Олег Рой

Наследники

Кладбище надежд

Любые совпадения с реальными именами и событиями следует считать абсолютно случайными.

Автор

Пролог

– Вы когда-нибудь задумывались, в чем секрет популярности? Что ее вызывает?

Вопрос был глупее некуда. С какой стати задумываться о подобной ерунде? Журналисты – идиоты. Даже те, кто никак, никак не может оказаться идиотом! Это профессия такая – быть идиотом. И лишь иногда – полезным идиотом. Потому что без этих словоблудов не обойтись. Никак не обойтись. Хорошее слово – идиот. Емкое. Иди от.

Но вопрос о причинах популярности… тьфу, пакость какая! Откуда он вылез? Вызывает, надо же. Как будто популярность – это дьявол, а он тут сидит и рисует пентаграммы. И слово-то какое скользкое – популярность. Поп да ля-ля-ля, два прихлопа, три притопа! Но ведь совершенно не обязательно отвечать напрямую. Ты усмехнулся и заговорил – мерно, как падают капли в гигантских, выше самого высокого собора, водяных часах. И не водяных вовсе! Верхняя колба переливается металлическим блеском, потому что в ней не вода – ртуть. Да, точно. Слова должны падать гигантскими ртутными каплями:

– Он выглядит обычным человеком. Лишь те, у кого довольно отваги и зоркости, чтобы взглянуть на пространство за ним, видят оставленные им следы. Устрашающе глубокие, словно сама земля подается, проседает, плавится под невыносимой его тяжестью. Беда в том, что сам он не может, не умеет обернуться. Не чувствует собственной тяжести, не видит этих следов, не ощущает подымающегося от них запаха. Непристойно отвратительного, но столь же и притягательного.

По лицу напротив пробежали тени. Искажая, заставляя щуриться, морщиться, гримасничать.

Что, страшно? То-то же! А ведь это и есть – ответ. Это только глупые девки колют себе ботокс – или что они там колют? – чтобы приблизиться к этой, как ее, красоте. Дуры! Думают – хотя думать там нечем, долбят попугайски – что на красоту, как на огонек свечи, летят, летят, летят мотыльки. Идиотки! Притягивает не красота, притягивает мрак. Тот, что таится в глубине змеиного зрачка. И безмозглые макаки, повинуясь этому мраку, делают шаг, другой, третий, все ближе, ближе, и взгляда не отвести… Хорошо ли вам видно, бандерлоги?

Следующего вопроса ждать пришлось долго. Наконец губы, прячущиеся в бликах света и тьмы, шевельнулись:

– Образы, которые вы создаете – как вы добиваетесь, чтобы они были настоящими? Как это у вас получается?

Это было уже не настолько глупо, можно и как полагается ответить.

– Потому что надо не создавать, а жить в них!

– Это полное перевоплощение или вы смотрите со стороны?

Нет, он точно идиот! Перевоплощение! Пришла фея-крестная, махнула палочкой, и тыква превратилась в карету. Ты чувствуешь, что бесполезно, что словами ни до чего, ни до кого не достучаться – и все-таки говоришь, едва сдерживая закипающее раздражение:

– Должна быть живая кровь. Живая, горячая, а не какая-то розовая пластмассовая жижа…

Собственный голос звучит почему-то зыбко, неуверенно, чуть ли не испуганно. И штампы эти пошлые – «горячая кровь», «розовая жижа». Тьфу.

От окна тянет сквозняком, и пламя свечей едва заметно колеблется, блики пробегают по лицу журналиста, и кажется, что тот ухмыляется. Точно, ухмыляется! Да как он смеет! Кто он – щелкопер, строкогон! Никто! Отличное слово в интернетах придумали – журнашлюшка! Ему бы глядеть снизу вверх, робея, трепеща – позволили приблизиться к тому, кому суждена – вечность… Но ухмылка – насмешливая, почти пренебрежительная неоспорима!

Размахнувшись, ты бьешь прямо в ненавистное ухмыляющееся лицо. Удар за ударом, удар за ударом, слыша только слабый хруст. Плевать на боль, что пронзает пальцы, на кровь, выступающую из сбитых костяшек, главное – стереть эту отвратительную ухмылку!

Наконец ты останавливаешься. И улыбаешься, глядя на лицо на полу – в пятнах крови, изломанное, искореженное, изорванное! Вот так!

Это искореженное, изорванное лицо, и боль в разбитых костяшках, и горячий, пульсирующий в горле восторг – вот оно, настоящим! Если бы можно было не просто запомнить – сохранить этот жар, этот восторг, эту силу! Взывать к ней и – пропустив через себя – выплескивать! Чтобы все разинули рты! Хорошо ли вам слышно, бандерлоги?

Возбуждение схлынуло, как горный поток после ливня: только что ярился, бурлил, казался смертельно опасным – и вот уже нет его, пустое ущелье щерится разочарованными, едва влажными клыками скал, между которыми застрял неопрятный мусор канувшего в никуда пикника.

Пустота.

Все эти… репетиции… бесполезны.

Нельзя поднять самого себя за волосы.

Нет.

Вот если бы это лицо было живым…

Пятница, 17 мая

* * *

– Прости, что давно не приходила, – Арина погладила узкий холмик – как одеяло поправила – собрала нападавшие с нависшей сверху березы сережки, но тут же высыпала их обратно в траву, вокруг банки с крупными садовыми ромашками. И веточку, уроненную лезущим сквозь оградку шиповником, добавила. Укололась – и почти обрадовалась этому.

Да, так лучше.

– Прости, – повторила Арина. – Мне так трудно сейчас. И дома, и… вообще. Помоги?

Ветерок шевельнул листву над головой, солнечные блики на сером камне сдвинулись, фотография в каменном «медальоне» улыбнулась – едва-едва. То ли благодарила, то ли утешала.

На Воскресенском кладбище сейчас хоронили так редко, что можно считать никогда. Разве что на семейных участках или уж по очень большим деньгам и связям.

И все-таки из соседней аллейки, из-за старых, но пышных берез, среди которых темнели кое-где невысокие декоративные елочки, доносился слабый, но явственный шум. Едва различимые человеческие голоса и еще что-то механическое, как будто мотор какой-то там работал. Арина покосилась в ту сторону. Сквозь зелень просматривалось что-то серое, массивное. И вспышки какие-то мелькали. Фотографируют? Хоронят какого-то большого человека?

– Ты! – рыдающий вскрик прорезал и березовый шепот, и ропот человеческих голосов, и механический гул. Как молния прорезает и темную облачную тяжесть, и мутную дождевую пелену. Только молния падает вниз, а этот возглас летел в самую вышину. Если бы не деревья, подумалось вдруг Арине, его можно было бы увидеть – острый, пронзительный, болезненно-горячий.

Она поправила ромашки, погладила серый камень, поднялась:

– Прости. Ты же понимаешь, да?

Разросшиеся за десятилетия березы, рябины и боярышник только казались сплошной массой. За кладбищем ухаживали, по крайней мере за этой его частью. На аллейку, откуда исходил шум, удалось пробраться без труда и, главное, без ощутимого урона коже и одежде. Арина, правда, и сама не понимала – зачем ей эти чужие похороны.

Только – похороны ли?

Их порядок установлен давным-давно: служители готовят могилу, потом приезжают скорбящие родственники и друзья, говорят прощальные речи, опускают гроб в яму, засыпают ее землей – и ставят сверху памятник, крест или просто каменную плиту. Но это уже обычно позже, когда могила «осядет». Здесь же памятник – странной формы белый камень – уже стоял, слева от него лежала белая плита, кажется, мраморная. Почему слева, подумала Арина, это же неправильно, плита всегда лежит перед памятником, а тут она почему-то сбоку.

Вокруг толпился какой-то народ, а неправдоподобно маленький, словно игрушечный экскаватор копал яму. Прямо перед этим белым камнем, возле которого курили двое рабочих: брезентовые штаны, жилистые торсы блестят загаром – а ведь еще и май не закончился.

Молодой шатен с правильным, даже красивым, но совершенно незапоминающимся лицом поддерживая, обнимал очень красивую брюнетку. Арина почему-то сразу решила, что кричала именно она. Федра, Медея, Ифигения и все они сразу. Прозрачный черный шарф, соскользнув с гладко зачесанных волос, лежал на плечах строгого серого костюма. И это тоже показалось Арине странным: почему она не в черном? И спутник ее – муж, наверное? – тоже в сером костюме, только чуть темнее. И женщина постарше рядом с заплаканной красавицей – тоже с черным шарфом на голове, но платье у нее, хоть и строгое, но лиловое. Время уже прошлось по чеканным чертам ее лица, размывая, смягчая, сглаживая – но сходство было поразительным. Мать трагической брюнетки, к гадалке не ходи. Гладит дочь по руке, а смотрит в сторону. Точнее, в никуда. Взгляд остановившийся, нездешний.

По другую сторону от экскаватора коренастый коротко стриженый дядька негромко беседовал с высоким худым парнем в джинсах и джинсовой же куртке. Тот был похож на лобастого щенка-переростка. Худой, но не тощий. Про таких говорят – мосластый, подумала Арина. Крупный рот, вытянутое «лошадиное» лицо, неожиданно большие, широко расставленные глаза под массивными надбровными дугами и высоким выпуклым лбом, на который свешивались небрежные каштановые пряди. И движение, которым он отбрасывал эти пряди, было таким же небрежным. И как будто знакомым.

Дальше, за березово-ясеневой порослью белел фургончик с логотипом областной телекомпании на борту. Оператор с камерой на плече чуть повернулся к коллеге, что-то спрашивая. Рядом стояли еще какие-то люди, но разглядеть их Арина не успела.

Экскаватор вдруг застыл, подняв ковш. Водитель высунулся из кабины:

– Ну чего? Докуда копать-то будем? До самой Австралии?

* * *

Вчерашний всплеск оставил после себя пустоту, почти беспомощность. Ты смотришь на свои руки: иногда они кажутся красивыми, но – не сейчас. Слабые, неуклюжие, бесполезные… никчемные.

Бросив брезгливый взгляд на неопрятные окровавленные лохмотья – вчера не стал возиться с уборкой, сегодня ошметки, оставленные буйством яростного, буйного, всемогущего потока выглядели жалко, впрочем, это пустяки, подождет – ты вытаскиваешь с книжного стеллажа телевизионный пульт. Черный, длинный, тяжелый, похожий на гроб.

Повинуясь нажатию черной кнопки, ведущая местных новостей, похожая, как все они, на пластмассовую куклу, что-то принимается с полуслова бормотать о каком-то скандале. Ты прибавляешь звук – и в этот момент картинка меняется: вместо пластмассовой ведущей на экране появляется… кладбище! Люди вокруг могилы, знакомые лица…

Не может быть…

Впрочем, почему – не может? Ровно наоборот!

Месяц назад – или два? или, может, три? – глупый ящик показывал очередное бессмысленное ток-шоу. Зоопарк. Даже самый умный человек, попавший туда, выглядит болваном, тупицей, дикарем. Идиотом. Ничего интересного. Интересной показалась мелькнувшая в голове мысль… Где же это?

Ящики стола один за другим обнажали свое содержимое – бумага, бумага, сколько бумаги! Заметки для памяти вперемешку с давно ненужными квитанциями, наброски, мизансцены, эпизоды… Где же, где же оно? Неужели придется искать в компьютере? В тупой, безжизненной, бездушной мешанине железа и странных сущностей, именуемых файлами. От одной мысли о том, что придется копаться в этом хаосе, плечи сводило гадкой липкой дрожью. Как же так? Ты же все сколько-нибудь важное всегда распечатывал!

Вот оно!

Фантазии, говорите? Иллюзии? Ну-ну.

Неужели судьба наконец повернулась, следуя твоим усилиям? Неужели наконец-то случилось то, что должно было случиться?

Понедельник, 20 мая

* * *

– И тут уже я плюнула: заметят не заметят. Хотя там уже всем было не до меня. Оператор с камерой мечется как бешеный слон, репортер его тоже… скачет. Остальные сгрудились вокруг ямы и пялятся. – Арина размашисто мерила шагами приемную: от окна к двери и назад, мимо Евиного стола. – Чистый Гоголь. Ревизор. Немая сцена.

– А я уж думала, у меня глюки! – завканцелярией прижала к щекам ладошки с растопыренными пальцами. Ногти, естественно, короткие, но лак бледно-золотистый, под цвет проблескивающих в темно-рыжей шевелюре светлых, точно выгоревших (крепитесь люди, скоро лето!) прядей.

– Ты чего, Ев, какие еще глюки? – почти искренне удивилась Арина.

– Да этот сюжет с вечера субботы по всем каналам крутят. И я гляжу: там Вершина собственной персоной! Я уж решила, что мерещится, мысли-то почти насквозь про работу, ну, думаю, кранты, уже и в телевизоре всех вас видеть начинаю. Первый раз еще вечером в пятницу показали, ну по нашим, областным, а в субботу и центральные сподобились. И ты там. На заднем плане, но узнать можно. Я даже записала на всякий случай.

Ева нашарила на столе пульт, понажимала. Настенный телевизор, что висел в приемной у окна, мигнул, беззвучное новостное мельтешение сменилось кадрами с кладбища. Люди вокруг могилы, экскаватор, который вдруг останавливается, а люди, словно их магнитом притянуло, оказываются вплотную к яме.

– Вот, гляди! – Ева нажала на паузу. – Ты ведь?

– Ну я, – согласилась Арина, хотя узнать ее в этой размытой фигуре смог бы лишь близкий знакомый, и то с трудом. Но картинка была любопытная, Ева права. Оператор, метавшийся – она помнила – вокруг, как взбесившийся электровеник, в этот момент взял общий план. Интересненько. К могиле кинулись все – да не все. Заплаканная красавица закусила костяшки пальцев, спутник все так же ее обнимал, дама в лиловом стояла все с тем же равнодушным, нездешним взглядом: все это не имеет ко мне никакого отношения. Коренастый стриженый дядька тоже ринулся к могиле, только спину видно. Парень же с лошадиным лицом остался на месте – так же, как красавица и лиловая дама. Стоит, губу чуть прикусил, а глаза… Странный у него взгляд, очень странный.

– Неужели ты не видела? – изображение двинулось, секунд через десять Арина опять оказалась в кадре, теперь в профиль. – Не, я понимаю, ты сама там была, но… Где твоя хваленая следовательская интуиция?

– При чем тут интуиция? И при чем тут, если уж честно, я? Мало ли чего показывают…

Ева выключила запись и уставилась на Арину, пристроив подбородок на сомкнутых кулачках. И через несколько секунд выдохнула с явным облегчением:

– Вершина, ты меня разыгрываешь! Ты, небось, этот сюжет за выходные до дыр засмотрела! А теперь ваньку валяешь: ничего не знаю, починяю примус.

– Ну не то чтобы до дыр… – Арина засмеялась.

– Тьфу на тебя! – Ева укоризненно погрозила пальчиком. – Не любопытно ей, видите ли! Я аж испугалась – подменили Вершину!

– Но ты ведь купилась? Кстати, в наших новостях сюжет самый длинный был, в центральных куда короче. Вот бы полный вариант посмотреть. Не эти сорок секунд или сколько там, а все, что оператор наснимал.

– Ну так запроси да погляди – завканцелярией, она же секретарша Самого, она же «центр управления полетами», изобразила гримаску почти презрительную.

– На каком основании?

– Так Воскресенское же кладбище в нашей подследственности, разве нет?

– Воскресенское – да, а само дело вряд ли, там, на мой взгляд, подследственность чисто полицейская. Вряд ли следственный комитет будут привлекать.

– Подследственность, видите ли! – Ева фыркнула. – Дело-то громкое!

– Вандализм-то? Потому что по факту мы пока имеем только вандализм. Ну еще мародерство можно прицепить, могила-то, получается, ограблена. Гроб, хоть и использованный, какая-никакая, а материальная ценность. Но это уже именно прицепить.

– А все остальное? Шумилин покойный, конечно, не Абдулов или Еввстигнеев, снимался мало, а наш драматический, хоть и супер, но не МХАТ и не БДТ. Провинция-с, – Евины губы сложились в презрительную гримаску, но не к «провинции», а наоборот, к тем снобам, которые «столицы» превозносят как центр мироздания. – Но известный же! Такой актер был! Ты-то его не застала.

– Здрасьте вам! Я вообще-то тут выросла. У Морозова училась между прочим. В Питер уже после юрфака уехала, муж там работал. Собственно, и работает. Вся родня у меня здесь, ты чего? Это ж все в моем личном деле…

Зачем я про Морозова сказала, почти панически подумала Арина. Кто только у него не учился. И любят его все. Когда осенью ему пришлось срочно уехать, переживали. И на кафедру, когда все-таки вернулся, приняли с распростертыми объятьями: такими преподавателями не разбрасываются. Зубр, корифей и вообще легенда следствия. Сочувствовали: все ж понимают, от каких скоропостижных болезней люди так стремительно бегут. Ну да, ну да. Баклушин, узнав о возвращении «легенды» аж с лица спал. Уж он-то знал, что это за «скоропостижная болезнь». До сих пор ходит тише воды ниже травы. Боится, что ответка может прилететь. Оно бы и хорошо, но – не время бучу затевать. Пусть Борька мутит свои делишки, не до него сейчас, пусть все утихнет, пусть все все забудут – не те немногие, кто в курсе, а те, кто ни сном ни духом.

И кто сейчас Арину за язык тянул? Впрочем, Ева, кажется, ее реплику мимо ушей пропустила, сосредоточившись на собственной неприличной забывчивости.

– Ой, чего-то я и вправду ляпнула, не подумав. Слепое пятно какое-то, ей-богу.

Арина вздохнула облегченно:

– Бывает. А Шумилина я помню, как не помнить, девчонкой на его спектакли бегала. Так жалко было, когда он умер.

– Ты как думаешь, Марат этот – в самом деле сын его или заливает, рекламу себе делает?

– Кто ж их, скоморохов, разберет, – Арина вспомнила лобастое лицо, крупный рот, небрежные каштановые пряди: еще на кладбище оно показалось знакомым, но только дома, посмотрев и послушав новости, она поняла, кто этот молодой человек. – Разрез глаз и линия роста волос похожи. Но я не спец. Да и внешнее сходство – это так, в пользу бедных. ДНК надо сравнивать.

– А теперь сравнивать не с чем, да? Раз тело из могилы выкрали…

Ожил Евин селектор:

– С Вершиной лясы точишь? Ко мне! – в голосе полковника юстиции, за глаза именуемого ППШ, звучали отчетливые металлические нотки. Или это из-за динамика так кажется?

Вот как Пахомов узнал? Через закрытую дверь увидел-услышал? Через стену?

* * *

Присаживаться Арина не стала, остановилась у стола, как бы в трепетном ожидании. Только с ППШ эти штучки не проходили.

– Почему сразу не доложила?

– О чем, Пал Шайдарович? Если б там труп оказался, а так…

Пахомов вздернул бровь – не то насмешливо, не то укоризненно. Арине стало немного стыдно. И в самом деле: труп в могиле – ничего удивительного, а вот его отсутствие – совсем другое дело. Контекст – великая вещь.

– Что, вандализм возбуждать?

– Возбуждать погоди. Но доследственную проверку по факту осквернения могилы провести положено.

– А почему мы, а не полицейские дознаватели?

– Потому.

– Понятно, – вздохнула Арина. – Дело взято на контроль и все такое? А там, может, банальное мародерство. Может, у Шумилина часы какие-нибудь сверхценные имелись. Или перстень, к примеру. Хотя не думаю, не та семья. Может, в рамках проверки пройти там с георадаром? Кладбище богатое, теоретически могут и грабители быть.

Полковник усмехнулся:

– Расхитители гробниц.

– Да… – она вздохнула. – Хорошо бы, но вряд ли. Мародеры просто вскрыли бы захоронение, ценности повытаскали и все. Ну, может, закопали бы, следы заметая. Зачем им гроб? Вряд ли он антикварный. Шумилин, конечно, известный актер был, но не саудовский шейх. Или кого там в золотых гробах хоронят.

– Вот именно.

– Значит, дело в этой мутной истории с сыном? Который то ли сын, то ли нет. Могилу-то в пятницу вскрывали ради пробы ДНК шумилинской.

– Уже выяснила? – Пахомов одобрительно кивнул.

– Так точно, Пал Шайдарович. Разрешение на эксгумацию, кстати, областным управлением выдано. А эксперт из некоего независимого криминалистического бюро. Но все лицензии и прочая документация наличествует. Думаю, надо всю семейку аккуратно проверить. Вьюнош этот. Марат Гусев, спит и видит генетическое родство доказать. А вот родне шумилинской этот как бы сын вовсе без надобности, им выгодно отсутствие конкурентов. Но – гроб? Гроб-то зачем?

Пахомов сперва слушал ее рассуждения с одобрительным любопытством, но вскоре мотнул головой:

– Брысь! Иди работай.

* * *

Притворив за собой дверь пахомовского кабинета, Арина остановилась.

У Евиного стола завис посетитель. Не особо взрачный, предпенсионного возраста, под серым замшевым пиджаком что-то светлое, не то футболка, не то джемпер. Жидкие русые (то ли с проседью, то ли изначальный цвет такой невнятный) волосы почти не видны вокруг ленинско-шекспировской залысины от выпуклого лба чуть не до затылка. Серо-голубые глаза немного навыкате и неожиданный на длинном лице вздернутый нос. Сильно вздернутый, словно дядечка к стеклу прижался.

– Арин, побеседуешь с гражданином?

– Я вас узнал! – радостно заявил, развернувшись к ней, дядечка. – Вас по телевизору показывали! Помните, когда то дело обсуждали? Про мальчика в печке. Помните? И в эти выходные во всех новостях про эту могилу рассказывают, а вы тоже там были, я видел! Так что мне именно к вам нужно!

Дело о смерти маленького Вити Кащеева Арина помнила. Но что значит «обсуждали»? Это он про ток-шоу «Несчастный случай», что ли? Так оно чуть не полгода назад было. И сразу – про давешнее кладбище. Где имение, а где вода? В смысле – какая связь-то? Но – ладно. Ева из-за дядечкиной спины что-то показывала ладошкой и делала круглые глаза: забери этого типа. Арина пожала плечами:

– Пойдемте.

На пороге приемной она остановилась, вернулась к Евиному столу. Подняла брови, мотнула головой вопросительно – мол, что за явление?

Ева пожала плечами и сообщила тихо, почти шепотом:

– Говорит, что он зоркий, и у него для тебя есть информация.

– Зоркий? Что за… Псих, что ли?

– Да это вроде фамилия.

– Надо же! Ладно, разберемся.

Оказалось, и впрямь – фамилия.

– Я Рихард Зоркий, – представился дядечка, устроившись на «свидетельском» стуле перед Арининым столом.

И замолчал, глядя на Арину с очевидной, хотя и непонятной надеждой. Точно ждал, что она всплеснет руками, ахнет, расширит глаза в изумлении – какая неожиданность, звезды не ездят в метро и все такое. Черт его знает, может, и правда он – звезда? Знаменитость. Их нынче столько развелось, что не упомнишь. И не «признать» нельзя – обидится. Но – Зоркий? Кроме советского фотоаппарата и вовсе ничего в голову не приходило. И еще почему-то – из-за похожести звучания, должно быть – знаменитый разведчик вспоминался. Рихард Зорге. На разведчика посетитель не походил совершенно. Впрочем, что значит «не походил»? Смешно думать, что разведчики выглядят как-то особенно. Как в том анекдоте: ушанка со звездой и волочащийся следом парашют. К тому же господин Зоркий явно ожидал – или как минимум надеялся – что она узнает фамилию. Так что не разведчик. Может, актер? И тогда он действительно может знать что-то полезное.

– Простите, я… – она изобразила лицом сосредоточенную работу мысли: нахмурилась, даже глаза прикрыла, как будто вспоминала.

Тот, что сидел перед ней, улыбнулся – по-доброму, слегка снисходительно – и принялся перечислять:

– «Охота на завра», «Зачем тебе смерть», «Бремя окрыляет»…

В школьные времена Арина была заядлой театралкой, все шумилинские спектакли знала чуть не наизусть. Что там ставят сегодня, не представляла совершенно. Однако спектакли «Зачем тебе смерть» и «Бремя окрыляет»? Воля ваша, это как-то чересчур. Перечисленные названия больше подошли бы боевикам. Или триллерам. Их сейчас сотнями клепают. И все-таки вряд ли это кино. Нет, не актер на «свидетельском» стуле сидит. Скорее всего, писатель. Она виновато улыбнулась:

– Простите, у меня совсем не остается времени на чтение.

Угадала! Посетитель едва заметно кивнул. И вздохнул – сочувственно так, понимающе:

– Беда нашего времени. Но дело не в этом. Вот вы Дэна Брауна читали?

Арина помотала головой. «Код да Винчи» она, на волне всеобщего ажиотажа, читать начинала, но не осилила – мало того что скучно, так еще примитивнейшие загадки за суперинтеллектуальные головоломки впарить пытаются. Да еще и конспирологией густо присыпают. Увольте.

– Но знаете, кто он такой, да?

– Трудно было бы не знать, когда лет пятнадцать назад из каждого утюга вещали про этот «Код да Винчи», не захочешь, а запомнишь.

– Вот именно! – посетитель почему-то обрадовался. – Сегодня столько всего издается – а еще больше не издается, и не худшего, не худшего! – что невозможно в этом океане выплыть. Только реклама! Это мне, кстати, личный брауновский редактор говорил. На Франкфуртской книжной ярмарке, – гордо добавил неизвестный писатель Зоркий. – Вот так и говорил: пока журналисты вокруг тебя бучу не подняли, никто про тебя и не узнает, будь ты хоть Гомер с Хемингуэем в одном флаконе! Журналистам ведь плевать на стиль, на глубину, на живость – вообще на все, чем силен или слаб текст. Им скандал подавай, жареное что-нибудь! Слышали, может? В Америке даже серийные убийцы книжки пишут! И знаете, какими тиражами это издается? Потому что – жареное, острое, скандальное!

Господи, с тоской подумала Арина, чего ж я так с этим… писателем нянчусь-то? И чего ему от следователя надобно? Завести на современных журналистов дело? Об убийстве литературы?

– Простите, – заметила она довольно строго. – Вы пришли о журналистах поговорить?

– В какой-то степени, – не смутился он. – Вы ведь то дело вели? Ну то, когда вас в первый раз по телевизору показали. Вот, – и выложил на стол мрачноватого вида покетбук с крупными багровыми буквами на темной обложке: «Только пепел знает».

Арина машинально заглянула в выходные данные. Тираж две тысячи экземпляров, подписана в печать… Свеженькая книжка-то…

Зоркий аж руками на нее замахал:

– Не смотрите туда, это неважно! Просто они только сейчас согласились, когда вы все это заново расследовали! А я-то написал еще когда! Два года назад, когда эта история только случилась! По телевизору увидел, не когда вы там были, а в самом начале, и не понравилось мне все это. И… не знаю, как объяснить. Одним духом написал. Словно диктовал кто-то… оттуда. А после уже вы всех на чистую воду вывели. Понимаете?

«Только пепел знает», надо же. В итоге-то действительно именно пепел свое «сказал».

– То есть вы про это написали сразу, когда Витя погиб?

– Н-нет, – медленно, как бы сомневаясь, выговорил Зоркий. – Когда их всех по телевизору начали показывать, ну то есть не всех, потому что этого, якобы убийцу, посадили. Только это же все не так было, вы же знаете! И я посмотрел на них – и написал, как было! Только…

– Издателям не понравилось, что ваша книга противоречит приговору? – ей вдруг стало не то чтобы интересно, но досадливое желание поскорее от визитера избавиться пропало.

– Да-да, именно! – радостно подтвердил визитер. – Мы, говорят, все понимаем про художественное переосмысление реальности, но не надо нам этих ужасов, мы же не в Скандинавии какой-нибудь. Скандинавские детективы, вы понимаете…

– Я в курсе, – она почти хмыкнула. – Мрачный реализм и все такое. Но у нас ведь тоже подобное издается, разве нет?

– Ну… да, – неохотно согласился господин писатель. – Но они сказали, что это пляски на костях и вообще нехорошо, у людей горе и… Но вы же знаете, что на самом деле все было не так, как в приговоре значилось! И вот теперь, когда дело пересмотрели, они тоже согласились…

– Положим, тогдашнюю позицию издательства тоже можно понять. И ваша писательская… – она чуть не сказала «зоркость», но вовремя спохватилась. – Ваша писательская проницательность внушает уважение. Но, в конце концов, книгу-то издали?

– Да вы погодите! Вот, – на стол хлопнулась пластиковая папка с подшитой в нее пачечкой бумаги. Сквозь пластик просвечивали крупные буквы на первом листе: «Рихард Зоркий. С четверга до бесконечности». – Я вам распечатал. Вот, читайте! – он раскрыл папку где-то на середине:

Небо было таким черным, что звезды выглядели не источниками света, а неопрятными крошками на черном бархате. Но тьма, хранящаяся в разверстой могиле, была еще чернее. Только в самой глубине что-то поблескивало. И между чернотой неба и мраком земных глубин смутно, очень смутно, едва-едва светлело пятно надгробного камня.

– Чо-та легкий какой-то… – от склоненной на краю фигуры, невидимой в темноте, шел тяжелый запах.

Руслан передернулся от омерзения. Ничего, скоро все закончится. Надо только немножко потерпеть.

– Мож, его там и нету? – отозвался из тьмы второй голос, такой же отвратительный и такой же вонючий.

– А че? Мож, кто-то раньше нас подсуетился? Слышь, шеф? Вынаем или как?

– Делайте как договорились, – откашлявшись, выдавил Руслан.

Вынутая из могилы земля ссыпалась обратно с тихим шелестом. Он слышал этот шелест – оглушительный, как треск неба после расколовшей его молнии.

– Слышь, шеф, хлебнуть надо. Для вдохновения, – говоривший хихикнул. – Мы ж слышали, у тебя есть. Давай, не жмоться!

Он вытащил из сумки бутылку, протянул в темноту:

– Не перестарайтесь, дело надо сделать. Потом как следует выпьете, – он подумал, что, когда они выпьют, все станет еще более мерзким. Но и более простым.

– Не дрейфь, шеф, мы норму знаем.

Скрип – отвернули пробку. Глухое звяканье – похоже, горлышко стукнулось о чьи-то зубы.

– Бутылку верните, – распорядился он. – После допьете. Еще нести…

– А мы его ща на тележечку, – мерзко подхихикивая, пробормотал тот, что требовал выпивки. – И довезем в лучшем виде.

– В развалины, что ли? – буркнул второй.

– Куда ж еще! Там дирижбомбель сныкать можно, не то что этого… бедного Йорика.

Арина пролистнула несколько страниц, подумав мельком, что готичность повествования призвана, должно быть, скрыть полное его неправдоподобие. Мрак у него, видите ли, полный! Поди-ка, раскопай могилу в полной темноте – да чтоб следов вторжения не оставить. Но вонючий помощничек – бомж, надо полагать? – цитирующий Шекспира – это мило. Хотя тоже штамп. А вонючий голос – совсем прелестно.

Первым словом на открытой странице оказалось «следователь». Да еще с восклицательным знаком. Но с маленькой буквы – значит, это хвост предложения с предыдущей страницы. Она вернулась чуть назад.

Когда все ломанулись к застывшему с поднятым ковшом экскаватору, Руслан не двинулся с места, удовлетворенно и снисходительно озирая сомкнутые спины. Оператор одного из местных телеканалов скакал вокруг, вскрикивая:

– Пропустите! Да пропустите же!

Никто на эти вопли внимания не обращал – все жадно любовались раскопанной могилой, где – сюрприз, сюрприз! – не было главного. Покойника то есть. Руслан едва заметно усмехнулся: жаль, что владелец могилы уже мертв. При жизни-то он, хоть и был популярен, но столь жаркого интереса к своей персоне никогда не наблюдал.

Оператор вытянулся на цыпочках и задрал камеру как можно выше, чтобы снимать сомнительное свое видео поверх голов. Он почти ложился на жирные, в пятнах пота спины любопытных сограждан – но те даже не замечали.

Бараны. Как есть бараны.

Только вдова и дочь пропавшего покойника не участвовали в общем безумии. Стояли с безразличными отсутствующими лицами. Словно происходящее их не касалось. Еще и губками брезгливо подрагивали – как будто не у могилы обожаемого мужа и отца стояли, а возле источающего миазмы вокзального сортира. Дочку, впрочем, даже гримаса не портила. Такой ротик трудно испортить. Хороша куколка! В другое время и при других обстоятельствах Руслан, уж конечно, затеял бы с ней романчик – недлинный, но пожарче. Но – увы. Ему нельзя. С этой – нельзя.

Но в нескольких метрах от сомкнутой нездоровым любопытством толпы вдруг появилась еще одна куколка. Даже и получше дочки. Полная грудь распирает легкий – нараспашку – пиджачок и вовсе уж тонюсенькую майку под ним. Если подойти поближе, небось, и соски видны будут. Но даже отсюда, где Руслан стоял, было заметно, как обтянутая маечкой плоть двигается, так что рассыпанные по плечам смоляные локоны змеино шевелятся – дышала красотка взволнованно. И полные сочные губы поблескивают, и в глубине темных глаз горит жаркий огонь. И попка под тонкими джинсиками – девушка как раз повернулась в профиль – тугая и круглая, как волейбольный мяч. Он сглотнул, прогоняя не ко времени заполнившие мозг картинки. Надо же! Откуда такая взялась? Неужели журналистка? Отличная возможность совместить приятное с полезным…

– Это же Искра… – шепнул кто-то рядом.

Ни фига ж себе искра, целый пожар, саркастически хмыкнул Руслан, и только тут понял, что это – фамилия. Да еще знакомая! В последние полтора-два года ему волей-неволей приходилось следить за прессой. Точно. Илона Искра. Черт побери! Это даже лучше, чем журналистка. Опасно, конечно, но чего ему-то бояться? Это, братцы-кролики, просто сказочно повезло – следователь!

Арину слегка замутило. Даже Эльвира Глушко, первая красавица городского и, пожалуй, областного следствия, не выглядела столь жаркой штучкой, как эта вот «литературная» следовательша. Пусть даже жаркой штучкой она выглядит в глазах персонажа, все равно пакостно.

Первым побуждением было швырнуть опус в жадно взирающего на нее автора. Но – профессиональная этика, черт бы ее побрал! – Арина лишь едва заметно вздохнула, закрывая папку:

– Случай действительно был… впечатляющий, понятно, почему вас это как писателя зацепило.

– Да нет же! – он даже привстал. – Когда могилу вскрыли? В пятницу? То есть два дня назад. А я это написал еще зимой! Когда начались эти пляски – сын или не сын. Только он Марат, а у меня Руслан. Телевизор, конечно, тупой ящик, но там много любопытного можно увидеть.

– Вы хотите сказать, про пустую могилу вы написали до того, как обнаружилось… вторжение?

– Да! – воскликнул он с восторгом. – Как написал, так все и вышло, понимаете? Даже вы там были!

– Понимаю… – Арина задумчиво провела пальцем по углу бумажной пачки, как пролистала. Нет, она кондовый материалист, ни в какую мистику и высшие разумы не верит, но, черт побери, есть совершенно реальные случаи, когда экстрасенсы находили пропавших людей – или их тела. Есть многое на свете, друг Горацио… И, как говорил, кажется, Нильс Бор, подкова приносит удачу независимо от того, верите ли вы в это или нет. В том смысле хотя бы, что кроме познанных законов мироздания наверняка есть и непознанные? Познание-то бесконечно, а? Писатель этот, конечно, со сдвигом, но они, наверное, все со сдвигом: им же приходится верить в создаваемую реальность – иначе выйдет не реальность, а картонная поделка. Еще Пушкин писал кому-то из друзей: «Представь, какую штуку удрала моя Татьяна! Она замуж вышла!» Это про Татьяну Ларину, создание его собственного воображения! О чем это? О чутком прислушивании к выдуманным характерам. Но почему только к выдуманным? Может, этот господин не придуривается? Может, и впрямь… провидит что-то? Если он хороший писатель…

– Я это оставлю, я специально для вас распечатал. Почитайте. Потому что пустая могила – это только начало, понимаете? – с улыбкой сообщил писатель.

– Только начало? И что дальше? – саркастически заметила Арина. – Кого-то убьют?

– Конечно! – писатель затряс головой, словно отбрасывая Аринин сарказм. – И вы же наверняка это расследовать будете! Понимаете, как все одно к одному? Сперва вот это, – он потряс «Пеплом». – И именно вы доказали, что все случилось не так, как сперва выглядело, а так, как я написал! Потом вы же собственными глазами смогли увидеть эту пустую могилу! И опять все, как у меня написано! Это не может быть случайными совпадениями! Это судьба нас сводит, понимаете?

– Судьба? – несколько недоуменно переспросила Арина. – Кажется, такого рода совпадения называются синхронизм, дело, в общем, обыкновенное и известное.

Но «зоркий» писатель опять предпочел не услышать ее реплики:

– Представляете, как за такую историю журналисты ухватятся?

– Журналисты? – Арина почему-то моментально расстроилась, пробудившийся было интерес стремительно угасал, уступая утихшему было желанию поскорее от назойливого посетителя избавиться. – А, ну да, конечно. Это все, что вы хотели мне рассказать?

– Пока да, – с явным сожалением вздохнул господин писатель. – Как только что-то… узнаю, я непременно… А вы пока прочтите, прочтите!

– Да-да, непременно. Спасибо, – слово вырвалось автоматически.

Ей совсем не хотелось его благодарить.

Дверь вдруг распахнулась:

– Вершина, на выезд!

* * *

Дом оказался одним из немногих в этом районе «сталинских»: консьержки не имелось, но высота потолков и чистота просторных лестниц внушала почтение.

В углу площадки между третьим и четвертым этажами располагалась пальма в массивной кадке, рядом – старый, но добротный диванчик. Откуда-то сверху донеслось мелодичное треньканье.

Средняя из трех дверей четвертого этажа была слегка приоткрыта. Возле левой же стоял Стас Мишкин с поднятой рукой – видно, только что нажимал кнопку звонка, пиликанье которого Арина услышала с предыдущей площадки..

Дверь распахнулась стремительным рывком:

– Что вы… Что вам надо? – резко спросила появившаяся в проеме худенькая девушка. Темные, как спелые вишни, очень красивые глаза глядели неприветливо, почти враждебно.

Опер оттарабанил положенный текст про понятых.

Девушка быстро, недоверчиво взглянула на приоткрытую соседскую дверь:

– Нина Игоревна? Да что вы такое… Сперва Жанка трезвонила, ключи ей давай, а откуда у меня? А теперь вы! Вы… вы врете, да?

Мишкин сочувственно покачал головой:

– Увы. Так что, пойдете понятой?

– Нет! – воскликнула девушка. – Нет, я не могу! Как же это? Я же только вчера к ней заходила! С пирожными, с ее любимыми… – она закашлялась.

Стас покосился на Арину. Та кивнула: да, сама с ней попозже поговорю, девчонка-то не просто соседка, а хорошая знакомая, ценная свидетельница. Даже если дело ясное, лишнее подтверждение не помешает.

– А зачем… осмотр? – спросила вдруг ценная свидетельница. – Полиция… Почему? Нина Игоревна разве… я думала… Что-то не так? Она не просто умерла?

– В общем, да, – подтвердил Стас. – Есть вопросы. Поэтому осмотр, поэтому и понятые. Вас зовут-то как?

– Лара… То есть Иллария… Иллария Александровна Лисина… – она судорожно вздохнула. – Я… я, наверное, должна, да?

Мишкин принялся мягко ей объяснять, что присутствовать на всем протяжении осмотра не обязательно, а если ей совсем тяжело, то он кого-нибудь другого найдет, например, вот отсюда – он мотнул головой в сторону двери справа. Но девушка, шмыгнув носом, неожиданно деловито сообщила:

– Там нет никого. Они недавно въехали, сейчас ремонт делают, а сами не живут.

Оставив опера объясняться с соседкой, Арина толкнула приоткрытую дверь, из-за которой доносились негромкие голоса – и судмедэксперт, и криминалист были уже на месте.

– Всем здравствуйте, – доложила она, остановившись на пороге просторной светлой комнаты.

– И тебе не хворать, – хрустально отозвалась Мирская, сидевшая на корточках под покосившейся люстрой, с крюка которой свисал веревочный хвост. Тела за Ярославой было почти не видно, только полная бледная нога торчала слева, да рыжеватые, явно крашеные кудряшки справа.

– Кто она?

– Хозяйка квартиры, Нина Игоревна Шульга, пятидесяти восьми лет, – сообщила через плечо судмедэксперт. – Вон там паспорт ее, можешь сама поглядеть. Паспортные фото, конечно, та еще картинка, да и вид у нашей дамы сейчас не очень презентабельный, но это она. И одета, видишь, по-домашнему. Ну и соседи опять же подтвердили.

– Привет, Вершина, – хмыкнул Лерыч. – Повезло нам, что отопительный сезон уже завершился. Не то и труп бы сварился, и парная тут была бы такая, что никаких следов не найдешь.

– Следов – чего? – тут же спросила Арина. – Есть сомнения?

– Да нет вроде, но ты ж опять будешь требовать, чтоб все до пылинки обследовали. Так-то дело ясное, сама гляди. Шнур-то еще участковый обрезал, подробности можешь сама спросить, у… как там тебя?

Маявшийся у двери дебелый сержант – Арина его не знала – обиженно засопел:

– Сидорчук я. Миша. Михаил то есть, помощник участкового. Мы с Алексеем Степанычем тут… это… Он-то, как вас дождался, ушел, дел много, меня на всякий случай оставил. Может, чего спросить понадобится. А только чего спрашивать, и так…

Тут Арина была, пожалуй, согласна. Все «и так» видно. Веревку с заранее завязанной петлей хозяйка забросила на крюк люстры, а нижний конец привязала к трубе батареи. Встала на стул, сунула голову в петлю и оттолкнулась. Через какое-то время труба не выдержала веса крупного тела, покривилась, треснула. Какая-то вода в системе еще оставалась, потекла, вон, ковер с той стороны еще мокрый.

– Полицию кто вызвал?

– В нижней квартире с потолка капать начало, – вместо сопящего Сидорчука ответил почему-то криминалист. – То есть не то чтобы прямо дождик, но пятно там имеется, я видел. Они сперва сюда принялись звонить, в дверь долбились, а хозяйка не открывает и на телефонные звонки не отвечает. У соседки ключей нет. Вызвали техника с участковым. Мало ли, бабушка довольно пожилая, подумали, воду по забывчивости не закрыла. Или с сердцем плохо стало. Вскрыли квартиру. А тут, видишь, какой натюрморт. Мы уж балкон приоткрыли, да не бойся, я дверь обработал, там нет ничего, а то в этой… атмосфере работать затруднительно.

– Да уж, даже в коровнике не так воняет, – сморщился брезгливо сержант. – Как будто обосрался кто-то.

– Неизвестно, какой ты сам будешь после смерти, – сурово, почти неприязненно заметила Мирская. – Расслабление сфинктеров – дело при умирании обыкновенное. А уж при асфиксии и вовсе почти обязательное. Ну и сам по себе труп тоже не фиалками благоухает. Так что ты бы язык-то свой придержал, товарищ сержант. И вообще, чего ты тут отираешься?

– Ну… так… положено, чтоб участковый… а Алексей Степаныч по делам пошел, меня оставил… Чего это я пойду?

– Тогда рот не разевай, ясно?

Почему Ярослава сердилась, Арине было ясно. Смерть требует как минимум уважения. И если иногда она кажется закономерной – среди крыс в гнилом подвале или в ободранной, типично «алкашной» комнате – то здесь смерть выглядела шокирующе неуместной.

На большом столе справа еще красовались остатки чаепития. Должно быть, того, про которое упоминала девушка-соседка. С любимыми пирожными… Последняя трапеза. Как перед казнью.

Ни о каких экзистенциальных кризисах, депрессии и прочем отчаянии обстановка не говорила. Уютная, обустроенная для удобной жизни комната.

Почти напротив двери, под выходящим на балкон окном, к стене был пристроен еще один стол – длинный, наподобие верстака. Часть его составляла ножная швейная машинка – на «зингер» похожа, подумала Арина – над которой нависала прикрученная слева лампа-гармошка, а перед ней мягкое «компьютерное» кресло. Еще левее, уже вдоль соседней стены, располагался стеллаж с многочисленными дверцами, открытыми полками и ящичками. Под «верстаком» тоже виднелись тумбы с ящиками. Правее «верстака» стоял еще один стеллаж, поменьше левого и не такой затейливый, состоящий только из полок. На двух нижних – пестрые бумажные корешки, не то детективы, не то дамские романы. Среднюю часть занимал плоский телевизор, две полки над ним были заставлены разноформатными и довольно потертыми книгами. К корешкам кое-где прислонялись фотографии в узких деревянных рамках, пейзажные и портретные – жанра «я и Эйфелева башня». Между «Карнавальными масками» и безымянным корешком, украшенным фотографиями вышитых и вязаных элементов, виднелся край еще одной. Арина подцепила его, вытащила снимок.

На фоне утопающего в зелени дачного домика улыбались трое. В женщине справа Арина узнала ту, над которой склонилась сейчас Мирская, только изрядно моложе, еще не грузную, а просто слегка полноватую. Женщина слева выглядела на ее фоне почти худышкой, светлые волосы торчали двумя задорными хвостиками. Мужчина в центре – круглолицый, крепко сбитый – обнимал своих спутниц за плечи, только худенькую, пожалуй, несколько крепче. По-хозяйски обнимал. Арина сразу решила, что перед ней супруги. Интересно, где они сейчас? Расспросить бы. Повесившаяся ночью хозяйка квартиры с ними явно дружила.

Арина сунула рамочку с неприлично радостной фотографией назад, пробежалась взглядом по книгам. Ни одной художественной, не то что внизу. «Справочник швейника», прочитала она на одном корешке. «Костюм разных времен и народов. Том 1» – на соседнем. «Батик» на третьем.

– Она портнихой, что ли, была?

– В театре работала, по костюмам, – сообщил присмиревший Сидорчук. – Эти сказали, которые нас вызвали.

– В котором из театров? – уточнила Арина. Театров в городе имелось не меньше десятка: драматический, оперный, юного зрителя, кукольный и какие-то студии и сцены, известные, что называется, в сугубо узких кругах. К делу это отношения не имело, да и дела-то никакого не было, но – спросила.

– В самом главном, в драматическом, – доложил Сидорчук.

Не зря спросила. Впрочем, самоубийство костюмерши вряд ли могло иметь отношение к скандальной пятничной эксгумации, да и скандал тот, как подумать, с собственно театром связан лишь опосредованно. Размышления прервал оклик криминалиста:

– Протокол-то будем писать, госпожа следователь? С чего начнешь, с тела или с обстановки?

– Давай с тела, – вздохнула Арина.

– Леди вперед, да? – фыркнул Зверев, впрочем, вполне беззлобно.

* * *

– Тело пожилой женщины расположено… – размеренно диктовала Мирская. – Узел простой… Лерыч, ты узел сфотографировал?

– Обижаешь!

– Ладно-ладно, я так. Узел за правым ухом, странгуляционная борозда слабо выраженная, косовосходящая, незамкнутая.

– Слав, а почему слабо? – Арина на мгновение перестала писать.

– Ну дама-то более чем рубенсовского сложения, а в жировой ткани сосудов мало. Ну и шнур довольно толстый, не струна какая-нибудь.

– Время смерти?

– Так, навскидку, суток двое, может, даже и трое.

– И мухи еще не успели развестись? – недоверчиво уточнила Арина.

– В закрытой со всех сторон квартире? Откуда бы им тут взяться, они ж не самозарождаются в трупах, кто-то должен прилететь и яйца отложить, а тут разве что из вентиляции, но это от дома зависит. Кое-какая энтомофауна имеется, конечно, но, с учетом всех обстоятельств, неудивительно, что скудная.

– Пятница?

– Пятница примерно, да, – кивнула Ярослава, почесав поднятым плечом ухо. – Может, суббота. Но скорее вечер пятницы.

Протокол осмотра тела оказался недлинным. Обстановка тоже, при всей Арининой дотошности, уложилась меньше чем в две странички.

– Записки нет?

– Не-а. Но ты ж знаешь, как бывает.

Арина знала. Не все, ох, не все самоубийцы оставляют прощальные послания. А эта тем более одинокая, кому последнее «прости» говорить?

– Арина Марковна, это снимаем?

– Ты про стул?

– Да ну! Стул я снял уже, как лежит, она ж на него вставала. Вот, возле стола. Может, сделать покрупнее?

На гладких досках виднелась царапина или скорее ссадина: не линия, а как будто сбитая чем-то полоска.

– Как будто она вместе со стулом двигалась?

– Ну… может, и двигалась. Поплохело, трудно было встать. Пожилая, грузная.

– Или стул сдвинулся, когда она на него встала. Или когда оттолкнула.

– Оттолкнула она его в другую сторону. И сама смотри, где след, а где она на стул вставала. И, кстати, не факт, что это вообще с самоубийством связано. Царапинки-то свежие, но вполне могли и днем-двумя раньше образоваться.

– Но на всякий случай щелкни, да.

– Шнур изымаешь?

– Изымаем, конечно. Не то чтобы… но это, как не крути, а орудие смерти.

– Жалко тетку, – криминалист покачал головой. – Не бомжиха, не алкоголичка, театральные костюмы… Может, ей нахамил кто? А она расчувствовалась и… Или врач что-то ужасное сказал…

– Почему ты так думаешь? – спросила Арина.

– Шнур-то новехонький. То есть что-то ее до такой степени расстроило, что она пошла и веревку купила.

– Может, и нахамили. Или врач, ты прав… А может, у нее любовь всей жизни имелась.

– Она ж одинокая вроде.

– Ну так, может, ее ненаглядный на другой женился, а о ней и не думал. А недавно помер, вот она и решила, что дальше жить сил нет.

– Зачем она, кстати, веревку к батарее привязывала? Почему не прямо к крюку?

– Ты на нее посмотри. Потолки четыре метра. Даже со стола трудно дотянуться, не то чтоб чего-то там завязывать. Дама все-таки пожилая, грузная, трудно ей было. Вот и сделала попроще: закинула веревку на крюк и свободный хвост привязала к трубе.

– Могла на одном конце веревки простую петлю завязать, ее забросить на крюк, а на другом конце скользящую. Батарея – это как-то…

– Как-то! – передразнила Арина. – Скажи ей за это спасибо. Если бы батарея вниз не протекла, когда бы даму еще нашли? Когда тело в желе превратилось бы и завоняло бы на весь подъезд?

– Так-то да… – Лерыч, казалось, смутился. – Может, на работе бы забеспокоились… – добавил он без особой уверенности.

– Это если театральный сезон еще не закончился, – отмахнулась Арина. – Ты же сам сказал: повезло нам тут. Чисто, светло, труп почти свежий.

– И не говори, – отозвалась Ярослава, поворачиваясь к Арине. – И, кстати, о театре. Если ты по своей дотошности надумаешь сослуживцев опрашивать, поинтересуйся, кто похоронами займется.

– Ладно. Мишкин, – скомандовала Арина, – зови понятых, подписываем протоколы осмотра, а после я с соседями поговорю.

– Так нижних-то, которые тревогу подняли, нету, хозяйка на работу усвистала, а сын в школе. Середина дня, в подъезде почти никого, только на пятом дядька нашелся, после ночной смены отсыпается. Он с этой дамой и не контачил, так, здоровались. И шкаф он ей однажды двигал, лет восемь назад.

– Ладно, зови этого… двигателя. И девушку слева. Как ее, Лару? С ней-то точно надо поговорить. Хотя дело и впрямь ясное.

– Ну да, – хмыкнул тот. – Это только в детективах труп в запертой комнате оказывается жертвой изощренного убийцы, а у нас попроще все.

– Кстати, о запертых комнатах. Когда ты эту Лару в понятые сватал, она что-то про ключи говорила. Вроде Жанка какая-то у нее ключи требовала…

– Так точно, мэм. Жанна – это как раз соседка снизу, на которую протекло. Она первым делом к Ларе ткнулась, люди же соседям запасные ключи частенько оставляют. Но не в этом случае.

– Запасные ключи, говоришь… – Арина нахмурилась.

– Вершина! О чем задумалась? – Стас помахал у нее перед носом растопыренной ладонью. – Увольняйся нафиг из следователей, иди на телевидение, писать сценарии для детективных сериалов. Даже если у девчонки запасные соседские ключи и имеются, это ничего не меняет. Когда квартиру костюмершину вскрывали, пришлось цепочку резать. Ферштейн? Иди с этой девицей побеседуй, и по домам пора, сколько тут колготиться-то?

* * *

Квартира слева была трехкомнатной и выглядела куда богаче обиталища театральной костюмерши. Вместо дощатого пола тут лежал паркет – не узорный, простыми плашками, но отлично ухоженный. Вместо открытой вешалки – аккуратные дверцы узкого, но вместительного шкафа с откидными обувными ящиками внизу. Квадратный пуфик между шкафом и дверью новизной не блистал, но его потертости неоспоримо свидетельствовали о своем натурально-кожаном происхождении.

Кухонный диванчик тоже был кожаный, а кофемашина стоила, должно быть, как вся обстановка соседской кухни.

Записав паспортные данные, Арина попросила воды: от «соседского» запаха у нее до сих пор першило в горле. Лара предложила вместо воды чаю:

– Или кофе, как хотите.

Арина выбрала кофе.

Кофемашина подмигнула огоньками, погудела, побулькала, наполняя толстые квадратные чашки темного стекла. Первую Лара поставила перед Ариной, вторую рядом. Присела, опять вскочила, выдернула с полки квадратный фарфоровый «сундук»:

– Вот, сахар. И… – сундучок оказался двухъярусным, донце выдвигалось, там, в фарфоровом «корытце», лежали крошечные ложечки. – Сливки достать?

– Нет-нет, спасибо, – остановила ее Арина. – Вы хорошо Нину Игоревну знали?

Лара замотала головой:

– Н-нет… Это м-мама с ней д-дружи-ила! – она всхлипнула.

– С ней можно поговорить? – спросила Арина и осеклась. Квартира большая, не одна же Лара тут живет. С момента обнаружения тела Нины Игоревны прошло чуть не полсуток. Однако ж мама, которая с соседкой «дружила», до сих пор не появилась… Она хотела спросить, не в отъезде ли мать Лары, как ей позвонить – но не успела. Девушка замотала головой, слезинки разлетелись во все стороны сверкающими брызгами – в окно за ее спиной лилось щедрое предзакатное солнце.

– Н-нельзя… н-нельзя с н-ней… п-поговорить! Она… они…

Арина схватила с полочки какую-то чашку, налила воды – прямо из-под крана. В столь благоустроенной кухне наверняка имелся кулер или что-то в этом роде, но где его искать? сплошные дверцы вокруг, сойдет и из-под крана.

Лара вцепилась в чашку так, что костяшки пальцев побелели. Застучала зубами о край, глотала жадно, вода текла по подбородку. Наконец она выговорила:

– Они разб-бились… н-насмерть… н-недавно.

– Лара, мне очень жаль….

– Перед моим днем рождения… Мне шестого мая двадцать лет исполнилось! Мы собирались… А они…

– Может быть, мы позже поговорим? Я очень вам сочувствую, но…

Лара сунула чашку на стол, сглотнула, подышала, повела плечами, словно расправляя их:

– Ничего, спрашивайте, я понимаю. Только я не знаю ничего, это мама с ней дружила, а я… Я только после… ну – после этого к тете Нине заходить начала. Она тоже переживала очень, они же с мамой были не разлей вода. Но я же не знала, что она… что она собирается…

– Да-да, я поняла, – перебила Арина, боясь, что девушка опять расплачется, но та прикусила губу, справилась. – Понятно, что Нина Игоревна тяжело переживала потерю близкой подруги. Но… быть может, еще что-то было? – Арине не верилось, что потеря друга, даже самого близкого, может толкнуть на самоубийство. Да хоть бы и любви всей жизни – если Нина Игоревна, к примеру, была и впрямь влюблена в Лариного отца. Двадцать-тридцать лет безнадежной любви приучают к терпению. Потеря ближайшей подруги? Будь Шульге двадцать лет – возможно. В юности отчаяние застилает весь мир, а то и вовсе рушит его вдребезги. Но в почти шестьдесят? При устроенной жизни и любимой, судя по книгам и домашней «мастерской», работе? Ей было чем отвлечься от своего горя. Должно быть что-то еще. – Здоровье ухудшилось, на работе неприятности?

– Ее на пенсию собирались уйти, а она не хотела.

– Это она вам рассказывала?

– Ну… да.

– Давно?

– На той неделе. В четверг или в пятницу… да, в пятницу, я после зачета к ней заглянула, мы чай пили.

– Это был последний раз, когда вы с ней виделись?

– После… – девушка запнулась, сглотнула. – Вы так страшно это спросили – последний раз. Последний… Она говорила, что умрет без работы. Но я же не знала, что она это взаправду!

Слезы опять хлынули градом. Да что ж это такое! Арина нашарила в кармане платок – вроде чистый – сунула девушке. Та похлюпала еще носом, попила воды, высморкалась – сильно, на платке даже кровь появилась: Лару это почему-то испугало:

– Ой, простите! Я постираю!

– Да ничего, что вы, – Арина убрала мокрый измятый платок с глаз подальше, только подумала мельком – зря убрала, может, еще понадобится, не искать же по всем шкафчикам салфетки. Хотя… вон над раковиной рулон бумажных полотенец в блестящем кожухе-держателе.

– Вы думаете, я истеричка?

– Ну что вы! Вам сейчас трудно.

– Знаете, как страшно, когда ты вдруг одна? И спросить некого! Но я смогу, я правда смогу!

– Конечно, вы сможете.

– А вы спрашивайте, что нужно.

– Родственники у Нины Игоревны есть?

Лара пожала плечами.

– Сестра вроде бы. Но далеко где-то. В Красноярске, кажется. Или в Краснодаре? Может, и не родная, а двоюродная или троюродная. Или не сестра, а тетка… или наоборот, племянница… А может, я перепутала, может, и нет у нее никого. Мама говорила, а я не прислушивалась… – она опять шмыгнула носом.

Арина покосилась на рулон над раковиной. Но девушка не заплакала. Вот и молодец.

– Еще друзья, знакомые были? Мне нужно поговорить с теми, кто ее хорошо знал. Может, навещал ее кто-то? С работы, быть может? Из театра. Вы не видели?

– Я не знаю. Из театра? Ну… парень этот заходил недавно.

– В каком смысле – этот? Вы его знаете?

– Да этот, по телевизору которого показывали. Скандал там какой-то с его отцом, что ли.

Вот так так! А еще говорят, что совпадений не бывает, подумала Арина. Впрочем, совпадение – это самоубийство театральной костюмерши во время театрального же скандала. А то, что Марат к ней заходил – в этом как раз ничего необыкновенного нет. Зато теперь появился лишний повод и с Маратом, и с прочей театральной публикой побеседовать. Про могилу-то ограбленную как спрашивать? Это, случайно, не вы гроб выкопали? Или, может, вы? А где вы изволили быть… кстати, когда? Не факт, что могилу раскапывали накануне эксгумации, даже скорее всего нет. И на какие дни – точнее, ночи – потенциальным гробокопателям требуется алиби? А в расспросах о костюмерше что-то, может, и проявится.

– Марат Гусев? – подсказала она.

– Да, точно, я забыла, – равнодушно кивнула Лара и вдруг спросила: – Ее разрежут, да?

– В случае насильственной смерти вскрытие обязательно.

– К-как – насильственной? – девушка как будто испугалась. – Разве она… не сама?

– Сама – это от инфаркта или там от старости. Да и то по-разному бывает. А Нине Игоревне лет-то было немного. Может, она болела тяжело?

– Вроде нет. Я… не знаю просто.

Кто бы сомневался. Арина и не ожидала, что девушка расскажет что-то про соседкино здоровье, поэтому просто закончила объяснение:

– Самоубийство же – смерть, безусловно, насильственная. И необходимо все проверить. Так полагается. В уголовном кодексе даже статья есть о доведении до самоубийства, – Арина не стала добавлять, что привлекают по этой статье крайне редко, ибо доказать состав почти невозможно.

– Д-да, простите, – Лара кивнула. – Я понимаю… наверное. Только страшно. Как будто… Не знаю… Страшно.

– Может быть, вам попросить кого-то у вас пожить? Подругу какую-нибудь? Друга? Или самой к кому-нибудь… пожить… ненадолго.

– Нет! – почти яростно воскликнула Лара. – Я никуда отсюда не уйду! Это мой дом!

– Конечно, это ваш дом. Я имела в виду – временно. Пока вы не успокоитесь, – мягко пояснила Арина, понимая, что раз Лара как-то пережила первое, самое тяжелое время после смерти родителей, значит, сейчас бежать из дома, где все о них напоминает, не станет. Друзья? То ли есть они, то ли нет. Бойфренда, судя по всему, не имеется. Но как-то – справилась, квартиру в чистоте поддерживает, учебу не запускает, про зачет упоминала. А соседка – что соседка? Страшно, конечно, но они ведь не были так уж близки.

От мелодичной трели дверного звонка Лара вздрогнула:

– Кто это? Я никого… – она растерянно поглядела на Арину.

– Не бойтесь. Я же здесь. Это, должно быть, за мной. Открывайте.

На пороге действительно стоял Мишкин:

– Арина Марковна, тебе долго еще? Я бы пока заправиться съездил.

– Уже все, иду. Лара, а вы все-таки подумайте, стоит ли вам сейчас одной оставаться.

Но та упрямо мотнула головой.

– Что это? Зачем? – она заметила ленту с печатями на соседской двери.

– Так положено, Лара, – повторила Арина универсальную формулу. – Если что-то вспомните, позвоните, – она протянула девушке визитку. – И, может, от вашей мамы остались какие-то, не знаю, записные книжки. Если бы вы смогли посмотреть – может, у Нины Игоревны родственники обнаружатся.

– Да, я посмотрю, – механически согласилась девушка, взглянула на Арину совершенно пустыми глазами и снова уставилась на соседскую дверь.

– Чего это она так переживает? – спросил вдруг Стас, когда они уселись в машину. – Прямо лица на ней нет, то краснеет, то бледнеет, то чуть не в слезы. Неужто дружила с соседкой? Вроде не по возрасту…

– С ней мама ее дружила. А мать с отцом недавно погибли. Вот девчонка и в нервах.

– Вон оно как… Тебя в контору забросить или домой сразу?

Прикусив губу, Арина помотала головой.

– А, понятно, – вздохнул Стас, но спрашивать ни о чем не стал. И минут через двадцать припарковался в знакомом тупичке за непонятного назначения одноэтажным кирпичным «сараем», единственная – железная! – дверь которого была украшена ржавой табличкой с черепом и молнией, а противоположная стена – разноцветным граффити с щенками, ромашками и почему-то взлетающей ракетой. Из окошка ракеты улыбался еще один щенок.

– Подождать тебя?

– Доберусь, – помотала головой Арина. – Спасибо, Стас.

– Ну… давай, – неуверенно и почти виновато улыбнулся тот.

* * *

Между стеной с ромашками и секцией больничного забора оставался небольшой прогал. Арина привычно в него протиснулась, привычно дернула плечами, словно отгоняя страх – тоже привычный, чтоб его! Ничего, ничего не было пугающего в скучном сером здании. Восемь этажей, просторные окна, то темные, то затянутые белым. Но все – чистые. Верхние, в которых сейчас отражалось закатное солнце, переливались, как жидкое золото. Красиво. Но страх накатывал тяжелой душной волной, сжимал горло, царапал глаза. Каждый раз. Два месяца и семь дней. Завтра будет два месяца и восемь дней. Нет! Так думать нельзя! Никаких двух месяцев, только сегодня! И если сосредоточиться, что все это – лишь сегодня, тогда завтра будет не так!

Наизусть знакомые лестницы и коридоры – как будто видишь их впервые. Синие бахилы в боковом кармане кожаного рюкзачка. Там же пакет с туго свернутым белым халатом. Из-за этого халата настрой «все это только сегодня» рассыпался, разлетался острыми горячими осколками, пальцы становились ледяными сосульками, а в горле опять принимался ворочаться колючий шерстяной комок.

Тихо. Тихо. Халат ничего не значит. Сегодня – это только сегодня.

Илья Зиновьевич, пробежавший мимо нее по коридору – маленький, худенький, носатый и совершенно седой, он всегда двигался стремительно, а Арина, пытаясь поймать его взгляд, смотрела с надеждой – не остановился, только кивнул, словно давая какое-то разрешение. С нее давно уже не требовали никаких… разрешений. Кто-то даже принимал ее за санитарку, она не возражала: отвечала на вопросы, говорила что-то ободряющее, улыбаясь неуверенно и виновато – как Стас сегодня. А ведь он-то точно ни в чем не виноват! И на ней тоже нет вины! Потому что, как говорят в Америке, shit happens. В смысле: жизнь – такая штука, что всего не предусмотришь, не учтешь, не проконтролируешь. Случается в ней… всякое. И виноватить себя – глупо и бессмысленно.

Все так. Если бы только не та безумная смс-ка – «кто тебя просил лезть куда не просят»… Даже всесильный Левушка Оберсдорф не сумел отыскать отправителя, неведомый шутник, воспользовавшись симкой, тут же ее ликвидировал. Что это было? Жестокое совпадение? Чья-то злобная шутка? Или – не шутка и не совпадение? Да господи! Арина готова расплачиваться за неведомую вину десятикратно, стократно – но сама!

Раньше это называлось реанимацией, сейчас – палатой интенсивной терапии. ПИТ. И то сказать, какая реанимация третий месяц подряд? И терапия – куда уж интенсивнее: исхудавшее тело в трубках, катетерах и датчиках выглядело элементом непонятной сложной системы, серые, давно утратившие привычный загар ладони поверх простыни казались очень большими. Грудь женщины должна помещаться в ладони мужчины… Опомнись, Арина, какая, к преисподней, грудь?!

– Прости, задержалась, – деловито и немного виновато проговорила она, присаживаясь сбоку. Как будто Денис мог ее слышать. Впрочем, она-то была уверена, что – и мог, и слышал.

Через полчаса – а может, через две минуты, время здесь текло иначе, то летя стремительно, то застывая – за белой дверью послышались голоса. Илья Зиновьевич? Нет, у Зямы глубокий баритон, странный для такого невеликого тела, а там, за дверью спорят скорее женщины. Ай, да какая Арине разница! Но она все же поднялась – осторожно, стараясь ничем не стукнуть, не звякнуть, словно разбудить боялась, очень глупо – приоткрыла створку и выскользнула в белый коридор, увешанный там и сям детскими рисунками. Птички, цветочки, солнышки с растопыренными желтыми лучами – все яркое, радостное. Илья Зиновьевич считал, что эти «окошки» в настоящую живую жизнь если не утешают, то хотя бы отвлекают от белой безнадежности.

Справа от палаты Дениса по синим кучерявым волнам прыгали три белых кораблика. Слева на пронзительно зеленой лужайке, усеянной красными и желтыми цветочками, скакала пятнистая корова с восемью ногами и неправдоподобно большим выменем. Задранный к зениту хвост, чудовищная ухмылка от уха до уха. Несмотря на схематичность рисунка, было ясно, что корова танцует. И, похоже, не слишком трезва: желто-красный веночек болтался на одном роге. Арина, хоть и видела корову уже бог знает сколько раз, невольно улыбнулась. Прав Илья Зиновьевич!

Суровая тетя Глаша в застегнутом, как обычно, всего на две пуговицы халате, стоявшая почти сразу за дверью, повернулась, глядя на Арину почти просительно. А за ней…

– Мама? Зачем ты здесь?

Еще дальше, почти в углу молча темнела фигура в священническом облачении и с какими-то блестящими штуками в руках. Лицо у фигуры было возвышенно-отстраненным.

– Девочка моя! – Елизавета Владимировна порывисто обняла дочь, прижала, глаза мгновенно заблестели.

Вот только слез сейчас не хватало! Впрочем, мать всегда очень тонко чувствовала, где нужно остановиться. И что хуже всего – она ведь не играет в сочувствие. Она искренне сопереживает. Она всегда – искренне. Но почему, почему от этой поддержки как-то… хуже? Нет. Неловко? Тоже нет. Но хочется эту искреннюю любовь и нежность как-то… выключить. Или хотя бы притушить. Арина высвободилась – осторожно, ни в коем случае не резко. Не дай бог мамуля переключится в режим «за что ты со мной так».

– Мам. Что. Ты. Тут. Делаешь.

Та улыбнулась почти радостно:

– Отец Вениамин согласился провести молебен. Или… я путаюсь во всех этих обрядах. Он помолится за здравие Дениса.

Тетя Глаша, немного сдвинувшись, встала спиной к палатной двери с явным намерением никого туда не пускать, плечом к плечу с Ариной. От этого «плечом к плечу» стало как будто легче.

– Зачем? – повторила она.

– Ну как же! – недоумение на мамином лице было таким же искренним, как сочувствие.

– Что происходит? – Илья Зиновьевич появился как ниоткуда. Впрочем, сразу за поворотом из коротенького, на две палаты, тупичка располагалась невзрачная дверь на одну из внутренних лестниц, а дальше тянулся еще один коридор, куда обширнее этого закутка.

– Я просто хочу помочь! – Елизавета Владимировна прижала ладони к щекам, распахнутые глаза все еще блестели непролитыми слезами.

– Это моя мама, – обреченно объяснила Арина. – Она собирается провести молебен у одра болезни… или как там это называется.

Она надеялась, что Зяма сумеет доходчиво объяснить, что палата интенсивной терапии – не проходной двор, и лишние посетители, будь они хоть святые апостолы, там без надобности. Мамуля начнет его переубеждать, быть может, даже заплачет… Господи, как все это бессмысленно и безнадежно! Но Илья Зиновьевич заработал свой авторитет отнюдь не только хирургическими талантами. Одним коротким взглядом он оценил диспозицию и почти ласково предложил:

– Почему бы не помолиться в специально отведенном для этого месте? У нас отличная часовня, и я думаю, это можно будет устроить. Пойдемте, пойдемте, сейчас сестры придут проводить необходимые процедуры, не будем мешать.

Никаких плановых процедур в это время не проводилось. Но мамуля, слушая успокоительный баритон Зямы, пошла за ним, как завороженная. И тот, безмолвный, весь черный, двинулся следом.

* * *

Войдя в квартиру, Арина бессильно опустилась на пол. Даже запирать не стала, так и сползла по двери. И замерла, привалившись к ней спиной и прикрыв глаза. Почему у них не английский замок? Придется поднимать с пола размякшую тушку, запирать – и желательно сейчас, еще немного так посидеть – и забудешь, и останется дверь незапертой, мало ли… Нет бы оно все как-нибудь само… Как во дворце у хозяина аленького цветочка, где невидимые слуги и постель застилали, и на стол накрывали…

Дверь, кажется, подслушала ее мысли – замок едва слышно скрежетнул. Губ коснулся край кружки, ноздри защекотал умопомрачительный запах. Хотя, казалось бы, что такого умопомрачительного – ну чай, ну лимон, ну, может, еще капелька меда…

– Я сама, – прошептала Арина, поднимая правую руку. И чуть погодя, просто на всякий случай, левую. Кружка показалась невероятно тяжелой, но, как ни странно, сил удержать ее хватило. И чай оказался горячим, но не огненным – в самый раз, чтоб не обжечься.

Арина приоткрыла глаза. Сквозь ресницы было почти ничего не видно – хорошо бы ничего не видеть долго-долго! – и чуть справа клубилось бледно-зеленое облачко в расплывающихся ромашках.

– У Дениса была? – прошелестело облачко.

Арина кивнула, пробормотав:

– Я, когда в пятницу к бабушке ездила, просила у нее – помоги. Глупо, да?

На обхватившие кружку ладони легла еще одна. И Арине вдруг показалось, что это не крошечная детская ладошка – хотя она уже не такая и крошечная – а другая, иссохшая, смуглая, в темных старческих пятнышках, но все еще удивительно красивая. Пальцы шевельнулись, сжимая Аринины. На мгновение, не больше – но ей хватило.

И глаза открылись на удивление легко. Таймыр, вздрагивая усами, укоризненно глядел на нее с подзеркальной тумбы: ты что же это, красавица, порядок нарушаешь? А где восторг и почтение к истинному хозяину дома? Я встречать вышел, а ты…

Майка сидела подле нее на корточках, глядя так, словно ей было не семь лет – ну да, ну да, почти восемь! – а все семьсот. Только выглядывающие из-под ромашковых штанин коленки – коротка уже пижамка-то! – были совсем еще детские. Мосластые, тронутые первым весенним загаром…

– Где все? – тихо спросила Арина.

– Дядя Федор сказал, что у него дела, но, по-моему, у него новая девушка, от него вчера таки-ими духами пахло… новыми, в общем.

– Ну поглядим, – улыбнулась Арина. С девушками у Федьки как-то не слаживалось. И не из-за Майки: отец-одиночка – это вам не мать-одиночка, это скорее добавляет шарма. Хотя в каком-то смысле и из-за нее: похоже было, что Федька побаивается нарваться на «злую мачеху». Бог с ним! Сам не найдет, ему Майка подыщет, с нее станется. – А папа?

– Спят уже, – сообщила племянница и, предваряя висящий в воздухе вопрос, уточнила. – Марк Павлович в кабинет ушел, сказал, что у него работы вагон. Но…

– Понятно. Как он?

– Если физически, то вполне. Ничего такого… пугающего. Если про все остальное, то… – подвижная Майкина мордашка болезненно скривилась. – По-моему, он не рад, что Лиза вернулась.

– Он без нее жить не может.

– И с ней не может, – девочка вздохнула.

Рассказывать о сегодняшнем явлении Елизаветы Владимировны к палате Дениса Арина не стала. Обошлось же? Значит, проехали. Любопытно, как мать дома оказалась раньше нее самой, но – не настолько любопытно. Проехали – значит, проехали.

– Ладно, Май, поживем – увидим.

– Либо султан помрет, либо ишак?

– Тебе спать пора, душа моя.

– А тебе ужинать, – деловито уточнила та. – Я капусту потушила. С этими, как их, фрикадельками.

– Потом, Май. Когда тебя уложу.

– Обещаешь?

– Торжественно клянусь.

Заснула она быстро. Арина осторожно пристроила маленькую теплую ладошку на одеяло, спустилась с диагональной лесенки, ведущей на кровать-чердак, и тихонько прикрыла дверь Майкиной «берлоги» – бывшей кладовки.

На кухне черпанула прямо из глубокой, изрядно пожилой сковороды: ограничиться чаем было нельзя, обещала поесть, но – о количестве ничего же не говорилось! Однако после первой же отправленной в себя ложки она навалила себе полную миску. Из рыжеватой массы кое-где торчали серые «фрикадельки». Совсем недавно Майка серьезно объясняла: чтобы мозги соображали как следует, им нужен белок, а вовсе не какие-то там шоколадки! И где она такое вычитала? Нащипанные как попало кусочки фарша, пропитавшись капустным соком, стали… стали… Арина прижмурилась не хуже Таймыра…

И через минуту обнаружила себя стоящей возле Майкиной «берлоги». Да еще дверь приоткрыла – зачем? Спасибо сказать? Спросить – как это вышло? Завтра, все завтра – заснула племяшка и пусть спит.

– Куркума, – тихо прозвучало в темноте.

– Что?

– Ты пришла спросить, что с капустой. Куркумы я туда насыпала. Случайно, вместо паприки. Съедобно?

– Божественно! – выдохнула Арина. – Может, тебе в повара пойти? Школу ты терпеть не можешь.

– Во-первых, школа только началась, может, в следующих классах что-то толковое прорежется, – племяшкин голос звучал сонно, но внятно. – Во-вторых, органы опеки Федьке по башке дадут, если я школу брошу. А главное, за эти годы можно параллельно кучу интересных навыков освоить. Не считая тушеной капусты. Иди доедай, остынет.

– Что?

– Ты собиралась съесть только одну ложку, чтоб обещания не нарушать. Но передумала. И прибежала сказать спасибо. Иди ужинать.

– Спокойной ночи, маленькое чудовище.

– Спокойной ночи, да пребудет с тобой сила!

Ну Майка!

Вообще-то Арина собиралась, уложив племянницу, сразу лечь спать. Ну ладно, поужинать, но после – точно спать. Но вместо этого зачем-то разбудила ноутбук. Ау, гугл, ты, говорят, все знаешь?

Все не все, но писателя Рихарда Зоркого поисковая система знала. На Литресе красовалась целая череда обложек – все показались Арине несколько мрачноватыми, так же, как и обозначенный новинкой «Пепел». Она потыкала в несколько обложек: на одной петли из колючей проволоки впивались в пышное тело полураздетой красотки, с другой щерился неправдоподобного цвета труп с располосованным от уха до уха горлом – наподобие второй улыбки. Да еще и поверх рта нарисована такая же «джокерская» ухмылка. Но книжки были вполне настоящие. В смысле имелись не только в электронном, но и в бумажном формате. Купить, доставка… Ну по крайней мере не соврал настырный посетитель. Писатель он, конечно, не первого, даже не второго эшелона, тиражи-то убогонькие, но – да, писатель. А что производит странное впечатление, так, наверно, это просто «писательское». Такие тексты сочинять – надо башню слегка сдвинуть. А может, и не слегка. Ладно, леший с ним, с Зорким, будь он хоть новый Фолкнер, хоть все три Толстых в одном флаконе. Хотя рукопись прочитать все же надо будет. Если этот тип и впрямь раскусил кащеевскую историю после того ток-шоу, значит, наблюдать и делать выводы умеет. Или интуиция у него бешеная. А что странноватый – да и пусть. Психи, случается, демонстрируют невероятную для человека физическую силу или, чтобы поближе к мозгам, память – и почему бы у господина Зоркого не обнаружиться столь же необъяснимой интуиции? Так что пусть хоть вовсе сумасшедший, лишь бы с ножиком не бегал. Зато пользу принести может.

Иллария Александровна Лисина в области – а, может, и во всей стране – имелась всего одна. Родители – Александр Семенович и Валентина Максимовна – погибли совсем недавно в автомобильной аварии, зафиксированной в сводках областного ГИБДД. Панелевоз, слабые крепления и… Водитель к прибытию экстренных служб был уже мертв, сидевшая на пассажирском месте жена прожила еще около трех часов. Хорошо хоть, без сознания была. Безумное совпадение. Окажись машина Лисиных на несколько метров дальше или ближе – и бетонные плиты грохнулись бы с платформы панелевоза на дорожное полотно. Безобразие, но ничего страшного. Но машина Лисиных оказалась точно за этим проклятым грузовиком – их просто смяло. Действительно, shit happens, вот привязалось-то, второй раз за день вспоминается. Потому, должно быть, что оно действительно… случается.

И да, точно как с Денисом. Промальпинист, ежедневно рискующий жизнью – падает с платформы пригородной электрички! И ведь можно сказать – повезло парню. Тело отбросило под платформу, так что всех повреждений – три-четыре ссадины.

Почти всех.

Не считая закрытой черепно-мозговой травмы.

Удачная – если верить нейрохирургам – операция и… и ничего! Надо ждать.

Такой же бессмысленный удар судьбы, как и у Лисиных.

Если бы только не та смска про «лезть, куда не просят».

Нет, об этом сейчас лучше не думать.

Арина вернулась к поискам.

Ох ты ж, сколько про этого не то сына, не то не сына пишут-то! И наверняка девять десятых – журналистские домыслы. Словно мухи, тут и там ходят слухи по домам, и беззубые старухи их разносят по умам. Когда это Высоцкий сочинил? Сорок лет назад? Или даже пятьдесят? А ничего не изменилось. Только теперь не беззубые старухи волну разносят, а сверкающие голливудскими улыбками г-гос-спода ж-ж-журналис-сты. И блогеры, которые еще хуже. Что угодно, лишь бы быть «в струе». В последние же годы одна из самых модных тем – сличение ДНК.

Делить всю эту «эксклюзивную» информацию надо на десять. Ну да не впервой.

Марат Гусев, значит. Уж это-то, по крайней мере, правда. Он действительно Марат Гусев. И, кстати, Михайлович – тоже взаправду, по документам то есть. И по дате рождения расхождений между болтовней разных журналистов не наблюдается. Двадцать восемь лет мальчику. С образованием уже начинались нестыковки, версии разнились от школы при американской киноакадемии до частной студии актерского мастерства. В промежутке встречались и ГИТИС, и школа-студия МХАТ, и парочка институтов культуры. Впрочем, это как раз неважно. Разве что с точки зрения оценки достоверности источников. Если кто-то пишет наобум про ГИТИС или американскую киноакадемию (что, при ней правда школа имеется?) скорее всего, и прочие «факты» могут быть сняты с потолка. Хотя… могут и не быть.

В одном сходились все: три десятка лет назад мама Марата Гусева служила в том же театре, что и Шумилин. Сперва, очень и очень недолго, появлялась на подмостках, потом переключилась на заведование литературной частью. Потом родила сына и лет десять спустя из города уехала. Вернулись они, когда Шумилина уже не было в живых, а у Марата имелся свеженький актерский диплом.

Отслужив в областном драматическом театре пять лет, поднявшись от «кушать подано» к ролям второго, а иногда и первого плана и помелькав в нескольких не самых скверных сериалах, Марат вдруг оказался в центре внимания СМИ. Случилось это сразу после смерти его матушки и вроде бы само собой. Без его прямого то есть участия. Поначалу во всяком случае. Одна из областных газет к юбилею покойного Шумилина разразилась материалом об актерской династии, впервые назвав Марата Гусева наследником «настоящего артиста». Разумеется, «великого» и, столь же разумеется, «безвременно от нас ушедшего». Ушедшего, но не утраченного, восклицал автор и радостно сообщал, что сарказм про природу, отдыхающую на детях гениев – это не про Марата, который достойно продолжает, несет свет и прочее бла-бла-бла. Назвать смерть в семьдесят шесть лет безвременной – это было сильно. Ну а великими сейчас именуют всех хоть сколько-нибудь заметных. Хотя тут Арина готова была с автором согласиться: великий не великий, но актером Шумилин был большим. Настоящим. Насколько достойным «наследником таланта» был Марат, судить было трудно – точнее, рановато. Но не бездарным, отнюдь.

Автор той юбилейной публикации, с которой началась шумиха, именовался Вадимом Рьяновым. Фамилия показалась Арине странной, больше похожей на псевдоним. Писал же господин Рьянов немало, при некоторых публикациях имелись и фотографии. Вглядевшись, Арина узнала того стриженого дядьку, что на кладбище не отходил от Марата. Узнала без особого труда и уж тем более без удивления. Нашел мужик свою золотую жилу. Арина вспомнила питерскую Регину, которая ради сенсации готова была хоть в преисподнюю лезть. Потому что сенсация – это карьерный взлет. Ж-журналис-сты, прошипела Арина. У Рьянова на волне шумихи есть все шансы превратиться из мелкого регионального репортеришки в журналиста какого-нибудь центрального издания. Потому что историю он раскопал действительно… вкусную.

Материал, слегка переработанный, разошелся по нескольким сетевым изданиям, потом подтянулось телевидение – и молодой. только вчера никому почти не известный актер вдруг оказался практически нарасхват.

Семья Шумилина к новоявленному родственнику отнеслась, мягко говоря, прохладно, дочь Камилла в каждом интервью именовала Марата «пляшущим на костях самозванцем». Вдова Карина Георгиевна от интервью все больше отказывалась, а в ток-шоу появилась всего однажды, расщедрившись за всю программу хорошо если на десяток слов. Так что честь семьи защищала практически одна Камилла.

Вторник, 21 мая

* * *

Женщине было лет сорок, пожалуй. Но, может, и семьдесят. Впрочем, ты никогда не умел определять женский возраст. А уж с нынешними технологиями и вовсе не угадаешь. Вот стоит она перед тобой: подтянутая, сухощавая, глаза ясные, волосы блестящие, щеки нежные, шея стройная. И сколько ей? Двадцать пять или все шестьдесят? Любопытно, каким она видит – тебя?

– Проходите, устраивайтесь.

Эту улыбку – профессиональную – ты долго тренировал перед зеркалом. Давно это было, но навык никуда не делся. Мягко, не нарочито, не снисходительно, но и не заискивающе. Улыбка должна располагать к своему… носителю. Пробуждать доверие. И успокаивать, конечно. Все хорошо. Больше не нужно беспокоиться. Все хорошо… спокойно… спокойно…

Кресло под посетительницей было непростое. Очень мягкое, очень удобное, оно буквально заставляло расслабиться, отпустить все зажимы, размякнуть. Некоторые пациенты присаживались на краешек – неуверенность. Некоторые разваливались по-барски – я клиент, ты обслуга, давай, отрабатывай. Эта села, как сидят на торжественных приемах: не на краешке, как воробышек, но и не глубоко, спина прямая, плечи тоже, руки сложены на колене. Не скрученная пружина, но и не медуза бесформенная. Только пальцы… пальцы-то подрагивают… Но голос не дрожит, ясный, почти спокойный. Почти.

– У вас на странице написано, что можно… анонимно.

– Разумеется. Но вы все-таки представьтесь. Нам же придется общаться, а вовсе без имен это делать не слишком удобно. Выберите какое-нибудь имя, – теперь нужно ободряюще улыбнуться, не нарочито, самым краешком губ. – Ну… Меня зовут…

– Меня зовут… – послушно повторила она и замялась ненадолго. – Меня зовут Карина.

Молодец какая, быстро себя в руки взяла. Или наоборот – отпустила. Приняла предложенные правила. Такую нетрудно будет вести куда следует. Хотя ты пока и сам не знаешь, куда это – куда следует. Ты и заметил-то эту даму почти случайно. И вот она здесь, слава современным технологиям. Как устроена контекстная реклама – или как все это вот правильно называется? – ты понимал не слишком хорошо. Но – достаточно. Она здесь. И, как в том фильме, это может стать началом прекрасной дружбы. Посмотрим.

– Карина… – повторяешь ты, покатав имя на языке. Да, ей подходит.

– Можно я вас буду называть Михаил Михайлович?

Михаил Михайлович, значит? Это не просто «тепло, еще теплее», это уже почти «горячо». Но – ты ведь не только улыбку тренировал, голос тоже много значит, может, еще и больше, чем мимика. Сейчас он должен почти журчать, мягко, умиротворяюще:

– Разумеется. Если вам так удобнее и спокойнее, пожалуйста. Что вас тревожит?

– Почему… почему вы решили, что меня что-то тревожит? Я не сумасшедшая!

Ты смеешься. Мягко, дружелюбно, почти заговорщицки. Подумав про себя, что к этому смеху только подмигивания не хватало. Но подмигивать – это уже грубость. А грубость отталкивает.

– Помилуйте! Если человека ничего не тревожит, он, простите, покойник. Нет, ну бывают еще будды, но, по правде говоря, я в своей жизни ни одного не встречал. Каждого живого человека что-то да царапает. Это, собственно, основное свойство живых – беспокоиться. Только покойники потому так и называются, что им уже все равно.

– Да! – восклицание почти поднимает посетительницу из кресла, но его мягкие кожаные объятья сильнее, и она остается сидеть. – Если он беспокоится, значит, он жив!

Заявление звучало несколько странно, но… пусть так.

– Так что же вас тревожит?

– Не меня! Нет… то есть… меня, но… все так сложно… боюсь, я не умею объяснять.

– Ничего, мы ведь никуда не торопимся.

– Я раньше посещала другого специалиста, он всегда смотрел на часы. У него возле двери висели – громадные такие, мне их тоже было видно.

– Вам это мешало?

– Это было давно, – равнодушно говорит она. – Мешало? Не знаю. Вроде бы нет. Все же наладилось. Но сейчас… опять…

– Сейчас, вы же видите, никаких громадных часов возле вас нет. И не громадных тоже.

– Он мне тогда вроде бы помог. Хоть и смотрел на часы. Легче стало. А вы мне сможете помочь?

– Так что вас тревожит?

– Он мне снится каждую ночь!

Ясно было, что снится ей отнюдь не специалист с огромными часами. Кто? Да, видимо, Михаил Михайлович и снится, тоже мне, бином Ньютона. Но – осторожно, ни в коем случае не нажимать:

– И эти сны вам… мешают?

– Нет! Что вы! Он всегда мне снился, – она улыбнулась и стала похожа на девочку.

– Значит, что-то изменилось в ваших снах?

– Он просит, чтобы я ему помогла! А я… не могу.

– Это вас мучает?

– Это невыносимо!

Ты колеблешься. Сейчас очень легко ошибиться. Но никуда не денешься: останавливаться даже в точке равновесия опасно, а сейчас и вовсе. Так легко ошибиться…

– Вы хотели бы, чтобы эти сны прекратились? – ты сделал ударение на «хотели бы», а не на «прекратились», но она все равно вздрогнула, словно ты ее ударил. Лицо опять стало вдруг детским, но теперь его искажала горькая обида – как?! Да, как в детстве: обманули дурака на четыре кулака! Ничего, все еще можно исправить.

– Вам нравятся ваши сны?

– Конечно! – обида ушла, лицо стало почти мечтательным. – Только… – короткий вздох больше похож на всхлип, чем на вздох. – Я не могу так! Разве мне хочется чего-то дурного? Я всего лишь хотела, чтобы он был со мной!

– Ничего дурного в таком желании нет. Но вы можете научиться жить сейчас.

– Я не хочу! Как вы не понимаете?!

– Вы… не хотите жить?

– Я не хочу жить без него! Не могу и не хочу! Я просто хочу, чтобы он был со мной! Чтобы он вернулся! Чтобы он был со мной! Как вы не понимаете!

– Кажется, понимаю. Что ж, давайте работать.

– Вы… Вы мне поможете?

– Вы сами себе поможете.

Расплачиваясь за сеанс – ты берешь недешево – она глядела так, словно готова отдать еще в десять, в сто раз больше! В тысячу!

Любопытный экземпляр. Очень любопытный. Такие примиряли с поднадоевшей работой. Ну и деньги. конечно.

* * *

Зданию областного драмтеатра недавно исполнилось полтора века. Выстроенное в псевдорусском стиле оно смотрелось меньше, чем было на самом деле и смахивало на игрушечный теремок: красный кирпич, белые, ежегодно подновляемые карнизы, контрфорсы, пилястры и наличники, фигурные стрельчатые окошки – давай. Сивка-бурка, прыгай, только угадай, за каким – царевна. В общем, сплошное «В гостях у сказки». Арине иногда думалось, что такой веселый теремок больше подошел бы ТЮЗу, чем драмтеатру. Но областной ТЮЗ занимал как раз скучный серый «куб» эпохи советского конструктивизма, даже деревьев рядом не поместилось, слишком узкая улица, сплошной асфальт. Красно-белый же теремок был окружен небольшим сквериком. В июне тут проводились Пушкинские чтения, осенью фестивали юных художников и музыкантов. Сейчас в скверике мелькали лишь мамочки с колясками да два-три пацана на роликах и самокатах.

У служебного входа дремал дедок в овчинной жилетке, из-под которой сверкал ярко-синий «норвежский» свитер с ослепительно белыми оленями. Арина удивилась: как дедуле не жарко? Впрочем, изнутри театрального здания тянуло холодком. А вахтер сидит тут без движения, так, пожалуй, и в июльский полдень замерзнешь.

Бейджика у деда не имелось. Только на стене над столом – табличка «Ответственный дежурный». На вставленной в прорезь таблички картонке витиеватой, но разборчивой прописью значилось: Кузьма Демьянович Прутков. Арина сразу подумала, что в паспорте у дедули наверняка стоит что-нибудь вроде Петра Иваныча Кузнецова. Потому что не могут же живого человека – в двадцать первом веке! – звать Кузьмой Демьянычем, да еще и Прутковым! Наверное, завтра на картонке будет красоваться «Джордж Старк». Или вовсе «Гумберт Гумберт». Театр! И дедуля – не какой-то там вахтер, а страж храма искусств!

На Арину страж воззрился не столько сурово, сколько выжидающе. Следовательское удостоверение его удовлетворило абсолютно. Так и не проронив ни слова, дедуля мотнул головой – проходи, мол.

Коридор за его спиной казался не то пещерой людоеда, не то частью древнего замка: сумрачно и темные провалы во все стороны. Тут лестница, тут еще коридорчик, там опять лестница, только уже вниз. Поплутав немного по страшноватому лабиринту, Арина уже почти решила вернуться к служебному входу, потребовать у «Кузьмы Пруткова» хоть каких-нибудь инструкций на предмет обнаружения внутри театра живых людей. Остановил ее глас с небес. Ну, по крайней мере откуда-то сверху, с очередной боковой лесенки:

– И ходют, и ходют. Чего ходют, спрашивается? Тебе кого надо? – строго вопросила тетка в синем халате с ведром и шваброй наперевес Совершенно обыкновенная на первый взгляд, но кто их тут поймет. Сейчас стукнет шваброй, обернется злобным людоедом. Или прекрасной юной пленницей людоеда.

– Здравствуйте, – неуверенно поздоровалась Арина.

– Ну? – пленница людоеда смотрела требовательно.

Махать удостоверением Арина почему-то не стала, вместо этого сразу спросила:

– Вы тут давно работаете? – только в голос добавила следовательских ноток.

Тетка вдруг сразу поблекла, забормотала:

– Дык как на пенсию вышла, так и… Лет семь уж тому… Ой, да что ж это я говорю! – она неожиданно испугалась. – И не работаю я вовсе, так, помогаю по-человечески. Они ж тут все тонкие натуры, если не убирать, зарастут. Вот я и… помогаю.

Должно быть, пенсионерам работать не полагается, подумала Арина и улыбнулась:

– Да вы не пугайтесь, я ж не из какой-нибудь инспекции по труду или, боже упаси, налоговой. Мне бы как раз про тонкие натуры поговорить.

– Журналистка, что ли?

– Что-то в этом роде.

Тетка, вопреки ожиданиям, не погнала непрошенную «журналистку» прочь, а наоборот: как будто отмякла, оперлась на швабру, заговорила негромко, но охотно:

– Про Марата, небось, спрашивать будешь? А не скажу ничего плохого. Хороший мальчик. Сын там или не сын он, то дело темное, да и какая разница. А мальчик хороший, работящий. И нос не дерет, как некоторые. И в гримерке не свинячит, и бутылок по углам не копит. Только…

– Только – что?

– Да журналистская ваша братия. – вздохнув, тетка покрутила головой, не то укоризненно, не то сокрушаясь о чем-то. – Зря он вас привечает. Сын, не сын. Он же не сам это все начал, все журналисты. Михал Михалыча покойного годовщина подходила, явился этот, из областной газеты, говорит, юбилейный материал готовим. И к Маратику сразу. Уж откуда узнал, неведомо.

– Узнал – что?

– Ну так… – по моложавому, совсем не пенсионерскому лицу пробежала хитроватая усмешка. – Когда тот после института театрального на просмотр прибыл, все ахнули. Ведь один в один – Шумилин покойный. Только молодой… Рот, правда, материн. И брови, – добавила она с непонятным вздохом.

– Она ведь тоже в театре работала?

– Служила, – строго поправила уборщица. – Это на стройке работают. А в театре – служат.

– Как в армии?

Женщина, похоже, и не думала, что это шутка, ответила совершенно серьезно:

– Как в армии, как в милиции, как… да хоть как в церкви. И ничего смешного!

– Ладно-ладно, я же не спорю. Так она в театре служила?

– Служила. Только давно уже.

Арина поднажала слегка:

– То есть чисто теоретически Марат вполне мог оказаться сыном Шумилина?

– Ну свечку-то никто не держал, но ведь похож-то как! Шумилин-то покойный не монашествовал. Так ведь тут… – синяя, посветлее халата, перчатка сделала неопределенное движение, истолкованное Ариной как «обычное дело».

– А жена его как на это смотрела?

– Кто ее знает. Скандалов не устраивала, улыбалась. Да и Михал Михалыч старался, чтоб не на виду. Доподлинно-то кто знает? Его не спросишь, а дамы, – тетка со шваброй так и сказала – дамы! – молчат. Не то что как с некоторыми: в телевизор глянешь, ужас. Только похоронят, откуда ни возьмись то одна, то другая: у меня с ним любовь была! Нет, это у меня с ним любовь была, а ты брешешь, шалава подзаборная!

Тетка очень похоже изобразила героинь многочисленных ток-шоу, вполне регулярно скандалящих вокруг покойных знаменитостей. И чем знаменитее покойник, тем дольше продолжаются пляски вокруг него. Тянут прославленных покойников каждая к себе – как одеяло. Как будто славу можно присвоить. Как на фотографиях жанра «я и Эйфелева башня»: она крута, и раз я рядом – я тоже крут. Или дело не в знаменитости, а в потенциальном наследстве? Или еще в чем-то?

Но синяя тетка была права, и Арина согласно кивнула:

– И вправду, даже я помню, про Шумилина ведь никто не рвался откровенничать.

– А я так скажу, – сурово заявила вдруг уборщица. – Коли мужик погуливает – это полбеды, у них натура такая кобелиная, и ничего особенного. А вот если он бабам своим уважения внушить не может – тут-то самые кранты и есть. А Михал Михалыча все уважали. Потому и роток у каждой на замке. Негоже покойника туда-сюда перетягивать, меряться, кого больше любил. Он со своей Кариной всю жизнь прожил. Значит, ее и любил. И точка.

– Но Марат…

Тетка покачала головой:

– Он сперва тоже ни словечка, ни полсловечка. Хотя, говорят, когда еще мальцом был, Михал Михалыч его привечал. Признавал то есть. Но как Марата на службу-то приняли, он… нет, ничего. У портрета-то в фойе, Михал Михалыч там почти в середке, стоял иногда, но ни про какое родство не заикался. Это уж после той статьи юбилейной понеслась звезда по кочкам. Как стали Марата всякие щелкоперы туда-сюда склонять, он и полетел без берегов. Признание ему понадобилось. Сын, дескать, и вся недолга. Скока лет не надобилось, а тут попала вожжа под хвост.

– Может, это потому, что он без отца рос? Вот мальчику теперь и хочется…

– Может, – вздохнула уборщица. – Только я думаю, не в матери ли дело? Пока жива была, он и не высовывался. Может, она ему перед смертью что-то рассказала?

Арина усмехнулась:

– А то он сам не задумывался? В малолетстве его Шумилин опекал, в зеркале опять же что Марат видит? Может, просто так совпало? Мать умерла, а тут этот журналист со своей юбилейной статьей.

– Может, и так. Марат-то хороший ведь мальчик, вот нынешняя дурь повыветрится, авось…

– У него с Ниной Игоревной какие отношения были?

– С Ниной? – уборщица посмотрела на Арину с подозрением и даже опаской. – Да никаких. Ну… по работе, конечно…

– Вы сами-то ее хорошо знаете? То есть… – Арина не договорила «то есть знали».

Но, должно быть, о смерти костюмерши тетка в синем халате была уже осведомлена, потому что вдруг заговорила свободнее:

– Это вы про то, что она руки на себя наложила? И вам теперь надо спросить тех, кто… знакомых, в общем.

– Вроде того, – кивнула Арина.

Подумав недолго, тетка махнула рукой:

– Кто я такая, чтоб хорошо ее знать. Подумаешь, уборщица. А она ж царица и королева! И то сказать, есть с чего нос задирать. Я тоже не пальцем деланная, понимаю, кто чего стоит.

– Она нос задирала?

– Да нет, простите, это я так. Ну накричит, бывало, так за дело же. Ей ведь тоже несладко приходилось. Вон как давеча ее Глеб-то Измайлович… – она прижала ладошкой рот, заозиралась испуганно.

– Молоточкин? Худрук? Ругал ее?

Уборщица еще раз огляделась, но никого не увидев, зашептала:

– Ой, ругал – не то слово, в пух и в щепки разнос устроил. Уволить грозился. Платье Нина подпалила. Не то отвлек кто-то, не то сама… голова-то уж не та, не молоденькая. А платье-то самой Марии Руденко! Молоточкин-то уж так радовался, когда она к нам сюда явилась. Родня у нее тут, что ли, или еще что, не знаю. На год приехала, так Глеб Измайлович прямо как по небу летал. «Старую даму» специально под нее поставил. Ну то есть возобновил. Раньше-то Карпова играла, а нынче и некому. Вот актриса! Ее и с Раневской сравнивали – и наша не хуже, все так говорили, хотите верьте, хотите нет.

– Почему ж не поверю, поверю, – Арина улыбнулась так, словно встретила старого знакомого. – Я ее видела. И не раз. Насчет Раневской – это, пожалуй, всего лишь попытка определить незнакомое через известное, сходства в них немного было. Но Любовь Сергеевна актриса была великая, это бесспорно.

– Ну тогда сама знаешь. Когда Любовь-то Сергеевна умерла, «Старую-то даму» с репертуара, конечно, сняли, потому как – ну кому Клару-то играть? Кишка тонка. А Руденко… ну она совсем другое играет, ну и помоложе она, вроде как Клара его еще любит даже, но тоже… сильно выходит.

Память наконец соизволила приоткрыть свои подвалы. Арина не слишком хорошо – скорее даже плохо – знала сегодняшний актерский топ, но Марию Руденко все-таки вспомнила. Что ж, действительно сильная актриса. Сколько ей? Сорок? Или уже под полтинник? Или наоборот – слегка за тридцать? Ай, неважно, главное – играть умеет.

– Не молода ли Руденко для Клары-то?

– Ну так грим-то на что? Это в семьдесят двадцатилетку нелегко изобразить, а наоборот, если умеешь, чего ж не сыграть.

– Так что там с ее платьем вышло?

– Подпалила его Нина. Пятно, что ли, какое выводила и передержала? Вот не скажу. Повредила, в общем. И Молоточкин ее прямо в пух и перья разнес. Уволить грозился. Ругается, а сам назад, где Марии Платоновне гримерку выделили, зырк да зырк. А там дверка туда-сюда ворохается.

– Так это он для Руденко спектакль устраивал?

– А то! Неуж бы уволил Нину-то? Она ж сама иногда вздыхала – не пора ли на пенсию, возраст уже, а Глеб Измайлович мелким бесом рассыпался: «что вы, что вы, на вас вся костюмерия держится, и реквизит тоже».

– То есть про пенсию она не всерьез говорила?

– Какая пенсия! У нее ж тут вся жизнь была! А тут, вишь, какой пердимонокль!

– Она сильно расстроилась, когда Молоточкин ее ругал? – Арина спросила очевидное, просто чтоб показать – слушает, и даже сопереживает, рассказывайте дальше.

– А ты как думаешь? Валерьянкой я ее отпаивала, и давление у нее подскочило. Я даже домой ее хотела проводить, да она отказалась. Но позвонила, что добралась, только…

– Только?

– Звонила-то она Насте, это секретарь Глеб Измайлыча, та уж меня нашла, тоже сердилась: я вам не нанималась за всеми бегать.

– Почему так вдруг вышло?

– Потому что мы ж как теперь живем? Записных книжек нет, все в телефонной памяти. А Настин телефон, тот, что в приемной у Глеба Измайловича, единственный, который везде печатают. Нина ж звонила с городского, мобильный-то потеряла, а мой-то номер в нем, ну и все прочие, очень сокрушалась. Я опять ее давай успокаивать, говорю, найдется, наверняка же не на улице, а тут где-то забыла.

– Телефон потеряла?

– Да нашелся он, говорю же…

Про «нашелся» тетка ничего еще сказать не успела, но Арина оставила это без внимания: вот почему в костюмершиной квартире мобильного не нашли! А где еще искать потенциальных свидетелей, как не в телефонной памяти?

– И где он сейчас?

– Так у меня! Я вчера утром его нашла, думала, придет Нина, отдам, а тут вон как повернулось.

– Антонова! Лясы точим? – раздалось откуда-то сверху.

Опять прямо глас небесный, поежилась Арина.

Уборщица, подхватив свои инструменты, мгновенно исчезла в одном из боковых коридорчиков.

«Глас небесный» принадлежал стоящему на небольшой галерейке мужчине лет, пожалуй, пятидесяти, даже шестидесяти. Но даже злейший враг не назвал бы его «пожилым». Натуральная статуя Командора, подумала Арина, когда тот, как-то моментально оказавшись уже не наверху, а возле нее, зашагал вправо, одним коротким движением повелев следовать за ним.

И она пошла. Пошла, как крыса за дудочкой, ей-богу.

Через два поворота темноватый лабиринт вывел их в короткий, но просторный и светлый коридор. На двери в его торце скромно поблескивала табличка. Ну да, ну да, хмыкнула про себя Арина. Сам. В лицо она нынешнего худрука не знала, но по реакции уборщицы как-то сразу догадалась: вот он, Глеб Измайлович Молоточкин. Льняная рубашка под легким джемпером с подкатанными рукавами, светлые джинсы, кожаные мокасины. Резкие носогубные складки, чуть впалые щеки, глубоко посаженные глаза под тяжелыми надбровными дугами. Лицо не сказать чтобы красивое, но, что называется, породистое. Ничего общего с великим режиссером Лавровским, который главенствовал тут лет сорок, если не больше. Тот был маленький, шустрый, смешливый. И, хотя труппу держал крепко, совсем на вид был простой. Арина однажды видела, как он с охранником разговаривал – дедулька и дедулька, какой там «главный». Нынешний совсем другой. Лишней улыбки не дождешься. Натуральный Командор.

– Проходите, – довольно дружелюбно молвил Командор, открывая перед Ариной дверь с табличкой. – Настенька, нам чаю. Или вам кофе?

Арина только плечами пожала – мол, все равно.

В углу кабинета – небольшого и довольно захламленного – под наползающими друг на друга афишами и фотографиями с неразборчивыми автографами приютился журнальный столик с двумя потертыми креслами.

– Вы всех журналистов так привечаете? – довольно саркастически поинтересовалась Арина.

– Не всех, – равнодушно сообщил Командор. – Но вы-то не журналист.

– Вы так думаете?

– Я так вижу, – хозяин кабинета вдруг улыбнулся.

Лучше бы он этого не делал. Вышла не улыбка, а гримаса – мрачноватая, чуть ли не угрожающая.

– И что же вы видите? – ей в самом деле было интересно.

– Журналисты совсем иначе себя ведут. Пластика, интонации, мимика. Уверенность, если угодно, другая. Из другого источника, что ли. Так что нет, не журналистка. Но расспрашиваете, причем довольно въедливо. Значит, следователь или опер. И если взять опять же пластику, скорее первое.

В голосе худрука слышалась легчайшая досада – как можно не знать, сколько будет трижды семь? притворяешься, небось? – но обиды Арина не почувствовала. Потому что никакого высокомерия она не услышала, а досада относилась разве что к даром потраченному на объяснения времени. Объяснения, кстати, впечатляли. Так она и сказала:

– Лихо вы.

Он только плечом пренебрежительно повел – подумаешь, бином Ньютона.

– Я режиссер, мне положено. По какому поводу к нам?

– Вы так лихо… видите, может, сами догадаетесь.

– Даже не стану. Вариантов всего два. Скандал вокруг могилы Шумилина и самоубийство, – он вздохнул, – Нины Игоревны.

– Начнем со второго.

Суровый Командор как-то сразу обмяк, ссутулился в кресле, тяжело опираясь локтями в колени и сильно сжимая кружку с чаем, словно вдруг замерз. Помолчал, вздохнул глубоко, мотнул досадливо головой.

– Нину Игоревну жаль, конечно. Но мы не виноваты. Кто ж мог подумать, что она так к сердцу все примет. Я ведь как раз хотел с ней поговорить. Чтоб она, пока Руденко тут, на глаза не показывалась – ну вроде как и в самом деле уволили. На пенсию, в смысле, проводили. А после бы вернулась, как же мы без нее-то. Сколько там сезона-то осталось. Правда, Машенька собиралась еще и на следующий сезон у нас задержаться, но до осени уж разрулили бы как-нибудь. И Машенька уже отошла бы. Она вспыльчивая, как все они, но забывает быстро. Руденко – отличная актриса, может хоть садовую скамейку, хоть Папу Римского сыграть, но у нее ж корона отсюда до Полярной звезды! То есть, ну что ей костюмерша, пусть даже и главная? Попинала, удовлетворила величие свое – и гудбай. Господи! Да если бы я знал, что Нина так всерьез все это примет… Закрутился, даже не позвонил… А она… Э-эх! – он одним махом влил себя половину содержимого кружки. Как будто пил водку, а не чай.

– У Марата с ней какие были отношения?

Вопросу Молоточкин почему-то не удивился:

– Да как у всех. Хотя… Ну да, ну да. Было кое-что. Он хотел что-нибудь из шумилинских сценических костюмов отыскать. Ну там ДНК же. Только костюмы все вдова сразу после похорон забрала.

– Зачем? И – разве так можно?

– Зачем – не скажу, не ведаю. На память, должно быть. А можно ли… Костюмы-то у него ведь собственные были. Не наши то есть.

– Глеб Измайлович! – в дверь кабинета всунулась лохматая голова.

– Занят я, видишь?

– Да ладно, я быстро.

Худрук бросил быстрый взгляд на Арину – она повела плечом и слегка развела ладони, мол, дела есть дела. Да и ей самой полезно поглядеть на еще одного театрального персонажа. Оно, конечно, и не нужно: и кладбищенский скандал, и даже самоубийство костюмерши – это, в сущности, пустяки, ничего серьезного. Если, конечно, эти два эпизода не связаны. Но пока на такую связь ничто не указывает. Даже показания девушки-соседки: мало ли зачем молодой актер посещал Нину Игоревну. Но – информация лишней не бывает. Лучше пусть не пригодится, чем ускользнет что-то дельное.

Незваный гость был молод, не старше тридцати, и довольно симпатичен. Правда, линялый комбинезон с торчащими из карманов инструментами, проводами, шнурками и вовсе уж непонятными предметами был парню изрядно велик, а футболка под ним нуждалась в стирке, но вряд ли он грязнуля. Скорее рабочий сцены, понятно, почему такой замызганный. Вот после работы вымоется, переоденется, будет очень даже ничего.

– Заходи уже, чего ты через порог, – вздохнул Молоточкин. – Опять правая кулиса? Сколько…

Парень замотал головой, взметнув русые, чуть рыжеватые лохмы:

– Не, там я все наладил, само летает, – он поддернул свалившуюся с плеча лямку комбинезона.

– Что тогда? Не тяни кота за хвост.

Посетитель замялся, глядя куда-то в угол.

– Я… это… я про Гусева.

– Что – про Гусева?

– Ну он же один Берестова играет? Без дублера.

– И что?

– А сам вечно на съемках каких-то.

– Если у него хватает сил и времени совмещать, какие проблемы?

– Да вот застрянет где-нибудь, придется спектакль отменять.

– Пока никаких накладок не было.

– А если? – парень постепенно оживился, перестал горбиться, в глазах загорелся огонек.

– Ты это вообще к чему?

– Ну… я… это… я мог бы… подготовить… а после по очереди… я же могу, вы же знаете!

– Клюев! Ты единственный раз в жизни подменял заболевшего…

– Запившего! – возопил рекомый Клюев.

– Заболевшего, Коля! Редькин тогда с гнойным аппендицитом в больницу угодил…

– Да ой! – симпатичное лицо искривилось брезгливой гримасой. – Сунул кому-то из врачей, они ему и написали аппендицит. Да ладно, пусть. Но Михал Михалыч же меня на сцену выпустил? И я ничего не испортил, даже наоборот, хвалили.

Худрук вздохнул устало, как Сизиф, в очередной раз упустивший камень возле самой вершины и понимающий, что и завтра, и послезавтра, и сто лет спустя будет то же самое:

– И сколько раз ты после этого в театральный поступал?

– Да ладно! – поцарапанная ладонь взметнулась, отметая «пустяки». – Они там все только за своих, ежу понятно! Или уж денег им надо, а откуда у меня?

– Три раза, да? – терпеливо уточнил Молоточкин. – И даже до второго тура ни разу не дошел.

– Подумаешь! Михал Михалыч же тогда сказал, что я находка! Вот вас тогда не было, а это правда!

– Шумилин умер… – начал было худрук.

Договорить ему Клюев не дал:

– Типа король умер – да здравствует король? – симпатичное лицо исказила еще одна гримаса. – Потому что Гусев ваш везде растрезвонил, что он его сын, а я никто? Так, да? Рука руку моет?

– Клюев, ты берега-то держи, а? – совсем не сердито, а все так же устало, остановил его Молоточкин.

– Подумаешь! Еще наплачетесь с этим вашим… наследничком… – парень вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что заткнутые за одну из афиш разнокалиберные программки – тоже с автографами – разлетелись по всему полу. Арина кинулась на помощь, и они столкнулись с худруком лбами.

– Не сильно я вас ушиб? – участливо спросил тот, когда программки были водворены на место. Арина помотала головой, в которой, правда, гудело, но терпимо. – Видите, какое у нас веселье? А вы говорите…

Хотя она вовсе ничего и не говорила!

– Этот… юноша всегда такой?

– Время от времени. Видели, по телевизору иногда показывают мальчиков или девочек, которые что-то там в детстве-юности сыграли? Особенно если в полном метре засветились. На самом-то деле это не они сыграли, это режиссер из них вылепил тот образ, который ему требовался. И – все, прощайте. Многие на этом ломаются. А телевизионщикам – тема. Вытащат какого-нибудь Петю Сидоркина и давай вокруг него рыдать: глядите, во что превратилась звезда фильма «Восход в огне»! Какой восход, в каком огне, никто уже и не помнит, тем более не помнят пацана. Который успел уже и спиться, и половину зубов растерять.

– Да, плач по упавшей звезде – неважно, была ли реально звезда – тема модная, – согласилась Арина. – При том что звезды там, как правило, очень относительные.

– Да не как правило, а всегда. Не бывает такого, чтобы подлинный талант внезапно угас и потерялся. Ну… если сам не постарается, конечно. Но, знаете, подлинные, большие таланты даже спиваются отнюдь не после первой же яркой роли.

– И этот Клюев…

– С ним еще хуже. Лавровский тогда лечился, Шумилин его месяца два замещал, у него, к слову, отличные ведь режиссерские задатки были. И действительно, угодил один из актеров в больницу с аппендицитом. И дублера не было. А Клюев школу заканчивал, у нас на «подай-принеси» подрабатывал. Михал Михалыч и… поэкспериментировал. Петенька же…

– «Вишневый сад»? – догадалась Арина.

– Ну да. Восторженный юноша, Клюеву и играть-то особо ничего не надо было. Мизансцены с ним прошли, текст из школьной программы, ну и суфлером тогда еще Иван Ефремович служил, царство ему небесное!

– И что, действительно юноша находкой оказался?

– Да ну, какое там, не испортил – и ладно. Шумилин любил людям комплименты говорить… Вот и наговорил…

– И Клюев с тех пор считает, что он – прирожденный актер?

– Точно. А вокруг – сплошные враги, которые мальчика на сцену не пускают. И, кстати, вы еще и то, что Лия Сергеевна рассказывает, на восемь делите.

– Лия Сергеевна? – удивилась Арина, пытаясь сообразить, почему это вдруг «кстати».

– Антонова, с которой вы начали свои… изыскания. Плохого не скажу, она наблюдательная и не дура, но… Да не глядите так, словно у меня из ушей искры посыпались. Коля – племянник ее. Сестра лет десять назад умерла, вот Лия за ним и присматривает.

Странно, подумала Арина: Антоновой, раз она седьмой год на пенсии, за шестьдесят, сколько было ее сестре, раз остался такой молодой сын? Разве только сестра изрядно младше была или родила поздно. Да и какая, в сущности, разница? Поэтому вслух добродушно усмехнулась:

– У вас тут прямо сплошная семейственность.

– А у вас не так? А у врачей? А театр – это же еще и наркотик. Многие, у кого актерская карьера не задалась, идут в костюмеры, в осветители, да хоть в гардеробщики! Лишь бы при театре. Так что пусть Клюев мечты свои мечтает, вреда от него особого нет, а польза изрядная, он и впрямь мастер на все руки, и электрик, и с механикой на ты, и все прочее. И вспыхивает, как сегодня, не так уж часто.

Арина задала еще пару-тройку очевидных, но бессмысленных вопросов, получила столь же очевидные, не особенно информативные ответы и, попросив звонить «если что вспомнится», распрощалась.

Круглоглазая розовощекая Настя, приносившая им чай, а сейчас лихо штемпелевавшая какие-то бумажки, подняла на Арину рыжие, с зелеными крапинками глаза, в которых плескался вопрос: чем я тебе, дорогая гостья, еще могу помочь? Арина не отказалась бы от помощи в отыскании уборщицы, но вместо этого смущенно спросила:

– Где тут у вас…

– Как выйдете, сразу налево, а после, где ступеньки, направо и до конца, там увидите.

Инструкция показалась Арине несколько туманной, но, вопреки ожиданиям, она не заблудилась. И дверь туалетную искать не пришлось, та была приоткрыта. В щель слышался звук льющейся воды и виднелся кусок синего халата.

– Лия Сергеевна?

Та вздрогнула, громыхнув ведром, обернулась:

– Тьфу ты, напугала! Чуть раковину из-за тебя не разбила! Чего подкрадываешься?

– Я… я не подкрадываюсь.

– Ладно, я так. Ты сюда?

– Только вы не уходите, ладно?

– Чего это? – недовольно буркнула уборщица.

Но, когда Арина выскочила из кабинки, та была еще в предбаннике.

– И чего тебе?

– Вы говорили, что нашли телефон Нины Игоревны, а отдать не успели.

– Ну.

– И где он сейчас?

– У меня.

– У вас дома?

– Зачем дома? Туточки. А тебе зачем?

Пришлось предъявлять удостоверение.

Уборщица почему-то вовсе не испугалась, скорее наоборот: глаза заблестели живым интересом:

– Господи! Так Нина не сама, что ли? Убили?

– Вы как будто и не удивились.

– Да странно как-то. Это ж что должно случиться, чтоб человек собственной рукой себя жизни лишил?

– Ну так если, как вы сказали, у нее в работе вся жизнь была, то…

Антонова замотала головой:

– Да не должна была она поверить, что Глеб Измайлыч впрямь ее уволит! Да даже если бы, она ж мастер, к ней бы на дом ходили. Куда бы делась ее работа?

У Нины Игоревны были враги? Может, угрожал кто-то?

– Враги? – как будто удивилась Лия Сергеевна. – Вот чтобы прям… Нет, таких не было. Угрожать-то угрожали, тут всякое бывает, артисты ж все нервные. Руденко вон в унитазе утопить грозилась. Но не она же, в самом деле! Или вот когда Островского в позапрошлом сезоне возобновили, Миронычева тоже скандалила: платье ей в костюмерном цехе испортили! Село, видишь ли! Мало стало, а было в самую тютельку! А чего там село, когда жрать надо меньше. Так Нина-то тогда быстренько подпорола, что-то из швов выпустила, может, где клинышек вставила – и готово дело. А так, чтоб убить… – она помотала головой. – Да еще эдак…

– Телефон, – напомнила Арина.

– Сейчас-сейчас, он у меня в конурке.

Дверца – низенькая, неудобная – пряталась под очередной лестницей. Но «конурка» оказалась просторной, чистой, почти уютной. Даже кушеточка в углу имелась, покрытая неизбежным клетчатым пледом.

– Тут, кто из актеров если лишку хватит, бывалоча, тут и прикорнет, – кивнула на нее уборщица. – И, раз уж ты не журналистка, тебе можно сказать, Шумилин-то покойный тут… ну… ну типа свиданки тут устраивал.

– Почему же не в гримерке?

– Так в гримерку-то мало ли кто зайти может, даже если дверь замкнешь, стучать станут. А сюда кто полезет? И тихо тут, – она постучала по одной стене, по другой и заключила с непонятной гордостью. – Вот. В гримерках-то в одной чихнешь, отовсюду «будь здоров» отвечают, какие уж там обжимания. А тут, как в бомбоубежище. Вот он, телефон-то, я его в платочек завернула, чтоб не на виду.

На пристроенном возле кушеточки столике размером с табуретку Арина настрочила постановление об изъятии.

Телефон оказался простенький, кнопочный. Заряд, правда, почти на нуле, ну да ладно, с этим Оберсдорф разберется.

– Ну что, сама выберешься или проводить тебя, чтоб не заблудилась? – предложила уборщица, когда они вылезли из ее «конуры».

– Если вам не трудно, – благодарно улыбнулась Арина. – Тут у вас и вправду лабиринт. И, Лия Сергеевна, когда мы с Глебом Измайловичем беседовали, вдруг явился молодой человек в спецовке…

– Господи! – Антонова всплеснула руками, из-за громадных, до локтя светло-синих перчаток выглядевших жутковато, как лапы разбухшего утопленника. – Опять? Ну Колька, ну сколько ж можно-то? Давно вроде успокоился, так нет. Опять скандалил, чтоб ему роль дали?

– В дублеры к Марату просился. И так, знаете, настойчиво просился…

– Ой, да не слушайте его! Он хороший мальчик, но малость…

– Не в себе, что ли?

– Да не то чтоб прямо не в себе, но… Его ж сам Шумилин тогда похвалил! А Колька, глупый, не понимает, что Михал Михалыч всех подряд хвалил, и кого есть за что, и кто вовсе брось. Как девка на выданье, ей-богу. Еще приговорку приговаривал: пчелы, дескать, летят на мед, а не на уксус. Типа если ты к людям с добрым словом, они к тебе хорошо будут относиться.

– Разве это неправда?

– Правда-то правда, только недорого те добрые слова-то стоили. Он и мне мог сказать: ах, Лия, вы сегодня ослепительны – ну и всякое такое. Кольку он тогда похвалил, чтоб ободрить, на сцену-то страшно выходить, чтоб он не застыл там, как камень. Кабы один спектакль, а Редькин-то долго в больничке мурыжился, Коле за него дважды выходить пришлось. Михал Михалыч и нахваливал, а мальчишка все взаправду принял.

– А потом?

– А потом Михал Михалыч, царство ему небесное, преставился. И Колька так ничего и не понял. Я ему уж и говорить перестала. Пока маленький был, еще слушал меня, а сейчас… – она махнула «лапой утопленника».

– Глеб Измайлович говорил, что вы родственники.

– Тетка я ему. Валюшка. сестренка моя младшая, померла, ему четырнадцать было.

– Вы его не усыновляли?

– Что ты! А! – воскликнула она с интонацией «эврика». – Он Клюев, а я Антонова? Валюшка по мужу Клюева была, сам-то вахтовиком все ездил, там как-то и сгинул. Колька все надеялся, что папаша объявится – и непременно олигарх окажется, раз в нефтянке работал. Какое уж там усыновление, спасибо, опеку дали оформить, не то в детдом бы определили. Он и так орал, что я с ним вожусь, чтоб Валюшкину квартиру себе захапать.

– Вам не обидно?

– На обиженных воду возят, – беззлобно буркнула Лия Сергеевна. – Чего обижаться, досталось пацану. Вот он-то как раз на весь мир обижается: в театральное не берут, папаши, чтоб купил, кого надо, тоже не обнаруживается, вот и бунтует. Но, чтоб не врать, нечасто, обычно-то тихий, так, иногда… – она, кажется, хотела еще что-то добавить, но не стала.

Даже губы поджала, чтоб лишнего не наговорить, подумала вдруг Арина и сама же себя мысленно выругала: какое тебе дело до семейных дрязг этой милой – ведь милой же! – дамы и ее племянника, пусть он сто раз бунтует, тебе-то что? Не он же с костюмершей скандалил. И могилу не он же раскопал.

– У меня создалось впечатление, что он Марата очень не любит.

– Ну а ты как думаешь? Убедил себя, что… – она вдруг замолкла, уставившись за Аринину спину.

Та обернулась – а уборщица меж тем затараторила радостно:

– Маратик! Душенька! Как ты здесь?

– Лия Сергеевна, я тут служу, ничего? – парень развернул оливковую бейсболку козырьком назад, выпучил глаза, опустил подбородок – у Крамарова подобная гримаса полного изумления лучше всех получалась – и засмеялся. – Неожиданно, да?

– Так ты ж вроде не занят сейчас, и репетиций нет… – Лия Сергеевна нахмурилась, словно что-то прикидывала и высчитывала.

На ловца и зверь бежит, обрадовалась Арина, тут же выбросив из головы обиженного на весь мир уборщицына племянника.

– Дошло до меня, – тоном Шехерезады завел Марат, – что Глеб Измайлович на тот сезон «Мудреца» запланировал. Только тс-с! – он прижал палец к губам. – Никому! – уборщица, усмехнувшись, кивнула. – Вот я и явился насчет как и что. Мимо «Дамы»-то я пролетел.

– Пролетел он, видите ли! А нечего по съемкам шастать! Тебя ж вечно нет. Кино-то – дело хорошее, да только что там у тебя за кино, а? Тьфу!

Гусев вовсе не обиделся на такую оценку:

– Москва не сразу строилась, Лия Сергеевна.

– Тоже верно.

– И, если уж честно, – ухмыльнулся он, – «Даму» и не жалко. Альфреда мне никто не даст, есть кому и без меня, а я молод-с, – он шаркнул ножкой и картинно обозначил наклон головы.

Эта секундная реприза напомнила Арине одновременно и Хлестакова и князя Мышкина. «Мудрец» – это, должно быть, «На всякого мудреца довольно простоты». Да, Глумов у него мог бы не банальный получиться, вон он как из типажа в типаж перескакивает – и убедительно, и не переигрывает. Молодой-то Гусев молодой, но… интересный. В просторных штанах с тысячей карманов и черной футболке, на которой два бодрых скелета чокались пивными кружками в виде черепов, он, однако, совсем не выглядел мальчиком из толпы, каких на улицах миллион. Почему-то сразу было ясно, что перед тобой актер. Не красавец, вовсе нет, но обаяние так и хлещет. Арина заметила этот эффект еще на кладбище, перед той скандальной эксгумацией. Но тогда-то возле него крутился этот, как его, Рьянов. У которого на лбу гигантскими буквами сияло – репортер – а чуть ниже и помельче, но то же вполне выпукло – «скандалы, интриги, расследования». Плюс в обозримом далеке, то есть сразу за белым мраморным обелиском, ждали своего часа телевизионщики, на которых Марат не то чтобы оглядывался, но – посматривал. Потому там, на кладбище, он, безусловно, «работал на образ». Но и сейчас, без журналистской «свиты», парень не спешил расслабляться. Что ему Лия Сергеевна? Однако вон, улыбается, как любимой тетушке, балагурит, очаровывает. Или он Арину очаровывает? Как в рукописи у этого странного писателя?

Она прислушалась к себе. Нет. Обаяния в этом парне и впрямь море, и слушать его приятно, и глядеть на него – тоже. Как он играет – и глазами, и всем телом. Талантливый мальчик. Очень даже талантливый. А она что? А она – ничего. Так когда-то было с Шумилиным: она его обожала, да, но – вчуже. Обожание не мешало крутить школьные романы.

– Марат, – улыбнулась она, постаравшись получезарнее. – Как прекрасно, что вы здесь. Мне с вами поговорить нужно.

В желто-серых глазах что-то мелькнуло. Страх? Недовольство? Удивление? Самодовольство? Не понять. Вздохнув, Арина продемонстрировала удостоверение. Он вздохнул, поморщился…

– А идите в мою конурку, – предложила вдруг уборщица. – Там тихо, и уши греть никто не станет.

– Вы боитесь, что нас кто-то подслушает? – спросила Арина у Марата довольно насмешливо.

Он дернул плечом, но повел ее именно в кладовку, а не в свою гримерку. Хотя, мельком подумала она, в гримерках и вправду акустика… своеобразная. Да и вполне возможно, мальчик, при всей своей успешности, делит пока что помещение еще с кем-то.

– Маратик, как закончите, ключ на вахте оставишь, – распорядилась Лия Сергеевна, щелкнув кнопкой синего электрического чайника. – Чай-сахар-печенье сам найдешь.

– Спасибо, Лия Сергеевна, – довольно уныло поблагодарил он.

Арина усмехнулась:

– Вам так не хочется со мной разговаривать?

– Да придется, я ж понимаю. Но если честно, восторга по этому поводу не испытываю.

– Именно по отношению ко мне, следователю, или вообще?

Марат вздохнул, но вдруг тряхнул плечами и как-то оживился:

– Не, а чего все сразу на меня-то?

– Кто – все?

– Ну и Карина, и Камилла, и этот, муж ее, и Лина эта их.

– Лина? Кто такая Лина?

– А! Есть одна такая. Типа подруга семьи.

– Зато журналисты на вашей стороне, – подсказала Арина.

– Вы ж не про журналистов хотели спросить, да? – он поморщился. – А про то, каким образом я осквернил могилу отца. Есть ли у меня алиби и кто мне помогал.

В голосе его звучало плохо скрываемое бешенство. Бог весть, настоящее или сыгранное. Скорее, разумеется, сыгранное. Но – очень натурально. Арине приходилось чуть не поминутно напоминать себе: перед тобой – актер. Потому что этим прищуренным желто-зеленым глазам, этим то мальчишеским, то трагическим гримасам, этим свободным жестам – хотелось верить. Да еще и не глуп, вот беда-то.

– А у вас есть алиби? – подхватила она реплику.

– Представьте, есть. Но даже если бы не было. Вы вправду думаете, что я способен в папину могилу влезть? Гроб вытащить? И – что дальше? Поставить его у себя в квартире и любоваться?

Он почти кричал.

– Марат, способен или не способен – это… В общем, вы зря злитесь. Я с вами разговариваю впервые в жизни. И я не телепат. Я следователь. И оперирую исключительно фактами. Ну и здравым смыслом, конечно.

– Ну так с точки зрения здравого смысла посмотрите! Может, я и монстр, чужая душа потемки, тут вы правы. Но я что – похож на идиота? Потому что – ну зачем мне? Чтоб лишний скандал устроить, что ли? Так на мою долю уже, в общем, довольно. Скандал, конечно, лишним не бывает, но вам не кажется, что это уже как-то чересчур? Это называется, спалить коровник, чтобы поджарить бифштекс.

Все это Арина и сама понимала. Но слушать подобные рассуждения от скандально прославившегося актера было немного странно. Слишком рационально рассуждает. Впрочем, кто сказал, что «звезды» не способны на рациональные рассуждения? Это они на публику эмоциями играют, а в жизни должны же соображать, что к чему. Большинство, правда, особо выдающихся интеллектов не демонстрирует – кто-то, помнится, из великих режиссеров даже говорил, что для актера наличие мозга скорее недостаток, чем достоинство, – но этот Гусев как раз не из упомянутого большинства. Интеллект не интеллект, но со здравым смыслом у мальчика все в порядке.

– Почему Камилла так настроена против вас? Казалось бы, это Карина Георгиевна должна гневаться. Любила, а он изменил.

Подвижный рот искривился насмешливой, но в то же время снисходительной ухмылкой:

– Не изменил, а – изменял, почувствуйте разницу. Моя мама, знаете ли, была далеко не единственной его… не единственным его утешением.

– Утешением?

– Так мама рассказывала, я же мелкий еще был, когда она решила переехать. Тяжело ей было в том же театре служить, видеться чуть не каждый день. И, как я пятый класс закончил, летом мы и уехали.

– Шумилин больше не пытался с ней увидеться?

– По-моему, нет. Скорее всего, он сразу о нас забыл. Да вы не думайте, я не в обиде на него. И мама, насколько я понимаю, тоже. Он был… ну… такой, какой был. Пока он рядом с кем-то – праздник и фейерверк, даже если просто молча сидеть. А отвернулся, отвлекся – и то, что за спиной, уже не существует. Актер. Сейчас он – благородный рыцарь Айвенго, а занавес опустился и…

– И меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он? – пушкинская цитата явилась в Арининой голове неожиданно, но очень кстати.

Марат усмехнулся:

– Да, Александр Сергеевич знал, о чем писал. Правда, отец никогда не был… ничтожным. Не было столь резкого контраста между прикосновением божественного глагола и обычной жизнью. Но отвернулся – и забыл, это да. Уже завтра и забыл, мало ли, что там вчера было. И кто. И это не потому, что он плохой человек был. Если кому-то помощь требовалась – добьется или сам карманы вывернет. Если бы мама, к примеру, попросила – он бы и деньгами помогал, и на курорты какие-нибудь… не знаю, мы не бедствовали, и со здоровьем у нее, слава богу, все в порядке было, но мало ли… Только ей ведь это не нужно было – ей он сам был нужен. А он уже был не с ней. Тяжело. Потому мы и уехали. Вернулись только после похорон.

Арина отметила, что «отец» Марат произносит не нарочито, не демонстративно, не натужно. Слово звучало органично и естественно. Либо мальчик (хотя какой он мальчик, почти ровесник Арины) сам верит, что покойный Шумилин – его отец, либо… либо он, опять же, просто хороший актер и естественность эта – отработанная. Как «натуральный» макияж, который вообще-то из тонны очень недешевой косметики состоит. Но скорее – сам верит. И почему бы ему не верить в то, что по всем признакам вполне может быть правдой?

– А другие… утешения – кто они?

– Не знаю. Или, может, не помню. Вот как он меня на свои спектакли таскал – это помню. Представьте, восьмилетний мальчишка на «Вишневом саде», куда! А он ведь и Лопахина, и Гаева играл! Как? До сих пор понять не могу. Такая жалость, что в кино он почти не снимался, а спектакли тогда не часто записывали, да почти никогда. Вы вряд ли понимаете, но с актерской точки зрения это ужасающая потеря. Что-то я помню, конечно, но… А почему вы про других спрашиваете?

– Да все потому же. Камилла очень уж на вас зла. А Карина Георгиевна как-то не очень.

– Вы подозреваете, что у него могли быть и другие… потомки?

– Как вариант.

Он покрутил головой, подвигал бровями – подсчитывал, прикидывал.

– Действительно, как вариант не исключено. Карина Георгиевна… не знаю даже, как это точно сказать. Она… она очень мудрая женщина. И очень гордая. По-настоящему гордая. Она не притворяется, что не ревнует, ее все это действительно не задевает. Что ей какие-то мужнины утешения, если она – королева. Понимаете? И когда я мелкий еще был, уже так же было. Он ведь меня даже домой приводил. И Карина Георгиевна всегда была со мной очень дружелюбна. Не вымученная вежливость, а вполне нормальное тепло. Фальшивку-то я и тогда бы почуял. Вот Камилла сразу в своей комнате запиралась.

– Почему так, вы не думали?

– Не то чтобы думал, но… Она же папина дочка была. Да собственно и осталась. Наследная принцесса. А тут какой-то посторонний пацан претендует на то же самое. Да еще и…

– Еще и в профессиональном плане, да?

– Ну да. Она-то себя большой актрисой мнит – разве у такого отца может быть бездарная дочь?

– Камилла – бездарность?

– Пока похоже на то, трудно сказать. Может, если бы больше старалась, что-то вылезло бы, а зайти в кадр, покрасоваться – к актерству это мало отношения имеет. Так что «на детях гениев природа отдыхает» – это как раз про нее. Пока – так.

– Но не про вас?

– Подлавливаете? Мне до отца как ползком до Китая. Но я хотя бы стараюсь. Актерство ведь – это профессия. Как бы вам объяснить… Вот Андрей Миронов – он потрясающий был, спору нет, но он ведь совсем не актер. Вспомните все его роли – он один и тот же.

– Ну… Фигаро и, к примеру, Министр-администратор – разве это один и тот же образ?

– А вы внимательно поглядите. Человек же в разные моменты разный: тут ласковый, тут злой, тут веселый, тут печальный. Вот это как раз Миронов в разных ролях. Он масштабом личности брал. А вот, скажем, Евгений Леонов – совсем другая история. То есть с масштабом личности там тоже все в порядке, но возьмите хоть «Джентльменов удачи»: он же там сумел реально двух разных людей сыграть. Не одного в разных настроениях, а двоих. Или Лановой. Где Варрава и где «красиво плывет та группа в полосатых купальниках»? Ведь крошечный эпизодик, а как сделано! Вот это и есть актерство.

– Может, у актрис это по-другому?

– Да ладно! С какой стати? Вы и сами можете примеры повспоминать.

Вспоминать Арина не стала, и так ясно было, что Марат прав.

– А Камилла…

– А Камилла – принцесса. папина дочка, – повторил он. – И не хочет быть никем другим.

– А тут – вы, претендент на трон.

– Да еще и старший! – он засмеялся. – Может, мы в роддоме в одной палате лежали. Или даже на одной и той же кроватке. Ну… с разницей в два года, – он засмеялся. – Но кроватки – это ж не одноразовое оборудование, правда?

– Так вы в одном роддоме на свет появились?

– Ну да. На Гвардейской, знаете? Этот, который новый считается, хотя ему уже больше двадцати лет, еще не построили тогда, тот самый лучший был. Вот будет хохма, если журналисты и про это пронюхают. Камилла вообще взбесится. Уж как она гневалась, что мы в одном театре служим – у! Ей надо, чтоб между нами ничего-ничего-ничего общего не было. Общий роддом – это ужас и неприлично.

– А вы?

– А что я? Узнают – флаг в руки. Глядишь, на этой волне роль какую симпатичную подбросят. Не сериал чтоб, а полный метр, и чтоб было что сыграть. Хотя… играть всегда есть что, главное, чтоб режиссер не гнался за с первого дубля и готово. Так что мне лишний скандальчик не помешает. Не сейчас, конечно, а позже, когда про сегодняшнее все подзабудут.

– Вы всегда так циничны? – это вырвалось у нее почти рефлекторно.

Марат отмахнулся:

– Как будто это что-то плохое. Вы вот видите разницу между цинизмом и практичностью? Я – нет. А чужие нервы – это не мои проблемы, знаете ли. У кого-то от лишнего скандала аппетит пропадет? Не моя печаль. Да и то разве что у Камиллы. Карине Георгиевне и впрямь все равно. О чьем спокойствии мне прикажете заботиться? Я ведь актер-то неплохой. До отца мне далеко, конечно, но ведь какие мои годы. Мастерство – дело в изрядной степени наживное. Только знаете, одним мастерством не обойдешься.

– При такой плотности информационных потоков, как сегодня, без рекламы не пробиться? – саркастически спросила Арина, вспомнив рассуждения писателя Зоркого.

Но Марат сарказма не то не учуял, не то пренебрег оным:

– Точно так, госпожа. Таково положение вещей, и вряд ли средней руки актер, даже очень и очень старательный, пусть даже талантливый, в силах это изменить.

– Марат, вы не откажетесь сдать отпечатки пальцев?

– Ну… – он посмотрел задумчиво на свои ладони. – Вообще-то…

– Нет, если вы не хотите добровольно…

Усмешка у него была очень, очень обаятельная:

– Руки мыть после вашей краски муторно. Хотя не хуже грима, так что чего упираться. А пальцы мои в вашей системе, или где там они фиксируются, есть. И не глядите так изумленно, нет, не был, не привлекался. Но свидетелем как-то проходил, когда на третьем курсе учился. Девица одна кипиш подняла… неважно на самом деле… ну и много у кого брали. Но если хотите, я вам сейчас сдам.

Бланк у Арины в дежурной папке нашелся, и флакончик с краской в специальном боксе тоже – она мысленно похвалила себя за предусмотрительность. Процедуру Марат исполнил, улыбаясь насмешливо и даже снисходительно. И испачканные пальцы протер салфеткой равнодушно, только под нос буркнул:

– После как следует отмою. Может, вам еще тест ДНК заодно?

Непрошибаемый. Как есть непрошибаемый.

Она решила сделать еще одну попытку и спросила самым равнодушным и ленивым тоном:

– Марат, зачем вы к Нине Игоревне приходили недавно?

Но расчет на неожиданность и тут не оправдался. Марат не вздрогнул, не покраснел, не побледнел, уточнил почти деловито:

– К костюмерше? Которая повесилась?

– Вы еще какую-то Нину Игоревну знаете?

– Нет.

– Зачем вы к ней заходили?

– В каком смысле – зачем? И когда именно? Мне регулярно с ней общаться приходится. Приходилось. Мы ж по сути одну работу делаем.

– Про театр все понятно. Домой вы к ней зачем заходили?

– Домой? – удивление его выглядело абсолютно искренним. – Да я даже не знаю, где она живет! Жила то есть.

– То есть дома вы у нее не были.

– Ни разу. Зачем мне?

– Ну, например, вдруг у нее что-то из шумилинских костюмов осталось. Говорят, вы у Нины Игоревны их когда-то выпрашивали.

– Не выпрашивал, а спрашивал, почувствуйте разницу. И именно что – когда-то. Только Карина сразу все забрала. Точнее, не сразу, но… Я сперва и не думал… Мне наплевать было.

– А теперь – не наплевать?

– А что такого? Почему я не могу выяснить, кто мой отец? Не то чтоб я прямо мечтал из Гусева стать Шумилиным, но, если честно, не отказался бы. В конце концов, моральное право точно имею.

– Сложный вопрос. Но я не цивилист, знаете ли. У меня дела как-то все больше уголовные.

– Вы меня в чем-то подозреваете?

– Я всех подозреваю, – меланхолично, почти равнодушно сообщила Арина и погладила карман рюкзака, где в пакете для вещдоков покоился телефон Нины Игоревны. Карман слабо пискнул – кажется, телефон сообщал об исчерпании заряда. К Левушке его!

* * *

Забежав к дактилоскопистам, чтобы вручить им дактокарту Марата Гусева и на всякий случай снять возможные отпечатки с костюмершиного телефона, Арина помчалась к Оберсдорфу.

Тот, откинувшись в изрядно потертом кресле и едва заметно шевеля лежащей на мышке ладонью, задумчиво поворачивал голову то к одному, то к другому из трех стоящих перед ним подковой мониторов. Арина положила телефон под самый правый:

– Левушка, можешь этот аппарат реанимировать? Ну и вскрыть, естественно. Контакты, переписка, ну как обычно, ты лучше меня знаешь.

Левая бровь при виде маленького черного аппаратика удивленно дернулась:

– Что за антиквариат?

– Покойной костюмерши телефон.

Бровь вернулась на место.

– Так его ж вроде не нашли, когда квартиру осматривали, – Левушка потянулся было к аппаратику, но тут же отдернул руку. Арина поспешила объяснить:

– Она его, оказывается, в театре забыла. Буквально перед смертью. И да, на отпечатки уже проверили, лапай спокойно. Тут только хозяйка отметилась.

– Странно, не думаешь?

– Не-а. Нашла его уборщица театральная, а она все время в перчатках, я с ней разговаривала. Ну как, можно с ним что-то сделать?

Левушка покрутил в руке черный брусочек:

– Сейчас нарисуем. Зарядку только найду подходящую. Вряд ли он запаролен, а даже если, нам татарам что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило… А что, с этим самоубийством что-то нечисто?

– Да нет, дела у дамы были не очень хороши, после смерти лучшей подруги горевала сильно, да еще на работе, в театре то есть, скандал образовался, в общем, поводов для уныния хватало. Но хочется уверенности, в смысле, поговорить хоть с кем-то, кто ее более-менее близко знал. А где я их возьму? Так что сильно не тяни, ладно?

– Как только так сразу. Тут дел-то на три копейки. Можешь подождать. Или ты еще не домой?

Арина помотала головой:

– В СИЗО.

– У тебя ж вроде никаких задержанных сейчас? – лениво поинтересовался Левушка у потолочного плафона. – Или я что-то пропустил? Или… Господи, Вершина! – он резко развернулся вместе с креслом. – Опять? Ты туда каждый день, что ли, мотаешься?

– Не каждый, – неохотно буркнула она.

– Думаешь, заговорит? – с явным сомнением в голосе спросил он.

– Да не то чтобы… – Арина поежилась. – Боюсь я чего-то, Левушка.

– Кого? Ее? – он засмеялся. – Так ее уже поздно бояться.

– Не скажи. Боюсь, что приду – а койка пустая.

– Она тебе Волдеморт, что ли, из мертвых восставать?

– Из мертвых – вряд ли, но она ж еще и не умерла.

– Ну… почти.

– От «почти», Левушка, до «совсем» много чего может случиться.

* * *

Медсанчасть при следственном изоляторе была невелика: один коридор, одиннадцать палат, в основном пустых. За одной из дверей кто-то завывал – то протяжно, то взревывая, как лось во время гона.

– Кто там? – спросила Арина у девушки за дежурным столом.

– Ломка, – равнодушно ответила та.

Пытки у нас запрещены, подумала Арина, но и ребят из наркоотдела понять можно. Когда завывающий персонаж дойдет до кондиции – через час или к вечеру – он станет куда как сговорчивее, и за обещание дозы сдаст все известные ему пароли и явки. Информация небогатая – те, кто располагался на вершинах нарко-сетей, сами своим товаром обычно не пользовались, так что этот явно из мелких, «нижних» – но хоть что-то. И ясно, что дозы «выпотрошенный» осведомитель не получит, но заместительную терапию, вероятно, усилят. Помереть не дадут, в общем. Да и не умирают от ломки – это ей еще в Питере коллеги Данетотыча объясняли. Если только сердце слабое. но летального сердечного приступа тут не допустят. И, в конце концов, этот, воющий, сам виноват.

На столе перед девушкой лежал большой, альбомного формата анатомический атлас, раскрытый на пищеварительной системе: слева – аккуратная схема, справа – цветные фото довольно тошнотворного вида.

– К сессии готовишься?

– Угу, – девушка кивнула, потеребив пальцем свисавшую из мочки уха цепочку, на которой болталась черная бусина с замысловатыми спиралями, делавшими ее похожей на глаз. Похожие спирали были выбриты на коротко, чуть не под машинку стриженых волосах – тоже черных. Цепочка – тоненькая, не толще суровой нитки – обвивала край уха, проходя через точечные, почти невидимые проколы. Не то шесть, не то семь, последний – на самой верхушке ушной раковины.

Эффектно, но, пожалуй, на этой работе не особенно практично, оценила Арина. Если вдруг случится какое ЧП, подобные украшения – лишняя уязвимость. Впрочем, ее это точно не касалось.

В глубине коридора темнела распахнутая дверь нужного бокса.

– Как она? – Арина кивнула в ту сторону.

– Упрямая. Требует дверь закрыть.

Ну да, ну да. Закроешь, а пациентка, она же особо опасная заключенная, чего-нибудь отчебучит. В ее состоянии оно маловероятно, но маловероятно – не значит невозможно, случаи, они всякие бывают.

– Адвокаты не появлялись? – привычно поинтересовалась Арина. – На предмет перемещения несчастной пациентки в более… медицинское учреждение. Или какие-нибудь борцы за права человека?

Дежурная усмехнулась:

– Адвокат за все время был однажды, ну я тогда же докладывала. А правозащитники только к политическим рвутся. Ну к тем, кого они сами таковыми объявляют. Вот к этому, – она мотнула головой в сторону двери, из-за которой все еще неслись завывания, – чуть не очередь выстраивается. Бедный мальчик, узник режима, сатрапы и мучители подкинули каку, спасите от произвола. Он же сам из них, из борцов за права, уж не знаю чьи. Должно быть, за право малолеток потреблять все, что малолетняя душенька пожелает. Ибо в свободное от борьбы время этот страдалец курьером прирабатывал. И отнюдь ведь не пиццу разносил, а – таблетки, а то и что покрепче. Причем, паразит, возле школ кормился. Бедный мальчик, подумать только!

– Знакомая картина. Мне давеча кто-то из наркоотдела не то чтобы жаловался, а вроде как сокрушался. Хоть бы раз, говорит, среди таких вот задержанных слесарь, плотник или пекарь попался. Зато творческих личностей – хоть косой коси. Прямо загадка природы. И как вы… с правозащитниками?

– Да никак, – бусина в ухе слегка качнулась. – Это пусть они в Гааге своими удостоверениями размахивают, а у нас разговор короткий: медицинский режим. Не считая собственно режима.

– Меня-то пустите? – Арина засмеялась.

– Конечно, Арина Марковна. Распишитесь только.

Отметившись по всей форме, Арина направилась в бокс.

Лицо на фоне казенной наволочки казалось серым. Черно-синие «очки» вокруг глаз уже сошли, но остаточная желтизна лежавшую не украшала.

– Довольна? – когда-то красивое лицо перекосилось, и казалось, что Адриана подмигивает.

Арина до сих пор с трудом верила, что паралич, неподвижность, больничная койка – на самом деле. Вдруг все это – какой-то хитрый план? Хотя паралич не очень-то просимулируешь. Но мысли продолжали лезть в голову. Хоть и взяли Адриану практически «с дымящимся пистолетом», и содержание под стражей в качестве меры пресечения судья утвердил без малейшей заминки, но… Но. Адриана – заведующая криминалистической лабораторией и по совместительству элитный киллер – ни при задержании, ни позже растерянной не выглядела. Наверняка у нее, с ее предусмотрительностью и расчетливостью, и на такой случай был заготовлен план спасения. И, весьма вероятно, не один. Арина чуть не каждый день ждала, что на пороге объявится команда высокомерных адвокатов с какими-нибудь убедительными документами. К примеру, распоряжением «сверху» изменят меру пресечения на домашний арест (если не вовсе на подписку о невыезде) – и ищи ее тогда!

Дело выходило долгим, тягучим – требовалось не только свои «ниточки» собрать, но и с коллегами из других регионов скооперироваться, а это всегда не быстро. Стремительный азарт охоты сменился «ловлей блох», занятием неизбежным, но крайне утомительным. Хотя и казалось: вот, сейчас что-то щелкнет, вспыхнет – и следствие помчится так же стремительно, как та «охота».

Уж конечно, Арина приезжала в СИЗО. Хоть и понимала бессмысленность этого. Адриана, когда ее приводили в допросную, подписывала отказ от адвоката и больше уже ничего не говорила. Сидела молча, только глядела насмешливо и как будто свысока. Смысла в этом не было ни на грош. Разве что она чего-то ожидала? Но – чего? Заступничества высоких покровителей? Вмешательства еще каких-то, неведомых Арине, сил? Еще какой-то помощи извне? Подсадной утки? Держали Адриану в общей камере. Арина настаивала на одиночной, но увы, ничего не добилась. Не паникуй, говорили ей. Гордись, говорили, главное ты сделала, поймала убийцу, радуйся, что в Москву дело не забрали. Даже если она больше ни слова не вымолвит, по покушению на убийство у тебя материалов довольно. Даже если с двумя убийствами, которые сейчас выглядят железобетонно, не срастется, закроешь хоть на сколько-нибудь, а там, глядишь, и еще что-то добавится.

А потом позвонил милейший Иван Лаврентьевич, начальник «мест временного содержания»:

– Арина Марковна, чэпе у нас.

У нее похолодело в животе. Неужели все это время, пока они играли с Адрианой в гляделки, та готовила побег? А она, Арина, все прохлопала!

– Неужели… сбежала? – чуть не шепотом спросила она.

– Хуже, – мрачно сообщил Иван Лаврентьевич.

– Убили? Или… сама? – выдохнула Арина, слегка успокоившись. Оно, конечно, все должно быть по закону, но так, ей-богу, лучше. Адриана, как ни крути, грехов накопила на три смертных приговора. Только доказать из этого – сколько удастся? А даже если получится. На смертную казнь у нас мораторий, а кто знает, на что способна Адриана – с ее деньгами, связями, а главное с ее-то мозгами! – если даже удастся отправить ее на зону? И всем – в том числе и потенциальным жертвам – было бы куда лучше, если бы она вовсе исчезла с лица Земли. Хотя поверить в самоубийство было трудно: не та личность. Ох не та.

– Не сама, – все так же мрачно сообщил Иван Лаврентьевич. – И… жива она.

История была мутная, а участники – участницы то есть – молчали все как одна. Даже с чего началась драка, и то было не понять. То ли «старшей» вздумалось прогнуть симпатичную новенькую под себя, то ли кто-то шепнул, что та – из «ментов», разобраться так и не вышло. Хотя, строго говоря, Адриана была вовсе не из «ментов». У нее даже звания не было. Кроме научных. Эксперт. И трупов на ней висело – Арина и сама не знала, сколько, но – уж точно больше, чем на всех этих тетках вместе взятых. И драться она умела. Но даже чемпион мира по рукопашному бою бессилен против кучи-малы.

У Арины мелькнула даже крамольная мысль: не заказ ли это? Потому что знала Адриана… много. И желающих заткнуть потенциального информатора наверняка было немало. Правда, если бы действительно хотели заткнуть рот – убили бы. В общей свалке ткнуть в шею или в печень заточкой не просто – а очень просто.

Или – не успели?

Драку пресекли быстро. И обошлось все без особых, на первый взгляд, последствий: у кого губа разбита, у кого шишка на голове, у кого пол-лица исполосовано ногтями, плюс пара-тройка резаных ран. Один порез пришлось зашивать, еще два и того не требовали. Ах да, еще у «старшей» оказалось сломано запястье. Но в целом событие было пустячным. Арине даже не сообщили. Вот только сутки спустя Адриана упала без сознания во время завтрака.

Выяснить, кто именно в процессе драки приложил «тощую стерву» головой об стену, разумеется, не удалось.

– С чего бы у нестарой, совершенно здоровой, тренированной тетки мог случиться инсульт? – допытывалась Арина у старшего судмедэксперта. – Да еще такой… обширный.

– Инсульт, Вершина, бывает и травматический, – снисходительно объяснял Семен Семеныч Плюшкин. – Ты черные круги у нее возле глаз видела?

– Видела. Да знаю я, что это характерный признак черепно-мозговой травмы. Но ее же осматривали после той драки.

– Ну томограмму-то ей никто ж не делал, правильно? Жаловаться она не пожелала, а может, сперва и не почувствовала ничего. Черепушка уцелела, а какой-то сосуд в мозгу лопнул. Ну и в итоге имеем, что имеем. Если б сразу кризисную терапию начали, инсульт вполне могли и купировать. Или не терапию, – он задумчиво почмокал губами. – Могло нейрохирургическое вмешательство потребоваться. Я ж не знаю, чего там у нее внутри. На вскрытии больше бы сказал, но до вскрытия еще дожить надо.

– И… долго?

– Да кто ж ее знает, торопливая ты моя. Может, месяц, может, двадцать лет. Такие пациенты десятилетиями, случается, живут. Помнишь Караченцова? Там черепно-мозговая сильнее была, правда, и нейрохирурги им сразу занялись. Но некое восстановление все же имело место быть. И умер он в итоге от рака, а не от последствий травмы. Ты хочешь ее в нейрохирургию перевести?

– Не хочу, – буркнула Арина.

И продолжала свои визиты к подследственной – не столько надеясь, что та заговорит, сколько действительно боясь, что та… оживет.

– Не радуйся раньше времени, – угол перекошенного рта дернулся, обозначая усмешку. Правая рука приподнялась, пальцы зашевелились. Не едва-едва, как месяц назад, а точно, уверенно – как у здорового человека: большой палец коснулся кончика мизинца, потом безымянного, среднего, указательного и после короткой задержки в колечке «ок», последовательность повторилась в обратном порядке. И еще раз. И еще. Левая рука двигалась хуже, но прогресс был невероятный.

Уже стоя на крыльце Арина поймала себя на том, что повторяет движение чужих пальцев. Мизинец, безымянный, средний, указательный – о кей – и назад. Как загипнотизированная. Она сжала и разжала кулак, сбрасывая «колдовство». Потом повторила движение – уже сознательно. Означает ли что-то эта последовательность? Или это просто упражнение, и Адриана всего лишь пугает? Типа: гляди, как я быстро в себя прихожу! Интересно, а врачам она тоже хвастается прогрессом реабилитации?

В просвете между домами рдел последний кусочек заката. Над ним багрово-сизой чертой нависал край тучи – темной, тяжелой, страшной. Господи, как душно! Хоть бы ночью гроза разразилась. Или даже прямо сейчас – дышать нечем.

Телефон, звякнув, доложил о новом сообщении. Арина вздрогнула так, словно не мелодичное «динь-динь» услыхала, а выстрел над самым ухом. Нет, хватит уже сюда мотаться! Сказать Адриана точно ничего не скажет – и надеяться нечего – а нервы на этих визитах горят километрами.

Сообщение было от Майки: «Ты приедешь?»

Господи, что там стряслось? Если пролистать телефонную память, сообщений от племяшки едва ли пара десятков наберется. А тут – здрасьте.

Арина чуть не ткнула в «перезвонить», но – застыла. Ей было страшно. Вдруг… Что именно «вдруг», она сформулировать не сумела. Отправила короткое «через полчаса буду» и сосредоточилась на глубоких медленных вдохах-выдохах, чтоб хоть немного унять заполошно колотящееся сердце. Нервы, чтоб их леший побрал! Ладно, полчаса можно и потерпеть и мечущееся в клетке ребер сердце, и холод в животе, и дрожь в коленках. Лишь бы обошлось, лишь бы обошлось.

* * *

Дома, впрочем, все было как обычно. Отец в кабинете, мама в спальне – родители до сих пор предпринимали титанические усилия, чтоб не пересекаться, и конца краю этому «нейтралитету» было не видать. Майка, тоже как обычно, сусликом сидела на кухонной табуретке. Правда, рядом обнаружился еще и дядя Федор:

– Привет, сестренка! – рывком подняв с узкого диванчика тощее свое нескладное тело, он облапил Арину, прижал, боднул лбом.

Она чмокнула брата куда попало – кажется, в ухо – и чихнула от защекотавших нос лохм.

– Стричься принципиально не желаешь?

– Ага. У меня теперь вот, – он вытащил из кармана пригоршню разноцветных резинок. – Хвостик буду завязывать.

– Майка оделила? – Арина развалилась на освободившемся диванчике, чувствуя, как сжатая внутри тревога отпускает. Неожиданное сообщение, из-за которого она так запаниковала, объяснилось. Только почему Майка не написала, что тут Федька? Сюрприз, сюрприз? Я ей дам сюрприз!

– Ага, – Федька собрал волосы в кулак и надел на получившийся пук сразу несколько цветных колечек. – Красота, а? Вот зачем дети нужны! Для придания яркости нашему унылому существованию. Ну и для моральной и прочей поддержки родителей. А раз я и родитель номер один, и родитель номер два в единственном экземпляре, то мне и поддержка положена двойная…

– Ты ж только через две недели должен был объявиться, экземпляр?

– А я на пару часов. Туда и обратно. Соскучился. Так что меня тут вовсе нету. Уже убежал, ясно? – Федька напялил кроссовки, забросил на плечо серый кожаный рюкзак и рассылая правой рукой воздушные поцелуи, левой начал открывать входную дверь.

– Федь! – остановила его вдруг Арина. – А почему ты после театрального сразу в компьютерщики подался? Даже не попытался карьеру выстроить?

– Издеваешься, да? – братец состроил обиженную гримасу. – Хочешь напомнить, что мои актерские таланты оказались никому не нужны? Твоя жестокость поразила меня в самую…

– Ага, благородный дон поражен в левую пятку, – фыркнула Арина. – Федь, я серьезно. Мне для дела надо.

– Для дела? Моя незадавшаяся сценическая карьера? Да ты ж сама знаешь, чего опилки пилить. Ролей никто не предлагал, разве что «кушать подано», и то в сериалах восьмой руки.

– Ну так постепенно бы… Если сцена ну или там кино – твое призвание. Люди борются за свое призвание. Ну или пытаются.

Федька опустился на пол, привалившись спиной к дверному косяку и глядя на сестру снизу вверх:

– Да какое там призвание! Призвание – это когда… ай, не знаю! Типа сплю и вижу, аж кюшять не могу, – он состроил уморительно трагическую гримаску. – Но вопрос про бороться за… интересный. Ты полагаешь, это имело смысл?

– Федь, что я полагаю, не имеет значения. Мне надо понять твои мотивы и соображения.

– А, вон оно что! Арин, я на «кушать подано» мог хрен знает сколько просидеть. Может, год, а может, и всю жизнь. Невелико счастье. А кто бы вот это вот счастье кормил? – он указующе мотнул головой. – Бабуля с дедулей? Я отец или где?

– Ты из-за меня от сцены отказался? – прошептала, встав рядом, Майка.

– И правильно сделал, – засмеялся он, поднимаясь и чмокая дочь в макушку. – Знаешь притчу про милосердных, которые хвост собачке по частям купируют? Вот и тут та же песня. Если б тебя не было, я б, может, еще десять лет болтался, как… цветочек в проруби. А сейчас я, к слову, если кто не в курсе, ценный специалист, причем широкого профиля… Ох! – он выпростал из-под курточной манжеты часы. Здоровенные, на широком стальном браслете, они с Ариной оба такие любили. – Необязательность даже для ценных специалистов непозволительна, иначе какие ж они нафиг ценные?

– Прости, Федь, что задержала, мне правда было надо спросить. Что, критично?

– Терпимо. Все, нет меня!

Дверь закрылась. Арина с Майкой переглянулись.

– Получается, из-за меня… – едва слышно повторила девочка.

– Не выдумывай! Если ты уже себе сочинила, что Федька из-за тебя от смысла жизни отказался, то вынуждена тебя огорчить, тут скорее наоборот… Ладно, возьмем предельную ситуацию. Представь пацана, который мечтает быть жокеем. И все у него есть: и талант, и физические данные, и лошади его слышат, и он их, и вообще без скачек жизни не мыслит. И карьера ему светит блестящая.

– А потом он вдруг ломает ногу?

– Сломанная нога, поверь, жокею не помеха. Нет. Мальчик просто за одно лето вырастает на… не помню на сколько. Но много. И продолжает расти. Не баскетболист, но вполне такой нормальный парень получается.

– А рост…

– Вес, лапушка. Для жокея критичен не рост, а вес. Но с ростом сто восемьдесят вес пятьдесят кило можно держать только ликвидировав все, кроме скелета. Да и то проблематично. А жокею мышцы нужны.

– И что дальше?

– Дальше у мальчика два варианта. Решить, что жизнь сломана – и отправить ее на помойку. Тот мальчик, впрочем, выбрал жизнь, а не рыдания по загубленной судьбе.

– Это настоящий, что ли, мальчик?

– Может, и настоящий, я у Дика Френсиса прочитала, а он-то про скачки все знал, и писал по большей части на реальной базе. Но настоящесть упомянутого мальчика роли не играет, вопрос-то в другом: с какой стороны смотреть на собственную жизнь и как ее планировать. И поверь, таких утраченных возможностей у каждого навалом. Федька, помню, выдумал версию, что его не приглашают на роли, потому что у него роста не хватает. И как-то быстро этим утешился. Понимаешь? Ты тут вовсе ни при чем. В его мыслях по крайней мере.

– Ясно, – Майка наконец улыбнулась.

Ужин прошел в молчании. Поднимая глаза от тарелки, Арина натыкалась на вопросительный племяшкин взгляд: мол, как, вкусно? Улыбалась, кивала – и торопилась доесть. Все-таки Майке пора было спать.

– Пошли, – скомандовала она, сунув посуду в раковину. – После помою, сперва с тобой посижу. Зубы уже чистила?

Майка только фыркнула, дернув пренебрежительно плечом.

Забравшись на свою «верхотуру», она покрутилась, сооружая из одеяла гнездо. Подсунула Аринину ладонь себе под щеку, смешно дернула носом и закрыла глаза. Но спать, оказывается, и не думала. Посопела, повозилась и спросила вдруг:

– Арин, а где моя мама?

– Не знаю, заяц, – честно ответила та. – Вроде где-то на Гоа. А может, на Алтае. У нее духовные искания.

– Да, помню, ты говорила.

– Тебе ее не хватает? – осторожно спросила Арина, потому что вопрос был… неожиданный.

– Да нет, – Майка села в постели, а Арина машинально отметила, что упираться головой в потолок она начнет еще не скоро, не зря столько спорили, выбирая уровень для кровати-чердака. – Я не из-за того спросила, что скучаю или что-то такое. Просто сегодня случай странный был…

– Что? – вот тут Арина почти испугалась. Если блудная Инесса вернулась – это может стать проблемой. Не юридической – об этом они в свое время позаботились. И отец помог, хоть и специализируется по имущественному праву, но знакомства в юридической среде у него обширные. И мама с ее нотариальными связями свою лепту внесла. Но нервов Федькина бывшая потрепать может немало. Причем из самых благих побуждений. Ну как же! Дитятку ведь непременно мама нужна! Хотя бывают такие мамы, что лучше бы их и вовсе не было. И вряд ли Майке не хватает именно материнской руки…

– Арин, ты где?

– Прости, заяц, задумалась. Так что стряслось?

– Да не стряслось, а… Сама не знаю. Ко мне тетка какая-то подошла около школы, пыталась меня убедить, что она – моя настоящая мама.

– Как? – не поверила своим ушам Арина. – Настоящая?

– Ну да. Мне это странно показалось. Я же про маму знаю, вы не скрывали. Эта тетка на нее немного похожа была, ну, на фотографии то есть, но если бы она вдруг вернулась, она бы просто сказала – я твоя мама, разве нет?

– А эта говорила «настоящая»?

– Да. И она была похожа, но… не знаю… старая слишком, что ли.

– Не показатель. Если злоупотреблять алкоголем или еще какими-то средствами расслабления, можно в двадцать на шестьдесят выглядеть. Описать поточнее эту тетку можешь?

– Чего ее описывать? На, гляди, – Майка вытащила из-под подушки смартфон и протянула Арине.

Из-под подушки! А обычно она оставляла аппарат внизу, на полочке над столом! Значит, странное то сообщение было вовсе не из-за Федькиного появления, а из-за «настоящей мамы», кем бы та ни была…

Снимок не блистал особым качеством, но запечатлел совсем незнакомую женщину – точно. Отнюдь не Федькину бывшую. Представить, что нежная, ангелоподобная, почти бесплотная Инесса с ее огромными глазищами, тонким носиком и стрельчатыми бровями превратилась в эту… тетку? За какие-то семь лет? Даже если беспробудно пьянствовать, базовые параметры – скулы, расположение глаз, подбородок, линия роста волос – изменяются с трудом. Большие глаза могут уменьшиться, но широко расставленные в близко посаженные не превратятся. Челюстной угол и линия скул могут измениться вследствие травм или пластических операций, но форма губ? Не пухлость, которая запросто варьируется инъекциями не то силикона, не то чего-то столь же малоаппетитного, а именно очертания, которые не очень-то поменяешь. Жаль, на этом снимке не видна форма ушей, но всего остального довольно, чтобы с уверенностью сказать: нет, это точно не Федькина бывшая.

– Май, это не Инесса.

– Да я уже сама с фотографиями сравнивала. Но ты же ее глазами помнишь, так лучше.

– Ты молодчина! – от души похвалила Арина. – Идеальный свидетель, мечта следователя. Даже сфотографировать догадалась!

– Конечно, догадалась, чего такого? Потому что, знаешь…

– Что?

– Я дословно не запомнила, но она все время повторяла вот это «настоящая», твердила, что мне все врут. Получалось, как будто меня какая-то якобы мама дома ждет. Но та мама не настоящая, а на самом деле – это тетка так говорила – меня в роддоме подменили. Или перепутали. И на самом деле та мама, которая у меня сейчас – мне вовсе не мама, а вот эта вот – настоящая. Только у меня-то сейчас никакой фактически нет.

– Майка!

– Арин, я ж не то чтоб в подушку по этому поводу рыдала. Не, любопытно было бы на нее поглядеть. Но только поглядеть, понимаешь? Ты – супер, папка – отличный, бабушек-дедушек мне вполне одного комплекта достаточно. Ну или, может, дядя Федор еще на ком-нибудь женится. Он же может еще жениться?

– И ты бы не возражала?

– Смотря на ком. Если кто-то вроде тебя – то я только за. Так что не бери к сердцу, я не переживаю. Пока ты мне вместо мамы, а там видно будет. Но – вместо, понимаешь? Про тебя ведь никак нельзя сказать, что меня мама дома ждет. То есть тетки этой рассказ с реальной моей историей не бьется, понимаешь?

– Скинь мне фотографию, я узнаю, что за тетка.

– Может, она просто сумасшедшая?

– Может.

– Хотя на вид и по разговору вроде нормальная. Бывают сумасшедшие, которые нормальными выглядят?

– Сколько угодно, – Арина подумала, что сумасшедшая – это самый безобидный из возможных вариантов. Другие хуже. Детей похищают пусть и не так часто, как пугают городские легенды и мамские форумы, но – похищают, ей ли не знать. И не всегда отморозками двигают сексуальные мотивы, бывает, что и бизнес-интересы. И неизвестно, что страшнее. Впрочем, Майка – умница, она ни с кем чужим никогда и никуда не пойдет, да и завопить пожарной сиреной не постесняется, если ей что-то подозрительным покажется. И знает, что кричать надо «пожар!», а не «помогите!», и что отличный способ позвать на помощь – разбить (хотя бы швырнув собственный ботинок или сумку) ближайшее стекло, будь то витрина, окно или автомобиль. Но все ли такие? – Спи, заяц, я выясню.

– Жалко ее, – уже совсем сонно, из-под одеяла, пробормотала Майка.

– Кого?

– Тетку эту.

Среда, 22 мая

* * *

Всю ночь Арина просыпалась от громовых раскатов – казалось, бухает прямо над головой. Вот и хорошо, думала она, поворачиваясь на другой бок и снова проваливаясь в сон, гроза – это ливень, это отлично, духоту смоет, завтра будет свежо и прекрасно.

Но выглянув утром в окно, увидела бледный от сухости асфальт и такие же бледные проплешины на газоне, на местах, покинутых припаркованными на ночь машинами. И низкое бледно-серое небо. Где пролилась та громыхавшая полночи гроза – бог весть.

Возле следственного комитета тоже не наблюдалось никаких следов ночного дождя.

– Арина Марковна Вершина? – от серой стены справа от дверей отделилась серая же фигура.

В другое время и в другом месте Арина, пожалуй, испугалась бы. Но здесь и сейчас – среди бела дня, возле следственного комитета, в виду камер наблюдения – лишь смерила остановившего ее мужчину взглядом. Долгим, вопросительным – но в итоге все-таки кивнула. Тот тоже кивнул – с видимым удовлетворением:

– Зачем вы посещали вчера медсанчасть… – называя номер, он смотрел прямо в лицо, но не в глаза, а немного выше, и от этого внутри шевелилось неприятное беспокойство. Арина знала этот прием, сама пользовалась на допросах, да что толку!

Господи, неужели Адриана решила на нее журналистов напустить? Правда, на журналиста серый человек был похож не больше, чем на, к примеру, борца сумо или артиста балета, но мало ли.

– С какой стати вы меня допрашиваете? И, собственно, вы кто такой?

Он продемонстрировал удостоверение – так быстро, что она почти ничего не успела разглядеть. Только фамилию – Смирнов, да звание – майор. Хотя он, вполне вероятно, такой же Смирнов, как Арина – Монтсеррат Кабалье. Впрочем, и без удостоверения, по тренированному взгляду мимо глаз, по равнодушно-внимательному лицу, по точным, почти угрожающим движениям было ясно: персонаж сей не просто из «соответствующих органов», а из «самых соответствующих». Все животные равны, но некоторые равнее прочих. Тварь я дрожащая или право имею? Тварью Арина себя не чувствовала, но этот даже и вопросом подобным не задавался. Он – имел право. И дверь, которую Арина так и не открыла, распахнул перед ней так, словно тут располагались его владения. И дежурный у него ничего не спросил. И вряд ли потому что решил: этот – с Вершиной.

– Так зачем вы посещали вчера упомянутую пациентку? – повторил он, оказавшись в Аринином кабинете.

Упомянутую? И кто же ее тут упоминал? Номер медсанчасти – да, прозвучал, а вот про Адриану – ни полсловечка. Но не спорить же из-за этого.

– Она моя подследственная, – сухо констатировала Арина.

– Уже не ваша. Вот, – «майор Смирнов» выложил на стол тонкую пластиковую папку.

Арина подняла синюю обложку: распоряжение раз, распоряжение два, постановление о… Да, все в порядке, даже более чем. Чего именно они – она взглянула на бесстрастную физиономию стоящего напротив «Смирнова» – чего они чуть не два месяца выжидали? Или не выжидали, готовились? Господни мельницы мелют медленно, но неотвратимо? Кому-то понадобилось скрыть информацию, которой обладает Адриана, за максимально возможным количеством замков? Скрыть – чтобы в нужный момент использовать? Подальше положишь – поближе возьмешь?

Или – наоборот? И все это – серый человек, синяя папка, подписи, печати – спектакль? Часть хитроумного плана Адрианы по собственному освобождению? Кто знает, на какие рычаги у нее есть возможность надавить?

Впрочем, как бы там ни было, Арине о том никто докладывать не станет. И докопаться она не сможет. Руки коротки. Вот разве что проверить: настоящий это федерал или фальшивый.

Она позвонила в приемную. Ева отозвалась мгновенно:

– Арин, он тебя пытает?

Шутка получилась так себе.

– Кто? – раздраженно уточнила Арина.

– Этот, майор Смирнов, – Ева скептически хмыкнула.

Видимо, так же, как Арина, подозревала, что и удостоверение, и фамилия, и звание могут быть не более чем прикрытием. Ну лишь бы не фальшивкой. Но если незваный гость, прежде чем дожидаться Арину у входа (зачем, кстати? чтоб никто предупредить не успел?), доложился начальству, значит, не фальшивый. А прочее – не Аринина забота. Хотя зло, конечно, разбирало.

– Дело, пожалуйста, – равнодушно поторопил ее гость.

– Дело? – изобразила она непонимание.

Он не усмехнулся, не рассердился, молча указал на одну из бумаг. Робот, как есть робот. Они там все такие? Где «там», она предпочла не уточнять даже мысленно. В удостоверении обозначался некий отдел по борьбе с организованной преступностью, но это, конечно, ничего не значило. Хоть транспортная полиция! А что? Транспортировка особо опасного фигуранта (раз дело забирают, значит, и Адриану увезут? иначе зачем все это?) – почему бы и не транспортная полиция?

– Выйдите! – раздраженно бросила Арина.

Кажется, ей удалось удивить робота.

– Я сейф буду открывать, не положено посторонним.

Что самое поразительное, серый вышел.

Она вытащила из сейфа не слишком объемистую папку с делом «о покушении на убийство», шлепнула на стол. «Смирнов» уже стоял напротив и смотрел выжидающе.

Разжав кулак, Арина выложила на папку флешку:

– Здесь все записи.

– Вот здесь подпишите, – распорядился «Смирнов».

Батюшки! Подписка о неразглашении!

– Что именно мне запрещено разглашать? – самым сладким голосом осведомилась она.

В бесстрастных глазах «Смирнова» промелькнула тень. Арине даже показалось, что это – тень улыбки.

Настаивать он почему-то не стал. Убрал неиспользованный бланк в портфель, посмотрел на Арину… Долго смотрел, чуть не минуту – как гипнотизирующий кролика удав. Но вот – моргнул, щелкнул портфельным замком…

– До свидания, Арина Марковна. Приятно было познакомиться.

И исчез.

Нет, не растворился, как призрак, в воздухе, просто вышел – но как-то очень быстро.

И в компьютер почему-то не полез. А ведь мог бы, мог бы. И жесткий диск изъять мог бы, и вообще все…

Приятно ему, видите ли, познакомиться! А уж мне-то как приятно, пробурчала Арина себе под нос.

В приемной она оказалась меньше, чем через минуту:

– Ев, ты его документы видела?

– И видела, и зарегистрировала, и проверила, в смысле позвонила куда надо и уточнила. – отрапортовала та. – Ты чего, боишься – засланный казачок?

– Я уже ничего не знаю… – косяк, к которому Арина прислонилась, как будто пошатнулся. Или это ее саму шатает? Откуда-то из детских – или, может, студенческих – черноморских воспоминаний всплыло словечко «штивает». Вот именно – штивает. Словно под ногами – не желто-серый паркет, а палуба прыгающего по мятой воде кораблика, а за спиной – не толстая каменная стена незыблемого, прочного, на века выстроенного здания – а хлябающая дверь корабельной рубки вся в мокрых соленых потеках…

На Евином столе ожил селектор:

– Вершина, не тормози, жду.

Вот откуда Пахомов узнал, что Арина уже в приемной? Каждый раз одно и то же. Не через стены же, в самом-то деле, видит!

– Пал Шайдарович, я все понимаю, кроме одного, – здесь, в кабинете, ее почему-то уже не качало. И стул, на который она плюхнулась квашня квашней, прочно упирался в пол всеми своими четырьмя блестящими ножками.

– Одного? – чуть не удивленно уточнил Пахомов.

– Почему ее прямо в СИЗО не убили?

Он улыбнулся:

– Хотели бы убить, не стали бы дело забирать.

– Тогда почему сразу не забрали? Чего дожидались?

– Пока информация дошла до нужных людей, она уже в беспамятстве лежала.

– То есть драка случилась… случайно? – она помотала головой, словно укладывая рассыпающиеся мысли в хоть некое подобие порядка.

– Или по стороннему заказу, – подсказал Пахомов.

– Да, пожалуй… – Арина еще немного подумала. – То есть пока федералы поняли, что из Адрианы можно много полезного вытрясти, она была уже… как бы это помягче… не годна к даче показаний. Случайная драка или нет, непонятно, но в итоге… да, пожалуй, так. А потом они просто выжидали. И как только получили… сигнал… ну, что ей гораздо лучше – а ей реально лучше, я вчера сама видела – решили изъять из моих ручонок от греха подальше. Вдруг бы она начала мне исповедаться.

– Ты сама-то в это веришь? – голос звучал не столько насмешливо, сколько сочувственно.

Она пожала плечами:

– Не очень. Но я надеялась…

Полковничий взгляд тоже лучился сочувствием:

– Арин, ну что мы можем сделать? Ты ж и сама все знаешь. Ее сейчас по всем направлениям колоть будут. Ты ж понимаешь, какие там могут заказчики нарисоваться? Так что не по нашим зубам этот орешек.

Мог бы рыкнуть «иди работай», а он – утешает. Арина вздохнула:

– Ну… так-то да. Только обидно.

– Кто самого неуловимого киллера вычислил? И поймал! Вершина Арина Марковна. Ты победила. А хвосты вытягивать – не жалей. Хочешь отгул?

– Не хочу.

– Тогда иди работай. Пока еще кого-нибудь не убили.

– Типун вам на язык!

Надо же, как Пахомов разговорился. То слова лишнего не проронит, а тут прямо Цицерон. Не по нашим, видите ли, зубам орешек! Какой-то сумасшедший дом вокруг творится… Кстати, о сумасшедших. Надо бы выяснить у городских специалистов, что за тетка к Майке приставала. Наверняка же на учете состоит. Хотя при нынешней «сокращенной» психиатрии, может, и нет.

Впрочем, это можно и попозже. Велено же работать? А то не успеешь опомниться – налетят упыри с камерами и микрофонами: ах, великий актер, ах, святотатство, ах, посягательство на устои, ах, прокомментируйте! Арина им, конечно, так и так ничего не сказала бы. Но одно дело – отделываться универсальным «без комментариев», когда у тебя в голове и в сейфе что-то есть, и совсем другое – когда ты сама ни сном ни духом.

* * *

Могилу Шумилина уже закопали. Лишь обильно присыпанная подсохшей землей трава возле вернувшейся на свое место плиты напоминала о скандальной эксгумации.

– Знаешь, Игорь, чего я не понимаю?

Стрелецкий повернул голову, глядя из-под козырька серой бейсболки хмуро и, как показалось Арине, недовольно:

– Лучше Ким, – и опять замолчал.

Сегодня он почему-то особенно напоминал типичного персонажа вестерна: жилистый, угрюмый, поверх заправленной в потертые джинсы клетчатой рубахи – бледно-коричневая, тоже сильно потертая кожаная жилетка, ладно хоть без бахромы. Сменить бейсболку на стетсон, а кроссовки на «казаки» – и готов завсегдатай салуна. Арина с куда большим удовольствием взяла бы в сопровождающие балагура Мишкина или вдумчивого Молодцова. Да хоть молоденького восторженного Клюшкина. Но и Стас, и Иван Сергеич были заняты, Клюшкин же и вовсе официально числился за одним из «нижних» участков, и тащить его на чужую, по сути, «землю» было неудобно. Пришлось брать Стрелецкого, к которому она до сих пор не привыкла. Казалось бы, пришли они в район почти одновременно: этот… ковбой перевелся из области на месяц-полтора позже, чем Арина вернулась домой из Питера. Но и с Мишкиным, и с Молодцовым, и с другими прочими отношения наладились сразу, а с этим – никак. Почему Ким, если он Игорь? И не спросишь у такого буки. Вроде прошлой осенью он как-то повеселее смотрел. Или это ей казалось? Сыч угрюмый. Другой бы реплику заинтересованную подал, а этот молча ждет: давай, мол, излагай.

Она поворошила кроссовкой траву.

– Когда я сюда подобралась, эксгумация уже полным ходом развернулась, плита в стороне, экскаватор чуть не вплотную к обелиску яму копает, народ вокруг ждет. То есть самого начала я не видела. Но когда они все только-только собрались, как можно было не заметить, что могилу недавно вскрывали? Неужели никаких следов не осталось? Свежая земля на окрестной траве должна была просто бросаться в глаза. Вот как сейчас. Почему никто ничего не заметил?

– Аккуратно сработали, – согласился опер.

– Но – как? После пятницы гляди сколько следов осталось. А от предыдущих раскопок ничего. Траву подметали? Пылесосом крошки земляные собирали?

– Зачем пылесосом? – он усмехнулся. – Перед тем, как могилу вскрывать, расстелили пластиковое полотнище. Плиту в сторону, землю выкопанную – на подготовленное полотно. А после все так же назад и ссыпали и плитой прикрыли. И какие следы? Трава примятая?

– Черт! А ведь верно! Как я не сообразила? Ну ты голова!

На похвалу он только плечом повел:

– Что искать-то будем?

– Да леший его знает. Была мысль походить с георадаром. Кладбище-то богатое, вдруг это все-таки мародеры поработали. Может, и в других могилах такая же петрушка. Может, пустоты неправильные обнаружатся или что еще. Только я подумала, что сперва надо поискать каких-то внешних следов их деятельности, не по всему же кладбищу шарашиться. Но если модус операнди как ты описал, следов не будет, – Арина вздохнула. – Так что даже и не знаю, что искать. Ну хоть, раз мы уже здесь, просто осмотримся. Может, встретим кого-то, расспросим. Вдруг кто-то что-то видел. Все-таки гроб из могилы украсть – это не кошелек из кармана вытащить. Давай просто погуляем. Как пойдет, в общем.

Ей почему-то было неловко. Опера – люди занятые, а она отвлекла человека и ради чего?

Стрелецкий пожал плечом:

– Погуляем, значит, погуляем. Хотя насчет мародеров я сомневаюсь. Тут куда богаче могилы есть. А Шумилин…

– Вот именно. С вдовой я поговорить не успела, но миллионов у покойного точно не имелось, так откуда бы в могиле особым ценностям взяться. Получается, не за сокровищами лезли, а именно сюда.

– Похоже на то, – Стрелецкий слегка прищурился и стал совсем уж похож на Клинта Иствуда, или кто там еще в вестернах блистал. – И машину сюда удобно подогнать, не вручную же через все кладбище гроб тащили.

– Телевизионщики вон там свой фургон поставили. Не совсем вплотную, но вполне рядом. Значит, кто угодно мог подъехать. На руках гроб действительно не унесешь. Не мешок картошки. Могли тележку багажную подогнать, – предположила она, вспомнив питерскую историю, где тоже никаких следов перемещения трупов не находилось. – Но зачем? Гроб – не сейф, его вскрыть не сложнее, чем могилу раскопать. Зачем его целиком тащить?

– В каком-то старом советском детективе в могиле и вправду был клад, – задумчиво проговорил Стрелецкий. – Но действительно, чтобы достать сокровища, гроб красть не требуется, не платиновый же он был. Получается, кому-то очень не хотелось, чтобы эксперты добрались до тела Шумилина?

– Да это понятно, – почти с досадой согласилась Арина. – Это основная версия, про мародеров я уже так, до кучи. Но гроб-то, гроб зачем? Почему не вытащить только тело?

– Когда он умер? – все так же задумчиво спросил опер. – Два года назад? Три? Пять? Кто знает, в каком состоянии останки.

Арина не сразу поняла, к чему он клонит:

– И что? Если труп успел скелетироваться, его выкрасть еще проще. Скелет весит килограммов тридцать, даже меньше…

– А все остальное? – перебил Ким.

– Остальное – что?

Он пожал плечами:

– Волосы, кожные фрагменты и так далее. На внутренней обивке много какой биологии могло остаться.

– Действительно… – проговорила Арина почти растерянно. – И если кому-то очень не хотелось, чтоб эту чертову ДНК взяли, тогда гроб надо ликвидировать целиком. Но… кому? Этот, как его, Марат так вроде бы уверен, что он сын Шумилина…

– Он актер. Любую уверенность можно сыграть.

– Дочка тоже актриса, – зачем-то сказала Арина. – Но, знаешь, забавно получается. Если Марат в самом деле сын, значит, папины останки выкрала дочка? А если Марат просто бучу поднимает, тогда он сам.

– Как он, кстати, ухитрился эксгумацию-то пробить? В смысле без согласия родственников.

– Так вдова в итоге согласилась.

– Еще интереснее.

– Точно. Либо она точно знала, что ее покойный супруг бастардов после себя не оставил, либо… знала, что эксгумация ничего не даст, в смысле знала, что гроба там не будет.

– Либо ей все равно, – добавил Стрелецкий.

– Тоже вариант. Я когда Гусева опрашивала, он так и сказал: Карина Георгиевна не снисходила до мужниных шалостей, все равно ей. Вот Камилла все истерики закатывает – это только мой папа! А Карине Георгиевне, по всему, одного хочется – чтобы все эти скандалы уже закончились. Ну, подумаешь, сын. Он же на наследство не претендует, ему кроме славы ничего не нужно.

– Разберешься. Гулять-то будем? Здесь мы ничего больше не высмотрим.

Воскресенское кладбище сегодня показалось Арине еще более… старым? И очень заросшим. Ей вдруг вспомнилось, как еще в Питере патологоанатом Данетотыч объяснял ей, почему на кладбищах такая пышная растительность:

– Мертвое тело, Вершина, – говорил он, – отличное удобрение. Помню, я еще молодой был, мы так злодея одного поймали, он жену свою убил, а соседям сказал, что к родне, мол, уехала. Но дамочки месяц нет, другой – это у какой такой родни она столько гостит? Одна из соседок забеспокоилась, другая, в милицию пошли, пропала, говорит, подружка, а перед тем с мужем ссорилась сильно. А мужик этот: знать ничего не знаю, действительно поссорились, она подхватилась и укатила, адресов родни не знаю, отношения не поддерживал. В квартире чисто, хотя это, сама понимаешь, не показатель. Но предъявить-то ему нечего, тела-то нет! Вот только мужик был, что называется, безлошадный, без машины то есть. Значит, если убил и тело спрятал, искать надо поблизости. А неподалеку пустырь имелся. Но пустырь большой, заросший весь, где копать? Да помню я, как тебе Сушка десятилетней давности останки обнаружила, но такой собачки у нас тогда не нашлось. Но поглядели мы на этот пустырь сверху – с соседней высотки – и углядели там островок, где трава и кусты были куда как сочнее окружающих. Копнули – и нашли дамочку задушенную. Потому и на кладбищах все так хорошо растет. Круговорот, понимаешь, питательных веществ в природе.

Вот и здесь, на Воскресенском, это было заметно. У восточных ворот, через которые они со Стрелецким входили, еще просматривались аккуратные, ухоженные аллеи, возле шумилинской могилы их четкий геометрический рисунок уже изрядно смазывался, у северного же входа и аллей никаких не оставалось. Лес и лес, хоть и торчат там и сям надгробные камни.

За пышным, хотя и отцветшим уже сиреневым кустом, торчал гранитный крест. Невысокий, не выше Арины, он казался здоровенным, очень уж массивными были каменные «лопасти». Вплотную к кресту, точно вырастая из одного с ним корня, пробилась кривая, но развесистая рябинка. Осенью, должно быть, это было очень красиво: серое и багряное. Но и сейчас жесткие темно-зеленые «перья» выделялись на граните, как нарисованные.

Сразу за обнимающей каменный крест рябинкой тропинка обваливалась вниз, в маленькую, метра три в диаметре, котловинку. Как будто дракон наступил, подумала вдруг Арина. Ей стало смешно: раз котловинка – «след» – одна, значит, дракон был одноногий. Прямо братья Стругацкие, баллада об одноногом пришельце. И почему вдруг – дракон? Должно быть, потому что в заросшей земляникой и лапчаткой впадине уютно устроились гномы. Пятеро. У одного из-под зеленого вязаного колпака торчали ярко-соломенные космы, второй держал массивную корявую трубку – если бы не поднимающийся над ней дымок, Арина решила бы, что это просто обломок корневища. Третий «гном» сладко спал, накрывшись здоровенной кожаной курткой, рукав которой был располосован сверху донизу, а после зашит – плотно, но грубо, крупными стежками «через край». Еще двое сидели к ней спинами. Посередине на разодранном магазинном пакете кучковалась немудреная, но разнообразная снедь.

– Хлеб да соль, уважаемые! – Ким, спустившись к самому «дастархану», остановился возле владельца трубки.

Тот, похоже, был настоящим великаном: сидя он доставал стоящему оперу почти до плеча, а если бы поднялся, оказался бы выше отнюдь не малорослого Кима как минимум на голову.

– Присаживайся, служивый, – шевельнул он кустистой седой бровью. – И вы, дамочка. Барон, подвинься, негоже, когда леди стоит.

Соломенноволосый сдвинулся, освобождая кусок плоского камня:

– Не боись, это не с могилы, мы тоже не без понятия.

Камень оказался обломком бетонной плиты. Довольно чистым. Впрочем, Арина и на грязный присела бы: раз тебе оказали уважение, так не капризничай, ради контакта с «контингентом», бывает, и не на такие жертвы идти приходится. Да и какие там жертвы! Следовательская работа очень хорошо излечивает от снобизма. Даже Эльвире, первой красотке городского следствия, не пришло бы в голову нос воротить от потенциальных свидетелей, кем бы они ни были, хоть сантехниками, хоть и вовсе бомжами. Даже Баклушин, категорически предпочитавший, чтобы опера «таскали» ему свидетелей прямо в кабинет, при необходимости опрашивал людей на месте. А места бывают… всякие. Как и люди. Эти, кстати, не воняли. Или, может, ветерок сносил запахи немытых тел и заношенной одежды? Но какой тут, в котловинке, ветерок?

– У нас и банька имеется, – усмехнулся седой, словно прочитав ее мысли. – Не Сандуны, но чистоту блюдем. За какой надобностью к нашему столу пожаловали, господа?

Стрелецкий вдруг полез в сумку, извлек оттуда поллитровку и вручил «хозяину стола»:

– Не побрезгуйте.

– Благодарствуем. Мы и так бы отмалчиваться не стали, но за уважение спасибо. Спрашивай, служивый, не знаю, кто ты – капитан? Майор?

– Так заметно?

– Если кто понимает, как не заметить. Да и скандал был изрядный, мы давно вас дожидались…

– Вы про ограбленную могилу?

– Про что ж еще? Так-то у нас тут тихо все. И сомневаюсь я, что могилу именно ограбили. Тут и гораздо богаче захоронения имеются. А Михал Михалыч миллионов не нажил.

– Вы его знали? – встрепенулась Арина.

Седой улыбнулся едва заметно, уголком рта:

– Шапочно. Но знакомы были. Что, удивил? Я, госпожа следователь, тоже не всю жизнь на дне провел. Только то все дела прошлые, не стоит и ворошить. А про нынешние и сказать-то нечего. Тут бы с Дохляком поговорить, это он вечно по ночам шарашился. Шумилинскую-то могилу не посередь бела дня вскрывали.

– Ну да, посреди дня – это как-то глупо совсем было бы, – бросила Арина, даже не удивившись обращению «госпожа следователь»: Молоточкин ее тоже моментально раскусил, а этот, видать, тут главный, значит, соображает.

– Не скажи, – «главный» пыхнул корявой своей трубкой. – Вовсе и не глупо. Если подойти-подъехать не таясь, да в комбинезонах каких-никаких, чтоб на форму было похоже – никто и не чухнется. Но, – он сделал короткую паузу, подчеркивая свои слова, – заметят. Не посетители, так из наших кто-нибудь. А раз никто не видал, значит, ночью.

– И где этого… Дохляка отыскать? – осторожно спросил Стрелецкий.

Седой еще немного попыхтел трубкой, но все же ответил:

– Да как тебе, служивый, сказать-то. Не поможет тебе Дохляк. Говорил ему – смени погоняло. Это задача не так чтоб простая, но – решаемая. Не ровен час, накликаешь. Я вот когда-то… А он только смеялся, типа его прозванье должно по принципу противоположности сработать. Он же здоровый был. Не бугай, а вроде тебя: жилистый весь, как из канатов скрученный. Вот и сработало. Накликал. Стал совсем дохляк.

– Умер?

– И он, и приятель его Шнопсель. Они к нам только на зиму прибивались, так-то держались наособицу. Но сталкиваться, ясный пень, сталкивались. Ну вот и… натолкнулись. Лежат красавчики, а рядом ворона бужениной завтракать изволит.

– Они что, добычу не поделили и до смерти друг друга поубивали? – предположила Арина.

– Не похоже, – задумчиво проговорил седой. – Синяков и ссадин не было, то есть не дрались они. И ножиками друг друга не тыкали. И никто не тыкал. И душить не душил, уж настолько-то я понимаю. Должно быть, траванулись чем-то. Может, форель несвежая попалась, там упаковка из-под форели вакуумная лежала. Но галки из той упаковки остатки выклевывали, была бы порченая, не стали бы. И запаха никакого подозрительного я не учуял.

– А если б что было, учуяли бы? – Арина не хотела обижать этого, с трубкой, сомнением, но как-то слишком уж уверенно он говорил.

Он, впрочем, не обиделся, усмехнулся:

– Думаешь, я Химик только по прозванью?

– Он профессор! – сообщил вдруг тот, кто, казалось, спал. – Настоящий!

– Тебя спрашивали? – оборвал его «профессор». – Цыц. Дрыхнешь – и дрыхни себе. Ну профессор… был, – довольно равнодушно признался он. – И что? Но да, обоняние у меня профессиональное. Только… мы когда на них наткнулись, они уж холодные были.

– Полицию вызывали? – спросила зачем-то Арина, понимая, что вопрос пустой.

– Ты чего, дамочка? – вмешался тот, кого назвали Бароном. – Какая полиция? Ну выпили ребята лишку, организм-то и не выдержал. У нас, знаете, организмы-то хрупкие, замученные тяжелой жизнью, много ли надо. А бутылок возле них аж три штуки было. Да не абы каких, а… вон, гляди! – он вытащил откуда-то (Арине показалось – из-под земли) литровую бутыль из-под виски. – Тут еще оставалось чутка, ну мы и это, допили за помин души.

– И? – Арина даже вперед подалась.

– Балбесы, – ответил вместо Барона «профессор». – Лежат трупы, а они за ними бутылку допивают. Но обошлось. Живы-здоровы. не тошнило, в глазах не темнело, в обмороки не валились.

– Они крупные были? – поинтересовался вдруг Стрелецкий. – По комплекции то есть. Эти, как их, Дохляк и Шнопсель.

Вопросу Химик как будто не удивился:

– Ну… Не так чтобы. Дохляк вообще мелкий был, пониже тебя, но крепкий, рельсу на спор поднимал, – задумчиво сообщил он. – А Шнопсель, хоть и повыше, – он и есть Шнопсель. Не слабак, но не гигант. Ты про то, что раз этот балбес, – он мотнул седыми космами в сторону желтоволосого Барона, – раз он из бутылки допил, значит, пойло не отравленное было. Но и самым хорошим пойлом можно до смерти упиться, если перестараться. То так. Ты про это спросил?

– Летальная доза алкоголя начинается с пяти граммов на кило живого веса, то есть приблизительно литр водки на один не очень крупный организм, – проговорил опер. – Индивидуально, конечно, я, скажем, и больше выпью. Если не торопиться, конечно. Но полтора литра виски в одно лицо, да еще если пили быстро – это без вариантов кранты.

– Но – виски? – удивилась Арина.

Опер засмеялся:

– Здесь-то? Здесь всякое бывает. Кроме, разве что, «Вдовы Клико». Шампанское – не похоронный напиток. А прочее – что угодно. От самогона и домашних настоек до коньяков и виски. Не удивляйся. Может, кто-то из скорбящих родственников расщедрился. Они могли кому-то на похоронах помогать? – спросил он у бывшего профессора.

Тот кивнул:

– Тут, правда, почитай и не хоронят, так, когда-никогда. А вот помочь могилку в порядок привести, если, к примеру, кто долго не ухаживал, это запросто.

– То есть виски, буженина и форель вас не удивили? – не унималась Арина.

– Бывает. Тут, знаешь, чего только не бывает.

– И давно Шнопсель с Дохляком… скончались? – перехватил эстафету Стрелецкий.

– Дня за три до того, как на шумилинской могиле бардак случился. Может, за четыре… У нас тут как-то за календарем не сильно следить приходится.

– Что ж, спасибо.

– Ты бы, служивый, визитку, что ли, оставил? Может, разузнаю чего. Хороший был актер-то Михал Михалыч. Оно, конечно, покойнику все равно уже, но негоже так-то вот.

Арина и Ким протянули свои визитки синхронно, седой принял их одной рукой.

– Как думаешь, это связано? – спросила Арина, когда они отошли метров на тридцать. – Вскрытая могила и мертвые бомжи. А?

– Не обязательно. Зимой бы не удивился: перепить и замерзнуть – вполне типичная смерть. Просто упиться до смерти – уже сложнее. Ты из-за этого бутылку изъяла? Подозреваешь, что дело нечисто?

– Непонятно как-то, – она бессознательно поправила рюкзачок, где покоилась упакованная по всем правилам бутылка из-под виски, та самая, если верить бомжам, что они нашли возле мертвых своих приятелей, но не побоялись допить, и рядом – папочка с пальчиками «экспериментаторов». – Тебе самому не подозрительно?

– Не без… – кивнул тот. – Все-таки эти двое – не наивные юноши, впервые в жизни дорвавшиеся до алкоголя, пусть и дармового.

– Типа норму знают?

– Да не норму. Скорость. Если не торопиться, чтоб печень и почки успевали, можно куда больше летальной дозы употребить. Как, думаешь, люди в запое потребляют?

– Не знаю, не наблюдала.

– Не наблюдала, – передразнил он. – Знать надо. Если эту парочку не травили чем-то – а их, похоже, не травили…

– Потому что этот профессор ничего не учуял?

– Потому что если бы их травили, бутылок меньше было бы. Так что и впрямь похоже на алкогольную интоксикацию. Но странно, что двое опытных пьяниц так глупо переборщили.

– Боялись, что хорошее пойло кто-то отнимет?

– Спрятали бы, какие проблемы. И это второе, что меня смущает. Три бутылки. Многовато.

– Кто-то из родственников тутошних покойников расщедрился.

– Даже одна бутылка – литровая, заметь – уже вполне недурное поощрение. Но – три?

– Если только этим, – Арина мотнула головой назад, где осталась «профессорская» компания, – не причудились лишние бутылки. Или, к примеру, две были старые, а свежая только одна.

Опер помотал головой:

– Чего возле себя старые бутылки хранить? Джек Дэниэлс – виски приличный, не отстой, но и не бог весть какая крутизна, в смысле не похвастаешься, нечем. Да и понты у бомжей другие. И насчет причудилось – тоже вряд ли. Бомжи, Арина Марковна, народ наблюдательный.

– Странные они тут.

– Кладбищенские, – он сказал это так, словно это все объясняло. – В некотором смысле элита.

– И что, этот, седой, с трубкой – правда, профессор?

– Правда. Доктор химических наук, кафедрой заведовал, женился на аспирантке своей, а тут девяностые, молодая жена сперва терпела, потом из квартиры его вышибла, ну и покатился.

– Сколько ж ему лет?

– Что-то в районе семидесяти. Семьдесят два, семьдесят три… Не помню.

– Однако… Хорошо выглядит, я думала, не больше шестидесяти. И держит свою команду вот так, – он показала сжатый кулак. – Только бровью шевельнул, и они мигом мне ладошки протянули. Мощный дед.

– Говорят, лет пятнадцать назад он на все сто двадцать выглядел, чистый зомби – гнилой, вонючий и так далее. Ниже нижнего, в такого и плюнуть-то кто иной побрезговал бы. А потом обезножел и вместо того чтоб тихо сдохнуть, как-то собрался.

– Обезножел?

– Обморозился по пьяни, на одной ноге ступню отняли, другую по колено.

– И?

– Сама видишь.

– Прямо Маресьев.

Стрелецкий усмехнулся:

– Маресьев до самого дна никогда не скатывался. Да, ноги потерял, да, сказал, что все равно будет летать – и смог. Мало кто на такое способен. Но вот как Химик – на это, по-моему, вообще никто. Вот я, скажем, как Маресьев, вернуться в строй, может, и сумел бы, а вот так, практически утонув в болоте, выплыть – точно не потянул бы.

На мгновение ей показалось, что из зеленых крон вырос вдруг серый «кирпич» больницы, расчерченный уныло однообразными рядами окон. Только сейчас он не источал уныние, не давил, а как будто… парил? История бывшего профессора и главное – его глаза, умные, насмешливые, без тени отчаяния в глубине – как будто говорили что-то важное. Арина моргнула, стараясь запомнить и видение парящего в небе больничного корпуса, и удивительное ощущение: вся твоя безнадежность – внутри твоей собственной головы. Жизнь не заканчивается до тех пор, пока… не заканчивается. Наклонилась, сорвала верхушку с полынного кустика, растерла в пальцах, вдохнула… Запомнить. Запах – это лучший якорь из всех возможных. Жизнь продолжается, Арина! И только тебе выбирать: падать в бесконечную бездну отчаяния или вернуть себя в жизнь. И не только себя…

– И где же они живут? В обычных районах понятно – подвалы и все такое, а тут? Тут склепы есть? – Арина подумала про упомянутую Химиком баньку, но про нее спрашивать уже не стала.

– Есть немного. А то еще там подальше бараки расселенные и мастерские брошенные, еще дореволюционные, кажется. Или, может, послевоенные. Застраивать не стали, там земля оседает, так что бараки и мастерские тоже просели, но жить, думаю, можно.

– Откуда ты столько знаешь? Я тут выросла, и то… А ты совсем вроде недавно из области перевелся, а и про бараки, и вообще про всякое.

– Я опер, Арина Марковна, мне положено территорию знать. Мало ли, – Стрелецкий пожал плечами.

Справа показался белый обелиск шумилинской могилы. Возле, сгорбившись и оперевшись рукой о траву, сидела Карина Георгиевна. Зачем она подстриглась, удивилась Арина, вспомнив сцену на кладбище и снимки, которые разглядывала в интернете. Но женщина подняла голову, и Арина поняла, что обозналась. Будь это в другом месте и в другое время, и внимания бы на эту даму не обратила. Не так уж она и похожа на шумилинскую вдову. Ну типаж тот же: телосложение, общий контур лица, цвет волос примерно. Может, какая-то родственница Карины Георгиевны? Или самого Шумилина? В конце концов она ж не где-то там сидит – у его могилы. Как сама Арина сидит у могилы бабушки. Вот только шумилинская могила теперь пуста. Чего возле нее сидеть?

Женщина подняла глаза, но ничего не сказала. Только смотрела. Неотрывно и словно ждала чего-то. Не сердито, не зло или неприязненно – спокойно. Но взгляд тяжелый. Как будто держит. Стой, стрелять буду.

И Арина спросила:

– Вы Шумилина близко знали?

– Вы следователь, – не спросила, а словно сообщила незнакомка. – Я вас видела.

Видела? Где? Во время той эксгумации? Арина женщину не помнила, но могла и не заметить. Или «видела» – это в теленовостях? Как узнала, что следователь? На лбу написано? Арина едва сдержалась, чтобы не разразиться вопросами. Чувствовала: спрашивать – нельзя. Сама скажет.

– Я знаю, кто это сделал, – равнодушно произнесла дама. И погладила белый камень так же равнодушно, механически – не приласкала, а словно уточнила свою реплику. – Я его видела.

– Кого?

– Гусева, – короткая фамилия прозвучала так, словно в ней была не одна «с», а как минимум десяток.

– Где видели? Здесь?

– Там, – она повела рукой в сторону главного входа. – Я… выходила, а он подъехал. Вылез из машины и сюда.

Ничего не было подозрительного в том, что претендующий на звание сына Марат приехал на могилу того, кого во всеуслышание называл отцом. Но дама сообщила о его визите на кладбище так, словно сокровенным знанием делилась. Словно неоспоримую и неопровержимую улику выкладывала.

– И что дальше было?

Женщина молчала. Только по лицу пробежала неуловимая тень.

– Когда это случилось? – Арина попробовала «зайти с другой стороны».

Но неожиданная свидетельница не отвечала.

Стрелецкий тронул Арину за локоть – давай я? Она покачала головой, подозревая, что его вмешательство не исправит, а лишь ухудшит ситуацию.

И она попыталась еще раз. Протянула визитку и попросила как могла мягко:

– Вы могли бы прийти ко мне в следственный комитет и рассказать все подробно?

– Приду, – пообещала дама, беря картонный прямоугольничек, и отвернулась.

Приставать к ней с вопросами сейчас было явно бессмысленно. Но, отойдя на десяток-другой шагов и свернув на ведущую к главному входу аллею, Арина вдруг спохватилась:

– Да что ж это я! Поговорила и пошла. Даже имени не узнала. Как будто мне разум напрочь отшибло.

– Она же обещала прийти.

– Обещать – не значит жениться. Ищи ее теперь!

– Да не переживай, найдем. Я ее сфотографировал на всякий случай.

Снимок был не сказать чтоб прекрасен, но лицо, пусть и в профиль, получилось достаточно четко.

– Нет, я так не могу! – резко развернувшись, Арина зашагала назад.

Но возле шумилинской могилы никого уже не было.

* * *

Заброшенные – может, даже дореволюционные – мастерские на самой границе кладбища так сильно пострадали от времени, что напоминали не столько творение человеческих рук, сколько пещерные жилища древних людей. Невысокий известняковый обрыв, с которого над темными провалами нависали буйно разросшиеся кусты, лишь усиливал это сходство.

У нее и мысли не было сюда забираться. Сегодня-то уж точно. Но все-таки сыщики ее изрядно напугали. Их было двое: девица, которая непонятно почему оказалась на эксгумации – по крайней мере в скандальных телесюжетах она мелькала – и худой жилистый парень. Или мужик? Неважно. То ли тоже следователь, то ли, как там это называется, опер. На визитке, которую всучила ей девица, кроме «следователь», имелся телефон и адрес некоего Следственного комитета.

Слово «комитет» звучало неприятно. Пугающе. Хотя чего ей бояться? Она сказала то, что должна была сказать. Но нужное настроение уже потерялось. Она так старалась забыть, что под белой плитой теперь – пустота. И у нее получалось! Потому что здесь все было, как всегда: звуки, запахи, шершавое тепло белого камня. Но после разговора с этими сыщиками она почему-то занервничала. И, когда они зашагали к выходу, резко поднялась и нырнула в заросли, за которыми была уже другая аллейка. Остановилась, успокаивая дыхание. И увидела, что сыщики вернулись.

Они же не просто так вернулись – из-за нее!

Нет, она должна рассказать то, что должна – и она расскажет! Но не сейчас! Сейчас нельзя. Дыхание сбилось, ладони стали влажными – сыщики сразу решат, что это подозрительно. Нет, потом. Вот на визитке и адрес, и телефон. Следователь Арина Марковна Вершина. Марковна, подумать только! От горшка два вершка, школьницы, и те внушительнее выглядят, а эта уже следователь. И Марковна. Завтра надо будет добраться до этого… комитета. Или послезавтра… Ничего. День-два ничего не изменят.

Поплутав некоторое время по кладбищенскиму лабиринту, она вдруг замерла. Сердце опять подпрыгнуло к самому горлу, и колени стали как будто ватными.

Он? Здесь? Сейчас?

Нет, наверное, просто кто-то похожий…

Но это был именно он. Наглый мальчишка, тянущий свои ручонки к чужому пирогу.

Конечно, она пошла следом. Подышала, успокаивая скачущее в груди сердце, потерла виски и мочки. Страх – или это был не страх, а шок? – немного отпустил. Можно идти. Мальчишкина джинсовая куртка и голубая бейсболка отлично видны среди зелени. Надо идти так, чтобы он ее не заметил.

Слежка заняла не более четверти часа и привела сюда, на самый край кладбища.

Марат свернул влево – туда, где развалины уже заканчивались, а обрыв, скрытый густым зеленым «водопадом», еще продолжался.

Она сжала кулаки. Негодяй шел так, словно точно знал – куда именно. Неужели…

И вдруг мелькавшее среди зелени цветное пятно исчезло. Вот только что она ясно видела и джинсовую спину, испещренную идиотскими кожаными нашивками, и ярко-голубую бейсболку, и – только зелень.

Нет, не может быть… Но как еще он мог исчезнуть?

Под зарослями известняковый склон рассекали трещины. Некоторые, совсем небольшие, давным-давно заполнились землей – как вертикальные грядки. Другие были глубже и длиннее, говорили, что в таких можно наткнуться на змей. Но ей сейчас было не до змей. Первая крупная расселина была слишком мала для человека, сюда уместился бы разве что семилетний ребенок.

Вторая, почти невидимая под сплетением ежевики, шиповника и лещинной поросли, была куда шире. И глубже.

В горле пересохло. Сглотнув, она отвела кривые жесткие ветви и протиснулась между угловатых колючих камней. Ссадила локоть, зашипела, но не остановилась, пока не добралась до… Пока не увидела опять голубую бейсболку и под ней – джинсовую спину в кожаных нашивках, едва различимую в полутьме.

Это было похоже на неплотно сомкнутый кулак каменного великана: если протиснуться между пальцами – или, может, между их кончиками и подушечками ладони – обнаружится пещерка. Крошечная, полутемная, солнечным лучам тоже приходится сюда протискиваться между каменными пальцами.

И он был там, в пригоршне каменного великана! Вот если бы каменный кулак сжался, перетирая мальчишку в пыль, в кашу, в ничто!

От перехватывающего горло ужаса она зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Согнутый указательный палец уперся костяшкой в разомкнутые зубы. Она сжала их – почти не соображая, что делает. Боль немного прояснила сознание.

Мальчишка стоял на коленях возле кучи хвороста и камней в дальнем конце пещерки, уткнувшись лбом в то красное, что просвечивало сквозь переплетение веток, и мычал. Как будто у него зубы болели.

Она едва не завыла в унисон с его мычанием.

Мерзавец! Негодяй! Подонок!.. Ублюдок!

Нет. Нельзя говорить про него «ублюдок». Как будто веришь, что это правда. А это неправда! Неправда!

Господи, убей его, проклятого!

* * *

Арина потыкала в белую кнопочку раз, другой, послушала, как где-то вдалеке раздается дребезжащее «динь-динь», но никаких других признаков жизни квартира Марата не подавала, Специально ведь пришла вечером – в театре он сегодня не занят, должен быть дома. Расслабленный, а тут – здрасьте, следователь! То есть это она предполагала, что так будет, на эффект неожиданности рассчитывала. Вот тебе и эффект, вздохнула она, доставая телефон. Придется звонить, договариваться – где и как. А это уже совсем другое дело.

Она ткнула еще раз в беленькую кнопку – самую верхнюю из трех – послушала далекое дребезжание, вздохнула совсем уж обреченно…

– Чего трезвонишь? – раздалось вдруг совсем близко.

Хлипкая филенчатая дверь с неожиданно массивным глазком посередине отделяла «карман» с тремя, судя по количеству звонков, квартирами от лифта и лестницы. Три звонка на дощатом косяке: гусевский и еще двух квартир. Дверь за Арининой спиной, отделявшая такой же «карман» напротив, была куда солиднее: металлическая, вставленная в явно новую, металлическую же, раму всего с одним звонком. Хотя квартир в том «кармане» должно было располагаться, судя по нумерации, две. Либо одна стояла брошенная, либо ее выкупили соседи, создав себе пятикомнатные или даже шестикомнатные апартаменты.

– Чего надо? – требовательно повторил голос за филенчатой дверью, явно женский. – Ща милицию вызову!

– Я как раз оттуда, – Арина поднесла к глазку удостоверение.

Дверь приоткрылась, в проеме показался остренький, довольно длинный носик, блестящие голубые глаза и крашеные хной кудряшки. Изучив удостоверение, хозяйка кудряшек удовлетворенно вздохнула и открыла дверь пошире. Лет ей было не то сорок, не то шестьдесят, «лишние» двадцать килограммов, подчеркнутые туго подпоясанным халатом, выглядели скорее соблазнительно, чем удручающе, пухлые щечки розовели здоровым румянцем, и даже сеточки морщинок в углах глаз и вокруг рта дамочку не старили.

– Я-то думала, в телевизоре молодых красивых следовательш для картинки показывают, а ты вроде всамделишная.

Арина засмеялась:

– Вы думаете, стоит устроиться в следовательском кабинете, сразу в старуху превращаешься?

– И то верно, – засмеялась в ответ соседка Марата, смех у нее был хороший, почти по-детски звонкий. – Так чего надо-то? – деловито спросила она, все еще придерживая хлипкую дверь «кармана».

– С Маратом Гусевым надо побеседовать, – объяснила Арина.

– Да это я уж поняла. Неуж натворил чего? Вроде тихий, не скажешь, что из этих. Ни пьянок, ни гулянок, ни девок голых. Чего к мальчишке цепляться?

– Ничего, – почти честно ответила Арина. – Поговорить просто.

– Типа свидетель, что ли?

– Вроде того.

– Ну… ладно, – сказала она после небольшой паузы. – На крышу поднимись, он там, небось.

– На крышу?

– На девятый поднимешься, там лесенка железная, над ней люк, – охотно объяснила соседка. – На люке замок висит, только это так, для блезиру. За люком… да там уже не заблудишься, через будочку вылезешь, Маратик там, небось, сидит.

Поблагодарив, Арина выполнила полученные инструкции и через пять минут уже стояла на плоской, выстланной листами рубероида и обильно посыпанной щебнем крыше. Метрах в десяти, почти у низкого наружного ограждения, сидел, обняв колени, Марат. Увидев Арину, он почему-то не удивился:

– Вас Зойванна сюда направила?

– Если Зойванна – это ваша соседка, то да, она. Вы тут, похоже, часто бываете?

Из-за джинсового колена виднелся термос.

– Угу. Тут хорошо. Тихо. Никого и ничего… Завтра опять на съемки, – он засмеялся, но смех вышел грустный, как будто через силу. – Работа есть работа. Чаю хотите? Холодный.

– Холодный?

– Все удивляются. Как будто раз термос – значит, внутри что-то горячее. А термос в обе стороны работает. Так что чай у меня холодный, практически со льдом. Зеленый и с лимоном.

– Давайте.

Пить хотелось ужасно. Чай был вкусный. И соседка, как ее, Зойванна, вон как ринулась защищать этого гаврика. Хороший, должно быть, парень. Но – он правильно сказал – работа есть работа. У него своя, у нее – своя. Состоящая в том числе и из задавания вопросов. Как правило – неудобных.

– Марат, вы ведь были на кладбище незадолго до эксгумации?

– Что значит – незадолго? Мы приехали… ну… за час где-то. Может, за полтора.

– Нет, я имею в виду за день, за два… В предыдущую неделю, в общем. Хотелось бы знать, когда именно, поточнее.

– Вы так строите вопрос, как будто уверены, что я там был. Это прием такой? Следовательский?

– Вас видели, – не слишком охотно сообщила Арина. Маратово спокойствие ей почему-то не нравилось.

– Как интересно… Видели, значит? Небось эта сумасшедшая Лина? Или еще кто-то из отцовских поклонниц там торчит? Да нет, это точно она, да? Приживалка шумилинская. Она, если бы могла, меня бы собственноручно удавила. Я же посягаю на светлую память ее обожаемого и несравненного. Как будто у нее единоличное право на отца, ей-богу. Ладно бы Карина Георгиевна в позу вставала, а то эта… сушеная роза.

– Сушеная роза?

– Ну знаете, как засушенные цветы в память о былом в книжках хранят?

Арина знать не знала, кто такая Лина, но Марат почему-то разговорился, и этим надо было пользоваться.

– Лина, говорите… Она тоже была… утешением?

– Кто ж их знает. Может, и нет, оттого сейчас так и надрывается. Поезд-то уже ушел. В смысле, покойника-то в постель уже не затащишь. А тут я, живое свидетельство упущенных возможностей. Вот она и защищает светлый образ своего идола. И Камиллу заодно – деточку, кровиночку папину, принцессочку.

– То есть она врет, когда говорит, что видела вас в подходящее время в подходящем месте?

– Может, и не врет.

– То есть вы там были? – Арина почти удивилась.

– Может, и был, – согласился Марат совершенно равнодушно. – Правда, я как раз всю предыдущую неделю был на съемках, но мало ли. Может, чуть раньше. Но на самом деле, – он хмыкнул, – я вовсе про другое. Может, ваша… свидетельница и не врет в том смысле, что искренне верит в то, что говорит. Потому что Лина… она… Не удивлюсь, если ее видения посещают.

– Однако свидетельствует она вполне уверенно.

Марат как будто приободрился – плечи расправились, губы изобразили насмешливую улыбку:

– У вас есть что-то кроме слов этой дамы? Нет? Тогда простите, не смею больше отнимать ваше время.

Надо же. Как будто из собственного дома выгоняет, а не с общей крыши. Арине стало смешно:

– Это из спектакля какого-то?

Подвижное лицо искривилось почти брезгливо:

– Из сериала. Роль второго плана, но вроде ничего так получилась. А что, не убедительно?

– Не очень. Марат, вы не могли бы мне график ваших отъездов на съемки написать?

– Типа алиби, что ли?

Она не ответила – реплика тоже явно была из какой-то роли. Молча протянула открытый на чистой странице блокнот. Гусев хмыкнул, пожал плечами, вытащил зачем-то смартфон, потыкал, повернул экранчиком к Арине:

– Вот все даты. Могу прямо вам на телефон перебросить, могу в блокнот переписать. Если вам зачем-то нужно, чтоб собственной рукой, – он как-то нехорошо усмехнулся.

– Давайте и так, и эдак. Чтоб не было потом: ой, это, оказывается, тройка, а не восьмерка.

Писал он коряво, явно без привычки.

– Сами смотрите. Я отыграл Винера… Вы, кстати, видели нашу «Памелу»?

– Которая «Как пришить старушку»? Вообще видела, но не нашу. Антрепризу чью-то, – зачем-то уточнила она.

– Приходите, по-моему, очень достойно получилось, не хуже, чем у Лавровского.

– Вы отвлеклись.

– В общем, из театра я сразу на вокзал, вернулся через неделю. Ночью. Накануне эксгумации, чтоб ее! Теоретически я мог бы тогда успеть на кладбище и так далее. Но в таком случае вряд ли у вас был бы свидетель. Ночь потому что.

– Но вы с тем же успехом могли ненадолго сбежать со съемок. Не так уж далеко, на машине, если постараться, часа за четыре можно домчать.

– Теоретически опять же – мог бы. Но вы как-нибудь определитесь, когда ваша свидетельница меня якобы видела.

Дружелюбный рубаха-парень превратился вдруг в огрызающегося беспризорника. Ленивые насмешливые интонации сменились жесткими, почти злыми.

– Вы чего это? – нарочито удивилась Арина. – Как будто я вам на больную мозоль наступила.

– Да надоело! Вы мои отпечатки нашли в каком-то неправильном месте? Наверняка нет, иначе спросили бы, да и не здесь бы разговаривали, а к себе вызвали на нормальный допрос. А это все, – он дернул плечом, – разговоры в пользу бедных. Мог, не мог. Вы вообще представляете, как серию снимают? Впихивают в минимальное время максимальное количество всего. Быстрее, быстрее, двенадцать, четырнадцать часов подряд. Потому что каждый съемочный день стоит денег, и немалых.

– Что снимаете-то?

– А, санта-барбару очередную, только в российских реалиях. Коктейль из мыла и ситкома, слегка приправленный детективом. К ночи только одно остается: упасть в койку и отрубиться. Но – да, теоретически я мог бы каким-нибудь усилием воли отправиться за тридевять земель… и назавтра засыпать на площадке. А я не засыпал. Сериальчик-то тьфу, но работа есть работа. А, что б вы понимали!

– Да нет, я, наверное, понимаю.

– И… Да неужели я додумался бы до такой мерзости? Так-то мне эта пустая могила вполне на руку, но очень уж… Чересчур, в общем. У вас еще вопросы?

– Пока нет.

Четверг, 23 мая

* * *

Оберсдорф прислал расшифровку абонентской базы из костюмершина телефона на удивление скоро. С кратким комментарием: хозяйка ничего не сортировала, поэтому и я не могу, сама с этой кучей разбирайся. Отделил Левушка лишь номера аптеки, химчистки и тому подобные – около десятка. Хорошо хоть, упомянутая куча была не особенно велика – немногим больше полусотни номеров. Оставалось лишь тупым прозвоном выбрать из них личные контакты. Потому что, воля ваша, хоть и были у Нины Игоревны проблемы, и на пенсию ей совсем не хотелось – но вешаться из-за этого? Чересчур как-то. Нина Игоревна совсем не походила на дерганую неврастеничку из тех, что чуть что – сразу в петлю или за таблетки. Что такого должно было у почтенной пожилой дамы случиться, чтобы она веревку покупать пошла? Кредиты? Нет. Смертельная болезнь? Нет, Ярослава после вскрытия сказала, что дама могла бы прожить еще лет двадцать. Шантаж? Чем можно шантажировать незаметную костюмершу? Ладно, пусть не незаметную, пусть главную, но – чем? Самой страшной для нее угрозой была разлука с театром, но в театре-то она тридцать лет, если не все сорок! Не могла не понимать, что гнев заезжей звезды и, как следствие, худрука – обстоятельство сугубо временное. Остынет знаменитость, и угрозы худрука тоже канут в прошлое. Но что-то же было! И вероятнее всего, это «что-то» должно быть связано с театром – потому что именно с ним была связана вся костюмершина жизнь.

И зачем-то же Марат Гусев навещал Нину Игоревну незадолго до ее смерти? Пусть и клянется, что нет, не был, не участвовал. Если бы визит этот был связан с какими-то скучными рабочими вопросами, зачем бы скрывать?

Оставалась еще вероятность, что Лара кого-то с молодым актером перепутала, но в это Арине верилось слабо: девушка, хоть и нервничала, производила впечатление достаточно наблюдательной особы. Возможно, визит Марата никакого отношения к смерти костюмерши не имеет – но как это узнать, если Гусев, чтоб его, молчит? И спросить – не у кого.

Друзей-приятелей среди абонентов покойной не обнаружилось. Кроме покойных же Лисиных. А все прочие – работа, работа и еще раз работа. Чтобы не пугать, Арина представлялась дальней родственницей, которая занимается похоронами, но это не помогало. Актеры – десятка полтора в списке – с Ниной Игоревной общались исключительно по службе, остальные контакты тоже были сплошь профессиональными. Продавцы тканей, фурнитуры и даже соломы!

Зачем театральной костюмерше солома, недоумевала Арина, набирая следующий номер – этому абоненту Нина Игоревна звонила один-единственный раз, зато совсем недавно. Явно не приятельница – тех записывают Танечками или Зайками, а тут – Татьяна Ильинична Стрешнева. Но звонок не ошибочный, разговор продолжался больше десяти минут. Скорее всего, на том конце виртуального провода – еще один «поставщик соломы», точнее, одна. Но, чем черт не шутит, вдруг Татьяна Ильинична в курсе тех проблем, от которых костюмерша предпочла сбежать на тот свет. С Маратом ли ее тайны связаны или вообще с театром – бог весть, но разобраться следовало. Нет, Арина, разумеется, не рассчитывала доказать доведение до самоубийства – это и в более явных случаях дело почти безнадежное – но и отправить смерть костюмерши в архив рука не поднималась. Хоть для себя понять – почему. А там, глядишь, и прижать кого-то можно будет, не за доведение, так еще за что-нибудь. Ну да… как получится. Нину Игоревну было искренне жаль. Жить бы ей еще да жить, сотворять костюмы, радовать театралов и радоваться самой…

– Стрешнева, – раздалось в ухе четыре гудка спустя. Голос был мягкий, чуть не мурлыкающий.

– Татьяна Ильинична? – уточнила на всякий случай Арина.

– Да, слушаю вас. Вам когда рожать?

– Простите? – Арина опешила.

– Роды первые, да? Вы, главное, не волнуйтесь. Обменная карта есть? Где наблюдались? – так же деловито, но мягко, чуть не мурлыкая, продолжала невидимая собеседница.

– Нет-нет, – перебила Арина. – Я не рожать. Я следователь.

– Сле-едователь? – мурлыкающие интонации мгновенно исчезли, голос заледенел. – Опять кому-то попу не в ту сторону подтерли? Да что же это такое! Как Илюши не стало, все так и норовят жалобу тиснуть! А у нас все, все в порядке, это мамочкам надо мозги на место ставить, чтоб в интернетах меньше сидели, а то начитаются – и понеслась.

– Погодите, Татьяна Ильинична. Я ничего не знаю ни про какие жалобы.

– И чего же вам угодно, госпожа следователь? – чуть спокойнее, но все еще холодно вопросила та.

– Вы врач? То есть акушерка, я правильно поняла?

– Врач, деточка, это акушер-гинеколог. Это у нас Илюша… – в трубке вздохнули. – …была. А как ее не стало, приходится с кем попало работать. А я акушерка, да. Сами-то, видно, не рожали еще?

– Н-нет.

– А то знали бы. Акушерка – это, чтоб вам понятнее было, вроде медсестры операционной. Ну простые роды могу принять. Сложные, в общем, тоже, но не положено. Ладно, вам это без разницы. Зачем я следователю вдруг понадобилась, если никто опять не нажаловался?

– Вам недавно звонила Нина Игоревна Шульга… – договорить Арина не успела.

– Да-да, горе-то какое! – заохала акушерка.

– Вы ее хорошо знали?

– Да я ее вовсе не знала, – уже спокойно ответила трубка.

– Погодите, Татьяна Ильинична, я что-то ничего не понимаю.

– Я, признаться, тоже. Почему вдруг следователь? Что такого Нина Игоревна натворила, что вы ее звонками занимаетесь? Она глава наркокартеля и вы изучаете ее контакты? И почему вы спросили в прошедшем времени? С ней что-то случилось?

Арина немного растерялась. Саркастические реплики Стрешневой могли означать только одно: о смерти Шульги ей не известно. Тогда что означали эти ахи-охи – «горе-то какое»?

– Татьяна Ильинична, боюсь, это не телефонный разговор, вы не могли бы ко мне в следственный комитет подойти? Когда вам удобно?

– Это еще зачем? А впрочем…

Татьяна Ильинична вдруг замолчала. Вместо мягкого журчания голоса в трубке остался лишь отдаленный автомобильный гул. Да собака взлайнула – тоже далеко.

– Татьяна Ильинична, вы меня слышите? – позвала Арина.

Но та не отзывалась. Потом уличный гул сменился гудками. И попытка перезвонить натыкалась на «абонент вне зоны или телефон выключен».

С минуту Арина сидела в недоумении. Что за притча? Что там у Стрешневой случилось? Уронила телефон? Сразу подняла бы. Уронила в автобусную дверь? Нет, по звукам судя, во время разговора она находилась на улице, не в машине, тем более не в автобусе или трамвае. Если бы уронила в лужу, связь моментально прервалась бы, никакого автомобильного гула и собачьего лая Арина не услышала бы. Шальной подросток выхватил у проходящей женщины телефон? Так бывало: очень удобно, если ты на роликах или на модном нынче электросамокате. Но почему Стрешнева не крикнула ничего вслед грабителю? Это же первая реакция. Что-нибудь глупое, вроде «отдай» или «стой». Должна была крикнуть! Причем в первую же секунду, так что Арина бы услышала. Но – ничего. Значит, это не ограбление.

И где ее теперь искать?

Собственно, вариантов всего два. Обзвонить роддома, чтобы определить место работы Татьяны Ильиничны, выяснить, где она живет – но что, если она в момент разговора вовсе не домой направлялась? Или – попросить Оберсдорфа локализовать телефон?

Что будет быстрее?

* * *

Татьяна Ильинична Стрешнева оказалась полной и, пожалуй, все еще красивой дамой. Даже сейчас, когда развалины идеальной прически перепутались с мусором, а по синеватой щеке полз черно-красный «солдатик». Лицо было спокойное, безразличное, мертвое.

– По затылку приложили, она тут же и отключилась, – неохотно сообщил судмедэксперт.

– Спасибо, – вежливо кивнула Арина, придержав так и просящиеся на язык замечания.

Неслабо ее, однако, «приложили». Это по виску даже несильный удар может убить, но по затылку как надо шарахнуть? Силы не рассчитал кто-то? Или тут кроме удара еще что-то? Например, асфиксия? Цвет лица очень уж странный, и глаза… А что, очень может быть… Правда, для случайного ограбления убийство жертвы – несколько нетипичный модус операнди. Да еще и, считай, посреди бела дня. Нет, подстеречь на безлюдной тропинке за гаражами дорого одетую даму, быть может, пригрозить ножом, отобрать телефон и кошелек – это да, это бывает. Но – насмерть? Даже если про удушение Арина сама выдумала, все равно странно. Может, она знала нападавшего?

Медик был незнакомый – жила (и умерла, вздохнула Арина) Татьяна Ильинична в «чужом», не Аринином районе. Ни про какую асфиксию судмед даже не заикнулся, ткнул в разбитый затылок жертвы и велел везти тело в морг. Вмешиваться и уточнять – послужил ли удар по затылку причиной смерти или всего лишь способом жертву вырубить? – Арина не стала, к разговорам медик был явно не расположен.

Следователь тоже приехал здешний, но этого невзрачного мужичка с унылым ртом Арина хотя бы знала, пусть и шапочно, сталкивались на общегородских конференциях Господи, какая же у него фамилия? Что-то из животного мира, не то Волков, не то Коровин. Впрочем, неважно, решила она, после в сводках посмотреть можно. Или у Евы спросить – она всех знает, еще и про характер расскажет. А сейчас уж так. Не принялся бы права качать, как ни крути, а она на чужую территорию вперлась.

Но Волков-Коровин глядел вполне дружелюбно:

– Вы-то тут, Арина Марковна, какими судьбами?

– Я с ней по телефону разговаривала в тот момент, когда на нее напали. Подъехала, увидела, позвонила дежурным. А вам не сказали?

– Да ничего не сказали. Шла она явно домой, это во-он там, – он махнул рукой вперед и вправо. – Телефона при ней не было. И кошелька тоже. И сумочки. У такой дамы должна же быть сумочка? – он явно ожидал, что Арина подтвердит – конечно, как же без сумочки. Не дождавшись, вздохнул и устало подытожил: – Гоп-стоп, в общем, типичный. А вы думаете, тут что-то большее? – он опять посмотрел на Арину с надеждой.

Типичный гоп-стоп, подумала она уже во второй раз, редко завершается смертью жертвы, тем более – среди бела дня. Но промолчала.

Вот, значит, почему коллега территорию защищать не кинулся: спит и видит, спихнуть лишний труп соседям – милое ж дело. Уж конечно, он понимает, что для гоп-стопа картина, мягко говоря, не слишком типичная, а значит, перспективы расследования – туманные. А кому хочется статистику портить? Она помотала головой:

– Да нет, я ничего такого не думаю. Совпадение, конечно, крайне…

– Неудобное?

– Что-то вроде. Я-то надеялась, она мне что-то расскажет про… ладно, это уже неважно. Интересно, почему пешком шла? Она ж явно не бедствовала, неужели без машины?

– Ну, может, в магазин заходила. Или машина в сервисе. Я скажу операм, им все равно соседей опрашивать. Так вы думаете, это имеет значение?

– Вряд ли. Просто не люблю неясностей, – Арина улыбнулась коллеге вежливой, ничего не значащей улыбкой.

* * *

– Да как же это?! – дежурная в приемном покое родильного дома то хваталась за щеки, то зажимала себе ладонью рот. Но говорить не отказывалась – совсем не то, что несколько часов назад по телефону. Впрочем, ее можно было понять: удостоверение по телефону не предъявишь, а позвонить и назваться следователем кто угодно может.

– Вы давно Татьяну Ильиничну знаете? Знали то есть, – прервала Арина бесконечные ахи и охи.

– Да уж больше десяти лет, как сюда работать пришла, так и… Она-то тут уже работала, всю жизнь здесь… Ох, всю жизнь, да как же это?

– В последнее время не обращали внимания, она не выглядела расстроенной или обеспокоенной?

– Да у нас каждую смену какое-нибудь расстройство. А так – нет, обычно вроде все было.

– Может быть, ей кто-то угрожал?

– Да ой, дураков-то навалом! Особливо – дур. То попу не теми салфетками подтерли, то чай у них в палате не той фирмы, видите ли! Избаловались мамочки, вот что я вам скажу. Кто ж мог подумать! Да только Татьяна-то Ильинична как раз и умела все их хотелки и обидки разруливать. Как только кто берега совсем попутает, так ее и звали, она ж слаще меда растекалась! Вот Иллария Александровна, светлая ей память, та сурова была, и Катерина Степановна, что сейчас заместо нее, тоже. Ну так уж обычно водится: врач может и рявкнуть, а акушерки завсегда сю-сю-сю, всех мамаш лапочками да солнышками…

– Понятно, – вздохнула Арина, подумав, что обидками рожениц пусть соседский коллега занимается. – Иллария Александровна – это напарница Стрешневой? Или как это у вас называется?

– Да-да, Иллария Трофимовна Максимович, врач наш, завотделением наша… была. И они с Татьяной Ильиничной всегда в паре работали. Ну как у каждого хирурга своя операционная сестра, так и у нас. Врач и акушерка. А уж как Иллария Трофимовна преставилась, Татьяна Ильинична теперь с Натальей Вениаминовной, та молодая совсем, но толковая.

– Погодите, вы сказали вместо Илларии Трофимовны Катерина Степановна, – перебила Арина.

– Так это она на отделении вместо. В родах с ней Люся всегда, Людмила Иванна, ну как Татьяна Ильинична с Илюшей.

– Илюша – это Иллария Трофимовна? – уточнила Арина на всякий случай, хотя и так ясно было.

– Ой! – дежурная, кажется, испугалась, оглянулась – никого. – Да, ее все так звали. Ну не в глаза, конечно, это только Стрешнева могла, а так все по имени-отчеству, что вы.

– И что с ней случилось?

– Так умерла она, прямо тут и умерла.

– Тут? В приемном покое?

– Нет-нет, в отделении. Роды у нее были тяжелые, ну то есть не у нее, не она рожала, а у нее девочка, позднородящая, с осложнениями… Да еще не в свою смену, в смысле не в Илюшину, ну тут уж не угадаешь, рожают-то не по расписанию, а если заранее договорились, то хочешь не хочешь, а принимай, когда придется, это ж роды. И уж после операции Иллария Трофимовна размываться вышла – и на пол села. Обширный инфаркт. И ничего не успели… Так жалко, не приведи господь… И вот Татьяна Ильинична за ней следом…

– Да, печально, – Арина сочувственно покивала. – Вы вообще ничего необычного в последнее время вокруг Татьяны Ильиничны не замечали? Может, пустяк какой-то? Посетитель нетипичный?

– Да вроде ничего такого… Посетитель… Тетка к ней подкатывала одна. С месяц назад.

– Что за тетка?

– Потасканная такая, чего-то вопила вроде «это моя дочь», но Татьяна Ильинична ее как-то моментом утихомирила и в туман отправила. Небось, бабуся кого-то из мамочек с жалобами приперлась, короной башку напекло. Кто с возрастом мудрости набирается, а кто…

– Ну да, случается, что возраст приходит сам по себе, – таких «умудренных возрастом» персонажей и в Арининой работе хватало. – Месяц назад?

– Ну или два, может… Не скажу. И так-то запомнила, потому что… не наш контингент. Тут даже скандалить кто приходит, поприличнее будут, а эта как из подвала вылезла. Нет, ну не то чтобы из подвала, не грязная или там вонючая, но… такая, – дежурная неопределенно покрутила пальцами.

– Что ж, спасибо. К вам еще мои коллеги придут, уже более подробно разбираться будут.

Нянечка, пожилая, полноватая, в чистом, но не новом, с оттянутыми карманами халате и длинных желтых перчатках, кажется, прислушивалась к их разговору. Шваброй вот уже несколько минут возила по одному и тому же месту и взглядывала угрюмо и не то с подозрением, не то с испугом. А может, и с раздражением: ходят тут кто попало, вытирай за ними! Или просто дожидалась, пока Арина уйдет, чтобы обработать занятое «лишними» ногами место.

Конечно, надо было еще и с этой нянечкой поговорить – такие многое видят. Но у Арины уже не было сил ни на какие беседы. Персонал так и так будут опрашивать, и если она что-то дельное расскажет, Арине сообщат. Но вряд ли. Похоже, нападение на акушерку к театральным делам отношения не имеет. Просто так совпало неудачно. Нападение – совпадение.

Совпадения Арину раздражали. Почти так же, как неясности.

Пятница, 24 мая

* * *

– Привет! – Арина только голову в дверь приемной просунула, поздороваться с Евой и к себе, но та изобразила глазами «зайди».

– Помнишь, ты давеча к ППШ прибегала жаловаться, что дело забрали? – она говорила очень тихо.

– Забудешь такое! Ты чего шепчешь-то, Ев?

– Ну… велели не афишировать, но я подумала, что уж тебе-то надо знать.

– Да что стряслось?

– Умерла она, – едва слышно прошептала Ева. – Ночью. Ее вроде завтра должны были оттуда забрать, ну, эти, сама знаешь. А она не дождалась.

– Откуда ты…

Ева только усмехнулась, поведя плечом.

Арина тоже хмыкнула – и в самом деле, чего это она глупости спрашивает. Евиной «агентурной сети» могли бы позавидовать ЦРУ, Моссад и Штази вместе взятые.

– Странно… – задумчиво протянула Арина. – Я у нее была позавчера. И знаешь, скорость восстановления меня поразила, я даже, грешным делом, испугалась. Потому что…

– Да понятно, почему. Расстрелять ее в любом случае не расстреляли бы, у нас мораторий, а выскользнуть могла бы. Когда к койке прикована, оно как-то спокойнее.

– Что-то в этом роде. И вдруг – умерла. Почему?

– Откуда ж мне знать, – признала Ева с явным огорчением. – Нет, стрелять в нее никто не стрелял, ножиком не резал, голову каменюкой не разбивал. То есть вроде как сама померла. А все прочее – к Плюшкину.

– Думаешь, ему позволят в ней копаться? – усомнилась Арина. – Если уж живую забрали, в смысле приготовились забрать, то помешать выяснению причины смерти вообще как нефиг делать.

– Думаешь, убили? – глаза Евы не то что засияли – заискрились.

– Уж больно все одно к одному, – признала Арина, никаких восторгов по этому поводу не испытывавшая, но… да, в чем-то Ева была права.

– Вот именно, – назидательно заявила та. – Только-только дело из твоего производства забрали – и бемц!

– Не вяжется, – возразила Арина. – Если это убийство – значит, ради того, чтобы она никогда никому ничего не сказала, так? И тогда действительно смысла нет забирать у меня подследственную.

– Или… – Ева немного подумала, поменяла местами несколько папок и конвертов, восстановила исходный порядок. – Кто-то испугался, что она, молчавшая перед тобой, там, – Ева неопределенно мотнула головой, – может и расколоться. Не совсем, а порциями: камера камерой, но можно ведь за условия поторговаться.

Арина относилась к детективам – точнее, к их воплощениям в реальности – куда более скептично, чем Ева, которая в любой случайности моментально подозревала всемирный заговор. Но в то же время смерть Адрианы произошла как-то очень не вовремя. Или наоборот, вовремя – как поглядеть.

– Да, любопытно… Не исключено, что кто-то из бывших заказчиков очень испугался, что она заговорит. И тогда это должен быть какой-то очень непростой заказчик. С доступом к информации и прочими возможностями. И тогда непонятно – почему сейчас? Почему не месяц назад или хотя бы неделю?

Ева вдруг засмеялась:

– Вершина! Я вдруг подумала… А не пофиг, кто ее отправил фиалки в небесном саду нюхать? Или адские котлы драить, что вероятнее.

– Но убийство… – Арина осеклась. – Хотя… в самом деле. Помер Максим – да и фиг с ним. Доискаться, кто до нее дотянулся, у меня всяко не выйдет.

– Или руки оторвут.

– Это точно. Но ты права – пофиг. Она-то, небось, планы по своему освобождению строила, а тут, как ты выражаешься – бемц! Туда ей и дорога! Хотя так, для себя, мне любопытно, случайная смерть или не совсем. Но она точно? В смысле…

– Ой, я тебя умоляю! Позвони Плюшкину, напросись на вскрытие и успокойся уже. И. кстати, о звонках… Тут тебя шумилинская вдова домогалась. По телефону то есть.

– Прямо домогалась?

– Не то чтобы, но она как бы удивлялась, почему с ней никто до сих пор не связался. Она не именно тебя спрашивала, а следователя, который кладбищем занимается…

– А чего она к нам, а не в полицию? Так-то подследственность их.

– Ой, ну откуда я знаю! Может, в ГУВД звонила или в РУВД, а оттуда ее уже к нам перепасовали. Ну я ей сказала, что дело пока не возбуждали, проводится доследственная проверка по факту вандализма.

– И что? Гневалась?

– Да нет. Я, правда, ей твою фамилию все-таки назвала. Ну типа что лучший следователь и все такое.

– Но она не впечатлилась?

– Кто ее знает, – Ева пожала плечами. – Велела передать, что если следователь сочтет необходимым с ней или с ее дочерью побеседовать, то завтра они обе дома будут. Адрес, телефоны – все продиктовала.

– Адрес я знаю, а телефоны давай. Если, говоришь, следователь сочтет необходимым? Экая церемонность! Только почему у меня ощущение, что все наоборот: мне вдовствующая императрица аудиенцию назначает? Милостиво так, но не отвертишься.

– Да брось! Хотя не без. И она ж и есть, по сути, вдовствующая императрица.

– Ладно, не гневалась и ладно, пойду работать.

* * *

Однако она и до кабинета своего дойти не успела, как в кармане затренькал телефон. Звонил давешний следователь, фамилию которого она так и не выяснила.

– Арина Марковна, вас вчерашний труп еще интересует?

Хитрый какой! Точно хочет дело из своего производства нам отдать. Да, Арине было любопытно, но ответила она обтекаемо:

– Не то чтобы очень, мне ее расспросить надо было о некоторых обстоятельствах. Но теперь-то…

– А… – разочарованно протянул тот. – Ну ладно.

– У вас что-то интересное появилось? – не удержалась Арина.

– Интересное или нет, пока непонятно. Во-первых, машина. Вы удивлялись, почему наша жертва пешком шла.

– Татьяна Ильинична ее звали, – сухо уточнила Арина.

– Да-да, конечно. Простите, затягивает все это, закостеневаешь. Нехорошо. Машина у Татьяны Ильиничны имелась, пятилетняя «субару».

– И?

– Там парковка неподалеку. Машину Татьяна Ильинична оставила там за сорок минут до убийства. Если временем убийства считать то, которое вы назвали. Ну то есть когда вы с ней беседовали, и разговор прервался.

– Сорок минут? Что же это за «недалеко» такое?

– Она еще в магазин заходила. Хлеб, кефир, виноград. Видели, там пакет сбоку валялся? Сумочки не было, а пакет валялся.

– Да, точно. Но вы сказали «во-первых». Значит, еще что-то есть?

– Есть, – невидимый собеседник, судя по голосу, улыбнулся, как будто собирался сказать что-то радостное. – Телефон ее нашелся!

– Неужели? Вот прямо так и нашелся?

– Не сам по себе, ясное дело. Еще персонаж при нем. Вот опера его подогнали. Вряд ли он сам эту даму умертвил, но – потенциальный свидетель. Не хотите поучаствовать в допросе?

– Можно… – максимально равнодушно согласилась Арина. – У меня на сегодня вроде ничего срочного, так что сейчас подъеду.

«Сейчас» получилось дольше, чем хотелось бы: соседи делили здание, точнее, комплекс из четырех соединенных переходами строений с РУВД, и поиск нужного кабинета занял изрядное время. Нехорошо, думала Арина, путаясь в поворотах и лестницах, одно дело – присутствовать с самого начала допроса, совсем другое – явиться к его середине. Но владелец кабинета был один. И фамилия у него оказалась не Волков, и не Коровин, а Когтев.

– Здравствуйте, Всеволод Севастьянович – лучезарно и немного виновато улыбнулась Арина.

Тот аж руками замахал, сверкнув неожиданно яркими голубыми глазами:

– Просто Сева, чего язык ломать.

– Ну тогда и я – просто Арина, договорились? И где ваш свидетель, Сева?

– Сейчас доставят. Не хотел без вас начинать, – и после короткой паузы пояснил. – Да не из вежливости, не смущайтесь. Просто чем меньше Сомик тут будет находиться, тем лучше. После него кабинет замаешься проветривать.

– Сомик? Он Сомов, что ли?

Сомовым звали одного из дежурящих в следственном комитете полицейских. Впрочем, фамилия более чем распространенная.

Когтев пожал плечами:

– Кто его знает, не помню. Может, и Сомов, сейчас посмотрим.

Опер, доставивший свидетеля, не морщился, но когда следователь разрешил ему подождать в коридоре, вздохнул с явным облегчением. Кабинет моментально заполнила вонь немытого тела, нестиранных – не исключено, что годами – тряпок и сладковатый запах разложения, словно доставленный гнил заживо. Контраст с обитателями кладбища был, что и говорить, разительным. Сразу стало трудно дышать. Когтев открыл окно.

– Холодно, начальник, закрой! – заканючил «свидетель». – Мне нельзя простужаться, я ж тогда сразу коньки отброшу.

Довольно высокий, он так горбился и ежился в своем засаленном пуховике (пуховик! в мае! должно быть, у мужичка и впрямь не все в порядке со здоровьем), что казался почти карликом. Правда, отметила Арина, кроссовки у «карлика» были весьма крупными, не меньше сорок третьего размера. И – почти новыми. И сочувствия нарочитая его убогость почему-то не вызывала. Даже у нее, видящей это существо впервые. Когтев же и вовсе глядел на потенциального информатора, как учитель на вечного лодыря, что в очередной раз канючит «я учил, но забыл».

– Зимой у рынка попрошайничать не холодно? – оборвал он нытье неаппетитного свидетеля. – А тут гляди, нежный какой вдруг стал.

– Ну тык там-то за свое терпеть приходится.

– Не ной. Будет тебе «свое». Если по делу чего полезное скажешь.

– Да не знаю я ничего ни по какому делу! Чего меня сюда вообще притащили!

– Откуда у тебя тот телефон? – оборвал его Когтев.

– Какой телефон?

– Слушай, Сомик… или как тебя там… – следователь заглянул в оставленный опером засаленный паспорт. – Пивоваров Всеволод Петрович? Тезки, значит, – он поморщился. – Так вот, Всеволод Петрович, ты не девка, я не жених, хватит ломаться. Ты телефон продать пытался? Пытался. Хороший телефон, дорогой, – он поболтал в воздухе прозрачным пакетом, внутри которого серебрился предпоследней модели айфон. – Откуда он у тебя?

– Нашел, – буркнул Пивоваров, он же Сомик.

– Наше-ел? – насмешливо протянул коллега с непроизносимым именем. – Вот так, значит, шел-шел, а он у тебя под ногами лежал.

– Не под ногами. В мусорке.

– Ну-ка, ну-ка. В какой именно мусорке?

– Ну в той, где «семь-двадцать четыре», за тридцать восьмым.

Когтев повернулся к Арине:

– От тридцать восьмого дома до тех гаражей и ста метров не будет. А «семь-двадцать четыре» там впритык, ну магазинчик то есть.

Она кивнула, слегка пожалев коллегу. Версия «гоп-стопа» рассыпалась буквально на глазах. Что же это за грабитель, который тут же скидывает ценную вещь в мусор?

– Значит, так, Пивоваров. Женщину у вас вчера убили, слышал?

– Все слышали, – буркнул тот, еще сильнее сутулясь. – Ну убили, а я при чем?

– Телефон-то чей продавал?

– Откуда ж я знал, что это ее?

– А откуда мне знать, что ты его в мусорке нашел? Может, тебе на бутылку не хватало, а Татьяна Ильинична выглядела солидно, телефон богатый – она ж как раз по нему разговаривала. Думал, просто подломить и слинять, но что-то пошло не так? Она сопротивляться стала? Схватила тебя? Закричала?

Арина покачала головой – если бы Стрешнева закричала, она бы услышала. И если бы этот… персонаж напал – тоже совершенно другое было бы звуковое сопровождение. И следы, кстати. Но Когтев нажимал:

– Или ты не один был? А, Пивоваров? Давай, рассказывай.

– Да не при делах мы, гражданин следователь!

Тот усмехнулся. Арине было ясно: давит он не потому что всерьез это насекомое подозревает, а потому, что надавишь – авось, тот и припомнит что-нибудь полезное.

– А кто при делах? – снисходительно, почти лениво поинтересовался Когтев, глядевший, впрочем, строго. – Давай, не тяни волынку, выкладывай. Может, малолетки или кто еще мог?

– Не, начальник, это не наши. Она ж… Я правда не знал, что это ее телефон, – он еще больше сгорбился, почти с головой канув в свой обтерханный пуховик.

– Так ты ее знал, получается?

– Ну так, наши все ее знают. Хорошая тетка. Когда хлеба даст, когда и денег, мне вот мазилку давала, у меня язвы на ногах… замучился. Никто бы не стал ее трогать… Хорошая тетка, – повторил он плачущим голосом.

– Что ж, залетная гопота постаралась?

– Да не, – уже деловито возразил свидетель. – Татьяна Ильинична – женщина видная, но не так чтоб брюликами обвешанная. Да и мы знали бы, если б тут кто-то чужой нашкодил.

– Так, может, все-таки кто-то свой? Ты ж не маленький, когда на дозу не хватает, мать родную не пожалеют…

Допрашиваемый собрался в совсем уж плотный комок, но вдруг воспрял:

– Нарики-то да, это верно. Но чего ж он тогда телефон-то выкинул?

Когтев и Арина переглянулись: соображение было не в бровь, а в глаз.

Сдав «свидетеля» оперу, коллега удрученно констатировал:

– Значит, не грабеж.

Арина промолчала. И так все было ясно.

– И как, заберете? – он посмотрел с надеждой.

– Не думаю. Что это не грабеж, еще вчера было понятно. А в остальном: район ваш, кстати, и роддом, где Татьяна Ильинична работала, тоже ваш, так что вам и карты в руки. Соседи, сослуживцы, недовольные пациентки – да что я вам рассказываю, а то вы сами не знаете.

– Может, кто-то из рожениц умер? А безутешный муж теперь мстит?

– Вполне возможно. Спасибо, что позвали.

– И не расскажете ничего? То есть, зачем вам-то Стрешнева понадобилась?

– Да, собственно, рассказывать-то нечего. Самоубийство у меня в проверке, женщина незадолго до того Стрешневой звонила, вот я и хотела ее расспросить.

– Подруги?

– То-то и оно, что нет. Кстати, если будете Стрешневский телефон изучать, этот звонок имел место быть шестого мая, звонила Нина Игоревна Шульга. Ну и, может, при опросе знакомых и коллег что-то всплывет. Буду признательна за информацию.

– Я сразу, Арина, честное слово!

– Кстати… Вскрытие уже сделали?

– Нет пока, мне сразу позвонят. А что, вам результаты…

Она помотала головой:

– Нет, я так. По-моему, удар по голове – не причина смерти.

Когтев как будто обрадовался:

– Вот и мне показалось что… Что я, жмуров с разбитыми головами не видел?

– А тут… – сладким-сладким голосом подначила Арина, думая довольно сердито: что ж ты вчера-то молчал, милдруг, когда судмед тебе про удар по голове впаривал?

– Я бы поставил на удушение… – неуверенно предложил коллега, но тут же оживился. – Если вы про Лазаренко, который вчера тело осматривал, то дело он знает, просто… угрюмый, от него до вскрытия вообще мало чего можно добиться. А тут еще вы… Не любит он чужих.

– Кто ж их любит, – согласилась Арина и распрощалась. Почти обрадованная тем, что вчерашний судмедэксперт оказался не медицинской версией Баклушина – лишь бы выглядело все гладко, а там хоть трава не расти – а всего лишь осторожным педантом.

Выйдя на улицу, залитую полуденным солнцем, она опять поморщилась. Сладковатой приторной гнилью, казалось, пахло все вокруг: и пыльные гроздья черемухи у подъезда РУВД, и охапки поздней сирени, которыми торговали три бабули возле автобусной остановки, и даже собственные руки. Чего, конечно, быть не могло: сидела она у открытого окна, да и допрос длился не так уж долго. Но обоняние, вопреки логическим доводам, твердило свое «фу-фу-фу». Она собиралась после визита к соседям позвонить Плюшкину – или даже навестить его – спросить, дозволили ли ему проводить вскрытие Адрианы, но одна лишь мысль о морге сжала горло тошнотным спазмом. Ладно, успеется.

* * *

От дамы, ожидавшей Арину возле кабинета, попахивало той же сладковатой гнилью, хотя гораздо слабее. Значит, впечатленное встречей с, как его, Пивоваровым обоняние скоро придет в норму, обрадовалась Арина и, приветливо улыбнувшись, кивнула посетительнице:

– Здравствуйте.

Плюшкин подождет, мертвецы тем более, а свидетель – это свидетель. Интересно, на кладбище эта дама случайно показалась похожей на Карину Георгиевну – или всего лишь обстановка подействовала? Овал лица немного другой, но в возрасте около пятидесяти это не показатель: обвисание мягких тканей у всех происходит по-разному, да и пластическую хирургию никто не отменял. Зато разрез глаз и очертания рта – практически один в один. Что, впрочем, тоже ни о чем не говорит, если радикальной разницы нет, все отличия корректируются косметикой. Прически похожие, цвет волос тоже. И носы одинаковые. Да, сходство примечательное. Интересно, эта дама специально его подчеркивает?

Да что же это запах-то никак не отвяжется? Еще и у посетительницы духи… увесистые, вообще дышать нечем. Душный розовый аромат, приправленный чем-то острым или даже едким, моментально заполнил весь кабинет. Арина открыла окно, но помогло это не слишком.

– Значит, Полина Германовна Балаян? – механически переспросила она, перенося паспортные данные в бланк допроса. – Вы с Кариной Георгиевной случайно не сестры?

Та снисходительно улыбнулась:

– Нет.

Ну да, вспомнила Арина, Марат сказал «подруга семьи Лина». Подруга, не сестра вдовы. Да и она ли это? Лина – это от Полины? Или нет? Лина может быть уменьшительным и от Алины, и от Акулины, и от Элеоноры какой-нибудь. А может и вовсе быть самостоятельным именем.

– Вы пришли, потому что у вас есть важная информация по делу, так?

– Вы должны его посадить, – без всякого выражения заявила дама. Нет, не заявила – сообщила: Волга впадает в Каспийское море, сегодня солнечно, мне пятьдесят три года, вы должны его посадить. Выглядела она, кстати, не старше сорока. Следит за собой. И строгий бордовый костюм не из дешевых. И туфли…

– Его – это Гусева?

Дама не ответила. Как будто вопрос показался ей глупым или бессмысленным. Арина вздохнула:

– Итак, вы видели Марата Гусева на кладбище незадолго до эксгумации?

– Да.

– Возле могилы?

– Нет. У ворот.

– Но вам это почему-то показалось подозрительным?

– Он на фургоне приехал.

– Машина у него была – фургон, так?

Та кивнула. Тоже как-то безжизненно, словно автомат или кукла.

– Цвет, марка?

– Белый. Газель.

С белой «газелью» у Арины были связаны не самые приятные воспоминания. Но, с другой стороны, сколько в России белых «газелей»? Миллион? И ездить на такой – не преступление. Правда, у Марата в собственности никаких «газелей» не числится, ездит он – когда вообще ездит – на пожилом синем «форде». Но мало ли… Если посещение кладбища на подходящей машине – в легковушку-то гроб не запихнешь – единственная «улика», то это, друзья мои, и вовсе не улика.

– Что именно показалось вам подозрительным? – попробовала она еще раз.

Полина Германовна промолчала.

– Когда это было? То есть когда вы видели Гусева возле кладбища?

На провокационное «возле» дама не отреагировала, сообщив все так же безжизненно:

– Не помню точно.

– Ну приблизительно? Накануне эксгумации, за день, за два, за неделю?

– Не помню.

– Полина Германовна, но это же несерьезно. Да и в посещении кладбища ничего криминального нет.

– Вы должны его арестовать.

Женщина смотрела так требовательно, что Арине стало неуютно. Словно не она в собственном кабинете допрашивает – ладно, опрашивает – потенциальную свидетельницу, а ее, Арину, «потрошит» кто-то вроде давешнего «Смирнова». Хотя тот по сравнению с этой… Линой был практически плюшевым мишкой.

– На каком основании? Ваше свидетельство, простите, ни о чем.

– Он монстр! – глаза посетительницы, только что тусклые, вспыхнули темным огнем. Губы и брови дрогнули, лицо стало очень живым. Пугающе живым. – Его нужно остановить! – она даже начала приподниматься со стула. – Иначе он…

Дверь кабинета вдруг распахнулась, и внутрь ворвались еще две женщины, обе в крайне боевом настроении.

– Арина Марковна, не смогли задержать, – жалобно пробасил маячивший за ними сержант Сомов, дежуривший сегодня на входе. – Простите, я сейчас разберусь… Женщины, куда вы…

Она изобразила ладонью «назад» и сжала кулак, что должно было означать «стоп, подожди за дверью», надеясь, что Сомов истолкует эту комбинацию как «подожди за дверью». Стрелецкий недавно показывал ей сигнальные жесты, не то спецназовские, не то десантные. Неизвестно, правда, знает ли эти знаки Сомов, да и она эту азбуку усвоила далеко не блестяще. Но, даже если сержант ее не поймет, не драться же с ней явились непрошенные посетительницы?

Только после этого перевела на них взгляд. Взглянула – и зажмурилась на мгновение. Снова открыла глаза – нет, не мерещится. Перед ней стояли еще две копии Карины Георгиевны. Только одна на голову выше другой. И прически разные: у той, что повыше – «балетный» пучок на затылке, у второй – стрижка. Но в целом похожи. И костюмчики такие же. Строгие, почти классические, хоть и из легкой какой-то ткани. И цвета разного. Высокая – в огуречно-зеленом, та, что пониже – в бледно-желтом, как недокрашенный цыпленок.

И Полина Германовна на «свидетельском» стуле – в бордовом.

Красный, желтый, зеленый. Светофор. Хоть и перевернутый: бордовый внизу, огуречный выше всех. Но сочетание впечатляющее.

И зеленая уже открыла рот, чтобы к цветовой атаке добавить еще и звуковую.

– Стоп, – веско уронила Арина. – Дамы, вы кто?

– Мы увидели ее машину, – затарахтела желтая. – А она сюда приехала! Мы сперва…

– Стоп, – повторила Арина. – Это мой кабинет. И сперва, – она сделала паузу, – мне хотелось бы получить ответ на свой вопрос. Как вы проскочили мимо дежурных – ладно. Но – вы кто?

– Простите, – высокая дама виновато улыбнулась. – Ужасно. Даже неприлично. Меня зовут Джульетта Анатольевна, это Нора Измайловна, мы… – она вдруг замялась, но усмехнувшись, продолжила. – Мы фанатки. Театральные.

– Я увидела ее машину, – перехватила инициативу желтенькая Нора, – толкнула Джульетту, и мы поехали за ней. И когда она зашла сюда к вам, сперва поспорили…

– И в итоге решили последовать за ней и сюда, – завершила историю зеленая Джульетта.

– Но – зачем? – изумилась Арина.

– Потому что она все время врет! – они выпалили это почти в унисон.

– Вот как? – с сомнением произнесла Арина. – Вы даже не знаете, что именно она рассказывает.

– Ой, да какая разница! – затараторила Нора. – Наверняка пришла, чтобы про Гусева гадости говорить!

– Почему вы так решили?

– Потому что это ее любимая тема, – улыбнулась Джульетта. – Только что бы она ни рассказывала, у нее одна цель – Камиллочку свою ненаглядную уберечь!

– Камиллу Шумилину?

– Да! – опять хором.

Лина молчала, словно и не о ней говорили.

– От чего ее беречь? – осведомилась Арина.

– От всего! – Джульетта покрутила длинными пальцами.

– Допустим. Но разве это плохо?

– Что вы, ничего плохого. Только притворяться не надо, понимаете?

– Не очень.

– Полина Германовна старательно делает вид, что оберегает память Шумилина.

– Но Камилла же его дочь? – Арина обращалась сразу к обеим, потому что реплики летели сразу с двух сторон, а голоса у дам похожие, только желтенькая Нора тараторит, а зеленая Джульетта скорее тянет слова.

– Ну и что? – Джульетта вздернула бровь как бы в недоумении. – А Карина Георгиевна – вдова. А Гусев – сын. Какое это имеет отношение к почитанию памяти великого актера?

– Ничего пока не понимаю, но раз уж вы тут, присаживайтесь, – Арина сделала приглашающий жест.

– Ничего, мы так, – отказалась явно лидирующая в этой паре Джульетта, и продолжила: – То, что Камилла – дочь Шумилина, актрисой ее не делает. От слова совсем. Тот же Гусев на две головы ее выше.

– Самозванец ваш Гусев! – зло бросила очнувшаяся вдруг Полина Германовна.

– Может, и самозванец, – согласилась Джульетта. – Но – актер, этого не отнять.

– Молод, Летти, – скептически заметила ее подруга.

– Были бы кости, мясо нарастет. Он же старается. Вспомни, какой он был несколько лет назад. Щенок сопливый, «кушать подано» сказать толком не мог, все с подвыпертом старался, манерничал, как старая кокотка. Но учится мальчик. Будет из него толк, вот увидишь.

Нора покачала стриженой головой:

– Если б не сериалы эти, может…

Рука в зеленом рукаве отмела неуверенное возражение решительным жестом:

– На сериалах тоже можно опыт профессиональный нарабатывать. Поживем – увидим. Вы не удивляйтесь, Арина Марковна, мы с Норой часто спорим.

– О театре?

– О чем же еще?

– Но по поводу Камиллы вы, похоже, единодушны?

Дамы фыркнули в унисон. У Полины Германовны дернулся подбородок. Арина едва сдерживалась, чтобы не засмеяться, хотя, если подумать, ничего смешного не происходило:

– Ладно, допустим, вы правы. Хотя это, по-моему, не имеет сейчас значения. Но вот вы обе, насколько я понимаю, горячие поклонницы таланта покойного Шумилина, полагаете, что его родня не имеет отношения к его памяти. И при этом, – она демонстративно окинула парочку взглядом, – при этом копируете его вдову.

Зеленая Джульетта засмеялась, но первой заговорила ее подруга:

– Можно я объясню?

– Сделайте одолжение.

– Во-первых, это что-то вроде игры. Не маскарад, а такой… театр для себя. Не чеховских же героинь изображать. Не поймут-с! – она покрутила пальцем у виска. – Ну и не актрисы мы все-таки. А Карина Георгиевна – вот она, копируй – не хочу. И Шумилин ее всю жизнь любил.

– Вы же говорили, что это не имеет значения?

– Нет-нет, мы совсем не то говорили! – воскликнула Джульетта. – Мы говорили, что почитание памяти и почитание родни – это теплое с пресным. Мы же не молимся на Карину Георгиевну. Но у актера такого масштаба личные переживания неотделимы от профессиональных приемов. Временные подружки – это пустяки, это ни о чем. Сегодня шоколадку хочется, завтра соленого огурчика. Но понять, чем его притягивала Карина – это много позволило бы и в нем самом понять. Это во-вторых.

– И как, поняли?

– Пока не очень. Только Нора правильно сказала – это больше игра. Это увлекательно, понимаете?

– Как реконструкторы?

Стриженая голова изобразила кивок:

– Вроде того. И в-третьих, Карина Георгиевна – женщина с безупречным вкусом. Ее копировать – это прямо расти над собой, честное слово, – желтые плечи распрямились, и маленькая Нора стала вдруг как будто выше.

– Ну и почувствовать себя любимой женой любимого актера – тоже приятно? – подначила Арина.

Они опять засмеялись, словно хозяйка кабинета, куда они так бесцеремонно ворвались, как-то особенно удачно пошутила.

– Вы решили, что мы таким образом сублимируем нереализованные… желания? – нет, эта самая Джульетта не притворялась, ее действительно смешила подобная мысль.

Арина подумала, что самое время попросить театралок подождать, с ними можно и позже поговорить. Но Полина Германовна от их присутствия явно нервничала, причем все сильнее, и это могло оказаться полезным. А то, ей-богу, как с роботом разговариваешь.

– А вам, значит, нет надобности сублимировать нереализованные желания? Или они… реализованные?

Головами обе замотали тоже синхронно – еще и хихикая вдобавок.

– Понимаете, – вернув лицу серьезное выражение, заговорила Джульетта, – между поклонением великому актеру – ну или вообще актеру – и всякими ахами и охами есть принципиальная разница. Это девочки пятнадцатилетние в кинозвезд влюбляются.

– А взрослые женщины…

– А взрослые женщины, если мы говорим о театралах, вообще не влюбляются.

– Почему это не влюбляются? – возмутилась желтенькая. – Очень даже влюбляются. У меня с мужем знаете, какая любовь!

– С мужем, Нора! Да хоть бы и не с мужем, а с кем-то еще, это неважно. Я хотела сказать, наше преклонение перед Шумилиным не имеет с такой любовью ничего общего. Понимаете?

– Пожалуй, понимаю, – согласилась Арина. – Я когда школу заканчивала, на все шумилинские спектакли бегала, но это не мешало мне обычные романы крутить. В конце концов, тогда еще и Карпова жива была, и от нее я тоже с ума сходила. Но это же не значит, что… – она вдруг смутилась, оборвав фразу, которая могла прозвучать не совсем прилично, и уж точно не имела отношения к делу.

– Вот! – обрадовалась Джульетта. – Вы действительно понимаете. Нет, я не говорю, что в Шумилина нельзя было влюбиться, – она переглянулась со своей подругой и обе опять хихикнули. – Да и он, признаться… поощрял. Но при чем тут его актерский талант? Такие, скажем, влюбленности, неважно, взаимные или так, платонические, это же дело сугубо личное.

– Ну… Моруа все-таки написал «Письмо незнакомки», – вспомнила вдруг Арина.

– Так это ж Моруа! Не сама гипотетическая незнакомка, а? Личные чувства никому не интересны, я вот о чем. И не надо смешивать…

– Личную шерсть с государственной, – подсказала Нора и обе опять засмеялись.

Лицо Полины Германовны то и дело искажалось странноватыми гримасами. Костяшки сжатых кулачков побелели. Красные пятна горели уже не только на скулах, но по всему лицу.

– И, раз уж мы о чувствах, – усмехнулась Джульетта. – Тут ведь такое дело. Предположим, мы обе даже были бы в Шумилина влюблены. Ну предположим. Но это бы не означало, что у нас на него монополия. И даже если бы он когда-то… одаривал нас своим вниманием – и это тоже ничего бы не означало. Не может быть единоличного права на память. Ну а сцены ревности к покойнику закатывать – это и вовсе… – она пожала плечами.

– Да как вы смеете сравнивать?! – вспыхнула наконец-то Полина Германовна. – Вы кто вообще?! Вы даже на могилу к нему ни разу не явились, дохлого цветочка не принесли!

Джульетта взглянула на сидящую свысока – в обоих смыслах этого слова:

– На могилу, Полина Германовна, мы приходим, как все нормальные люди, в день рождения и в день смерти. С цветами, если вас это так сильно трогает, – сухо, почти назидательно сообщила она. – В остальные дни мы предпочитаем смотреть и пересматривать записи спектаклей Михаила Михайловича. И вспоминать те, от которых, увы, записей не осталось. И записывать свои воспоминания.

– Да кому ваши убогие воспоминания интересны? – Балаян, казалось, готова была не то расплакаться, не то кинуться в драку.

Но Джульетту нападки не задевали, скорее уж – забавляли:

– Не скажите, не скажите. Свидетельства очевидцев – это, знаете ли, интереснейший источник информации. Не только наши с Норой воспоминания, есть и другие, готовые ими делиться. Мы их, представьте, какой ужас, еще и обсуждаем. Потому что наследие Шумилина – именно в этом. В его ролях, в его невероятной профессиональной изобретательности. А сидеть на могилке, представляя, что это брачная постель – это смешно и пошло.

Полина Германовна, вскочив, бросилась на снисходительно усмехавшуюся Джульетту, но та довольно ловко отразила нападение. Из-за разницы в росте Полина Германовна никак не могла дотянуться до лица противницы – мешал выставленный вперед огуречно-зеленый локоть. Но кто сказал, что она не старалась?

Охрану, что ли, позвать на подмогу, Сомов-то, наверное, за дверью еще дожидается, подумала уже Арина, но тут лежавший на столе телефон залился трелью. Схватив аппарат, она выскочила в коридор, надеясь, что кабинет уцелеет. Цирк! А вроде интеллигентные дамы. Но если вовсе передерутся – им же хуже. Или лучше, как посмотреть.

Сомов действительно маялся под дверью. То ли понял давешнюю Аринину сигнализацию, то ли сам сообразил. Вот и молодец. Она мотнула головой:

– Присмотри там, чтоб до смерти друг друга не поубивали.

И нажала «принять вызов», даже не взглянув – кто это:

– Вершина слушает!

– Арина Марковна, добрый день, – пробасила трубка.

– Здравствуйте.

– Вы мне давеча свою визитку оставили. Химик я. Помните?

– Разумеется, – дверь в кабинет она оставила приоткрытой, приглядывая вполглаза за усмирением дамских разборок, поэтому приходилось следить, чтоб дамы не услышали лишнего.

– Ах да, вам же неудобно, должно быть. Зовите меня… ну хоть Иван Иванычем, после паспортные данные запишете.

– У вас… что-то случилось, Иван Иваныч? Или появилась новая информация?

– Появилась, можно и так сказать. Вы бы подъехали. И криминалистов с собой возьмите.

Арина быстро взглянула на прижавшуюся к подоконнику, но продолжавшую сверлить ее взглядом Лину, на стоящих слева желтую и зеленую, которых Сомов аккуратно, но явно крепко придерживал за плечи.

– Это срочно, Иван Иваныч? Я немного… – она осеклась, подумав, что требование привезти криминалистов может означать только одно – на кладбище обнаружился свежий труп. И хорошо, если только один.

– Да не пугайтесь, – из трубки раздался короткий смешок. – Все живы. Похоже, гроб шумилинский нашелся.

– Похоже?

– Похоже, Арина Марковна. Судя по тому, что от него осталось, должен быть он. Других-то вроде не пропадало.

– Уточните, пожалуйста.

– Сгорел он. Не дотла, мы, когда почуяли и нашли, откуда тянет, ну одеялко набросили, в общем, потушили, как смогли, так что криминалистам будет, что посмотреть. Но не так чтобы много. Мы ведь не сразу поняли.

– Спасибо, Иван Иваныч! Я поняла. Учту вашу информацию.

– Выгоняйте своего свидетеля или кто вас там сейчас слушает и приезжайте. Мы постережем, чтоб никто не сунулся.

* * *

Больше всего это место напоминало Арине череду заброшенных гаражей. Только не железных и даже не кирпичных, а сложенных из бледных известняковых блоков. И боксы были раза в два, а где и в три крупнее типичного гаража. Бараки? Нет, не похоже. Старые мастерские, о которых говорил Стрелецкий?

В прошлый раз они с ним досюда не дошли. Строго говоря, место находилось, хоть и вплотную к кладбищу, но уже за его официально обозначенной территорией.

Череда «бараков» как будто вырастала из невысокого известнякового обрыва, слева от крайнего провала в каменной стене имелась расщелина, ведущая в небольшой «карман», наполовину затянутый плетями ежевики и каких-то неведомых трав, наполовину черный. Запах гари – не душистый, как от костра или печки, а едкий, словно жгли какую-то химию, – заполнял все пространство «кармана».

– Меня-то зачем сюда притащили? – недовольно сморщилась Мирская, покопавшись в присыпанных песком обгоревших останках под вонючими обугленными ошметками бывшего «одеялка».

– Слав, ты чего? – удивилась Арина. – Кто, если не ты, должен биологию обследовать? У нас тут не Британия и не Штаты, отдельных патологоанатомов по костям не имеется. Как их там? Судебные антропологи?

– Положим, имеются они и у нас, хотя отчасти ты права. Только где ты видишь кости? – почему-то Ярослава нынче находилась в довольно дурном расположении духа.

– Я не вижу, – терпеливо пояснила Арина. – Но это же явно остатки шумилинского гроба, я фотографии с похорон специально изучала, вон ручка бронзовая, один в один как на тех снимках. Хоть и обгоревшая, но вполне опознаваемая. И вон щепка, не до конца обгоревшая, еще лак виден. Да и откуда тут другому взяться?

– И что? Гроб в наличии, может, даже и шумилинский, а костей, извини, нет.

– Как – нет? – почти возмущенно спросила Арина.

– Ох, ладно, поучаствую, – вздохнула судмедэксперт. – Но пока ничего похожего не наблюдаю.

– Говорят, потушили быстро, не могло же все прогореть. Или могло?

Мирская покачала головой:

– Вряд ли. И дело не в том, быстро или не быстро. Но это ж не крематорий, не та температура, чтоб тело, даже мумифицированное, до пепла выгорело. И пепел в основном черный, видишь? Даже тряпичные ошметки кое-где имеются, видимо, с внутренней обивки. Это вы так оперативно потушили? – обернулась она к сидевшему на каменной осыпи Химику, за которым прятались еще двое, этих Арина не знала. – Спасибо вам. Хотя толку…

Седой предводитель кладбищенской братии только кивнул едва заметно. Арина же не унималась:

– Хочешь сказать, ты вот так, с ходу, видишь, есть среди этой мешанины обгоревшие кости или нет?

– Про череп не забывай, – назидательно пояснила Ярослава. – Его так запросто не ликвидируешь. Да и весь прочий костяк тоже. Тут даже куски внутренней обивки частично сохранились, значит, не только обгорелый скелет, тут и кожные лоскуты должны быть, и, к слову, остатки похоронного костюма. Но – нет, дорогая, не вижу ничего похожего. Думаешь, мне впервые приходится жертв пожара осматривать?

– Костюма, говоришь… Может, костюм синтетический был, оплавился и все. Голову, в смысле череп, могли в другое место унести. Ну чтобы нам жизнь медом не казалась. И потом… Жертвы пожаров обычно свежие, то есть воды в них девяносто процентов. Или сколько там в человеческом теле? А тут, считай, мумия.

– Это да, тут почвы любопытные, приходилось пару раз эксгумировать, тела не столько гниют, сколько мумифицируются. Но сама подумай: если даже гроб – деревянный, заметь! – не совсем прогорел, то кости, пусть и высохшие, точно не могли в пепел обратиться. Бог с ним, с черепом, но кости таза? Берцовые опять же, лопатки – они же крупные.

– Слав, чего-то ты нынче какая-то… неработоспособная. Вот это – что? Не бедренная кость?

Мирская взяла Аринину находку, повертела, чуть не обнюхала, потом хмыкнула и словно приободрилась, заговорила не сердито, а с явным интересом:

– Любопытно… Ты предполагала мумию покойного Шумилина найти?

– Ну! Хочешь сказать, это не его останки?

– Абсолютно! – Ярослава все еще разглядывала почерневшую обгорелую кость. – Это, дорогая моя, кусок коровы. Или, по размеру судя, теленка. Хотя вру, больше на свиную похоже. После скажу точнее, я, знаешь ли, не ветеринар. То есть она вроде и бедренная, но точно не из этого гроба, а из мясной лавки.

– Ни фига себе! – Арина еще не поняла, радоваться этой неожиданности или огорчаться, но картина вырисовывалась… интересная. Ладно, пусть еще совсем не вырисовывалась или даже совсем не вырисовывалась, но все равно – интересная.

– Говорю же – любопытно, – продолжала бормотать Мирская. – Тем паче, что косточка-то вполне себе свежая, вон, гляди, какое у нее нутро.

В костном изломе среди черного проглядывало что-то коричневое. Или даже темно-красное.

– Вершина, какие образцы изымаем? – сидевший на корточках возле обгорелых останков Зверев встал, потянулся, покрутил поясницей. – Эх, старость – не радость!

– Кто бы говорил про старость? – фыркнула окончательно повеселевшая Ярослава.

– Ну так, Славочка, работа все больше сидячая, – демонстративно заохал криминалист. – Никакого здоровья не хватит, то лапы ломит, то хвост отваливается.

– Можно подумать, у нас статических нагрузок меньше, однако, даже Плюшкин вполне бодрячком смотрит, а ему до пенсии рукой подать.

– У вас работа стоячая, а я…

– А ты лодырь. Гимнастику надо делать или хотя бы пешком ходить. А то действительно угробишь поясницу. Погоди, я доосмотрю и крутану тебя.

– Да не надо, что ты, что ты! – замахал руками Зверев в притворном испуге. – Крутанет она! Мне мой позвоночник, знаешь ли, дорог не только как память, но и как средство передвижения. И не пугай, ничего с моей поясницей ужасного не случилось, просто затекла. Уж и пожаловаться нельзя! Жестокие вы! А еще женщины!

– Наклоны все-таки поделай. И повороты. Прямо сейчас. Как только чувствуешь, что где-то затекло, сразу и разомнись. А то сегодня шуточки, а завтра согнешься буквой зю и не разогнешься.

– Не учи ученого! Так чего, Арина Марковна, чего изымать станешь?

– Лерыч, а давай все заберем? Тут немного, а?

– Можно и все, как скажешь.

– Только пусть сперва пожарные посмотрят, ладно? Им оно привычнее.

– Думаешь, я в лаборатории наличие катализатора не определю? – высокомерно фыркнул криминалист.

Но от помощи пожарного эксперта – прибывшего по просьбе самого Пахомова! – не отказался.

– Может, в нашу лабораторию лучше? – предложил приглашенный специалист, сообщив, что при поджоге использовали скорее всего бензин. – Или пополам?

– Господа, вы тут пока заканчивайте, я со свидетелями побеседую, – оставив специалистов делить улики, Арина отошла к осыпи.

Химик так и сидел среди ежевичных плетей, безмятежно попыхивая чудовищной своей трубкой.

– Вас действительно Иван Иванычем зовут?

Он протянул паспорт в потертой, но явно кожаной обложке:

– Свидетельские показания-то будете оформлять. Но зовите Иван Иванычем, так проще.

Действительно. Звали его еще более замысловато, чем давешнего соседского коллегу – Серафим Мирославович. Язык сломаешь, пока выговоришь. Фамилия, правда, была куда проще – Матвеев.

– Так вы не бомж? – удивилась Арина, заглянув на страничку прописки. – Или это… чтоб не цеплялись?

– Кто ж ко мне прицепится? – он словно бы удивился. – Квартирка у меня имеется.

– Ну да, Ким говорил, что вы бывший профессор…

– Оставьте! – бывший профессор брезгливо поморщился. – То было в прошлой жизни, а квартирка уже нынешняя. Да это неинтересно. Давайте про сегодня. Правда, рассказывать-то особенно нечего, вот беда. Мы там неподалеку сидели, трапезничали. Третий сказал, что паленым тянет…

– Третий?

– Зовут его так. Было у отца три сына, знаете? Вот он как раз третий. Не то чтоб вовсе дурак, но ума не палата. Зато чутье лучше чем у меня, а это о чем-то да говорит. Я принюхался и тоже учуял. Ну мы туда. Костер не костер, побольше, знатно полыхало, наверняка ваши спецы катализатор горения найдут, само так не займется. Мы подстилку свою подхватили да из ближайшей норы одеялко чье-то выдернули, накинули, песочком еще закидали, потушили, в общем.

– Из норы?

– Да эти вот… помещения как-то все то норами, то пещерами зовут.

– Похожи.

– Я сразу вам позвонил. Вот, собственно, и все.

– Видели кого-нибудь?

– Ни единой души. Вообще ничего и никого. Ни подозрительных, ни наоборот. Ни до того, как мы гарь заметили, ни после. Ну после-то ясно, кто поджигал, уже слинял, а до того… Может, и был кто, да не возле нас. Тут ведь заросло все, пока вплотную не подойдешь, и не заметишь никого. Все утро тишь да гладь. Даже машин почитай не было. Поутру у восточного входа видел несколько, но то поутру.

– Иван Иваныч? Гроб-то ведь когда еще пропал, да?

– Вы про то, где его прятали? Да тут же, думаю, и прятали. Тут не одна такая расщелина, известняк же кругом, так по ним особо никто и не лазит. Кому ночлег надобен, в пещерах места хватает, а тут и дождь, и осыпью может накрыть.

– А… машины, что вы с утра видели…

– Да машины как машины. Внедорожник тойотовский, еще «нива-шевроле», «КИА» и «форд», довольно пожилой. Тойота черная, шевроле серебряный, кореец бежевый, фордешник темно-зеленый, очень грязный, я еще удивился – сухо же, где грязь нашел.

– Вы всегда всех так запоминаете?

– Это сегодня было, чего ж не вспомнить. На «ниве» рассаду цветочную привезли, из корейца парень тоже лопату и ведерко с зеленью вытаскивал, форд уезжал уже, а «тойота» дожидалась кого-то.

– Кого?

– Уж простите, не следил. Стоит машина и стоит.

– Почему вы думаете, что машина кого-то ждала?

– Водитель там был. Дама. Я еще почему-то подумал, что это кто-то из поклонниц шумилинских.

– На Карину Георгиевну похожа?

– Точно так. До сих пор на могилу штук двадцать таскаются, как работу. И полвина под вдову косит. Темные волосы, смуглая пудра, общая строгость. Все такое.

После сцены в кабинете Арина готова была поверить не то что в двадцать, в двести клонов Карины Георгиевны, но все же спросила:

– Так может, это она и была? Вдова то есть?

– Нет… Карина и внедорожник? Нет. Да не думайте вы, может, мне сдуру помстилось, глядел-то я издали. Поклонницы ведь зачем сюда заявляются? Поплакать на могилке. А чего там плакать, если могила пуста?

Полину Балаян, поклонницу Шумилина и по совместительству подругу всей его семьи, Арина два дня назад застала как раз подле уже пустой шумилинской могилы, но говорить об этом Матвееву она не стала. Балаян была, правы ее «коллеги», немного чересчур. Для таких могила – символ, а пуста или нет – десятый вопрос.

– А Камилла на какой машине ездит?

– Не знаю, врать не стану. Вы к тому, что не она ли это была?

– Вы же издали смотрели, а она на мать очень похожа.

– Похожа… – задумчиво повторил он и вдруг спросил: – Бутылка-то, что изъяли, дала что-нибудь? Или это тайна следствия?

– Да какая там тайна! – с досадой бросила Арина. – В бутылке следы виски и ничего больше, никаких примесей. А снаружи, если что и было… Ваши… гм… коллеги ее всю сплошь залапали. Один нашелся неопознанный отпечаток, да и тот неполный. Так что откуда эта бутылка, ну или эти бутылки, взялись, не определить.

– Как это? – старик как будто удивился. – Когда спиртное покупается, его сканером на кассе фиксируют. То есть это с любым товаром так, но алкоголь аж дважды сканируют. Как собственно товар и как алкоголь. И если, к примеру, время к полуночи или наоборот шесть утра, покупка не пройдет. Система не пропустит, ночью-то не положено спиртное продавать. Так что наверняка можно как-то определить…

– Господи! – Арина ахнула. – Мне и в голову не пришло!

Он усмехнулся:

– Вы, наверное, не столь часто алкоголем затариваетесь, тем более не в срок. А вот почему опер ваш не подсказал – то не ведаю.

– Так мы с ним это не обсуждали. Спасибо вам, Серафим Мирославович, – с некоторой запинкой выговорила Арина.

– Да не за что.

– Спасибо, что позвонили, и вообще… спасибо. Вы какой-то очень… Рядом с вами стыдно плохие мысли думать.

– Плохие – это какие?

– Унылые.

– Унылые мысли вообще стыдно думать, – ответил он без намека на улыбку.

Еще раз поблагодарив старого бомжа (который вовсе не бомж! помни, Арина!) и отойдя на несколько шагов, она позвонила Оберсдорфу.

– Левушка, сокровище мое!

– Чего тебе? – раздраженно буркнул тот. – Занят я.

– Да мне быстро! Можешь телефон локализовать?

– Может, могу, может, нет. Давай номер.

Продиктовав номер Марата, она только хотела спросить, сколько времени займет процесс, но Левушка ее опередил:

– Не отключайся, я попробую… пробую… пробую… пробую… – бормотал он едва слышно. – Вот, есть твой фигурант, только неблизко, – он назвал город, где проходили съемки «коктейля». – Сбежал, что ли?

– Нет-нет, спасибо!

– Спасибо не булькает, – все так же угрюмо буркнул практически непьющий Оберсдорф.

– Погоди, не отключайся!

– Чего еще?

– Ты сказал «не булькает», и я подумала… вспомнила…

– Не тяни, а?

– Левушка, а можно по пустой бутылке из-под спиртного определить, где и когда она продана?

– Ну если ей не двадцать лет или она не из-за океана, почему нельзя. Да и заокеанскую, думаю, можно, если поковыряться. Лишь бы не слишком старая.

– Левушка! Спроси у Зверева, у него бутылка из-под виски на дактилоскопии и прочих исследованиях, вот ее бы определить… покупателя, то есть, а? Сумеешь?

– Дурное дело нехитрое. Только если чел наличкой расплачивался, я тебе только точку и время скажу. Хотя… Ладно, посмотрим… Все, отвяжись, нет меня, умер!

Подумав, Арина все-таки набрала номер Марата. Ответил он на удивление быстро, но голос звучал как-то язвительно:

– Простите, Арина Марковна, я на съемках.

– Что, прямо сию секунду? – она немного удивилась: разве в процессе съемок актерам не положено телефоны отключать? А то вот так зазвонит посреди великосветского бала…

– Нет, не сию минуту, – все так же недовольно сообщил Марат. – Сейчас у меня перерыв, потом еще одна сцена пойдет. Я к тому, что я не в городе.

– Марат, мне нужно еще раз с вами поговорить.

– Да что вы от меня-то хотите? Все, что знал, я уже рассказал! Да, все это крайне неприятно, но что вы, в самом-то деле, ко мне прицепились? Небось будь это обычная могила, так не суетились бы. Не верю, что каждый случай вандализма удостаивается от вас такого пристального внимания.

– Марат, боюсь, что вандализмом дело не ограничивается. Убийство – дело куда более серьезное.

Нет, она, конечно, не собиралась возбуждать дело по факту смерти двух кладбищенских бомжей. Что их специально до смерти напоили – недоказуемо, а главное – вряд ли местные «жители» скажут, где тела закопали. Про убийство она сказала, чтоб хоть немного встряхнуть этого самовлюбленного мальчишку. И ведь сработало! Он явно испугался. Или как минимум растерялся:

– Какое еще… убийство?

– Даже два, Марат. Бомжи, конечно, не самая уважаемая часть населения, но и они – люди.

– К-какие еще… бомжи?

– С кладбища, – сухо проинформировала она, пытаясь понять, действительно ли ее собеседник пребывает на грани шока или играет так убедительно. – Судя по всему, те, что помогали… скажем, в срыве эксгумации. Ясно же, что один человек не в состоянии был бы такое провернуть. Чисто физически. А кладбищенские бомжи – удобная рабочая сила. И избавиться от них легко. Правда?

– Что вы ко мне прицепились?! – голос в трубке приобрел плачущие интонации. – Я знать не знаю никаких бомжей! При чем тут я-то? При чем тут вся эта… история? Может, эти ваши бомжи сами!

– Сами – что?

– Откуда мне знать! – он почти кричал, но тут же срывался на сдавленный шепот. – Подрались до смерти, например. Или этим, как его, боярышником отравились.

– Если бы боярышником… – задумчиво протянула Арина и, так и не сумев понять, сколько в потрясении Марата правды, и сколько актерства, сухо потребовала. – Как со съемок вернетесь, сразу мне позвоните. Договорились?

Может, он и вправду ни при чем? Но почему тогда не признается, что к костюмерше домой заходил? И пусть у него на момент пресловутого акта вандализма алиби, про бомжей он явно знает. Непонятно, что именно, но что-то знает.

* * *

Марат положил перед собой телефон и долго на него смотрел. Как будто ждал, что аппарат оживет. И кто-то – там, с той стороны – скажет, что ничего не было, что все это примерещилось.

Но в списке вызовов – вот он, последний входящий: «сл. Арина». Восемь минут назад. Длительность разговора две минуты тринадцать секунд. Почему он не вбил сюда фамилию?

Сто тридцать три секунды.

Но – как?!

Зачем он сказал, что бомжи подрались? Или правильно сказал?

Очень трудно, когда знаешь правду. Это звучало так… обыденно. Так нестрашно. Подумаешь – напоить до полусмерти – и все дела.

Значит, не до полусмерти? А… совсем? До смерти?

Разве можно допиться – до смерти? Не в смысле до какой-нибудь смертельной болезни – что там у алкашей бывает? цирроз? с почками что-нибудь? с сердцем? – нет, в буквальном смысле допиться. Выпить и умереть. Отравиться. Отравиться не какими-то суррогатами – это бывает, об этом и в новостях пишут – но разве можно умереть, выпив хорошего качественного алкоголя? Конечно, он слыхал шуточки про энциклопедию Британика, в которой летальная доза этилового спирта указывалась якобы с уточнением «кроме России и Сибири». Но это ведь просто шуточки? Или… нет?

Он ведь был уверен!

Потому что если много выпить, память отшибает. Это да, это взаправду. С ним самим такого никогда не случалось, но с теми, кто пьет регулярно, говорят, то и дело… Как у Высоцкого: а как наутро я встал, мне давай сообщать, что хозяйку ругал, всех хотел застращать. Те двое, которые… помогали… они-то пили регулярно. Напоить до полусмерти – и все дела.

И что, они вправду – умерли?

Может, эта, как ее, следователь Арина, может, она просто соврала? Чтоб напугать. Как тот, из сериала, Громов, что ли? Или Романов? Неважно. Он, чтоб расколоть подозреваемого – его как раз Марат и играл – тоже выдумал, что попавшаяся под горячую руку девица отбросила коньки. А девица-то оказалась живехонька! Наглая, на десятисантиметровых каблуках, с пузырем жвачки… И следователю досталось на орехи!

Стало немного легче.

Как бы узнать?

Телефон издевательски поблескивал темным экраном.

Как бы там ни было, разговаривать о «таком» по телефону точно нельзя. Придется ждать. Да, дождаться завершения съемок и тогда уже… Да, именно так. А за это время в голове прояснится. Надо как следует продумать все. Как перед «свободными» съемками, когда диалоги создаются прямо в кадре. Экспромтом якобы естественнее получается. Только ему ли не знать: чтоб «экспромт» выглядел естественно, его перед тем требуется сто раз в голове прокрутить: а если так? или вот так? или вовсе наоборот? Ничего, он придумает. Потому что это первое – и, может, главное, что сейчас нужно. Узнать все точно. Осторожно, не впрямую, обиняками.

* * *

В оперчасти было тихо и почти пусто.

– Привет, – бросил, не оборачиваясь от монитора, Стрелецкий.

– А ты чего тут изучаешь? – спросила Арина, чтобы предупредить вполне возможное: чего пришла? И что отвечать? Мимо проходила? Оно, хоть и правда, звучит как-то не очень. Забежала рассказать про сожженный гроб? Почему не по телефону?

Ким, однако, интересоваться причинами ее визита не стал:

– Да мне все те бомжи покоя не дают, про которых Химик говорил.

Опера – люди жесткие, иные на этой работе просто не выживают. Если рыдать над каждой жертвой – как работать-то? То, что выглядит равнодушием и цинизмом – суровая производственная необходимость. Но иногда стена профессиональной отстраненности… сдает. Арина это очень хорошо знала.

– Ким, даже если их специально до смерти напоили, этого не доказать. Тел нет, подозреваемых тем более.

– Да это понятно, – он откинулся на спинку стула, повел плечами, разминая. – Я ведь даже не именно про них думаю, а про то – сколько таких? Вот, смотри: молодой еще мужик, едва за полтинник, я перед Новым Годом на осмотр ездил, с Глушко. Дела не возбуждали, конечно. Приступ астмы, не дотянулся до ингалятора – и все. Но я практически уверен, что ингалятор специально кто-то под диван закинул.

– Кто? Есть предположения?

– Предположения, – усмехнулся опер. – Сын это, его в рамках доследственной проверки опрашивали. Мутный такой парнишка. У отца квартира трехкомнатная, а сынуля углы снимает, с папой характерами не сошлись. Но не докажешь, конечно, – он щелкнул мышкой, мужское лицо на мониторе сменилось женским, постарше и поневзрачнее. – Или вот тетка. Получила пенсию, выпила, уснула на полу…

– Захлебнулась собственной рвотой? – такие случаи Арина видела.

– Вроде да. То есть смерть, конечно, естественной не назовешь, но подробно-то ее никто не исследовал. Может, она не сама захлебнулась? Если она не одна выпивала?

– Тоже из-за квартиры?

– Нет, тетка одинокая. Но ты ж сама знаешь, сколько убийств на почве невнятных бытовых конфликтов случается, не только из-за денег или жилья. Или вот, – следующее лицо могло бы принадлежать какому-нибудь монаху-отшельнику: узкое, благообразное, окруженное ореолом абсолютно белых волос, – дедуля семидесяти восьми лет, одинокий. Сам он во сне задохнулся, или кто-то был в квартире и подушкой его накрыл?

– Ты хотел бы, чтобы эти смерти расследовались?

– Да нет, просто зацепило. Про синдром внезапной младенческой смертности и не говорю. Вообще не понимаю – как это? Чтобы здоровый ребенок вдруг умер во сне – с какой стати?

– Там статистика крайне любопытная. – согласно усмехнулась Арина. – Нет, я готова поверить, что если малыш спит на животе, вероятность того, что он случайно задохнется, повышается. Но, знаешь, когда один из статистически базовых портретов – это мать-одиночка моложе двадцати лет, меня это как следователя настораживает.

– Вот-вот.

– Или там же, в факторах риска, алкоголь и наркотики. У матери, я имею в виду. И вообще больше половины, если не три четверти этих самых факторов риска – не медицинские, а социальные. Если приглядеться, конечно. Потому что наличие или отсутствие патронажной медсестры – это, согласись, обстоятельство больше социальное, чем медицинское. То есть это все не обязательно убийства – или как минимум далеко не все эти случаи прямые убийства – но что-то вроде того твоего дядьки с астмой. Не подали – или даже спрятали – ингалятор, и готово. Неоказание помощи или оставление в опасной ситуации. С детьми, по сути, то же самое. Но черта с два это докажешь. А подозрения, ты прав, к делу не пришьешь.

– Вот-вот. И это я сейчас смотрю только тех, кого судебная медицина все-таки обследовала. А сколько тех, на кого участковый или из поликлиники глянули – и хоронить.

Арина тут же вспомнила внезапную – после явного улучшения – смерть Адрианы, и скрестила пальцы на удачу: только бы тело не забрали! А уж Плюшкин до причин смерти докопается. Может, и впрямь от последствия кровоизлияния умерла, а может – как того дедулю – кто-то подушкой придушил.

Ким ткнул, увеличивая, в очередную фотографию. Косматая старуха с фотографии годилась в подруги тому, как его, Пивоварову-Сомику из соседнего района. А вот кладбищенская компания этой… дамой точно побрезговала бы.

– Кто это? Тоже аспирация собственными рвотными массами?

– Нет, падение с высоты собственного роста. Марина Алексеевна Сулимова. Тридцать девять лет.

– Сколько?! – изумились Арина.

– Тридцать девять. И не скажешь, правда? Посмертные фото, конечно, та еще красота, но все-таки. А на вид – ведьма старая. Алкоголичка, конечно.

– Но все-таки не от цирроза скончалась? Или от чего там алкоголики умирают. Неудачное падение… А еще говорят, с пьяницы все как с гуся вода.

– Обычно так и есть. С пятых этажей падают – а после поднимаются и как ни в чем не бывало в лабаз за бутылкой топают. А трезвый, даже если и в сугроб угодит, хоть что-нибудь себе да переломает, а то и шею свернет. Но всяко, конечно, бывает. Тут вот в собственной квартире. Упала по пьяни, головой ударилась. Вот гляди, место происшествия.

Облаченное в засаленный халат скрюченное тело возле балконной двери, темная лужа под головой, такие же потеки на батарее – сколько Арине приходилось видеть подобных трупов, сейчас и не сосчитаешь. Все-таки пьяницы, не говоря уж о наркоманах – та еще группа риска.

– Но тридцать девять лет… – повторила Арина.

– Вот паспортная фотография – как будто другой человек, правда?

– Не то слово… – Арина помотала головой.

– Ты чего? – спросил Стрелецкий.

– Похожа на кого-то. Только не помню, на кого.

* * *

Я хожу по городу уже час. Или десять. Или год.

В квартиру не попасть. То есть можно, но – зачем? Мне туда и раньше ходу не было. Почти. А сейчас – что? безделушку какую-нибудь на память прихватить? Она не держала безделушек. И память – не в глупых статуэтках или даже фотографиях. Фотографии как раз есть. Но память не в них. Память болит внутри, жжет, скручивает внутренности в колючий пылающий жгут. Что там Иисус с его терновым венцом! Тернии язвили его, как бишь там, усталое чело. А у меня все внутри – от макушки до пяток – сплошной терновый клубок, его шипы вытягиваются, раздирают кожу, она облезает лоскутами, клочьями, ошметками – кровавыми, пылающими и выгоревшими до черноты, хрупкими лепестками остывающего пепла. Горе выжгло глаза, на их месте остались пустые провалы – почему прохожие от меня не шарахаются? Скользят мимо смутными тенями, пропадают в черной листве, в шершавом мареве раскаленных стен, в дрожащем от взгляда ослепительно белого солнца воздухе.

Убийцу я вижу внезапно.

Издали, но узнаю мгновенно.

Проклятье!

Если бы тогда, в самый первый раз, у меня получилось – все, все было бы по-другому! Главное – она была бы жива!

Все мои обиды сейчас кажутся такими мелкими, такими пустячными, незначащими! Она меня не любит? Ей на меня наплевать? Какая ерунда, честное слово! Пусть бы и дальше не любила, не хотела видеть, главное – чтобы она была!

Убийца шагает легко, небрежно, равнодушно.

Сейчас ее очень просто было бы убить. Бросить камень – я хорошо бросаю – точно в голову, и прощай! Но я не стану ее убивать. Так – не стану.

Потому что смерть – это слишком легко. Убийство ничего не исправит. Ей, проклятой, будет уже все равно. А острая, тянущая, выламывающая ребра боль в сердце – останется. Легче не станет. Вот если бы можно было запереть ее в каком-нибудь подвале! Посадить на цепь и… И резать, и жечь – чтобы почувствовала, каково это! Но она осторожная, стерва! Осторожная…

Больно. Господи, как больно!

Боль становится невыносимой, от нее темнеет в выжженных горем глазницах и мутится в голове. Это плохо. Голова нужна, чтобы выдумать для убийцы наказание. Причинить ей боль – длинную, невыносимую. Бесконечную. Наказание должно продолжаться, тянуться, манить надеждой – и снова жечь!

Как там звали того библейского придурка? Иона, что ли? Нет, Иона вроде внутри кита сидел. А другой, которого наказывали много-много раз.

Иов! Да, точно. Его звали Иов. Даже выражение такое есть – многострадальный Иов. Хотя наказывали его ни за что. Испытывали – не отречется ли. Испытание – ерунда. Главное – бесконечно усиливающееся страдание. И расточились стада его, и рабы его, и сыновья его, и воззвал он – за что караешь?!

Она должна – терять. Терять то, без чего жизнь утрачивает смысл, превращаясь в одну сплошную боль.

Это даже лучше, чем резать и жечь ее собственное тело. Телесная боль – ничто.

Терять. Чувствовать свое бессилие.

Первая попытка оказалась неудачной. Или… наоборот? Вытягивающая жилы надежда – и обрыв за обрывом.

Ничего.

Этой гадине есть что терять. Но главное – ей есть кого терять. Одного за другим… Одного за другим… Одного за другим… Пока сама в петлю не полезет. Пусть лезет в петлю – я обрежу веревку! Пусть глотает таблетки – я остановлю, сожму белое горло, заставив вернуть назад всю несущую забвение фармакологию, всю, до последней крошечки! И буду глядеть, как она выблевывает внутренности, как мечтает о смерти!

Но я не дам ей умереть!

Может быть… потом… когда от всего, что у нее было, останется пустая выжженная оболочка.

Суббота, 25 мая

* * *

Больничные окна сияли на солнце промытыми до прозрачности стеклами, и от этого было как-то особенно больно. Нет, вряд ли тут приглашали для наведения блеска промальпинистов, здание-то всего восемь этажей. Но кто знает. А Денис, с его «несу людям свет», лежит там, за этими прозрачными стеклами. И даже не видит их! Наверное, именно потому сияющие окна казались слепыми.

Хотя именно сегодня нужно было, наверное, порадоваться – солнцу, вымытым окнам, лету, до которого рукой подать. Жизни. И дежурил сегодня Илья Зиновьевич. И с ним даже удалось поговорить. И он не отделывался безнадежно-привычным уже «состояние стабильное, без изменений», не прятал глаза. Подробно и почти понятно объяснил про результаты томографий, про мозговую активность и незаметную, но явно положительную динамику. И даже сказал, что на следующей неделе можно будет начинать снижать дозу седативных препаратов, постепенно выводя Дениса из лекарственной комы.

Но радоваться не получалось. Не получалось представить на месте безжизненной серой маски – живое лицо. У Адрианы тоже динамика была положительная – да еще какая! И чем все завершилось? Да, Адриану не жаль ни на граммулечку – туда ей и дорога! И обстоятельства – медицинские то есть – там были совсем иные. Но… Но. Как там Плюшкин говорил? Мозг – область таинственная и нередко непредсказуемая?

То-то и оно.

Даже отшагав километра два, так что мрачное серое здание окончательно пропало из виду, Арина ежилась. Как будто слепые больничные «глаза» глядели ей в спину, а угрюмый восьмиэтажный «кирпич» давил своей холодной тяжестью.

Мелодичная трель ударила в уши так неожиданно, что Арина, молниеносно выдернув из кармана телефон, изумленно уставилась на темный экран. Что такое? Аккумулятор сел в момент входящего вызова? Но звонок-то заливается! И только тут она поняла, что к телефону звонок не имеет никакого отношения, заливистая трель доносится из бело-розовой пены буйно цветущих яблонь – пожилых, кряжистых, таких массивных, что решетчатой ограды за ними и не разглядеть.

Школа!

Точно. Сегодня же последний звонок, Майка на днях рассказывала – очень смешно – как ее уговаривали «поработать символом». Ибо полагается, чтобы оный символ таскал на плече один из выпускников, а большинство первоклассниц у них – отнюдь не дюймовочки. То ли акселерация, то ли детей просто перекармливают, подумала Арина.

– И чего бы тебе не позвенеть в колокольчик?

– Да ладно – колокольчик! Они говорят, надо белый фартук, белые гольфы и белые банты. Такие, знаешь, с полголовы.

Племяшка покрутила коротко стрижеными кудряшками – отращивать локоны она отказывалась категорически, как ни уговаривала ее бабушка. Впрочем, Елизавете Владимировне сейчас было, к счастью, не до превращения внучки в маленькую принцессу.

– Ну ты ж не наголо бритая, можно и бант прицепить.

– Вот еще! Можно подумать, на мне свет клином сошелся.

– И чем дело кончилось?

– Милку выбрали.

– Милку? Это не та, что зимой тебе гадости подстраивала?

– Ага.

– И тебе не обидно?

– Чего обидно-то? Я сама им сказала: Милку возьмите, у нее ресницы километровые. Она теперь всем докладывает, что ей под это дело новые туфельки купили – чтоб белые, как же! – и какой-то умопомрачительный фартук, чуть не шелковый, с во-от такими кружевами на плечах.

– И тебе совсем-совсем не хотелось перед всеми покрасоваться?

Майка не задумалась ни на мгновение:

– Арин, ты чего? Вот тебе бы захотелось, чтоб на тебя все пялились?

– Сейчас, пожалуй, нет, а что было в первом классе, я уж и не помню.

– Если бы хотелось, ты бы помнила, – веско подытожила племяшка, ныряя под одеяло. – А я в тебя пошла.

– То есть у феи-крестной ты бы не стала просить бальное платье?

– Может, и стала бы. Вот стукнет мне… пятнадцать лет…

– А сейчас?

– А сейчас лучше скафандр и космический катер.

Булычовскую «Алису» она зачитала чуть не до дыр, и потихоньку осваивала раннего Хайнлайна.

Вспомнив про Майку, Арина улыбнулась, но пошла быстрее, словно убегая от веселой трели. В раскатистом звоне колокольчика не было ничего радостного. Последний звонок… Надо ж для праздника выдумать такое тоскливое название…

* * *

– Идем, идем, моя хорошая, – ласково приговаривала женщина в широкой клетчатой юбке, белой футболке с мультяшными рыбками на груди и перекинутой через плечо тоже клетчатой, только другого рисунка торбой, явно почти пустой.

Могла бы у дочери рюкзак-то и забрать, не переломилась бы, подумала вдруг Арина, удивившись собственному раздражению. Девочка шла неохотно, запинаясь, лиловый школьный ранец с болтающимся на лямке замусоленным плюшевым зайцем висел на одном плече, так что маленькая фигурка все время клонилась набок. Майка совсем другая – эта мысль Арину почему-то обрадовала. Вообще-то на первый взгляд девочка с лиловым рюкзаком была на Майку похожа: каштановые волосы просвечивали на солнце рыжиной, задорный носик усеян веселыми конопушками. Но это у племянницы нос задорный, а у этой, хоть и курносый, и с веснушками, смотрит вниз. И глаза – тоже в землю.

Должно быть, женщина слишком сильно потянула дочь за руку, потому что та прошептала:

– Пусти…

Или… Арине показалось, что по спине хлопнула чья-то невидимая, совершенно ледяная ладонь. Послышалось, или девочка в самом деле прошептала не «пусти», а «пустите»?

И тут она ее узнала!

Не девочку – женщину.

На размытом снимке в Майкином смартфоне та была одета в зеленое, похожее на халат, платье. Но волосы, темно-русые, небрежно схваченные пухлой черной резинкой, те же. И лицо… И сейчас, в реальности, такое же неопределенное, как на том кадре, словно размытое – незапоминающееся, никакое. Но это была она!

Раздумывать было некогда.

Арина быстро – но не резко, чтобы не отпугнуть – подошла к странной парочке и заговорила – тоже быстро-быстро, чтобы не дать опомниться, но мягко, негромко, как Таймыр мурлычет. Еще и улыбочку изобразила – робкую, почти просительную:

– Позвольте, я помогу, вам же понадобится поддержка, вы ее нашли, и вам нужна помощь…

Женщина остановилась, но смотрела молча и как будто растерянно. Девочка, даже не попытавшись выдернуть у нее ладошку, тоже остановилась, все так же угрюмо пялясь в землю, в серый трещиноватый асфальт. Да беги же, почти яростно думала Арина, но девочка стояла неподвижно.

Неужели эта клетчатая ее чем-то опоила?

Или даже – Арина ошиблась? И «пустите» ей послышалось? И даже если не послышалось, может, это не мать, а, к примеру, нянька? Вот только девочка явно не из тех, у кого бывают няньки. И клетчатая, вместо того чтоб буркнуть «отвали» или вовсе игнорировать непрошенную собеседницу, остановилась. И словно пытается что-то сообразить.

Арина забормотала еще мягче, еще проникновеннее, чувствуя себя проповедником – из тех, что ходят по квартирам, убеждая граждан «открыть душу» какому-нибудь богу.

– Это чудо, что вам удалось ее найти, настоящее чудо. Но вам же теперь понадобятся всякие документы, без них ведь никак, и может быть, даже приют, то есть защита. И это просто чудо, что я вас увидела, наш фонд «Материнская защита» помогает всем, кому необходимо, наши специалисты…

– Нет у меня денег на специалистов, – буркнула клетчатая и двинулась прочь, потянув девочку за собой.

Да что же это такое!

Арина пошла рядом, продолжая бормотать:

– Какие деньги, что вы! «Материнская защита» (господи, откуда, из каких уголков мозга вылезло это пафосное название!) помогает всем, кому нужна поддержка, у нас и юристы, и даже… ведь некоторым женщинам приходится прятаться…

Мысли неслись стремительно – куда, куда же? Свой район Арина знала наизусть, но тут была чужая территория. Впрочем, кажется, вон там должен быть полицейский участок… И идут они пока в нужном направлении…

– Вы же понимаете, что бумаги все равно потребуются…

Рыжая кирпичная девятиэтажка, вдоль которой они шли, наконец закончилась. И там, в гуще рябин и сирени, синел знакомый типовой прямоугольник! Бинго!

Впрочем, до бинго было еще далеко. Арина принялась осторожно теснить клетчатую. Она уже увидела под синим прямоугольником полуоткрытую неприметную дверь, возле которой курили двое: рыжий мужик в натянутой на могучих плечах полосатой тенниске поверх – ох ты, невезуха, может, не заметит? – форменных штанов и второй, помельче и побледнее.

– Пойдемте, пойдемте, если вы не расскажете правду, опять ничего не получится, но я вам помогу, не бойтесь… – бормотала она, мягко, но настойчиво вынуждая женщину свернуть с дорожки, тянувшейся мимо, на короткое ответвление к вожделенной двери полицейского участка.

Ничего, наверное, не получилось бы, если бы не рыжий курильщик.

– Зинаида! – радостно воскликнул он, моментально выстрелив окурком в покосившуюся синюю урну, обняв клетчатую и увлекая ее в темный дверной проем, все это почти одновременно. – Хорошо выглядишь.

Девочка, чью ладошку женщина так и не выпустила, плелась следом. Плюшевый заяц мотался туда-сюда.

Внутри было почти прохладно. Вытертый, местами поцарапанный линолеум чистотой не блистал, но и грязью отнюдь не зарос. У дальней стены возвышалась короткая стойка, из-за которой маячила чья-то темная макушка.

Из короткого коридорчика слева появился худой русоволосый парень в линялых джинсах и сизой, состоящей, казалось, из сплошных карманов, жилетке поверх серой камуфляжной футболки.

– Зинаида! – негромко воскликнул он с той же нарочито радостной интонацией, что и рыжий.

Коротко взглянув на Арину, он перехватил женщину, ловко отцепил ее руку от девочкиной ладошки и передал свою клетчатую добычу выскочившему из-за стойки дежурному, у которого форменными были не только штаны, но и рубашка. Крутанув коротко стриженой головой, тот повлек добычу куда-то вглубь участка. На спине рубашки подсыхающее потное пятно окружали белесые разводы.

Вернулся дежурный удивительно быстро, Арина и опомниться не успела.

– Лялька с ней, – сообщил он на вопросительный взгляд русоволосого. – Она сама позвонит, Рубен Леонтьевич.

– Вот и славно, – русоволосый присел на корточки перед девочкой, которая так и стояла столбом между дверью и стойкой дежурного. – Как тебя зовут, дитя?

– Ты полицейский? – прошептала та.

– Конечно.

Она помотала головой:

– Полицейские в форме.

– Смирнов, давай ты, – скомандовал парень, – юной леди для верификации форма требуется.

Тип в пропотевшей рубашке опять вылез из-за стойки, недовольно что-то пробурчал, но, вздохнув, тоже опустился перед девочкой на корточки. Правда, ни сказать, ни спросить ничего не успел.

Дверь участка громыхнула так, словно в нее ломилось стадо пьяных носорогов.

Правда, ворвавшаяся внутрь дама на носорога совсем не походила. И пьяной тоже не выглядела. Тетка как тетка, таких в любой очереди каждая вторая. Не толстуха стиля «беременный кит», но и не скелетоподобная худышка, не глянцевая красотка, но и не уродина. Нос, пожалуй, длинноват, и помада могла бы быть не столь яркой. но в целом – ничего выдающегося.

Кроме темперамента. И – голоса, одновременно и мощного, как пароходный гудок, и пронзительного, как модные среди футбольных фанатов вувузелы.

– Ах ты ж, дрянь такая! – вопила тетка, схватив девочку за руку и не обращая, кажется, внимания больше ни на кого. – Ты что творишь? Тебе что велено? Из школы – моментом домой! А ты?! Да если бы мне Анька не сказала! Видела, говорит, твою с какими-то двумя тетками! Туда, говорит, пошли. Да еще и в полицию угодила! Сейчас тебя тут живо на заметку возьмут, после не отмоешься! Или заарестуют, чтоб не бегала! Чего вылупились?! Я честная женщина! Не ворую, притонов не держу, пьяной по углам не валяюсь! И не лезьте! У меня тоже права есть! И ничего вы мне не сделаете!

И тот, кого назвали Рубеном Леонтьевичем, и недовольный Смирнов, и Арина глядели на нее в некотором остолбенении. Девочка же не только не выдергивала ладошку, наоборот – вцепилась второй рукой в яркий подол материнского сарафана, да еще и подшагнула, прижимаясь к громогласной.

– Пошли уже! – чуть тише рыкнула та и вдруг добавила совсем другим тоном. – Я тортик купила.

– С цукатами? – прошелестела девочка.

– С цукатами, доню, как ты любишь. И газировки этой проклятущей.

Девочка, все так же прижимаясь к матери, подняла наконец глаза. И – улыбнулась, обнажив косенькие зубки с надетой на них скобкой.

– Вы – мать? – выдавил отмерший наконец Смирнов.

– Ну?!

– Документ есть? – потребовал тот уже более уверенным тоном.

Из сарафанного кармана явился на свет смартфон, на экране которого замелькали кадры:

– Это мы на даче, а это первое сентября, а это в аквапарке, а тут Новый Год… Паспорта не ношу, если надо, пойдемте до меня, там покажу, Громовы мы, тут рядышком.

– Да не надо, – улыбнулся Рубен Леонтьевич. – И так видно. Идите.

– Вы уж извините, что я на вас наорала, – женщина улыбнулась почти робко, как будто и не она только что орала на весь белый свет. – Испугалась как не знаю кто, у меня ж, кроме Анжелички, никого. А везде только и пишут, и говорят, и показывают про педофилов. И еще этих… которые детишек на органы воруют… – произнесла она совсем шепотом, как будто ужасные похитители детей могли ее подслушать.

– Вот и думай тут, – вздохнул Рубен Леонтьевич, когда шумная Громова удалилась. – То ли девчонка так мечтает от такой мамаши сбежать, что готова к крокодилу в пасть прыгнуть, то ли…

Арина мотнула головой:

– Не мечтает. Вон как прижималась. Просто привыкла… я не знаю… слушаться. Взрослых надо слушаться. Кто командует – тот и прав.

– Пожалуй, – согласился он после короткого раздумья. – Вот и соображай, я говорю, не то в опеку на эту… мамашу настучать, не то так оставить. Опека-то – тоже не праздник, изымут ребенка – семь башмаков стопчешь, пока докажешь, что не верблюд. Хотя сообщил бы, ей-богу, если бы не тортик, – он засмеялся.

– У девочки скобки на зубах, – добавила Арина.

– Точно! То есть орать-то мамаша орет, но и заботится.

– И не похоже, чтоб рукоприкладством баловалась.

– Непохоже, – опять согласился он, на мгновение помрачнев, должно быть, вспомнив те семьи, где «баловались». – Разве что подзатыльник даст в сердцах или по заднице. А это, невзирая на новейшие веяния, вполне годные воспитательные приемы. Это на мой скромный взгляд.

– Мухи должны быть отдельно, котлеты отдельно, – подхватила Арина. – Но это ж надо вникать, чтоб разобраться, где действительно домашнее насилие, а где обычная семейная жизнь. Проще все сразу запретить. Как с табличкой «купаться запрещено».

– Точно так! – Рубен Леонтьевич даже засмеялся. – Дурак какой-нибудь спьяну в воду полезет, утопнет… Ну статистика, конечно, страдает. Поэтому давай мы на всякий случай вообще никого в воду не пустим, а если кто полезет – сам виноват, а мы ни при чем. И – пожалуйста: купаться запрещено. И взятки гладки.

– Протокол-то будем писать, Рубен Леонтьевич? – подал голос Смирнов.

– А какие варианты? – он вздохнул так сильно, что в одном из карманов жилетки что-то звякнуло, может, связка ключей, а может, и наручники. – Как ты Зинаиду без протокола передашь? Да ой, что ты, сам не знаешь, что ли? В первый раз как будто. Зафиксируй, как водится, попытку похищения. Неудачную. Спасибо… – он отвесил Арине что-то вроде поклона.

– Да уж, вовремя вы, дамочка рядом оказались. И ведь сообразили, и уболтали ее, класс! – Смирнов покрутил головой.

– Это тебе не дамочка, – усмехнулся Рубен Леонтьевич, – а Арина Марковна Вершина, краса и гордость городского следствия. Вон какую серию недавно раскрутила, хоть учебник пиши! Героев, Смирнов, надо в лицо знать. А то так и просидишь… И умылся бы хоть, а то глаз не видно. Так и пойдет: полиция спит на работе.

– Как дежурить в ночь, так, Смирнов, выручай, а как чего, так глаз не видно, – обиженно забурчал тот.

– Не обижайся. Но физиономию в порядок приведи. Людей не хватает, – пояснил он, повернувшись к Арине. – У того свадьба, у того похороны, у той ребенок сопливит. Пожарная инспекция последних загребла. Кто такие инструкции выдумывает, что проверка должна полицией сопровождаться? Любая, заметьте. То пожарные, то СЭС, то потребсоюз… а! – он энергично махнул рукой. – Свою-то работу за нас никто не сделает.

– Мне жаль, что приходится отнимать у вас время.

– Да бросьте, вы-то наше время как раз сберегли. Ну и нервы – тем более.

– А что с этой Зинаидой? Или это врачебная тайна?

– У психиатров – тайна, а у нас – протоколы. Если коротко – больная она, на всю голову. Ну это вы уже поняли, да? Лет двадцать, что ли, назад родила и там же, в роддоме, отказ подписала. И жила после этого вполне прилично. А через семь лет, когда ровесники ее дочки в первый класс пошли, снизошло на Зинаиду, так сказать, озарение. Что девочку у нее злые роддомовские врачи выкрали. И с тех пор она ее ищет. Причем почему-то всегда среди младших. Как будто у нее в мозгу дочери все еще семь лет, и она в первый класс пошла. Почему именно так, даже психиатры не знают. Только говорят, что Зинаида вроде бы как чувствует себя виноватой, и подсознание сочинило такую вот защитную историю про роддом.

– Вы сказали – рано. У нее расписание?

– У нее обострения обычно в конце августа, когда везде вокруг сплошные сборы в школу. Первого сентября вообще туши свет.

– Но сейчас-то…

– Думаю, она где-то последний звонок увидела – знаете, когда маленькую первоклашку здоровенный выпускник на плече таскает, а она колокольчиком машет? Тоже хороший триггер. В целом-то Зинаида безобидная, но кто может знать, как оно в следующий раз обернется, спасибо, что перехватили ее.

– Да не за что. Мне недавно племяшка рассказала, что к ней странная тетка приставала, тоже про подмену в роддоме рассказывала. Племяшка-то моя ее еще и сфотографировала, вот я, приглядевшись, и опознала даму.

– Недавно, говорите? Значит, не последний звонок сработал… Ну это я после ее лечащему доложу, пусть разбираются, где там какая кнопка щелкнула. Если у Зинаиды меняется модус операнди, это может быть нехорошим знаком, может, ее наглухо закрывать пора. Так-то она вне обострений вполне вменяемая.

– Понятно… Ладно, будем надеяться, что и сейчас обойдется. И тогда уж еще одно спрошу, раз оказалась в ваших краях.

– Говорите, Арина Марковна, чем можем – поможем.

– Просто Арина, ладно?

– Не вопрос. Меня тоже можно просто по имени. Прошу, – он увлек ее в коротенький коридорчик и распахнул дверь, на которой красовалась табличка «Мукосян Рубен Леонтьевич». Забавно. Ничегошеньки армянского в участковом не было: волосы темно-русые, брови темные, но не слишком густые, нос, хоть и не картошкой, но вполне обыкновенный. Ну кожа смуглая, но это скорее от загара.

– Чаю? Кофе? Или…

– Разве что воды.

Хозяин кабинета вытащил из пристроенного в углу холодильничка бутылку минералки, разлил по двум стаканам – простым, но идеально чистым – и долил в свой из стоявшего на стеллаже чайника:

– Не желаете? Минералка с зеленым чаем – это, я вам скажу, вещь!

– Любопытно, – согласилась Арина.

Попробовав непривычный напиток – чайная терпкость обогатила минеральную кисловатость, создав вкус не резкий, но впечатляющий – покивала, хмыкнув удивленно: мол, да, отличная штука, кто бы мог подумать. Хозяин расплылся в довольно улыбке:

– Во-от. Теперь давайте к вашему делу.

– Беда в том, Рубен, что я не уверена… Нет никакого дела.

– Когда Егор Степаныч застрелился, тоже сперва никакого дела не было, а в итоге?

– Вы знали Шубина? – почему-то она почти не удивилась. Старого опера, кажется, знал весь город. Точнее, соответствующие люди этого города. Как этот симпатичный участковый.

– Да так, – неопределенно кивнул симпатичный участковый. – Было кое-что. Я к тому, что заранее не угадаешь. Какая информация вас сейчас интересует?

– В вашем районе проживала некая Марина Сулимова. Я вчера старые сводки смотрела, тут вроде неподалеку.

– Маринка-то? Которая до смерти допилась?

– Она самая. То есть – это ваш участок? Повезло мне. А вы, смотрю, неплохо ее знали. Что, очень проблемная была?

– Да не сказал бы, что проблемная. Ну почти не просыхала, конечно, особенно в последние годы, но буйствовать не буйствовала, ничего такого. А знать-то знал, да еще как! Я же с ней в школе учился, только на два года младше. Красотка была – ни в сказке сказать, ни пером описать, кавалеры стаями вокруг вились и сами в штабеля укладывались. Я-то так, со стороны поглядывал. Все прямо по поговорке – не родись красивой, а родись счастливой. Мать ее историю в соседней школе преподавала, а в девяностые, как зарплату платить перестали, на рынке стояла. Ну и… попала под случайную пулю. Маринка как раз школу заканчивала. Нос задирала, думала, к ее ногам все сокровища мира принесут, такой принцессе распрекрасной. В ночной клуб ее взяли, ну а там пьянки, кавалеры на одну ночь, баньки с бандитами и все такое. Она-то надеялась, что кто-нибудь ее из этого вытащит, да кому оно надо? Ну и понеслась… Из клуба, как поистаскалась, выставили, образования, считай, нет, ну и перебивалась то тем, то этим. Еще диво, что почти до сорока дотянула, не замерзла где под забором по пьяному-то делу. Вы ее видели? На два всего года меня старше, а глянешь – старуха старухой, разве что не седая.

– Откуда ж у нее деньги были на пьянку? И вообще на жизнь.

– Подъезды убирала, магазины.

– Кому ее квартира отошла?

– Муниципалитету, надо полагать. Она ж не приватизированная.

– А сейчас там…

– Да пока так стоит, еще и печати не сняли. Она ж недавно преставилась.

– Посмотреть можно?

– Пойдемте.

* * *

Пункт назначения оказался совсем неподалеку: разноцветная шеренга свежевыкрашенных – ну, может, не нынешней весной, а прошлым летом, но все равно только что – пятиэтажек открылась минут через семь, едва они обогнули ограду, за которой белело здание, которое не могло быть ничем, кроме школы.

– Наша, – кивнул в ее сторону Рубен.

Нужная хрущевка сияла сочным тыквенным колером. Левый угол прятался в бело-розовой пене цветущей не то сливы, не то яблони, у правого подъезда возвышалась здоровенная, выше третьего этажа черемуха.

– Сюда, – Рубен свернул к подъезду, по обе стороны которого хищно торчали десятка два гладиолусовых «сабель» и весело желтели кучки нарциссов.

Вытянув из кармана связку ключей, участковый отыскал планку с универсальной «таблеткой», ткнул в домофонную панель – замок мелодично пиликнул, открываясь.

Подъездное нутро выглядело таким же ухоженным, как и весь дом. Ни кадок с пальмами, ни диванчиков на площадках тут не имелось, но общее впечатление было приятным. Бедненько, но аккуратно. Стены выкрашены бледно-синей краской – дешевой, но довольно свежей, не облупившейся. Решетки перил такие же. И верхние их брусья – коричневые, ровные – наличествовали в полном комплекте.

Дверь нужной квартиры на четвертом этаже можно было бы узнать и без бумажной полоски с печатями, она единственная из всех явно стояла тут с момента постройки дома. Да и красили ее давненько.

Соседняя же, перламутрово-коричневая, тяжелая даже на вид, чуть приотворилась – и тут же снова закрылась.

Квартира покойной Марины Сулимовой тоже оказалась на удивление чистой. Не вылизанной до блеска, но и не заросшей по колено, как бывает у опустившихся ниже дна алкашей. Пол, хоть и зиял проплешинами облупившейся краски, но к подошвам не прилипал, двери, косяки и оконные рамы сохранили остатки когда-то белого цвета. Даже кухонная плита, хоть и пестрела подпалинами и сколами, впечатления загаженной не производила. А вот нутро выключенного холодильника – старого, желтого, с отстающей резиной на дверце – попахивало. И немногочисленные сковородки и кастрюли, как попало составленные в двустворчатый шкафчик, соединяющий плиту и рыжую от старости раковину, были засалены до черноты.

Обстановка единственной комнаты была в том же духе: продавленный диван с двумя такими же креслами, задвинутый в угол стол под ветхой скатеркой, советских времен стенка с покривившимися дверцами. На выдвинутом почти в центр комнаты стуле раззявилась коричневая клеенчатая сумка с какими-то бумагами – справки, счета, тощенькая медицинская карта, несколько открыток и фотографий.

Возле балконной двери белел меловой силуэт. Батарея рядом выглядела на удивление новой. Как, кстати, и на кухне.

– Это с третьего этажа жиличка, когда у себя трубы и батареи меняла, и Маринке тоже все новое поставила, – объяснил Рубен.

– Экая щедрость.

– Боялась, что ее евроремонт могут затопить. Да она не обеднела бы, даже если бы всему подъезду за свой счет новые трубы поставила. Не бедствует: хлебные киоски у нее, пара кондитерских.

– И живет при этом в однушке?

– У нее трешка в центре, а эту она для дочки придерживает, та пока в школе еще.

– А если та замуж выскочит? Дети пойдут – не тесно будет в однушке-то?

– Так если деньги есть, одну продать да попросторнее купить не фокус. Но, кстати, она меня про Маринкину квартиру тоже спрашивала: кому, мол, отойдет.

– Чтобы выкупить и сделать двухэтажные хоромы? – догадалась Арина.

– Хоромы не хоромы, но район тут неплохой, тихий, зеленый, школа, кстати, хорошая. А из двух однокомнатных квартир при грамотном объединении практически четырехкомнатная получается. Трехкомнатная-то точно.

Арина еще немного покопалась в клеенчатой сумке.

– Странно, что фотографии все старые. Смотри, шестой «б» класс, детишки в пионерских галстуках еще. А эта и вовсе… ох, пятьдесят девятый год, «Привет из Сочи!»

– Это, наверное, бабушка Маринкина. А фотографии все старые, наверное, потому что… ну, когда Маринка пыталась лезть по лестнице успеха, ей вряд ли было до фотографий, а потом, должно быть, и в зеркало-то на себя тошно было глядеть, она быстро истаскалась.

Вообще-то, подумала Арина, если девушка надеется, что красота – капитал, с помощью которого можно забраться повыше по социальной лестнице, то фотографии должны быть. Но вслух согласилась:

– Должно быть, так. Пойдемте?

– Не нашли, что хотели?

– Да я не знаю, что хотела. Я когда сводки смотрела, мне показалось, что эта Марина мне кого-то напоминает. Или саму ее я где-то видела. Не обязательно лично, может, как раз на фотографиях. Но, конечно, более… скажем, более человекоподобных. Помоложе, попрезентабельнее. Вот думала: погляжу, авось, всплывет что-то в голове. Но – увы.

– Может, ложная память?

– Запросто. Рубен, можно спросить? Это не по делу, а…

– Откуда у меня армянская фамилия?

– У меня что, все на лице написано?

– Да нет, просто все недоумевают. Меня мелкого усыновляли. Правда, ненадолго, что-то там не заладилось, сдали опять в детдом. Я их и не помню совсем. А фамилия-имя-отчество остались.

– Извините.

– Да за что? Ясно же: у такого типичного русака вдруг эдакие позывные. Клеить печати или так сойдет? – пробормотал он себе под нос, но вдруг резко повернулся к соседней двери. – Тань, хватит подглядывать, а?

– И ничего я не подглядываю! – фигуристая кареглазая девица лениво, точно нехотя, шагнула на площадку и картинно прислонилась к дверному косяку.

Арине тут же вспомнилась стамбульская красотка из «Бриллиантовой руки», которой Миронов объяснял про «руссо туристо, облико морале». Та, правда, громоздилась на высоченных каблуках, а эта щеголяла пушистыми рыженькими, под цвет буйных кудрей, тапочками. Но богатство плоти и брошенный на участкового взгляд были точно такими же, беззастенчиво зазывными.

– Тань, – обреченно вздохнул Рубен. – Чего тебе надо, а?

– Вообще-то это мой подъезд. И не каждый день у меня соседей убивают, имею право поглядеть. Все-таки Маринка мне не вовсе чужая была.

– С чего ты взяла, что ее убили?

– Так печати сколько уже висят? Небось, если бы все чисто было, давно уж кто-нибудь квартирку-то захапал бы. И – стал бы ты ее следователю показывать? – она улыбнулась Арине во все тридцать два зуба.

– И с какого перепугу ты решила, что это следователь?

– А то не видно! Или ты в опечатанной квартире решил с посторонней девицей пообжиматься?

Арина прыснула. Рыженькая Таня посмотрела на нее торжествующе:

– Давайте, опрашивайте меня.

Пришлось подчиниться неизбежному.

– Вы Марину хорошо знали?

– Ну… она постарше, конечно, но как не знать, когда дверь в дверь. То за солью, то так, побалакать забегали.

– Когда выпить не с кем было? – саркастически заметил Рубен.

– А что, двум девушкам уже и выпить нельзя по-соседски? – фыркнула Таня. – Маринка хоть и алкашка была, но ничего так, вменяемая. И голова у нее работала, даже после… ну то есть… вот разговаривает нормально, и язык не заплетается, а после вдруг – бемц, и отрубилась. Вот я и говорю: не шарахнулась бы она о батарею, да ни в жизнь! В первый раз, что ли, наклюкалась?

Точно как те кладбищенские бомжи, подумала Арина, которые, имея изрядный питейный опыт, умудрились допиться до смерти. И она спросила наудачу:

– Вы в тот день никого возле ее квартиры не видели? Может, гости к ней заходили?

Рыженькая Танька сморщилась:

– Да не, гостей у нее не бывало, кому она нужна. А в тот день, я на дежурстве была, не то, может… – она вздохнула, словно сожалея о своем тогдашнем отсутствии, и опять потянулась, так что по телу как будто волна пробежала.

Интересно, подумала вдруг Арина, эта пластика – профессиональная или так, для лишнего форсу?

– Таня у нас, не поверишь, медсестра в интернате для хроников, – объяснил, точно подслушав Аринины мысли, участковый. – И кстати, хорошая, говорят.

– Ой, да много ли этим старичкам надо? Ласковое слово да чтоб укол не больно делала, ну и не морщилась чтоб. Это у нас сестра-хозяйка вечно нос воротит. А чего воротить? Не нравится, как дедули-бабули пахнут, вали на все четыре. Застегни, говорит, халат, не свети сиськами! А старичкам-то уже одна радость и осталась – поглазеть.

– Тань!

– Ладно, ладно, – она выпрямилась, отклеившись от косяка, зазывные изгибы смягчились, даже грудь словно бы уменьшилась. – Вы спрашивайте, я про Маринку все знаю.

– Гостей, значит, у нее не бывало. А вы не замечали, может, ее в последнее время что-то тревожило? Плохое настроение?

– Да что вы! Она наоборот – как на крыльях летала. Даже пить вроде меньше стала. Говорила, что у нее теперь новая жизнь начнется. Типа разбогатеет. А потом даже что-то про семью… Не, ну точно ее убили!

– Кому она понадобилась? – хмыкнул участковый.

– Ну… это ж вы полиция, вы и выясняйте. Вдруг у нее какие-то родственники обнаружились. И ей наследство подломилось? А другие наследники раз, и избавились от конкурентки?

– Ты, Тань, сериалов, что ли, пересмотрела? – устало остановил ее Рубен. – Ты ж тут сколько живешь? И Маринкину мать помнишь. Ну откуда там богатой родне взяться? Какое, к шутам, наследство?

– А отец Маринкин?

– Которого никто никогда не видел…

– Ну мало ли… Так чего? Вдруг я еще что-то вспомню?

Арина выдала девице визитку.

* * *

После убогого пристанища Марины Сулимовой квартира покойного Шумилина производила впечатление чуть ли не шикарной. Правда, Арина ожидала чего-то еще более значительного, чем то, что встретило ее за дверью с потемневшей бронзовой табличкой: Шумилин М. М. Вот табличка – это было необычно, а так, если не по контрасту с обиталищем записной пьянчужки, квартира как квартира. Ну большая. Ну паркет. Ну мебель солидная. Но не антиквариат. Отнюдь. А ведь он же был… небожитель. Разве может актер такого масштаба жить в обычном доме? Она и сама понимала, что это глупые мысли. Ну какого такого масштаба? В кино Шумилин почти не снимался, а областной драматический театр, даже и очень хороший – это все же не МХАТ, не БДТ и не «Современник». Но она помнила, как они в школьные времена бегали в театр «на Шумилина». По десять раз выученный наизусть «Вишневый сад» смотрели. И натурально обалдевали, потому что это каждый раз был другой «Вишневый сад». Шумилин переиграл в нем, кажется, все мужские роли, от Лопахина до старого Фирса. Кроме разве что восторженного студентика Пети. Или, может, это Арина не застала? Может, в молодости Шумилин успел и Петю сыграть? И Лавровский, возглавлявший театр мало не сорок лет, шел навстречу «экспериментам». Лавровский был, конечно, режиссер, каких тоже немного, но он ведь еще и административными вопросами рулил. И с этой точки зрения шумилинские эксперименты были очень полезны в смысле, как бы нынче сказали, минимизации расходов. Чем зрителя привлечь, кроме как новинками? Но любая премьера требует, как опять же нынче бы сказали, инвестиций. А у Лавровского та же «Чайка» сколько сезонов со сцены не сходила? И каждый раз – полный зал. Откуда в городе, хоть бы и с миллионным населением, столько театралов? Все потому, что спектакли формально старые, а каждый – как премьера. Низкий поклон и бурная овация Шумилину.

И Арина, понимая, что это глупо, все же не могла отбросить шаблон: кумир юношеских грез должен жить во дворце! А тут… Квартира-то, скорее всего, родительская. И, весьма вероятно, табличка на двери – тоже. Помнится, у Шумилина отец был какой-то профессор. И если сам актер Михаил Михайлович, тот мог быть, к примеру, Михаилом Матвеевичем. Или Мироновичем. Хоть Марковичем, как она сама Да, профессорская это квартира. Старая, солидная, но в целом – ничего особенного. Вот разве что кресло качалка в эркере гостиной…

– Присаживайтесь, – хозяйка повела рукой, кресло чуть качнулось. – Спасибо, что пришли. Хотя, боюсь, я мало чем смогу помочь.

Как любопытно. Чего ж ты тогда в следственный комитет звонила? Настаивала зачем? Чтобы не чувствовать себя заброшенной? Или еще по какой причине? Задавать эти толкающиеся в голове вопросы Арина, разумеется, не стала:

– Карина Георгиевна, я сперва не по теме спрошу. Эта квартира…

Та легонько усмехнулась:

– Это квартира Мишиного отца. Он ведь профессором был. Доктор исторических наук. Довольно известный. В определенных кругах, разумеется. Мише, конечно, славы больше досталось, но ничего такого… звездного у нас не было. Ни при Союзе, ни после. Вот этого, знаете, звезды не ездят в метро, – она тихонько засмеялась. – Метро, автобус, электрички. Первую машину купили… впрочем, вряд ли вам это интересно. Я лишь о том, что никаких особняков, уж тем более на Лазурном берегу, как у нынешних, ничего такого. Вы, может, и не поверите, но…

– Почему же, поверю. В кино он почти не снимался, а театр – не самое доходное место.

Шумилина медленно, красиво кивнула:

– К тому же он всегда был… не то что бессребренником, но деньги играли для него далеко не главную роль. Главным были – роли. Извините за каламбур. Даже похороны ведь Лев Евстигнеевич организовывал. Силами семьи мы такое… – она поморщилась едва заметно. – …торжество бы точно не потянули.

– А это было… большое торжество? Я тогда в Питере работала, иначе бы, конечно, пришла проводить.

– Торжество… ну как вам сказать. В театральном смысле. Лавровский ведь тоже не из тех был, кто готов деньги по ветру разбрасывать. Так что все было очень и очень… достойно, но, как Миша сказал бы, без варварской пышности. Да вы же памятник видели? Мрамор, конечно, но… скромно. Без пафоса. Без вульгарности.

– То есть гроб был не… как бы это поточнее… не выдающийся?

– Да обычный гроб. Нет, ну хороший, конечно, красное дерево, бронзовые накладки, все такое. Но не раритет. И никаких фамильных драгоценностей, разумеется. За отсутствием таковых.

– В смысле – расхитителей гробниц там было привлечь нечем?

Кресло опять качнулось – едва-едва. И улыбнулась вдова так же кратко, на долю мгновения:

– Разве что очень глупых расхитителей. Воскресенское кладбище ведь не простое, вы знаете, должно быть. Там довольно захоронений, где шанс обнаружить то, что можно называть сокровищами, гораздо выше. Вряд ли там можно найти яйца Фаберже или что-то в этом роде, но я точно помню, как один… ну, неважно, кто… у него жена родами умерла, так он в гроб положил все драгоценности, что дарил ей. Не так уж много, но все-таки. И вряд ли это единичный казус. Только я что-то не слыхала до сих пор о случаях мародерства.

– Я смотрела статистику, похоже, с тех пор как в девяностые братки там нескольких грабителей изловили, никто больше и не пытался, – подхватила Арина.

– Вот и я о том же. Даже если бы у нас имелись… сокровища… Но ценность Мишиной могилы лишь в том, что она – Мишина.

– Получается, единственный, кому это варварство было нужно, – Марат?

Вдова коснулась тонкими пальцами высокого лба, поправила безупречную, вовсе в том не нуждавшуюся прическу, пригладила брови – левую, потом правую – обвела кончиком среднего пальца крупноватый, но хорошей формы рот, вернула руку на гладкий коричневый подлокотник, вздохнула тихонько:

– Да тоже… странно. Зачем бы? Я еще могу понять, зачем ему эта эксгумация.

Арина удивилась:

– Чтобы окончательно прояснить вопрос с отцовством, разве нет?

– Чем его Мишины парики не устраивали?

– Но ведь… Вы даже костюмы мужа из театра забрали, где бы Марат парики взял?

– Ему достаточно было попросить. В конце концов, на эксгумацию я же дала в конце концов согласие. Но насчет окончательного разрешения вопроса вы, скорее всего, правы. Костюмы, парики – там все-таки оставалось бы поле для сомнений. Лет-то сколько прошло. И не только Миша их надевал, ему не жаль было поделиться. А Марату, видимо, требуются железобетонные доказательства. И я не понимаю, зачем бы ему устраивать такой… спектакль. Фарс. Тем более тут явное противоречие с основным посылом. Если Марату необходимо, как вы сказали, решить вопрос отцовства так, чтобы не оставалось никаких сомнений, вряд ли ему на руку исчезновение… – она на мгновение запнулась, но выговорила, – генетического материала.

Лет, подумала Арина, прошло не так уж и много. Генетики отлично работают и с более старым материалом. Но если Шумилин делился личными костюмами и париками, то кто-нибудь да высказал бы сомнение. Та же Камилла. А уж с гробом все однозначно. К тому же эксгумация – куда эффектнее. Картинка потому что. Всем нынче нужна картинка. Как там говорят – лучше тысячи слов? Эксгумация – отличный медийный повод. А уж пустая могила – не просто медийный повод, а медийный повод надолго. Но вдова заметила совершенно точно: если могила пуста, где Марату взять бесспорный генетический материал? Даже если гроб выкрал именно он – как легализовать обнаружение этого самого материала?

Можно, конечно, что-то выдумать, но – сложно, сложно.

Карина Георгиевна вдруг нахмурилась, замолчала. Решила, что сказала лишнего? Вообще не хочет обсуждать эту тему? Но сама же начала рассказывать… И вдруг – стоп? Через мгновение Арина поняла – почему: на пороге гостиной стояла Камилла. Сегодня ее сходство с матерью совсем не так бросалось в глаза, как тогда, на кладбище. Там над ними плакат можно было вешать – мать и дочь. А сейчас… Ну похожи, да – тип лица, форма бровей, разрез глаз, пожалуй – но и только. Или Камилла специально макияж делает «под мать»? Но – не каждый день.

Заметив, что все взгляды обращены на нее, девушка резко встряхнула головой и плечами – словно плащ невидимый отбрасывала. И пальцы сжались – словно на рукояти невидимого меча. Орлеанская дева готова к битве!

– Прекратите! Мама, как ты можешь так… так спокойно…

– Если я начну биться в истерике, кому от этого станет лучше? Наши эмоции не помогут Арине Марковне разобраться в том, что произошло. Она следователь, ей нужны реальные факты и мотивы. Вряд ли папа…

– Папа?! – возмущенно перебила ее Камилла. – Я даже думать об этом не в состоянии, это же… а ты… ты оправдываешь этого мелкого интригана!

Задохнувшись на «это же» и «а ты», тираду про мелкого интригана Камилла произнесла однако ж без единой запинки. И, прошелестев что-то вроде «мне дурно» или, может, «душно», осела на пол. Ну как – осела? Сползла, хватаясь за отливающий темным лаком дверной косяк и случившийся рядом стул. Тот опрокинулся, загремел.

Арине подумалось, что ни интернет-сплетники, ни желто-зеленые фанатки, ни Марат не врали: может, сам он и не особенно выдающийся актер, но Камилла – вовсе никакая.

Карина Георгиевна, однако, бросилась к дочери, обняла, подняла, повела прочь, что-то нашептывая не то ласково, не то укоризненно.

Когда она вернулась, кресло еще покачивалось.

– Вы извините ее, – тонкие губы искривились слабой улыбкой. – Она… Она после смерти отца никак не могла в себя прийти. Да еще в театре…

– Что – в театре?

– Лавровский, это уже после Мишиной смерти, может, даже как раз потому… ему всегда в голову приходили странные идеи… иначе он не был бы настоящим режиссером. В общем, он решил поставить «Электру», я сейчас уже и не помню, чью. Но конечно, под Камиллу. Рискованная затея, девочка едва после училища, опыта с гулькин нос, но это же Лавровский. Именно эта роль, ей ведь было что играть! Дочь не в силах забыть потерянного отца… Я надеялась, что она на сцене все выплеснет и как-то… успокоится.

– Не помогло?

– Полный провал. Лавровский после первой же репетиции сказал, что Камилла – не актриса, а истеричная барышня, которая с какого-то перепугу решила, что ее личные вопли и сопли кому-то могут быть интересны. Что демонстрировать собственные чувства надо на собственной кухне, а на сцене все по-другому. Самое ужасное, что он был прав. Мне и Миша о том же самом говорил. Даже теми же словами – про вопли и сопли. Но Камилла, конечно, очень тяжело это восприняла. Лавровский, правда, сказал, что потом поглядит, как пойдет. А потом он умер, И ни о какой «Электре» речи уже не было.

– И Камилла до сих пор… так остро реагирует? – Арина чуть не сказала «безумствует», но вовремя нашла альтернативную, менее обидную, даже сочувственную формулировку.

Карина Георгиевна лишь головой покачала:

– Успокоилась более-менее, жизнь свое берет. Обидно, что главных ролей нет, но ведь должен кто-то и второй план играть, и эпизоды. В сериалах время от времени снимается. Не столько, сколько Марат, но все же. Замуж вот вышла. Она старается. Но ей… трудно. Эмоции через край. А тут Марат всю эту… возню затеял. Конечно, Камилла очень тяжело это восприняла. Кто бы на ее месте мог спокойным оставаться?

Арине вдруг вспомнилось, как она в детстве отковыривала корочки с разбитых коленок. Увлекательнейшее занятие! И больно, и сладко, и даже гордость какая-то внутри: вон как долго рана не заживает! В сущности, Камилла тем же самым занимается: выдумала себе болячку и ковыряет ее если не с остервенением, то как минимум с упоением. Нет, ясно, что боль после смерти отца у нее не выдуманная, но лет-то сколько уже прошло? Если бы не ковыряла, уже и затянулось бы. И не скажешь, что, дескать, молодая еще, поумнеет: ей, конечно, не сорок лет, но ведь и не семнадцать. А мать, вместо того чтоб шлепнуть по рукам – не ковыряй, до заражения крови доковыряешься – потакает. Жалеет? Или тут что-то другое?

– Вы же смогли.

Она сразу пожалела о сказанных словах, но Карина Георгиевна почему-то не рассердилась, не осадила наглую следовательшу – дескать, кто ты такая, чтоб судить. Как будто у Арины – а может, и не только у нее – было это право. Судить. Может, драгоценная Камилла своими истериками и мать уже достала? Или нет, не достала, а, скажем, оттоптала окружающим немалое количество мозолей? Наверняка же от ее вспышек многие успели пострадать. А матери приходится итоги этих взрывов сглаживать, смягчать, восстанавливать разрушенное. Но и не защищать дитятко она не может, вот в чем беда.

Та усмехнулась – не то горько, не то снисходительно:

– Я – другое дело. Театр – это ведь вовсе не волшебный замок с нежными эльфами, театр – это жестокое место, нередко и грязное. А я более-менее всю жизнь возле. Мне столько повидать пришлось, что скандалом больше, скандалом меньше – какая разница. Если жизнь преподносит тебе кучу… навоза, начинай копать грядку под помидоры. А если в тебя швыряют камни, начинай строить стену. Или фундамент для будущего дома, неважно.

– Это откуда?

– Не знаю, не то вычитала, не то услыхала. Давным-давно. Так и живу.

Формула была не просто хороша или там красива, она была… жизненной. Если тебя забрасывают навозом – копай грядку под помидоры, а если камнями – начинай строить стену. Бабушка говорила: не знаешь, что делать – сделай хоть что-нибудь, хоть пол вымой…

– А Камилла не так… – задумчиво, словно для себя, проговорила она, подумав, что демонстративно громкие, почти наглые запросы Марата – честнее, чем нарочитая скорбь Камиллы. С Маратом все ясно: он может сколько угодно на все камеры рассказывать про свои чувства к отцу, про свою о нем память – но ведь не скроешь: эти самые камеры ему куда как важнее, чем любовь и память. Что он там на самом деле чувствовал и чувствует к покойному Шумилину – бог весть. Может, и ненавидит, если, к примеру, мать из-за этой истории чувствовала себя несчастной. А может, и впрямь любит – если та же мать о Шумилине тепло отзывалась, да и из детства у него теплые воспоминания остались. Но сейчас ему важно внимание СМИ, а прочее – инструмент, не более. Он, собственно, и не скрывает. А Камилла – как устрица, которой в мякоть попал обломок. Только устрица обволакивает помеху слоями перламутра, чтобы не кололо, не саднило. Камилла же вытаскивает свою боль, любуется. Не трогала бы – уже жемчужина бы получилась, а так – действительно, недолго и до заражения крови доковыряться.

Нина Игоревна, подумалось вдруг Арине, тоже всю жизнь в театре. как Карина Георгиевна. Откуда бы взяться тонкокожести и прочей обидчивость?! А она – в петлю полезла. Только и разницы с Камиллой, что Шульга – молча сгорела, а Шумилина-младшая пылает чуть не напоказ.

– Она чувствительная очень, – мягко заметила Карина Георгиевна. – Наверное, и мы тут виноваты, избаловали. Надо было построже. Но как построже, когда от каждого всхлипывания душа в пятки уходит и сердце останавливается? Мы за нее боялись очень. Она ведь недоношенной родилась. Семимесячной. И до самой школы из болячек не вылезала. А первый год вообще вспомнить страшно. Я с ног валилась, Лина с Камиллой ночи напролет просиживала.

Арина почти обрадовалась: не придется выдумывать, как бы навести разговор на Полину Балаян, наверняка Лина – это она и есть. Подруга семьи, как сказал Марат. Но спросила, как будто впервые это имя услышала:

– Лина? Кто это?

Карина Георгиевна вдруг замолчала, глядя на Арину странно остановившимися глазами – кто ты, девочка? Что ты тут делаешь? С какой стати я перед тобой откровенничаю? Но, вздохнув, пояснила:

– Так сразу и не скажешь. Подруга, наверное. Хотя Лина – это гораздо больше, чем подруга. Она давным-давно уже член семьи. Мы с ней на филфаке вместе учились. Нас лириками звали. Не за любовь к романтике, а за имена: Полина – Лина, я – Рина. Только дипломы получили, тут девяностые. Работы нет, кроме как в школе, где зарплаты на буханку хлеба хватает, да еще и дождись ее, зарплаты. Я-то замужем уже была, на четвертом курсе выскочила, нам родители мои помогали. А Лина… Перебивалась репетиторством, но что такое русский язык? Не математика, не английский. И она вдруг взяла и всю жизнь резко перевернула. Выучилась на системного администратора или как это называется? Потом… мне тогда не до нее было, да и поссорились мы. Нет, не поссорились, а… Я Мишу к ней приревновала, очень глупо. Я тогда его ко всем ревновала, дурочка. Да еще и со здоровьем у меня тогда проблемы начались… – Карина Георгиевна помрачнела, замолчала надолго. Арина попыталась сообразить, почему это вдова вдруг разоткровенничалась, но так ни до чего и не додумалась, кроме банального чисто человеческого желания поговорить, как с попутчиком в железнодорожном купе. – Потом как-то все сошлось. Ссоры забылись, Камилла родилась, а ребенок многое меняет. Расставляет приоритеты: что важно, а что так, иллюзия. Если бы не Лина, я не справилась бы. И вот до сих пор дружим. Вот, смотрите, это мы после второго курса.

Она протянула Арине полароидный снимок: две улыбающиеся девушки в окружении буйной, просвеченной солнцем зелени.

– Как похожи! И не родственники?

– Насколько мне известно, нет. Может быть, армянская кровь дает себя знать? Лина – Балаян, а у меня бабушка армянка была. Мы во время вступительных экзаменов познакомились – именно потому, что похожи почти как близнецы, там еще история была почти анекдотическая, ну да неважно.

Она засмеялась, вспоминая, глаза потеплели и даже, кажется, посветлели. И Арине вдруг вспомнилась еще одна такая же дружба «с юности», запечатленная на снимке в квартире покойной костюмерши. Те трое улыбались со старой фотографии так же заразительно и так же безмятежно. И она вдруг спросила:

– Вы Нину Игоревну знали? Шульга, костюмерша театральная?

– Ну как же! Мища ведь в этом театре всю практически жизнь служил. Конечно, я всех знала. Нина такая чудесная, просто волшебница, и человек замечательный… погодите… Почему вы говорите «знала»? С ней что-то случилось?

– Она умерла.

– Боже мой! Такая милая женщина! Когда?

– На днях.

– Сердце?

Арина постаралась уклониться от прямого ответа:

– Вы с ней общались?

– Ну… после Мишиных похорон, пожалуй, уже нет. А почему вы… Вы думаете, она может иметь отношение к… ко всей этой… истории? К кладбищу?

– Трудно сказать, – вздохнула Арина.

– Нет-нет, этого не может быть! Нина никогда бы, ни сном ни духом не стала делать ничего, что повредило бы Мишиной памяти.

– К ней Марат незадолго перед смертью заходил, – с некоторым намеком сообщила Арина.

– И что?

– Да пожалуй, что ничего, – согласилась Арина. – Он ведь мог у нее… ну, я не знаю… костюм заказать? Или еще какой-то реквизит? Может, его на съемках что-то не устраивало. Могло такое быть?

– Сколько угодно! Нина же настоящая волшебница! А на съемках известно как. Вон лошадь эту с крыльями из фильма в фильм таскали. И деву ту мраморную. Но про это все знают, а насчет более мелких деталей – их просто не замечают. Вроде лисьей шубы, которую то Вицын носит, то сэр Генри Баскервиль. И белый костюм Абдулова не только в «Чародеях» засветился, и платье Нади из «Иронии судьбы». Обычная практика. Сериалы же и вовсе потоком снимают, за убедительностью реквизита не гонятся, А Марат, как ни крути, хороший актер, он вполне мог искать для образа что-то неповторимое.

– Ладно, допустим. А насчет кладбища… – Арина выжидательно посмотрела на Карину Георгиевну, но та вежливо ждала продолжения. – Вы полагаете, к осквернению могилы Марат не причастен?

– Мне трудно в это поверить. Он… – Карина Георгиевна замолчала вдруг, но продолжила, словно решившись. – Люди, конечно, меняются с возрастом, но он был такой милый мальчик. И Мишу практически боготворил.

В интернете (и особенно – у Рьянова) хватало рассказов о том, как Шумилин нянчился с маленьким Маратом, как с сыном, Но это – со слов самого Марата. И вот тебе – свидетельство самой вдовы. Случайно проговорилась или нет?

– То есть вы его еще маленьким помните? – улыбнулась Арина.

– Миша его и на спектакли приглашал, и даже домой к нам приводил. Чаем поил, что-то вроде уроков давал. Камилла-то позже профессией заинтересовалась, а Марат, по-моему, еще до школы выбрал. Он ведь действительно способный.

– И вам не приходило в голову, что тут что-то большее, нежели покровительство талантливому мальчику? По всему выходит, что Михаил Михайлович чуть ли не в открытую признавал…

Карина Георгиевна остановила ее повелительным жестом и сухо заметила:

– Я действительно не думаю, что это может иметь отношение к расследуемому вами делу.

Темные глаза сверкнули мгновенной искрой, и Арина вспомнила реплику про кучу навоза, про бросаемые в спину камни, про скандалы, которые приходилось переживать. Это ты сейчас, подумала она, такая сдержанная, а лет двадцать назад наверняка и подушку от ревности грызла, и сцены закатывала. Хотя насчет последнего – не факт. Закатывать сцены профессиональному актеру – и большому актеру! – дело зряшное.

– Ладно. Мне и самой думается, что с причастностью Марата тут что-то не вяжется. Но кто-то же добрался до могилы! И вы не могли об этом не думать. Кто? Кому это понадобилось?

– Деяние, как ни крути, совершенно безумное и бессмысленное, – совершенно спокойно, словно и не сверкала только что глазами, констатировала Карина Георгиевна. – Поэтому единственное, что приходит в голову, это фанаты. У Миши ведь поклонники остались. И поклонницы. Одна, помню, совершенно сумасшедшая была, ботинок из гримерки своровала. Да и другие не лучше. В день рождения и в годовщину смерти цветы к дверям охапками приносят. И ладно бы только в годовщину и только цветы.

– И именно сейчас поклонникам или поклонницам приспичило? Или кому-то идея эксгумации кумира показалась оскорбительной?

Брови на гладком лбу слегка приподнялись – кажется, такая простая мысль Карине Георгиевне раньше в голову не приходила. И лицо как-то помягчело, словно мысль эта вдову обрадовала:

– Вполне возможно, – по губам скользнула мгновенная, но заметная улыбка. – А может быть и вовсе… Вы, в смысле ваши эксперты уже определили, когда могилу вскрывали?

– Приблизительно. А вы полагаете, это имеет значение?

– Н-не знаю, – ответила Карина Георгиевна после довольно долгой паузы.

Все ты знаешь, сердито бурчала Арина, спускаясь по лестнице вместо лифта. Только не говоришь ничего! Ради чего ты меня к себе вытащила? Чтобы воспоминаниям предаться? Тоска заела? Одиночество? Позабыт, позаброшен, одинок с юных лет, я остался сиротою, счастья-доли мне нет – так, что ли? До того невтерпеж стало, что до следственного комитета добралась! Злые эти мысли были несправедливы, но Арина и не думала их останавливать – пусть. Жаль было потраченного на вдову времени – лучше бы с Майкой погуляла! Могли бы на кладбище к бабушке вместе съездить, она давно просилась, а Арина все недосугом отговаривается. Или хоть в кабинете своем посидела бы, бездумно глядя в стекло и рисуя неопознаваемые каракули – глядишь, до чего-нибудь и додумалась бы.

А Карина Георгиевна пусть бы сама с собой воспоминаниям предавалась. Почему она, кстати, так подчеркивала, что Марат, по ее мнению, ни при чем? По принципу: ты сказал – я поверил, ты повторил – я начал сомневаться? Или она – знает? Знает, что он не виноват? Зачем она спрашивала про экспертов, которые должны якобы определить момент вскрытия могилы?

* * *

Воздух постепенно наливался синевой, темнел, как будто сгущался, как будто неведомый художник добавлял в воздух краску. Но дышать стало наоборот легче. Ветерок, сперва едва заметный, набирал силу, размешивал в воздухе синюю темноту. Арина вдруг поймала себя на том, что идет вовсе не к автобусной остановке, а забирает правее, к проспекту Энгельса – длинной, почти непроезжей улице, тянувшейся при том через полгорода. По ней можно было дошагать почти до самого дома. Раньше Арина любила так ходить: не именно по Энгельса, а вообще по городу. В выходной могла отшагать и пятнадцать, и двадцать километров. Потом они гуляли так уже с Денисом… А с тех пор как Денис… с тех пор как прогулки с Денисом прекратились, она, кажется, ни разу толком не прошлась пешком. Хоть и весна, казалось бы, самое время, и с унынием пешая ходьба справляется не хуже патентованных антидепрессантов. Но – не ходила. И сейчас ноги, соскучившиеся по привычному занятию, воспользовались ее задумчивой рассеянностью и сами понесли не просто к дому, а – пешком до дома. Сколько тут – километров восемь? Десять? Ай, пустяки!

От быстрой ходьбы стало поначалу жарко, но стремительно сгущающиеся сумерки принесли ощутимую прохладу, а следом – и ветер. Он дул точно вдоль проспекта Энгельса – сперва слабенький, очень приятно холодящий разгоряченные щеки, а после все сильнее и мощнее, словно длинный, через полгорода проспект был аэродинамической трубой, и ветер радовался, что дома, рекламные щиты и вереницы деревьев торчат вдоль, не мешая его движению – дуй не хочу. Только мелкие людишки понизу шляются – но разве они помеха ветру?

Взмокшей от движения спине стало ощутимо холодно. Не простыть бы! Пришлось достать свитер, что лежал в рюкзачке на всякий случай. Вот и пригодился. Свитерок был флисовый, легкий, очень мягкий. Плотно свернутый, он занимал совсем немного места, но грел не хуже ангоры. И еще – он был очень приятный на ощупь. Иногда Арина просто совала руку в рюкзак и гладила теплый тючок: мягкая пушистая ткань своим прикосновением успокаивала так, словно это был не какой-то там свитер, а, к примеру, Таймыр. Только что не мурлычет.

До дома оставалось всего ничего, когда на сером, очень светлом под фонарями асфальте начали появляться темные точки. Одна, другая, десятая, сотая, они сливались в пятна, потом в пятна покрупнее, и вот уже только под некоторыми деревьями оставались светлые островки. Раскрывать при таком ветре зонт было сущим безумием, но на подобный случай в рюкзачке имелась ветровка из странной, очень тонкой, но совершенно непромокаемой, почти как клеенка, ткани. Папа почему-то называл ее «болоньей». На антресолях валялся старый болоньевый плащ – толще и гораздо, гораздо жестче зеленой ветровки. Но фактура была и впрямь похожа.

Спрятавшись от льющихся с неба потоков под старым раскидистым ясенем, у ствола которого еще оставался сухой пятачок, Арина вытащила ветровку, подумала, что будет жарковато, но выворачиваться из свитера, держа рюкзак на весу – та еще акробатика. Пристроить же торбу было некуда. Ладно, решила она, жарко – не холодно, можно немного и потерпеть. Натянула ветровку и зашагала вдоль череды разноцветных окон – девятиэтажка была длинная, на десять подъездов.

Вот тут на нее прошлой осенью напал какой-то придурок, ребра потом долго болели. Если бы не очередные ремонтные работы, Арина обогнула бы девятиэтажную «змею» со стороны подъездов, но ковылять по осклизлым, заляпанным глинистыми потеками дощатым мосткам и хлюпающим газонам было тоже небезопасно – того и гляди, поскользнешься и сверзишься в траншею. Тем более, что капюшон у ветровки был здоровенный, его обрез нависал над лицом почти как козырек, сужая поле зрения до небольшого пятачка прямо под ногами.

Должно быть, именно поэтому она и на этой – «тыльной», узенькой – асфальтовой полоске нашла, где поскользнуться.

Была ли то легендарная банановая кожура, комок неведомо откуда занесенной глины или что-то менее аппетитное, но ступню повело, Арина пошатнулась, изогнулась, пытаясь удержаться на ногах – падать в грязь было тем более обидно, что до угла, где фонари отражались в чистом мокром асфальте, оставалось десятка полтора шагов…

Кто-то темный, гибкий – как тогда, осенью, только тогда он напал сзади, а сейчас наоборот – выскочил перед ней из-за угла. Тогда он повторял бессмысленное «кто тебя прос-сил лез-зть, куда не прос-сят». Сейчас – просто шипел:

– С-сраз-зу не с-сдох-хнеш-шь…

Почти не соображая, Арина выдернула из кармана баллончик, направила туда, откуда доносилось «шипение», нажала…

Но, кажется, не попала. Нападавший метнулся в сторону и исчез. Шагов она не слышала – она и тогда, осенью их не слышала. Тогда скорее всего от боли, сейчас – за шумом дождя.

Глаза щипало, как будто она только что резала лук. Да не на кухне, а в вокзальном сортире, где вместо воздуха – клоачные миазмы, щедро приправленные хлорными испарениями. Надо же, какой баллончик… ядреный… Или… не баллончик?

Руки действовали словно сами по себе. В секунду содрали ветровку, отбросили, стянули свитер.

С карниза высокой лоджии первого этажа летел к земле небольшой водопад. Задумавшись на долю секунды, Арина подставила под дождевой поток пригоршню, плеснула в лицо, поморгала. Глаза были целы, щипало их, похоже, от испарений. От испарений – чего? Чем плеснул в нее нападавший?

Подумав еще секунду, она отбросила скомканные вонючие тряпки под ближайшие кусты, обогнула торец дома – над крайним подъездом светилось крупное «24/7», влетела туда, встряхиваясь, как собака, купила бутылку воды и большой пакет. После короткого размышления взяла еще один такой же и два поменьше.

С подъездного козырька текло почти так же, как с той лоджии. Но кто знает, какую грязь там, сверху, собрали с бетонной плиты дождевые потоки? Как минимум – продукты жизнедеятельности вездесущих голубей, а то и что похуже. Первой порцией бутылочной воды Арина сполоснула руки и только после этого умылась – тщательно, как следует.

Вернулась к «месту преступления», передернула плечами, прогоняя запоздалый ужас – бррр! Помогая себе ветками, распихала тряпки по пакетам поменьше, потом в один большой, обжала получившуюся «подушку», стравливая воздух, закрутила потуже, перевязала ручками и убрала получившийся сверток в четвертый пакет.

И только после этого выудила из джинсового кармана телефон, подумав мельком: как хорошо, что в карманы ветровки ничего перекладывать не стала. Кроме баллончика… Но не факт, что нападавший сбежал именно из-за баллончика. Ох, не факт.

– Чего тебе, Вершина? – отозвалась трубка после третьего гудка.

– Лерыч, миленький, ты сегодня на месте или выходные отмечаешь?

– Пока на месте, но уже ухожу, – буркнул криминалист. – Чего тебе приспичило, ночь на дворе.

– Мне… – голос вдруг сорвался.

– Эй, ты там ревешь, что ли?

– Нет. – она сглотнула. – Пока нет. Мне надо… я даже не знаю… экспресс-тест, наверное.

– Какой еще экспресс-тест? На беременность? Так это не ко мне, а в аптеку.

– Лерыч!

– Ох, прости, что-то я не то несу. Что стряслось?

– Меня облили чем-то.

– Чем? Прокисшим кефиром? – на последнем слове Зверев вдруг закашлялся, словно сообразив, что шутить не время.

Но Арине наоборот как будто полегчало:

– Вот именно это и хотелось бы определить, – сообщила она почти спокойно. – Но. Лерыч, это точно не кефир. Оно едкое и глаза щипет.

– Глаза-то целы?

– Да целы, и я цела, только шмотки… Я их в четыре пакета запихала, полиэтилен же вроде ни с чем не реагирует. Посмотришь?

– Живо дуй сюда!

Когда она добралась до здания, которое криминалисты делили с судмедэкспертами, от недавнего ливня остались только несущиеся вдоль бордюров мутные потоки да водяные «мины» в листве.

– Руки сперва покажи! – потребовал Лерыч, бегло осмотрев ее «приношение».

Арина покрутила перед ним ладонями.

– Чисто вроде. Чаю, что ли, себе налей, пока я проверю.

Она наливала уже вторую кружку, когда Зверев, брезгливо морщась, упихал «вещдоки» обратно в пакет и поставил к двери, но спросил:

– Или ты дело будешь возбуждать? Я выкинуть это хотел.

– Какое дело, Лерыч? Кого искать? Или там что-то очень экзотическое? В смысле по химикату найти того, у кого к нему доступ?

– Да ну! Серную кислоту купить или в кабинете химии спереть – не проблема, так же, как азотную, соляную и многие прочие. Даже плавиковая вполне доступна, хотя именно ее на твоих шмотках нет, повезло. Хотя смесь ядреная. В целом скажу: ты, мать, в рубашке родилась. Положим, до лица твой нападающий просто не доплеснул, но вот все остальное… Химические ожоги – та еще радость. Даже уксусом можно как следует шкурку попортить, а у тебя даже ладошки не пострадали.

Он так и сказал – ладошки, и Арина едва не расплакалась. Но удержалась, конечно, объясняя деловито:

– К вечеру похолодало, я флиску надела, а после дождь еще, я зонтик не стала доставать, потому что ветер, неудобно, ветровку натянула поверх, а кулаки в карманах держала, вот и… И еще я поскользнулась на чем-то, меня хорошо так в сторону шатнуло.

– Вот и говорю – повезло. Судя по состоянию шмоток… – он недовольно покрутил головой. – Кто тебя так любит? На хвост кому-то наступила? Что у тебя сейчас в производстве?

– Да ладно тебе! Ничего у меня в производстве. Такого то есть. Тут псих какой-то постарался. Метод-то…

– Метод ревнивых дамочек и – да, влюбленных психов. Слыхала такое новомодное словечко – сталкинг?

– Иди ты!

– Вместе пойдем. Кстати… Тут Оберсдорф бутылку утащил, что ты посмотреть просила. Это у него собственная инициатива, или твое распоряжение?

– Мое. Только не распоряжение, а просьба, практически личная.

– Все с тобой понятно. Опять самодеятельностью занимаешься?

– Лерыч!

– Скажешь, не прав я? Сперва лезешь, куда не просят, а после… Эй, ты чего?

Услыхав «лезешь куда не просят», она вздрогнула. Именно так было написано в той чудовищной смске, что пришла после несчастного случая с Денисом. И именно это шипел тот, кто прошлой осенью бил ее по ребрам тяжелым черным ботинком. Таким же, как у Зверева, твердившего, что удобнее военных ботинок еще никто в мире ничего не придумал. Таких же. Правда, опомнилась она, тот нападавший был тонок и гибок, как леопард, а Лерыч, хоть и худ, похож скорее на отощавшего мамонта.

– Ничего, – улыбнулась она и кашлянула, в горле почему-то пересохло. – Так, голову повело.

– Доиграешься, Вершина! Ты бы все-таки поосторожнее во всяких странностях копалась. Кстати, об осторожности. Может, тебе хоть дежурную машину вызвать? Я-то не автомобилист, сама знаешь.

– Лучше такси, – Арина поежилась, представив себя на зверевском мотоцикле в тонкой футболке. – И, раз уж я здесь, про бутылку скажи, нашел на ней что-нибудь?

– Как не найти, она вся залапана некими господами Крашенинниковым, Жабиным и Бароновым.

– То есть они в базе есть? Зря я их пальцы там на месте снимала?

– Есть-есть. Они же Дохляк, Шнопсель и, внезапно, Барон, все с богатой жизненной историей. Но так, по мелочи все. Хулиганка, карманные кражи и все такое, все давнее. Годится?

– Вполне. Хотя и предсказуемо. И, увы, никуда не ведет.

– Там еще частичный след прямо под горлышком, но, знаешь, совсем частичный. Похоже на край большого пальца, но даже это сугубо предположительно, – зверевский телефон сообщил, что заказанное такси прибыло. – Ну что, двинули? Ты в футболке не замерзнешь?

– Сойдет, – отмахнулась Арина.

До футболки, кстати, «химическая атака» не достала. И вообще, кроме ветровки и свитера ничего вроде не пострадало. Только дома стянув джинсы, Арина увидела на них мелкие темные точечки. Как будто искры от костра летели или краска брызнула. Но это, конечно, была не краска и не искры.

* * *

Марат любил советские фильмы. Нет, не так. Не любил – ценил. Бог весть, со скольки дублей и репетиций снималась та или иная сцена, но каждую можно – и нужно! – было пересматривать чуть не покадрово. Отмечать жесты, мимику, вглядываться и запоминать, запоминать, как легкое движение пальцев или даже моргание придают и сцене, и персонажу глубину. И правдоподобие! Так что ты, зритель, веришь самой искусственной, самой фальшивой конструкции!

Вроде знаменитой сцены с якобы ушедшим в запой Гошей в знаменитом же – и заслуженно знаменитом! – «Москва слезам не верит». Нет, не потому что Баталов недостоверно играл пьяного. Это, в конце концов, условность, некоторые могут почти бесследно употреблять вплоть до падения мордой в салат. А до того – все вроде в порядке. Джентльмен в норме. Но окружающая обстановка! Мама дорогая! Гоша – он кто? Великий слесарь, монтер и мастер на все руки, на которого молится целый институт академиков. Этот самый институт ему отдельной квартиры не выбил? Ладно, пусть. Может, Гоша по благородству отказывался, отдайте нуждающимся. Но поглядите на его комнату – он в этом свинарнике живет? Такой бардак и хаос трехдневным – и даже двухнедельным! – запоем не создается. Такой бедлам создается длительным «наплевать, сойдет». И вот в это «наплевать, сойдет» в исполнении Великого Мастера На Все Руки поверить невозможно. Он что, на работе и у посторонней, в сущности, тетки все подряд чинит, сверлит, прикручивает и налаживает, а у себя дома разводит сущий хлев? Тут играть, тут не играть, тут селедку заворачивали, так, что ли? Воля ваша, так не бывает. Фальшивка. Но вот в чем фокус: так достоверно отыграна и любовно, до мельчайших деталей эта фальшивка обставлена, что неудобных вопросов попросту не возникает.

И это при том, что Баталов – еще не самый великий актер, были и покрупнее. Есть у кого учиться.

Но не сию минуту…

Горлышко скользнуло по краю стакана, и коричневая жидкость выплеснулась на стол. Кто сказал, что коньяк пахнет раздавленными клопами? Да ничего подобного! Нормально пахнет. Хотя он всегда предпочитал виски. Но теперь… Наверное, он уже никогда не сможет пить виски.

Ладонь почему-то была липкой. Тьфу, пакость какая. Откуда бы? Как в студенческие времена, когда кроме как на пиво – на самое дешевое – денег ни на что больше не хватало. Пролитое пиво, подсыхая, так же отвратительно липло. В старых, самых лучших пивоварнях так проверяли качество продукта: разливали на лавку и садились в кожаных штанах. Если лавка приподнималась следом за встающим, пиво считалось отменным. Марат, когда об этом прочитал, моментально понял, что эстетика баварских пивоваров не для него.

Впрочем, это не имело особого значения. Пил он всегда крайне умеренно. Что бы там ни говорили про раскрепощение сознания и вдохновение, даруемые алкоголем, он точно знал – это все самооправдания. Выпивка сбивает любые профессиональные навыки, в том числе и актерские. Выпить немного, когда только подступаешься к роли – да, это неплохо, выученные приемы отступают, как будто забываются, и можно увидеть персонажа практически живьем. Но позже, когда эскиз, будь он хоть самый вдохновенный, должен обрести реальную плоть и кровь – жесты, мимику, интонации – тут алкоголь становится разрушительным, точно ластиком стирая все твои навыки и умения.

Но сейчас именно это ему было и нужно – ластик. Чтобы стереть… все. Навыки и умения никуда не денутся, вспомнятся… потом… Но от мыслей больше никак не спрячешься. М-мыс-сли… м-мюс-сли… смешно. Сейчас в его голове вместо м-мыс-слей – м-мюс-сли. А! Вот почему так липко! Он хотел сделать апельсиновый сок, но выжималка куда-то делась, пришлось выдавливать оранжевый мяч вручную…

Перед глазами появилось что-то белое. И мокрое. Салфетка или полотенце?

– Вы, кажется, хотели руку вытереть.

Марат поднял глаза:

– Вы… вы кто?

– Мы договаривались о встрече.

– До-го-ва-ри-ва-лись? – медленно, почти по слогам выговорил Марат. Язык, хоть и натренированный скороговорками и прочими упражнениями, сейчас слушался плохо.

– Вы обещали мне интервью, – терпеливо объяснил тот, что стоял сверху.

Почему он – сверху? А! Потому что я сижу на полу. Почему – на полу? Не помню… Как он сказал?

– Ин-тер-вю? – ай, какой молодец, выговорил! – Может быть… а какое издание? – это-то он сообразил. Раз при незваном госте нет ни камеры, ни оператора, значит, интервью не для телевидения. И слава богу! Хорош бы он был сейчас в кадре! Даже в фотографическом. Но фотографа этот непонятно кто с собой тоже не привел, вот молодец! Откуда такой взялся? Ответил что-то невнятное: не то «Большой город», не то «Show story». Или это он сам не расслышал? Не только язык заплетается, но и слух подводит. Глаза-то точно: фигура посетителя то расплывается, то вовсе раздваивается.

– Вам бы унитиол по вене пустить, – сказал гость непонятное. – Или хотя бы регидрон и янтарку. хотя бы и перорально.

– Не надо! Не надо мне ничего пускать! Я не хочу!

– Печень свою не жаль? И в голове, небось, туман непроглядный? Не тошнит еще?

– Не тошнит! Пусть туман! Так… лучше. Давайте ваше интри… интер… инветрю… задавайте вопросы, короче.

– Вы ведь нечасто напиваетесь? – допрашивал расплывчатый. – Нет, это я не для интервью, мне на самом деле ваш организм жаль.

– Мне… сейчас… надо. А вы почему… про лекарства…

– Наркологом когда-то был. Надоело, ушел в журналистику, но навыки остались.

Марат потянулся за бутылкой, гость перехватил, Марат потянул вожделенный сосуд к себе… коньяк полился на пол. Не весь, но жалко было – ужас как.

– Что вы наделали! – воскликнул он совсем внятно. От возмущения даже язык заплетаться перестал.

– Я наделал? Впрочем, да, действительно я. Вам бы остановиться.

– Но мне… надо. Надо, понимаете?

Гость зачем-то посмотрел Марату в глаза – очень близко, словно загипнотизировать хотел, пощупал пульс, царапнул ногтем запястье.

– Ай! Вы чего это? Зачем?

Тот не ответил, подумал немного, вытащил из-под мышки довольно пухлый кожаный портфель, а из него – бутылку. Коньячную.

– Прихватил для легкости беседы. Ладно, так уж и быть. Пьете вы, судя по всему, нечасто. От одного запоя точно цирроз не заработаете. И прочий ливер, включая сердце, вполне на уровне. И нервные рефлексы на удивление. Так что пейте, если уж так приспичило. Что ни говори, алкоголь – самый доступный и, если меру знать, самый безобидный из всех известных человечеству транквилизаторов. Не считая физической нагрузки, разумеется. Но вы же сейчас не пойдете штангу тягать или педали крутить? И уговаривать бесполезно?

– Аб… абсолютно.

– Ладно, так хоть присмотрю, чтоб вы до сердечного приступа не допились. А то тоже, знаете, некоторые силу воли кидаются демонстрировать: неделю мужик не просыхает, потом вдруг – баста, говорит, хватит, стоп машина. И, что характерно, нередко так и случается – стоп машина.

– А что, можно допиться до сердечного приступа? И прямо до смерти? – Марат подумал, что, может, он и не виноват, может, у бомжей тех просто сердечки были уже изношенные, не выдержали. То есть он виноват, но – не очень. Так сложилось, что ж теперь.

– Допиться – это вряд ли, – ответил туманный гость. – А вот тяжелый абстинентный синдром, тот да, может и до летального исхода довести.

– На крышу пойдешь? – предложил вдруг Марат, почувствовав к этому незваному (или званому, только забытому?) гостю неожиданное доверие. С ним было… уютно.

– На крышу? – словно бы удивился тот. – Тебе сейчас только по крышам лазить, в таком состоянии.

– Не! Там нормально. Я ж на край не полезу, я что, совсем ку-ку? Душно тут… Пошли? Я тебе такое интре… инветрю дам, все обзавидуются! Все-о-о расскажу! Все-все-все!

– Ладно, пошли, – усмехнулся гость. – А то ведь, если один туда полезешь, не ровен час, сверзишься.

Воскресенье, 26 мая

* * *

От «Косынки», которая обычно помогала худо-бедно собрать мозги в кучу, сегодня толку не было. Даже компьютерная колода, копия той, знакомой с детства, почти раздражала. И каракули на белом листе никак не желали складываться не то что в схему, а хотя бы в ее подобие. Вот куда ведет эта стрелочка? К этому квадратику? Или к тому кружочку? Или вовсе никуда?

Театр. Все не то, все невзаправду. Нарисованные улыбки. Заученные жесты. Не люди – роли. Персонажи.

Или вот да, карты в колоде. Если колода сложена правильно, сойдется любой, даже самый заковыристый пасьянс. А если стасована случайным образом – тут уж как повезет. Эта колода, конечно, перепутана. И карты лежат рубашкой вверх. Думаешь, там семерка пик, а там валет червей. Или туз. Или вовсе джокер.

Мертвая костюмерша в петле.

Мальчик Марат, которого девушка с редким именем Иллария заметила незадолго перед смертью костюмерши. За неделю до того. Как? Ведь Марат утверждает, что был в это время на съемках. Вернулся накануне той эксгумации. Утверждает. Врет? Не обязательно. Лара могла перепутать день, разве нет? Что ей соседкины посетители? До того ли ей сейчас? Но и Марат мог ненадолго сорваться с этих самых съемок, всего-то четыреста километров, не Бразилия какая-нибудь.

Марат. Он клянется, что никогда у Нины Игоревны дома не бывал. И он же клянется, что не трогал могилу своего «отца». Отца или?

Пустая могила.

Акушерка, которая знала про повесившуюся костюмершу что-то важное. Нет, не про костюмершу – она же «вовсе ее не знала», да – но что-то ей было известно. Что?! Важно ли, что она – акушерка? Да еще в том самом роддоме, где появился на свет Марат Гусев, а два года спустя – Камилла Шумилина. Случайно ли Нина Игоревна звонила Стрешневой именно шестого мая? И ведь та готова была уже поделиться своим знанием, но… как говорил известный герой, беда не в том, что человек смертен, беда в том, что он внезапно смертен. Теперь Стрешнева ничего уже не расскажет.

И напарница ее бессменная ничего не расскажет. Иллария. Забавное совпадение. Хотя ничего забавного во всем этом «пасьянсе» нет.

Мертвая алкоголичка, взахлеб твердившая соседке про «новую жизнь». Шантаж? Но кого могла шантажировать эта нищая, опустившаяся ниже некуда бывшая красавица? А точно ли – красавица? Мало ли что участковый помнит, он младше был, вот и глядел восторженно. Была бы красоткой, в квартире нашлись бы старые фотографии.

Допившиеся до смерти кладбищенские бомжи – весьма вероятно, те самые, что помогали воровать шумилинский гроб. Вот эта стрелочка – точно в никуда. Нет тела – нет дела.

Вонючий «свидетель», который клянется, что никто из местной гопоты Стрешневу не трогал. Не мог тронуть! Значит, залетные поработали? Обидно. Залетных – не найдешь. А если найдешь – что они скажут? И какие такие залетные после успешного грабежа сбрасывают добычу в мусорный контейнер? Разве что сумасшедшие… Сумасшедшие, как та клетчатая тетка…

Вдова мертвого актера, которую наперебой копируют его фанатки. Зачем она звонила в следственный комитет, зачем ей было нужно, чтобы с ней кто-то побеседовал? Она ведь не верит, что Марат мог участвовать в осквернении могилы. Говорит, что не верит. А в то, что он – сын ее покойного мужа, как раз – верит. Как минимум, не исключает такую возможность. И это ее почему-то не возмущает.

Вот дочка его Камилла наоборот – ненавидит Марата и на всех перекрестках клеймит самозванцем. Что это? Профессиональная обида или дочерняя ревность. Камилла… еще одно редкое имя. Дурацкая нынче мода.

Муж этой Камиллы – весь насквозь искусственный. Игорь, понимаете ли, Петрович Глухов. Вот именно – Глухов. Ни тебе соцсетей, ни тебе журналистских расследований. Глухо, как в танке. Прилетел на эксгумацию, подержал супругу за ручку и улетел обратно, в Швецию. Карлсон, чтоб его! Банкир, туды его в качель! Нынче каждый операционист себя банкиром называет. Но полет из Швеции и назад зафиксирован, вряд ли простой клерк, как минимум начальник отдела. Что ж он не остался опечаленную Камиллочку утешать? Работа пуще неволи? Или алиби себе обеспечивал?

Полина, посвятившая себя семье Шумилиных и потому ненавидящая Марата до скрежета зубовного Могла соврать, что видела, как он по кладбищу шарашился? Легче легкого. Но могла и не соврать. Вот только информации в ее, мягко выражаясь, показаниях – с гулькин нос.

И в довершении всего – этот, чтоб его, писатель! Который, извольте радоваться, в ужасе от того, что жизнь реализует его сюжеты. Но сам ужас его… странный. Похожий на восторг. Ужасается и наслаждается одновременно. Сумасшедший? Впрочем, все писатели немного сумасшедшие. Работа такая. Очень хочет прославиться. Он лучше всех подходит на роль джокера. Но скорее всего – он даже не двойка. Просто карта из другой колоды. Если не вовсе ладья, к примеру. Или камера наблюдения на потолке над игровым столом. Еще бы эта «камера» что-нибудь действительно полезное зафиксировала – цены бы ей (ему то есть) не было.

Похожая путаница в какой-то недавно читанной книжке заплеталась вокруг наследства. Дети законные, дети незаконные, любовники, любовницы, родственники, про которых никто не знает, что они – родственники. И серый кардинал, который всю эту гоп-компанию за ниточки дергает.

Вот уж воистину – где имение, а где вода. Марат, кроме как на признание родства, ни на какое наследство не претендует. У покойной костюмерши и вовсе наследников не имеется. Да и какое там наследство? Квартира только. Нет, она могла, конечно, завещать «движимое и недвижимое» лучшим друзьям – Лисиным. Даже если Лара и могла бы наследовать соседке после смерти родителей – зачем ей это? Она – девушка вполне обеспеченная. И даже более чем. Кроме квартиры ей после родителей немало осталось. После отца, точнее. Александр Семенович не имел ни бензоколонок, ни гостиниц, ни, как их там, свечных заводиков. Он был всего лишь бизнес-консультантом. И, судя по всему, очень знающим. Потому что гонорары свои он вкладывал в игру на бирже и тому подобные манипуляции. Помимо кое-какой недвижимости, оставил такой портфель ценных бумаг, что на один лишь доход от акций Лара могла более чем безбедно существовать всю жизнь – еще и внукам бы ее хватило. И правнукам. Дивиденды с акций – милейшая штука, их получаешь, а основной капитал не уменьшается. Красота.

Так что соседкина квартира Ларе точно ни к чему. Она и так богатая наследница. Ну да, деньгами родителей не заменишь, но кто-то точно заметил: в «мерседесе» плакать куда как комфортнее, чем в автобусе. Даже если у Лисина и имелись какие-то еще родственники, прямая наследница – только Лара. Утешится, какие ее годы.

Хотя Камилла, похоже, не утешилась…

Дикое вчерашнее нападение к театральному пасьянсу относилось вряд ли, но как знать.

Какая-то мысль бродила на окраинах сознания – зыбкая, неуловимая, как щучья тень в омуте. Не то что поймать, разглядеть не удается. Вот-вот, еще немного…

Телефонный звонок заставил «щуку» спрятаться в совсем уж дальние углы.

Номер на дисплее был незнакомый, а вот голос Арина узнала сразу:

– Добрый день, Арина Марковна.

– Мы же вроде договорились без отчества, – напомнила она с толикой досады: сгинувшей неведомо куда «щуки» было жаль. – Или мне вас Рубеном Леонтьевичем называть?

– Нет-нет. Просто неловко. Вы фигура известная, а мы тут на земле по мелочи копошимся.

Чего это он кокетничать вздумал? Попросить о чем-то собирается, а самому неловко? Но Арина ему после вчерашнего уж точно должна. Да и вообще хороший дядька, такому услугу оказать даже приятно.

– Рубен, не прибедняйтесь. Где бы мы все были без таких как вы? Точнее, кем бы мы стали? Головой профессора Доуэля? – ее собеседник засмеялся, и Арина подумала, что если бы хоть половина участковых были такими, как этот Рубен, жить было бы куда спокойнее. – Я могу для вас что-то сделать?

Ответ оказался неожиданным:

– Скорее я для вас. Ну… может быть. Помните, вы удивлялись, что в квартире Сулимовой нет ее фотографий? Не знаю, нужны ли они вам или…

– Вы… нашли? – перебила Арина.

– Нашел. Я ж говорил, она двадцать лет назад редкой красавицей была, ну а я… Пацан дворовый, каких на двенадцать дюжина. Еще и младше, так что только мечтал, конечно. Снимок случайный, я его у приятеля когда-то выпросил. Приятель-то уже… впрочем, это не имеет значения. Маринку вырезал, переснял, увеличил, чтоб любоваться. Сейчас-то самому смешно. Ну красотка – но ведь пустышка! Да и сказочной принцессой она мне по малолетству казалась. Моя жена, кстати, красивее, – он опять засмеялся там, в трубке. – Так насчет фотографии – вам она нужна или вы так, для порядка уточняли вчера?

– Наверное, все-таки скорее да, чем нет. Сама не знаю.

– Значит, нужна. Качество очень так себе, но…

– Но это гораздо лучше, чем ничего, – подхватила она, радуясь, что можно бросить и пасьянс, и упрямые загогулины, ради дела же, а не из каприза. – Знаете, я могу, пожалуй, прямо сейчас к вам подъехать… Если это удобно.

– Зачем? – удивился Рубен. – Я ее уже отсканировал, давайте адрес, сразу и перешлю. Ну а если оригинал действительно понадобится, тогда и заберете.

Она продиктовала предупредительному участковому свой электронный адрес, и через минуту в углу экрана ноутбука мигнул конвертик – «у вас новое почтовое сообщение».

Девушка на фотографии на паспортный снимок, тем более на свое позднее – из дела – изображение походила очень и очень отдаленно. Даже на обрезанном снимке было ясно, что она позирует, вон как гордо голову повернула и какую загадочную улыбку изобразила. Да и без позирования – красавица: узкий подбородок, тонкий нос, темные глаза, из-за размытости снимка казавшиеся неправдоподобно огромными. И размытое же облако темных кудрей.

И кто бы мог подумать, что эта вот красотка всего за двадцать лет превратится в развалину, хрупкий подбородок оплывет бесформенной картофелиной, нежные щеки обвиснут брылями, бездонные глаза провалятся, сожмутся в щелочки…

Погоди…

Кто бы мог подумать…

Арина вдруг вспомнила ту фотографию из квартиры Нины Игоревны, сделанную примерно тогда же, когда и этот снимок. Те же два десятка лет назад. Радостно улыбающегося Александра Семеновича можно было бы принять за фермера, плотника или слесаря – ну пусть даже за директора магазина. Небольшого магазина. Кто бы мог подумать, мелькнуло тогда в голове, что вот этот «фермер» практически биржевая «акула»?

Люди на той фотографии смотрели весело, как будто были уверены, что впереди их ждет только хорошее. И даже если возникнут какие-то неприятности – нет ничего, с чем они не справились бы. При том что вокруг солнечно безмятежного островка вовсю бушевали девяностые. А эти трое – смеялись. Но ведь они и в самом деле – справились!

Вот только бетонная плита, летящая с подвернувшегося некстати панелевоза – не та неприятность, с которой можно справиться. Shit happens. И сколько соломки не подстилай, не угадаешь, чем судьба тебя окатит, не убережешься…

Хотя, конечно, к бывшей районной красавице Маринке это не относилось – судьба никаких особенных бед на нее не вываливала, все свои беды красотка создала сама.

Арина задумалась.

Может, она лишнего насочиняла? Память – штука коварная, такие, случается, ошибки подбрасывает, что поверить трудно. Но все же…

Вздохнув, она потянулась к телефону.

Гудки тянулись так бесконечно, что она уже хотела нажать «отбой», но тут в трубке раздалось наконец Ларино «алло». Задыхающееся, словно девушка только что бегом взбежала на свой четвертый этаж.

– Здравствуйте, Лара. Простите. Я, может быть, не вовремя?

– Ничего, – выдохнула та. – Я… занималась. Это… помогает. Только я никак не могла себя в зал вытащить, тяжело с отвычки…

Физические нагрузки – мощные, до второго-третьего-четвертого пота – действительно сжигают практически любые эмоции, это Арина знала отлично. Так же, как и то, что иногда сил нет принять надежное «лекарство». Даже если знаешь, что после пробежки, приседаний или отжиманий тянущая, выламывающая ключицы душевная боль сойдет на нет. Точнее – именно потому что знаешь. Как будто избавление от боли – это предательство. Как будто избавление это избавляет заодно и от надежды на то, что когда-то тучи рассеются, по унылым развалинам запрыгают солнечные зайцы, и способность улыбаться не будет казаться чем-то недостижимым. Как будто боль – это необходимая плата за… За что? И – кому? Кому лучше от того, что ты хранишь и лелеешь свою боль?

Гессевская Гермина говорила очень правильно: «Если хочешь вешаться – так вешайся. А если почему-то этого сделать не можешь – значит, продолжай жить и тогда уж думай только о жизни».

Например, о паузе в телефонном разговоре. Который ты, Арина, сама же затеяла. Ну-ка соберись.

Она собралась. Вздохнула, откашлялась:

– Лара, мне нужно вас спросить про Нину Игоревну.

– Конечно. Правда, я вроде все уже рассказала, и вообще мало что знаю, но пожалуйста.

– Она незадолго до смерти звонила некоей Татьяне Ильиничне Стрешневой.

– Кто это? – в голосе звучало равнодушие, едва прикрытое тоненькой пленочкой удивления.

– Это я вас хотела спросить. Потому что… – Арина хотела было сказать, что звонила Нина Игоревна в день рождения Лары, но осеклась. – Неважно.

– А по номеру нельзя определить? Я ведь и правда не очень ее знакомых знаю.

– Похоже, это не ее знакомая была, а вашей мамы. Она акушерка.

– Ну… – Лара немного помолчала. – У мамы вроде была знакомая акушерка. Но, может быть, я ошибаюсь. Может, не акушерка, а массажистка? Не помню.

– Простите, мама вас рожала… нормально? В смысле осложнений и все такое.

– Н-не знаю. Господи, как жаль, что я никогда ни к чему не прислушивалась! Не спрашивала, не замечала… – голос, зазвеневший было, сошел почти до шепота.

– Может, Стрешнева – это акушерка, которая принимала роды? Или они приятельствовали вообще без всякой связи с профессией?

– Может. Но… Я правда не очень в курсе, – голос опять звучал спокойно, не срываясь ни в шепот, ни в близкие слезы. – Вы лучше у нее самой спросите.

– Непременно спрошу, – соврала Арина. – И тогда уж заодно. Вы контактные линзы не носите?

Если Лара и удивилась, ничем этого не выдала, разве что запнулась на секунду:

– Ну… бывает. Только не с диоптриями, а простые, декоративные. У меня зрение нормальное, но это же так прикольно: сегодня блондинка с черными глазами, завтра брюнетка с зелеными, послезавтра рыжая с голубыми. Волосы слишком часто перекрашивать, говорят, вредно, а линзы прикольно.

– Да, конечно, – согласилась Арина и, извинившись еще раз, попрощалась.

Линзы, значит, прикольно… Это бы все объяснило. И можно было бы забыть о сомнениях и сосредоточиться на поиске… погоди, Вершина, на каком еще поиске? Чего ты прицепилась к этому самоубийству? Только потому, что покойная служила в театре? Но бывают же совпадения? Бывают, уныло согласилась Арина с внутренним скептиком, потому что если верить в совпадения, надо увольняться, к черту, из следователей.

Понедельник, 27 мая

* * *

– Душенька, я по тебе прямо соскучился! – заулыбался старый судмедэксперт, завидев Арину на пороге своего кабинета. – Уверен был – прискачет Аринушка выспрашивать, чего с ее, гм, крестницей случилось. А тебя нету и нету. Неужели не интересно?

– Семен Семеныч! Мне-то интересно, только… – она не стала говорить, что другими делами была занята, но потупилась виновато. – Сомневалась, что тело вам доверят, думала, федералы заберут.

– Да чтоб старый Плюшкин просто так добычу выпустил? Мне самому-то разве не интересно было покопаться? Ты, небось, своими глазами на нее взглянуть хочешь?

– А можно?

– Чего ж нельзя. Пошли.

Лицо, с которого Плюшкин откинул простыню, было странного сизого цвета. Арина поднесла было к мертвой щеке ладонь, но дотронуться побоялась. Судмедэксперт сам подтянул ее руку и заставил коснуться пальцами твердой и очень холодной кожи.

– Ты ж иначе не успокоишься. Ладно. Поглядела, убедилась – чего любоваться. Пошли отсюда.

– Но как вам удалось… – Арина не договорила, но он понял.

– Не поверишь, душенька, и стараться не пришлось. Никого, оказывается, наша красавица после смерти не интересует.

– Как это?

– Вот так. Я, грешным делом, тоже не сразу сообразил. Федералы-то почему на нее нацелились?

– Так она знала-то сколько!

– В корень зришь! Только ведь это живая она была – источник информации. А как померла – ушла любовь, завяли помидоры. Бери, Семен Семеныч, как там? На тебе, небоже, чего нам негоже?

– Действительно. Как она хоть умерла-то? Вроде явное же улучшение было.

Плюшкин усмехнулся:

– Ну что тебе, лапонька моя, сказать? В протоколе я написал несчастный случай.

– Что?! Да быть того не может!

– Может-может, чего ты вскинулась. Полупарализованная пациентка неловко повернулась во сне и задохнулась.

– Семен Семеныч! Вы вправду верите, что Адриана сама могла носом в подушку влипнуть и не суметь повернуться? Или все-таки ее этой подушкой кто-то приложил?

– Мое «верю» и «не верю» к протоколу не приложишь. Теоретически – могла. Так же, как младенцы и старики, бывает, во сне от такого же удушья умирают.

– Но…

– Остынь, Арина свет Марковна, а? Не хотелось бы мне с тобой работать.

– В смысле?

– В прямом. Ты лезешь, куда не просят, а после…

Лезешь, куда не просят… Да что же это такое!

– Да, Семен Семеныч, я как-то не сообразила.

– Вот и включи голову. Кто ничего не предпринимал, а как только красавицей нашей федералы заинтересовались, так тут же – хоп, синдром внезапной младенческой смерти.

– Кто-то из заказчиков? Мы с Евой давеча примерно о том же говорили…

– И что, тебе так надо выяснять, кто именно ее на тот свет спровадил?

– Да не особенно. Когда она мертвая, как-то… спокойнее.

– Вот и радуйся. А так, между нами девочками, – он усмехнулся, – я тебе скажу: я и в синдром внезапной детской смерти не верю. Но мало ли во что старый Плюшкин не верит.

– Спасибо, Семен Семеныч.

– Да не за что, душенька. Береги себя.

Уже стоя на пороге кабинета, Арина вдруг обернулась:

– Семен Семеныч, пока я здесь. Ну, как говорится, чтоб два раза не вставать. Так, чисто из любознательности.

– Опять? У тебя любознательность, а старому Плюшкину очередной труп?

– Ну Семен Семеныч!

– Чего надо?

– Вы не можете узнать, кто вскрывал такую Марину Алексеевну Сулимову? Район, если что…

Договорить она не успела:

– Такая… алкоголичка, да? Ну я. А что такое?

– Там… там все в порядке?

Плюшкин, поднявшийся было из своего кресла, чтобы ее проводить, плюхнулся назад. Лицо у него было не слишком довольное:

– Там совершенно очевидное падение с высоты своего роста на фоне алкогольной интоксикации. Проще говоря, напилась дамочка и приложилась головой об угол батареи. Да знаю я, как вы эту формулировку не любите – падение с высоты своего роста. Я и сам к ней скептически отношусь. Но тут дело ясное.

– То есть никто ее не толкал и о батарею головой не бил?

Он немного помолчал, подвигал бровями – поразмышлял.

– Да как тебе сказать… Если рассматривать чисто теоретическую вероятность… Дамочка на момент смерти была сильно не в себе. Около трех промилле – это, чтоб тебе было понятно…

– Да я примерно помню, – перебила Арина. – На этом уровне уже и сам субъект может сознание потерять, и все такое. Тяжелое опьянение, в общем.

– Поскольку дамочка употребляла, судя по состоянию внутренних органов, давно и регулярно, возможны варианты, но, в общем, да, два с половиной, тем паче почти три промилле – это много. Это я к тому, что если ее кто-то и толкал или там взял за волосы и головой об угол приложил, этого не доказать. Ну и бритву Оккама никто еще не отменял. Если нечто выглядит, как утка, плавает, как утка, и крякает, как утка, то это скорее всего утка и есть. Хотя чисто теоретически не исключен вариант прилета инопланетян, которые выглядят точь-в-точь как наши утки. Теоретически возможно, но крайне маловероятно. Так и с этой дамочкой.

– А если это селезень?

– Вершина! Ты вообще когда-нибудь утку и селезня видела? Их даже спьяну не перепутать. У самца оперение яркое, крылья такие… зеленые. А самочка так себе, коричневенькая. От породы зависит, конечно, но в целом у уток половой диморфизм внешне очень ярко проявляется. Но я тебя понял. Что, сомнения обуяли?

– Да не то чтобы… Мстится что-то, сама не знаю.

– Это по какому же поводу эта алкоголичка тебе мстится? Тем паче из чужого района.

– То-то и оно, что ни по какому. Просто когда я ее фотографию увидела, что-то внутри ворохнулось.

– Ворохнулось у нее! Смотри, об эксгумации и повторном вскрытии даже не думай, – эксперт погрозил Арине пальцем.

– Так ее похоронили уже? – спросила она на всякий случай.

– Ну так у нас холодильник, знаешь, не резиновый. А это ж на майские было, на майские жмуриков всегда больше. Подождали, конечно, как положено – не объявятся ли дети или еще какие родственники, но так никто и не объявился.

– Дети? У нее дети были?

– Ну дети не дети, но рожала она точно. Тебе картинки показать? Как выглядит шейка матки у рожавшей женщины в отличие от нерожавшей? Или сама в интернете найдешь?

Арина только вздохнула.

– Так что хотя бы один ребенок должен был иметься, – подытожил Плюшкин.

– Может, мертвого родила? Или сейчас этого уже не узнаешь?

– Может, и мертвого. Тебе-то что? Ох, ну хочешь, я по знакомым позвоню, узнаю, в каком роддоме твоя Сулимова от бремени разрешалась? Тебе-то только по запросу, а мне по старой дружбе не откажут.

– Семен Семеныч, вы – чудо!

– Только ты учти, она могла на собственной кухне родить. Или там в ванной. И выкинуть младенчика. И если я ничего не найду, попробуй поднять старые сводки – что бы там ни говорили, а младенческие трупики у нас не каждый день обнаруживаются. Даже не каждый месяц.

– А если ребенок выжил?

– Тоже в сводках будет. И таких тоже не десятки. Даже если ты за тридцать лет сводки поднимешь…

– Ей тридцать девять было.

– А, да, точно. Значит двадцать лет назад плюс-минус пять. Ну пусть семь, если она совсем в малолетстве родила.

– Нет, Семен Семеныч, не рожала она в малолетстве. Я недавно с одним ее знакомым разговаривала… Кстати, я ж его могу спросить, жили рядом, мог видеть ее беременной.

– Да погоди ты скакать, вот ведь шило в заднице у некоторых. Погоди, пока я по своим каналам поспрошаю, это недолго.

– Пляши, Арина Марковна! – сообщил он минут через десять, не выпуская из руки телефонной трубки.

– Семен Семеныч!

Он махнул на нее рукой, продолжая какой-то разговор:

– И кто? Ясно. Когда? Ну спасибо, уважила… Да что ей сделается, кряхтим понемногу. Вот и зашли бы. Или на дачу давайте, там сейчас красота! Шашлычков там, пирожков Зоя навертит… Ага, давай в конце недели созвонимся…

– Рожала твоя Сулимова двадцать лет назад, – сообщил он, положив наконец трубку. – Роды естественные, в смысле не кесарили ее, ну это я бы и сам тебе сказал, и даже не стимулировали. Родился мальчик. Мертвый.

– Мертвый? – чуть не шепотом переспросила Арина.

– Мертвый. Обвитие пуповины. Реанимационные мероприятия успехом не увенчались.

– Двадцать лет назад?

– На, я все записал, роддом, кто принимал и все такое.

– Спасибо, Семен Семеныч, – закивала Арина, убирая листок во внутренний карман джинсового жилета.

– Кстати, Вершина, хочешь повеселиться?

– Повеселиться?

– Фактик у меня тут один нарисовался. Да не изображай охотничью стойку, для дела этот фактик совершенно бесполезный. Но… неожиданный, да.

– Что такое?

– Я забыл было, ты с этой алкоголичкой мне напомнила. Адриана-то наша – тоже рожала.

– Не может быть! Когда?

– Откуда ж мне знать. Может, десять лет назад, может, двадцать, а может, и тридцать.

– В пятнадцать лет, что ли?

– Марковна, а ты вообще про нее много знаешь?

Арина помотала головой.

– И никто не знал. И я сейчас не только и даже не столько про ее, гм, вторую жизнь. А вообще. Все, что помимо работы – за семью печатями. Может, у нее в паспорте возраст правильный, а может, она вообще не Адриана, а Феофания какая-нибудь. Может, у нее семеро по лавкам остались. А может, так же, как у этой вот Сулимовой, родился мертвый. Или нежизнеспособный. Или, как я сказал, родила в собственной ванной и привет помойным собакам. Или наоборот, в Европе родоразрешилась – и сразу на усыновление. Миллион вариантов. И уже не спросишь.

– И что мне с этой информацией делать?

– Ничего, Вершина. Это я к тому, что темна вода во облацех, и каждый человек – как остров.

– И вы?

– Старый Плюшкин, Марковна, весь тут, со всеми потрохами, – он засмеялся.

«Со всеми потрохами» звучало, пожалуй, немного жутковато.

* * *

Едва добравшись до собственного рабочего места, она схватилась за телефон:

– Стас, ты мог бы ради меня через закон переступить?

– Вершина, чтоб тебя! – возмущение Мишкина было таким жарким, что даже трубка, казалось, обжигала. – Я в отгулах вообще-то, – добавил он чуть спокойнее.

– Стас, ну прости, как-то не сообразила.

– А тебе, как всегда, что-то срочно под хвост попало? Убить кого или как?

– Скорее или как и, в общем, не то чтобы настолько срочно, но…

– Ну возьми Стрелецкого.

– Придется, – вздохнула она.

– А чего так нерадостно? Ты вроде в последнее время неплохо с ним сработалась. Или он с тобой, – Мишкин почему-то засмеялся.

– То-то и оно, Стас, что вроде. Странный он какой-то.

– Странный?

– Замкнутый наглухо.

– Так он тебя боится.

– Ста-ас! Ну что ты несешь?

– А чего ты пристала? Ну замкнутый, и что? Работа страдает? Нет. Так какие проблемы?

– И почему он Ким, если он Игорь?

– Черт его знает. Я, признаться, не вникал. А чего тебе Ким не нравится?

– Да не то чтобы, просто странно.

– Не вижу криминала. Маринка моя вон тоже по паспорту Тамара, а кто ее так зовет? Кроме меня и то под настроение. Ким – нормальный мужик, не сомневайся. А что душа не нараспашку, так я ведь тоже только с виду такой… распахнутый.

На всякий случай Арина попыталась связаться еще и с Молодцовым, но тот был наглухо занят по трем другим делам, так что пришлось звонить Киму. Тот ответил после первого же гудка – словно сидел и ждал ее вызова:

– Слушаю, Арина Марковна!

– Ким, мне надо одну квартиру осмотреть, но…

В трубке хмыкнули:

– Типа в рамках не следственных, а оперативно-розыскных мероприятий? Без бумажек то есть.

– Ну да, – печально подтвердила она. – Нет у меня сейчас оснований в эту квартиру соваться.

Стрелецкий молчал не дольше нескольких секунд:

– В квартиру-то попасть – не фокус. Другой вопрос, что даже если что и обнаружится полезное, изъять не выйдет. Ну это ты и сама знаешь. Что отыскать-то хочешь? Окровавленный топор? Чемодан героина? Шифровальную книгу?

– Если бы я знала! У меня такое ощущение, что девчонке известно куда больше, чем она говорит.

– Девчонке? Это ты про кого? Про актерскую дочку или про соседку той дамы, что повесилась?

– Про соседку.

– И ты рассчитываешь найти девичий дневничок, где все ее тайны?

– Нет, конечно. Мне… посмотреть бы. И, кстати, убедиться, действительно ли она могла видеть, как Марат приходил к Нине Игоревне за неделю до ее смерти.

– А он приходил?

– Лара говорит, что видела. Он клянется, что нет.

– Ну давай посмотрим. Она работает, учится?

– Учится. Сейчас у них зачетная неделя вроде.

– Сейчас явлюсь, проведем рекогносцировку, – скомандовал Ким и отключился.

Арина уже собралась звонить в деканат филфака и притворяться заполошной мамашей, когда появившийся на пороге Стрелецкий положил перед ней смартфон, на котором был открыт официальный университетский сайт:

– Вот тебе расписание зачетной сессии, а тут списки по группам. Как нашу девушку зовут? Лисина Иллария? – уточнил он. – Интересное имя. Ближайший зачет у ее группы завтра, а сегодня консультация. Через два часа. Можно рискнуть. Поиграем в расхитителей гробниц?

– Это она – Лара, так что это она – расхитительница гробниц, а ты…

– А я Индиана Джонс в поисках Ковчега, знаю, слышал уже. Ну что, двинули в адрес?

Они отъехали квартала на три, когда Арина хлопнула себя по лбу:

– Ай, черт!

– Ты чего? Забыла что-то?

– Да кофе хотела купить! Наш, который в комитете, автомат хорошо варит, а то что-то меня после плюшкинских монологов в сон клонит… Или просто не выспалась?

Мишкин на подобную реплику моментально съязвил бы насчет «куда некоторые выходные тратят», но Ким только кивнул, предложив свою версию:

– Или погода меняется.

Хотя после субботнего ливня как установились «плюс двадцать восемь, солнечно, без осадков, ветер слабый до умеренного», так на небо даже облачка вышмыгивали редко-изредка, словно опасались чего-то. И стрелка барометра застыла вертикально, как приклеенная.

Припарковавшись через двор от лисинского дома – нужный подъезд отсюда просматривался как на ладони – опер зачем-то вылез из машины, распорядившись:

– Следи.

– А ты куда?

– Я сейчас.

Смешно, подумала Арина, насколько часто на вопрос о цели – куда? – следует ответ о времени – сейчас, быстро, мигом.

Вернулся Стрелецкий и вправду «мигом»:

– Держи, – в Аринино окно просунулся картонный стакан с нарисованной на боку дымящейся коричневой чашкой.

Усевшись на свое место, Ким высыпал на торпеду несколько сахарных пакетиков:

– Я до сих пор не знаю, сладкий ты пьешь или как. Насчет вкуса не поручусь, но крепость должна быть нормальная. Сахар сама смотри.

– Спасибо, – она чуть носом не зашмыгала, таким трогательным почему-то показался этот картонный стакан.

– Да не за что, – отмахнулся опер. – Хуже нет, говорят, ждать и догонять. А уж ждать, когда носом клюешь, вообще туши свет.

Лара появилась на пороге подъезда, когда до времени консультации оставалось двадцать шесть минут – Арина, нервничая, поминутно смотрела на часы.

– Не торопится твоя красавица, – хмыкнул Ким.

– Мы же не знаем, какие там порядки, может, на консультацию не обязательно тик-в-тик приходить. Не зачет, не экзамен. Пойдем?

– Подождем немного. Вдруг вернется – зачетку забыла или каблук подвернулся.

Каблуки у Лариных босоножек были такие, с каких не навернуться – настоящее искусство. У Арины имелись парадные туфли: каблуки четыре дюйма в сочетании с тридцать шестым размером. Красиво, кто бы спорил, но, вставая на них, она каждый раз чувствовала себя балериной на пуантах, а уж ходить – только под ручку с кем-нибудь.

Лара же цокала своими «копытцами» бодро, уверенно, как эльфийка из романа фэнтези.

– Интересно, она от природы блондинка или крашеная, – заметил вдруг Ким.

– Не приглядывалась, – почти равнодушно ответила Арина, но сердце екнуло от неожиданного совпадения мыслей. – Почему ты вдруг на волосы ее обратил внимание?

– Красиво. Глаза темные, волосы светлые.

– Про глаза я спрашивала, она говорит, линзы разноцветные меняет.

– Ничего так получается, – хмыкнул он и подтолкнул. – Допила кофе? Давай стакан, я выброшу. Выдвигаемся. Теперь хорошо бы, чтоб никто по подъезду не шастал.

– Не должны вроде, там не так много жильцов, и все работают, – сообщила Арина, стараясь прогнать крутившийся в животе адреналиновый холод. Хуже всякого экзамена, ей-богу. Экзаменов-то она как раз никогда не боялась, а такое вот «приключение» заставляло сердце колотиться вспугнутым зайцем. Следователь лезет в чужую квартиру!

Стрелецкий же, если и нервничал, ничем этого не показывал – ну да, он опер, ему такое наверняка привычно – и нужную дверь вскрыл моментально. Ключом, подумала Арина, и то иногда дольше бывает.

– Научишь? – шепнула она, оказавшись в Лариной прихожей.

– Как скажете, леди. Но тут все просто. Повезло с замками, они, наверное, еще Московскую Олимпиаду помнят. Или даже фестиваль молодежи и студентов. Чего искать-то будем?

– Да не искать, – Арина на мгновение задумалась. – Если честно, сама не знаю. Осмотреться бы.

– Типа, может, у нее вся комната увешана фотографиями Шумилина?

– Не удивлюсь. Хотя скорее уж Марата, ей всего двадцать лет, какой Шумилин.

– Уж будто ты намного старше.

– Не намного, но все-таки.

– Ладно, согласен на младшего. Зачем тогда она уверяет, что видела его у своей соседки? Это ж подстава, разве нет?

– Не у соседки, а у ее двери. А подстава… Ну да, но мало ли что там в девичьих мозгах крутится.

– Вроде того что она к нему со всей душой и телом, а он ноль внимания?

– Обычное ведь дело, а?

В первую очередь Арина приникла к глазку: да, соседская дверь была видна отлично. Хорошо бы еще проверить, насколько различим тот, кто возле этой двери стоит, как падает на него свет, но и без такого эксперимента было ясно: за визитерами Нины Игоревны из этой квартиры можно было подглядывать без труда. Значит, Лара не сочинила насчет того, что видела здесь Марата. Хотя и странно немного – зачем ей было подглядывать? Зачем двадцатилетней девчонке подсматривать, кто приходит к пожилой соседке? Случайно разве что. Например, сама кого-то поджидала…

Под ногой что-то слабо хрустнуло. Арина вздрогнула, мысленно выругавшись: аккуратнее надо, балда! Попавшая под ногу расческа оказалась треснувшей посередине. Вздохнув, Арина упаковала ее в пакет.

– Тебе что, ДНК ее нужна? Может, лучше зубную щетку тогда?

– Заметит. И это не ради ДНК, а потому что расческа сломалась.

– А! Ну да. Так девица решит, что та куда-то под шкаф завалилась, а после и забудет, а сломанная может и насторожить.

Квартира была трехкомнатная, на две стороны: две комнаты так же, как квартира костюмерши, выходили на небольшой, очень зеленый сквер с тыльной стороны дома, кухня и соседняя с ней комната – на подъезд.

На кухню Арина заглянула мельком – именно здесь они сидели тогда с Ларой. Кухня как кухня. Просторная, солидная, с «окном» в соседнюю комнату. Невеликим, полметра на метр, не больше, но с широким деревянным «подоконником».

– Это для кухарки, что ли? – повел плечом Стрелецкий.

– Или просто для хозяйки, – не то возразила, не то уточнила Арина. – Если соседнюю комнату предполагалось использовать в качестве столовой, подавать так гораздо удобнее, чем бегать с блюдами через прихожую.

– Особенно на Новый Год.

– Точно. И опять же дополнительный сервировочный столик: составил на него заранее, что нужно – ну там тарелки чистые или еще что – и бери по необходимости.

Сейчас «окно» закрывала ролл-шторка, тоже деревянная. А на «подоконнике», возле вазочки с сухоцветами, громоздилась стопка журналов.

Соседняя комната, если и использовалась как столовая, то редко. Вместо окруженного стульями обеденного стола – задвинутый в угол стол-книжка и разномастные кресла. Здесь легко было как поделить комнату на несколько зон, так и объединить все пространство. Можно всей семьей фильм, к примеру, посмотреть, а можно провести общий вечер, погрузившись каждый в свое занятие – но вечер-то все равно получится семейный!

Дверь напротив была закрыта. Хотя и не заперта. Тяжелые шторы, раскладной угловой диван – очень большой, письменный стол в углу у окна, зеркальные створки шкафа-купе. Видимо, бывшая спальня старших Лисиных, решила Арина, оценив с порога количество пыли и явственно ощутимый здесь душок затхлости.

– Должно быть, девушка с похорон сюда не заходила. И гробы, похоже, именно здесь стояли, – заметил Стрелецкий.

Арина пожала плечами:

– Я не знаю, откуда их хоронили, из дома или из морга. Но да, похоже.

Соседнюю с родительской спальней комнату, последнюю по коридору, явно занимала Лара. Это был словно кусочек совсем другой квартиры: светлой, очень современной. Широкая кровать-чердак с деревянной «изнанкой», компьютерный стол с многочисленными полочками и ячейками сверху и снизу, узкий, но высокий, в потолок, платяной шкаф и рядом огромное, в четверть стены зеркало. Да еще и с укрепленным перед ним станком – не таким длинным, как в настоящем балетном классе, но вполне достаточным для персональных занятий. Справа от зеркала располагалась шведская стенка с турником и нижним упором, из-под нижней ступеньки торчали гантели, а еще правее, в углу у двери громоздилась беговая дорожка.

– Мало ей спортзала… – буркнула Арина, недовольная тем, что ее собственные гантели – трехкилограммовые, поменьше, чем здешние, пылятся под столом.

– Она, небось, еще и фанат здорового питания, – хмыкнул опер. – В этом поколении все это модно стало.

– Ну… все лучше, чем таблетками в ночных клубах закидываться, – опять не то возразила, не то поддержала Арина. – Или чем похлеще…

– Ходу! – Ким вдруг толкнул Арину к полузадернутому легкими расписными занавесками окну между компьютерным столом и гардеробом – резко, так что она едва не упала.

– Куда?

– Уходим, – прошипел он.

И только тут она услышала хлопок входной двери. Черт! Как же это?! Не могла же Лара так скоро вернуться? И куда Стрелецкий ее тащит? За штору, что ли?

За шторой обнаружилась дверь. В этой комнате, выходящей не на подъезд, а на тыльную сторону дома, тоже был балкон. А на балконе…

На балконе имелся откидной стол и два плетеных кресла. Не спрячешься, разве только вниз сигать, на пышную зелень. Четвертый этаж, да еще и высокий, никакая зелень не спасет. Арина почувствовала мерзкую дрожь под коленками. Сейчас Лара – господи, откуда она взялась?! – выйдет на балкон и…

Но Ким уже – в мгновение ока – оказался на перилах, придерживаясь о неровности кирпичной стены, перешагнул на соседний балкон и протянул ей руку:

– Давай, тут близко. Подстрахую.

Ноги дрожали, но деваться было некуда.

На перила она забралась легко. И – замерла. Шагать было страшно. До соседнего балкона – миллион километров! И даже если всего метр – она же не сможет на столько шагнуть! Да еще посередине из стены выпирает пилястр – узкий, но, кажется, непреодолимый! Она не сможет! Она попросту не дотянется, ухнет вниз, ломая ногти и обдираясь о кирпичи… до самого асфальта, узкой полоской окаймляющего дом…

Ким, дотянувшись, крепко прихватил ее сперва за локоть, а потом и вовсе под мышку:

– Давай на меня.

Все было бы проще, если бы не пилястр: если бы не глупый этот выступ, можно было бы распластаться по стене, скользнуть по ней. повинуясь давлению жестких надежных пальцев…

Оказавшись на перилах соседского балкона обеими ногами, Арина вдруг поняла, что спуститься вниз не сможет. Не сумеет отпустить шершавые ребра кирпичей, уже нагретые солнцем…

Подняв руки, Ким – он уже стоял внизу – довольно хамски схватил ее за задницу. Точнее, чуть выше. Крепко схватил. Наверное, теперь уже можно было отпустить мелкую впадинку шва между кирпичами, но пальцы словно свело.

– Можешь падать на меня, я удержу. Да быстрее ты!

Удержать Ким ее, конечно, удержал, но спускаясь – почти падая! – она зацепилась за ребро встроенного в торец балконного ограждения шкафчика. Бедро как будто вспыхнуло, но Арина только зашипела, боясь издать хоть какой-нибудь звук. Что, если Лара сейчас выйдет на свой балкон?

Она изо всех сил вжалась спиной в дверцу неглубокого торцевого шкафчика, подтянула колени к груди, покосилась: Ким принял примерно ту же позу и успокаивающе похлопал ее по руке: мол, так их с соседнего балкона не видно.

– Вот так и вышло, – Ларин голос, показалось Арине, раздался над самой головой. – Посидели под дверью аудитории, является. С какого-то дикого бодуна или что-то в этом роде. Короче, отменила консультацию. И зачем, спрашивается, мы туда приперлись? А главное, на фига она сама-то приперлась? Могла Ветке позвонить, чтоб та нам сообщила.

– Чего?.. Как – при чем? Ну так она староста, ей положено. Дурдом, короче.

Ногу саднило, но, скосив глаза, Арина не увидела ни дыры на джинсах, ни даже кровавого пятна. Значит, просто синяк будет…

* * *

– Повезло, – почти беззвучно выдохнул Ким, когда на соседнем балконе скрипнуло кресло, и после короткого затишья босые ноги прошлепали в комнату. – На сталинках не так уж часто встречаются сдвоенные балконы.

– Это ты называешь сдвоенные?

– Конечно. Шагнул – и готово. Чаще между ними метра по четыре, а то и все шесть. Я-то по карнизу прошел бы, карниз почти в ступню шириной. А ты?

Арина вздохнула, исподтишка разглядывая опера, который не то что не вспотел от эквилибристики, но даже не запыхался:

– И я прошла бы. Ну… скорее всего, прошла бы. Куда деваться-то?

Опер усмехнулся:

– Вот я и говорю – повезло.

– Сперва повезло с замками, потом с конструкцией балконов. То ли мы такие везучие, то ли ждет нас какая-нибудь грандиозная задница.

– Уже не ждет. Или ты считаешь возвращение Лары на задницу не тянет?

– Пожалуй, тянет, – Арина потерла виски: после скачек над пропастью в голове звенело, а перед глазами мельтешили острые яркие точки.

– Вот видишь, – констатировал Ким безмятежно. – Так что все в равновесии. Отдышалась? Пошли внутрь.

– А потом? – Арина вдруг испугалась, как будто в квартире покойной костюмерши ждали в засаде ребята из «собственной безопасности» (следователь лазит в чужую квартиру! уволить с волчьим билетом! или посадить даже, чтоб другим неповадно было) или как минимум жадные до сенсаций журналисты.

– А что – потом? – Ким то ли не понял, то ли сделал вид. – В этой-то квартире ты имеешь полное право находиться – ты следователь, дело о смерти госпожи как ее там в твоем производстве.

– Нины Игоревны Шульги. Нет дела, самоубийство же.

– Ну доследственная проверка по факту насильственной смерти. Имеешь право на повторный осмотр места происшествия.

– Без понятых? Без…

– Вершина, ты чего? – смуглый сухой палец постучал ее по лбу. – Это из тебя стресс так выходит?

– Наверное… Извини.

– Ладно, чего там, – стучать Арину по лбу он перестал, наоборот, погладил вдруг по голове, как маленькую. – Ты молодец. Эльвира бы застонала, что высоты боится, возьмите ее на ручки.

Первая красотка городского, а то и областного следствия Эльвира Глушко вовсе не была такой уж беспомощной ромашкой, но реплика Стрелецкого Арине была приятна, и справедливости ради она заметила:

– Эльвира бы не полезла непонятно зачем и непонятно на каком основании в чужую квартиру.

– Тоже верно, – признал опер. – Пойдем, а? А то девица опять на балкон выскочит, а тут мы такие – здрасьте!

– Ну так если мы имеем право тут находиться…

– И все-таки лишний раз лучше не светиться. Ноги-то как, не дрожат? Держись за меня.

– Черт! – вспомнила вдруг Арина. – Балкон-то мы заперли, когда квартиру осматривали. Этот вот…

– Подумаешь! – фыркнул опер.

На то, чтоб открыть балконную дверь, ему потребовалось секунд десять, если не меньше. Шагнул с разогретого солнцем балкона внутрь – Арина за ним – и сразу сморщился:

– Воняет-то как! Вроде выветриться уже должно было, нет? Тело-то когда увезли, а поди ж ты.

– Ну так и балкон, и окна заперты были. Но да, странно, есть же еще вентиляция.

Ким походил по комнате, поводя узким хрящеватым носом. Даже ноздри раздувались, как будто принюхивался.

Оказалось, и впрямь принюхивался:

– Отсюда несет, – констатировал он, наклонившись над валяющимся на боку стулом.

Арина, присев рядом на корточки, нагнулась, едва не уткнувшись носом в обивку. Совершенно сухую, конечно, но на темной ткани виднелся едва заметный белесый ободок. Так бывает, если что-то прольешь: пятна может и не остаться, а граница чистого и запачканного – будет.

– Ким, это действительно очень странно.

– И то. – он вытянул откуда-то из-за пазухи пару резиновых перчаток, одну сунул Арине, другую натянул сам. – Получается, она сперва обделалась, а после повесилась, что ли?

– Вот именно, – она вспомнила вдруг, как Мирская раздраженно объясняла «нежному» участковому сержанту про предсмертные процессы. – Понятно, что при асфиксии сфинктеры расслабляются, но чтобы до? От страха, что ли? И мне как-то трудно представить, чтобы человек с мокрыми штанами ничего по этому поводу бы не предпринял.

– Ну, может, она штаны-то поменяла. А то, что мы имели при осмотре – это уже вторая порция.

– Черт, не помню: при осмотре в стиральной машине или еще где грязные панталоны не обнаруживались?

– Вроде нет, я протокол читал. Но могли быть.

– Потому что…

– Потому что, – подхватил Стрелецкий, – если бы ее сперва на стуле придушили, а после вздернули, неужели судмедэксперты бы этого не увидели?

– Увидели бы. Странгуляционная борозда была бы двойная.

– А если опоить чем-то, чтоб сопротивляться не могла, и сразу в петле поднимать…

– …то в крови остались бы следы снотворного или чем там еще можно вырубить, – продолжила Арина. – А человека в сознании так просто не вздернешь.

– Тем более, что дама была не дюймовочка.

– Угу. Девяносто два кило, – вспомнила Арина и полезла в рюкзак за дежурной папкой. – Так. Сиденье стула надо изымать. Может, это вообще старое пятно. Например, от чая, а мы уже нафантазировали.

– Но от этого пятна воняет сильнее всего, старое оно или нет, и воняет очень конкретными субстанциями, отнюдь не чаем, – констатировал опер и повернулся к копавшейся на стеллаже Арине:

– Чего ты там ищешь?

– Тут фотография была, я изымать не стала, ибо незачем, а сейчас вдруг вспомнилось. Вот тут, если книги раздвинуть, рамка виднеется. Вот, смотри.

Фотография была на месте.

Трое на фоне дачной зелени улыбались открыто и заразительно, очень похоже. Да они, пожалуй, и были чем-то неуловимо похожи друг на друга, по крайней мере глаза у всех соперничали яркостью с полоской синевы по верхнему краю снимка, а зубы сияли той же белизной, что буйно цветущая рядом черемуха.

– И что? Это хозяйка квартиры лет двадцать, двадцать пять назад, а с ней кто?

– Насколько я понимаю, это родители той девочки-соседки.

– И что? Удивляешься, что снимок не стоял на полке, а был между книгами спрятан?

Арина покачала головой:

– Это-то как раз понятно, сама Нина Игоревна и убрала, думаю, с глаз долой. Когда Лисины погибли, ей тяжело было на этот кадр глазами натыкаться, больно. Вот и сунула между книг. Я про другое. У тебя нет ощущения, что снимок неправильный?

– Так давай у нее и спросим, – предложил Стрелецкий, странно, неуместно прищурившись. – Или тебе тут еще что-то нужно?

– Черт его знает. Вроде нет. Пойдем. Ты дверь сумеешь запереть? Тут не английский замок, то есть не захлопывается, а…

– Не проблема.

Ему даже с отмычкой возиться не пришлось: в углу прихожей, за вешалкой, обнаружился крючок, на котором болталась запасная связка ключей.

Обновив сорванную, когда они выходили, печать на двери Нины Игоревны, Арина решительно позвонила в соседнюю квартиру.

Лара открыла, не спрашивая «кто там». То ли в глазок посмотрела, то ли ждала кого-то. Во всяком случае, еще и переодеться не успела, только босоножки свои на бесконечных каблуках скинула.

– Лара, простите за беспокойство, вот, посмотрите, пожалуйста, – Арина протянула девушке фотографию.

– Откуда это у вас?

Она переводила взгляд с фотографии на Арину и опять на снимок. Как будто привидение увидела. Испуг был настоящим, не наигранным.

– Вам знаком этот снимок?

Лара вздрогнула и, словно кто-то сказал «отомри», моргнула, нахмурилась, покачала головой:

– Именно этот? Кажется, такой был в альбоме у мамы, только…

– Только – что? Почему вы так удивились, когда снимок этот увидели?

– Удивилась? Да, верно… Понимаете… У меня ведь ни одной их старой фотографии не осталось. Был альбом целый, тетя Нина собиралась ему обложку обновить, потом авария эта… Я хотела спросить, но как-то неловко было. А вы нашли тот альбом?

Арина помотала головой. Конечно, осмотр соседской квартиры был не настолько тщательным, как бывают обыски после, к примеру, убийства, но и альбом – не иголка. Был бы – заметили бы, когда искали что-нибудь вроде записных книжек. Вряд ли хозяйка прятала его как-то особенно старательно, она же с ним работать собиралась. Можно, конечно, и еще поискать, но скорее всего, альбома в той квартире нет.

– Нет, не нашли, – коротко сообщила она.

Девушка вздохнула:

– Жаль. Может, вы хотя бы этот снимок мне отдадите? – она протянула руку – робко, неуверенно, как будто блестящая рамка с улыбающимися людьми могла ее укусить. Или вовсе исчезнуть.

– Почему нет, отдадим, конечно. Но не сейчас, понимаете? – Арина отвела фотографию от тонких пальцев, убрала в прозрачный файл, а тот сунула в дежурную папку, которая, в свою очередь, отправилась в задний карман рюкзака. Лара наблюдала за ее манипуляциями, затаив дыхание. – И еще, – добавила Арина, застегнув наконец все кнопки и все молнии на рюкзачном теле. – Вы не могли бы завтра ко мне в следственный комитет подойти?

Лара опустила руку, посмотрела на нее слегка удивленно. как на чужую, пошевелила зачем-то пальцами, тряхнула коротко головой – отмерла:

– А… что такое? Зачем? Я же не знаю ничего.

– Вы мне так толком и не рассказали про Гусева. Ну что вы его видели у Нины Игоревны незадолго до ее смерти. Мне нужны официальные ваши показания.

– А вы думаете он как-то сумел… да нет, не может быть!

– Я ничего не думаю. Но все детали нужно прояснить. Понимаете?

– Ну… да, конечно. Я понимаю.

Попрощавшись с Ларой, они все-таки вернулись в квартиру костюмерши. Проверили еще раз все стеллажи, все шкафы и шкафчики, в том числе кухонные, Стрелецкий даже на антресолях пошарил.

Никаких альбомов с фотографиями в квартире не было. Ни одного.

* * *

– А, чтоб тебя!

Человек и ворона шарахнулись в разные стороны. Человек пошатнулся, но удержался, схватившись за торчащую из стенки вентиляционного короба железяку. Если бы свалился, подумала ворона, отскакивая за наклонную крышу чердачного окна, был бы обед. Хороший был бы обед! Она никогда не пробовала мертвечины. Откуда городской-то вороне? Да только не свалится же, крыша плоская, как тротуар. Даже спьяну не сверзишься. А этот еще и не пьян. Пьяные опасны, это она знала. А может, и пьян, отсюда не понять. Не понять даже, тот ли это верзила, что время от времени вылезает на крышу и в небо глядит – чего на него глядеть-то? Или другой? А и ладно, обед у нее есть. Отличная связка из двух свиных ребер и куча мяса промеж них. Еле дотащила. Теперь надо забиться подальше да поглубже и можно поесть спокойно. Человек не помешает, люди не отнимают еду у ворон. Разве что вовсе с ума сошел. Вон, сам с собой разговаривает.

– Ты чего-то совсем уж не в себе.

– А ты мне кто? Нянька, что ли?

– Я тебе, мил друг, главный партнер.

– Зачем?

– Чего – зачем? Зачем тебе партнер? Да кому ты без меня нужен будешь?

– Нужен! Я не могу! Я в полицию пойду! Пусть…

– Да кто тебя слушать станет? Ты же никто! Мразь, подонок, ублюдок… – говоривший вдруг рассмеялся, странно после ругательств-то.

– Заткнись! Это все ты! Я не хотел! Я не хотел так! Я думал, им просто память отшибет! Я даже не знал, что они умерли! А они начали ко мне приходить! Я их вижу!

– Может, хватит себя накручивать? В полицию он собрался, дурак. Все отлично.

– Зачем все это?

– Так отлично же вышло! Скандал на весь мир, практически сенсация.

– Отлично вышло! – это прозвучало совсем рядом, так что ворона едва не выронила только что отклеванный кусочек мяса.

Вот еще! Неловко, вприпрыжку, она оттащила свою недоеденную добычу подальше, за выпирающий из крыши непонятный короб, за которым громоздилась непонятная куча тряпья, от которой пахло совсем не тряпьем, а так, как пахнут некоторые блестящие коробки в мусорном баке. Или вот еще пластиковые флаконы. Дрянной запах, совсем несъедобный. И не тряпье это вовсе, а еще один человек. Да что ж это за невезение-то! Ворона потащила свою добычу еще дальше.

И не видела, как темная фигура, на мгновение застыв на фоне бледного, как всегда в городе, ночного неба, полетела вниз.

Вторник, 28 мая

* * *

Включив запись, Арина произнесла все положенные формулы и повторила:

– Значит, Иллария Александровна Лисина… Красивое имя. Редкое… Не знаете, почему вас так назвали?

– Красивое имя, – повторила Лара не то с недоумением, не то с испугом.

Арина решила, что – с испугом.

– Действительно, красивое. И – редкое. Очень редкое. У нас на весь город, то есть чуть не на полтора миллиона населения, Илларий всего четверо. Было пять. Иллария Трофимовна Максимович умерла чуть меньше полугода назад. Это не в ее честь вас назвали?

– Почему это?

– Иллария Трофимовна заведовала родильным отделением областной больницы, раньше это был роддом номер три. Вы ведь именно там на свет появились. И роды у вашей мамы принимала именно Иллария Трофимовна. Удивительное совпадение, вы не находите? Или не совпадение?

– Может, и так. Мне откуда знать!

– А мне кажется, все вы знаете, – Арина улыбнулась, внимательно разглядывая сидящую напротив девушку.

Глаза у нее были все-таки карие. Очень темные, блестящие. Как переспелые вишни. Вот что смутило Арину в том снимке из квартиры покойной костюмерши: глаза старших Лисиных. Веселые, ярко-голубые, как видный над садовой зеленью кусочек неба. Голубые! А у Лары – темные. Будь наоборот, еще возможны были бы варианты: светлые глаза – ген рецессивный, так что у темноглазых родителей теоретически может родиться голубоглазый ребенок. Но не наоборот! Какие там линзы! Нет там никаких линз!

– Лара, вы приемная?

– Что? Почему вы… Да нет же! – девушка явно растерялась.

Неужели и вправду – не ожидала таких вопросов? Неужели думала, что никто до ее тайн не докопается? А ведь похоже, и впрямь именно так она и думала.

– Тогда, простите, быть может, ваш отец не был вашим отцом?

– Да как вы смеете!

Арина едва заметно усмехнулась. Тут Лара была права. Хранила ли Валентина Максимовна Лисина верность своему супругу, вопрос открытый. Но похожа-то Лара не на какого-то неведомого «проезжего молодца», а на фотографию Марины Сулимовой в молодости. И как похожа! Было бы забавно, если бы Лисин-старший с Мариной Сулимовой погуливал. Но – вряд ли. Очень и очень вряд ли. Так гулять, чтоб жена и любовница родили чуть не одновременно? С интервалом в полчаса. Нет, не тот персонаж.

– Кстати, Иллария Трофимовна Максимович как практикующий акушер почти тридцать лет работала в постоянной связке с Татьяной Ильиничной Стрешневой. Той самой, которой звонила ваша соседка незадолго до своего… до своей смерти. Помните, я вас спрашивала?

– Я вам уже сказала, что не в курсе, с кем Нина Игоревна дружила.

– Она с Татьяной Ильиничной не дружила, – сообщила Арина равнодушно. – Более того, они даже знакомы не были. А звонила она ей точнехонько в ваш день рождения. Почему бы это? Вы ведь слышали тот разговор, да? И совсем испугались. Думали, раз Сулимова мертва, никто ничего никогда не узнает.

– К-какая еще… Сулимова?

– Да бросьте! Вы же к ней в гости приходили. Хотя сперва-то она к вам. То есть сначала к вашим родителям, а когда они погибли – к вам лично. И фотографии, наверное, свои старые показывала, да? Вы ведь почти что одно лицо. Правда, она за двадцать лет превратилась в полную развалину, но когда-то… Только странно: почему у нее ни единого снимка дома не нашлось? Удивительно даже. Невозможно поверить, чтоб бывшая красотка уничтожила все свидетельства когдатошнего своего великолепия. Как же под настроение не вспомнить о былом?

– Откуда мне знать про всякую алкоголичку?

– А откуда вы знаете, что она – алкоголичка?

– Вы сами сказали – развалина.

– Это может означать что угодно: от диабета и полиартрита до онкологии. Но вам ли не знать, что Сулимова сейчас собой представляла. Алкоголичка конченная, тут вы правы. Но знаете, Лара, что у меня в голове не укладывается?

Девушка молчала.

– Марина Сулимова, конечно, та еще штучка… была. Что щелкнуло в ее пропитых мозгах, почему вдруг она решила разыскать рожденного когда-то ребенка – сейчас не спросишь. Но уж точно не материнские чувства проснулись. Денег ей захотелось. Кто в роддоме ей помог, я не знаю. Точно не Максимович и не напарница ее бессменная. А вот разговорить кого-то из санитарок она вполне могла. Выясним. Главное, она явилась к вашим родителям, шантажировать их вздумала, денег за молчание требовать. А вы это услышали. И ничего бы не было, Александр Семенович был явно не тот человек, которого можно шантажировать. Но пока они думали, как бы помягче вам рассказать об обстоятельствах вашего появления на свет – все берегли вас, ранить боялись… И тут случилась та авария. И вы остались… в растерянности. А потом Сулимова явилась уже к вам, правильно? И даже деньгами вы не могли купить спокойной жизни: Сулимова же по пьяному делу могла проговориться кому-то, а главное – ей втемяшилось восстановить, так сказать, семью, заключить в объятия потерянную когда-то дочь. И значит, нужно было от нее, со всеми ее выдумками и тараканами, избавиться. Горе после смерти родителей, шантаж, паника. В некотором смысле вас можно даже понять. Но Нина-то Игоревна! Вы же выросли чуть ли не на руках у нее. Я не верю, что она могла вас шантажировать. Совсем на нее не похоже. Но вы испугались, да? Когда услышали, как она в день вашего рождения звонит Стрешневой, как до того каждый год той звонила ваша мама, вы услышали и поняли, что она – тоже знает. На самом-то деле в этом не было для вас никакой опасности, но вы – испугались. А после… после Сулимовой было уже легче.

– Что вы несете?

– Поскольку Нина Игоревна в театре служила, вы сочинили визит к ней Марата Гусева. Чтоб даже если заподозрят инсценировку самоубийства, связали ее смерть с историей вокруг Шумилина покойного, а вы бы остались вне подозрений. Только на душе у вас все равно тревожно было: а ну как проверят звонки Нины Игоревны, спросят акушерку: зачем ей костюмерша звонила? Тем более, убить ее было гораздо проще, чем соседку вашу. И физически, и… морально. Татьяна Ильинична вам была… никто. Хотя вы ей жизнью обязаны, как ни посмотри. И вообще жизнью, и – той, что у вас есть. Кем бы вы сейчас были, если бы росли у Сулимовой? Попрошайкой? Побродяжкой? Или что похуже? Или вовсе от наркоты загибались бы, за дозу под кого попало готовы были бы лечь?

– Вы… вы меня оскорбляете!

– Уж будто вас можно оскорбить.

– Вы ничего не докажете!

– Да ладно! Тоже мне, бином Ньютона. Когда знаешь, что именно нужно искать, остаются так, технические подробности. И их, скажу вам честно, довольно много. Я даже задерживать вас пока не стану. Подписку о невыезде только возьму и гуляйте.

– Вы… вы меня… отпускаете?

– А вам в камеру хочется? Что вас так удивляет? Мне надо бояться, что вы сбежите? Да ладно! Куда вам деваться? Вам наследство нужно оформлять, а это дело небыстрое. Родителей-то своих вы не убивали, так что деньги при вас останутся. Самое страшно, что все это – зря. Вы и так ничем не рисковали. Подумаешь, не было официального удочерения, всегда можно сказать, что оно было, но документы утрачены. Или еще что-нибудь в этом роде выдумать. Ведь по всем существующим документам Лисины значатся вашими родителями. Так что адвокатов себе сможете позволить самых лучших.

* * *

– Не сбежит? – Пахомов потер переносицу.

Жест появился у полковника юстиции не так давно. И тени под глазами все заметнее, как будто он ночами не спит.

Арине начальника было жалко, хоть бы чем-то помочь – да чем тут поможешь? Сына избаловал в память о покойной жене, вот и вырос… не оборотень в погонах, но близко к тому. В общем, что выросло, то выросло. Одно слово – Сынок. Эльвира, первая красавица городского следствия и вечная пассия Пахомова младшего сперва ходила мрачнее ноябрьской тучи, но в последние пару недель как-то повеселела, словно решив что-то для себя. И то сказать: зачем ей любовник, которого папа прикрывать и продвигать перестал? Впрочем, перестал или нет, дело темное. Ева помалкивала: о том, что младшего перевели в другой район, все знают, а прочее сплетни, не приставайте. Арина отвела взгляд – словно Пахомов по глазам мог прочитать ее мысли – и затараторила:

– Куда она сбежит? Оформление наследства – дело не одного дня. Я узнавала, там процесс еще… в процессе. Она пока что голая, босая, без жилья, без денег почти, куда ей деваться?

– Из-за наследства, значит?

– Да больше из-за глупости, Пал Шайдарович.

– Три трупа – из-за глупости?

– Насчет первого неясно. То есть ясно, но вряд ли докажем.

– Это насчет биологической матери?

– Ну да. Сулимова и Лисина рожали одновременно, и одна родила здоровенькую девочку, хотя ненавидела этого ребенка всеми фибрами, зачем ей такая обуза, а у Лисиной мальчик умер в родах – а она-то мечтала! Ну и вот: Лисина в истерике, Сулимова, в общем, тоже – заберите этого ребенка, отвалите от меня! Дежурная бригада – Иллария Трофимовна Максимович и Татьяна Ильинична Стрешнева – поглядела на это дело, ясно было, что Сулимова отказ напишет, дальше Дом малютки и так далее. И зачем эта официальная морока. Акушерка Лисиной, видно, и предложила – как будто не всерьез, мол, вот бы вас поменять. Ну и поменяли. Сулимовой записали мертворожденного мальчика, а Лисиной девочку.

– А если бы Лисины сейчас живы были?

– А ничего бы и не было. Рассказали бы Ларе, ну, может, отправили бы ее доучиваться куда подальше, чтоб у так называемой мамаши, кроме собственной болтологии, ничего не было. На такое даже самые желтые журналисты уже не покупаются. Но когда после похорон к Ларе явилась, так сказать, родная маменька, девчонка впала в панику: родители погибли, а тут выходит, что она им никто? То есть – не наследница!

– Но это же глупость.

– Глупость. Но Сулимова, видно, пригрозила всем рассказать эту историю – дескать, сейчас быстренько ДНК твою проверят, и где ты будешь?

– Девчонка ее убила? Или та все-таки сама?

– Скорее первое. Если бы второе, у Лары духу бы не хватило на все последующее.

– Как доказывать-то будешь?

– Прежде всего повторный осмотр квартиры Сулимовой.

– Биологической матери?

– Точно так. На отпечатки не рассчитываю, а вот ДНК девушкина вполне могла там остаться.

– А сроки?

– Не так уж много времени прошло. Правда, присутствие Лары в той квартире убийства не доказывает. Но Шульгу и Стрешневу, думаю, привязать к ней все-таки получится. У соседки в квартире деталь любопытная имеется. В виде стула, который неоспоримо доказывает, что самоубийство – имитация.

– Упал не в ту сторону?

– О нет. Все смешнее. Ну или страшнее. Все же теперь умные стали, про отпечатки пальцев знают. И если бы только про отпечатки. Лара, попив с соседкой чаю, придушила ее пакетом полиэтиленовым. И только после этого надела на нее петлю и подняла. Чтоб странгуляционная борозда единственная была.

– Тяжеловато…

– Ну… как посмотреть. Нина Игоревна была, конечно, дама корпулентная, девяносто кило, но Лара, при всей своей внешней хрупкости, девушка спортивная, сил ей хватало. а крюк от люстры – это готовый блок. Но дело не в этом. Я про стул. Когда она соседку придушила, у той, как полагается, сфинктеры расслабились. А поскольку она в это время сидела…

– Пятно на стуле.

– Точно. Необъяснимое, если это самоповешение. И закономерное, если асфиксия случилась раньше, чем дама угодила в петлю. Мы при первом осмотре это прозевали, там такое амбре стояло, хоть топор вешай, а стул темный, пятна не видно. Да и не приглядывались особенно-то, явное ж самоубийство.

– И дверь, говорят, на цепочке была.

– Была. Но там от балкона до балкона метра полтора, не больше. Можно перешагнуть, – Арина запнулась, испугавшись, что ППШ сейчас спросит про их с Кимом ковбойские прыжки по запертым квартирам, спросит просто потому что он знал все и всегда. Но – пронесло. Промолчал. И она продолжала почти радостно. – Не волнуйтесь, Пал Шайдарович, наверняка и еще что-нибудь найдем. Ясно, что девушкины следы в комнате ничего не доказывают – заходила в гости, чай пила и все такое прочее. Но я почти уверена, что будут ее следы – на той самой веревке.

– Перчатки…

– Перчатки – это в процессе. Но она же эту веревку покупала! И уж точно не в перчатках. Май на дворе, какие перчатки! И потертости на веревке должны иметься, когда Лара тело поднимала. Это у нас второе убийство. По третьему необходимо тщательное обследование одежды покойной акушерки. Ее ж не только по голове ударили, но и придушили. И, раз на шее следов нет, значит, опять пакет. Есть немалая вероятность, что Лара к ней прижалась.

– Или выбросила все.

– Одежку, в которой на Стрешневу напала? Может, и выбросила, а может, не догадалась. А может, на Стрешневской одежде волосок или кожная чешуйка отыщется. Не в костюме же химзащиты Ларочка ее подстерегала. Ну и телефон опять же. Вряд ли на нем после мусорного бака и бомжовых лап много осталось, но чем черт не шутит.

– Отпираться станет.

– Поначалу конечно. Но девка-то не так чтобы кремень. Может, и признание получить удастся. Поглядим, кто там в адвокатах проявится. Ей же единственное, на что имеет смысл упирать – временный съезд крыши на почве гибели родителей.

– Кстати, о родителях. Что по Шумилину?

– Пока не густо. С одной стороны, дело вроде ясное, но… сомневаюсь я.

– Как обычно. Ладно, иди работай. И… Что у тебя со Стрелецким?

– В каком смысле?

– Что-то ты теперь только с ним и работаешь. Раньше все Мишкин да Молодцов, а теперь что?

– Мишкин неделю гуляет, а Иван Сергеич… Не знаю, как ни позвоню, вечно занят.

– Вот как? Ты поосторожнее там. Опера – они, знаешь, их близко нельзя подпускать.

– Павел Шайдарович! Я же… У меня же…

– Да знаю я! – с досадой перебил он. – Потому и говорю – поаккуратнее.

Про Дениса ППШ знал, конечно. Все знали. С-следственый комитет, чтоб его. Спасибо, хоть сочувствие не рвались выражать. И без того тошно было. Но… Стрелецкий? Арине было так неловко от этого странного разговора, что телефонную трель она восприняла как спасение. Звонил Оберсдорф, и она переключилась на громкую связь.

– Говори, Левушка.

– Нашел я твою бутылку, Вершина, – деловито начал тот. – Куплена в «Ленте», – он оттарабанил адрес, дату и время.

За неделю до скандальной эксгумации, отметила мысленно Арина.

– Куплено было, если чек поднимать, три бутылки…

– Точно три?!

– Ну тебе не угодишь, – обиженно буркнул Оберсдорф. – Тогда я тебе ничего больше не скажу!

Пахомов, внимательно слушавший их перепалку, усмехнулся.

– Левушка! – чуть не завопила Арина. – Какое там «не угодишь», наоборот! Все тютелька в тютельку!

– Правда, оплата произведена наличными…

Голос Оберсдорфа почти звенел от плохо скрываемого торжества, и Арина подала нужную реплику:

– Но ты у нас гений, да?

– Да, – важно согласился тот. – Я у вас гений. Я посмотрел камеры наблюдения около той кассы.

– Кто?

– Актер этот, который в сыновья к покойному, как его, Шумилину лезет. Так что изымай записи, я ж лицо не процессуальное, мне их из любезности показали.

Ясно было, что записи Левушка просматривал, вовсе не спрашивая ни у кого никаких разрешений, служба безопасности «Ленты», скорее всего, вообще была не в курсе. Ну да победителей не судят.

Нажав «отбой», Арина прислонилась к двери кабинета. Пахомов смотрел на нее непонятно.

– Что за бутылка?

– Тому, кто похитил шумилинский гроб, помогали два кладбищенских бомжа. Их за несколько дней до той эксгумации приятели мертвыми обнаружили. И эта бутылка из-под виски там была.

– Отравили?

– Нет, алкогольная интоксикация по всему судя. Бутылок действительно было три, в одной еще что-то плескалось, и приятели покойников это дело допили. Виски как виски. Ну а бутылку эту последнюю я изъяла.

– Но ты сомневаешься, – он не спросил, он констатировал факт.

– Бомжи умерли два дня спустя после покупки этих проклятых бутылок. Но если Оберсдорф не ошибся, Гусев сразу после покупки уехал на съемки и вернулся лишь накануне эксгумации.

– Далеко был?

– Не особенно, – Арина назвала город в одной из соседних областей. – Около четырехсот километров.

– Мог успеть.

– Мог. Но клянется, что…

Телефон опять зазвонил. Пахомов шевельнул бровью, Арина послушно приняла вызов и опять включила громкую связь.

– Ари-ина, – пропела в трубке Мирская. – Хочешь новостей про украденный и сожженный гроб?

– Говори, Слав.

– У меня на столе твой, как я понимаю, главный подозреваемый.

– Гусев?! – Арина чуть не выронила телефон и, от греха подальше, положила его на стол. Пахомов следил за ее манипуляциями невнимательно, сосредоточившись на льющемся из аппарата голосе Мирской.

– Он самый, – почти радостно сообщила та. – Нынче ночью он по причине злоупотребления коньячком свалился с крыши. Ты не в курсе, за каким чертом его могло на крышу понести?

– Если это крыша его дома, то он туда регулярно шастал, – автоматически объяснила Арина.

– То есть тебе это не интересно? – в голосе Ярославы появились обиженные нотки.

– Слав, мне сказать не могу как интересно, – Арина повернулась к Пахомову, сделав большие глаза, тот поднял плечи и развел руками, мол, действуй на свое усмотрение. – Но почему я только сейчас об этом узнаю? Кто на труп выезжал?

– Да ну тебя! – фыркнула в трубке Мирская. – Полиция выезжала.

– Полиция? – удивилась было Арина, но тут же сообразила – ну да, если ночью, да еще подумали, что несчастный случай… В общем, не придали значения. – Ладно, Слав, к тебе-то уж точно никаких претензий, спасибо, что позвонила. Делай все по полной программе. Сколько выпито, сам ли, или кто помог, ну и все прочее.

– Да я вообще-то и так… – отозвалась Мирская. – Даже кровь токсикологам уже отправила, хотя сомнительно: зачем его травить при таком уровне опьянения. Пил он сам, причем не один день. Но при этом для пациента, по моему скромному мнению, запой – явление скорее нехарактерное.

– Он, насколько мне известно, не любитель выпить… был.

– Состояние его внутренних органов говорит о том же самом. И однако ж, в данный момент налицо картина солидного запоя. Ладно, посмотрим, что еще я смогу из него вытащить…

Пахомов внимательно наблюдал, как Арина убирает телефон. Получилось у нее это не сразу, почему-то привычный карман как будто перекосился. Или это руки не слушались?

– Он тебе понравился, – Пахомов опять не спрашивал, а констатировал факт.

– Не в этом дело, Павел Шайдарович. Да, я понимаю, он актер, и все, что он мне говорил, и как именно говорил, надо под тремя микроскопами разглядывать. Но…

– Но – что?

– Не вяжется у меня.

– Что именно?

– Ладно, допустим, это все он. И впечатление, которое у меня создалось, ошибочное. Но он не знал о смерти тех бомжей, я всем своим профессиональным опытом готова поклясться!

– Не планировал убивать. Напоить хотел до потери памяти. А когда понял, что натворил – запил.

– И то ли сам с крыши шагнул, то ли спьяну не удержался, – удрученно подхватила Арина. – Да, возможно. Только одно неясно. Где тело Шумилина? Мирская этот горелый гроб через мельчайшее сито просеяла. На пару с пожарным экспертом. Не было там тела. Свиные кости – были, а человеческого скелета – нет. Гроб, допустим, мог сжечь Марат, заметая следы. Но куда он отцовские останки дел?

Среда, 29 мая

* * *

Трубку она взяла почти сразу:

– Слушаю вас.

– Арина Марковна, добрый день, это Зоркий.

– Слушаю вас, – повторила она.

Голос был недовольный, почти раздраженный. Но он не испугался. Конечно, она недовольна. Дело Марата Гусева, может, и не такое внушительное, как та питерская история, но тоже ничего себе. И кому охота славой делиться? Но ей придется! Ей придется признать, что, как у Оскара Уайльда, «жизнь имитирует искусство», что реальные события повторяют сюжет его нового романа! Текст оживает, вот в чем главное!

– Арина Марковна, теперь-то вы понимаете? Ведь все случилось именно так, как у меня написано!

Арина закусила губу, чтобы не сорваться, не послать господина писателя в далекую даль – вместе со всей его настырностью. Рукопись она пробежала по диагонали, текст показался неприятно вязким, да и внезапная, тошнотворно нарочитая страсть между подозреваемым и следователем заставляла морщиться, так что читать было тяжело…

Даже здесь, где никогда и никого не было, был лишь он один, один над сонным, просыпающимся или засыпающим, тяжело. будто через силу дышащим городом – даже здесь они его нашли.

Они душили его, их неясные фигуры источали могильный смрад. И даже здесь, наверху, где воздуха было, казалось бы, даже больше, чем нужно одному человеку, даже здесь их присутствие давило и душило. Руслан боялся на них смотреть. Но бежать было некуда. Отсюда – некуда.

– Уходите! – он хотел, чтобы это прозвучало уверенно, но вышло жалко, слабо, беспомощно. Воздуха не хватало даже на крик, словно темные мертвые фигуры съели его, выпили, отравили…

– Зачем ты нас убил? – прошелестели два бесплотных голоса.

Они не могут говорить! Речь – это видоизмененный выдох, а они не дышат! Мертвые не дышат! Но он их слышал!

Отвратительно сладкий запах гниения приближался, лез в ноздри, в рот, в глаза. Руслан сделал шаг назад, еще один. Некуда! Некуда было от них уйти! И никто не поможет! Здесь никого нет, только вороны, которые только и ждут, чтобы урвать свой кусок от теплого тела… проглотить… превратить в испражнения… белесые, мерзкие, вонючие.

Под правой ногой скользнуло пятно вороньего помета… скользнуло… поехало… темные гнилые фигуры приближались… Руслан неловко взмахнул руками – как будто пытался взлететь… пискнул жалко, по-заячьи… скрюченные пальцы еще пытались уцепиться за… за что-нибудь! Но уцепиться было не за что! Только за воздух! За отвратительный запах гниения!

Нет, лучше уж твердая теплая надежность асфальта…

Сейчас все закончится. Наконец-то!

Финальный пассаж она запомнила. Призраки убиенных бомжей на крыше так напугали героя, что он… Что – он? Нечаянно свалился или сам шагнул вниз?

Как говорила бабушка, хоть пнем об сову, хоть совой о пенек – хрен редьки не слаще.

– Арина Марковна! Вы не можете не признать… – настойчиво бубнил телефон.

– Простите, я не могу обсуждать с вами ход следствия.

– Но вы должны…

– Простите, я сейчас не могу говорить.

Нажав «отбой», она еще минуты две сидела в странном оцепенении.

– Вершина, – голос Зверева в трубке – когда это она успела нажать на «принять вызов»? – был одновременно и раздраженным слегка, и довольным. – Ты с кем там треплешься без остановки? Дозвониться до тебя не могу. Мне тут шмотье подкинули. То есть явно ты подкинула. Официального распоряжения не имеется, зато у меня в телефоне голосовое сообщение – мол, падаю в ножки, отслужу, Лерыч, умоляю!

– И что там? – почти равнодушно поинтересовалась Арина. «Шмотье» было гусевское. Хотя, если подумать, какая сейчас разница, совесть его замучила или координация спьяну подвела.

– Да как обычно. Ну микроволокна какие-то имеются. Джинсовые.

– Удивил, – саркастически буркнула она. – Шмотье-то джинсовое: и куртка, и штаны.

– Они-то джинсовые, но волокна не от них.

– Ну мало ли к кому он и когда прислонялся.

– Вершина, не узнаю тебя. Хотел обрадовать, а тебе будто все равно.

– Да говори уже!

– Короче. Курточка джинсовая, если ты ее вообще видела, нестандартная. Может, вообще индпошив. И по этому поводу там имеются кожаные нашлепки, причем не так, как водится, на карманах и локтях, а и просто так, как сеятель разбрасывает.

– Лерыч!

– Вершина! – в тон ответил Зверев. – Кроме микроволокон имеется отпечаток. На очень, надо сказать, странном месте – почти на середине груди. В транспорте или там в толпе не фокус свой след на рукаве оставить или на спине, но на груди? Отпечаточек, правда, частичный, но тебе же хватит? Не может быть, чтоб у тебя на этот отпечаточек человечка не нашлось. И, кстати, тот неполный отпечаток на бутылке из-под виски с высокой степенью вероятности тот же самый. Тоже неполный, но я бы четыре из пяти поставил на то, что там один и тот же пальчик отметился. Кстати, если тебе интересно, не указательный или там мизинец, а большой палец правой руки, точнее, его внешний край. Почти наверняка мужской. Разве что дама – молотобоец. Ну? Где охи, ахи и бурные аплодисменты?

– Лерыч, ты…

– Я в курсе, – хмыкнула трубка и замолчала.

Тебе же хватит, сказал он. Проклятье! Хватило бы, если бы было, с чем сравнивать. И что, если этот отпечаток – случайный? Мало ли кто и когда к Маратовой куртке ладонью прислонялся. Точнее, толкал его в грудь. Может, на съемках драку репетировал. А может, не на съемках и не репетировал.

И, собственно, сейчас это значения уже не имело, дело о надругательстве над могилой Шумилина можно было уже и закрывать за смертью главного подозреваемого. И даже нужно было. Но сделать это в жанре «так сойдет» Арина не могла. Никто бы не полез проверять, все ли хвостики там завязаны, но она – не могла.

Хотя все вроде и ясно: Марат, вырвавшись на несколько часов со съемок, с помощью Дохлика и Шнопселя вскрыл шумилинскую могилу, вытащил гроб, припрятал его в «гаражах», то бишь норах-пещерах, точнее, около них. Бомжей напоил до смерти. Может, кстати, и не планировал убийства – просто хотел, чтоб, проспавшись, они ничего не вспомнили. А бомжи умерли. И он запаниковал. Или совесть замучила? И шагнул с крыши. Или не шагнул? Может, и случайно спьяну сверзился. Это даже в писательском тексте неясно – так сказать, модный нынче открытый финал, чтоб читатель сам додумал, как ему логичнее и приятнее кажется.

Известности ему, паразиту, хотелось! Не читателю, то есть, а Марату. Что он потом, после эксгумации, собирался с гробом делать? Уже не спросишь. Зачем сжег – понятно. Запаниковал, узнав о том, что наказуемая, но почти невинная «шалость» обернулась убийством. Вот с первоначальными планами – неясно. Намеревался ли он «найти» пропавший гроб – в сопровождении телекамер, разумеется? – или тишком захоронить? Непонятно, но вряд ли сейчас имеет значение. Продолжать «гробовой спектакль» побоялся, а захоронить не смог. «Помощники» мертвы, а новых нанимать было слишком рискованно. Оставалось одно – сжечь прямо там, где спрятал. А жечь останки отца рука не поднялась. Или пожалел уничтожать источник генетического материала? Тоже сейчас уже не выяснишь. Хотя раз свиные кости в костер бросил, вряд ли намеревался тело использовать. Скорее всего, думал в итоге захоронить. Когда все уляжется.

Мирская сказала, что труп Шумилина в кислой известняковой почве скорее всего мумифицировался. Может, и это сыграло свою роль? Одно дело – уничтожать разрозненные кости, и совсем другое – мертвое тело, которое лишь отсутствием жизни и отличается от того, кого ты считал отцом.

Но куда он эту «мумию» дел? Вот в самом деле, где шумилинские останки? Было бы неплохо вернуть их в место упокоения. Иначе как-то… нехорошо.

И Лина эта… Может, сейчас она разговорится? Раз уже Марат погиб, она должна счастлива быть. Может. объяснит, зачем соврала про его визит на кладбище? В том, что Лина соврала, Арина была почти уверена. Правда, «почти» – это все-таки не «абсолютно». И, быть может, она еще что-то видела? Дама она неприятная, но поговорить с ней нужно. Прошлая-то беседа дала практически нулевой результат – сперва шумилинские поклонницы помешали, после и вовсе пришлось на кладбище сломя голову лететь. Кстати, а ведь Лина может что-то знать и о сгоревшем гробе. Если она такая фанатка, что следила за Маратом – да, может.

– Вы не могли бы ко мне еще раз подойти? – попросила Арина, когда телефон Лины наконец ответил. – Мне нужно кое-что прояснить.

– Я… да… наверное… только не знаю… Может быть, завтра. Или послезавтра. Не знаю. Я… я не очень хорошо себя чувствую.

Голос у нее и впрямь звучал не особенно бодро, и запиналась она через слово, как будто ей воздуха не хватало. Но, может, нездоровье Лины – к лучшему? Не обязательно ведь таскать ее в комитет. Может, на своей территории она окажется более разговорчивой, чем в стенах официального учреждения. Особенно если явиться без предупреждения – и без сопровождения, чтобы не смущать. Все-таки дамочка очень странная. Те две… фанатки выглядели и вели себя куда более вменяемо. Может, и с ними побеседовать? Но сперва – с этой.

* * *

Жила Лина совсем недалеко от Шумилиных, почти в соседнем доме, но куда менее импозантном, чем шумилинский. Украшали унылую серую девятиэтажку лишь буйные заросли рябины и сирени. Козырек над подъездом изрядно погрызло безжалостное время, но три ступеньки, ведущие к массивной коричневой двери, сияли новенькими перилами и двумя рельсами для колясок. Арина постояла в задумчивости возле панели домофона: позвонить в квартиру Лины или в какую-нибудь другую? Исходя из фактора внезапности…

Домофон вдруг пиликнул, тяжелая дверь начала открываться. Арина автоматически подтащила ее к себе, придержала. Из подъезда появилась полненькая носатая блондинка в пестрых трикотажных брючках и такой же футболке – как будто в пижаме – толкающая перед собой здоровенную морковного колера коляску. Улыбнулась Арине, кивнула – спасибо, мол – ловко установила «экипаж» на рельсы и, спустившись, покатила в сторону окружавших детскую площадку лавочек.

Арина нырнула в подъезд, поднялась на второй этаж. Звонить пришлось долго. Она даже постучала. И уже собравшись позвонить Лине на мобильный, услышала слабый, как будто неуверенный голос:

– Кто там?

– Полина Германовна, это Вершина. Извините за беспокойство, но мне действительно нужно с вами поговорить. Много времени это не займет.

За дверью опять воцарилось молчание. И только минуты через три, когда Арина уже приготовилась и звонить, и стучать «до упора», негромко лязгнул замок.

Сперва квартира показалась Арине однокомнатной: прямо перед входной дверью – кухня, справа ванная с туалетом, слева – арка в комнату. Хозяйка замялась, видимо, решая, прилично ли следователя принимать на кухне, и Арина, воспользовавшись этой заминкой, прошла налево, под арку:

– Это ненадолго, – повторила она, быстро осматриваясь.

Направо, в торце комнаты – распахнутая балконная дверь за бело-зеленым тюлем. Если выглянуть, увидишь подъездный козырек. Восточная сторона. Должно быть, утром, когда восходит солнце, тут очень красиво. А сейчас темновато. Рядом с балконом тумба с телевизором, потом диван, три кресла, пара небольших столов. Бледно-зеленые стены увешаны фотографиями. Шумилин – Лопахин, Шумилин – Тузенбах, а вот и «Визит дамы», он – Альфред – на коленях, почти молитвенно поднимает лицо к возвышающейся над ним великолепной Карповой. И еще, и еще. Групповые снимки, на них кое-где мелькала и Карина Георгиевна. Девочка в гигантских белых бантах с букетом астр – видимо, Камилла перед началом первого школьного дня. Еще одна Камилла, уже взрослая, очень красивая, на большом снимке напротив дивана.

Вообще, если бы не эти фотографии, комната выглядела бы совершенно безликой. И, что больше всего Арину удивило, здесь не было ни единой книги. Очень странно для девочки из филологической семьи. Даже если этой девочке уже за пятьдесят. Неужели, отказавшись от профессии учителя русского языка, она и читать перестала?

Впрочем, налево от арки обнаружилась еще одна дверь. В спальню или в кабинет. Книги могут быть именно там. Квартира, вопреки первому впечатлению, двухкомнатная. Кажется, эта планировка называется «трамвайчик», припомнила Арина.

Пахло в трамвайчике, как в цветочном салоне. На низком столе возле дивана благоухал огромный букет мелких белых роз в широкой вазе, похожей на низкое квадратное ведро. Поморщившись, Арина пристроилась на краешек дивана. Хозяйка села в кресло напротив – прямая спина, развернутые плечи, неподвижное лицо без всякого выражения.

– Вы ведь после эксгумации приезжали на кладбище? И не только когда мы там с вами… встретились.

Женщина как будто смутилась:

– А что, нельзя?

– Наоборот! Вы могли бы помочь, мне больше не у кого спрашивать.

– Ну… приезжала.

– Не тогда, когда мы с вами там беседовали, а позже, – не спросила, а буквально констатировала Арина.

– Ну… приезжала, – повторила Лина.

– Меня интересует тот день, когда вы приходили ко мне в следственный комитет. В тот день вы были на кладбище? Перед нашей с вами беседой, да?

Лина помолчала, потом кивнула – скупо, едва шевельнув головой.

– Может быть, вы тогда видели что-то подозрительное? Или… кого-то?

На этот вопрос женщина ответила без всяких запинок:

– Видела. Его.

– Марата?

– Да.

«Она все время врет», вспомнилось Арине. Марат в тот день был на съемках, и, хотя Лина появилась в следственном комитете около полудня, а Оберсдорф локализовал гусевский телефон уже под вечер – нет, не вязалось одно с одним. Теоретически Марат мог бы успеть метнуться туда и обратно, а практически? Это ведь очень легко выяснить – покидал он съемочную площадку, да не ночью, а в разгар работы, или находился там безотлучно.

Зато Лина вроде бы немного расслабилась, и Арина светски улыбнулась. Марата, значит, она видела! Ах ты ж, моя умница! Все-таки перестаралась! Как в рассказе Конан-Дойля, где изобличающий одного из персонажей кровавый отпечаток появляется чудесным образом там, где еще вчера была чистая стена!

– Вы его теперь арестуете? – спросила вдруг Лина.

Арина едва не прикусила язык. Кого – арестуете? Мертвеца? Что за бред она несет? Она что, сумасшедшая? Не знает о смерти Гусева? Это возможно, но…

– Могу я попросить у вас чашку чая?

После некоторой паузы Лина кивнула:

– Да, конечно.

Двигалась она совершенно бесшумно. И с кухни не доносилось ни малейшего звука. Но чтобы приготовить чашку чая, нужно ведь хоть какое-то время потратить?

Мгновенно поднявшись, Арина взялась за блестящую ручку закрытой двери во вторую комнату «трамвайчика», нажала…

Дверь распахнулась легко, беззвучно…

Арина даже не сразу поняла – что именно видит.

Здесь тяжелый цветочный дух был гораздо сильнее. И распахнутое окно в торце комнаты не спасало. Снаружи рос какой-то куст – может, сирень, может, боярышник или рябина. Прямо в окно било закатное солнце, и куст, казалось, пылал. И пробившиеся сквозь него лучи окрашивали заполнявшие комнату охапки роз в ало-золотые тона. Больше всего было роз белых: от мелких, таких же, как те, в первой комнате, до здоровенных, с мужской кулак. Но были и чайные, казавшиеся сейчас оранжевыми, и темно-багровые, как гнилое мясо.

И посреди цветочного буйства на просторном пухлом диване сидел… Шумилин. Почти такой, каким Арина его помнила. Только сильно похудевший – щеки совсем впали, закрытые глаза ввалились – как после долгой болезни – и очень, очень загорелый. Коричневый, как индеец. Индеец с закрытыми глазами.

Он сидел, откинувшись на диванную спинку, словно отдыхал в своей гримерке после тяжелого спектакля. И окружавший его розарий только усиливал это впечатление.

Арина вдруг вспомнила: Шумилин не любил розы. Если среди преподнесенных поклонниками букетов оказывались розы, он старался взять их в последнюю очередь. Морщился, иногда даже чихал.

Но сейчас он, конечно, не мог возразить. Тем более чихнуть.

– Сюда нельзя входить.

Тихий, абсолютно спокойный голос.

Арина резко обернулась. Лина стояла прямо за ее спиной.

И лицо у нее было абсолютно спокойное. Безмятежное.

– Сюда нельзя входить, – так же тихо повторила она и… улыбнулась.

Едва-едва, самым краешком губ. И – искра какая-то в глазах мелькнула. И тут же пропала.

И так же мгновенно пропала сама Лина. Вот только что стояла напротив – и нет ее, повернулась и исчезла. Как привидение.

Надо было срочно отсюда уходить! Метнуться к входной двери…

Но Лина уже опять стояла на пороге своего «мавзолея». Улыбка стала заметнее, искра в глазах – ярче. А в руке появился нож. Обычный кухонный нож.

Но еще до того как Лина сделала следующий шаг – через проем, внутрь комнаты – Арина успела резким движением захлопнуть дверь. Сжав изо всех сил блестящую гнутую ручку – та дергалась, как живая, Лина с той стороны пыталась ее повернуть – Арина лихорадочно огляделась.

Так. Только не паниковать.

Если бы дверь открывалась внутрь комнаты, можно было бы подтащить к ней… впрочем, подтащить к ней было нечего, да и дверь открывалась наружу.

Слева возвышался узкий стеллаж. Довольно хлипкий, скорее этажерка, а не стеллаж – четыре полутораметровых столбика и четыре полки между ними. Навалившись всем телом на дверную ручку, Арина высвободила одну руку и принялась тянуть из джинсовых петель ремень – к счастью, сегодня она взяла не самый широкий, с тем точно ничего бы не вышло. Этим же, мягким, в два с половиной пальца шириной, удалось без затруднений обхватить и ручку и ближний к ней столбик… еще раз обвить ручку… Теперь свободный конец сунуть в пряжку, затянуть получившуюся петлю… хорошо, что пряжка на два шпенька, так надежнее…

Она осторожно отпустила ручку, чуть нажала на дверь – конструкция выглядела не очень, но вроде держала… Пока держала…

Мертвый Шумилин сидел на диване с закрытыми, как бы от усталости, глазами и выглядел… нет, мертвым он не выглядел.

Еще один удар – и из филенки, в ладони от Арининой головы, высунулось лезвие ножа. И тут же убралось. Как змеиный язык.

Да, надолго этой деревяшки не хватит. На минуту, может, на две, на три. Или меньше. Дверь не выдержит. Или ремень поползет…

Но даже минута – это очень много. Очень.

Метнуться к распахнутому в закат окну – секунда. Черт! Тут не только тюль, тут, чтоб ее, москитная сетка! Спасибо, хоть решетки нет. Ударить всем телом… вроде шатается… еще раз, с размаху… Есть!

За спиной разлеталась в щепки дорогая, в красивых полупрозрачных прожилках дверь.

Высоковато. Даже если повиснуть на руках… хотя черта с два тут повиснешь.

Сесть на подоконник.

Дотянуться до заслоняющего окно куста – оказывается, это рябина. Молодая, гибкая… хлипкая даже. Но, спасибо тебе, господи, что не боярышник!

Да что ж это за везение такое: то у Лары через балкон сигать приходится, то здесь – в окно.

Рябина затрещала, сгибаясь… футболка полезла вверх…

Все.

Земля.

Телефон, выскользнувший в процессе экстремального спуска из джинсового кармана, лежал тут же. Тьфу ты, чуть не наступила, вот был бы пердимонокль! Подышав, чтоб успокоить голос, Арина набрала номер дежурной части, сказала все, что нужно было сказать, и побрела на другую сторону дома.

* * *

Первыми приехали пожарные, что было немного странно: что там, в дежурной части, выдумали?

Но через секунду после их появления полыхнуло алым и золотым балконное окно справа от подъездного козырька. Арина вздрогнула. Значит, красная машина приехала не напрасно. Но это было… странно. Балкон, вспыхнувший отблесками пламени, находится в комнате, а если бы Лина вздумала устроить пожар, сперва полыхнуло бы на кухне, разве нет? И стекло балконное блестит – целенькое. Так что нет, не пожар. Должно быть, хозяйка наконец сломала межкомнатную дверь, и ало-золотой отблеск – это закат, окна-то и дверь на одной линии… Все-таки зря пожарных дернули.

Следом за ними во двор влетели еще две машины, за ними – фургончик группы захвата. Арина улыбнулась: она думала, что ей не поверят. Ну не то что думала – сомневалась. Мало ли как дежурный мог воспринять сумбурные ее требования. А он вызвал всех, до кого сумел дотянуться – то есть вообще всех!

Она сидела, привалившись спиной к морщинистому стволу – может, дубовому, может, яблоневому, задирать голову было лень – и шевелила пальцами босых ног в траве.

– Ты… как?

Пришлось открыть глаза. Кругленький Мишкин и тощий жилистый Ким на голову выше коллеги возвышались над ней, как Дон Кихот и Санчо Панса. Не хватало лишь Росинанта и ослика.

– Ми-ишкин… – промурлыкала она. – У тебя же отгулы, ты же отдыхаешь…

– Отдохнешь тут с вами! Ты какого лешего в одиночку к проблемной дуре поперлась? А ты куда смотрел?

Стрелецкий виновато понурился.

Арина решила вмешаться – Ким точно был не виноват в ее приключениях, не телепат же он!

– Стас, кто ж знал, что она проблемная, – жалобно протянула она. – Да еще и настолько. Вроде вменяемая была более-менее. До меня дошло, что что-то не так, только когда она с абсолютной уверенностью заявила, что видела Гусева на кладбище в тот день, когда гроб сожгли. Не, теоретически он мог бы успеть, подумаешь – четыреста километров. Но это каким идиотом надо быть? Это ж проверяется на раз-два-три, вся съемочная группа была бы в курсе, что исполнитель исчез в тумане.

– Ну… она могла просто врать наудачу, раз уж она этого Марата настолько ненавидела.

– Могла. Но она при этом смотрела так… уверенно, что ли? Странное такое выражение лица: ну что, теперь тебе все ясно? И дальше она с тем же выражением спрашивает: вы его теперь арестуете?

– Ничего себе шуточки… То есть она не знает, что Гусев погиб?

– Или делает вид, что не знает. Отводит от себя подозрения.

– Думаешь, она могла его спихнуть?

– Не похож он на самоубийцу, вот что. А у этой дамы с головой все очень и очень не в порядке.

– А ты чего босиком-то?

– Кроссовки там в прихожей остались.

Они повернули головы одновременно, все трое: на фоне ало-золотых балконных стекол на мгновение мелькнула темная фигура. Мелькнула – и скрылась внутри.

Мишкин недовольно покрутил головой:

– Ты с этого балкона сигала? Прямо со второго этажа?

– С подоконника. На тыльной стороне дома балкона нет. Стас, все нормально, там заросли, я по одному из кустов съехала. Исцарапалась только.

Мишкин покосился на ее покрытые свежими царапинами руки, приподнял футболку, потрогал ссадины на животе:

– М-да. Как из мешка с десятком бешеных кошек.

– Перестань, щекотно.

– Пойдем, там еще «скорая» прибыла, пусть медики тебя посмотрят.

– Не надо меня смотреть, не пойду я никуда, мне здесь хорошо!

Стас вздохнул:

– Ладно, сиди, отдыхай. Приведу кого-нибудь, чтоб хоть зеленкой тебя помазали. И по уму надо бы еще и противостолбнячную вколоть.

– Ста-ас!

– Пойду-ка я кого-нибудь из медиков сюда притащу. Если гора не идет к Магомету…

– То она идет к чертовой матери! – крикнула ему вслед Арина.

– Голова не кружится? – Стрелцкий присел рядом, требовательно заглядывая в глаза.

– Да что вы все ко мне пристали?! Ничего у меня не кружится! Иди к черту! Все со мной отлично. И вообще… забавно. Не помнишь, у кого это было: мы перестали лазить в окна к любимым женщинам?

– Авантюристка.

– Зато теперь никого не удивит осмотр ее квартиры – и гардероба!

– Зачем тебе ее гардероб? А! Допер. На теле актера этого посторонние волокна обнаружились?

– Есть кое-что.

– То есть он не сам в угрызениях совести с крыши шагнул?

– Может, и сам. Он пьян был не то чтобы до состояния полного нестояния, но изрядно.

– А чего на крышу полез?

– У него там, как я понимаю, место силы, – лениво объяснила Арина. – Размышлял, вдохновлялся, все такое.

– Мог спьяну-то и без посторонней помощи свалиться.

– Мог. Но крыша там плоская, а по краю каменный бордюр. Не так чтоб сильно высокий, но… в общем, проверить надо. Особенно теперь.

– Думаешь, эта ненормальная от него избавилась?

Арина пожала плечами.

Увы.

Осмотр Лининой квартиры – и особенно гардероба – никаких особенных результатов не дал. Кроме тела – точнее, мумии – покойного Шумилина ничего криминального найти не удалось.

– Могла за это время что угодно выкинуть, – пожал плечами Стрелецкий.

– Могла. Только если б выбрасывала – то те шмотки, в которых на крыше была. Но в гардеробе вообще ничего джинсового. И среди обувки ничего, что к джинсам бы подходило. У нее даже кроссовок нет. Не в ее стиле.

* * *

– Ты спятила, без сопровождения к ней соваться?

– Па-ал Шайдарович! Ну я правда уже осознала. И опера мне вломили по самое не хочу. А знаете, что самое смешное? Если бы Лина не старалась так Марата подставить, я на нее и внимания бы не обратила.

– Зачем старалась-то?

– Камиллу защищала. Она за свою ненаглядную девочку любого на британский флаг порвет. Ну и за Шумилина покойного. За потревоженный прах возлюбленного, как я понимаю.

– Еще одна любовница?

– Весьма вероятно. Она его всю жизнь любила. Замуж не выходила, всегда возле них была, с Камиллой нянчилась. И… хотя это уже мои домысли на фоне истории девочки Илларии… я бы не исключала вариант, что Камилла – ее дочь, а не Карины.

Пахомов поморщился и покрутил ладонью – мол, надо ли в это лезть?

– Да я и не собираюсь этот бразильский сериал раскапывать, Пал Шайдарович. Тем более, сейчас… Но сомнения имеются, не без них. Камилла родилась, когда Карина и Шумилин были женаты уже далеко не один год. И ей, вдове то есть, эти воспоминания явно неприятны. Теоретически можно было бы попытаться проверить, но не факт, что получится. Если все было так, как мне думается, Лина в роддом пришла с документами Карины Георгиевны, они ведь похожи, а в юности вообще как сестры были. И кроме генетической экспертизы эту мою… теорию никак не проверишь. Разве что действительно запросить медкарту Карины – лечилась она от бесплодия или нет. Но, во-первых, документальных свидетельств могло и не остаться, а во-вторых и в-главных – зачем? Для дела это неважно. Камилла – та еще принцессочка, но, в сущности, она вполне безвредна. А Карину Георгиевну просто жаль, ей, по-моему, и так досталось. Мне кажется, она боялась, что это Камилла все натворила. На Лину потом уж подумала. Хотя от нее толковых показаний вряд ли добьешься, лучшая подруга, все такое, но она так настойчиво твердила, что Марат не мог…

– И никто не заметил, что эта Лина не в себе?

– Поначалу-то она справлялась, хотя смерть Шумилина стала для нее куда большей трагедией, чем для вдовы. Просто потому что Карина Георгиевна – совсем другого склада женщина. А Балаян… Ну держалась как-то. Психолога посещала. Долго, года полтора, что ли. Потом, видимо, как-то сжилась, притерпелась. Это я к тому, что в голове у нее давно уже некоторый… беспорядок наличествовал. Но она своих тараканов на привязи держала. А пропавший гроб стал, как это называется, триггером.

– Но как-то она этот гроб нашла ведь.

– Да следила она за Маратом, вот и все. Вряд ли каждый день, но она ж часто на кладбище моталась. И либо проследила его до нужного места, либо почти. Побродила вокруг, повынюхивала. Гроб-то был не так чтоб очень запрятан. Думаю, она собиралась своего ненаглядного просто опять захоронить, типа покойся уже с миром. Но в одиночку гроб не потягаешь, нужно было вынуть останки и захоронить отдельно, но когда она крышку открыла и увидела чуть ли не нетленное тело своего кумира, обомлела. Оно высохло, конечно, но Шумилин и при жизни был тощий, как скелет, так что эти… нетленные мощи не очень от него отличались. Я, когда увидела, чуть сама в обморок не грохнулась, зрелище убийственное. Ну а у нежной и почти уже безумной Лины башню-то и вовсе напрочь снесло. Уложила возлюбленное тело в машину, отвезла домой, обставила со всех сторон цветами. Но сумасшедшая-то она сумасшедшая, но следы ликвидировать сообразила. Вернулась на кладбище, точнее, в тот угол, где она пустой гроб бросила, набросала в него свиных костей, чтоб подумали, что там скелет был, свиные кости похожи на человеческие, и подожгла все это.

– И к тебе на допрос после этого явилась?

– Ну да. Я еще подумала, что духи у нее совершенно смертоносные, газовая атака, а не духи. На самом деле там запах бензина примешивался, но я перед тем у соседей на допросе бомжа присутствовала, ну по делу бедной богатой девочки Лары Лисиной, мне амбре того персонажа потом несколько часов мерещилось. Вот и не сообразила, чем от Лины несет.

– Но это точно не она могилу вскрыла?

– Не выходит, Пал Шайдарович. Хуже того. По-моему, могилу и не Гусев вскрывал.

Если полковника и поразило внезапно Аринино заявление, внешне он этого никак не показал, только спросил коротко:

– Алиби?

– Алиби у него действительно есть, я сама еще не очень понимаю, как там все сложилось. Но мне кажется, он вообще не планировал никакого скандала с пропажей гроба. Он там, на кладбище выглядел не то чтобы потрясенным, но… Не знаю, в общем.

– И почему не Балаян?

– Нет. Там… – начала Арина и замолчала, пытаясь уложить мысли в правильном порядке. – Помните, я при вас с Левушкой разговаривала? Про виски, которым кладбищенские бомжи до смерти упились?

– Гусев покупал?

– Точно так. И где тут Лина? – Арина развела руками, даже пальцами пошевелила, что, мол, некуда тут Лину приткнуть. – Она Марата ненавидела. И представить, что он для нее виски покупает – воля ваша, моей фантазии не хватает.

– Отпечатков нет, конечно?

– Бутылка изрядно залапана, но отпечатки только кладбищенских бомжей, кроме одного, неполного и неопознаваемого.

– Странно.

– То-то и оно. Где отпечатки того, кто бутылку ставил на магазинную полку? Где, в конце концов, отпечатки самого Гусева? На записях видно, он без перчаток. То есть бутылку – ну или все три, не знаю, двух-то первых нету – кто-то протер уже после того как бомжам их отдал. Или сразу перед.

– Мог сам Гусев и протереть.

Черт, черт, черт! Ведь все же очевидно: закрыть дело за смертью главного подозреваемого…

– Мог, но… Пал Шайдарович, один-то отпечаток там все-таки есть. Под самым обрезом пробки. Неполный. Но сравнивать не с чем. И это не Лина. И не Гусев. Виски в «Ленте» он покупал, но вот кто бомжей угощал и, соответственно, кто с ними могилу раскапывал – этот вопрос, получается, остался открытым. Может. Марат там и был. Но был и кто-то еще. И Гусев уже ничего не расскажет.

– А другие камеры? Куда он из «Ленты» двинулся?

Арина вытаращилась на полковника так, как, наверное, Моисей таращился на горящий куст. Или с кем там всевышний беседовал? Ай, неважно!

Четверг, 30 мая

* * *

– А по фактам?

– Найдем, Пал Шайдарович. То есть найду. Теперь, когда ясно, что искать и у кого. Запись с камер так себе, но опознать можно.

– Что за запись?

– Так вы же вчера и подсказали, что смотреть надо записи не только внутри магазина, но и снаружи. И да, нашлась одна. Точнее две. Где Марат ему пакет отдает с бутылками и закусками.

– Ему?

– Рьянову. Это тот журналист, который первым написал, что Марат – сын Шумилина. И неплохо на этой истории приподнялся.

– Зачем же ему был убивать свою курочку-рябу? Гусева то есть.

– Тот, когда узнал про смерть тех бомжей, очень в нервах был. Запил опять же. Мог пригрозить, что в полицию пойдет. Его-то привлекать не за что было: покойника он не воровал. я уверена, что его алиби настоящее, бомжей до смерти не поил. Очень может быть, что и гроб с телом Рьянов по собственной инициативе украл. Скандала ради. Марату-то это зачем было? Когда я ему про мертвых бомжей сказала, он… Не знаю, как сформулировать, как будто в нем что-то перевернулось. И если парень вышел из-под контроля, Рьянову было уже не до карьерных взлетов. В общем, задерживать его надо, Пал Шайдарович.

– Не боишься, что он в газету брякнет? Полицейский произвол и преследование свободной прессы?

– Вообще-то его как свидетеля ко мне доставили.

Пахомов усмехнулся:

– А ему об этом сообщили?

– В общем да. А уж услышал он или нет, кто ж ему виноват.

– Отпустишь?

– Закрою на семьдесят два часа. За… черт! Нельзя же по подозрению в убийстве…

– За препятствие следственным действиям. Он сопротивлялся?

– Еще как! Орал, в драку лез, его Молодцов со Стрелецким еле-еле скрутили.

– Еле-еле?

– Ну так они старались аккуратно действовать. Чтоб не повредить ничего в драгоценном журналистском организме. А то и впрямь ору не оберешься.

– Ладно. Допросишь – доложишь.

Уже взявшись за дверную ручку, Арина обернулась:

– Да и не успеет он бучу поднять, Павел Шайдарович. Мы сразу обыск. На джинсовой куртке мертвого Гусева имеются посторонние волокна.

– Скажет, что пьяного до кровати тащил.

– Угу. И пальчик. Даже два, точнее, Лерыч говорит, что пальчик один и тот же, а вот отпечатков два. Один на бутылке, один на куртке Марата. Оба следа неполные, но при наличии подозреваемого для идентификации достаточно.

– Зверев снял отпечаток с джинсы? – кажется, Пахомова это изумило больше всего прочего.

– С кожаной нашивки, потому и частичный. Причем не на рукаве или сбоку где, а почти посередине груди. И, думаю, господин журналист ту одежку и обувку, в которых был, когда Марата с крыши толкал, не выбросил. И на них тоже что-то будет.

* * *

– Да не трогал я его! Он сам с пьяных глаз с крыши свалился!

Рьянова задержали, когда он выходил из своего подъезда.

Фамилия у него оказалась Гурьянов. Псевдоним он соорудил, всего лишь обрубив первый ее слог. Подходяще получилось. Рьяный журналист оказался, очень даже рьяный.

Улик против него было пока негусто. Запись с камер наблюдения возле магазина, где Марат покупал злополучные бутылки. В том, кому Гусев отдал бугристый пакет, Арина моментально узнала журналиста, с материала которого и началась эпопея вокруг покойного Шумилина.

Но мало ли как можно было объяснить подобную ситуацию. Даже история изъятой на кладбище бутылки прослеживалась не абсолютно. Вот Марат ее покупает, вот передает журналисту, потом она всплывает на кладбище… А между моментом передачи и кладбищем – пробел. Да что там пробел, провал, в который стадо слонов поместится. Оберсдорф, правда, обещал поколдовать с рьяновским телефоном, и, зная Левушку, можно быть уверенными: как минимум, все телефонные «путешествия» будут запротоколированы. Вот только точное время вскрытия шумилинской могилы и смерти двух кладбищенских бомжей неизвестно.

– Подождите, пожалуйста! – ласково улыбнулась Арина едва не подпрыгивающему на «свидетельском» стуле Рьянову.

– У меня работа, между прочим! – возмутился тот.

– Ничего, это недолго.

– Пригляди за этим… репортером, – попросила она, выйдя в коридор, маявшегося под дверью Молодцова.

– А он? – опер кивнул на Стрелецкого, с безразличным видом восседающего на подоконнике.

– А он мне сейчас понадобится, – вздохнула она, прикусив губу. – Или не понадобится. Как повезет.

Молодцов, хмыкнув, скрылся в кабинете.

– Семен Семеныч! – едва не задыхаясь, зашептала Арина, когда судмедэксперт наконец взял трубку.

– Чего тебе? У меня труп недорезанный, а ты…

– Семен Семеныч, насколько точно можно определить время смерти у не слишком свежего тела?

Голос в трубке мгновенно стал деловым, растеряв все капризные интонации:

– Насколько несвежего?

– Ну… – она на мгновение задумалась: злосчастная эксгумация шумилинской могилы состоялась десять дней назад, Рьянов с бомжами копались в ней вряд ли сильно загодя, Химик говорил, что на мертвецов они наткнулись дня за два, за три до скандала… а на первомайские случился ливень, она точно помнила. – Недели две. Плюс-минус. Не меньше десяти дней, но точно не больше трех недель.

– И где это тело?

– Не знаю, Семен Семеныч. Скорее всего, закопаны.

– Глубоко?

– Я даже не знаю, закопаны ли, но даже если, вряд ли глубоко.

– Погоди… Закопаны, – он выделил последний слог, – не закопано? У тебя там что, их много?

– Два.

– Неплохо. Но большой точности все равно не дам, даже с учетом энтомофауны. С точностью до суток, пожалуй. Хотя от почвы зависит, ну… В общем, смотреть надо. А тебе убийцу, что ли, надо к ним привязать?

– Угу.

– А способ какой?

– Алкогольная интоксикация.

– О как! Ладно, ищи свои трупы, если найдешь, попробую поколдовать. Это по поводу кипеша вокруг шумилинской могилы?

– Да.

– Любопытно… Пока-то у тебя вчерашний Ярославин покойник в главных подозреваемых? Актер который.

– Пока да. Только я не верю, что это он.

– Любишь ты, Вершина на ровном месте горы возводить, – заворчал Плюшкин, но тут же засмеялся. – Не обижайся, давай проверим твою интуицию. Ты насчет биологических следов не думала?

– Каких именно?

– Твой убивец вместе с жертвами выпивал?

– Не знаю. Но какое-то время он с ними провел, да.

– И вряд ли был при этом в костюме химзащиты…

– Ох, вряд ли.

– Значит, либо на нем что-то могло остаться, на одежде то есть, либо наоборот. Или он трупы помыл?

– Нет, не помыл, как были, так и бросил.

– Ну… ищи.

Стрелецкий, слушавший ее разговор с Плюшкиным все с тем же безразличным видом, слез, однако, с подоконника:

– Мне на кладбище, что ли, лететь?

– Ким! Нам нужны тела этих бомжей! В конце концов, этот бывший профессор ничем же не рискует. Пусть подскажет, где они закопаны, его ж можно даже не светить? Ну это ваше вечное «по оперативным данным есть основания предполагать».

– Арина Марковна, не учи опера отчеты писать! – Ким засмеялся. – Все, убежал. Пальцы скрести. А на журналиста этого попробуй без кладбищенской локализации надавить. Так, вообще. Он хоть и буйный, а на деле хлипкий. Может и развалиться. Или скажет лишнего. Ну да как знаешь. Может, даже лучше его денек-другой в СИЗО помариновать, он нервный, завтра-послезавтра дозреет, примется доказывать, что не верблюд.

– Спасибо, Ким. Посмотрю.

Едва она появилась в кабинете, Рьянов, угрюмо горбившийся все на том же стуле, вскочил:

– Да что вы себе позволяете!

– Извините за паузу, производственная необходимость. Да вы присядьте, нам поговорить надо.

– А я уже все сказал!

– Вы сказали, что вы его не трогали. Его – это кого?

Из пылающего гневом журналиста словно воздух выпустили.

– Как это – кого? – переспросил он растерянно. – Так Марата же… Разве вы меня не из-за этого сюда притащили? Вам бы только галочку поставить! – он опять начал впадать в священный гнев.

– Что ж сразу «притащили»-то? Вы такое слово «свидетель» слышали когда-нибудь?

– Ну… – журналист устроился на стуле поудобнее.

– А вы сразу возмущаться, о произволе кричать. Сатрапы, палачи, да?

– Ну так…

– Вам самому-то разве безразлична смерть вашего приятеля. Или даже более того…

– Это вы к чему? – снова набычился Рьянов. – Я никогда… мы никогда…

– Господи, вот времена пошли: самые простые слова истолковывают наизнанку. Я имела в виду, что вы вроде как дружили. Или он вам не друг?

– Ну… друг.

– И разве смерть вашего друга не заслуживает самого тщательного расследования?

Рьянов пожал плечами:

– С крыши он упал, чего там расследовать.

– Ага. Значит, что он с крыши упал, вы в курсе. Откуда, кстати?

– Я ему звонил, он трубку не брал. Ну а после уж…

Арине очень хотелось засмеяться, но нужно было держать лицо. Ой, дурачок-дурачок! Звонил он, видите ли, Марату! То есть звонить-то и впрямь звонил, не вовсе болван, понимает, что наличие и отсутствие вызовов в телефонной памяти фиксируется. Вот только Арина сама, когда ей гусевский аппарат передали, наблюдала эти… звонки. Один гудок – и сброс. Боялся господин Рьянов дольше вызов держать, вдруг «с той стороны» и впрямь ответят.

– От кого вы про крышу-то узнали?

– Не помню. Сказал кто-то, дескать, Гусев твой погиб.

На «кто» она решила пока не останавливаться, ясно, то никакого «кто» в природе не существует.

– Сказал, что погиб, или сказал, что с крыши упал?

– Вроде что полетать решил… как-то так. Чего вы прицепились-то, в самом деле?

– Видите ли, Вадим Петрович, мы должны все выяснить. Потому что одно дело – несчастный случай, другое – самоубийство.

– С какой стати самоубийство-то?

– А что вас так удивляет? Марат в последнее время сильно нервничал, переживал. Или вы не замечали, что у друга сердце не на месте?

– Он на съемках был, а после мы… замечал, но у меня дел было выше крыши. Мне бы и в голову не пришло, что он решит с собой покончить.

Выше крыши, как мило.

– И едва со съемок вернувшись, он почему-то запил. Вы в курсе?

– Ну… он говорил, что устал, что надоело все. Типа без коньяка заснуть не может.

– Ну вот, а говорите, с чего самоубийство? По пьяной лавочке много разного в голову приходит. Раз он и так уже в унынии находился. Алкоголь-то только сперва стимулятор, а потом как раз депрессант.

– Может, и вправду, – согласился журналист.

Ага, ты сообразил, что версия самоубийства тебе на руку – но, ешкин кот, долго ж до тебя доходило. Впрочем, если ты тупой, мне же лучше – Арина спрятала усмешку.

– Попробуйте все же вспомнить, кто именно вам сообщил о смерти Гусева. И – в каких выражениях.

– С какой стати я должен перед вами расстилаться?

Еще минут через десять подобных пререканий Арина решила последовать совету Стрелецкого. Тем более, что Пахомов не против. Надо этого фрукта в СИЗО подержать, там и результаты экспертиз подоспеют, и, главное, найдутся тела закопанных неведомо где Дохляка и Шнопселя, которые можно будет к Рьянову привязать. Ну… она очень надеялась, что тела найдутся. Потому что отпечаток на бутылке из-под виски, равно как и отпечаток на гусевской куртке, строго говоря, не улики. В смысле, не доказательства. Не неоспоримые. А вот если на двух мертвых телах найдутся следы контакта с этим… журналистом, это совсем другое дело. Лишь бы Стрелецкий Химика уговорил показать место захоронения!

– В общем, так, Вадим Петрович. У вас друг погиб, но помогать нам с выяснением картины его смерти вы не желаете. Воля ваша. Придется вас ненадолго задержать.

– Да что вы себе позволяете?

Арина пожала плечами:

– Не я позволяю, закон позволяет. Так-то меру пресечения суд определяет, но пока суд да дело, я вполне могу вас задержать. Подумайте пока. Может, надумаете что.

– Да я вас!

– Непременно.

Когда журналиста уводили, он грозил ей всеми мыслимыми и немыслимыми карами, включая Гаагский трибунал. И это – журналист, едва не рассмеялась Арина. Хотя смешного во всем этом не было ни капли.

* * *

Никакой радости от завершенного, по сути, дела, Арина не испытывала. Ясно, что тараканов или, к примеру, клопов надо уничтожать: они заразу разносят. Но какая ж в том радость, тем более торжество? Одно сплошное уныние. В мире не должно быть таких, как этот… Рьянов. Вот уж воистину: мал клоп, да вонюч. Внутри уныло плескалась апатия – серенькая, невнятная, липкая. Даже в кабинете как будто потемнело.

Окно надо помыть, вот что! На «помыть окно» сердце уже привычно вздрогнуло – Денис! Но Арина на сердце цыкнула – нечего! Все будет хорошо. А окно помыть надо, не уборщиц же звать. Только… не сейчас.

Сейчас надо включить на телефоне звук и посмотреть историю. Может, пока она Рьянова допрашивала, там мешок пропущенных вызовов накопился.

Не накопился. Никто ей за это время не звонил. Только смс-ка новая появилась – от Майки, должно быть…

«сразу не сдохнешь»

Она не успела еще осознать – что это, как телефон в руке задрожал.

– Арина, вы можете сейчас приехать? – голос Ильи Зиновьевича звучал немного странно. Не то встревоженно, не то просто неуверенно, хотя при этом деловито.

Нет, она ни на минуту не подумала, что он позвонил, потому что Денис… потому что Дениса… Нет! Только не это! Лишь на одно краткое мгновение, на одну безумную, отчаянную, беспросветно черную секунду она решила… Но следователь внутри головы тут же взял управление на себя: опомнись. Так плохие новости не сообщают. Не те слова, не те интонации. Но черная секунда все-таки заставила ее собственный голос дрогнуть:

– Что… что случилось?

– Не пугайтесь, – мягко сказал Илья Зиновьевич. – Ничего ужасного. Даже наоборот, пожалуй. Но лучше бы вам приехать. Тут… странное.

Он встретил ее в самом начале длинного, почти во весь этаж, коридора:

– Мы сами не понимаем, что произошло. Он как-то выдернул систему.

– Денис?

– Да. И не дает ничего сделать, отбивается.

Как он может отбиваться? Он же… Вслух Арина, однако, ничего этого не сказала. Только смотрела. Как привыкла смотреть на места преступлений. Преступлений?

Простыня на кровати была свежей. Но возле локтя Дениса темнело смазанное пятно.

– Откуда кровь? – резко спросила она, застыв на пороге палаты.

– Я же говорю, он как-то выдернул систему. Хорошо еще, что катетер подключичный мы как раз сняли…

– Денис! Денис, это я!

Показалось, или веки чуть дрогнули?

Зяма взял ее за локоть:

– Боюсь, что он не слышит.

– Ну да, – Арина фыркнула, как рассерженная кошка. – Чтобы выдернуть иглу вместе с пластырем, да еще и отбиваться, на это сознания хватило, а теперь – не слышит? Думаете, это все так, бессознательные движения были?

Илья Зиновьевич стоял за ее спиной, но она как будто затылком увидела, что он покачал головой:

– Н-нет. Не думаю, что бессознательные.

На железной треноге жалко болтался пластиковый пакет, в котором оставалось примерно половина содержимого.

– Рингер? – спросила она, заранее уверенная в ответе.

– Ну да, как обычно. Все прочее мы прямо в систему вводили.

Нет, веки совершенно точно дрогнули. Ай, неважно!

– Денис, я здесь. Все будет в порядке.

И, повернувшись к Зяме, распорядилась:

– Поменяйте пакет. Или как это называется? Все поменяйте, понятно?

Как будто она тут была главной. Впрочем, сейчас так оно и было. Следователь в голове пинком отправил все эмоции в дальний угол и принялся соображать. Так, словно на койке лежал не Денис, а… неважно, кто. Сейчас это было место… нет, пожалуй, еще не преступления. Но, безусловно, покушения на него.

– Вы так думаете? – в голосе Ильи Зиновьевича почти не слышалось удивления.

– Уверена. Процентов на… девяносто. Иначе это бессмысленно. Просто принесите другой. Другую систему поставьте.

Показалось, или лицо на белой наволочке было уже не таким серым?

– Денис, я уверена, что ты все слышишь и все понимаешь. Не бойся. Я здесь.

Замена капельницы прошла без эксцессов.

– Стойте! – остановила Арина медсестру. – Ни в коем случае ничего не выбрасывайте. Погодите, я сейчас вам пакеты для вещдоков дам.

Медсестра ничего не сказала, а Илья Зиновьевич растерянно переспросил:

– Для вещдоков?

– А вы как думали, что здесь произошло? Предположительно покушение на убийство. Или не на убийство… – она прикусила губу, чтобы не наговорить лишнего.

– Но… как?

– Вот это мы и выясним, – она опустилась на стул. Ноги вдруг ослабли.

– Думаете, что-то не так с… с чем?

– Илья Зиновьевич, здесь ваше поле. Но в данный момент… У меня даже лупы нет, но, думаю, при тщательном осмотре на пакете обнаружится прокол. Даже атравматическая игла оставляет след.

– Именно на пакете?

– В пакет проще, трубка, не знаю, как это все правильно называется, но в нее уколоть труднее, она же упругая. И главное: иначе бы он не успел. То есть Денис бы не успел. Хотя… не знаю. Все зависит от того, какую гадость использовали. Как бы там ни было, все это требует тщательного изучения. Это понятно?

Она вытащила телефон.

– Здесь нельзя пользоваться мобильным, – попытался остановить ее Илья Зиновьевич.

– Категорически или просто принцип такой? – почти зло бросила Арина. – Потому что я из этой палаты сейчас ни на шаг не отойду. А позвонить необходимо.

Он хмыкнул:

– Ладно, делайте, что нужно. Сейчас тут ваше… поле.

Мишкин даже не стал возмущаться вторжением в законный отдых, буркнул:

– Ясно. Сколько народу тебе надо?

– Не знаю, Стас. Кто-то должен неотлучно в палате сидеть. Либо я, либо кто-то… не из патрульных, короче, кто-то вменяемый и кому железно можно доверять. Что не купят, вокруг пальца не обведут и так далее. Плюс надо Зверева поднимать и здесь тоже… персонал опросить и вообще.

– Ясно, – повторил Мишкин. – Жди.

– Камеры наблюдения у вас тут есть? – деловито осведомился он, появившись на пороге палаты.

– Есть, как не быть, – ответила она, вспомнив как минимум пять – в коридоре, на лестнице, возле лифта и так далее.

– Стас, ты идешь записи смотришь, хорошо? Илья Зиновьевич?

– Тоня, проводите товарища, – он кивнул медсестре.

От двери Мишкин обернулся:

– А ты? К Звереву не поедешь?

Арина помотала головой:

– Тут останусь.

– Может, на охрану лучше кого-то из нас? – Молодцов мотнул головой в сторону маячившего за ним Стрелецкого. Про которого совсем недавно Пахомов говорил что-то странное, невозможное… Стоп! Это все потом. Сейчас – дело.

– Я останусь, – упрямо повторила она.

– Тогда я к криминалистам, – кивнул Молодцов, сгребая снятые с треноги трубки и пакет, – Или, может, Зверева сюда прислать? На пальцы тут все обработать.

– Может, позже. Но я бы особенно не рассчитывала. Тут же больница, перчатки подозрений не вызывают.

– Тогда, значит, не Лерыч, а токсикологи пусть смотрят?

– Сперва он. на предмет внешнего вмешательства, ну и токсикологию, само собой, надо.

– Что искать?

– Не знаю. Что угодно. Хотя… цианиды и тому подобные быстродействующие, наверное, можно исключить. Иначе он не успел бы.

– Денис?

– Ну да.

– То есть пусть на все мыслимые яды проверяют?

– Не обязательно именно на яды. Мог быть, например, инсулин. Если ввести лошадиную дозу… – она осеклась, вспомнив «сразу не сдохнешь». – В общем, ничего хорошего. Пусть сами думают, что искать. А я думаю, главное – камеры. Не невидимка же он.

Стрелецкий остался ждать в коридоре – на всякий случай.

Арина устроилась на стуле между кроватью Дениса и окном. Закусив кулачок, она безостановочно перебирала варианты. Ни в одном не было никакого смысла. «Кто тебя просил лезть куда не просят». И теперь – «сразу не сдохнешь»…

Она не знала, сколько так просидела.

– Вершина! Очнись! – Мишкин поставил перед ней открытый ноутбук. – Я все нужное сюда скинул, гляди.

Коридорная камера показывала худощавую, среднего роста фигуру в халате и шапочке, застывшую в стоп-кадре возле двери в палату.

– Говорят, это кто-то посторонний, – пояснил Стас.

– Да тут такой кадр, что себя не узнаешь, не то что кого-то из коллег.

– Вот еще… и вот…

– Лица нигде не видно, волос тоже, фигуру под халатом не разберешь, ясно только, что не толстяк. Ну и рост средний.

– А здесь? Ничего не напоминает?

Эта камера была наружной, возле служебного входа. Худощавый парень в бейсболке и просторной ветровке застыл в полушаге от двери. Видимо, только что вышел.

– Стас! – Арина зажала рукой рот, чувствуя, как ее захлестывает острое дежавю.

Май, подъезд, худощавый парень в бейсболке и просторной ветровке. Только та запись была сделана несколько лет назад у подъезда убитого бизнесмена.

И парень тот был вовсе не парень.

Адриана.

Но этого не может быть!

– Стас, – повторила она еле слышным шепотом. – Я же видела ее в морге. Ты хочешь сказать, что она была не виновата? Что я ошиблась?

Мишкин, усмехаясь, помотал головой:

– Я хочу сказать, что у нее появился подражатель. Или, как ты выражаешься, имитатор.

Content

Олег Рой
Наследники
Кладбище надежд

Пролог

Пятница, 17 мая

Понедельник, 20 мая

Вторник, 21 мая

Среда, 22 мая

Четверг, 23 мая

Пятница, 24 мая

Суббота, 25 мая

Воскресенье, 26 мая

Понедельник, 27 мая

Вторник, 28 мая

Среда, 29 мая

Четверг, 30 мая