он.

– Каким образом в вашей компании оказался господин Тухов-Юшечкин?

Кажется, Кукульский ожидал нечто более трудное. Рано обрадовался, трудности впереди.

– Видите ли… Дело в том… Впрочем, теперь секреты ни к чему… Ваш приятель, простите, господин Тухов, вложил крупную сумму в акции по совету Виктора Андреевича. Вложил в биржевое общество на паях, которым владеет Квадри…

– Насколько крупную?

Сумма была названа шепотом. И не зря. Тухля отдал все, что не успел проесть за пять лет семейной жизни. Буквально до копейки. Он стал нищим. Но еще не догадывается об этом.

– Такого важного клиента у нас принято… Принято дружески поддерживать, – продолжил Кукульский.

Нельзя сомневаться, что Тухлю водили за нос крепко.

– Акции, в которые господин Тухов вложил средства, прогорели, но ему об этом неизвестно, – сказал Ванзаров, чем вызвал смущенную улыбку жулика.

– Я бы не стал так прямолинейно… Биржевая игра – это падения и взлеты… Взлеты и падения… Все еще может вернуться с большим барышом…

– Сейчас господин Тухов разорен. И общество господина Квадри. Но вы с Малочаевым не являетесь пайщиками этого общества?

– О нет! – с радостью согласился Кукульский.

– Приводите ему клиентов?

– Бывает…

– Получаете за это процент?

– Мы деловые люди…

– Посоветовали господину Тухову вложить деньги в акции Квадри.

Жулики наживались на жуликах за счет наивных тюфяков. Кукульский понял, как глубоко и окончательно влип.

– Вы неверно поняли… – попытка оправдаться была не слишком резвой.

– Трудно не понять очевидное, – ответил Ванзаров. – Ваш внезапно заболевший приятель, господин Семеновский, имеет деловые отношения с Квадри?

Прежде чем ответить, Кукульскому понадобилось тщательно вздохнуть.

– Видите ли… Паша… Павел Михайлович фактически владелец общества… Формально Виктор Андреевич не передал ему свою долю, но…

– В случае смерти Квадри общество получает Семеновский.

– Со всеми долгами и… долгами, да, – поспешил уточнить разговорившийся охотник. – Сейчас на бирже не лучшие времена… И у нас, и в Москве…

– Но акции могут вырасти?

– Разумеется… На то и биржевая игра…

– Слышали крик о помощи?

Резкий поворот в разговоре сбил с толку.

– Крик о помощи? – переспросил Кукульский.

– Было два крика: первый «Помогите!», второй на латыни.

Биржевик решительно покачал головой.

– Ничего такого не слышал.

– Заблудились в лесу?

– С чего взяли, господин Ванзаров?

– Вышли с барышней не к поезду, а к этой полянке.

– Наше обычное место встречи! После… э-мм… прогулки собираемся здесь и компанией направляемся к буфету. Да хоть у Петеньки спросите…

– Вы свободны.

Покинув натоптанный снежок с большим облегчением, Кукульский уступил лобное место Малочаеву. Охотник за деньгами наивных тюфяков вел себя смирно, как нашкодивший гимназист.

– У господина Семеновского слабое здоровье, часто болеет, – сказал Ванзаров столь уверенно, будто знал. Чем вызвал недоумение.

– Это кто ж такое выдумал? – ответил вопросом Малочаев. – У Паши бычье здоровье, перепьет любого… Не помню, чтоб у него насморк был. Не говоря уже о зимней инфлюэнце[43].

– Что же он захворал так неудачно?

– Ума не приложу, – развел руками биржевой игрок. – Уж так Паша хотел открыть сезон, столько разговоров…

– Объясните простую арифметику, – начал Ванзаров. – В компании четверо охотников: вы, Кукульский, Квадри и Семеновский. А приглашено всего три барышни. Господина Тухова в расчет не берем. Или господин Семеновский не любит целоваться с девицами?

– Да что вы! – Малочаев праведно возмутился. – Паша юбки не упустит. Такой ходок по женскому полу… Как только жена его терпит…

– Тогда почему три девицы?

Вопрос, простой с виду, оказался вдруг неразрешимым. В чем Малочаев признался.

– В таком случае сделаем вывод, – продолжил Ванзаров. – Господин Квадри еще вчера знал, что Семеновский не поедет. Платить лишнюю десятку не хотел, мадемуазель Новоселову наметил для господина Тухова. Сам же в этот раз готов был потерпеть. Ради удовольствия важного клиента.

Оставалось только согласиться. Что Малочаев и сделал.

– Странно, что Паша так себя повел, – добавил он.

– Странно другое: на три двустволки было четыре двойных выстрела, – сказал Ванзаров.

– А ведь ваша правда… Кто же это стрелял?

Вопрос повис в воздухе, да там и замерз. На морозе и не такое бывает.

– Господин Семеновский хорошо стреляет?

– Отменно… Среди нас – он один настоящий охотник… Постойте, вы намекаете…

Ванзаров предпочел ответить молчанием. Чем привел Малочаева в сильное волнение.

– Ну знаете… Нет, не может быть… Что за чушь… Как хотите, но не поверю, что Паша убил Виктора Андреевича… Они ведь друзья, как братья.

Чиновник сыска не стал пояснять, сколько верных друзей убили друг друга за меньшее. За куш получить биржевое общество, пусть и тонущее, можно решиться на многое.

– Господин Ванзаров, позвольте просить о любезности? – самым душевным тоном начал Малочаев.

– Не хотите, чтобы про шашни на охоте стало известно вашей жене? И жене Кукульского?

– Рад, что понимаете это обстоятельство… Как мужчина мужчину… Буду крайне обязан.

Ванзаров невольно подумал: в чем может выразиться благодарность биржевика? Нет уж, лучше деньги раздать нищим. Да вот хотя бы Тухле. Он их потеряет с не меньшим успехом.

– Ничего не могу обещать, – ответил Ванзаров.

Паровозик громко сообщил о прибытии. Не прошло пары минут, как показалась фигура в цивильном черном пальто, которая торопливо приближалась. Становой пристав 3-го стана, коллежский асессор Толин военного чина не имел, а потому носил гражданскую одежду. Он поздоровался с Ванзаровым за руку на правах знакомого и осмотрел место происшествия. Впрочем, не слишком старательно.

– Родион Георгиевич, вы-то как здесь оказались? – спросил он, отвернувшись от погибших.

– Случайно, Василий Семенович. Друг позвал на воскресную охоту.

– Надо же какое счастливое совпадение. Я уж подумал: сыск так навострился, что раньше нас прибывает… Что ж, такое несчастье: погиб наш уважаемый Виктор Андреевич… Да еще девица с ним. Как бывает на охоте: случайный выстрел?

– Не в этот раз, – уклончиво ответил Ванзаров.

Толин насторожился.

– Намекаете?

– Говорю напрямик. Случайным может быть один выстрел. Два – нет.

– Кто-то из… – Становой пристав выразительно оглядел троих мужчин и двух промерзших барышень.

– Подозреваемый есть, но доказать не могу. Пока не могу. Вас не затруднит проверить: у Квадри ничего не пропало?

Не слишком охотно Толин вернулся к телам, Новоселову вниманием обошел, а Квадри осмотрел, не нагибаясь.

– Перстень фамильный на месте, – вернувшись, доложил он. – Цепочка с брелоками, он гордился ими… Заколка в галстуке… Да и пальто его, такое приметное… Ружье, правда, другое, у него великолепный «Штуцер-Экспресс», наверное, решил зимой поберечь…

– Уверены? Больше ничего?

– Нет-нет, внешне ничего не пропало… Позвольте при людях карманы не досматривать. Не думаю, что убийца кошелек стащил.

С таким выводом Ванзаров согласился.

– Близко были знакомы с Квадри?

Вопрос приставу не слишком понравился.

– Друзьями не были. Городок наш маленький, все на виду, Виктор Андреевич летом частенько заезжал, человек открытого характера, общительный, веселый, в ресторане праздновал.

– Вам известно, что Квадри фактически разорен?

Толин мотнул головой.

– В такие обстоятельства меня не посвящал… Да и виделись мы с ним давненько, в августе или июле, – будто оправдываясь, добавил пристав.

Он быстро свернул неприятный разговор, спросив, как поступить с погибшими, если сыск ведет дело. Ванзаров спросил разрешение отвезти тела в столицу, чтобы Лебедев установил наличие или отсутствие пороховых следов. Пристав обрадовался: иначе ему пришлось бы доставлять в город самому, у них в участке мертвецов держать негде.

При помощи обер-кондуктора Толин отнес погибших в прицепной вагон, попросил сообщить, когда будут результаты.

Под конвоем Ванзарова охотники и барышни прошли в первый вагон. Тухля был задержан на подножке и спущен на снег.

– Почему скрыл, что был знаком с Новоселовой и на охоту поехал ради нее?

Друг был печален.

– Прости, Пухля, я совсем запутался… Она так похожа на… на… – договорить он не смог, слезы задушили. Брошенный муж скучал по своей половинке ужасно. Искал хоть какую-то замену. Нельзя осуждать. – Ты везешь меня в тюрьму?

– Там видно будет. – Ванзаров подтолкнул его в спину. – Залезай в вагон, каторжник. И помалкивай…

Буфетчик укладывал в большой сундук графинчики и тарелки с закусками. Он знал, что случилось, кто перед ним, виду не показывал, с расспросами не приставал.

– Что, господин хороший, не желаете ли на дорожку?

Ванзаров не отказался. Бурак рябиновки первой рябины пришелся как нельзя кстати. И сардинка следом.

– Благодарю, Анакреонт, за угощение…

– Таким господам мы завсегда рады… Приезжайте, сделайте милость…

– Быть может, как-нибудь… Каким образом сундук и стол сюда доставляете?

Наивности доброго барина Анакреонт улыбнулся.

– На подводе везем летом, теперь на санях… Когда как, по сезону.

– Сегодня, когда привозил, не приметил кого-нибудь постороннего вон там, – Ванзаров показал в сторону леса на перекресток дорог.

– Вроде торчал какой-то извозчик на высоких санях… В тулуп закутался, будто спал… Да мне дела нет… Своих забот полон рот… Приезжайте, будем рады…

Ванзаров зашел в вагон, обер-кондуктор дал сигнал к отправлению. Пассажиры расселись по лавкам раздельно. Тухля забился в дальний угол. От молчания было холодно. Что Ванзарова устраивало.

Паровозик дал гудок, вагон тронулся.

* * *

Поезд прибывал, потихоньку подкатывая, тормозя и солидно пыхтя паром. Вздрогнул и замер окончательно. Под фонарным столбом встречал по-прежнему пустой перрон. За ним виднелось здание вокзала и привокзальная площадь. В сезон на ней толпятся пролетки. Но не сейчас. Зная зимние повадки пассажиров, извозчики объезжают стороной загородный вокзальчик, предпочитая вокзалы солидные, где всегда найдется кого подвезти.

На площадь влетели узкие сани, в каких хватит места для двух пассажиров, лихо развернулись и встали как вкопанные. Управлял санями мужик, утонувший в овчинном тулупе под малахаем. Откинув теплое покрывало, с саней сошла дама и торопливым шагом направилась к перрону.

– Неужели Клавдия Прохоровна, – глядя в окно, проговорил Малочаев. Он приподнялся с соседней лавки.

– Жена господина Квадри имеет привычку встречать мужа после охоты? – уточнил Ванзаров.

– Что вы… Впервые такое… Неужто почувствовала…

Ванзаров вышел в проход между лавками.

– Прошу внимания, – начал он и подождал, пока все взгляды устремятся к нему. – Официально заявляю, что для расследования в данный момент каждый из вас является подозреваемым. Вина кого-то одного или всех вместе не доказана. Но не доказана и невинность. Ни у кого из вас нет алиби. Господина Квадри и мадемуазель Новоселову мог убить и господин Кукульский, и господин Малочаев, войдя в сговор с вашими спутницами. Или совместно, покрывая друг друга.

Возмущение биржевых дельцов было пресечено быстро и жестко.

– Равное подозрение лежит на господине Тухове-Юшечкине, – продолжил Ванзаров, не замечая жалобных вздохов Тухли. – В дороге вы, господа, предъявили для досмотра патронташи, в которых недостает по два патрона. В ваших ружьях по две пустые гильзы. Это ничего не доказывает. Выстрелов было четыре. Два патрона, которыми убили Квадри и Новоселову, могли находиться у кого-то в кармане. Это простейшая уловка… То, что вы оставили стреляные гильзы в стволах, как раз на это явно указывает… Прошу не перебивать… Вы будете доставлены в ближайший полицейский участок, где собственноручно напишите подробные показания: где и что делали… Никто не имеет права покинуть вагон без моего разрешения. Вы считаетесь задержанными сыскной полицией до выяснения. Пока это не арест.

Попытка нового бунта не угрожала. Охотники с барышнями были напуганы достаточно. О Тухле и говорить нечего. Главное, чтобы он не начал каяться и просить прощения. Ванзаров попросил обер-кондуктора выпустить и запереть за ним дверь. Он вышел на перрон, когда дама в меховом полушубке и шапочке-пирожке с вуалью подошла к вагону.

– Мадам Квадри?

Дама вздрогнула, но женским взглядом оценила коренастую фигуру с модной шапкой на челе.

– Что вам угодно? – спросила она. В голосе слышалась напряженность.

– Ищете вашего мужа?

Она отстранилась на шаг.

– Кто вы такой? В чем дело? Что вам нужно?

– Сыскная полиция, чиновник Ванзаров, – ответил он, чуть поклонившись. И полиции знакома вежливость. Иногда. Кое-где. Порой…

Дама обхватила хорошенькое ухоженное личико ладонями в лайковых перчатках.

– О боже! Это правда…

Ванзаров предпочел, чтобы события развивались сами.

– Это правда… Виктор Андреевич погиб… Какой ужас… О нет…

Клавдия Прохоровна не справлялась с волнением. В окна вагона смотрели друзья мужа. Но утешить вдову не могли. Или не слишком хотели.

– Откуда вам стало известно? – спросил Ванзаров, заслоняя спиной слишком любопытных.

– Я получила телеграмму, в которой сообщалось, что мой муж погиб, – продолжила она, еле сдерживая слезы.

– Могу взглянуть на телеграмму?

– Она осталась дома… Я так испугалась… Бросилась собираться… Примчалась сюда… И это правда… Какая трагедия…

– В телеграмме было указано, что именно случилось с господином Квадри?

– О нет… Одна строчка: «Ваш муж погиб на охоте». Я не могла ждать, примчалась на вокзал, даже не зная, когда прибудет поезд…

– С какого телеграфа и в котором часу была отправлена телеграмма?

– Я не знаю! – трагически вскрикнула бедная женщина. – У меня все поплыло перед глазами… Где Виктор Андреевич? Где его тело…

Ванзаров указал на второй вагон.

Мадам Квадри покачнулась, но устояла.

– Могу взглянуть на него?

– Не рекомендую. Такое зрелище вам не по силам, мадам…

– Я должна… Должна… Я справлюсь… Прошу вас…

– У вашего мужа фактически не осталось лица, – аккуратно сказал Ванзаров.

Вдова издала тяжкий вздох.

– Все равно… Я должна… Вы позволите забрать его личные вещи?

– Какие именно?

– Фамильный перстень, цепочку с брелоками, заколку для галстука… Не хочу, чтобы они пропали в мертвецкой… Вы же понимаете, что там не побрезгуют украсть… Эти вещицы будут хранить память о моем дорогом муже…

– Примите мои самые глубокие сочувствия, – сказал Ванзаров с поклоном. – Надеюсь, жизнь господина Квадри была застрахована?

– О да, – ответили ему с тяжким вздохом. – Виктор Андреевич заключил договор со страховым обществом «Россия» только в декабре… Как чувствовал… Я отговаривала его, но он настоял… Говорил: если со мной что-то случится, ты не будешь нуждаться, дорогая… О мой драгоценный муж…

– Господин Квадри должен был сделать первый взнос.

– Конечно, это обязательно, чтобы страховой договор вступил в силу.

– Страховая выплата предполагает сумму тысяч сто, вероятно?

– Триста тысяч… Он сказал: чтобы ты не знала нужды… И вот какая трагедия… Мне не нужны эти деньги без него… Пустите меня к нему, прошу вас…

На уговоры и слезы чиновник сыска не поддался. Проявил редкую черствость, холодность и бессердечие, можно сказать. К мужу не пустил. Зато заставил войти в вагон с живыми пассажирами.

– Прошу прощения, – остановил он даму, которая оказалась в тамбуре. – Держите собственный выезд с санями?

– Что вы… Это слишком дорого… Наняла извозчика…

Ванзаров поманил обер-кондуктора и потребовал никого не выпускать, пока он не вернется. Возражения, что на железной дороге так нельзя, без разрешения начальства не может держать состав, пассажирский поезд – не тюрьма и так далее, были отвергнуты. Заглянув в вагон, где друзья сторонились безутешной вдовы, Ванзаров рявкнул:

– Господин Тухов-Юшечкин, на выход!

Тухля шагнул на перрон как на эшафот.

– В тюрьму? – с надеждой спросил он.

Его молча подтолкнули вперед.

Они подошли к саням.

Возница, укутанный воротником и шапкой, глянул и отвернулся.

– Эй, ямщик, отвезешь на угол Офицерской и Львиного переулка, – сказал Ванзаров.

– Дожидаюсь, – буркнул голос из меха.

– Пассажирка твоя не поедет. – Ванзаров пихнул Тухлю в сани, залез сам и укрыл себя и друга теплом. – Плачу гривенник. Трогай…

Мужик дернул поводья, крепкая лошадка послушно повернула и не спеша побежала по заснеженной улице к переезду по льду Большой Невки.

Ванзаров никак не мог устроиться, ерзал, толкая Тухлю.

– Признавайся, злодей, – сказал он, угомонившись, – в декабре вложил деньги в акции Квадри?

– Откуда ты узнал? – спросил друг так, будто ему показали фокус, когда из руки вырастает цветок.

– Логическое заключение. В декабре Квадри купил страховку на триста тысяч. Он был разорен, нужно было внести страховую премию. На это пошли твои деньги. А тебе было сказано, что вложился в акции.

– Не может быть! – при всей безалаберности Тухля был глубоко порядочным человеком. Он верил, что вокруг только честные люди.

– Это единственная причина, зачем он устроил так, чтобы ты выглядел виновником двойного убийства.

– Не может быть, – повторил Тухля. Из головы у него выскочила даже подходящая латинская цитата.

– Sanctus sipmlicitas[44], – подсказал Ванзаров. – Каким по счету выстрелом были убиты Квадри с Новоселовой?

– Откуда мне знать? Я слышал три, выходит мой – четвертый.

– После того как тебя позвали на помощь, выстрелов не было?

– Нет…

– Вывод: смертельный выстрел был третьим.

– Почему?

– Потому что после первого или второго тебя на помощь не позвали.

– И что такого?

– После третьего выстрела ждали твоего, четвертого, чтобы в тишине ты услышал призыв. Смертельный – третий. Логично?

– Sic[45], – ответил Тухля, завороженный.

– Кто мог позвать на помощь, если у Квадри было разворочено лицо, а у Новоселовой – горло? – продолжил Ванзаров. – Только тот, кто убил их. Ему нужен был наивный неумеха, который сам признается, что выстрелил не глядя в сторону и случайно убил. Для чего? В этом случае страховка вступает в силу: это не самоубийство, а убийство, лишение жизни. Убитого хоронят, безутешная вдова получает триста тысяч. Хватит до конца ее дней. Про Новоселову никто не вспомнит.

Сани тряхнуло на колдобине. Ванзаров успел поймать Тухлю, вернуть на место.

– Позволь… – Спасенный друг обрел способность думать. Это он умел делать не хуже Ванзарова. Для человека, не служащего в сыске, конечно. – Выходит, жена Виктора Андреевича приехала и убила обоих? Чтобы получить страховку?

– Разумный вывод, Тухля, – подбодрил Ванзаров. – Ты знаком с господином Семеновским?

– Нет… Слышал о нем, но не видел. При чем тут он?

– Логично предположить, что Семеновский телосложением, ростом, возрастом и цветом волос схож с Квадри. В чем нет ничего необычного: люди бывают похожи. А если надеть на Семеновского приметное пальто, перстень, заколку, цепочку с брелоками, на голову тирольскую шапочку, отличить будет трудно.

– Зачем такой маскарад? – блеснул умом Тухля.

– Розыгрыш друзей: охотники с дамами выходят из леса, видят Квадри с Новоселовой, правда со спины, они идут первыми к поезду и буфету, и там шутка раскрывается: оказывается, это Семеновский. Смех, шутки, тосты. Семеновский не мог отказаться от милой шалости. Участвовал с удовольствием. Вдобавок является Квадри со своим «Штуцер-Экспрессом».

Ванзаров выдернул из щели между спинкой саней и сиденьем нечто длинное, завернутое в рогожку. Развернув материю, вынул ружье и понюхал.

– Свежий порох, – сказал он и разломил стволы. – Гильзы на месте… А вот и пропажа…

– Это что такое? – спросил Тухля.

– «Штуцер-Экспресс», знаменитое ружье. Господин Квадри отдал его в починку подкрутить винт.

– Неужели забыл в санях?

– Тухля, пошевели мозгами…

Пока друг занимался столь полезным занятием, из-под диванчика саней Ванзаров достал патронный подсумок.

– Пристав Толин не заметил пропажи, – сказал он.

– Не понимаю. – Тухля рассматривал двустволку, так ничего не нашевелив в мозгах. А все потому, что не служит в сыске. – Если ты полагаешь, что Семеновский переоделся в пальто Квадри, нацепил его драгоценности, кто же стрелял?

– Вопрос важный. Важнее другой: с какого расстояния были выстрелы? – заметил Ванзаров. – Чтобы дробовик нанес такие раны, нужно стрелять вблизи, причем быстро, точно и умело. Ты же сегодня впервые держал в руках оружие, что могут подтвердить многие. В момент своего выстрела находился на расстоянии, с которого и воробья не подстрелишь. На это будет указано присяжным на суде.

– Ну, спасибо, Пухля, снял камень с души… Так кто же стрелял? Вдова?

– Стрелять мог человек, которому Семеновский доверял как другу и компаньону. Которому сам передал заряженный «Штуцер-Экспресс». И получил заряд дроби в лицо. Он умер почти мгновенно. Мадам Квадри опознала бы своего мужа, да и все охотники подтвердят. Пристав Толин опознал его по внешним приметам. И даже обер-кондуктор. Никаких сомнений, кто погиб. После похорон вдова утирает слезы и получает огромную страховку.

– Зачем же убивать… – Тухля осекся, но нашел силы продолжить, – милую мадемуазель Новоселову?

– Она умерла как самое веское доказательство, что рядом с ней Квадри. Если бы дело открыл становой пристав, для него все было бы очевидно. Семеновского похоронили бы как Квадри и объявили пропавшим без вести. Причина обыденна: компания была разорена, биржевик сбежал от кредиторов.

– Так это Квадри стрелял! – проговорил Тухля с таким удивлением, будто повстречал ожившего Сократа. – Но как Семеновский оказался в лесу?

Сани проехали стрелку Васильевского острова и повернули мимо Александровского сада к Исаакиевской площади.

– Он привез Квадри на санях в тулупе извозчика, – ответил Ванзаров. – Мы его видели, когда ожидали отправления. Поезд шел тихо, обогнать и оказаться в знакомом месте труда не составило. Семеновского в тулупе видел буфетчик, когда привозил стол и закуски.

– Но куда делся Квадри? – спросил Тухля. – Как он выбрался из леса в мороз без пальто и шапки?

– Ему было не холодно, – сказал Ванзаров и похлопал по спине правившего санями. – Виктор Андреевич, сворачивайте на Офицерскую, покажу, где остановиться.

Возница сидел сгорбившись. Глаза Тухли обещали выкатиться на щеки. Он смог только указать пальцем на тулуп. Ванзаров согласно кивнул.

Сани доехали до полицейского дома, в котором находится 3-й участок Казанской части, а на последнем этаже – сыскная полиция. Лошадь встала.

Ванзаров вылез из саней и подошел к человеку в тулупе.

– Слышали достаточно… Вы человек умный и находчивый, наверняка захотите оспорить обвинение, станете утверждать, что никто не видел, как вы стреляли, будете сваливать вину на господина Тухова-Юшечкина, дескать, порох из вашего ружья и его ружья одинаков, докажите, что стрелял именно я. Это лишь усугубит ваше положение на суде. Присяжные упрямства не одобряют. Если напишете признательное показание, будет шанс получить минимальный срок. Что в данном случае для вас выгодно.

– В чем выгода? – спросил Квадри своим обычным голосом.

– Семеновский мертв. Значит, компания – ваша. Со всеми долгами и кредиторами. Страховку, чтобы покрыть долги, вы не получите. Если избежите суда, кредиторы разорвут вас на части. Попав в тюрьму, долги можно списать… Лет через пять-семь выйдете чистым от долгов. Бедным, исхудавшим, но чистым… Будете вставлять в речь словечки воровского жаргона. На некоторых барышень производит впечатление.

Малахай полетел на снег, тулуп распахнулся. Под ним оказался костюм, в котором Квадри отправился на охоту.

– Обдумаю ваше предложение, – сказал он, беззаботно улыбнувшись.

– Для этого у вас будет время в камере, – ответил Ванзаров.

Квадри упруго спрыгнул с козел.

– И как же воображаете себе происшествие?

– Знаю точно. Новоселова вышла из леса к месту встречи. Семеновский сошел с саней. Вы обменялись тулупом и кремовым пальто, надели ему перстень, цепочку с брелоками, заколку. Отдали тирольскую шапочку и карабин. Он вручил вам «Штуцер-Экспресс». Дождались, когда пальнут Кукульский и Малочаев, из одного ствола разнесли лицо Семеновскому, из другого – убили Новоселову. Все произошло мгновенно. Нельзя ожидать, что дружеский розыгрыш обернется смертью… Семеновский и Новоселова вам полностью доверяли. Вы обманули их и убили. Цинично и хладнокровно. Ради того, чтобы исправить финансовое положение. Ваша жена получает огромную страховку, на нее не действуют претензии кредиторов. Она уезжает за границу, и вы вслед за ней. Причем по своему паспорту: пограничной страже никто не сообщит, что в вагоне международного поезда убитый и похороненный господин Квадри. Вас выпустят. За границей вас ждет жена, там начинаете новую жизнь под новой фамилией. Все настолько просто и надежно, что осечки быть не может…

– Да вы сквозь стены видеть умеете! – засмеялся Квадри. – Откройте секрет: что меня выдало?

– Исправить нельзя.

– Пригодится на будущее…

– Раскрою тайну следствия при одном условии.

– Вернуть деньги вашему другу не могу, – поторопился Квадри. – У меня их нет, как вы поняли.

– Об этом не может быть и речи, – взглядом Ванзаров усадил на место Тухлю, который подпрыгнул в надежде получить свое назад. – Твердое условие: пишите признательные показания сейчас и сразу.

Пригладив волосы, сбившиеся под малахаем, Квадри глубоко вдохнул морозный воздух. Будто прощаясь со свободой.

– Что будет с женой?

– Ей грозит соучастие… Но адвокат может доказать, что мадам Квадри ничего не знала про ваше преступление… Они это умеют. Ложь про телеграмму ненаказуема. Под арест до суда обещаю не брать.

– Ну, раз так… Эх, что уж теперь мелочиться. – Квадри протянул руку. – Заключаем сделку… Слово!

Ванзаров ответил рукопожатием.

– Выдают мелочи, – начал он. – Надели тирольскую шапочку мертвому Семеновскому, чтобы ваши друзья не заметили некоторую разницу в прическах. Чего делать нельзя: при таком близком выстреле тирольку должно сорвать с головы ударной волной или при падении тела.

– И только?

– Вам было нужно, чтобы господин Тухов оказался на месте преступления. Рассчитывать, что он выйдет куда надо – нельзя. Вы окликнули его.

– Ну почему же я?

– Кукульский и Малочаев были в дальней части пролеска, они не могли. Кто остается? Только вы. Далее. Вы познакомили господина Тухова с Новоселовой как приманкой, пригласили на охоту и были так заботливы, что захватили для него ружье большого калибра. Зачем новичку давать опасное оружие? Чтобы дробь вашего выстрела было трудно отличить от выстрела из бельгийского «Янсена».

– Что-то еще? – Квадри выражал искренний интерес.

– Совсем немного, – продолжил Ванзаров. – Я назвал вас «ямщик». Ни один столичный извозчик такое оскорбление не стерпит: ямщики – в Москве. И не один столичный извозчик не согласится ехать за десять копеек от Новой деревни до Офицерской. Даже по тарифу в два раза больше будет.

Квадри только руками развел:

– Поймали, нечего сказать. Не ожидал, что господин Тухов пригласит сыщика, не ожидал, что нос так глубоко сунете… На этом все?

Ванзаров покачал головой:

– Вас подвела жадность. Привезли жену, приказали забрать перстень, заколку и цепочку с брелоками. Впопыхах забыли про обручальное кольцо. Надевать Семеновскому свое не имело смысла: обручальное никто не отличит. И вот мадам Квадри умоляет меня отдать ей вещицы, которые будут напоминать о муже, но забывает про обручальное кольцо. В чем причина? Разве скорбящая вдова так поведет себя? Ответ прост: она знала, что убит не ее муж.

Награжден Ванзаров был тем, что Квадри приподнял руки, будто сдаваясь.

– С вами лучше не связываться… Слово сдержу. Куда прикажете?

– В приемное отделение участка, – указал Ванзаров. – Господин Квадри, позвольте вопрос.

– Что уж нам теперь церемониться.

– Вы состоите в членах клуба «Одиссей»?

Квадри прищурился.

– «Одиссей»… Какое необычное, странное название для клуба. Чрезвычайно любопытное. А я должен в нем состоять?

– Полагаю, что да.

– Неужели? Что ж… Вы умеете находить ответы, господин Ванзаров. Попробуйте поискать. Вдруг что отыщется.

Широким шагом Квадри пошел к дверям и скрылся за ними.

Краем глаза Ванзаров заметил, как Тухля пытается улизнуть. Беглец был пойман за локоток.

– Ты куда собрался? Должен написать свои показания…

– Понимаешь, Пухля, я тебе благодарен и все такое, но хочу помочь мадемуазель Лапланди… Она такая милая… Сидит в запертом вагоне. Ужас берет, как об этом подумаю… Позволь, освобожу только ее? И сразу вернусь писать глупейшие показания… В общем Vale et me ama![46] – закончил Тухля как древние римляне подписывали свои письма.

Отпустить Тухлю без присмотра? Он, пожалуй, по доброте освободит из вагона всех задержанных. Потом ищи их.

Вытащив Тухлю из саней, Ванзаров затолкал его в участок, отдал дежурному чиновнику распоряжения относительно саней с лошадью. Она, конечно, соучастница преступления. Но ведь ни в чем не виновата. Жалко животинку. Мороз нынче крепкий.

Поначалу Тухля жаловался на беззаконие, царящее в полиции, потом попросил чаю, уселся на лавке, на которой дожидаются задержанные, выпил полчашки, его сморило, и он не заметил, как заснул.

Ванзарову было не до него. Он наблюдал, как на белом листе появляются быстрые и четкие строчки признания.

Воскресная охота удалась.

Примечания

1

Тюрьма, располагавшаяся на углу Офицерской улицы и Крюкова канала, недалеко от сыскной полиции.

2

Популярный ресторан-кафе на Большой Конюшенной улице.

3

Аэропорт имени Гульельмо Маркони.

4

«Рокко и его братья», фильм Лукино Висконти.

5

Варвара и портье обмениваются названиями знаменитых итальянских фильмов.

6

«Скупой рыцарь. Маленькие трагедии», А.С. Пушкин.

7

25 рублей.

8

Завещание частного лица.

9

Что за наглость! Между прочим, лучший летний костюм Ванзарова. Хоть и старый.

10

Сарагосские ворота – остатки средневековой крепостной стены Болоньи.

11

Моя дорогая (ит.).

12

Доброе утро (ит.).

13

Спасибо (ит.).

14

Пожалуйста (ит.).

15

Привет (ит.).

16

Добрый вечер (ит.).

17

Спасибо (ит.).

18

Добрый день (ит.).

19

Карантин – Quarantena, или Quarenta giorni, – «40 дней», срок, который в Средние века должен был выдержать корабль, прежде чем войти в порт Венеции (ит.).

20

Милая (ит.).

21

Brigate Rosse – «Красные бригады» – леворадикальное движение в Италии, которое использовало методы террора против власти и госслужащих. Самая громкая акции – похищение и убийство в 1978 году бывшего премьера Италии Альдо Моро.

22

Колонна – отряд «Красной бригады» в городе.

23

Это желание мое! (лат.)

24

Сделай это, и ты не победишь (лат.).

25

Пришел, увидел, победил! (лат.)

26

Сказано – сделано! (лат.)

27

Имеются в виду: Крестовский, Елагин и Каменный острова.

28

Особый материал, свалянный из поярка – тонкого руна овцы первой осени, первой стрижки.

29

Просторная шапка в виде колпака.

30

Дорогое ружье (350 рублей) немецкой фирмы «И.П. Зауер и сын».

31

Да свершится! (лат.)

32

Зарегистрированные проститутки, работают самостоятельно.

33

Казакин с борами – полукафтан со складками, прямым воротником, без пуговиц, на крючках.

34

Любовная лихорадка (лат.).

35

Поэт, воспевавший в стихах мирские наслаждения: любовь, вино, пиры.

36

Помогите! (лат.)

37

Что сделано, то сделано (лат.).

38

В любом случае (лат.).

39

Нет сомнений (лат.).

40

Моя вина, моя величайшая вина (лат.).

41

Человек человеку бог (лат.).

42

5 рублей.

43

Грипп.

44

Святая простота (лат.).

45

Так (лат.).

46

Будь здоров и люби меня (лат.).

Content

Антон Чиж
Дуэль со смертью

Игра крови

1

2

3

4

5

6

7

8

Пульчинелла

Ужасные сердца

Бригелла

Черный плащ буйволовой кожи

Арлекин

Кто зовет тебя

Щелкунчик

Особенности воскресной охоты в зимний сезон

Примечания