Олег Рой

Имитатор. Книга шестая. Голос крови

Пролог

Крупный рыжий муравей остановился на границе теплого солнечного пятнышка. Дальше начиналась темнота. Он пошевелил усиками: темнота пахла едой, разведчики не соврали. Он появился на свет совсем недавно, и никогда еще не ходил в темноту. Сзади, где все было теплое, желтое, зеленое, там осталась большая белая гусеница. Если бы он подбежал пораньше! Но гусеницу уже подхватывали шестеро его братьев. Шестеро. Он лишний. Значит, надо идти туда, в темноту. Или подождать других? Если та еда, что пахнет, большая, ему все равно придется ждать. Для детей, тем более для королевы эта еда не годится, но рабочим и солдатам тоже нужно есть. Надо идти.

Сверху надвинулась большая круглая тень.

– Ненавижу эту пакость! – голос звучал холодно, равнодушно.

Но муравей этого уже не услышал.

– Так и лезут, так и лезут. Щели надо бы законопатить, – продолжал голос.

– Сейчас тепло, – робко возразил другой голос.

– Верно говоришь. А осенью уже и не надо будет. Правда, Манька? – первый голос стал мягким, довольным. – Хорошая, хорошая девочка. Осенью будешь большая, толстая, насолим, накоптим, колбаски набьем. Ешь, умница, нагуливай бока.

Светлый косой прямоугольник протянулся от полуоткрытой двери, едва коснувшись дощатой загородки, за которой что-то ворочалось, хрустело, сопело, чавкало, почти заглушая негромкие деловитые голоса.

– Она его точно съест?

– Чего ж не съесть-то?

– А… кости?

– Да какие там кости, тьфу! Все сгрызет, чего ж не сгрызть. Сомневаешься, что ли?

– Нет, просто… Нехорошо как-то. Похоронить бы надо было… По-христиански.

– Похоронить? Как тебе в голову такое взбрело?! Беспокоишься, сходи в храм, свечку поставь за упокой, и довольно. А то вишь – похоронить! Может, еще и на кладбище?

– Нет, ну… До леса рукой подать…

– Какой там лес, все истоптано. Любую ухоронку рано или поздно найдут. Не грибники, так собачники.

– Если подальше отнести и закопать, кто найдет-то?

– Как ни закапывай, какая-никакая псина непременно учует, разворошит. А нынче экспертизы всякие, того и гляди чего не надо наопределяют. Нет уж, береженого бог бережет. Манька быстро управится. После кормушку вычистишь, со щелоком промоешь – и все. Нам сейчас о другом думать надо.

День первый

06.06. 06:06:06

статус: приватный

защита: max

призрак: найдите ее!

рубль:…

Я не верю ни в какую магию цифр. И в три шестерки, которые трактуются как Число Зверя и чуть ли не предвещают конец света, тоже. Что мне Зверь, когда вся прежняя жизнь рухнула? Когда единственное, что придавало жизни смысл, исчезло. Распалось. Растворилось на атомы. Человек, который отнял у меня этот смысл, человек, разрушивший основу моей жизни – заплатит. Заплатит очень дорого. Мне не жаль на это ни денег, ни времени. Денег у меня довольно, времени тем более.

Но шестерки – шесть часов, шесть минут, шесть секунд – мигающие над панелью ни для кого не доступного чата, завораживают. Ни для кого, кроме меня. Этот… Призрак не в счет. Как и все предыдущие. Они лишь посетители. Бесправные. Робкие. Злоупотребляющие восклицательными знаками – умоляющие.

Почему в секундах по-прежнему мигает шестерка? Разве все эти мысли могли вместиться в секунду? Время… растянулось? Остановилось?

Или… нет никакого времени? Сон.

Ноутбук старый. На левом верхнем углу – заметная царапина. Она кажется такой свежей, словно появилась только что. Вздрогнув, я оглядываюсь. Как будто Рубль сейчас войдет в комнату и мне достанется. Сильно достанется. Мне нельзя брать этот ноутбук! Нельзя… было.

Пусто.

Не войдет.

Немного странно. Сейчас, потеряв все, что было смыслом моей жизни, что было, по сути, всей моей жизнью – я чувствую, что во мне словно появилось что-то новое. То, чего раньше не было. Словно часть утраченного выжила и поселилась в глубинах моего собственного мозга. Этот холод в голове – там, где всегда пылал страстный нетерпеливый огонь. Нетерпеливый? Теперь я – самый терпеливый человек на всей Земле.

Потому что убить можно только один раз.

Даже если кто-то уничтожил то, что было единственной твоей драгоценностью, если разрушил всю твою жизнь – какой смысл убивать разрушителя? Зачем? И не просто незачем, а – нельзя. Это было бы слишком легким исходом.

Надо заставить почувствовать эту боль. Отнять все. Постепенно.

Все ценности. Работа. У меня вот нет работы, которая бы хоть что-то значила. И у тебя не будет. Родители. У меня – никого. И у тебя не будет. Брат. У меня нет брата – и у тебя не будет. Кот – у меня никогда не было ни кошки, ни собаки, ни даже аквариумных рыбок! И самое главное – девчонка, про которую я ничего не знаю, кроме того, что она есть. И ты ее любишь. Дочерью твоей она быть не может, кое-что не связывается. Хотя… не исключено. Главное – ты ее точно любишь. Девчонка будет твоей последней потерей.

После этого и тебя тоже не будет.

Вместо пылающего восторга предвкушения в голове пусто и холодно.

Поздно. Все – слишком поздно.

Или и сейчас не поздно?

Информации, которой напичкан этот серый «сундучок», хватило бы, чтобы заставить серьезно раскошелиться не один десяток человек. Но деньги мне не нужны.

После ника «рубль» пусто. Только мигает курсор. Поддаться искушению – кощунственно. Но курсор мигает, дразнит, заманивает. Как будто он – осколок той жизни, в которой еще был смысл. Самая большая драгоценность, которая только может быть.

Этот… Призрак ведь ничего не знает! Ничегошеньки! Призрак… Тоже мне, шифровка.

Заказ нетипичный, но так даже увлекательнее. Как будто сейчас меня еще что-то может увлечь. Интересно, какой аванс надо назначить?

Вздрагиваю, оглядываюсь – пусто.

Набираю наобум какие-то цифры.

Призрак соглашается сразу. И запрошенный аванс тут же падает на указанный счет. То ли сумма слишком мала, то ли припекло сильно. Аванс меня не интересует. Вот присланные материалы… да.

В комментариях к паспортным и биографическим данным особо отмечено, что они могут быть уже не актуальны. Объект мог сменить имя, документы, место жительства – и наверняка сменил. Мог сменить и внешность, додумываю я. Но – вряд ли.

Кто тебя обидит, три дня не проживет, вспоминаю я шуточку из каких-то давних-предавних времен. Но это не про тебя, Призрак. Ты со всеми своими понтами и крутостью похож на Буратино, у которого Базилио и Алиса выманили денежки. На Буратино, который вдруг понял, что его… обманули! И не так жаль ему денег, как – рухнувшей картины мира. Не знаю, что ты хочешь сделать со своим объектом. И подозреваю, что ты и сам не знаешь. Для начала ты хочешь посмотреть в глаза. Проканючить обиженно: как можно так – со мной?!

Нет, не боится тебя твой объект. Документы, наверное, сменит, а внешность – нет. Еще не хватало – из-за каждого тупого буратины отказываться от собственного лица.

Перелистываю кучу присланных Призраком фотографий. Кажется, он до сих пор недоумевает: как это – его, такого крутого и ушлого, обвели вокруг… вокруг того, чем он думал. И это явно не голова, а то, что полуметром ниже.

Девушка на снимках ни на волос не напоминает глянцевых красоток. Узкое лицо, тонкая шея, мальчишеская фигурка. Неопределенного цвета волосы. Приблизительно светло-русые, но в реальности они могут оказаться и пепельными, и рыжеватыми, фотографии плохо передают цвет волос. Великоватый для этого личика рот, тонкие, не особенно яркие, не по нынешней моде, брови. Глаза… да, глаза, пожалуй, стоят того, чтобы страстно желать в них заглянуть со всей своей вселенской обидой. Светлые, прозрачные, абсолютно бесстыжие.

По спине проходит мягкая лапа. Совершенно ледяная. Я опять вздрагиваю. Но на этот раз не оборачиваюсь. Поднимаю взгляд. Прямо передо мной – узкое высокое зеркало. По обе стороны от него – темные секции шкафа, и кажется, что это – коридор. Иногда удается увидеть в этом коридоре то, что мне хочется. Но сейчас там только мое лицо. Я долго всматриваюсь в зеркальные глубины, время от времени переводя взгляд на монитор стоящего передо мной ноутбука.

Мы похожи. Ау, объект, слышишь? Мы похожи!

Да, Аля – или как там тебя сейчас зовут – мы похожи.

Не так, как бывают похожи близнецы, скорее, как эскизы одного и того же художника. Лица – разные, а стиль – один.

Это… странно. Почти пугающе. Впервые за не помню уж сколько времени ледяная недвижность смерти сменяется искрящимся холодком азарта. Холодеют кончики пальцев, холодеет позвоночник. Озноб. А озноб – это вам не трупное окоченение.

Да, Призрак угадал. Установочные данные, похоже, устарели. Впрочем, интернет помнит все, так что дело может обстоять куда проще: объект, в отличие от большинства наших современников, просто не любит светиться. Несколько результатов сеть мне вываливает, но все не то. Сорокалетняя мать семейства с Кубани, тридцатилетняя продавщица с Дальнего Востока, пятидесятилетняя бьюти-блогерша из Татарстана, пятнадцатилетняя школьница из Канады. Из Канады! С таким именем и фамилией! Но пишет по-русски. Либо из эмигрантской семьи, либо участница какой-нибудь программы обмена. Неинтересно. Это не та, что мне нужна. Равно как и все прочие. Да, имя-фамилию она сменила. Как и ожидалось.

И я начинаю искать лицо. Странно, что старшее поколение, даже те из них, кто в сети чувствует себя вполне уверенно, про поиск по изображению вспоминает в последнюю очередь. Или вовсе никогда.

Ясно, что точно таких же снимков в сети нет. Но снимков Призрак прислал действительно много, есть с чем поэкспериментировать.

Бесконечные страницы уже сливаются в одну – пора закрыть ноутбук и немного поспать. Но прерывать поиск страшно – как оборвать леску, за которую схватилась невидимая в глубине рыбка. Она там есть, я… я чувствую!

Она там есть! В темной комнате вдруг становится светлее.

Начинающая художница и ее выставка на пригородном пляже. Городок маленький, теоретически курортный, а практически – захолустье, почти деревня. Разве что застроена не избами, а двух-, трехэтажными домиками. Некоторые каменные, другие фахверковые. Семейные отельчики лепятся поближе к морю, но отдыхающих отнюдь не толпы, так что дальнюю, каменистую часть городского пляжа отдали в пользование желающим самовыразиться. Творцы, впрочем, тоже не торопятся выстраиваться в очередь, так что упомянутая выставка становится вполне событием, заслужив два с половиной репортажика в местной прессе да три-четыре поста в средней руки блогах – через один из них я на нее и натыкаюсь.

Джейн Доу, значит?

С журналистами она говорит по-английски – ну, Джейн же Доу, как иначе. Интервью любопытное. Художники – вообще художники, рисовальщики, писатели, музыканты – о себе рассказывают с удовольствием. А эта улыбается – я прокручиваю коротенькое видео несколько раз – и отсылает к картинам.

Картины, к слову сказать, мне не очень. Да и можно ли назвать картинами эти наброски?

Но Джейн Доу!

Так в английской практике именуются неизвестные. Джон или Джейн Доу. Чаще всего это неопознанные трупы, но встречаются и живые. Например, подобрали на улице жертву тотальной амнезии, сунули в соответствующее заведение – надо же как-то безымянного пациента называть. Эта, на выставке, очень даже живая. И уж конечно, не пациентка психиатрической клиники. Если, конечно, забыть, что все художники малость не в своем уме.

У этой художницы даже сайтик имеется. Собственных ее изображений там нет, вообще ничего личного, только картинки – такие же эскизы, как в пляжной экспозиции – да фотоальбом, подобранный по непонятному мне принципу: Питер, Австрия, потом вдруг Аргентина, Греция и Балканы. Балканских снимков немало. Но, в общем, ни о чем. Снимки такие же безликие, как ее новое имя. Потому мне сайт и не попался. Поди найди в сетевых просторах Джейн Доу. Машу Иванову – и то легче отыскать, ей-богу.

Если это не она, то я – султан Брунея.

Думаю я недолго. У сайта есть собственная почта. Отлично. Я создаю бланк письма и быстро набираю: «Меня зовут Эдди…»

* * *

– Взгрел? – старший убойный опер Мишкин подмигнул появившейся из начальственного кабинета Арине и, поднявшись, картинно поклонился Еве, угощавшей его чаем. – Гран мерси, труба зовет!

– Ты-то тут откуда? – удивилась Арина. – Дело какое-то?

– Уж будто я не могу просто так зайти, с красивой дамой чаю попить, – он изобразил еще один церемонный поклон, что при его колобковой комплекции выглядело опереточно. Ева прыснула, деликатно, в ладошку, и сторожко оглянулась на пахомовскую дверь: вдруг начальник ка-ак выйдет, да ка-ак спросит, что за неподобающее веселье в приемной.

– Маринке расскажу! – скомкав смешок, пригрозила Арина.

– У нее экза-амены, она меня вы-ыгнала… – жалобно затянул Стас.

– Так уж и выгнала?

– Говорила мне мамуленька: не женись на училках! – продолжал он тем же тоном «я бедная сиротка». – Торчит то в школе, то в районо, то еще не знаю где, а я весь неприкаянный, необласканный. Сироти-инушка! Так и сгинул бы несчастный опер, как француз после пожара Москвы, если бы не Евочка Вацлавна! Приютила, обогрела, обласкала, чаем-кофием напоила. И сижу я это, плюшками балуюсь, а тут, говорят, Вершиной начальство в любви объясняется. Как не подождать ненаглядного следователя?

– Да не так чтобы прямо совсем в любви.

Мишкин сделал вид, что доцеживает последние капли, даже голову запрокинул, вернул чашку на блюдечко, вздохнул глубоко, благостно. Подумав секунду, хапнул с подносика еще одно печенье и забормотал сквозь него:

– Спасибо вам, Ева Вацлавна, за доброту вашу, за ласку и щедрость1 Не дали бедному оперу с голоду помереть! Пошли, Вершина, пошепчемся, что ли.

– Вообще-то я уже уходить собралась.

– Ну поехали, подвезу.

К машине они спускались молча. Мишкин поерзал, поудобнее устраиваясь на водительском месте:

– Ты домой?

Арина помотала головой, прикусив губу, чтобы сдержать так и рвущуюся вылезти улыбку. Так вот выпустишь – и в дверь придется боком проходить. Рано радоваться. Или… не рано? Почему надо себя сдерживать, если внутри все так и поет? Может, и не надо, но… страшно. Еще сглазишь. Не то чтобы она верила в сглаз или, как говорила бабушка, в сон, чох и вороний грай, но… опасалась. Обрадуешься и – р-раз! Обманули деточку, не дали конфеточку! И оглушительный издевательский хохот над головой.

– Ясно. Ну поехали, – Стас едва заметно усмехнулся и проскочил перекресток на последней «зеленой» секунде. Тем, кто ехал следом, пришлось остановиться. Ну или сворачивать вправо. К Арининому дому. Прямая дорога вела к больнице.

– Про Дениса что думаешь? – спросил он, не глядя в Аринину сторону.

Арина почувствовала, как губы помимо ее воли – словно их тянет кто-то – расползаются в неудержимой улыбке. И глаза сами собой прищуриваются, и даже почему-то щипать их начинает – как от слишком яркого света.

– Денис нормально. Бегать еще не бегает, но уже ходит.

– Короче, не было бы счастья, да несчастье помогло, – подытожил Стас. – Удивительная штука – инстинкт самосохранения. Лежал себе, понимаешь, овощ овощем, не то что на медперсонал, на тебя не реагировал – мельтешат вокруг какие-то халаты, чего на них реагировать. А когда появился еще один такой же… халат, овощ моментально вскинулся, чтоб жизнь свою защитить. Как он понял, что рядом – угроза? Как отличил? Вот загадка природы. Только ты ж понимаешь, что я про другое. Смска была?

– Была. Чего спрашиваешь, я ж тебе показывала.

– Показывала… – задумчиво протянул Мишкин. – Сразу не сдохнешь, так?

– Вот она, любуйся! – Арина откопала в телефонной памяти нужное – ох, совсем не нужное, век бы его не видеть! – сообщение.

– А раньше она писала: «тебя просили не лезть куда не просят»… – не спросил, констатировал опер, даже не взглянув в ее сторону.

– Она? – переспросила Арина, до сих пор так и не сумевшая хоть сколько-нибудь доказательно определиться с полом неуловимого преследователя.

Стас пожал плечом – правым, с Арининой стороны:

– Может, и он… Но ты сама смотри, что мы имеем. Сперва следователя Вершину, которая только-только сподобилась заняться наконец личной жизнью, дождавшись, когда ее бойфренд отбудет на слет скалолазов…

– На чемпионат по промальпу, – подсказала она.

– Хрен редьки не слаще. Воспользовавшись моментом, когда бойфренд не может ее проводить, упомянутого следователя в темной подворотне пинают ногами.

– Не в подворотне, а…

– Да знаю я, не придирайся! Пинают, значит, и шипят при этом: «Кто тебя просил лезть, куда не просят», так?

– Так.

– Потом следователю Вершиной не дают насладиться триумфом от поимки виртуозного убийцы, столкнув дорогого ей человека под электричку. И присылают смску почти с тем же текстом: «тебя предупреждали не лезть куда не просят». От смерти Дениса небеса, спасибо им, уберегли, но черепно-мозговая травма приковывает его к больничной койке. С неясным прогнозом. И когда перспективы из неясных становятся почти оптимистическими, на следователя Вершину нападает опять же некто. И, пытаясь полить упомянутого следователя какой-то мерзкой химией, шипит: «Сразу не сдохнешь!» Наша шустрая Вершина от химии ухитряется увернуться. Но нападавший, ясен пень, скрывается. Тогда некто, тот же или другой, но мне что-то кажется, что тот же, пытается отравить содержимое капельницы Дениса. Ну и смс тебе – уже прямо традиционно. Сразу не сдохнешь – это, я так понимаю, означает, что помучаешься. Так?

– Все так, но я-то про «она». Почему не «он»?

– Арина свет Марковна! Ты следователь или где? Если все это – не типичное поведение ревнивой бабы, то я – китайская королева.

– В Китае нет королевы. Даже короля нет.

– Вот именно. Чего морщишься?

– Стас, ты все очень красиво скомпоновал, даже по времени события как-то неправдоподобно хорошо между собой бьются. Только две детали смущают.

– Ну?

– Во-первых, мы с тобой на видео из больницы дружно опознали – кого?

– Оуперское опознание, ага, – фыркнул Мишкин. – В халате безразмерном, в маске, шапочке и перчатках. Не считая того простого обстоятельства, что ее там быть просто физически не могло.

– Ладно, допустим, это был наш общий глюк, спровоцированный предыдущим делом. Тогда вторая, с моей точки зрения, неувязка. Как в версию ревнивой бабы укладываются нападения на Дениса? Он же, по идее, ее вожделенный… ну не знаю… объект? А она его убить пытается. Не вяжется.

– Очень даже вяжется, – возразил Стас. – Про «не доставайся же ты никому» слышала когда-нибудь? Когда она тебя ногами пинала, ею двигало желание убрать с дороги соперницу. А потом как-то дошло, что Денис ей по-любому не достанется, и объект сменился. Ты, зараза, отняла у нее мечту, значит, тебе надо отомстить. Ну и мечте заодно. Но главное – тебе нагадить. Сразу не сдохнешь, понимаешь?

– Складно излагаешь, – похвалила Арина, пытаясь понять, чем же ее не устраивает эта версия, со всех сторон логичная и непротиворечивая, кроме, разве что, ее собственных ощущений: не там ищем. – Особенно, если бабу заменить на мужика.

– Тоже вариант, – согласился после короткого размышления Мишкин. – И даже, может, более перспективный. Потому что осознание безнадежности мечты в этом случае… гм… более безнадежное. Но виновата, разумеется, ты. Если кто-то облизывался на Дениса издали, вполне мог себе и навыдумывать обнадеживающих признаков. А ты вперлась на территорию, которую этот персонаж считал уже практически своей. И ненависть к тебе тут получается более… основательная, что ли… Ты вот что, – добавил он уже деловитым «оперским» тоном. – Майку бы одну из дому не выпускать.

Совет был более чем здрав, но несколько запоздал.

– Майка в лагере на все лето, разве я тебе не хвасталась? Ну… теоретически на все лето. Федька так гордится, ужас. Там нижний порог десять лет, но Майку взяли. Ибо такого толкового существа свет не видывал.

– Это-то да, мозгов твоей племяшки на десятерых взрослых хватит, – засмеялся Стас. – Но, Арин, она все равно мелкая, а в любой лагерь проникнуть… Не хочу тебя пугать, но не спецназ же их охраняет.

– Я ж говорю – лагерь не простой. К тому же все это на острове где-то в Адриатике. И так запросто туда не попадешь. Надежнее спецназа выходит.

– Ни фига себе! – восхитился Мишкин. – Дорого, небось? Или ей как особо одаренной какие-то квоты или гранты полагаются?

– Да какие квоты, Стас! Все сами. Не дороже денег. Федька не нищий, и отец решительно так сказал, что половина – с него.

– Как он?

– Папа-то? – Арина моментально помрачнела. – Да никак. Когда Дениса… Когда Денис в больнице оказался, мамуля решила, что дочери, мне то есть, нужна моральная поддержка, поэтому новая мамулина жизнь откладывается. Ну или вовсе отменяется, я в ее резоны стараюсь не вникать, мне хватило. В общем, из сияющих объятий новой любви вернулась к семейному очагу.

– Это мы в курсе.

– Вот все так же и тянется. Отец живет в кабинете, она в бывшей спальне. Федька по уши в работе, я, в общем, тоже. Майка… но Майка сейчас далеко. Короче, не дом, а пансионат. К черту, Стас!

– К черту так к черту. Давай к нашим делам, а то приехали уже. Чем тебя так не устраивает версия ревнивой бабы? Или, еще лучше, ревнивого мужика?

– Денис еще тогда, до нападения на него самого, сказал, что с последней своей подругой он расстался месяца за три до знакомства со мной, причем по взаимному согласию. Так что обижаться на него и ревновать вроде некому. Про мужиков я, извини, не спрашивала.

– А если это случайная баба? Три месяца, говоришь? Здоровый молодой парень сам себе режиссер? Не, ну может быть. Или, к примеру, с этой бабой, которая сейчас тебе мстит, у него вовсе ничего не было. С мужиком тем более. Ну типа: «Я любила молча. Только одинокие дети могут затаить в себе страсть…» Чего ты вытаращилась, как будто у меня из ушей брильянты посыпались?

– Мишкин! Ты что, Цвейга читаешь? Да еще и цитируешь!

– А ничего, что у меня жена – учитель литературы? – обиженно буркнул тот. – Да и вообще. Думаешь, Мишкин – тупой валенок? Опер, что с него взять, да?

– Стас, миленький, да я же… Удивилась, да. Ты так убедительно играешь этого самого валенка. Я понимаю, что это профессиональное, но правда, очень убедительно выходит. Ну прости!

– Ладно уж. Так чего я говорил-то? Может, кто-то по Денису со стороны вздыхает? Или вздыхал. Мечтал. А после – бемц.

– Может, – согласилась Арина. – Только как-то очень уж… литературно.

– Точно-точно. Ты ту шумилинскую поклонницу вспомни, которая тебя чуть не убила.

– Ну… такие все ж не на каждом шагу попадаются.

– В жизни, а тем более в нашей с тобой жизни, чего только не бывает.

– И что теперь? Шерстить всех его знакомых?

– У тебя есть другие предложения? Пустить все на самотек? Пока этот псих вправду кого-нибудь не убил.

– Что?! – опешила Арина и поспешила объяснить. – Пахомов сегодня знаешь, что сказал? Кроме осторожнее и так далее. Нет, не просил прекратить частное расследование. Наоборот. Одобряет, хотя и не показывает. Сказал «пока он кого-нибудь в самом деле не убил». По-моему, он все знает. И про нападения, и даже про смски с угрозами.

– Конечно, знает, – хмыкнул Стас.

– Откуда?

– Без понятия. Это же Пахомов, думаешь, его ППШ только за инициалы прозвали? В общем, как ни крути, Денису надо вдумчиво в собственной памяти покопаться. Все перерыть, и что было, и чего не было. И на платформе мог мельком знакомого увидеть, и вообще пусть всех знакомых вспоминает – взгляды там исподтишка и всякое такое.

* * *

– Если я не замечал, что ж я теперь могу вспомнить? – Денис потянулся, поморщился, потер виски, поднялся – медленно, сосредоточенно, как будто прислушиваясь к чему-то. Еще раз потянулся, подвигал плечами, словно непривычную одежду примерял. И опять опустился в задвинутое между окном и аппаратной тумбой кресло.

Кресел в палатах, даже в индивидуальных боксах, разумеется, не полагалось. Но Илья Зиновьевич был так счастлив, что неведомый злодей не успел причинить никому никакого вреда, наоборот, безнадежный, казалось бы, пациент пошел вдруг на поправку! Да он бы не только кресло, он бы персональное озеро с лебедями в палате обустроил. Впрочем, о поправке говорить было еще очень и очень рано, но – как минимум – пациент пришел в себя. Да еще и не полувменяемым овощем, а вполне разумным человеком. Относительно, конечно, разумным. С учетом его, пациента профессиональной привычке к риску. Увидев, как Денис пытается усесться на подоконнике, врач пришел в ужас:

– Сделал лечебную гимнастику – и лежи отдыхай, восстанавливайся. Ну или хоть сиди.

– Я эту кровать видеть уже не могу! – замотал головой упрямый пациент, едва не вписавшись виском в оконный косяк. – А на стуле неудобно.

– Неудобно! – фыркнул нейрохирург, но кресло откуда-то добыл. Может, даже из собственного кабинета. Возражать никто не пытался. Его, хоть и звали за глаза Зямой, но считали примерно за наместника всех богов и трепетали соответственно. Все, включая завотделением. Да что там – даже главврач всея клиники глядел на «наместника» почти заискивающе. Подумаешь – кресло! К тому же вся больничная администрация была изрядно напугана тем злосчастным нападением – попыткой покушения, шутка ли! – и страшно опасалась каких-нибудь последствий. Так что слушались не только Зяму, но и Арину, и подменявших ее оперов. Индивидуальный бокс в самом дальнем углу? Извольте. Камеры лишние над дверью и в иных стратегических точках повесить? Сейчас-сейчас. Тревожную кнопку отладить? Уже готово.

– А это что? – Мишкин с интересом тасовал сложенную на тумбочке пачку исчерканных бумажных листов.

– А! – Денис махнул рукой. – Разрабатываю мелкую моторику. Зяма говорит, очень полезно для восстановления нейронных связей или чего-то в этом роде. В юности-то я недурственно рисовал, после забросил, так что пока не очень выходит.

– Ничего себе не выходит! – присвистнул Стас. – Погоди-погоди, это же…

Арина потянула к себе один из рисунков: в мешанине линий узнавалась больничная палата, утыканная оборудованием – изображенная явно с позиции кого-то, лежащего на кровати, возле которой возвышалась намеченная несколькими штрихами фигура. Слегка размытая, словно она двигалась.

– Вспомнить пытаюсь, – пояснил Денис. – Я ж ее запомнил, а описать не могу.

Арина и Стас взглянули друг на друга синхронно и в унисон же выдохнули:

– Это не она.

– Как – не она? – удивился Денис. – Я, может, и не бог весть какой художник, руки как чужие, да и забыл все, что умел, но, по-моему, сходство передать получилось. Правда, за маской, шапочкой и халатом не много разберешь, но это уж не моя вина. Глаза вроде запомнил.

– Мы не о твоих талантах, Дэн, наоборот! – соскочив с подоконника, Арина размашисто зашагала по палате, словно подстегивая таким образом мысли. – Если ты запомнил и если нарисовал точно…

– Два «если»… – перебил Мишкин.

– Брось, – она досадливо отмахнулась. – То, что мы видели на камерах, и этот рисунок друг другу не противоречат, скорее уж наоборот, гармонично друг друга дополняют. Значит, считаем, что верно.

– Да верно, верно, я ж не спорю, – согласился опер. – И это точно не она, глаза совсем другие. Можешь расслабиться.

– Да что значит – не она? – Денис переводил глаза с Арины на Стаса и наоборот, явно ничего не понимая.

– Понимаешь, – вздохнул Мишкин. – Мы когда записи с больничных камер просматривали, эту… этого… черт, даже не поймешь, мальчик или девочка… Ты, кстати, сам как думаешь?

– Н-не знаю, – с запинкой произнес Денис после паузы. – Думал – девочка, но это скорее домысел: раз медсестра – значит, девочка.

– Печаль, – опер вздохнул еще глубже, даже языком удрученно прищелкнул. – В общем, мы на этих записях одну нашу… знакомую опознали. Нет, ну не то чтоб опознали, но двигается уж больно похоже. И модус операнди опять же типично ее.

– А если по рисунку – это не она? – сообразил Денис.

– Точно. Только тут, понимаешь, фишка какая. Что это не она, мы и так знали.

– Но думали, что есть вероятность ошибки?

– Нет такой вероятности. Померла она, дамочка та.

– И это абсолютно точно, – вставила Арина. – Я ее тело не только видела, но и, гм, пощупала.

Денис поерзал, словно кресло стало вдруг неудобным:

– Погоди, Стас, ты про кого говоришь? Про ту убийцу, которую Арина поймала?

– Положим, мы ее все вместе поймали, – уточнила Арина. – Но – да, именно про эту. Ее в СИЗО по голове приложили, она… неважно, в общем, на днях она наконец покинула этот мир. Я собственноручно ее тело в морге щупала.

– Все равно не понимаю, – Денис нахмурился. – Если вы знали, что она мертвая, значит, здесь не она была, почему сейчас вдруг вас это так… не знаю… обрадовало? напрягло?

– Да покойница эта была очень… ушлая дама, – неохотно пояснил Мишкин. – Сколько раз она глаза людям отводила, и не сосчитать.

– Хочешь сказать, она могла имитировать собственную смерть? – с явным недоверием спросил Денис. – И скрылась? Как в кино?

– Звучит бредово, да, – подхватила Арина. – Но знаешь – с нее бы сталось. Кто-то же на тебя напал? Да еще дважды. И каждый раз мне приходила смска, гм, не самого дружелюбного содержания. Непонятно, пытаются ли меня таким образом отвлечь от какого-то дела или отомстить за что-то, а способ выбран очень в духе Адрианы. Но по твоему рисунку ясно: не она. Хотя сходство есть. Рост, телосложение… А в записи и вовсе сходства куда больше, чем отличий, все – как привет из прошлого: осанка, манера двигаться, общее впечатление…

– И… бывают же похожие люди. Родственники, в конец концов.

– У нее никого не было… – Арина запнулась. скомканно попрощалась, строго-настрого велев заниматься не только рисунками, а и списком возможных недоброжелателей. Потому что угрожающие смски присылали Арине, но нападали-то на Дениса! И раз Адриана мертва, значит, мишкинская версия условной «ревнивой бабы» как минимум имеет право на существование.

Про два нападения на себя саму она решила пока не думать, хотя они-то как раз в эту версию ложились практически идеально. Но, выйдя за двери палаты, она остановилась так резко, словно ударилась обо что-то:

– Стас!

– Ты что, привидение увидела?

– Плюшкин сказал, что она рожала! – процедила Арина сквозь зубы, как будто слова были слишком горячим чаем.

– Кто?

– Адриана!

Брови Мишкина вскинулись так резко, будто их кто-то дернул за невидимые ниточки. Потом опустились. Опер покусал костяшки пальцев, помолчал, переваривая информацию, и спросил почти спокойно:

– Откуда он знает?

– Стас, ты что, дите малое? Он ее вскрывал!

– Ладно, ладно, понял. Если Плюшкин сказал, значит, так оно и есть. Ну и что? Был какой-то младенец. Неизвестно, где и когда. Может, кстати, мертвый. И даже если живой, кто и когда слышал, чтоб у Адрианы был ребенок? Никто и никогда. Значит что? Значит, отдала на усыновление. Ну или в роддоме отказную написала, что в лоб, что по лбу. И концов теперь не найдешь.

– Ага, скажи еще, что рожала не в роддоме, а под забором.

– Почему непременно под забором? Может, в Европе где-нибудь. Это ж могло быть двадцать лет назад. Или двадцать пять.

– И как ее двадцать пять лет назад в Европу занесло?

– Ну не знаю… Стажировка, то-се…

– Стажировка патологоанатома?

– Тогда как раз Югославию дербанили, для патологоанатома самое место, там трупов было, хоть бульдозером греби.

– Но, по идее, информация о подобной стажировке должна была где-то сохраниться? Даже если Адриана ее в своем официальном резюме не указывала.

– Где-то, наверное, должна была. Но официально она заканчивала мед в Питере, а после этого сразу к нам сюда. Или не сразу? Слушай, Вершина, а на что тебе так этот ребенок сдался?

– Да не то чтобы сдался. Но почему-то же мы решили, что на записи больничных камер наблюдения – Адриана. При том, что отлично знали: уж кого-кого, а ее там быть не могло.

– Типа купились на генетическое сходство?

– Типа того, – в тон ответила Арина. – Но с другой стороны, генетика – такая кривая кобыла, что никогда не известно, куда она завезет. Мы вон с Федькой близнецы, а ничего ж общего. И ладно бы он на папу был похож, а я на маму. Или наоборот. Но нет. По отдельности каждый и на маму, и на папу похож, а поставь нас рядом – даже за двоюродных не примешь.

– Только характеры один в один.

– Издеваешься? Я девушка ответственная, а Федька – безбашенный…

– Да неужели? – Стас засмеялся. – Ты, когда прижмет или думаешь, что прижало, тоже берегов не видишь, никакой процессуальный кодекс тебе не указ. И братец твой тоже безбашенный очень выборочно. И с ответственностью у него все окей, папаша-то, считай, образцовый получился.

– Тоже верно. Значит, говоришь, все-таки похожи?

– Еще как! И, кстати, ростом-то вы одинаковые.

– Это смешно, да, – Арина кивнула. – Дядя Федор до сих пор считает, что его актерская карьера не задалась из-за маленького роста.

– И двигаетесь вы похоже. Если его в девчонку переодеть, а тебя в пацана…

– Ладно, убедил. Генетика – как шило из мешка, где-нибудь да вылезает.

– Или не генетика.

– Или не она, – согласилась Арина. – Потому что похожих людей и вправду хватает. Даже конкурсы двойников проводят, это не с бухты ж барахты. А когда мы на больничных камерах как бы опознали Адриану…

– По инерции, Арина свет Марковна. Мы ж сколько времени ни о ком больше и думать не могли.

– Но что-то там все-таки такое было…

– Значит, когда Денис нарисует нам список потенциальных недоброжелателей, будет от чего отталкиваться. В смысле не только от возможных страстей-мордастей, он может и не чуять, что кто-то от него, красавца, без ума. Особенно если это не девочка, а мальчик. Ну как с тем курьером, помнишь? – она вспомнила и еще один случай, питерский, но тогда Стаса рядом не было, а «курьера» он собственными глазами видел.

– Точно так, моя прекрасная леди. Есть параметры вариабельные – и это далеко не только усы, спроси любого опера – а есть такие, что черта с два их поменяешь. Так что базовая физика – телосложение, рост, манера двигаться – у нас, получается, есть.

– И если кто-то из списка – косая сажень в плечах или колобковый колобок – таких можно с ходу исключать, – уже почти весело подхватила Арина и вдруг неожиданно для себя самой спросила: – Стас, а куда Стрелецкий подевался? Номер набираю – недоступен, говорят.

– Соскучилась? – опер изобразил ухмылку до того глумливую, что Арина чуть не рассердилась:

– Я серьезно. Хотела спасибо за шумилинское дело сказать, без него я на кладбище ни фига бы не нарыла. А он – недоступен. Даже забеспокоилась немного.

– Выдохни. Жив-здоров, но – недоступен, да. В тайгу он уехал.

– В какую еще тайгу? – переспросила Арина, решив, что это – неизвестный ей элемент оперского сленга.

Но Мишкин пожал плечами. Даже руками развел:

– Без понятия. Он так сказал. В тайгу, говорит, подамся, хорошо мозги прочищает. Ну что ты так на меня таращишься? В отпуске он. И – да, он на тебя запал. Сама, что ли, не видела?

– Да не так чтобы… Я думала, он просто… – она тут же вспомнила, как Пахомов предупреждал ее насчет «поаккуратнее с операми».

– Думала она! Говорят, девочки влюбленного опознают, когда он еще и думать в эту сторону толком не начал. А ты как слепая бываешь. Даже если он перед тобой голый плясать станет, не поймешь.

– Если голый, наверное, пойму, – засмеялась она.

– Ким не вовсе кретин, – подытожил Мишкин. – И про Дениса в курсе, в чужой борщ грязными лапами лезть не хочет. Да забудь, он взрослый мужик, разберется.

День второй

Во дворе Лелик сразу кинулся к детской площадке. Вскарабкался на горку, скатился, жужжа, как большой толстый шмель, полез на веревочную конструкцию, похожую на вывешенную для просушки рыбацкую сеть, не удержался, шлепнулся, но не заплакал – снова полез. И снова – на горку, потом на ажурный «мостик» вроде выгнутой дугой лестницы. Эля только тянула умоляюще:

– Пойдем лучше в парк! Там птички, цветочки, бабочки летают!

Но ему, в его неполные два года, было плевать и на птичек, и на цветочки. И на то, что в парке – зелень кругом, и воздух уж точно свежий. Не то что во дворе, где и машины ездят, и с улицы всеми этими выхлопными газами тянет, и кошки с собаками бегают и наверняка справляют свои надобности. Вот кто по этой горке до того лазил и скатывался? Кто знает, какая там зараза на этих веревках от чужих – наверняка грязных! – ручонок? А если, не дай божечки, свалится? И не удержишь, и не скажешь «нельзя». Потому что не послушает, мотнет головенкой:

– Мона!

Жужжать выучился, то есть с «ж» проблем нет, а вместо «можно» так и лепит свое «мона». И собака у него – то «ба», то «га», и птичка – «ти», а кошка – и вовсе что-то непроизносимое. Нет, она-то все понимает, конечно – как матери своего масика не понять! Но ведь пора ему и самому начинать разговаривать! Гера только надсмехается: перестань панику на ровном месте разводить, все дети разные. А что он скажет, когда обнаружится задержка развития? Скажет – ты виновата, ты ребенка запустила! Везде пишут, что с малышом, чтоб развивался, надо разговаривать. А когда? Дома – кухня: Лелику отдельно, Гере отдельно, ей самой как получится (на мужниной еде и разжиреть недолго, сам же нос воротить начнет), стирка (машинка сама себя не загрузит и белье потом не развесит), уборка – только поворачивайся. Вот в парке бы и поговорить: эта птичка называется «ворона», а этот цветочек – незабудка, смотри, какой красивенький, голубенький, как твои глазки!

Но до парка еще поди дойди! Нет, Лелику-то что, он в коляске едет. Коляска отличная, дорогая, Лелик в ней, как принц в карете, восседает, а если приморится, можно нажать в двух местах – спинка откидывается, и спи, пожалуйста. Но тяжелая. Да и Лелик – не мальчик-с-пальчик. Не толстый, нет, божечки упаси, но ведь не годовалый уже. Вон как карабкается каждый раз по всем этим… снарядам, век бы их не видать! Сердце обрывается глядеть. Но – «мона». Гера, как будто и не отец, как будто и не болит сердце за ребенка, всегда ему разрешает, и ей приходится. Говорит – отстань от мальца, отцепи его от своей юбки, пусть мужик растет, а не размазня сопливая. Синяк посадит – не беда, что за парень без синяков. Парень! Как будто Лелику шестнадцать лет, а не два годика! И тех еще нет! Он же – маленький еще! Лелик. Муж страшно злится: что за слюни разводишь! Ну Саша, ну Шура – а что еще за Лелик? Но он же правда маленький! Масик! Лелик!

И конечно, когда они добрались до парка, Лелик уже устал, из коляски выбираться не пожелал, засопел, задремал – какие там вороны и незабудки! Ну хоть так. Хоть воздухом нормальным подышит, а не всей этой химией.

Издали доносились едва слышные здесь возгласы – возле соседней аллеи разлеглось импровизированное футбольное поле, а рядом с ним – вытоптанный пятачок, где вечно скакали любители пляжного волейбола. Или, может, баскетбола? Эля их путала, а на ту аллею никогда не ходила. На этой даже бегуны и велосипедисты попадались редко. Вон на скамейке парень держит на коленях перевернутый скейт, ковыряется в его колесиках. На следующей скамейке две бабули чешут языками. На еще одной сидит, устало опустив плечи, еще одна пожилая тетка. Да нет, не такая уж и пожилая, в возрасте Элиной свекрови, а та – дамочка еще в самом соку. Характер бы ей еще поспокойнее, совсем житья нет! Бездельницей Элю в глаза обзывает! Типа ты только и знаешь, что одежками перед незнамо кем красоваться, нет бы лишний раз под плитой помыть! Одежками красоваться, как же! Лелику же надо гулять? Надо! Особенно сейчас. Нет, зимой тоже хорошо, зимой они станут снеговиков лепить и с горки кататься. Но сейчас – лучше.

Эля почти задремала, накрытая тишиной и безмятежностью. Прямо на ходу задремала. Девочки в группе «я мама!!!» многие писали, что засыпают на ходу – обычное дело. И надо стараться отдыхать, потому что зачем же маленькому вымотанная до предела мама? Маленькому улыбаться надо, разговаривать с ним, а поди поулыбайся, когда тебя бездельницей и дармоедкой честят! Эля спрашивала в группе – может, кто посоветует, как свекровь утихомирить – но кроме «на порог не пускать», ничего никто не написал. Некоторые наоборот своих свекровей расхваливали. Повезло. Посмотреть, что там у девочек новенького?

Она едва успела достать телефон и зайти в группу, как зеленую тишину аллеи прорезал женский крик:

– Стой! Держите ее! Она ребенка моего украла!

Эля вздрогнула, остановилась, принялась озираться. Украсть ребенка – это же… это же… Это кошмар! Что, если бы Лелика кто-то… нет! Даже и думать о таком жутко! Если бы не коляска, она бы, наверное, кинулась на помощь неизвестной женщине. Но никого с детьми вокруг не было. Только она сама да вдали, в темном тоннеле аллеи светилось бело-синее пятнышко еще одной коляски. Не сидячей, как у Лелика, а большой, младенческой.

Женщина, кричавшая про ребенка, выскочила из поперечной аллейки за Элиной спиной. Но побежала не в продолжение той же аллейки, а прямо к Эле. Та посторонилась – не можешь помочь, так хоть не мешай.

Лелик, проснувшийся от пронзительного крика, потянулся, выполз из коляски, держась за поручень, отпустил, шагнул вперед.

Та, что кричала про украденного ребенка, как раз поравнялась с Элей и, пробегая мимо и явно не замечая ничего и никого вокруг себя, толкнула ногой коляску. Прямо на Элю! Та взмахнула руками, но удержаться не сумела – шлепнулась на растрескавшийся бугристый асфальт.

И, падая, увидела, как безумная тетка, не прекращая движения, подхватила на руки Лелика!

Это было немыслимо! Невозможно!

Эля даже не закричала, таким неожиданным было то, что она увидела. Зажмурилась, потрясла головой – она была абсолютно уверена, что, когда откроет глаза, увидит стоящего за коляской Лелика. Конечно, ей померещилось! Это вспыхнувший внутри страх – что, если со мной, с нами такое? – нарисовал жуткую картину.

Глаза открылись с каким-то странным щелчком.

И ничего не увидели.

Только коляску. Конечно, коляска большая, за ней ничего и не увидишь.

И конечно, ей просто померещилось. Сейчас она встанет и увидит Лелика, как он стоит с той стороны и деловито пытается поднять свою карету. Такой же деловитый, как его папа. Она даже улыбнулась собственным страхам – вот дурочка. Надо будет Гере рассказать. Или нет, не надо, он рассердится. Девочкам в группе напишу, подумала она и попыталась подняться. Коленку прострелило острой болью. И бок тоже. И брюки, наверное, насмерть испорчены. Жалко.

Неловко, боком, как раненый краб, она сдвинулась на метр…

За коляской Лелика не было.

И вокруг – ни в аллее, ни в окружающей ее зелени – тоже. Но ведь прошло не больше минуты! Он и бегал-то еще не очень хорошо, далеко бы не утопал. Даже если бы свернул с аллейки. Костюмчик у него зеленый, но ножки-то голенькие! Издалека было бы видно! И далеко ли такой малыш уковыляет по неровной, покрытой опавшими ветками земле, по зарослям, хоть и не слишком густым, но неприятным? Нет, в лес он не ушел, конечно! Он тут, рядом!

Эля сдвинулась еще немного, заглянула в коляску. Лелик не умел забираться в нее сам, но куда еще он мог деться? Не утащила же его, в самом деле, вопящая тетка?

Внутри коляски было пусто. Эля зачем-то сунула туда руку, пощупала спинку, пеструю подушечку на сиденье.

Она даже закричать не смогла – горло перехватило от ужаса.

Надо бежать за этой ненормальной!

Уже не обращая внимания на стреляющую в коленке и в бедре боль, она поднялась. Нога, на которую Эля упала, слушалась плохо, но она поковыляла – криво, спотыкаясь, совсем некрасиво, как старая бабка. Ну давай же, давай, переставляй ноги!

И тут чьи-то руки схватили ее сзади. Обхватили, как гигантские клещи.

– Куды это ты поскакала? Нету такого закону, чтоб чужих детей воровать!

Неловко извернувшись, Эля заглянула за спину. Тетка, что сидела, сгорбившись, на скамейке – а может, другая, но вроде того, с таким же суровым «явсегдаправа» взглядом, как у свекрови – держала крепко.

– Пустите! Я ее догоню!

– Ишь чего удумала! Догонит она!

– Да как вы смеете? Пустите!

Но та держала крепко.

Парень со скейтом, бросив свою доску на скамейке, огляделся растерянно, подошел, остановившись шагах в трех. Глядел опасливо, но Эля посмотрела на него, как на спасителя:

– Помогите! Я… – горло перехватило так, что слова через него проходить не хотели. – Та женщина… – рыдания рвались неудержимо, Эля вдохнула поглубже, пытаясь справиться, но где там! – Ребенок, мальчик… – только и смогла выговорить.

Слезы хлынули градом, грудь жгло, рыдания сотрясали все тело. Если бы та, похожая на свекровь, не держала так крепко, Эля опять упала бы.

– Может, полицию вызвать? – неуверенно предложил скейтист, вытаскивая телефон. – Или сами разберетесь?

– Полицию? – Эля вдруг испугалась.

Если вызвать полицию – значит, все взаправду? Значит, Лелика действительно… нет!

Она замотала головой, словно отгоняя страшное. Но все еще державшая ее тетка веско заявила:

– Что, испугалась? Непременно надо полицию! Они тебе быстро объяснят, как чужих детей присваивать…

От ужаса Эля даже плакать перестала:

– Да как вы не понимаете?! Это моего ребенка она унесла! Видите, у меня и коляска, и все остальное…

– И коляску спроворила, ишь какая! Ребенок тебе что, кукла, что ли?

– Вы… вы сумасшедшая?

– Я те покажу – сумасшедшая!

* * *

«…год и десять месяцев… рост… вес… волосы русые, слегка вьющиеся… глаза голубые… за правым ухом родинка… одет в зеленый льняной костюмчик (шортики и рубашка с коротким рукавом)…» Зеленый – это жалко, подумала Арина, еще и бейсболка в тон, не за что глазу потенциальных свидетелей зацепиться, вот если бы какой-нибудь вырвиглазно-оранжевый… Строчки прыгали по слегка измятому листу вкривь и вкось – писал Мишкин, надо полагать, на весу – но почерк у него был крупный, округлый, как у школьника. Не то что у самой Арины – угловатый, почти рваный, с резко выпрыгивающими из строчки перекладинами «р», «у», «в» и даже «к», которая получалась как бы английской.

Волосы русые, глаза голубые…

У сидящей напротив девушки – назвать Элю Семину женщиной язык не поворачивался – волосы тоже были светлые, немного вьющиеся, и глаза тоже голубые.

К чаю она не притронулась.

А ведь ей, подумала Арина, наверняка хотелось пить. Не может не хотеться. На прогулку они вышли еще утром. Во всяком случае до обеда. Прогулка. Похищение. Расспросы полиции. Расспросы! У любого пересохнет горло!

Но чашка, заботливо принесенная Евой в Аринин кабинет, так и стояла перед Элей: через край жалко свешивается ярлычок чайного пакетика, на блюдце – ложечка и пять кусочков сахара. При стрессе нужно что-то сладкое. Но Эля даже не смотрела на остывающий чай.

Это могло не значить ровным счетом ничего. Хотя, может быть, для несчастной Эли эта чашка сейчас – часть той жизни, что была до. И здесь, в «после», ей просто нет места. Или – и это тоже возможно – жажду и пересохшее горло Эля подсознательно считает наказанием. Карой. Не уберегла! Не уследила!

Арине вспомнилось, как герой Дика Френсиса, полжизни посвятивший переговорам с профессиональными похитителями, успокаивает мать, беспрерывно повторяющую: «Я только-только отвернулась! Только-только!»

– Вы ни в чем не виноваты, – мягко говорил герой, имени которого Арина не помнила. – Если малыша решили похитить, его бы все равно похитили.

Решили.

В том детективе дело, разумеется, было в выкупе. Но здесь? Элин муж – не олигарх какой-нибудь, Молодцов сказал – автослесарь. Хотя, конечно, что считать деньгами. Для кого и миллион – на мелкие расходы, а для кого-то и сто тысяч рублей – недостижимая мечта…

С момента похищения мальчика прошло больше трех часов, а требований о выкупе не поступало. Телефон, краешек которого виднелся из Элиного нагрудного кармана, молчал.

Так было ли это похищение спонтанным или спланированным?

Арина готова была поставить четыре к одному на второй вариант. Даже пять к одному. Слишком уж оно было наглое, слишком рискованное – и, однако, удачное. Люди вокруг были, хоть и немного. Любой мог ведь броситься на помощь. А случилось ровно наоборот. Да, все произошло очень быстро, никто ничего и понять не успел. Но сама эта стремительность… Либо похитителю – похитительнице – сопутствовало какое-то невероятное везение, либо…

Либо.

Привлекающий – а на самом деле отвлекающий – внимание крик, использование собственной Элиной коляски, спокойствие мальчика – он ведь не заплакал, не закричал, когда его схватила чужая тетя… Наитие или продуманность? Спонтанность или план? Везение или тщательная подготовка?

Впрочем, нельзя – пока нельзя! – сбрасывать со счетов и какую-нибудь сумасшедшую. Месяца не прошло, как Арина видела такую же. И дети следовали за ней послушно, без криков и плача.

– Эля, у вас фотографии сына есть?

– Конечно! – рука вытащила телефон стремительно, как будто он выпрыгнул из кармана сам по себе, но вспыхнувшие было глаза столь же мгновенно потухли. – Аккумулятор сел…

– Подождите минутку…

Эля кивнула послушно, как кукла.

До приемной Арина добежала секунд за двадцать:

– Евочка, у тебя случайно зарядок телефонных нету? Ты же запас…

Коробка с путаницей проводов появилась на столе быстрее, чем она успела договорить.

– Спасибо, Ев! – крикнула она уже из коридора, прижимая к животу добычу скрещенными на удачу пальцами: только бы в этих неведомо как копившихся запасах нашлось подходящее устройство.

Нашлось.

Телефон пристроили на крышу сейфа. Арина почему-то думала, что аппарат, стоит ему включиться, сразу подаст голос. Но увы.

– Эля, когда мы здесь закончим, домой вас отвезет наш сотрудник. И… телефонные звонки, письма – все это нужно будет контролировать. Все аппараты по умолчанию поставить на запись, ну и все остальное…

– Они… выкуп потребуют?

– Не исключено.

– Но… у меня… у нас ничего нет! Как же…

– Ничего – понятие относительное. Ваш муж хорошо зарабатывает?

– Ну… да. У них с Мироном автосервис. С Мироновым, это друг его.

Значит, не просто автослесарь, а совладелец бизнеса? Не олигарх, но и не от зарплаты до зарплаты. Хотя еще неизвестно, в каком состоянии этот сервис. Арина черкнула в лежащем перед ней блокноте: партнер? кредиты? финансовые конфликты? Ладно, это пусть опера коллег-«экономистов» поспрашивают, покопаются. Эля-то вся на семье зациклена – кстати, кем она до свадьбы трудилась? – вряд ли она в курсе. Но Арина все же спросила:

– Может быть, конкуренты обиженные? Или кредиторы?

– Я не… я не знаю. Гера мне про дела никогда не рассказывает. Я в этом не понимаю ничего.

– Эля, а вы по профессии кто?

– Какое это имеет значение? Ну бухгалтерские курсы после школы закончила, но там сразу такое хорошее место подвернулось – в турагентстве.

– Бухгалтером?

– Да ну, кто меня без опыта возьмет. Менеджером, мы и с Герой там познакомились, он тур выбирал.

– И в его автосервисе вы с бухгалтерией никогда не помогали?

– Нет. Я уже и не помню ничего с этих курсов.

– Вам в последнее время не угрожали? Звонков странных не было?

– Н-нет. А разве… – она не договорила.

– Эля, – как можно мягче произнесла Арина, понимая, что сейчас та взорвется от возмущения. – Эля, высока вероятность, что за всем этим стоит кто-то, кого вы знаете. Когда вы замуж выходили, никто из ваших подруг вас не отговаривал? Не завидовал?

– Да что вы! Все за нас радовались… – она вдруг помрачнела.

Как будто тень пробежала. Арина, пристально следившая за заплаканным, в некрасивых пятнах лицом, эту тень тут же подхватила:

– Все? Может быть, кто-то все же был недоволен? Родственники? Подруги? Может быть, Гера сперва за кем-то еще ухаживал, а потом на вас переключился?

Попала! Элины глаза расширились, потемнели:

– Нет! Она не могла!

– Она – это кто?

– Татка. То есть Наташа Ахметова, мы с ней учились. Гера за ней немного ухаживал. Раньше… Но у них ничего серьезного не было!

– Ладно, с ней мы сами поговорим. Вы с мужем хорошо живете?

– Очень! – она всплеснула руками. – Нет, ну он иногда… он же не профессор какой-нибудь, который «мерси» да «пардон» через слово сыплет.

– А изменять он вам не изменял?

И опять по мягкому заплаканному лицу проскользнула тень. Эля закусила губу:

– Я не… Я не могу объяснить.

– Попробуйте.

– Да вы, наверное, сами знаете, везде же пишут: когда мужчины с друзьями на рыбалку или в баню собираются, там… Но это же не измена!

– Пожалуй, что и так, – медленно проговорила Арина, подумав, что не такая уж эта Эля и «клуша», глубинной женской мудрости в ней довольно, а это в жизни полезнее всех прочитанных книжек и даже ученых степеней. – Если вы говорите, что живете с Герой хорошо, так и будем считать. А родственники – ваши или его – тоже так считают?

– Мать его… – Элин рот горько скривился. – Но это же не может быть она! Она Лелика любит как сумасшедшая! Она только сперва меня воспитывать пыталась, а когда он родился… Нет, она и сейчас… но… нет, вы не думайте, она просто… она думает, что…

– Что ее сын мог бы найти себе кого-то получше?

– Ну… да, – она шмыгнула носом.

– И ничего больше?

– А что еще?

– Нет-нет, ничего.

– Но вы же не думаете, что… Почему вы глупости спрашиваете? Почему вы…

– Тише, Эля. Вы же понимаете, что сначала нужно исключить всех, кто точно не имеет к этому отношения.

– Да… наверное… Только… что нам делать, если выкуп потребуют?

– Погодите. Если и когда потребуют, тогда решим, что делать.

Требование выкупа, подумала она, – худший из возможных вариантов. И вовсе не потому, что «ничего нет». Похитителям, сумевшим урвать свой куш, ребенок не нужен. А возвращать его… сложно. Проще убить. Если все ради выкупа – могли и сразу…

Сердце кольнуло ледяной иголочкой. Стоп. Не время. И сразу – нет, если не полные идиоты, то вряд ли уже убили. Вдруг осиротевшая семья потребует подтверждения, что ребенок жив? А подтверждение – это видео или как минимум фото с какой-то привязкой, с маркером, указывающим время. Так что нет, рано пугаться. Сейчас мальчик еще жив.

– Погодите. Вы сказали – «они»? Та женщина была… не одна?

– Н-не знаю. Там еще кто-то мелькал… не знаю. Путается все.

– Вспоминайте.

Женщина вдруг как будто взорвалась:

– Зачем вы тянете время? Почему вы не ищете Лелика?! Вы должны его искать, а вы…

– Эля…

– Что – Эля?! У меня пропал ребенок! Он сейчас… где-то! Он напуган! А вы… вы… сидите тут и спрашиваете одно и то же!

– Эля, это, видимо, жестоко звучит, но возьмите себя в руки. Сейчас от вашего самообладания зависит жизнь и здоровье вашего ребенка.

– У вас нет сердца!

– Сердце тут не поможет. Вы, похоже, лучше меня знаете, как мы должны искать вашего мальчика. Как?

– Н-не знаю… Но надо же что-то делать, а не сидеть тут! Это вы должны знать – как! Это ваша работа!

– Вот и не мешайте мне делать мою работу. Хотя бы не мешайте. Если уж не желаете помогать.

Женщина сникла так же мгновенно, как и вспыхнула:

– Я… как же… я желаю…

– Тогда выбирайте. Либо вы рыдаете и обвиняете меня и всех на свете, либо берете себя в руки и помогаете.

Это было жестоко. И девочку эту было жаль до комка в горле. Но время, время… Арина физически чувствовала, как стремительно и неотвратимо убегают секунды, минуты… Да, статистика, утверждающая, что, если похищенного не найти в первые двадцать четыре часа, вероятность его спасения падает почти до нуля – да, это всего лишь статистика. И случаи бывают… разные. Но скучное слово «статистика» означает… большинство. Хотя именно этот случай, скорее всего – не статистический. И надежда – есть. Пока еще есть.

Эля была к похитительнице ближе всех. И пусть она клянет бессердечную следовательшу – потом. Арина переживет. Сейчас нужна информация. Любая. Сейчас пусть вспоминает.

Жестоко. Но вроде помогло.

– Но как же я могу…

– Вспоминайте все до мельчайших деталей. Почему вы сказали «они»?

– Я не знаю! В кино всегда говорят «похитители». Я… не знаю. Я не помню, не заметила! Может, и был еще кто-то! Я же не смотрела… Если бы я его на руках несла! Но он большой уже, тяжело. Или за руку вела бы! Ничего бы и не было! Недаром кольцо пропало! – в голосе опять зазвенели слезы.

– Какое кольцо?

– Мне его Гера подарил, когда предложение делал! Я их вместе ношу, – она показала палец с золотым ободком. – У нас вот это называют обручальным, а в Англии, я читала, это венчальное называется, а обручальное – то, которое дарят в день помолвки. Только я его не всегда надевала. Оно с камушком, я боялась Лелика поцарапать, понимаете?

– И оно пропало? Давно?

Эля закивала:

– Давно. Нет, не очень. Не знаю… Я… путается все. Я Гере боялась сказать, он и не следит, что там у меня в шкатулке.

– Он бы рассердился, если бы узнал?

– Конечно!

– Давайте все-таки закончим с описанием той женщины. Как она выглядела?

– Я же ее почти не видела. Так быстро все случилось. Она такая… такая… ну… обыкновенная. Юбку помню. Длинная, широкая, темная, вроде синяя, что ли, или зеленая. Кажется, в цветочек. Или, может, штаны. Знаете, такие… вроде шаровар. Сверху майка, ну, футболка. Зеленая.

– На голове было что-то?

– Панама вроде. Или нет? Не помню.

– Панама? Бейсболка? Или непокрытые волосы?

– Волосы, кажется, в хвост забраны. Или, может, стрижка?

– Так хвост или стрижка? Вы же на нее сзади смотрели.

– Н-не знаю. Я упала и… И вроде бы очки у нее были, темные. А! Сумка! Сумка была! Большая, клетчатая. На белом фоне клетки.

Клетчатая сумка?

Единственная, хоть сколько-нибудь яркая деталь, отличная штука для отвлечения внимания, и это значит, что сумки, скорее всего, уже не существует. Но кто знает? Полистав папку с фотографиями в смартфоне, Арина нашла нужный снимок:

– Посмотрите, эта женщина не похожа?

Эля нахмурилась, вглядываясь:

– Вроде она. Я… плохо ее запомнила… я… растерялась… А это она? – в покрасневших, опухших глазах засветилась надежда. – Вы знаете, кто это? Да? Знаете? Значит, вы ее поймаете? – оживление схлынуло так же стремительно, как и зажглось. – Что же теперь будет?! – всхлипнула она и опять разрыдалась.

Неужели Зинаида?

С одной стороны, та тоже хватала детей по идейным соображениям. То есть никаких тебе требований о выкупе. Но Зинаида не интересовалась младенцами, и главное – Зинаида сейчас должна сидеть в стационаре. Вряд ли после последней попытки похищения ее так быстро выпустили.

И – пропавшее «обручальное» кольцо?

* * *

– А чего коляску-то оставили? Я думал, ее криминалисты заберут, ну там отпечатки, еще чего-нибудь. А то стоим, как три тополя на Плющихе.

Стояли, собственно, лишь двое. Третий, которому велено было не допускать до «места» настырных зевак и просто случайных прохожих, сидел на спинке скамейки почти спиной к аллее, расслабленно попыхивая сигаретой. По сторонам глядел, конечно, но прохожих в обозримом пространстве не наблюдалось, а из зевак остались только две бабульки на дальней скамеечке.

Но несмотря на некоторую неточность замечания, старший из стоявших, невысокий, кряжистый, явно разменявший уже четвертый десяток и приближавшийся к пятому, лишь хмыкнул. Если парень пользуется сравнениями из советской киноклассики, а не из какого-нибудь блокбастера, ну и хорошо. Не то что некоторые – он неодобрительно зыркнул на сидящего сержанта – которым одни космические боевики подавай, бах-бах, дзинь, пиу-пиу, ух, круто. И на работу потом глядят, как на скучную повинность. А из этого парнишки, пожалуй, толк будет. Интерес имеется. Вслух же сказал почти укоризненно:

– Так собаку же ждем.

– Да это ясно. А коляску-то… – он наклонил белобрысую голову к правому плечу, как щенок, столкнувшийся с чем-то неизвестным, непонятным.

– Балбес, – ласково объяснил старший. – Собаке ж чего-нибудь понюхать надо. Как она поймет, чей тут где след?

– А, ну да, – вздохнул молодой и тут же оживился. – Слуш, а ты не в курсе, кто приедет? Ну из кинологов.

– Кого пришлют, тот и приедет, а тебе зачем?

Молодой мечтательно закатил глаза:

– Там у них такая деваха есть – огонь!

Старший добродушно усмехнулся:

– Ну и давно бы подкатил, чего облизываешься-то?

– Говорю же – огонь! Я подкатил, типа позвольте вас… и приобнял так, слегка…

– И что?

– Что-что! Хотел-то сказать «позвольте вас пригласить», ну чтоб вежливо, культурно, в кино там или в кафе какое, а договорить не успел, она мне сразу – р-раз! И по физиономии.

– Ты чего, анекдот, что ли, не знаешь?

– При чем тут анекдот?

– Темнота ты. Поручика Ржевского юнкер молоденький спрашивает, как ему удается столько дам обхаживать, ну а тот типа объясняет, подхожу, говорит, и вежливо так: «Позвольте вам впендюрить?» Юнкер в изумлении: «Так в морду же даст!», а Ржевский ему: «Может. Но чаще впендюривал». Дошло?

– Она решила, что я хотел сказать… ой.

– Салага. Надо было не так. Подходишь и спрашиваешь: «Оленька, ну или там Галочка, вы что предпочитаете: кино или театр?» Ну или шоколадкой бы угостил. К примеру. Ее как зовут-то?

– Да не знаю! Я даже лычку с фамилией на кармане прочитать не успел.

– И что, спросить после не у кого было?

– Да ну, они ржут как кони, а я спрашивать буду?

– Экий ты нежный. Смеялись-то за дело, а?

– За дело. Слуш, а чего следачка прискакала, понюхала и ускакала сразу?

– Ну так мать повезла опрашивать, та, конечно, в шоке, но надо-то по горячему, а здесь у нее в глазах одно и то же стоит, в итоге сплошная истерика и никаких показаний. Глядишь, в кабинете чутка в себя придет.

– Этой следовательнице все в рот смотрели, как будто она… ну не знаю, с неба спустилась. Не, мне уж объясняли, что на месте преступления, – «место преступления» он произнес медленно, словно смакуя, – что следователь типа самый главный. Но перед этой все как-то совсем уж прыгали. Жена, что ли, чья-то? Генерала какого-нибудь. Или дочка? Или… – он замялся, видимо, стесняясь просившегося на язык слова «любовница».

Старший щелкнул его по лбу – несильно, лишь обозначив:

– Ты это смотри, не ляпни кому-нибудь. Эта тетка сама по себе, без всяких мужей, хахалей и папочек. Ей палец в рот не клади, по локоть откусит. Дело свое туго знает. Ушлая… – он не договорил, прищурился. – Идут, кажись.

Через несколько секунд из поперечной аллеи выскочила овчарка, в затоплявшей аллею густой тени выглядевшая почти черной. За ней стремительно шагала худенькая девушка в форме. Переброшенная через плечо русая коса казалась слишком толстой для субтильного тела.

– Ой! – молодой зажал ладонью рот и даже сгорбился, словно стараясь стать меньше, чтоб его не заметили.

– Ты чего? – удивился было его напарник, но тут же догадался. И удивился еще больше. – Это что, это вот эта и есть, которая тебя… приласкала?

– Ага.

– Огонь? Да там же ухватиться не за что.

– А глаза какие! А коса – ты такую косу у кого-нибудь сегодня видел? У кого есть, все, как их, нарощенные, а эта настоящая, зуб даю.

– Коса знатная, это да, – согласился старший. – Ну так не теряйся.

– А как…

Договорить молодой не успел, девушка была уже возле. Окинув ожидающих быстрым взглядом, чуть дернула бровью и сообщила:

– Старший сержант Ноздрева.

– Старший сержант Ухов, – в тон ей ответил кряжистый. – Ждем вас. Посторонних не допускали, так что лишних запахов быть не должно, товарищ старший сержант.

Девушка улыбнулась, мимоходом потрепав присевшую у ноги псину по настороженно торчащим ушам:

– Можно Наташа.

– Ну а я Степан Константинович. Можно дядя Степа.

Девушка улыбнулась еще шире. Вот уж, кажется, ничего общего не было у старшего сержанта с михалковским героем, способным, как известно, с высоты своего роста запросто дотянуться рукой до светофора. Разве что добродушие. И глаза – ярко-голубые, веселые.

В ответ на улыбку девушки Ухов тоже ухмыльнулся. Про дядю Степу она, значит, знает. И с собачкой вон как грамотно управляется, без сюсюканий, но ласково. А что тощая, так были бы кости, мясо нарастет, да и то сказать, это уж кому что нравится. Ничего так девчонку младший высмотрел. И Степан Константинович незаметно ткнул парня в бок, чтоб не зевал. Тот вздрогнул, но, прикусив губу, вступил в разговор почти уверенно:

– А ее как зовут?

– Туча, – довольно сухо ответила хозяйка.

Ну точно, она его узнала! Но ведь Степан Константинович советовал не теряться…

– Какая ж она туча? – спросил он. – Тощая, как скелет.

– Молодая еще, заматереет, – чуть мягче объяснила девушка. – Будет настоящая грозовая туча. Она слишком темная для овчарки, щенком вообще черная была, да еще как шерсть растопырит, оскалится, ну туча тучей, и молнии из нее торчат. Так-то она из овчарок, но масть слишком темная. Небось, бабушка ее с доберманом согрешила. Или с догом.

– А я думал, в служебные только чистокровных берут.

– Это смотря какие служебные, – она опять легонько потрепала Тучу по ушам. – У наркологов и дворняг хватает. Но там срок службы короткий совсем – два года, три. Потому им много собак надо. Аэропорт здоровенный, вокзал тоже, ну и автомобильные трассы, особенно те, что в южном и юго-восточном направлениях.

Наркологами в обиходе называли ребят из наркоконтроля.

– А чего коляска на боку? – уже совсем деловито спросила Наташа. Туча, мгновенно среагировав на изменение тона хозяйки, подняла морду, изобразив радостную готовность – давай работать, да?

– Похитительница ее, убегая, пнула, прямо матери под ноги, – объяснил дядя Степа.

– Ясно-понятно. Значит, мать с той стороны приехала. А похитительница откуда взялась?

– Вроде из поперечной аллеи выскочила, вон из той, дальней.

– Ясно-понятно, – повторила девушка. – То же направление. Ребенка прямо из коляски выдернула?

– Говорят, мать остановилась, он вылез, и тут та тетка налетела. Коляску на мамашу пихнула, а мальца на руки подхватила, он и пикнуть не успел. Коляска опрокинулась, мамаша шлепнулась. Ну и тетка тем временем сбежала.

– Ничего, Туча разберется, куда она сбежала. Вылез мальчишка, должно быть, в эту сторону… Значит… Давай, девочка моя, поработаем, – она опустилась рядом с собакой на корточки, обняла ту за шею и зашептала что-то в треугольное ухо. Ухо вздрагивало, черный блестящий нос тоже.

Через минуту Туча кивнула, обнюхала старательно и коляску, и дорожку… и потрусила в обратную сторону. Наташа осталась возле Ухова. Тот молчал. Раз хозяйка собаку свою не останавливает, не зовет, не говорит, что та ошиблась, значит, нечего под руку лезть.

Добежав до дальней поперечной аллеи, Туча нырнула туда, но через мгновение опять появилась, замерла, гавкнула коротко.

– Хорошо, девочка, умница, иди ко мне, – скомандовала Наташа. – Из той аллейки похитительница выбежала. Можно будет потом этот след отработать, – пояснила она Ухову.

Он кивнул, но спросил:

– А это не мамашин след?

– Что вы! Вы же видели, где она нюхала. Мамочка, насколько я понимаю, вот тут упала, – Наташа носком кроссовки показала на маленькое темное пятнышко.

– У нее рука была ободрана, вот так, – дядя Степа провел пальцами от основания правого мизинца до выступающей косточки запястья.

– Значит, это ее кровь. А Туча к ней даже не прикоснулась. Нет, она умница, она нужный след взяла. Сейчас пойдем смотреть, куда наша бандитка убежала. Вы с нами пойдете?

Ухов покачал головой.

– Вот его возьми, – он кивнул на маявшегося рядом младшего. – Я криминалистов подожду.

– А вон тот? – она указала на сержанта, словно прилипшего к скамейке.

– Не, бери Костика, – возразил Ухов. – Он никогда еще работу кинологов не видел, пока тебя ждали, аж извелся весь, интересно ему поглядеть. Опять же… – он ухмыльнулся. – Ты Ноздрева, он Носиков, грех такой случай упускать. А тот Горлов. Не бьется, сама видишь.

Девушка чуть поморщилась, но, бросив короткий взгляд на перепуганное лицо упомянутого Носикова, спорить больше не стала, только заметила:

– Забавный у вас комплект: Ухов, Горлов и Носиков.

– Ну да, ухо-горло-нос, как врач, – усмехнулся дядя Степа. – Я когда служил, у нас в соседней части были Ручкин, Ножкин и Головкин, так их специально старались скопом в караул отправлять.

Девушка засмеялась, но, взглянув на Тучу, что замерла за коляской, вытянувшись в струнку и от неудержимого стремления рвануться за неодолимо влекущим запахом только что не повизгивала, посерьезнела:

– Работаем.

Собака тут же сорвалась с места, Наташа стремительно зашагала за ней, Костик – следом.

Овчарка бежала, то опуская нос к самому асфальту, то поднимая его вверх, словно запах тянулся над аллеей невидимой струей. Вторая аллейка, наискось к той первой, следующая – почти перпендикулярно… Метрах в тридцати за поворотом поперек аллейки стоял коренастый буланый конек, всадник которого, прижав к асфальту пакет, сгребал в него широкой пластиковой лопаткой свежую лепешку и сердито бормотал:

– Дотерпеть не мог? Как маленький, честное слово! Смотри, какое безобразие! А если ребенок какой побежит, упадет и прямо в твое… художество? Фу на тебя!

Буланый только пофыркивал. «Безобразие» с асфальта уже почти исчезло, но запах! Запах, казалось, заполнил всю аллею. Костик даже охнул с досады – вот принесла нелегкая!

Но Туча, обогнув воздвигшееся на пути препятствие, лишь на мгновение приостановилась, дрогнула чутким своим носом и полетела дальше.

– Ох, – выдохнул Костик. – А я испугался…

– Обижаете, товарищ Носиков, – засмеялась девушка. – Это нам нипочем. Вот если бы всю аллею, к примеру, дегтем залили… Да и то. Добежали бы до конца помехи и поискали бы след там. Чтоб Тучу сбить, кучки навоза совершенно недостаточно. Парк, кстати, уже почти закончился, вон просвет. Если повезет… тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Аллейка, в которой «набезобразил» буланый конек, упиралась в шоссе. Костик припомнил план: это левая сторона парка, дальше промзона, потом пятиэтажки, а если обойти парк вдоль шоссе, там девятиэтажки, несколько точечных башен и небольшой торговый центр. На той стороне шоссе…

Туча, добежав до торчавшего слева стеклянного павильона, обогнула его и вдруг, гавкнула и уселась подле, оглядываясь на хозяйку.

– Не повезло, – вздохнула та, сунув, однако, к собачьей морде ладонь с каким-то лакомством. – Умница, Туча. Не расстраивайся, ты не виновата, ты все отлично отработала. А что след пропал – ну… бывает.

– Затоптали?

– Да ну! Кто затоптал-то? Тут ладно если пять человек в час бывает. Времени-то прошло всего ничего. Нет. Туча гавкнула и села четко на конкретном месте, а не ко мне подошла. И конкретное это место почти на проезжей части. Уехал наш объект на чем-то.

– Ее тут машина, что ли, ждала?

– Это уж я не знаю, у меня волшебного хрустального шарика нет, чтоб в нем все видеть.

Кажется, она уже не сердится, подумал Носиков, с опаской косясь на спутницу. Но тут же принялся с серьезным видом осматривать окружающее.

Осматривать, правда, было особенно нечего. Стеклянный павильон, где Туча потеряла след, был троллейбусной остановкой – над дорогой тянулись провода, да он и так знал, схему транспорта специально учил, едва начав работать. Через дорогу, еще левее – такой же стеклянный «кирпичик». Там останавливались встречные троллейбусы. Один из них еще виднелся вдали, где серая полоса асфальта сливалась в точку, – маленькое синее пятнышко.

Основной вход в парк был справа, совсем недалеко, арку с облезлыми буквами «Пионерский» было хорошо видно. Там из фонарного столба торчала желтая кнопка и светился красным человечек на знаке пешеходного перехода. Изредка в ту и другую сторону пролетали редкие машины. Дорога называлась Машиностроительный проезд и особой популярностью не пользовалась. Вот шоссе, в которое вытянутая «капля» парка упиралась другим своим концом – там да, там настоящее шоссе. А здесь – пустыня. И свидетелей, если что, не найдешь. Носиков вздохнул.

Почти прямо напротив арки торчали несколько секций бетонного забора, на которых было криво, но крупно намалевано «ШИН АМАН ТАШ», а правее, сразу за бугристыми бетонными плитами, устроилась маленькая автозаправка. Из-под бледно-зеленого навеса виднелось что-то темное, вроде ласточкиного гнезда.

– Ух ты! – почти восторженно воскликнул Носиков. – На камеру наблюдения похоже.

Наташа, прищурясь, посмотрела туда же.

– Камера и есть. И если она рабочая, да еще и пишущая, считай, ты молодец.

– А бывают не пишущие?

– Все бывает. Еще и муляжи бывают. Хозяева экономят же. Тут не угадаешь.

– И чего делать-то теперь? – Костик, растерявшись, смотрел на девушку с надеждой.

В ее же взгляде было что-то непонятное, хотя совет она дала простой и разумный:

– Позвони Мишкину, они с Молодцовым сейчас главные.

– Мишкин – это кругленький такой? Со следовательницей приезжал.

– Точно. Или, хочешь, я сама ему позвоню, – и прищурилась.

Как будто интересно ей было: согласится новичок переложить ответственность на старших или попытается что-то сам предпринять. Костик не верил ни в какую телепатию, но сейчас готов был собственные ботинки прозакладывать за то, что взгляд Наташин он прочитал верно. И осторожно предположил:

– Так, может, они эту камеру уже сами нашли?

– Вряд ли, – угол нежного рта едва заметно дрогнул, но мысль свою девушка пояснила. – Выходов у парка сколько? Нет, ясно, что в итоге по всем пришлось бы пройти. Но лишнюю работу делать – дурних нема, время дорого. Ну что, звонить?

– Не, погоди, – остановил ее Костик. – Дай я сам туда сперва схожу разузнаю. А то вдруг это муляж, буду дурак дураком. Ну и время они потеряют, ты ж говоришь, время дорого. А мне сбегать две минуты.

– Тоже верно, – девушка посмотрела на него не только не сердито, но почти уважительно. – И попробуй договориться, чтоб записи выдали. Может, тебе в итоге еще и поощрение какое выпишут.

– Да ладно, поощрение, – смутился Костик. – Пацана бы найти. Ужас какой-то, у меня в голове не укладывается. Не, я читал, что педофилы…

– Ты пока погоди пугаться-то, – перебила Наташа. – Во-первых, это работе мешает. И эмоции, и предвзятость. Почему сразу «педофилы»? Они ж все более-менее на учете. Да и маловат пацан-то, педофилам все-таки постарше подавай.

– А кто ж тогда?

– Да мало ли! Баба какая-нибудь ревнивая. Или свекровь. Ну то есть семейные какие-то разборки.

– Семейные? – он вытаращился в изумлении: про то, что похищение мог организовать кто-то «свой», ему и в голову не приходило.

– Можно подумать, ты никогда не слышал, как свои же друг у друга детей воруют.

– Слышать-то слышал, но… Я подумал… у нас в классе придурок был… кошек ловил и… даже вспоминать тошно, мы ему сколько раз рыло чистили, а он не унимался. И таких ведь немало.

– Встречаются, – Наташины глаза сверкнули так, что если бы сейчас поблизости оказался один из таких… придурков, гореть бы ему синим пламенем. – Ты думаешь, кому-то наскучило баловаться с кошками, и он решил, что дети – забавнее?

Лицо девушки закаменело так, что ответить Костик не решился. Но она вдруг встряхнула головой:

– Да ну, бред. Тетка же была. А тетки – это совсем другая история. У моей сеструхи свекровь… ай, ладно. чего время терять.

В черном квадратике опять мигал зеленый человечек – кнопку Костик нажимал уже третий раз. Давно надо было бежать к этой автозаправке! Пока он тут лясы точит, похищенный мальчишка… кто знает, что с ним сейчас?

Но прежде чем идти через дорогу, он обернулся:

– Наташ, а вы… вы мороженое любите?

– Фисташковое, – сообщила она совершенно невозмутимо.

– А такое бывает? – почему-то растерялся он. – Это ж орехи вроде.

Господи, она ведь только посмеется! Подумает – что за деревенщина. Но Наташа глядела, хоть и насмешливо, но по-доброму. И не уходила! Наоборот – дошла с ним до самого перехода, пусть это и всего метров пятьдесят, но все-таки!

– Можешь мне не «выкать», – сказала она вдруг, – а то я чувствую себя старухой. Тебе сколько годиков-то, рядовой Носиков?

– Двадцать два.

– Ровесники, значит. А такое ощущение, что я тебя на десять лет старше, ей-богу. Откуда ты такой… не обижайся. Ладно, пойдем вместе, а то мало ли кто там командует. Некоторые нос задирают, пальцы гнут. Ты ж рядовой, считай, ноль без палочки, даже Туча тебя солиднее. Да не куксись, это все временное. Ты думаешь, ты сопливый и ничего не понимаешь и не умеешь? Про семейные разборки даже не подумал, переживаешь чуть не слезы из глаз. Не куксись, говорю! Сама такая была. Поднимешься. Еще и в академию поступишь.

Она говорила с ним, как, наверное, разговаривала со щенками в питомнике. И это было совсем не обидно! Наоборот!

– Ну… я вообще-то хотел, только…

– Не дрейфь. Камеру ты ж углядел. И сообразил, как действовать.

– Это не я сообразил, это вы… ты мне подсказала.

Наташа засмеялась.

– Шагай. Как потопаешь, так полопаешь – основное правило службы. И это не про заработок.

* * *

– Не возражаешь?

– Конечно, – улыбнулась Арина.

Надежду Константиновну Яковенко, старейшего следователя подразделения, знаменитую своей профессиональной памятью, за глаза называли, разумеется, Крупской. У Арины и мысли не мелькнуло возразить. Хоть и непорядок – врываться во время допроса, но это же не кто-нибудь, а Надежда Константиновна! Если пришла, значит, так надо. Да и вообще: когда в деле не видно ни одной – хоть какой-нибудь! – зацепки, за соломинку хватаешься. А Крупская – не соломинка, а целый спасательный плот.

Эля глядела на «плот» с явным испугом. Хотя ничего пугающего в Крупской не было. Коренастая, но, несмотря на возраст, не грузная, она немного хромала, подшучивая сама над собой, дескать, это напоминание: никогда ни на кого не надейся. Тогда, давным-давно, опера недостаточно внимательно осмотрели подвал «долгостроя», и злодей, схоронившийся в одном из закоулков, захватил Наденьку в заложники. Вырвавшись из смертельной хватки, она даже слова операм не сказала – с кем не бывает, всего не учтешь. Но хромоту свою берегла как кто-то, быть может, бережет серебряную медаль. Или даже бронзовую: первые места в той гонке взяли другие, но ты – научился побеждать.

Коротко стриженые волосы облегали голову Яковенко плотной шапочкой, напоминая парик. Или скорее шлем. Старый, потертый, так что из-под серебра там и сям проглядывала медь. Но, конечно, все было наоборот: сквозь когдатошнюю «медь» проступало «серебро» седины.

– Тебе там опера свидетелей натащили, – кивнула она в сторону двери. – Шайдарович велел помогать, чем кто может. Да мы и так бы… Может, мне с не особо перспективными по…

Прервав начатую фразу, дверь кабинета распахнулась с такой силой, что непонятная, доставшаяся по наследству от прежнего владельца кабинета конструкция из палочек и шариков пришла в движение: дзинь, дзинь, дзинь.

Влетевший в распахнутую дверь мужчина был коротко стрижен, невысок и худ. Или скорее жилист. И вообще казалось, что его не родили когда-то, а – построили. Или точнее – сделали. В мастерской, где пахнет маслом и резиной, где на полу там и сям поблескивают металлические опилки, а из-за мотка почти черного стального тросика торчит, как гигантский собачий нос, непонятная железная штуковина.

И еще явившийся обладал голосом. Проникновенным, как рычание вгрызающейся в заготовку дисковой пилы, и гулким, как удар кувалды в днище пятидесятилитрового казана. И он этим голосом – орал:

– Небось с другими мамашками языками зацепилась? Или не с мамашками? Может, на бегуна какого загляделась?

Эля съежилась на стульчике, сгорбилась. Но в то же время – подалась навстречу мужу, устремив на него взгляд, полный надежды. Приправленной, однако, чем-то вроде вины, черной, вязкой, неутолимой:

– Что ты! Да я… я никогда…

– Знаем мы, как вы никогда… Будешь сидеть в квартире – и ни шагу! И никаких этих твоих соцсетей! Моргнешь – живо за порог выставлю! На кой мне такая жена, овца тупая, за ребенком уследить – и то не смогла!

– Вы – кто такой? – ясно было, что муж, но обычно вопрос «ты кто такой» производит отрезвляющее действие. – И почему врываетесь?

– Вы, девушка, как вас там? С-следователь? – наглец окинул Арину пренебрежительным взглядом. – В кабинетике она рассиживается, вопросики спрашивает! Нет бы задницу из кресла вытащить и бегом ребенка искать. А она в кабинетике сидит! Слышь, ты! если ты моего сына не отыщешь, я тебе ноги за ушами узлом завяжу, ясно?

– Георгий Анатольевич? – тихо, но внушительно проговорила Надежда Константиновна.

Арина еще успела удивиться: надо же, Крупская уже знает, как зовут этого агрессивного… мужа. И, похоже, знала это еще до того, как войти в кабинет.

Но агрессивный муж не впечатлился:

– Вы кто? Бухгалтерша? Вот и идите в свою бухгалтерию. Будет тут всякая мне указывать!

– Георгий Анатольевич… – все так же тихо, но теперь почти укоризненно повторила Крупская.

– Ну я – Георгий Анатольевич, – он вдруг растерялся.

– Вы в коридоре подождите, ладно? – Надежда Константиновна улыбалась.

Может, так улыбаются гигантские акулы. Или тигры-людоеды. Или наоборот – феи-крестные. Но Семин послушно повернулся к двери и – вышел.

Арина наблюдала за краткой сценой в некоем остолбенении. Да, профессионализм – великое дело. Ей самой еще учиться и учиться.

Эля же, похоже, так была потрясена скандальным явлением – и изгнанием – своего мужа, что на это ушли все ее силы. Сейчас она выглядела неправдоподобно спокойной и, казалось, не замечала ни присутствия Надежды Константиновны, ни ее с Ариной безмолвного диалога взглядов. Сидела, сложив на коленях руки, как будто ждала чего-то.

И вдруг – улыбнулась.

– Я пойду уже, да? Можно?

Арина и Надежда Константиновна опять переглянулись. Реплика прозвучала… странно.

– Мне Лелика кормить надо, – продолжала Эля все так же безмятежно. – У него режим. Понимаете?

– Вызывай медиков, – шепнула Крупская.

Дежурный психиатр – «скорая» прибыла на удивление быстро – их успокоил:

– Да ничего страшного. Проседируем сейчас, поспит, потом еще поспит, будет как новенькая. Хотя… там, где она сейчас, ей, безусловно, лучше, чем в реальности.

– Что это вообще? На пальцах можете объяснить? Без спецтерминов вроде дисси… диссоци…

– Диссоциативных расстройств? – психиатр, молодой, синеглазый, улыбнулся так, как пристало бы кому-то лет на пятьдесят постарше. – Спряталась она. Справиться с ситуацией не может, находиться внутри ситуации невыносимо. Вот и спряталась в выдуманную реальность. Точнее, не в выдуманную, а в ту, которая была до похищения. Вычеркнула из памяти последние полсуток. Или сколько там?

Понимая, что вопрос глуп, Арина все-таки спросила:

– Она в себя-то придет?

– Придет. Но лучше бы вы мальчика побыстрее нашли.

– Мы ищем.

* * *

Обладатель впечатляющего голоса буйствовать больше не пытался. Не то испугался внезапного «сумасшествия» жены, не то просто остыл. В конце концов, какой никакой, а бизнесмен, автослесарь, работяга – это вам не «творческая личность с тонкой нервной организацией». Личностей с тонкой нервной организацией Арина не любила. С работягами разговаривать было проще:

– Откуда вы узнали о том, что случилось?

Семин сидел на «свидетельском», напротив ее стола, стуле, свесив меж колен крупные, не слишком ухоженные руки. На костяшках правой краснели свежие ссадины. Подрался с кем-то? По стене в нервах саданул? Говорил он, однако, почти спокойно, недавнего бешенства и следа не осталось:

– Так я домой пришел, а там пусто: обеда нет, и Элька с ребенком куда-то подевались. И телефон не отвечает. Что я должен был подумать?

– Как именно не отвечал телефон? – уточнила Арина. – Эля просто не брала трубку или «абонент недоступен»? – она знала уже, что телефон у Эли разрядился как раз в момент похищения или сразу после него, потому и полицию вызывал скейтист, но ей было интересно, что именно скажет этот… муж. Который как будто не за жену и ребенка беспокоится, а просто так бесится. Нет, за ребенка – да, а вот состояние Эли его словно бы и не волнует. Интересно…

– Недоступен. Ну я рассердился, ясен пень. Опять эта курица забыла телефон зарядить. Или с подружками трепалась до опупения. Аккумулятор же не резиновый.

Ей-богу, он так и сказал – не резиновый. Аккумулятор.

– Эля так часто увлекается телефонными разговорами?

– Да нет, – медленно, словно нехотя, сообщил Семин. – Не так чтобы. Но телефон-то не отвечал! Значит, аккумулятор посадила!

– И что вы сделали?

– Подождал чутка, потом на улицу вышел. Ну, может, она в магаз выскочила – хлеб там или что – и подружку какую встретила. Они ж как языками зацепятся, времени не чуют. Да нет, нечасто, но все-таки непорядок. А там соседка наша на лавочке. Здрасьти, говорит, Гера, а ваши в парк ушли. Я туда, а там… полиция.

– Если я правильно вникла, у вас имеется автосервис, так?

– Ну… так.

– И владеете вы им в равных долях с Мироновым.

– Ну… так, – повторил он.

– Кредиторы, недовольные заказчики?

– Вы думаете… Не, не там копаете. Кредитов мы не брали, как-то сами извернулись. Недовольные заказчики – ну это вообще! Типа кто-то недоволен как ему машину починили, и в отместку ребенка?

– Всякое случается, – подытожила Арина. – Но отсутствие кредиторов уже утешает. С партнером у вас какие отношения?

– Да вы что?! – Семин аж на стуле подскочил, на версию «обиженных заказчиков», хоть и бредовую, он так не реагировал, отметила Арина. – Мирона подозреваете? С ума сошли! Да мы с ним… Это вам Элька, что ли, начирикала? Ну так она его не любит. Типа он меня от семьи отвлекает. Носик сморщит: бензином, дескать, от тебя пахнет и смазкой всякой. Раз я начальник, мне вроде как не по чину с железками возиться. А мы с Мироном оба железки-то любим. Да и как мужику без гаража?

– Арин, я закончил с телефоном, – в слегка приоткрытую дверь просочилась длинная тощая фигура ГЭГа – Главного Электронного Гения. Арина знала, что тощесть Левушки Оберсдорфа обманчива, но сейчас это было неважно.

– Есть там что-нибудь?

Семин вдруг выхватил из Левушкиных рук пакет с телефоном:

– Это же Элькин! Как вы смеете?

– Георгий Анатольевич! – прикрикнула на него Арина.

Как ни странно, это подействовало. Семин сел на место, положил пакет на стол:

– Вы же не думаете, что это Эля… организовала?

– Нет, конечно. Но телефон в момент похищения она держала в руке…

– Так я и знал! Вместо того чтоб за ребенком смотреть…

– Георгий Анатольевич! – повторила она еще строже. – Либо вы ведете себя прилично, либо я прекращаю с вами разговаривать. И, может быть, из-за этого не получу вовремя какой-то важной информации. Время – вот что сейчас самое важное. Это понятно?

– Какой еще информации? – буркнул тот.

– Разной. Например… Вам эта женщина не знакома?

Арина на девяносто девять процентов была уверена, что Зинаида, невзирая на все на свете клетчатые сумки, ни при чем. Но, во-первых, девяносто девять – не сто, остается тот самый один процент. Во-вторых, никуда не денешься – сама-то Эля снимок «опознала». Цена ее показаний невелика, но вряд ли она опознала бы нападавшую в фотографии, к примеру, Мадонны или Аллы Пугачевой. Есть шанс, что некоторое сходство все же наличествует. Возраст, примерный рост, комплекция – в общем, типаж.

Семин мотнул головой:

– Не, не знаю такую, – подумал и добавил: – На Таньку похожа. Или как там ее?

– Танька – это кто?

– Подружка сестрицы Элькиной. На вид тише мыши, а на самом деле та еще стерва. В штаны ко мне лезла, а когда я ее бортанул – ну страшная же, вылитый крокодил! – Эльке давай наушничать. Типа я сам к ней приставал. Я ее давно не видел. И век бы не видать! Дайте-ка еще гляну. Может, и она.

Про любовниц Арина спрашивать не стала. Дамы, гм, сердца, хотя бы временные, у этого персонажа наверняка имелись, такие как он походы налево полагают естественным мужским правом. Но спросишь, а он опять в бешенство впадет. Или, хуже того, сам полетит выспрашивать да скандалить. Нет уж, любовниц пусть опера ищут, по косвенным данным. Тут бы со свидетелями еще разобраться.

* * *

– Да я не видел, считай, ничего! – парень обнимал свой скейт так, словно тот был спасательным кругом, а вокруг – не скучный кабинет, а бушующее море.

– И все-таки расскажите, – вздохнула Арина, понимая, что от этого толку не будет. Но опросить нужно, хотя бы для порядка. Да и чем черт не шутит, вдруг все-таки что-то заметил.

– Ну… Я доску ремонтировал, там одно крепление расхлябалось, давно пора по уму сделать, а я так, на ходу подтягиваю. Сижу, ковыряюсь, вдруг тетка завопила. Помогите, орет, она ребенка украла.

– Вы ее разглядели?

– Да она мимо меня как метеор пронеслась, темное что-то, вроде как плащи на ролевках.

Он вдруг замолчал.

– И что дальше?

– Да ничего. Она мимо меня пролетела, потом… Не смотрел я, понимаете? – в серых глазах плескалось отчаяние. Интересно, с чего бы такая печаль, подумала Арина. – Голову поднял, когда… ну… я не знаю даже, почему посмотрел. Коляска на боку валяется, а тетка девчонку держит. Я подумал… – парень опять замолчал, изо всей силы вцепившись в свой скейт, словно тот мог ему помочь.

– Что вы подумали?

– Да ну, глупость, и не то чтобы подумал.

– И все же?

– Ну я думал, две бабы ребенка делят, знаете, как в телевизоре показывают, у меня бабка вечно смотрит, там тоже то и дело друг другу в волосы вцепляются.

– То есть вы решили, что та, что бежала и кричала, напала на другую?

– Типа того. Или наоборот, может? А, нет! Бежала ведь в темном, типа колдуньи, а девчонка эта в светлых брючках была.

– Почему вы к ним подошли?

– Девчонка плакала очень, и еще я услышал «полиция», вроде она просила полицию вызвать. Если бы она и вправду ребенка украла, она же не просила бы? Короче, не знаю я, почему подошел. Ну да, в полицию позвонил, сказал, что вроде ребенка похитили.

– Как вы поняли, что мальчика похитили?

– Да я не понял, но коляска пустая валялась, а девчонка рыдала так… я думал, она в обморок сейчас грохнется.

– Женщину, которая бежала и кричала, опознать сможете?

– Да вы что? Мелькнуло что-то мимо – и привет. Я вообще думал, это та тетка, которая девчонку схватила. Она у вас там за дверью. Это ведь не она?

– Если бы это была она, куда делся мальчик?

– Вот и я так подумал. А зачем она девчонку-то, чей мальчишка, схватила?

– Думаю, она сама расскажет.

– А я… мне можно идти?

– Идите. Пропуск дайте, подпишу. И, если что-то вдруг вспомните, позвоните? – Арина протянула парню визитку.

* * *

Открыв паспорт Марии Викторовны Шиловой Арина не поверила своим глазам – шестьдесят три года? Да ей же не больше сорока пяти. Тех самых, что «баба ягодка опять». Правда, ягодкой Мария Викторовна тоже не выглядела. В меру некрасивая, скорее жилистая, чем стройная, загорелая и очень, очень энергичная:

– Да откудова ж я знала? Эта кричит «ребенка украли», а эта, в брючках, фу-ты ну-ты, ну какая она мать? Ей в куклы играть, а не детей заводить!

– Ей двадцать три года.

– Да ладно! – Мария Викторовна недоверчиво сморщилась. – Уткнулась в свой телефон, а на коляску ноль внимания.

– Но ребенок-то с ней был, и не плакал, и убежать не пытался.

Та вздохнула.

– Да я сперва-то и не видала ничего. Только крик и смотрю – коляска валяется, а рядом эта, в брючках. Поднялась, а сама шатается – и это среди бела дня! Какая ж она мамаша?!

– Ее коляской ударило, она упала.

– Откудова ж мне знать! Думала, пьяная. Или, хуже того, обдолбанная. Они как дури своей нанюхаются, так и творят невесть что. Вот и стащила чьего-то ребеночка. Ну я ее и это… придержала. Чтоб, значит, полицию вызвать.

– Ту, что кричала про кражу ребенка, вы хорошо разглядели?

– Откудова ж! Я и не смотрела.

– Ну хоть мельком-то вы ее видели. Что-то же должно было запомниться.

– Мельком? – переспросила та. – Ну… Юбка темная, длинная. Не совсем длинная, а вот по сю пору, – она провела рукой где-то в районе середины икры.

– Юбка? Не шаровары?

– Что ж я, юбку от штанов не отличу? Да видела я такие, видела, их сейчас много носят. Но те ж до щиколки, – она так и сказала «щиколки». – Юбка была. Темная, не то зеленая, не то коричневая, такая… между. В цветочек беленький, мелкий. Штиблеты белые, с полосками внизу. Может, синими, может, коричневыми, не скажу.

Эля видела похитительницу снизу, и юбка должна была ей показаться короче. Но она шаровары не исключала. Впрочем, если это была юбка, колышущийся при быстрой ходьбе подол вполне мог создать впечатление «лишней» длины. Эта Мария Викторовна явно запомнила все лучше.

– Полоски поперек или вдоль? И… штиблеты – это что? Кроссовки? Кеды? Тапочки?

– Тапочки. Шнурков вроде не было. Полоски повдоль подошвы.

– Продолжайте. Рост, комплекция, волосы? Может, шляпа на голове.

– Не шляпа, а такая, вроде панамы, в дырочку, белая или желтая, волос почти не видно. Волосы стриженые, русые. Не, потемнее, чем русые. Ростом с тебя или повыше чутка, и потолще. Размер не скажу, майка у ней была здоровенная, широкая, и рукава длинные, не поймешь, что под ними. Но потолще тебя, это точно, не меньше сорок восьмого размера, а может, и пятидесятый или больше, под майкой да под юбкой не поймешь. Майка зеленая, вот тут, – она ткнула себя где-то между левым плечом и грудью, – карман, на нем желтым не по-нашему написано. Ну сумка такая, клетчатая, в общем. Белая, зеленая, синяя, всякая.

– С двумя ручками или через плечо?

– Ремень у ней на плече был, точно. Белый, – она еще немного подумала и добавила. – И часы на правой руке.

– На правой? Может, браслет?

– Не, часы. Циферблат такой здоровый, оранжевый.

Оранжевый циферблат, значит. Да уж.

– Лицо не разглядели?

– Где ж там было разглядеть, когда она, как метеор, пробежала? Ну круглое, румяное.

– Румяное? – изумилась Арина.

– Ну не румяное, а… Не бледное, короче, и не загорелое. Не как у тебя. Под глазом родинка.

– Под правым или под левым?

Женщина на мгновение задумалась:

– Если она вот так бежала… значит, под левым.

– Другие свидетели говорили, что она была в темных очках. А вы говорите – родинка под глазом.

– Точно, были на ней очки темные, здоровенные такие. А родинка как раз где они заканчивались. Значит, не совсем под глазом, вот тут, – коротко остриженный ноготь ткнулся чуть ниже левой скулы.

Родинка, значит. Сразу под очками. И тапки с полосой вдоль подошвы. И карман на футболке с надписью «не по-нашему». И часы на правой руке. Да еще с оранжевым циферблатом. Это называется – не разглядела? Арина поднялась, отошла к двери, скомандовав:

– Не оборачивайтесь. Что на мне надето?

– Брючки льняные, ну, такие, светлые, не то серые, не то зеленые, не знаю, как этот цвет называется, – начала перечислять Мария Викторовна, как будто даже не удивившись. – Короткие, но не шорты, коленки закрыты. Пиджак такой же, с коротким рукавом, на рукавах отвороты, на штанах тоже, с лямками и кнопками по бокам. Майка под пиджаком короткая, черная, очень яркая, на ней листья зеленые с белым и цветы. Крупные, бордовые.

Арина считала, что этот цвет называется вишневым, но останавливать свидетельницу не стала. Та продолжала так же методично, словно смотрела не в стену за Арининым столом (на которой не было ничего похожего на зеркало!), а на саму Арину:

– На шее цепка серебряная, тоненькая, не крученая, без ничего. Часов нету, сережек тоже. Чего не носишь, дырки-то зарастут.

– Не зарастут, – усмехнулась Арина. – Я их по выходным надеваю. – Все?

– Глаза непонятные. То зеленые, то желтые, а то вовсе серые. Волосы не красишь, губы тоже, и ногти тоже, короткие они у тебя. Рука правая поцарапана, царапины разные, которые поджили, которые совсем еще красные. Кота держишь?

– Повернитесь теперь ко мне, – попросила Арина, не ответив на вопрос про кота. – Что у меня на столе?

Мария Викторовна принялась перечислять папки, карандаши, смешную флешку в виде пистолетика – Арина ее третий день найти не могла, а фитюлька. оказывается, в опрокинутый карандашный стаканчик ускочила. Перечисляла Шилова почти без запинки, глядя куда-то поверх Арининой головы – та даже оглянулась: нет ли возле двери какой-нибудь отражающей поверхности. Она знала, конечно, что нет, но вдруг Ева в очередном рывке за уютом успела повесить какую-нибудь картинку. Застекленную. Но стена была белой, матовой и абсолютно пустой.

– Спасибо, – улыбнулась Арина, усаживаясь на свое место. – Много запомнили.

– Чего ж не запомнить, я на тебя уже сколько пялюсь, – Мария Викторовна вдруг нахмурилась. – Ты меня проверяла, что ль? Думала, я сочиняю? Про часы, про родинку, про сумку?

– Извините. Вы же сами сказали, что не разглядели ее, а описали вон как подробно.

– У меня глаз – алмаз! – гордо сообщила Мария Викторовна.

Арина вдруг вспомнила про людей со «сверхспособностями»: один десятизначные числа в уме перемножает и корни извлекает, другой страницу незнакомого иностранного текста с одного взгляда запоминает и цитирует, третий… Смотришь и почти завидуешь: надо же, какая голова человеку досталась! Но каждый раз оказывается, что сверх-память и прочие «сверх» сопровождаются интеллектом куда ниже среднего. Словно ради равновесия. И у этой гражданки – ровно то же самое: глаз-алмаз, а сообразительности кот наплакал. Не схвати она Элю, та кинулась бы следом за похитительницей, а за ней и скейтист бы, наверное, побежал… ну да что теперь сокрушаться!

– Мария Викторовна, раз уж нам так повезло с вашей наблюдательностью, подумайте: это точно женщина была?

– Так она же в юбке бежала!

– Ну… юбку-то кто угодно может надеть… Вы только не подумайте, что я вас убеждаю, совсем напротив…

Но та, казалось, слушала уже не Арину, а кого-то – или что-то – внутри себя: взгляд стал отсутствующим, губы немного поджались. И наконец Мария Викторовна сообщила почти удивленно:

– А вот и не знаю. Грудь-то у нее не торчала! Ну под футболкой этой. Видно только, что не тощая, покрупней тебя, а вот груди не помню. И штиблеты…

– Что – штиблеты?

– Большие. Не меньше тридцать девятого.

– То есть это мог быть и мужчина?

– Если не амбал, а вроде мужа – мог.

– Вашего мужа?

– Да какого моего? Этой мамаши, ну то есть… Я в коридоре видела. Такой из себя мужчинка, не внушительный. Вот если на него юбку да темные очки надеть, будет похож. Так что не скажу. Совсем ты меня запутала.

– НУ почему же! – Арина улыбнулась. – Скорее уж наоборот. Глаз у вас и в самом деле отличный. Фоторобот поможете составить?

– Это в компьютере, что ли, рисовать надо? Так я в них ничего не понимаю.

– Вам и не нужно. Посидите с нашим специалистом, он все сделает, как скажете.

– Давайте вашего специалиста.

* * *

– На троллейбусе?! – обычно невозмутимый полковник юстиции Пахомов был явно удивлен.

– Именно так, Пал Шайдарович, – подтвердила Арина. – На место сразу вызвали кинолога, собака взяла след, довела до выхода из парка… до одного из выходов. Там камера обнаружилась, далековато, но кое-что разглядеть можно. Женщина с ребенком на руках села в троллейбус. Вот, смотрите, – она потыкала в кнопки узкого черного пульта.

Камера наблюдения была черно-белая и вообще, как выразился Оберсдорф, дохлая, так что растянутое на занимавший почти все пространство между дверью кабинета и окном на соседней стене изображение казалось мешаниной невнятных серых пятен. Сама-то Арина просматривала добытую молодым патрульным запись на мониторе ноутбука. Качество, конечно, оставляло желать много лучшего, но она никак не ожидала, что на большом экране получится такая вот каша.

– Лева? – она умоляюще взглянула на пристроившегося в углу дивана Оберсдорфа. Тот только плечом дернул:

– Разрешение минимальное, поэтому зерно с кулак, а я не волшебник.

– И что, совсем ничего нельзя сделать?

– Разве что уменьшить.

Через несколько секунд изображение как будто стянулось к середине экрана, оставив по краям «нерабочую» черную полосу. Как траур, недовольно подумала Арина. Но видно так действительно стало куда лучше.

– Пестрое на заднем плане – это парк, – пояснила она. – Сверху небо, снизу дорога, сбоку павильон автобусной остановки. Вот она!

Из темного пятна на краю лиственной ряби – выхода из аллеи – появилась человеческая фигура, прижимавшая к левому плечу что-то похожее на сверток, видимо, похищенного мальчика. Одежда просторная, неяркая, на черно-белой камере выглядит темно-серой, только на голове что-то светлое. Быстро, так что броская клетчатая сумка била ее по боку, женщина подошла к павильону, остановилась возле, сдернула свою панаму (или что там было), тряхнула головой. Нет, стрижка или конский хвост – не понять, не в этом ракурсе по крайней мере. Справа возник быстро увеличивающийся светлый прямоугольник.

– Троллейбус, – пояснил Левушка.

Обзор ненадолго оказался перекрыт, а когда троллейбус отъехал, возле остановки никого уже не было.

– И если похитительница не растворилась в воздухе, значит, уехала на этом троллейбусе, – подытожила Арина.

– Нашли? – поторопил ее Пахомов.

– Троллейбус-то нашли, у них же расписание, и чуть ли не жипиэс в каждом, то есть диспетчеры их отслеживают. Только без толку. Кондукторшу опросили, она то ли видела женщину с мальчиком, то ли нет. Она за день столько народу обслуживает, что безнадежно. На фоторобот посадили ее, конечно, но даже от Эли этой и то больше проку было бы. Ну и камера вот эта, которую патрульный на автозаправке углядел… Нет, он молодец, кто бы спорил, но… – Арина досадливо поморщилась. – Расстояние большое, ракурс неудобный. Вот эти получше будут, но тоже… – Арина вывела на настенный экран три фотографии, сделанные явно подряд.

Качество этих снимков было получше, чем запись камеры наблюдения, но ракурс! В перекошенный кадр попал кусок серо-зеленой футболки и лицо. Вполоборота, к тому же наполовину скрытое темными очками и полями чего-то вроде панами.

Глаза Пахомова на секунду блеснули:

– Кто-то из свидетелей успел снять?

– Нет, – вздохнула Арина. – Эля во время нападения телефон в руках держала – она в соцсеть перед этим заходила – и, видимо, как-то случайно ухитрилась сделать снимки. А потом аккумулятор разрядился и телефон отключился. Мы его уже тут на зарядку поставили. Ну и когда хозяйка, когда ее забрали… забыли про него. А когда ее увезли, Левушка телефон разблокировал и снимки сразу обнаружил.

– Она сама где?

– Ей врачи занимаются. Там что-то вроде острого психоза.

– Буйствует?

– Наоборот. Она как будто забыла про похищение. Начала вдруг торопиться домой, мол, Лелику обедать пора, потом ей что-то там успокоительное вкололи, она отключилась.

– Прогноз?

– Да говорят, в себя придет, но пока лучше ее на седативных подержать.

– То есть фоторобот она не сможет составить?

– Она нет, но та свидетельница, что не вовремя вмешалась, она – да. Наблюдательная тетка. Сперва отнекивалась, мол, не разглядела похитительницу, а как начала рассказывать – готовый портрет. Даже часы на правой руке заметила и родинку на левой скуле.

– Не сочиняет?

Сочиняющие свидетели – это не редкость, а скорее правило, затем Арина и проводила свою «проверку».

– Не думаю, Пал Шайдарович. Я ее протестировала, у нее действительно отличная зрительная память. Жаль, что прочая соображалка много хуже. Так что вот, фоторобот какой-никакой получился, – она опять пощелкала пультом, убирая с экрана снимки из Элиного телефона.

Лицо на композиционном портрете выглядело незапоминающимся. Обычным. Но на удивление живым: почти круглое, с маленьким аккуратным подбородком и чуть отвислыми линиями нижней челюсти. Гладкие волосы над низковатым лбом, каплевидные темные очки, закрывающие практически всю верхнюю часть лица. Под правым стеклом – маленькая родинка.

– Точно не сочиняет? – повторил Пахомов после недолгого разглядывания портрета на экране.

– Вряд ли, Пал Шайдарович. Думаю, можно на это изображение ориентироваться. Мы его уже размножили, разослали, чтоб можно было людей опрашивать. По району, по линии движения троллейбуса и так далее, В том числе на вокзалах. Вдруг мальчишку в область увезли, а то и подальше. Хотя я сомневаюсь. Если это профессиональные похитители, должны быть похожие случаи в других регионах, но – ничего. Значит, кто-то местный сработал.

– Один приезжий там неподалеку гулял, но он не при делах, – заметил Оберсдорф, сосредоточенно разглядывая плафон на потолке.

Левая бровь Пахомова слегка дрогнула: почему это о результатах рутинного опроса потенциальных свидетелей сообщает компьютерный специалист? И Арина поторопилась объяснить:

– Я попросила, Павел Шайдарович, посмотреть, нельзя ли определить, чьи мобильные телефоны засветились неподалеку от места происшествия. Пока не официально, а просто чтобы сориентироваться.

– Сориентировались?

Арина досадливо мотнула головой:

– Не очень. Рядом находились лишь те, о ком мы и так знаем. Сама Эля, парень, что полицию вызвал, та дура «глаз-алмаз», которая все неправильно поняла, поэтому кинулась на Элю, а не на похитительницу, ну и так далее. Собачники, велосипедисты, три молодые мамы с детьми. Большинство из них вообще не в курсе, ничего не видели и не слышали, потому что находились на других аллеях. Только одного еще не проверили, но это, скорее всего, к делу не касаются. Мужчина, пожилой, прописан там неподалеку. Или еще один собачник, или просто гулял.

– А похитительница?

– Вероятнее всего, дама банально не взяла с собой телефон, – подсказал Оберсдорф. – Что очень разумно.

– Похищение вообще производит впечатление очень хорошо спланированного, – подхватила Арина.

– Но – троллейбус? – Пахомов покачал головой.

– Троллейбус как раз очень хорошо в это предположение укладывается. Если бы похитительницу поджидала машина – машину проще отследить. А троллейбус – штука такая, никто ни на кого, в общем, не смотрит. Ищи свищи, короче.

– Логично. Значит, целью был именно этот мальчик?

– Не обязательно, – возразила Арина. – Возможно, целью был мальчик – или даже вообще ребенок – этого возраста. То есть мог иметь место экспромт с предварительным обдумыванием. А в парке просто подвернулся удобный случай. Но вполне возможно, что целью был именно маленький Семин. Потому что дела там, в семье не так чтобы в полном порядке. Элин муженек тут цыганочку с выходом уже закатывал, жену свою ниже плинтуса честил.

– У мужа, Георгия Семина, дама сердца таки имеется, – вмешался Стас Мишкин. – Или, как минимум, имелась совсем недавно. Ни имени, ни иных данных пока нет, у него самого мы, по понятным причинам, спрашивать не торопились. Но в магазинчике возле автосервиса, которым Семин с приятелем на пару владеют, работает очень глазастая дамочка, говорит, видела его с подружкой. Не то весной, не то зимой. Кстати, по описаниям, типаж тот же, что у нашей похитительницы.

– Русоволосая, среднего роста и телосложения? – скептически хмыкнул Пахомов.

– Да понятно, что таких навалом. И жена у него такая же. Да хоть бы вон сама Вершина.

– У меня волосы не русые, а каштановые, – огрызнулась Арина. – И телосложение не среднее, а скорее худощавое, а та женщина, как сказала Шилова, потолще меня будет.

– Велика разница! Одежки у нее свободные, размер туда, размер сюда. А волосы и покрасить можно, и парик напялить.

Парик? Арина опять вспомнила Питер. А потом – сразу – неприметного парня в бейсболке и ветровке, который оказался в итоге вовсе не парнем. Хлопнула с досадой по коленке:

– Каравай-каравай, кого хочешь выбирай! То есть, это я сейчас не про личную жизнь господина Семина, а про то, что наша похитительница может оказаться и похитителем. Стас?

Мишкин пожал плечами:

– Получается, что может. Ни по снимкам, ни по фотороботу этого ж тоже не понять. Но я-то искал даму сердца.

– Дальше что? – подстегнул Пахомов. – Журналисты, небось, уже копытом бьют.

– Пока не бьют. Даже в интернете пока тихо.

Полковник недоверчиво покачал головой:

– А парень, что полицию вызывал? Нынче ж шагу не шагнут без всеобщего оповещения.

– Он, к счастью, вполне адекватный оказался, – сообщила Арина. – Я его попросила не распространяться, и он обещал помолчать.

– Обещал?

– У него сестренка чуть постарше нашего похищенного. Так что, думаю, парень не станет лишнего звонить, риски осознает. Но людей задействовано много, так что информацию журналистам кто-нибудь да сольет. Ева сообщит, как только к нам за официальным подтверждением обратятся. И тогда придется пресс-конференцию давать. Не то раздуют до небес. Журналистам же непременно надо, чтоб это был маньяк. Или торговцы органами.

– Или сатанисты, – фыркнул Стас.

– Погодить бы с этим, – подал вдруг голос угрюмо молчавший до этого Молодцов. – С оповещением широкой общественности. Надо нищих и близкий к ним контингент сперва проверить.

– Да их вроде и не осталось уже, – удивилась Арина, мысленно укорив себя за то, что не подумала о таком, казалось бы, очевидном варианте: похищении ребенка для использования его при попрошайничестве. Ну да, не девяностые.

– Остались, Арина Марковна, хотя и не так чтоб много. В электричках попадаются, бывает, по квартирам ходят, ну и так, там и сям. На автовокзалах-то все цыгане держат, но сомнительно, чтобы они были причастны, у них своей ребятни навалом.

– Иван Сергеич, – прервал его рассуждения Пахомов. – Возьми на себя патрульных, участковых, ну, всех кто этот контингент знает.

Арине вдруг вспомнились кладбищенские бомжи – но, пожалуй, это не туда. Компания Химика – не нищие, это другой круг. Или все же…

– Уже начал, Пал Шайдарович. Потому и сказал. А то, если дело в них, испугаются – и мы ребенка никогда уже не найдем.

– Выкуп не требовали?

Арина помотала головой. Впрочем, ясно было: полковник Пахомов, суровый ППШ, не столько спрашивает, сколько утверждает. Какой тут, к бесу, выкуп? Не в Америке живем. И семья не та. Таких, как эти Семины, – на двенадцать дюжина.

– Сомнительно, Пал Шайдарович. Ради выкупа выбрали бы семью побогаче. Семины не бедствуют, ипотеку за квартиру недавно погасили. Но и не шикуют. У Геры с другом автосервис на двоих.

– Конкуренты? Бандиты? Коллекторы?

– Семин говорит, что наездов на него не было. Не девяностые у нас все-таки. Долгов нет. Отжать бизнес никто не пытался, с партнером тоже мирно живут. По уверениям Семина, то есть.

– Значит, основная версия – семейные разборки?

Арина пожала плечами:

– Более-менее. Но я бы пока не зацикливалась именно на семье. Варианты, по-моему, возможны. Модус операнди очень уж… своеобразный. Либо абсолютно рациональный, тщательно подготовленный, либо столь же абсолютно сумасшедший, в смысле внезапного эксцесса и невероятного для похитителя везения. Но, с другой стороны, если бы у нас тут такая сумасшедшая бегала, ее бы давно на карандаш взяли. Хотя это может быть первый эпизод. Как психиатры говорят – манифестация. В смысле у похитительницы – или похитителя, пока не ясно – крыша пошатывалась, пошатывалась и вдруг съехала. В конце концов, Эля-то, мать то есть, абсолютно нормальная женщина, и то сейчас не в себе. Грубо говоря, башню у кого угодно снести может. Ну почти у кого угодно. Но тогда должен был иметься какой-то триггер. Проверяем детскую смертность и тех, у кого отцы детей забрали.

– То есть психов не исключаем?

Арина вздохнула:

– Пока нет. Если брать психов во всех смыслах этого слова, не только в чисто медицинском. Но в медицинском, конечно, в первую очередь. То, что нам видится тщательной подготовкой, может быть всего лишь невероятным везением. И, если говорить о психах… – Арина замолчала.

– Ну? – потребовал ППШ.

– Сумка клетчатая.

– И?

– В самом конце учебного года попала в мое поле зрения – случайно! на соседской территории – тетка с клетчатой сумкой. Зовут Зинаида, фамилия у меня где-то записана и прочие установочные. По большей части вполне вменяемая, но в начале и в конце учебного года ей в голову что-то шибает, и она принимается искать свою якобы украденную в роддоме дочь. Ищет всегда среди девочек-первоклашек.

– У нас мальчик около двух лет, – напомнил Пахомов, но ожидаемого раздражения в его голосе не слышалось.

– Знаю! – почти с отчаянием воскликнула Арина. – Более того. Зинаиду эту тогда же госпитализировали, она по идее еще в стационаре должна отдыхать. И на фоторобот она не особо похожа, у Зинаиды лицо уже, лоб выше и подбородок острее. Но фоторобот мы позже составили, а клетчатая сумка… В общем, я показала Эле фотографию Зинаиды. Она сперва как будто сомневалась, а после как-то резко обрела уверенность – да, говорит, поймайте ее! Но трудно сказать, насколько Элины показания достоверны.

– Мужу показывала?

– Муж сказал, что женщина с фотографии похожа на подругу Элиной сестры.

– Где сестра?

– Ищем, – сообщил Мишкин. – С Элей они не близки, где квартиру снимает, Семин не знает, номер телефона, похоже, сменился. Так что… ищем.

– Подругу сестры Эля должна ведь была узнать?

– Непонятно. Получается, эта ненормальная Зинаида только все дело запутывает. Похожа? Не похожа?

– Давай сейчас сравним, – предложил Оберсдорф.

В центре экрана появилась фотография Зинаиды, справа от нее – фоторобот, а слева – стоп-кадр из записи камеры наблюдения.

– Что-то есть, – задумчиво проговорил Мишкин. – Даже с фотороботом, кстати. С записью сходства больше.

– Потому что там изображение хуже.

– И все-таки.

Арина вздохнула:

– Мне тоже кажется, что что-то общее есть. И тетка эта, глаз-алмаз которая, тоже в итоге согласилась, что да, некоторое сходство имеется. Хотя, может, это она так передо мной выслуживалась.

– Зачем?

– Потому что она не так чтоб великого ума. Если б не она, может, мы тут сейчас не сидели бы. Она когда кричавшую ту увидела, почему-то решила, что та и есть настоящая мать, которая своего дитенка спасает, а Эля, вся такая из себя хорошенькая и современная куколка – непонятно кто, и когда Эля в погоню кинуться попыталась, Мария Викторовна ее придержала. Неизвестно, конечно, сумела бы Эля похитительницу догнать, все-таки ударилась она при падении довольно сильно. Но Шилова теперь чувствует себя виноватой, твердит «откудова ж я знала!» и из кожи вон лезет, чтобы нам угодить.

– Почему, кроме Семиной, никто за похитительницей больше не кинулся?

– Кто? Две старушки-подружки? Они далеко сидели, да и возраст не тот, чтоб в погонях участвовать. Парень, что полицию вызвал, мог бы, но шиловское вмешательство его сбило. Пока сообразил что и как, бежать следом уже поздно было. На скейте был шанс, но он как раз колесо на место ставил, то есть доска была не на ходу. Все слишком быстро произошло.

– Зинаиду твою могли отпустить уже, – сказал вдруг Молодцов.

– Могли. Я участковому тамошнему дозвониться не смогла, но проверить надо, я дозвонюсь.

Пахомов кивнул:

– Давай сумму.

Арина вздохнула. Сумма получалась… неубедительная:

– Подытоживаю. Неизвестная женщина или, возможно, мужчина в женском платье…

– Вершина!

– Все свидетели, включая потерпевшую, говорят о женщине. Но та свидетельница, что фоторобот помогала составлять, когда я ее в лоб спросила, уверена ли она, что это не мужчина, сперва возмутилась – юбка же! А после сказала, что груди там вроде как не было. И штиблеты довольно крупные.

– Она и штиблеты разглядела?

– Разглядела. Наблюдательность действительно на высшем уровне. И на записи с камеры эти самые штиблеты кажутся крупноваты.

– У нас соседка сороковой размер носит, – буркнул Мишкин.

– Бывает, – согласилась Арина. – Но все же редко. Пока, условно, женщина, но мужчину не исключаем. Итак. Неизвестная женщина с криками «она украла моего ребенка» толкнула коляску на мать мальчика, схватила ребенка и скрылась. Добежала до выхода из парка, села в троллейбус и уехала. Мотив похищения пока неясен, – Арина опустила голову, чувствуя жгучий стыд за свою беспомощность. Хотя она понимала, конечно: сейчас не ее очередь пахать, а оперов, ее дело – соображать, в каком направлении пахать и… ждать.

– Опера работают? – Пахомов словно мысли ее подслушал.

– По всем направлениям, Пал Шайдарович.

– Будет не хватать, скажи, найдем дополнительных. У тебя сейчас что-то срочное есть?

– Все более-менее терпит. Только обвинительное по драке в ресторане.

– Почему тянешь?

– Потерпевший в тяжелом состоянии, там может не тяжкий вред оказаться, а смерть вследствие травм. Тогда понадобятся еще от медиков дополнительные доказательства.

– Хорошо. Если еще где-то понадобится отсрочка или помощь, сразу требуй.

– Павел Шайдарович, можно? – в кабинет просунулась лохматая голова молоденького сержанта из ближнего полицейского участка.

– Чего тебе, Клюшкин? По делу?

Тот вошел в кабинет, бережно, двумя руками держа какую-то распечатку и бормоча:

– По делу, по делу. Меня посадили сводки смотреть, вдруг что похожее всплывет.

– И?

– На прошлой неделе в Заводском районе пропал мальчик. Маленький, года еще нет. Мамаша в магазин зашла, коляску у входа оставила, вернулась – в коляске пусто.

– И журналисты не пронюхали? – не удержалась Арина. ППШ зыркнул на нее сурово, но промолчал, ситуация и впрямь выглядела странно. – Город у нас, конечно, большой, а Заводской район – дальняя-предальняя окраина, но все равно же скандал. Можно подумать, у нас каждый день детей похищают. Нам еще повезло, что про Пионерский парк еще не гудят на всех ресурсах.

– Они этот случай в потеряшки отправили, – тихо сообщил Клюшкин.

– Ничего себе, – буркнула Арина себе под нос. – Я еще могу понять, когда по исчезновению подростков дела не спешат возбуждать. Шило в заднице многих в бега отправляет. Но младенец?!

– Формально-то они ничего не нарушили, – пожал плечами Мишкин. – Если никто не видел, как ребенка из коляски вытаскивали. Значит, похищение под вопросом. Тем более, это Заводской район, там контингент специфический. В основном, то есть. Может, мамаша его у подружки забыла. Помнишь, года три назад был такой случай? А, ты еще в Питере была, но там да, анекдотическая ситуация случилась. Посидела с подружкой, пивком побаловалась, а когда домой собралась, коляску взяла, а про дите забыла. Только утром переполошилась, в полицию кинулась – украли ребенка! А тут подружка туда же подваливает: мне, говорит, дитенка подкинули. Она тоже наутро мало что из предыдущего вечера помнила.

– А в прошлом году папашка на мамашку обиделся и ребенка в бэби-бокс отнес. Но это уже, кстати, в Железнодорожном.

Пахомов дернул бровью. Арина тут же отрапортовала:

– Пал Шайдарович, больницы, роддома и вообще детские учреждения мы первым делом проверили.

– И храмы, кстати, – подал голос Молодцов.

– В Заводском все это тоже проверили, – сообщил Клюшкин. – И больницы – по всей области, не только по городу, и храмы. Они там не так чтоб вовсе бездействуют. Народ опрашивают, волонтеры по лесам и гаражам окрестным шарят.

– Волонтеры? – изумилась Арина. – Типа десятимесячный младенец пошел погулять и в лесу заблудился?

– Да не знаю я, что там волонтеры ищут! – довольно сердито заявил сержант, все еще прижимавший к себе распечатку. – Что в сводке было, то я и сказал. Ну позвонил туда, конечно, у меня там кореш. Вроде они думают, что это молодежь, – он произнес это с ударением на первом слоге, – спьяну развлекалась. Ну вроде тех, что камни в проходящие поезда кидают и тому подобное. Но темнят, это да, статистику портить никому неохота.

День третий

Она позванивает льдинками в стакане грейпфрутового сока, сдобренного джином, улыбается – и я понимаю, почему Призрак так стремится ее отыскать. Ей все равно. Как и сейчас. Да, она сама назначила встречу, мгновенно оказавшись не на Балканах или в Аргентине (или где там она была, получив мое внезапное послание), а «тут, неподалеку, в паре кварталов». Но ей – все равно. И видеть это – невыносимо. Да, я понимаю Призрака. Я даже чувствую что-то похожее на благодарность: если бы не его мольба «найдите ее», мне так и не довелось бы ничего узнать. Но к черту благодарность! Призрак может идти в туманную даль вместе со своим авансом. Потому что каждый – сам за себя.

И эта незнакомая девушка – тоже. Не-вы-но-си-мо.

Придется идти ва-банк.

– Ты моя сестра, – горло перехватывает, как от прыжка в ледяную воду.

Она смеется:

– И что, мне теперь полагается в духе индийских сериалов кинуться тебе на шею, завопить: «Какое счастье!» и разрыдаться? Забей.

Я теряюсь.

– В каком смысле?

– В прямом. Не парься. Моя мать давно в могиле, папашка, слава всем богам, тоже преставился, век бы его не знать. Но я как-то не парюсь по этому поводу. Я – вот она, а остальное меня не касается. Даже если мой папахен был и твоим тоже, ну и что?

– Как это – ну и что? – я спрашиваю, хотя понимаю, о чем она. Если каждый сам за себя, то и кровные связи не имеют никакого значения. Ты – здесь и сейчас, и какая разница, кто именно тебя когда-то зачал? Понимаю. Но – принять? Не могу. Да и не стараюсь, наверное. Да, каждый сам за себя, но должна же быть хоть какая-то граница! Если я – только здесь и сейчас, значит, мои мысли о мести бессмысленны? Та, что отняла у меня все, не заслуживает кары? Нет, «заслуживает» – это неправильное слово. Та, что отняла у меня все… ничего не отняла? Она не стоит моего внимания? Немыслимо. Невыносимо.

– Отойди от зеркала, – говорит она вдруг, но глаза ее направлены не на меня, а куда-то в сторону.

Я рефлекторно оглядываюсь, но вокруг – столики, немногочисленные посетители, зелень, за которой кое-где проглядывает синева. Какое зеркало?

По тонким губам скользит усмешка. Не высокомерная, почти сочувственная, но это еще хуже.

– Ты ищешь зеркало. Это же ясно. Раньше оно у тебя было, потом разбилось, а без зеркала тебе никак. Вот теперь, похоже, моя очередь настала. Так вот, не надо этого. Все это очень мило, очень забавно, но ничего не значит. Я тебе никто. Ферштейн?

От растерянности я нападаю – как загнанный в угол зверь:

– Я знаю, как тебя зовут.

Она смеется. Она вообще часто смеется. Как такое может быть? Что тут смешного?

– Меня зовут Джейн Доу Даже документ могу показать, – она машет в воздухе появившейся как ниоткуда темной кожаной книжечкой.

– Тебя зовут Аля, – упрямо говорю я.

– Вот как? Почему не Евстахия? Или Аннунциата?

Но я вижу, как в глазах сквозь насмешку и любопытство на мгновение проглядывает… я не знаю, как назвать то – или того? – кто на долю секунды проявляет себя. Словно оконный переплет смешного пряничного домика вдруг превращается в перекрестье прицела. И снова – нет ничего. Никакого прицела. Пряничный домик. Пестрый котенок, увлеченно играющий с клубками ниток. Такой лапочка! И не подумаешь, что коготки и зубки у него – как иголки. И с каждого капает тягучий, едкий мутно-желтый яд. Я почти вижу, как на чистых деревянных планках столешницы расползаются отвратительные коричневые пятна.

И понимаю, что все еще хуже! На мгновение, на долю секунды ее взгляд становится неотличим от того, который я иногда вижу в зажатом между двумя шкафами узком зеркале. Но этого ведь не может быть! Мы – да, но они-то точно не родственники!

И я бросаюсь в новую атаку. Это глупо, ведь мне не отпугнуть ее нужно, а совсем наоборот, но – бросаюсь:

– Ты не боишься, что я тебя сдам?

– Кому? Тому, кому позарез требуется найти тихую девочку Алю? И главное – что такое «сдам»? Ткнешь пальчиком – вот она? А я такая: вы что, спятили? По-аглицки, естественно. Потому как ни на каких других языках не шпрехаю. Компрене ву? Какая-такая Аля? Я Джейн Доу, гражданка маленького балканского государства, а завтра, быть может, гражданка Аргентины. Или, к примеру, Новой Зеландии. Как пойдет. И, прикинь, меня даже на ДНК-тесте не возьмешь. Потому что, как я уже сказала, никого не осталось. Как у Агаты Кристи. Читала про десять негритят? Нет, можно, конечно, и в могилках поковыряться, если кто особо не брезгливый, но что толку?

Почему мне и в голову не пришел этот чертов тест ДНК? А ведь это – отличная мысль!

– Но я-то вот, сижу напротив. И наша ДНК…

– И что? – перебивает она. – Допустим, тебе или еще кому-то удастся доказать наше родство. Ну так кто знает, от кого когда-то понесла твоя мама? Допустим, от того же, от кого и моя. И что?

– Я хочу знать о нем все.

На самом деле я хочу знать это самое «все» о ней, а вовсе не о нашем неведомом мне общем отце. Я хочу быть рядом с ней! Потому что у меня никого больше нет! Но разум еще не вовсе сдался под напором эмоций, и я упоминаю об отце. Это называется тактическое отступление. Это позволит выиграть хоть немного времени. Иначе… вдруг она сейчас просто уйдет?

– Я хочу о нем знать, – повторяю упрямо, но почти рассудительно. Ведь это же нормально – хотеть знать, кем был твой отец? Каждый человек согласится, что это заслуживает ответа.

Каждый. Но не она. Опять смеется, теперь с какой-то не очень приятной ноткой:

– Что возвращает нас к началу беседы. Забей. Поверь, он того не стоит. Мерзкий был персонаж. Не то родство, за которое стоит цепляться.

Она не назвала ни одного имени, не упомянула ни одной сколько-нибудь значимой реперной точки. Кроме «тихой девочки Али». Но это имя и так уже прозвучало. Я не понимаю.

– Но если тебе все равно… Ты же здесь?

Мне и в голову не приходило, в самых смелых мечтах не грезилось, что она вот так вот на меня свалится. Мое письмо осталось без ответа. А потом – телефонный звонок. Откуда она узнала номер? И не только номер. Допустим, город можно было вычислить по служебным пометкам почтовой программы. Я не умею, но, говорят, это возможно и даже нетрудно. Но, назначая встречу, она даже кафе выбрала не случайно: «Это же возле твоего дома, да?» И не удивилась, когда меня увидела, значит, знала, как я выгляжу.

Она смотрит на меня вполне дружелюбно. Так благовоспитанный юноша смотрит на старушку, которая просит помочь ей перейти через улицу.

– Мне интересно, – она пожимает плечами и, странное дело, жест, который должен выражать не то сомнение, не то недоумение, в ее исполнении становится утверждением, таким же, как издевательское «ферштейен?». – Не в том смысле, как ты думаешь, но интересно. Приключение.

– Приключение? – теперь я не понимаю вообще ничего.

– Ну да, – льдинки в стакане звенят, как свадебные колокола. Или погребальные. – Событий так мало. А тут – пожалуйста. Новый поворот, понимаешь?

– Наверное…

Она опять смеется и напевает негромко:

– Вот новый поворот, что он нам несет? Пропасть или взлет? Омут или брод? И не разберешь, пока не повернешь!

У нее все не так. Мать она, похоже, не любила, отец в ее глазах – мерзавец. Разве она может понять?

– Я-то как раз понимаю, – врезается в мои мысли ее голос – как будто она их читает! – Да не телепат я, у тебя на лице все написано. Ты думаешь, я тебя не понимаю. Ну да, ну да. У тебя в жизни – смысл, а я так, по ветру летаю, где ж мне понять.

Моя чашка кофе еще наполовину полна. Но я поднимаюсь, нахожу в кошельке подходящую купюру – слишком крупную, но пусть так – кладу под блюдце.

– Извини, я пойду.

– Ты не про отца хочешь узнать, – говорит она вслед, и я от неожиданности оборачиваюсь. – Тебе кажется, что я – это новый смысл твоей жизни. Ну… частично хотя бы. Ах, сестра, родная кровь и все такое! Ты видишь не меня, а символ. Еще одно зеркало. Ты ведь без зеркал жить не умеешь, да? Как будто, если ты ни в ком не отражаешься, тебя нет, да? У тебя всю жизнь было зеркало, а теперь его не стало. И ты вся в том, чтобы уничтожить того, кто твое зеркало разбил.

– Откуда ты…

– Подумаешь, бином Ньютона! Мне было интересно, ну то есть любопытно, что ты за зверь. А вот тебе почему-то и в голову не пришло хоть что-то обо мне узнать. Я ведь тебя не интересую. Я для тебя объект, а не субъект. Не живой человек, а символ, если тебе так понятнее. Думаешь, тебе станет легче, когда ты сумеешь отомстить за свое разбитое зеркало? Наоборот. Потеряешь очередной смысл. Очередное зеркало. Придется искать новое. Или – головой об стенку? В зеркалах нет смысла, понимаешь?

Объекты, субъекты – что она несет?

Я ухожу – чтобы не слышать этого бреда.

Но на самом деле это она уходит. А я остаюсь сидеть возле собранной из металлических трубок и деревянных планок конструкции. Конструкция называется стол и выглядит хлипкой, но стоит прочно, и чашка, в которой темнеют остатки кофе, не вздрагивает, когда я задеваю деревянный край или ножку под ним.

Я сижу так долго, что почему-то оказываюсь дома. Столешница под моим локтем тоже деревянная, но не из отдельных планок, а цельная. И вместо пронизанного солнцем полосатого тента над головой – теплый густой сумрак. Я почти никогда не включаю верхний свет, и потолок скрывается в тени.

Она смотрит на меня из зеркала. Нет, не эта, как ее, Джейн, понимаете ли, Доу, вовсе мне не нужная. Наплевать и забыть. Из зеркального тумана смотрит смысл моей жизни. Смотрит так же, как это было всегда. Сколько помню. Нет, не пренебрежительно, не свысока, вовсе нет. Пренебрежение – тоже чувство. А в этом взгляде нет – и никогда не было – никаких чувств. Лишь равнодушие и самая капелька недоумения. Как будто память не сразу подсказывала, кто я. Именно это всегда читалось в отстраненно холодных глазах: кто это? Откуда? Ах, да! Ну ладно, пусть будет.

Этот равнодушный взгляд не обижал меня, наоборот – как будто подталкивал к чему-то. Зажигал внутри искру, острое стремление доказать, что ты стоишь внимания! Да что там искру – пожар, сравнимый с извержением какого-нибудь Везувия. По пальцам можно пересчитать случаи, когда равнодушие в глазах сменялось – нет, не интересом, но хоть любопытствующим удивлением: оно еще и разговаривает?! И еще бывало – гневом. Да хоть бы и гневом! А теперь осталось лишь холодное и всегда – всегда! – равнодушное стекло между темными «пеналами». И глаза. Такие же безразличные. Хоть наизнанку вывернись, ничего похожего на интерес – или хоть какое-нибудь чувство, пусть гнев, ненависть, бешенство, хоть что-то – нет, никогда ничего в них уже не мелькнет.

Новообретенная сестра – сестра! которая старательно делает вид, что я ее не интересую! – сказала, что в зеркалах нет смысла. При чем тут какие-то зеркала?! Она же не могла знать про это зеркало? Она просто испугалась. Это понятно – она видит меня впервые в жизни, она не знает, чего от меня ожидать. Опасно кого-то подпускать к себе. Конечно, она осторожничает. Но это пройдет. Я ведь не несу в себе никакой – для нее! – угрозы. Наоборот! Совсем даже наоборот! Я…

Вот только я перестаю понимать, кто я. Я – Эдди. Но Эдди может быть кем – и чем! – угодно: лидером рок-группы, проснувшимся кракеном, чьим-то любимым антикварным автомобилем, черт побери! В кино же был автомобиль по имени Фердинанд.

Кто же я? Или – что я?

В комнате так темно, что в узком зеркале, зажатом между двумя шкафами, словно бы никого нет.

В голове холодно и ясно. Если не можешь решить проблему с ходу, сделай то, что в твоих силах. Неважно – что. Хоть полы вымой. Отожмись сто раз. Мозг – машина автономная. И никогда не выключается. Дай ему спокойно поработать. И, быть может, решение появится само собой, как из ниоткуда. Или окружающая действительность изменится – и с ней изменится твоя проблема.

Не сиди, уткнувшись в стену. Сделай хоть что-то. А потом – еще что-то. Брось камешек – просто так, наугад. Быть может, за ним посыплется лавина. А если нет – камней вокруг более чем достаточно.

Мысль появляется на семнадцатом отжимании. Это не решение проблемы. Ни одной из них. Но это похоже на камешек в нужную сторону.

Компьютеров у меня целых три: персоналка, ноутбук и планшет. Но я беру тот старый ноутбук с царапиной, который для меня всегда был табу. После некоторых манипуляций – я не хакер, но кое-что умею – мне удается увидеть, чем сейчас занимается следователь Арина Вершина.

На то чтобы сочинить письмо в отдел собственной безопасности областного следственного управления, у меня уходит больше часа. Ничего. Мне же не девяносто лет, я не собираюсь умирать прямо завтра. В моем распоряжении все время этого мира.

* * *

В школе, увидев на уроке химии объемную модель молекулы воды, Арина сразу решила, что она в точности похожа на их город: здоровенный (шесть районов, шутка ли!) «кислород», к которому на тонких палочках-дорогах приделаны маленькими «водородными» ушками еще два района – Заводской и Красногорский. Город разрастался, ясно, что со временем вдоль «палочек» воздвигнутся новостройки, школы, поликлиники и торговые центры, но пока и в одном, и в другом направлении ведущие к «дополнитльным» районам шоссе окаймляли дачные поселки, холмистые луга да скудные тощие перелески. И сами «дополнительные» районы больше походили на поселки, чем на часть города.

В Красногорском, выглядевшим как крупное, «ярмарочное» село, не было никаких горок – ни красных, ни белых, ни серо-буро-малиновых. Только несколько заросших карьеров, где когда-то вроде бы добывали глину для сохранившегося по сей день кирпичного завода, чьи корпуса теперь использовались под другие производства. В Заводском же, похожем уже не на деревню, а на поселок городского типа, сером, пыльном, почему-то почти без зелени, совсем не было заводов. Некоторые утверждали, что когда-то здесь располагалось несколько крупных конезаводов, другие – что район получил имя по нескольким кварталам, где предоставляли жилье рабочим и сотрудникам промышленных предприятий, перевезенных сюда во время войны. До предприятий, правда, было далековато, но совсем рядом проходила железная дорога, и одна из товарных станций называлась Заводская.

Глядя в пыльное автобусное окно, Арина в очередной раз напомнила себе, что неплохо бы выяснить, как оно на самом деле: грешно не знать историю родного города. Но вытащить телефон, тем более ноутбук не успела – за окном плеснуло ярко-желтым – радостным, ослепительным, сияющим! Одуванчики! Целое поле одуванчиков! Ладно, не поле – полянка! Лоскут. Треугольный, как будто из солнца клин вырезали и на землю бросили. Солнце, однако, висело на своем месте – белое, высокое, маленькое. Немногочисленные пассажиры сидели, уткнувшись в свои телефоны, и ничего не видели! Наверное, с точки зрения сельского хозяйства ничего хорошего в одуванчиковом поле не было – сорняки же! – но Арина все выворачивала голову, высматривая быстро пропадающее вдали желтое пятнышко. И вперед взглядывала – вдруг еще?

Но одуванчиков больше не попадалось, а минут через десять рощицы и лужайки, не ведающие о том, что они – город, сменились за автобусным окном бетонными заборами. Кривые белые, черные и синие надписи – одни по трафарету, другие явно намалеванные от руки – на серых панелях предлагали подержанные автомобили, запчасти, шиномонтаж, удобрения и какое-то «железо конфискат». Потом заборы кончились, и сразу за последним воздвигся громадный рекламный щит. Когда-то, должно быть, яркий, а теперь полинявший, с развеселой, в звездах и воздушных шариках красной надписью «Мы открылись!» Поверх щита торчали буквы «Солнышко» в сопровождении аббревиатуры ТРЦ. Что означало, конечно, не «Топливно-Распределительный Цех» и даже не «Троицко-Разумовскую Церковь» (та располагалась совсем с другой стороны города, а всего лишь «торгово-развлекательный центр».

Она поднялась с места – остановка с облупившейся табличкой «милиция» была следующей. Как будто время откатилось назад, и полиция опять превратилась в милицию.

Здание районного следственного комитета, слепленное из двух разновысоких частей, напоминало башмак. Жирная стрелка на стене, увенчанная надписью «милиция там», указывала куда-то за угол. Возле парадного подъезда висела пыльная стеклянная панель, уведомлявшая, что нужное Арине учреждение располагается именно здесь. Впрочем, подумала она, хорошо, что РУВД рядом, без них не обойдешься. Но начинать надо было с визита к коллегам. Елки по бокам трех бетонных ступенек выглядели такими же серыми, как сами ступеньки. То ли сорт такой, то ли просто пыльные, как все вокруг.

Предъявив удостоверение, Арина только собралась объяснить цели своего визита, но дежурный и слушать ее не стал:

– Вершина Арина Марковна? – и заулыбался, словно ждал ее всю жизнь.

Глаза у дежурного были голубые, ясные, волосы пшеничные, щеки розовые, форменная рубашка чистая и явно глаженная, хоть и с расстегнутым воротом. И никакой пыли! Парень здорово напоминал Молодцова, только в уменьшенной версии и улыбался охотнее. Уж не принимает ли он меня за проверяющее лицо, недовольно подумала Арина и настороженно поздоровалась:

– Здравствуйте. Мне бы…

– Да знаем, знаем! – опять перебил ее бодрый дежурный. – Константина Николаевича сейчас нет, будет через, – мини-Молодцов взглянул бросил взгляд на здоровенный круглый циферблат на левой стене, – через час сорок. Но вам к нему и не надо. Антонина Тимофеевна на месте, идите в двадцать третий кабинет, это вон по той лесенке и слева увидите.

Табличек на двадцать третьем кабинете имелось две, но Антонина Тимофеевна Кудряш занимала его одна.

– Только работать начнут – и сразу в декрет, – пояснила она, махнув на девственно пустой стол в углу у окна. – Прямо заколдованное место, ей-богу!

– Может, надо мальчиков брать? – вспомнив Карасика, Арина улыбнулась: до настоящего следователя «мальчику» было еще расти и расти, но в декрет он не собирался совершенно точно.

– Где ж взять-то мальчиков? – всплеснула полными руками хозяйка кабинета. – Кто в нашу деревню пойдет?

Пожилая, почти седая, массивная, она, однако ничуть не была похожа на Яковенко. Только возраст, седина да габариты сходные – и ничего больше общего. Та квадратная, эта круглая, та, хоть и обожала внуков, жила по-прежнему почти только работой. Антонина же Тимофеевна выглядела типичной бабушкой. Едва поздоровавшись, сразу захлопотала в углу за холодильником, где вместо тумбочки стоял старый сейф, а на нем электрический чайник – тоже пожилой, быть может, даже советский, металлический, местами помятый, но чистый, блестящий – рядом стопка блюдец, две неровных пирамидки чашек и кружка, из которой торчали ложки-вилки.

Арина не могла отделаться от ощущения, что она вовсе не по делу приехала, а, к примеру, забежала к приятельнице в гости. И что первое? Чай, конечно. И не откажешься. Хотя она попыталась:

– Да не надо чаю.

– Как не надо, если больше ничего нет.

– В каком смысле?

– А в таком. Ты ведь по похищению ребенка?

– Ну… да.

– Пал Шайдарыч сказал, что, может, это с вашим делом связано. Ну, что в Пионерском парке.

– Так почему – ничего нет?

– А вот так. Оно, конечно, чем черт не шутит, может, наше дело с вашим и связано. Только я, признаться, не слишком в это верю. Образ действия разный, возраст детей тоже, там полная семья, тут мать-одиночка. Это если похищения осмысленные. У нас-то до сих пор не исключен вариант, что кто-то из молодняка, обкурившись, утащил ребенка просто решив вдруг, что это прикольно.

– Прикольно?

– У нас тут… бывает. Но молодняк весь прошерстили: кто где в это время был, как потом себя вел, все компании опросили, в том числе и достаточно жестко. Кто-нибудь да проговорился бы.

– Дело-то дадите почитать?

Антонина Тимофеевна усмехнулась:

– Дело… Тебе мое, – она похлопала ладонью по выложенной на середину стола тощенькой папке, – или оперативно-розыскное?

– Ну хотелось бы ОРД тоже посмотреть…

– Сейчас позвоню, принесут, посмотришь. Не положено, конечно, но раз такой случай. И чего тебе по кабинетам колготиться, сиди тут.

На просмотр содержимого папки у Арины ушло не больше четверти часа. Даже включая чтение десятка свидетельских показаний, которые, впрочем, были странно друг на друга похожи: нет, не знаю, не видел, не замечала.

– Отца ребенка не проверяли?

– Да как тебе сказать… – Кудряш перевела взгляд на окно, за которым висело белесое небо. – Я в Питер-то позвонила, есть у меня там старые связи, попросила побеседовать. Неофициально, конечно. Но ничего полезного не сообщили.

– Почему в Питер?

Антонина Тимофеевна поудобнее устроилась в потертом офисном кресле, подперла мягкий подбородок мягким кулачком:

– Сама Лида, мать то есть, когда мы ее опрашивали, твердила, что отца у ребенка нет. Совсем нет.

– Непорочное зачатие, что ли?

– Ну… она как бы не в себе была, оно и понятно. Отстаньте, говорит, родила и родила, какая разница от кого. Или вдруг заявляет, что видела этого самого отца один единственный раз, в каких-то неведомых гостях, и знать не знает, где он сейчас. Но в свидетельстве о рождении отцом указан не какой-нибудь Иван Иваныч Иванов, а Альберт Сейко.

– Сейко? Как часы?

– Ну да. Фамилия не сказать чтоб сильно редкая, у нас лет двадцать назад оперчастью один Сейко командовал, после спился, конечно. Этот не родня, однофамилец. Но все-таки не Петров, не Сидоров и не Кузнецов. Да еще и Альберт.

– Да, любопытно… – согласилась Арина, припоминая. – Не Леонтьевич, случайно?

– Именно, – с каким-то странным торжеством подтвердила Антонина Тимофеевна. – Неужто приходилось сталкиваться?

– С одним-то точно. Я же работать в Питере начинала.

– Да мы в курсе! – хозяйка кабинета почему-то обрадовалась.

– И как раз Альберт Леонтьевич Сейко служил тогда третьим, кажется, замом областного министра транспорта, – объяснила Арина. – Самый, кстати, молодой замминистра в области был, хоть и третий зам, но все же. Ребята говорили, его будущий тесть продвигает. Должность и фамилию этого самого тестя я, признаться, уже не помню, хотя, если что, узнать недолго. А самого Сейко видела, когда он вручал начальникам районных оперчастей ключи от новых автомобилей. Бодрый такой, энергичный. Симпатичный. Но – как? Где имение, а где вода? Фамилия-то действительно не так чтоб редкая, но – Альберт Леонтьевич? Многовато для совпадения.

– Какое там совпадение! – воскликнула Кудряш. – Он с Лидой в школе учился. Закончил на год раньше нее. В школе-то между ними ничего вроде не было, но на встречи выпускников он приезжал. И в последний раз чуть меньше двух лет назад.

– То есть чисто технически он мог бы оказаться отцом, – задумчиво произнесла Арина.

– Ну сейчас-то уже не узнать. Разве что мальчик все-таки найдется.

– А вы на это не надеетесь?

– Если уж мать в это не верит, то мне-то как?

– А она не верит?

– Не верит. Я думаю, она что-то знает, но молчит. Я с ней и так, и эдак – молчит, как рыба об лед.

– Звонили, Антонина Тимофеевна? – в дверь просунулась улыбка.

Располагалась она на круглом смугловатом лице, украшенном блестящими темными глазами, тоже почти круглыми. Экий татаро-монгол, подумалось Арине. Улыбался татаро-монгол заразительно.

– Заходи, Ринат, – приветливо улыбнулась Кудряш. – Чаю будешь?

– Не, – он замотал головой, так что коротко стриженые черные волосы встопорщились на макушке смешным хохолком. – Мне еще восьмой дом отрабатывать.

– Опять?

– Ну дак пока они там не поубивают друг друга, так и будет, – вопреки пессимистической тираде, улыбался татаро-монгол все так же жизнерадостно.

Водрузив на следовательский стол папку с оперативно-розыскным делом, он помахал рукой Антонине Тимофеевне, отвесил нечто вроде поклона в сторону Арины и испарился.

В оперативном деле материалов было побольше, чем в следовательской папке, но сводилось все к тому же: магазинчик (схема прилагалась) был маленький, поэтому молодая мама оставила коляску с ребенком у крыльца, а выйдя – через две, по ее собственным показаниям, минуты! – обнаружила ее пустой. Положим, «две минуты» при более подробном рассмотрении превратились в почти шесть, но в целом так оно и было. Показания свидетелей – двух продавщиц, охранника и десятка случайных покупателей – сводились к одному и тому же. Женщина быстро прошла по рядам, бросила в корзинку хлеб, йогурт и молоко, остановилась ненадолго возле фруктового стеллажа, выбирая груши, добавила к покупкам «детскую» воду и две баночки мясного пюре, расплатилась – наличными! – сложила покупки в висящую на плече сумку и вышла. А через минуту, не больше, влетела в магазин с криком: «Помогите! Ребенок пропал!»

Опрос работников магазина, покупателей и пары случайных прохожих дополнялся записью с магазинных камер наблюдения и докладами о сборе и действиях волонтеров.

Негусто, но придраться было не к чему: полиция постаралась, сделав все, что вообще имело смысл делать. Даже собаку на место происшествия привозили. Та, правда, покрутилась возле опустевшей коляски, довела инструктора до подъезда осиротевшей матери, при следующей попытке дернулась на пару шагов в одну сторону, в другую – и все.

Снаружи камер наблюдения не было, по крайней мере, поблизости. Магазинные же, все четыре штуки, подтверждали слова свидетелей. Кто-то позаботился объединить записи так, чтобы все четыре изображения можно было смотреть одновременно, при необходимости «приближая» более интересный «квадрат». От появления Лиды Прокопьевой в магазине до ее ухода прошло немногим больше пяти минут. Вот она идет вдоль полок, останавливается возле фруктов, расплачивается – все быстро, деловито, задержавшись лишь дважды: возле лотка с грушами и возле кассы. Лицо Лиды, снятое с верхнего ракурса выглядит вытянутым, унылым. Вот она кивает кассирше, складывает покупки в сумку, выходит… чтобы через сорок три секунды вновь появиться в поле зрения той же камеры – стремительно, с некрасиво разинутым ртом…

Пять с половиной минут – много это или мало?

Чтобы подойти к коляске, выхватить ребенка и скрыться – более чем достаточно. Свернуть в ближайший двор, потом в другой – и ищи свищи. Но почему собака не взяла след? Может, похититель не уходил в ближайшие дворы, а сел в машину? И как он мог быть уверен, что хозяйка коляски не появится в ту самую секунду, что он хватает ребенка? Следил? Но ведь Лида могла, войдя в магазин, выйти через три секунды – мало ли, вспомнила, что кошелек забыла, послышался плач ребенка, да просто передумала!

Нет, наружное наблюдение тут неважный помощник. Чтобы быть уверенным, что мать не появится хотя бы несколько минут, надо зайти в магазин следом за ней, убедиться, что она занята покупками, и выйти.

Но камера над кассой, глядевшая заодно и на входную дверь, не зафиксировала ни одного человека, который бы, зайдя, сразу вышел.

Вообще за все время, что Лида провела в магазине, его покинули семь человек. Большинство – жители окрестных домов. Всех нашли и опросили. Кроме двоих. Мужчина, покинувший магазин через полминуты после появления Лиды, купил бутылку недорогого коньяка, лимон и пачку «Парламента». Расплатился наличными. Не местный. Но с такими покупками – похититель? Явно ж в гости к кому-то намылился.

Еще одним неопознанным покупателем была женщина. Купила буханочку серого хлеба – перед тем перебрав едва не половину хлебного стеллажа – и несколько апельсинов, выбранных столь же придирчиво. Расплачивалась тоже наличными, аккурат перед Лидой. Стоя на кассе, подняла голову и, глядя в окаймлявшую сигаретную витрину зеркальную полосу, поправила что-то в прическе. Вышла за тридцать семь секунд до Лиды.

Успела бы она выхватить ребенка из коляски и скрыться? Пожалуй. Особенно если рядом ждала машина. Какую-то машину некоторые из опрошенных там заметили. И все-таки – вряд ли. Не исключено, но вряд ли. Зачем перебирать хлеб и апельсины, сокращая время, доступное для похищения, до жалких тридцати семи секунд?

Но лицо, когда женщина поправляла перед кассой прическу, на мгновение стало почти таким же, как на фотороботе. Добавить темные очки – и будет один в один.

– Можно мне эту запись скопировать? – Арина смотрела флешку на своем ноутбуке и вполне могла бы скопировать файл, не спрашивая разрешения – хозяйка кабинета, погруженная в чтение каких-то бумаг, на нее не смотрела. Но вежливость требовала.

– Копируй, конечно. Только не думаю, что это тебе поможет.

С этого она начала разговор, подумала Арина. И сейчас к тому же подталкивает. Зачем? Потому что «милая бабушка» – вовсе не заштатный служака, а глава преступной организации похитителей? Да уж. Или, что вероятнее, у Антонины Тимофеевны имеется свое толкование событий, в котором она уверена, да вот доказать не может. Со следователями такое случается. И простая порядочность – и человеческая, и профессиональная – не позволяет ни поделиться своими подозрениями с коллегой, ни сбить коллегу с толку. Что неизбежно, если два похищения начнут рассматривать как части единого целого.

– Вы думаете, это чисто ваш случай? – Арина не надеялась, конечно, что этот вопрос заставит Кудряш поделиться своей точкой зрения, но чем черт не шутит. Чтобы уж точно не сажать суслика в одну клетку с попугаем.

Антонина Тимофеевна покачала головой:

– Можно и так сказать. Ничей, – она замолчала и только через минуту, словно решившись на что-то, сказала. – Скорее всего, очередная «санта-барбара».

Санта-Барбара? Что она имеет в виду?

– Вы имеете в виду, ребенка похитил Альберт Сейко? Зачем бы ему? И почему именно сейчас?

– Я имею в виду, что он может быть вообще ни при чем. И отцом его Лида записала… ну не знаю… с досады, что это не он. Или не с досады, а чтоб себя лучше чувствовать. Потому что одно дело – родить по залету бог знает от кого, и совсем другое – по большой любви с успешным человеком. Большую-то любовь ведь и выдумать можно.

Арине сразу вспомнилась прошлая зима: заплаканная официантка и ее «роман» с красавцем-стриптизером. А Лина, чье поклонение великому актеру завело ее в самые темные дебри? И она спросила:

– У Лиды с головой все хорошо? Потому что выдумать себе любовь, которой мешают некие неведомые силы, и самой в это поверить – это как-то… глупо, как минимум.

Хозяйка только головой покачала:

– Да сколько таких девочек, что навыдумывают себе, и сами в это верят? Не видела, что ли? Не одни психи в выдумке живут, нормальные, в общем, тоже сказками балуются. Если думаешь, что Лида свихнулась, то чего нет, того нет. Да сама с ней поговори. Своим-то глазам веры больше.

– А… можно?

– Чего ж нельзя? Сейчас Лукьянову позвоню, – поколдовав над телефоном, она быстро заговорила. – Виктор Степаныч, проводишь коллегу к Прокопьевой? Ясно, подходи. Это участковый на том участке, – пояснила она Арине, отложив телефон.

Виктор Степанович появился так быстро, словно дожидался вызова прямо возле «башмака», под жирной стрелкой «милиция там». Пожилой, полный и круглый, он выглядел Антонине Тимофеевне братом, разве что глаза у него были не карие, а серо-голубые.

– Так ведь не станет она разговаривать-то, а? – начал он прямо с порога.

– Ладно тебе, Степаныч, она хорошая девочка.

– Ну да, – хмыкнул он. – Хорошая девочка Лида на улице Южной живет. Ладно, попытка не пытка. Пойдемте.

Цитату из Смелякова Арина отметила, но оценила ее, лишь увидев через десять минут табличку «ул. Южная». Географически название было более чем оправдано: Заводской район составлял самую южную окраину города, а эта пыльная череда пятиэтажек, если судить по солнцу, тянулась как раз с севера на юг.

Одноэтажная бетонная пристройка охватывала торец одной из пятиэтажек, как «башмак» колесо неправильно припаркованной машины.

– Это тот самый магазин? – спросила Арина, почти уверенная в том, что не ошиблась с догадкой.

– Он и есть, – подтвердил Лукьянов. – Хотите заглянуть?

Она кивнула.

Внутри все было так же, как в десятках и сотнях других торговых точек «шаговой доступности»: две кассы, одна из которых пустовала, за ними небольшой лабиринт стеллажей: хлеб, рыба, куры, молочка, овощи-фрукты, консервы, бытовая химия и прочие нужные мелочи. Участковый показал, где располагались камеры наблюдения.

– Здрасьте, Виктор Степаныч! – улыбнулась рыженькая кассирша в тесноватом для ее бюста форменном халатике. – Пивко только-только привезли, какое вы любите.

– Я на работе, – буркнул тот.

– Не нашли? – вздохнула рыженькая.

– Если б нашли, ты бы первая узнала, тут у тебя центр сбора информации, – участковый тоже улыбнулся. – Что слышно?

– Да ничего, Виктор Степаныч. Пацанва притихла, вы их вон как таскали. И то хлеб, а то как пивом нальются, так давай бузить, то песни орут, то лампочки бьют, то еще как выделываются.

– Чего народ-то думает?

– Да все то же! Петровна твердит, что Лидка ребенка сама в детский дом сдала, тетя Даша, что его на органы украли, сноха ее уверена, что ребенка родной отец себе забрал, – рыженькая фыркнула, выражая свое отношение к этой идее. – Но все больше на цыган думают. С младенцем-то больше подают, вот они и утащили.

– Можно подумать, у цыган своих младенцев мало.

Рыженькая хмыкнула:

– Так вы спросили, чего народ болтает. Зыкина вообще всем рассказывает, что это Новикова ребеночка придушила и закопала.

– Понятно. Про отца, значит, не веришь? В смысле, что отец ребенка забрал?

– Да ладно! Если Рустик, так он сидит, а если и впрямь А-алик, – она протянула это имя с интонацией, выражающей и восхищение, и презрение сразу. – Зачем А-алику Лидка и ее дите?

– Если что-то толковое появится…

– Да знаю, знаю, что ж я, не понимаю, что ли? – перебила его кассирша и повернулась к тощему мужичку в клетчатой рубашке поверх бледно-серых штанов, уже минуты две дожидавшемуся кассиршиного внимания. В корзинке у мужичка между бутылкой кефира, длинной пачкой шоколадного печенья, пакетом слив и тюбиком зубной пасты торчала бутылка водки.

Семейный набор, подумала Арина выходя на крыльцо, и принялась расспрашивать о тех, кого упоминала кассирша:

– Зыкина – это кто?

– Да юродивая наша. По паспорту-то она Бузыкина, но фамилия похожая, а зовут Людмилой, и, как у нее крыша потекла, взяла моду в распахнутое окно песни орать: течет река Волга и так далее. Вот эта крыша, – уточнил он, постучав себя по лбу.

– Сумасшедшая, что ли?

– Склероз у нее. Или этот, как его, Альцгеймер. Ей лет-то уже… даже не скажу точно, но она войну помнит. Себя-то вроде обихаживает, воду закрывать не забывает, но про закопанных убитых – это вечная ее присказка. Как песик ее пропал, так и понеслась.

– Песик?

– Ну да. Мелкий, лохматый, плюнуть не во что, но Людка-то на него надышаться не могла. И когда пропал, принялась твердить, что его украли, убили и закопали. Хотя, может, сама и закопала.

– Как это?

– Да он старенький уже был. Как его украдешь, если он от Людки не отходил? Помер, она его похоронила и тут-то у нее с горя в голове все и повернулось. Новикова, говорит, Тяпу моего извела.

– Новикова?

– Соседка ее, этажом выше живет, и наискось. У Зыкиной однокомнатная, а у Новиковых трешка.

– А прокопьевский-то ребенок при чем?

– Ну так Тяпа-то пропал мало не десять лет назад. А мозги-то у Людки лучше с тех пор не стали. Когда у Новиковых дочка, то есть старшей-то она внучка, когда она в Москву уехала, в институт там поступила, Людка полгода твердила, что Леську бабка убила и закопала. Хотя девчонка на каникулах появлялась, хоть и не каждый год, а недавно с мужем и дитем по дороге на курорт заехала. Но Зыкиной это все равно. Убили и закопали, вот и весь сказ. А теперь вот это.

– Понятно. Алик – это Альберт Сейко?

– Ну да. А Рустик – Рустем Хаматов, он за Лидкой в школе еще ухлестывал, но не срослось. Зачем ей автослесарь? Она ж у нас девушка образо-ованная, – почти презрительно протянул участковый.

Опять автослесарь!

– Прокопьева вот тут живет, – Виктор Степанович махнул на пятиэтажку, к которой они как раз подошли, оставив магазин метрах в двухстах за спиной.

Лида открыла дверь буквально через секунду после звонка. И Арине вдруг подумалось, что здесь, в Заводском, все происходит именно по этому сценарию. Румяный дежурный, обрадованный Арининым появлением так, словно она ему самый расчудесный подарок преподнесла. Антонина Тимофеевна, которая, по идее, должна быть перегружена работой, отвлекается от собственных дел с неменьшей радостью. Словно Арина – это не лишняя докука, а и впрямь подарок. Участковый, появляющийся так быстро, словно за углом дожидался. И теперь Лида, отворившая дверь, едва Лукьянов нажал на кнопку звонка – как будто она стояла в прихожей.

Словно все они висели в сонном тумане, а Арина их своим появлением оживляла. Ощущение было странным. И очень неприятным.

В какой-то сказке злой колдун держал своих слуг и лошадей окаменевшими. Очень удобно: нужен тебе скакун или там повар – крекс-фекс-пекс, и красавец-жеребец бьет в нетерпении копытом, а повар принимается шустрить возле котлов и сковородок. Отпала надобность, щелкнул пальцами – и они опять обращаются в камень. А камнем быть, наверное, скука смертная. Уж конечно, они радовались, когда их оживляли – хоть ненадолго. Лида Прокопьева, конечно, никакой радости не проявляла, ну да оно и понятно. Но дверь-то открыла моментально!

Арина передернула плечами, прогоняя морок. Двери окружали лестничную площадку так тесно, что Виктор Степанович, на улице выглядевший всего лишь крупным, плотным мужчиной, здесь, казалось, увеличился в размерах, так что Арине пришлось остановиться на предпоследней ступеньке – выше все занимал участковый. «Хорошая девочка Лида» с этого ракурса – сбоку и немного снизу – казалась такой же уныло вытянутой, как и на записи с камеры наблюдения.

И назвать ее «хорошей девочкой» язык не поворачивался.

Главным в ее внешности был нос. Не сказать, чтобы уж сильно большой или уродливый. Не «шнобель», не «рубильник», даже «выдающимся» не назовешь. Не чрезмерно длинный, прямой, тонкий – нос как нос, в общем. Но он – царил. А прочие детали были к нему дополнениями. Рифмой. Как в рафаэлевской мадонне круглая рамка картины повторяет наклон головы и плеча молодой матери, так вытянутый, с заостренным узким подбородком овал лидиного лица точно рифмовался с царящим посреди него носом. И волосы надо лбом росли не гладкой линией, а вдовьим мысом – направленным вниз треугольничком. Даже глаза и брови, хоть и располагались, как положено, «поперек» линии носа, казались его повторением.

Наверное, если бы Лида улыбнулась, все изменилось бы. Но ей было, конечно, не до улыбок.

– Не хочу, – брови сошлись, добавив к уныло глядящим вниз углам еще один. – Все вы только разговоры разговариваете, а что толку?

Арина растерянно поглядела на своего спутника, но тот только повел плечом. Придется самой:

– Лида, мне очень жаль вас беспокоить, но ситуация критическая, важна каждая минута и любая помощь. Я понимаю, как вам трудно, но вчера был похищен еще один мальчик. И тоже никаких следов. Почти никаких. Как и в вашем случае. Вы простите, что приходится вас тревожить, но если сложить все «почти ничего» воедино, может быть, что-то и проявится. Пожалуйста! Я не стану вас долго мучить.

– Еще один? – глаза распахнулись, ладонь метнулась вверх, зажимая рот. – Вы думаете, это… маньяк?

– Мы не знаем. Помогите!

– Проходите. А тебя не зову.

Участковый, пожав плечами, хмыкнул, но спорить не стал.

В маленькой квартире ничто не напоминало о том, что здесь живет ребенок. Жил. Совсем недавно. А сейчас – ни единого «следа»: ни бутылочек каких-нибудь, ни игрушек, ни одежды, ни коляски Не удержавшись, Арина спросила:

– А где коляска?

– Зачем вам? – ощетинилась Лида. – Ее ваши уже сверху донизу опрыскали и обмазали, все без толку. Сейчас последний идиот про перчатки догадается.

– Да нет, мне не нужна коляска, просто… – Арина обвела крохотную прихожую демонстративно растерянным взглядом.

– Я все убрала, – буркнула хозяйка. – Сердце болит, когда вижу. И в глазах звездочки. У меня давление пониженное, – зачем-то объяснила она.

Кухня была тоже маленькая, очень веселая и одновременно очень нежная Занавесочки с безбрежной морской далью, светильники в виде колокольчиков, с полки возле холодильника свешиваются длинные темно-зеленые плети непонятного растения, Арина не сразу поняла, что цветок искусственный. Очень натурально исполненный. Лида остановилась у самой двери, прислонилась спиной к стене. Как будто опасалась, что кто-то может увидеть ее через окно. Или просто не хотела демонстрировать гостеприимство?

– Что, правда, еще одного похитили? – спросила она почти высокомерно: мол, вы, чтоб до меня докопаться, и соврете, недорого возьмете, а толку с вас!

– Да, позавчера, в Пионерском парке. Тоже мальчик, на год постарше вашего.

Похоже, Лиду наконец проняло:

– Господи! Они их… в жертву приносят? Или… на органы?

– Лида, ну что вы, какие органы? Без медицинских обследований, без проверки совместимости…

Про гипотетических маньяков, приносящих младенцев в жертву, она говорить и вовсе не стала. Равно как и о не менее экзотических, но еще более жутких вариантах вроде съемок снафф-видео.

Лиду логические аргументы явно не убедили:

– Так везде же пишут, что людей крадут прямо с улицы и распродают по частям.

– Ну да. А еще везде пишут, что рак излечивают пищевой содой, а то и скипидаром. Это все просто погоня за хайпом. Нет, Лида, тут скорее всего что-то гораздо более… приземленное. Вам не угрожали? Требований каких-то не предъявляли?

– Угрожали? Почему? Никто мне не угрожал! А если вы про выкуп, так с меня взять нечего!

Врет. Арина увидела это так отчетливо, словно это слово высветилось на узком лбу, прямо под треугольником «вдовьего мыса». Врет и боится. Или – боится и врет. И ничем эту стену страха не прошибить. Лида не верит, что даже «вся королевская конница» способна ей помочь.

Плохо. Но она сделала еще одну попытку:

– Лида, в последние дни или даже недели перед похищением вы ничего странного не замечали? Может быть, вам показалось, что за вами кто-то следит? Или какой-то человек несколько раз попадался. Или кто-то незнакомый некстати с вами заговаривал?

– Н-не знаю. Вроде бы нет… – казалось, она напряженно что-то обдумывает, и наконец глаза ее решительно блеснули. – Я думала, мне от усталости мерещится, у Семочки зубки резались, он капризничал, спал плохо, ну и я с ним.

– Мерещится – что?

– Мне показалось, что за мной кто-то следит.

– Мужчина? Женщина?

– Не знаю. Просто как будто смотрит кто-то, оглядываешься – никого. Ну то есть никого – такого. И еще… Мы с Семочкой в поликлинике были… Там женщина какая-то со мной заговорила, я даже толком не поняла, что она спрашивала, глупость какую-то.

– Глупость?

– Ну… Про то, что кесарики не такие, как все. Я не хотела кесарево, но пришлось согласиться, у меня таз узкий. И… пришлось. Но доктор такая милая, так аккуратно сделала, шрама почти не видно.

– Как эта женщина выглядела?

– Да никак. Такая… обыкновенная.

– Посмотрите, вот эта женщина вам никого не напоминает?

Лида рассматривала фотографию Зинаиды довольно долго:

– Наверное… Я плохо помню. Только сейчас, когда увидела… по-моему, она тогда в магазине была. Точно, мы с ней столкнулись. Ну почти столкнулись.

Ничего похожего на столкновение Арина в записях с магазинных камер наблюдения не помнила, так что отметила, что вечером, дома, надо будет пересмотреть их еще раз, повнимательнее. Хотя «столкнулись» может означать лишь то, что к кассе Лида подошла сразу за той женщиной. И еще – непременно узнать у Семина, как рожала его жена: с помощью кесарева сечения или нет? Задавать Лиде вопросы про гипотетического отца ребенка Арина не стала: во-первых, именно этими вопросами ее наверняка терзала Антонина Тимофеевна, во-вторых, потому что женщина в детской поликлинике с вопросами про кесарево сечение – это, пожалуй, странно. Или как раз там – и не странно? Или все-таки версия условного психа – та ниточка, которая сможет привести к цели.

Или Арине просто хочется надеяться на пресловутый свет в конце тоннеля, вот она и выискивает логику там, где ее не то что нет, но и не могло быть. Как с именами. Сынишка Лиды – Сема, Лелик – Семин. Совпадение? Скорее всего. А если – нет?

Лукьянов, дожидавшийся Арину возле подъезда, поднялся, взглянул вопросительно – но сказать ничего не сказал, молча зашагал рядом.

Из-за обрамлявших торец дома шиповниковых зарослей появилась длинная тощая фигура в просторных полотняных штанах, подвернутых до середины икры, пестрой блузе-размахайке и залихватски сдвинутой набок соломенной шляпе а ля стетсон.

– Ну наконец-то! Пойдем, пойдем!

Длинные темные пальцы цепко ухватили Аринино запястье.

– Людмила Семеновна! – обреченно возгласил участковый. – Мы с вами уже разговаривали.

Высокая, на полголовы выше Арины, сухопарая старуха его проигнорировала:

– Ты, деточка, ребеночка украденного ищешь? Пойдем, покажу, – старуха настойчиво тащила ее за дом.

Арина попыталась выдернуть руку, да где там – старуха держала крепко. И вся она была крепкая, жилистая – неужели ей и вправду, как сказал Лукьянов, далеко за восемьдесят? – не сгорбленная, а вовсе наоборот, неправдоподобно прямая. Словно лом проглотила, вспомнилось Арине чье-то определение, и она непроизвольно расправила плечи.

– Бузыкина! Ну-ка прекрати! – раздраженно потребовал Виктор Степанович. – Отпусти немедленно!

Вотще.

Арина просигналила участковому глазами – мол, ничего страшного – и двинулась туда, куда тащила ее «Зыкина»-Бузыкина. Сумасшедшая-то она сумасшедшая, но мало ли.

Завернув за угол, старуха десятка через два шагов резко остановилась и ткнула тощим пальцем в проплешину под ногами:

– Здесь!

Указанная точка ничем не отличалась от остального газона, на всем пространстве которого жухлые кустики «петух-курицы» перемежались одуванчиковыми островками и вовсе лысыми участками. Именно эта проплешина была ровно такой же, как и все прочие.

– А ты чего встал? – рыкнула старуха на застывшего рядом участкового. – Лопату неси!

– Люд, а точно здесь? – мягко спросил он. – За лопатой недолго сходить.

Бузыкина с минуту разглядывала носки своих сандалий, потом, нахмурившись, шагнула в сторону, в другую, постояла, отошла еще метра на четыре и решительно ткнула пальцем под ноги:

– Здесь!

– Точно? – хмыкнул Лукьянов.

– Точнее не бывает, – отрезала та. – Быстро за лопатой!

– Ну за лопатой, так за лопатой. Пойдем, Арина Марковна.

– Куда это? – возмутилась старуха. – Один не донесешь?

– Донесу, Людмила Семеновна, да только это ж следователь, ей тоже свои инструменты надобно взять.

– А! Ну ладно. Только недолго.

– Какие-такие инструменты мне надобно взять? – почти шепотом спросила Арина, когда они отошли метров на двадцать.

– Какие-нибудь, – безмятежно ответил участковый. – Сработало ведь?

– Она теперь так и будет там торчать? – она мотнула головой в застывшую позади фигуру.

Лукьянов хмыкнул:

– Она все забудет через пять минут. Пить захочет или в туалет. Постоит и пойдет.

– А она точно не могла ничего полезного видеть? Нет, ясно, что у ней на чердаке бардак, но…

– Этот газон не копали лет десять, как минимум. А видеть-то она много чего могла, – вздохнул участковый. – Шастает везде, и глаза, как у молодой, иной раз скажет что-нибудь – ах ты ж черт побери мои калоши с сапогами, как же я сам этого не видел! Только как это полезное из ее головы вытащить?

* * *

Когда незваная гостья наконец ушла, Лида подошла к кухонному окну. Участковый Виктор Степанович сидел у подъезда на лавочке. Сверху, да еще сидя, он казался гномом: плечи широкие, а сам – приплюснутый коротышка. На макушке, посреди пестрых, такие называют «перец с солью», прядей виднелась маленькая красноватая лысинка. И руки у него были такие же красные. Широкие, с короткими толстыми пальцами, клешни, а не руки. Тьфу. От зажатой в правой сигареты тянулся мерзкий сизый дымок. Лида поморщилась. Обострившееся во время беременности обоняние так и не вернулось к привычному уровню, и сейчас она чувствовала, какая эта сизая струйка вонючая. Как Лукьянова не тошнит? И даже если самого не тошнит, мог бы об окружающих подумать. Сидит там, видите ли, и не думает, что некоторых людей от одного вида его мерзкого дыма выворачивает.

Из-под грязного бетонного козырька появилась наконец следовательница. Почему она решила, что случай в Пионерском парке – Лида видела в ленте городских новостей – как-то связан с ее, Лидиной потерей?

Разве с ее бедой что-то может сравниться?

И ведь только жизнь начала становиться – нет, еще не прекрасной, но не такой холодной и пустой, какой была всегда. Только-только из-за вечных серых туч стали пробиваться тоненькие лучики надежды.

Очень трудно жить, когда всем на тебя – наплевать.

И пусть Виктор Степаныч не корчит такое сочувственное лицо – он даже про дым свой вонючий не думает, а туда же, лезет! Правильно пишут, что им только галочку поставить надо.

Ходят и ходят, только мучают ее. Ясно же, что ничего они не найдут, а все суетятся, деятельность изображают. Хоть бы подумали – ей-то каково! Тяжело, маетно, тревожно. Если бы можно было отвернуться и забыть обо всем. Жить-то как-то надо, не повеситься же теперь. Вот и чайник уронила, на полу отвратительная коричневая лужа. А чайник почему-то не разбился, странно.

Что, если они опять придут? Нет, хватит, сил уже нет это терпеть! Просто не пускать – и все!

Следовательница с участковым дошли уже до угла дома, где над дорожкой нависал кривой американский клен, за которым торчал толстый, разлапистый куст шиповника. Даже три куста. Они слились воедино, и ходить мимо было небезопасно, непременно зацепишься. Но следовательница и участковый как-то ухитрились пройти. И тут к ним подскочила встрепанная Людка Зыкина. Она вечно твердила про каких-то закопанных детей. Лида всегда ее боялась, а сейчас-то и вовсе.

Окно дома напротив блеснуло. Лида поежилась: почему-то это окно ее пугало. Деревьев во дворе было много, разных, и березы, и тополя, и сирени до четвертого этажа вымахивали, и рябины, ничего за ними не разглядишь. А это окно, хоть и наискось, так и торчит между веток. Страшно. Как будто следит кто-то оттуда. Она понимала, что это глупо – ну что там разглядишь? Двор большой, метров, наверное, пятьдесят, а может, и сто. Иногда в окне мелькала какая-то темная тень. И чего пугаться? Значит, и сама Лида, если смотреть «оттуда» выглядит такой же неясной тенью. Но «голое», торчащее в лиственном проеме окно, тревожило. Как чей-то взгляд в незащищенную спину. Почему-то зимой, когда все окна были на всем виду, ощущение взгляда пропадало, а сейчас, когда сердце и так вздрагивало от любого звука и движения, «взгляд» колол особенно остро. Скорей бы на соседней березе ветка в нужную сторону выросла.

Лида решительно отошла от окна, даже шторку задернула – ну его! Есть там кто или нет, ее не касается! Она сейчас оденется и… и… например, пойдет гулять. Нет, гулять – не вариант. Или Зыкина привяжется, или, не дай бог, Лукьянов начнет сверлить своим «сочувственным» взглядом, или баб Галя из соседнего подъезда, что кормит все бродячее зверье, примется по голове гладить, жалостливо шмыгая носом.

Даже хорошо, что у нее друзей нет. Тоже сейчас бы… сочувствовали. Теребили, отвлекали, тянули куда-то. Не надо Лиде их жалости! Ничего не надо! Только бы оставили ее уже наконец в покое!

У нее даже в сети – почти никого. Только такие же, как она, молодые мамочки. Ах да, она же теперь уже не одна из них.

Ей теперь даже выпить можно. И скрученный внутри страх, быть может, отпустит. И, быть может, она даже сумеет позвонить Альберту.

Ей непременно нужно с ним поговорить! Непременно!

* * *

– Остановитесь! Пожалуйста! – взмолилась Арина, когда патрульная машина, щедро предоставленная коллегами из Заводского, преодолела три четверти расстояния до родного СК.

– Приспичило, что ль? Так тут вроде негде… – хмыкнул водитель, но затормозил.

Выскочив из машины, она побежала назад, к маячившей метрах в тридцати автобусной остановке. За стеклянным павильоном торчал фонарный столб. Муниципальные службы, конечно, боролись с расклейщиками незаконных объявлений, но всевозможные «сдам-сниму-куплю-продам» возникали на свежеотчищенных поверхностях словно бы сами по себе. И множились, множились, наращивая бумажные слои, как годовые кольца.

Этот столб чистили, похоже, совсем недавно, из-под белых прямоугольничков кое-где просвечивала бетонная серость. А поверх, перекрывая «репититора» и «башкирский мед», красовался чуть криво наклеенный лист А4, с которого смотрели ясные глазенки Лелика Семина. Сверху листа крупные буквы просили: «Помогите!», чуть ниже и чуть мельче – «пропал мальчик». За фотографией следовало описание – примерно такое же, как в мишкинских записях, включая родинку за ухом. У Арины дрогнуло сердце: родинка – это уже опознание тела, у живого мальчишки ее и не увидишь. Хотя… если кто-то в том же троллейбусе стоял за спиной похитительницы, на плече которой лежала головка спящего малыша, такой случайный свидетель мог и родинку заметить. Или, к примеру, если бы мальчик начал капризничать, крутить головенкой…

Зря заголовком поставили «Помогите!», отстраненно подумала Арина. Так это выглядит очередным призывом по сбору средств на лечение якобы смертельно больного ребенка, которые – коллеги из ОБЭП не дадут соврать – в большинстве своем чистое мошенничество. И люди уже привыкли проходить мимо подобных призывов почти равнодушно, чуть не с раздражением, как мимо цыганских детишек, пронзительно требующих «тетенька, дай денежек на хлебушек!» Ага, точно-точно! Вернувшись из Питера, Арина сразу отметила, что меньше чем за десять лет с улиц города почти пропали всевозможные «погорельцы» и прочие «поможите, мы сами не местные». Раньше в каждом втором автобусе и трамвае тебя за рукав хватали – да еще как требовательно! – а теперь, прав Молодцов, только возле вокзалов эта публика и осталась. И все же крупные буквы «помогите» – так себе способ привлечь внимание. Лучше бы заголовком стояло «Пропал мальчик». И, кстати, откуда листовка-то? Почему ей, следователю, который ведет дело, ничего не известно?

Раз неизвестно, значит, это – не официальная инициатива. Значит, господин Семин постарался.

В самом низу листовки разместился снимок похитительницы – один из тех, с Элиного телефона. И первым контактным номером, кстати, указан именно Элин. И только после него – номера оперчасти, Аринин, к счастью, не мобильный, а служебный и приемная следственного комитета. Вот на Еву-то незваное счастье свалилось – отвечать каждому позвонившему. Когда такие мероприятия организуют официально, под них и отдельный телефонный номер выделяют, да еще и многоканальный, и отвечать сажают специальных людей. А тут… И Молодцов только вчера говорил: не стоит пока в СМИ обращаться, спугнем.

Впрочем, фарш назад не провернешь, листовка уже висит, и наверняка не единственная. Может, Элин муж и прав. Может, клюнет на листовку кто-то из потенциальных свидетелей?

– Чего тут? – раздалось из-за плеча. Арина вздрогнула.

Но это всего лишь сопровождавший ее патрульный вылез из машины – которая, кстати, успела сдать задним ходом как раз до автобусной остановки, точнее, до столба с листовкой.

– Ваш мальчонка? В смысле – тот, что из вашего района пропал?

– Он, – подтвердила Арина, пытаясь вспомнить фамилию парня. Куприянов? Кудинов? Кузьмин, вот как! Или нет? Нет, точно Кузьмин. А то неловко.

– А у нас и не стали фотки вешать, – задумчиво сказал гипотетический Кузьмин. – Может, надо было? Или даже сейчас еще не поздно?

– У вас пропал по сути младенец, они более-менее все на одно лицо.

– Да и этот тоже… – скептически заметил парень. – У меня в соседнем подъезде точно такого же мальца выгуливают. Если бы не знал, решил бы, что это он и есть. А тетку тут и не разглядишь…

Ей не хотелось обсуждать с ними перспективы поисков. И вроде патрульный искренне переживал не только за «своего» младенца, но и за Лелика, но – не хотелось. Сразу портилось настроение, потому что перспективы были… сомнительные, прямо скажем. Надо признать: бегство на троллейбусе – ход, близкий к гениальному. Будь там машина, ее так или иначе вычислили бы, а троллейбус… Пассажирка – невзрачная, каких на десяток дюжина – сошла на неизвестно какой остановке и, по сути, исчезла. Это даже не иголка в стоге сена, которую хотя бы сильным магнитом можно уловить. Это – травинка в том самом стоге. Неотличимая от тысяч и тысяч таких же травинок.

Плохо. Ой, как плохо.

Она сфотографировала столб с нескольких ракурсов и хотела уже убрать телефон, как он бодро задребезжал, высветив на экране грозную мультяшную Атаманшу.

– Вершина! – Евин голос обзавелся роскошной хрипотцой, так что Арина едва узнала завканцелярией. – Ты сегодня появишься еще?

– А надо?

– Если рассудок и жизнь дороги вам…

– Держитесь подальше от торфяных болот, – подхватила Арина цитату, немного оживившись: если Ева еще способна шутить, значит, не все так ужасно. – Начальство сильно гневается?

После короткого смешка трубка осведомилась:

– А ты как думаешь? Ему-то, наверное, уже досталось.

– Ев, ну я ж ни сном ни духом, я сама листовку с пропавшим мальчиком минуту назад увидела, и то случайно. Это, насколько я понимаю, господин Семин, ни с кем не посоветовавшись, активную деятельность развернул.

– Да понятно, – Ева вздохнула.

– Что, замучили тебя?

– Удивительно, но не так чтобы. Десятка полтора всего и дозвонились, правда, очень занудных, я аж охрипла, слышишь? И у оперов вроде примерно та же активность.

– Дельные есть?

– Можно подумать, ты сама не знаешь, каков процент результативных звонков в таких раскладах. Один из полусотни в лучшем случае. А полусотни у нас пока не набралось, – в трубке опять раздался короткий смешок. – Так что пока одни психи. Нет, не то чтобы совсем психи, но…

– Понятно. Носители активной гражданской позиции: не читал, но осуждаю.

– Угу. Так ты появишься или как? ППШ, конечно, понимает, что это не твоя вина, но собак спустить может.

– Тогда я лучше дома поработаю. До завтра-то он остынет.

– Ты в Заводской-то хоть с толком съездила?

– Пока неясно. Скорее нет, чем да, но поглядим.

– Ну, авось.

– Хотелось бы, – вздохнув, Арина отключилась.

– Ну что, едем или как? – поинтересовался из-за ее плеча гипотетический Кузьмин.

На мгновение Арина растерялась, но тут же улыбнулась:

– Мне, оказывается, надо еще… Так что вы возвращайтесь.

– Да нам нетрудно, подвезем, куда скажете: в комитет так в комитет, еще куда – только скомандуйте.

– Тут два шага, к тому же дворами, проще ногами дотопать. Так что возвращайтесь. И спасибо вам!

– Да не за что! А можно спросить?

– Валяйте.

– Как думаете, это маньяк?

– А у вас в районе как думают?

Сопровождающий пожал плечами:

– Да по-разному. Кто говорит, маньяк, кто еще чего, но больше про папашу биологического. Типа мужику срочная операция нужна, а тут, получается, самый подходящий донор.

– Младенец? – изумилась Арина. Мысль о том, что ребенок – потенциальный донор, ей и в голову не приходило. И сейчас хотелось эту мысль изгнать – слишком жутко. Но, с другой стороны, чем это хуже версии о черных трансплантологах? Не хуже, а наоборот: родная кровь есть родная кровь. В смысле потенциальной совместимости. Жутко, да, но… И парень этот, Кузьмин или как его, похоже, так же думает. Хоть и кривится, словно червяка откусил:

– Ну… младенец… Если папаша его никогда в глаза не видел, чего ему. И своя рубашка ближе к телу.

Арина передернулась:

– Так кто папаша-то?

– Кто ж его знает! Мать-то молчит в тряпочку. Небось, денег ей сунули. Ну или припугнули.

– Вот оно как…

– Чего? Глупо? – гипотетический Кузьмин почему-то смотрел на Арину с нескрываемой надеждой.

Ждал, что она разобьет версию, как несостоятельную? И можно будет выкинуть эту жуткую жуть из головы? Арина вздохнула:

– Да нет, не сказать чтобы очень глупо, здравое зерно имеется. И уж точно больше, чем в версии маньяка.

– Вот и я думаю – ну какие у нас маньяки? – это прозвучало совсем грустно.

* * *

Действительно, ну какие у нас маньяки, размышляла она, почесывая распластавшегося на ее животе Таймыра. Кот весил почти семь кило, дышать под таким прессом становилось затруднительно. Но и думать о страшном рядом с теплым лохматым боком было куда легче.

Хотя и вправду – ну откуда у нас маньяки?

С другой стороны – а в Питере? Тоже вроде ничто не предвещало. И Чикатило когда-то отнюдь не в Бостоне «развлекался». И Битцевский… Вот только никто из них не целился в детей. Даже у отъявленных педофилов есть некая нижняя возрастная граница. Условно говоря, детсадовцы их не интересуют. Тем более – младенцы. А вот сатанистам или еще каким сектантам для жертвоприношения требуются именно невинные… Девственницы там… или… или младенцы.

Но – нет, и это не вяжется. А жуткая мысль о потенциальном донорстве засела в голове, как ржавый гвоздь…

– Арин, позвони Майке? – в дверях ее комнаты стоял Федька.

Сердце на мгновение сжалось и пропустило удар:

– Господи! Что-то случилось?

– Да нет, но ты когда в последний раз с ней разговаривала?

– Федь, у меня сейчас…

– Да знаю я, что у тебя сейчас!

– Господи! Неужели уже по сети разлетелось? Ева вроде не говорила, что журналюги всполошились, но…

– Ша! Никто никуда не всполошился. Что, кстати, убедительно характеризует наши средства массовой информации. С официальными ясно, они-то как раз понимают, что к вам под руку сейчас лучше не лезть. Но все вот эти, – он сделал неопределенное, но очень красноречивое движение рукой, актер недоделанный, чтоб его! – те, которые вечно орут о праве народа на информацию. И что? И где? Даже «Другие новости» затихарились, а ведь обычно на каждую дырку в асфальте прибегают. Да что там – блогеры, и те молчат. Весь город увешан листовками о пропавшем мальчике, а они – ни гу-гу. Неинтересно им, как я понимаю.

– Что, в самом деле весь город?

– Ну… я видел три, но – в разных районах. Так что вполне себе весь город. И не спрашивай, почему я решил, что дело у вас. Телефон вашей приемной я как отченаш помню, твой рабочий тоже. А ты вчера заполночь вернулась, сегодня ускакала ни свет ни заря, вернулась не так чтоб радостная, ужинать не стала, забилась в угол и кранты. Даром, что ли, Таймыр тебе уже все пузо истоптал?

Таймыр, едва заслышав «критику», перестал «месить тесто» и, потянувшись, принялся бодать Арину в подбородок: мол, давай, хозяйка, выбирайся из своей черной тоски. Они были, конечно, правы. Оба. И Таймыр: черная меланхолия – не лучшее состояние для работы. И Федька прав.

– Я понимаю, что тебе сейчас не так чтоб радостно, – он легонько щелкнул Арину по носу, – и Майка тоже все про тебя понимает. Но у нее там тоже не курорт. В смысле курорт, но ей трудно, она самая мелкая. Ты две минуты не можешь пожертвовать? Или даже пять.

– Да могу, конечно. Даже десять могу.

– Вот и давай. Она сказала, перед отбоем будет в скайпе ждать.

– Перед отбоем? Так время уже…

– Сестренка, ты чего, совсем? Там время среднеевропейское, в смысле прямо сейчас еще детское.

– Действительно. Черт, я ведь могла и вчера позвонить, но почему-то решила, что уже ночь на дворе. Представляешь, забыла про разницу времени?

– Вполне представляю. Давай, подключайся.

Поговорив с племянницей – и вовсе не похоже, что ей «трудно», или она специально держит лицо, чтоб Арину не расстраивать? с нее бы сталось – Арина решительно пересела с дивана в кресло, к компьютеру. Можно было и ноутбук к себе подтащить, но куда его? На коленях Таймыр растянулся, уж лучше вместе с ним в кресле возле стационарного компа устроиться. Новости пролистать, а главное – соцсети. Такой зачастую неоценимый источник информации… Если уметь искать. Арина, в общем, умела.

Лиды Прокопьевой в соцсетях не обнаружилось. То есть не то чтобы совсем не обнаружилось – несколько девушек и дам с нужными именем и фамилией нашлись, но – не те. Подумав, Арина запустила поиск по картинке – благо, снимки хорошей девочки с улицы Южной имелись – и ура, искомые странички тут же обнаружились.

Хозяйка их именовалась Идой Рок.

Несмотря на шикарный псевдоним, это были обычные мамские странички. Арина, правда, не то чтобы много таких видела, но почему-то мозг сам выдал вот такое – обычная мамская страничка. Впрочем, романтики тут тоже хватало. Нет, впрямую про Великую Любовь или Принца На Белом Коне Лида не писала – но стихи, песни и просто цитаты про всепобеждающую силу Любви и многозначительные реплики в духе «иногда так трудно ждать» говорили сами за себя. Да, похоже, укативший в Питер Альберт Сейко незримо здесь присутствовал: если не в жизни, то как минимум в мыслях. От записей исходила непонятная уверенность: вот-вот, еще чуть-чуть, и все станет чудесно! Ведь чудеса бывают, иначе к чему все это? Надо только немного потерпеть – и вон там, за следующим поворотом…

Или это не Альберта Сейко Лида дожидалась на одиноких своих страничках?

Так-то схема выглядела очень логично. На встрече выпускников между Лидой и Альбертом вспыхнула искра. Мог заезжий гость обратить внимание на дурнушку Лиду? Во-первых, может, не такая уж она и дурнушка – некоторых девушек очень и очень украшает улыбка. Ну и алкоголь к женской привлекательности прибавляет немало. Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки, так? Цинично, но да, так. Фигурка же у Лиды вполне даже ничего, ладненькая, лифчик отнюдь не нулевого размера, талия же, хоть и не осиная, но наличествует, и пониже талии, сзади, вполне достойные выпуклости.

И то, что для Альберта было сугубо мимолетным случаем: сунул, вынул и забыл – для Лиды, весьма вероятно, превратилось в Сказку о Прекрасном Принце и Той, Кто Его Ждет. Иначе не объяснить, почему она ничего не предприняла, обнаружив, что беременна. Хотя могла и поздно обнаружить: встречаются «девочки», ухитряющиеся ничего не замечать вплоть до… до упора, в общем. Так или иначе, родился у хорошей девочки Лиды мальчик. И что дальше? Лида позвонила Альберту с радостной вестью? Или, назвав новорожденного Семеном Альбертовичем, просто продолжала ждать? Или написала? Не то уверенная, не то убеждающая себя, что Прекрасный Принц изобразит сейчас Ричарда Гира на ее балконе. Вот только Прекрасному Принцу – молодому перспективному чиновнику, готовящемуся к свадьбе с перспективной дочкой влиятельного человека (или уже женившемуся, быть может?) – эта самая Лида с ее ребенком была как свинья в синагоге.

Мог он что-то по этому поводу… предпринять?

Не исключено. Очень даже не исключено. И даже весьма вероятно. От «дал денег», как предположил патрульный из Заводского, до гораздо менее оптимистических вариантов, включая предположение того же патрульного о потенциальном донорстве.

Но ни в одном из этих вариантов история из Заводского к Пионерскому парку никакого отношения не имеет.

Арина раскрыла большой черный блокнот в клеточку и принялась быстро-быстро писать.

Способ, мотивы, возможности. Ну и потенциальные подозреваемые, как без них.

Способ очень прост. Означает ли это, что похищение было случайным, просто похитительнице изрядно повезло? Или наоборот – все было тщательно спланировано? Маленький Лелик – случайная жертва или целью был именно он?

Ее учили сосредотачиваться на возможностях, не на мотивах. Но сейчас, похоже, придется действовать наоборот. Почти наоборот. Потому что возможности проделать то, что было проделано в Пионерском парке, были у миллиона человек. Это вам не стриптизер, зарезанный в очень и очень отдельном кабинете – где «чужие не ходят». И не удар по голове «предметом сложной формы», в итоге оказавшимся… ай, неважно.

Так-то да, в подавляющем большинстве случаев, ответив на вопрос «как?», ты сужаешь круг подозреваемых настолько, что поиск ответа на вопрос «кто?» превращается в процесс почти сугубо технический.

Да, сейчас в «как» было кое-что любопытное. Этот вот крик «она украла моего ребенка», переключающий внимание с похитительницы на Элю – весьма остроумный ход. Как и бегство на троллейбусе. Но увы, определить «кто» это не помогает. Дебилов исключаем, это да. И все.

Придется для начала пошаманить с мотивами. Хотя бы приблизительно.

Двигали похитительницей (или все-таки похитителем?) соображения материальные или тут эмоции?

Соображения чисто финансовые можно, пожалуй, отмести. Что возьмешь с этой семьи? И если бы все-таки – какие-нибудь отмороженные подростки, насмотревшиеся американских бандитских сериалов (хотя кто в этом варианте исполнительница? переодетый подросток?) – тогда требования о выкупе уже предъявили бы. А требований нет. Черные трансплантологи, которыми так любят пугать желтые журналисты? Или кто-то из родни, кто-то, срочно нуждающийся в пересадке почки, костного мозга или еще чего-нибудь? Элину сестру вместе с ее подругой, о которых Семин обмолвился, до сих пор не нашли. Надо оперов подстегнуть. Хотя чего их подстегивать – они и так… Кто там еще? Мать бешеного мужа? Арина черкнула на полях – запросить медкарту старшей Семиной.

И поставила возле «материального» абзаца жирный минус, а под ним крохотный, едва заметный плюсик – на непредсказуемость. Обвела получившуюся конструкцию в кружок, подумав: материальные соображения будем выдумывать, если другие версии не сработают.

Написала крупно слово «эмоции», обвела пожирнее, подчеркнула, поставила под ним большую римскую единицу: преступник – посторонний. Мальчик стал жертвой похищения более-менее случайно. С учетом пола, возраста и внешних данных, конечно.

Самый кошмарный кошмар в этом разделе – маньяк-педофил. Написав страшное слово, она сразу поставила возле него жирный минус и обвела его в кружок. Нет. Ни одного «за» в подкрепление этого варианта, зато минусов – навалом.

Во-первых, мальчик слишком мал, чтобы привлечь психопата, повернут ли тот на сексуальных извращениях или просто на мучительстве. Садисту совсем мелкий ребенок не слишком интересен. Кричит от боли – да, боится – да. Но способность по-настоящему осознавать происходящее развивается лет с трех, с разделения «я» и «все остальное». Для мучителя же осознание жертвой своего бедственного положения – предвкушение страдания, если угодно – не менее важно, чем собственно реакция на боль.

Во-вторых, психопаты-садисты с неба не падают, у них анамнез соответствующий имеется. Даже если психопат впервые посягнул на человека, раньше он должен был как-то себя проявлять. Ничего похожего опера в сводках не нарыли. Пусть еще поищут, но – вряд ли, вряд ли.

Потому что, в-третьих, у нас тут – женщина. Женщины, даже серийные убийцы, движимы чаще меркантильными соображениями, психопатические маньяки-садисты среди них практически не встречаются. Правда, женщины бывают пособницами психопатов. Но опять же – если это первый случай, то где предыстория? Разве что у нас тут – гастролеры… Проклятье… И наконец, та, кого мы идентифицируем как женщину, может оказаться переодетым мужчиной. Субтильным, невысоким, но – мужчиной. Интеллект же у психопатов нередко выше среднего.

Тяжело вздохнув, Арина добавила под крупный минус возле слова «маньяк» маленький плюсик. Потому что… потому что. Ты знаешь, что статистически подавляющая часть «маньяков» – мужчины примерно между двадцатью и сорока годами, с проблемами в отношениях с противоположным полом… и так далее, и тому подобное. А потом оказывается, что ловишь ты – семидесятилетнюю бабулю (очень бодрую, кстати сказать), которую просто таким вот специфическим образом «обнял» Альцгеймер. Статистика статистикой, но тех, кто на левой или правой ветви гауссианы (она, красавица, столько всего описывает – в том числе и количество типичных с точки зрения статистики преступников), тех тоже забывать никак нельзя. Потому что они «ни в один микроскоп не влазят».

Возле цифры «один-два» она написала «просто психи». Вроде Зинаиды, которая все ищет «украденную в роддоме» дочь. Ну, с этими все понятно – надо работать, во-первых, с психиатрами (пока информация только отрицательная), во-вторых, с теми, кто мог свихнуться вот только-только. Надо просеять сквозь мелкое сито все районные ЗАГСы – и как учреждения, и буквально – «записи актов гражданского состояния». Рождения, смерти, разводы. Главное – смерти и разводы. Те, где ребенок остался с отцом. Или – остался с матерью, а отец отпрыска забрал силой. Обратить внимание на гражданские сожительства горожанок и гастарбайтеров. Пусть опера на эту тему участковых потрясут.

Но она чувствовала, что банальное «мы не расписывались, а потом он забрал ребенка и уехал» не про похищение в Пионерском парке.

Хотя… возможно. Как минимум, не исключено – если и мальчик, и момент были выбраны случайно, а похитительнице просто повезло. Такие вот сиюминутные преступления очень тяжело бывает расследовать.

И все же Арина была почти уверена: похищение тщательно подготовлено, спланировано и исполнено. Похитительнице, конечно, повезло, что дура-свидетельница помешала Эле броситься вдогонку, но, положа руку на сердце – далеко не факт, что Эле удалось бы ее настичь. Ох, не факт.

Нет, тут не мифическое везение, тут расчет.

Крупная римская двойка обозначила условный «ближний круг». Знакомые, родственники, приятели и приятельницы – те, кто знал мальчика лично. Вероятнее всего, похитительницу надо искать именно среди этих людей. И сразу обращать внимание на возможности. Если какая-нибудь брошенная Герина любовница лежит сейчас со сломанной ногой или хотя бы рукой, ее можно смело вычеркивать, не обращая внимания на мощность ее страстей, обид и желания отомстить.

Итак.

Свекровь. Элю всячески гнобит и, похоже, мечтает сына с ней развести, оставив мальчика с отцом. Это первый мотив. Второй – просто насолить невестке (и, возможно, впоследствии использовать ее «небрежность» как основание для развода). Возможности? Могла попросить помочь какую-нибудь подругу из тех, кого Эля не знает в лицо. Гера, даже если знает эту женщину, мог и соврать. А мог и не быть с ней знакомым. Не исключено, в общем.

Сам Гера. Аналогично. Мотивы – если он хочет от Эли избавиться, но чтоб с гарантией оставить сына при себе. Возможности – попросил любовницу. Сомнительно – уж больно блекло выглядела та женщина. Но возможно: некоторые «серые мышки» серые сугубо временно, по собственному желанию. Прическа и косметика, не говоря уж об одежде, легко превратят Золушку в принцессу. Дурнушку красавицей не сделают, но «бледную моль» в «царицу ночи» превратят запросто. Ну и наоборот – тем более нетрудно превратиться. Впрочем, про Гериных любовниц опера, надо полагать, скоро все выяснят.

Сюда же – одна из тех самых любовниц. Не исключено, но… маловато информации. Кроме, разве что, пропавшего обручального кольца.

Сама Эля. Да, ее потрясение выглядело более чем достоверно. И все же. Если она хочет уйти от мужа (любви-то там как-то незаметно), но боится потерять ребенка. Попросила помочь подругу, та изобразила похищение. За – мотив. Надо сказать операм, чтоб именно Элин круг тоже потщательнее прошерстили. Впрочем, они и так это сделают. Против – если ее реакция сыграна, ей прямая дорога в Канны на красную дорожку. Или где там красные дорожки и награды лучшим актерам? Да еще и психоз этот. Нет. Минус практически без оговорок «и такое бывает».

Кто еще?

Биологический отец, как бы дико это не звучало. Что, если Эля изменяла мужу? И тот, от которого она в действительности родила… например, тот самый Герин приятель… Мирон, кажется… может, он не только бизнес-партнер… может, он и в супружеской Гериной постели старается?

Тьфу ты, бред какой в голову лезет! То-то она такая тяжелая. Еще не болит, но, похоже, собирается. И шея тоже… Погоди-погоди… Сколько?! Арина прищурилась на втиснутые в книжную полку часы… Как – половина четвертого? Ну да, вон и небо за окном уже вон какое светлое. Понятно, почему не только голова, но и шея ноют недовольно. Сочиняла версии и задремала. Нет, господа хорошие, так дело не пойдет. Надо хоть сколько-то часов проспать нормально. Бессонная от переживаний ночь – это, конечно, очень красиво выглядит, но – очень плохо сказывается на работе мозга.

Кстати, о мозге. Кое-что она, заполняя блокнотные страницы, упустила. Подозреваемые – это да, это важно, но еще важнее понять: то, что случилось, случилось – почему-то или зачем-то.

Есть и такое деление мотивов.

Отелло душит свою Дездемону «почему»: потому что она изменила (то, что измена мнимая, роли не играет). К поступку привело прошлое.

Клавдий льет яд в ухо своему брату – «зачем». Чтобы самому стать королем. Поступок направлен в будущее.

Простой и продуманный сценарий похищения вкупе с точным его исполнением явно указывает на «зачем». Зачем кому-то понадобился маленький Сашенька Семин? К какому результату стремилась похитительница?

Нет, погоди. Что-то тут не так… Кажется, я сама себе противоречу… Или наоборот? Что-то важное мелькнуло, а я его…

День четвертый

Участкового звали Рубен Леонтьевич. Арина вспомнила имя сразу, едва услышала его голос:

– Арина Марковна, вы мне вчера звонили.

Звонить Мукосяну она начала сразу после того как увезли Элю. Позавчера то есть. И вчера тоже звонила, конечно. Но номер, сперва наглухо занятый, после стал недоступен. И на следующий день продолжалось то же самое. Но напоминать про «и позавчера», Арине, конечно, и в голову не пришло:

– Здравствуйте, Рубен Леонтьевич. Звонила.

Извиняться за «недоступность» он, к его чести, не стал, полагая, должно быть, что лишние расшаркивания лишь вредят делу: Арина ему никто, отчитываться перед ней он точно не обязан, а дел у участкового уж никак не меньше, чем у следователя, когда смог, тогда и перезвонил. Главное – перезвонил же! И сразу – быка за рога:

– Я могу вам чем-то помочь? Вас интересует что-то или кто-то на моем участке?

– Кто-то. Зинаида, собственно.

Он явно удивился:

– Зинаида? А что с ней?

– Вот и мне хотелось бы узнать – что с ней?

– Да вроде все в порядке. Из стационара ее отпустили третьего дня, сейчас амбулаторно наблюдается. Насколько я могу судить, тот всплеск благополучно купировали, спасибо вам. Так что сейчас она вполне адекватна.

Третьего дня? Это ведь позавчера? Именно позавчера неизвестная женщина, похожая на Зинаиду, напала на Элю в Пионерском парке.

– Третьего дня, Рубен Леонтьевич, это у нас что? Позавчера?

– Ох, да, точно. Значит, я вас обманул. Отпустили ее позапозавчера. Неужели она успела… опять?

– Не знаю. Вряд ли. Но…

– Мне к ней сходить? О чем спрашивать?

– Давайте вместе. Вы через полчаса на месте будете?

Он ненадолго задумался:

– Мне бы надо еще… Может, вы через час прямо к ее дому подойдете?

– Диктуйте адрес.

Зинаида жила почти на границе районов, и Арина пошла пешком. Дорога заняла не больше сорока минут, но Рубен уже ждал ее на верхушке кривой бетонной лесенки, круто ссыпавшейся между двумя впритык стоявшими панельными пятиэтажками из одного двора в другой, прямо к нужному дому. Прислонившись к трубам ограждения, участковый, казалось, дремал, но Арину заметил сразу:

– Добрый день!

– И вам, коллега, – улыбнулась она, опять поразившись, насколько белобрысая, почти скандинавская внешность Рубена не соответствует его, так сказать, паспортным данным: фамилия, имя и отчество достались ему от приемных родителей, внешность – от биологических.

Глаза у него были покрасневшие, как будто ночь не спал, но голос звучал вполне деловито:

– Думаете, Зинаида к вашему похищению причастна?

– Мать похищенного мальчика на ее фотографию сказала, что похожа.

– Странно. Зинка ж свою якобы подмененную в роддоме дочку ищет среди первоклассниц примерно. А тут мальчишка, да еще совсем маленький.

– Да я не думаю, что она имеет к этому отношение. Но поговорить надо бы.

– Это понятно. Для очистки совести, чтоб хвостов не оставлять.

Дома Зинаиды не было. По крайней мере трехминутное тыканье в расхлябанную белую кнопку никаких звуков за коричневой дверью, кроме заливистого «динь-динь», не пробуждало. Рубен еще добавил пару-тройку кулачных ударов – но и на гулкое «бум» там, внутри никто не отозвался.

– Да я вас… Ой, Рубен Леонтьевич! Это вы? – появившаяся на верхнем лестничном пролете корпулентная дама в торчащих из-под длинной клетчатой рубахи малиновых бриджах прервала начатую было гневную тираду на полуслове. – А Зинаиды нету!

– Уже понял, – буркнул тот. – И давно нету? А, Ольга Николаевна?

– Ну… дня три не видела.

– Странно. Ее ж как раз три дня назад только-только выписали, – произнес участковый ни к кому словно бы не адресуясь.

Но соседка закивала:

– Вот тогда, наверное, и видела, она с торбой со своей клетчатой откуда-то явилась. Назавтра я рано ушла, так что не знаю. А больше не видала.

Рубен приложил ухо к двери:

– И не слышали ничего? – Рубен приложил ухо к двери. – Вода у нее вроде льется.

– Если бы вода, – затараторила Ольга Николаевна, – Светка уже скандал до небес бы подняла.

Для доходчивости она ткнула рукой куда-то вниз. Видимо, Светкой звали жиличку из квартиры под Зинаидиной.

Но участковый уже вытащил из жилетного кармана телефон:

– Кузьмич, ты? У тебя в журнале Зинаидиного телефона нету, часом? Давай диктуй. Так оба диктуй.

Повинуясь кивку участкового, Арина достала блокнот, послушно записала два ряда цифр. Рубен, сверяясь с ее каракулями, набрал сперва «городской» номер. Звонок – там, внутри молчащей квартиры, заливался чуть не громче дверного. Но с тем же нулевым результатом.

– Я ж говорила, нет ее! – заявила «верхняя» соседка после десятого звонка.

Или после двадцатого. Арина сбилась со счета. Рубен же, прервав вызов, тут же набрал по ее блокноту номер Зинаидиного мобильника. На этот раз трель раздалась куда тише, но тоже вполне отчетливо. И тоже безрезультатно.

После недолгого размышления участковый вызвал еще один номер, на этот раз – из памяти собственного телефона:

– Семен Игнатьевич, Мукосян беспокоит… Нет-нет, я как раз хотел уточнить… Понятно.

Арина догадалась, что звонит он в стационар, куда Зинаиду время от времени госпитализировали. О чем думала соседка, непонятно, но уходить не уходила, слушала и смотрела очень внимательно.

– Семаго ничего про Зинаиду не знает, – резюмировал участковый. Все, говорит, хорошо, выписали… Ну что ж, дамы, не выдавайте!

Он вытащил из очередного кармана связку ключей, досадливо хмыкнул – не то, полез в другой карман, внутренний. На свет явилась еще одна связка, очень похожая на первую.

– Все замки, – возвестил участковый, – от честных людей. А уж эти… Верхний-то, похоже, вовсе не заперт…

Минуты через полторы дверь поддалась.

– У нее сортир, что ли, засорился? – Ольга Николаевна брезгливо сморщилась, но назад не отступила, наоборот, подошла к самой двери, откуда и впрямь тянулись не слишком приятные ароматы.

Чуть не половину крошечной прихожей занимала вешалка, плотно набитая верхней одеждой, так что Арина с участковым едва тут помещались. Под ней притулилась знакомая Арине клетчатая «торба». Дальше большой проем вел в комнату, полутемную, но очень чистую и почти безликую. Единственной яркой деталью были две «африканские» подушки на идеально натянутом покрывале дивана, да и те лежали строго симметрично. Тюлевая штора на балконном окне напротив дивана висела так, что интервалы между складками казались выверенным по линейке. И две шторы поплотнее закрывали слева и справа ровно одинаковые расстояния. От окна до дивана простиралась стенка – старая, каких уже не делают, но в идеальном состоянии. В узком проеме между третьей и четвертой секциями пряталась дверь во вторую комнату, где вещей было побольше, но порядок царил столь же безупречный.

И кухонная раковина, и газовая колонка над ней блистали белизной, как и рама приоткрытого на ладонь окна. В ведре под раковиной болтался пустой молочный пакет, обертка от дешевого плавленого сырка и упаковка из-под спиртовых салфеток, набитая этими самыми салфетками, уже использованными и скомканными. Вонь шла явно не отсюда.

– В западных книжках это называется обсессивно-компульсивное расстройство, – задумчиво промолвила Арина. – А у нас не знаю. Даже ржавых потеков нет, хотя и раковина, и колонка явно не менялись со времени постройки дома.

– Но вода где-то льется… – сказали они практически в унисон.

И развернулись одновременно. Рубен, осматривавший комнаты и кухню из-за Арининого плеча, в два шага оказался в прихожей и рванул на себя дверь совмещенного санузла…

Источник запаха был именно здесь.

Хозяйка полусидела, положив голову на бортик ванны и уцепившись за него скрюченными пальцами. Вода из длинного блестящего крана лилась почти ей на макушку. По блестящему кафельном полу тянулись осьминожьими щупальцами темные потеки, уже частично подсохшие. Задранная юбка скомкалась под левым боком грязным валиком. Полусогнутая левая нога упиралась в основание унитаза. Правая, неправдоподобно распухшая, казалась чем-то чужеродным. Арина даже не сразу поняла, что это именно нога. Как будто к худому Зинаидиному телу присосалась гигантская инопланетная пиявка.

Арина втянула носом воздух, почти удивляясь: почему трупная вонь не шибает волной? Запах есть, но скорее воняет мочой, а не трупом. И лужа под левым боком, хоть и темная, но явно не кровавая. И ни одной мухи… За два-то дня тут целая мушиная ферма должна образоваться, с открытым-то окном. А чтоб ногу так разнесло, никак не меньше двух дней надо… Стоп, скомандовала она сама себе. У мертвых кровь не течет. И ноги, что бы там ни случилось, не распухают. Мертвые распухают целиком, а не так вот.

– Пульс есть, – сообщил Рубен, наклоняясь еще ниже, к закрытому спутанными волосами лицу. – Дышит.

Но Арина уже вытащила телефон и рапортовала в трубку:

– У женщины сломана нога, – она назвала адрес. – Третий этаж.

– Что, помочь ей спуститься некому? – не слишком дружелюбно осведомилась невидимая женщина-оператор «скорой помощи». – С носилками на этих лестницах не развернешься.

– Она без сознания.

– Пьяная? – деловито уточнила трубка.

– Нет. Но она давно, похоже, лежит. Не исключена черепно-мозговая травма, хотя наружных повреждений, по-моему, нет.

– Возраст? – все так же бесстрастно допрашивала оператор.

– Точно не знаю, кажется, около сорока.

– Вы родственница?

– Следователь Арина Марковна Вершина… – отрапортовать по полной программе она не успела.

Тон невидимой женщины неуловимо изменился. И допрос она прекратила, только сообщила:

– Бригада будет у вас через… в течение семи минут.

Участковый глядел вопросительно.

– Обещали приехать в течение семи минут, – повторила Арина. – Надеюсь, она за это время не умрет.

– Это вряд ли, – хмыкнул Рубен. – На голове у нее шишка, но если еще не умерла, значит, и еще потянет. За два дня еще никто с голоду не умер. Воду-то она включить сумела, иначе…

– Положим, даже если бы и не сумела. Когда человек умирает от жажды, он и из унитаза напиться не побрезгует.

– Даже при такой мании чистоты?

– Инстинкт выживания – страшная вещь. И, кстати, похоже, именно страсть к чистоте ее и погубила.

– Похоже, – согласился участковый. – Поскользнулась на чистенькой своей плитке, сломала ногу, да еще и головой приложилась. До телефона доползти не сумела, так и лежала тут, даже мочиться под себя пришлось.

– Судя по цвету и запаху пятен, не только мочиться.

– И, похоже, упала она в тот же день, как выписалась.

– Похоже на то, – согласилась Арина.

– Так что к вашему случаю наша Зинаида отношения не имеет.

– Да я и не сомневалась. Но проверить надо было. Дождешься «скорой»? Или мне…

– Иди, конечно.

* * *

Подъездная дверь лязгнула, и он бросился к окну. Из-под блестящего новенького козырька появилась «соломенная» шляпа. Кажется, это дядька со второго этажа. Да, точно со второго, никогда на лифте не ездит. Элька-то всех знала – кто из какой квартиры, кого как зовут, включая собак и кошек – а у него в голове не задерживалось. Здоровался, конечно, денег давал, когда собирали – на установку домофона, на доплату уборщице, чтоб почаще приходила. А запоминать кто есть кто – только голову засорять. Хотя именно сейчас, может, и лучше было бы, если б мозги были чем-то посторонним забиты.

Вот чего, спрашивается, смотреть в окно кинулся? Если бы кто-то в подъезд зашел, все равно бы не увидел. И ясно же, что никто не заходил, а наоборот – раз домофон не пиликал.

Но он все равно кидался. И в следующий раз кинется. Как дурак. Как самый распоследний дурак. У себя в сервисе – царь и бог, а тут – как курица безголовая. Это он над Элькой вечно так смеялся: курица, мол, безголовая. Не в лицо, конечно, что он, не понимает, что девчонки часто обижаются. Хотя была бы она сейчас под боком, наверное, наорал бы. На крик она не обижалась – тоже понимала, что мужику нужно иногда сорваться. Он бы наорал, а она подошла бы сзади, принялась ему плечи и шею разминать, после целого дня в мастерской или, хуже того, над документами в офисе, чувствуешь себя заморженным окорочком – и рад бы разогнуться, да никак. А у Эльки пальчики быстрые, легкие, умелые, сильные. Сразу легче становится.

Но Эльку… увезли. Это было так страшно, так дико – этого не могло быть, ведь она – всегда тут, под рукой. А сейчас, когда нужнее всего – ее нет. Сегодня утром он туда, в больницу эту ненормальную, звонил: сказали, что в себя пришла и скоро, наверно, можно будет домой, надо совсем немного подождать, пока ей колют всякие успокоительные, и ему пока лучше не приходить.

И из сервиса его Мирон вчера выгнал. Глядел, глядел, а когда Георгий попытался почесать лоб – забыв о зажатом в руке ключе – руку перехватил, ключ – тяжеленный, килограмма полтора – отобрал и выгнал. Иди, говорит, домой, пока насмерть не убился. Или хоть в контору поднимись, чаю попей или водки накати.

Пошел в контору, посидел тупо, потом вдруг осенило – можно ведь не ждать, можно самому что-то сделать! Вспомнил, хоть и не вдруг, пароль от Элькиного «облака», выдернул оттуда вчерашние фотографии – невнятные, не поймешь, кто там, мужик или баба, но уж какие есть. Сыновние снимки у него и в своем телефоне были. Нарисовал в компьютере листовки – уж как сумел – распечатал, сколько бумаги хватило, чуть не полная была пачка, сложил в сумку и ушел. Потом метался по городу, расклеивая. Начал от автовокзала, где вроде бы эта стерва, сказали, из троллейбуса вылезла, а после уж наугад. И все казалось: пропустишь какой-нибудь микрорайон, а именно там живет тот единственный свидетель, который скажет, где их Сашка. Да пусть его Элька хоть с утра до ночи Леликом называет, пусть сюсюкает – лишь бы нашелся!

До дому добрался, когда солнца уже за деревьями не видно стало. И наткнулся на мать – ужин она ему, видите ли, принесла! То есть она сказала «обед»: супчик, картошечка с котлетками, селедка под шубой вместо салатика.

Еще и уговаривать принялась: дескать, поесть непременно надо. Ну а дальше, как всегда – про Элю. И ведь не скажешь, что Эля ей не нравилась. Но мать твердо убеждена: жену надо держать в ежовых рукавицах, а то фьюить, и завьет хвост веревочкой. И пилила ее, и пилила. А уж теперь-то и вовсе понеслась вода по трубам: вертихвостка, шалава, прохлопала ребенка.

Ребенка! Как будто у него имени нет!

Обычно он пропускал материны тирады мимо ушей, а тут психанул. Наорал, выгнал из квартиры.

Снизу донеслось пиликанье домофона – сейчас, летом, его было хорошо слышно. Он кинулся в прихожую, услышал, как загудел лифт… громче… громче… еще громче, уже совсем рядом, вот прямо за кухонной стенкой… но не остановился, уехал выше, затихая.

В морозилке лежала бутылка водки. Еще одна, початая, торчала в дверце. Вчера, захлопнув за матерью дверь, он налил себе почти стакан, опрокинул в горло – и ринулся к раковине. В туалет бы не добежал. И сегодня, хоть и говорят, что выпить надо, когда хреново – не стал. Выпьешь – и еще хуже станет. Или – вдруг придется срочно куда-нибудь ехать? Нет, он-то и после стакана водит не хуже, но – остановят, заставят подышать – и объясняй им про сына! А время уйдет!

Как они могли?! Ведь Сашка маленький! Не зря его Элька Леликом зовет. Маленький совсем! Он ни в чем не виноват!

На самого Георгия наехать кишка тонка оказалась? Он, хоть и не какой-нибудь крутой, но взрослый мужик, способен за себя постоять, а сын…

Домофон – его хорошо было слышно в открытое кухонное окно – опять пиликнул. И он опять кинулся – нет, не к окну – к дверному глазку. Кого ждал? Чего?

И когда, прижавшись к глазку, увидел – даже не понял, не поверил – что видит.

Дверь стояла незапертая – какие еще замки? Надо ведь быстрее, если что. Если – что? Куда бежать?

Рванул кривую толстую ручку так, что дверь шандарахнулась об стену – на полочке под зеркалом звякнули какие-то Элькины финтифлюшки, что-то вроде бы даже на пол укатилось, загремело под обувным шкафчиком…

Хотел заорать, но горло перехватило, получилось какое-то сдавленное шипение:

– Что ты тут делаешь?!

* * *

– Вершина! – Ева окликнула ее из-за распахнутой двери приемной.

– Привет, – устало поздоровалась Арина.

– Тебя Пахомов хотел, как появишься. Только… тебя там муж дожидается. Так что смотри сама.

– Муж? – на какую-то долю секунды Арина вдруг решила, что это Виталик. А что? И очень даже просто. Прилетел из Питера в очередной раз разыгрывать понимающего супруга в жанре «вернись, я все прощу». Хотя и супруг давно бывший, и неизвестно еще, кто кому и что прощать должен. Но Виталик до сих пор убежден, что Арина просто что-то ему доказывает – я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны! женщины, что с них взять! – и нужно просто подождать, пока она опомнится. Потому что куда ж она денется, он же – главная удача в ее жизни. Смешно, она ведь и сама так долго в это верила. Нет, не так. Не то что верила, не задумывалась даже. Ты живешь в доме, не задумываясь о его фундаменте, но без него жизнь не построишь, утонешь, увязнешь. Какое счастье, что на ее пути встретился Виталик! Повезло. Другие всю жизнь ищут, строят что-то, камни ворочают, а у нее – сразу. А потом оказалось, что никакой это не фундамент. Просто чужой человек. Никакая не «половинка». Он не виноват, он такой, какой есть, это она навыдумывала себе… всякое. Про понимание, про дышать в одном ритме. И доказывать нечего. И некому.

Он, конечно, не понимает. И до сих пор пытается вернуть ее на путь истинный. Терпимость и чертово понимание демонстрирует: у женщин – эмоции, мужчине надо смотреть на это с добродушной снисходительностью. Ведь она же – его «половинка», так? Его собственная «половинка». Ключевое слово – не «половинка», а – «собственная». И, обнаружив, что взбрыкнувшая непонятно с чего жена все еще не стремится пасть в раскрытые супружеские объятья, чувствует себя оскорбленным: ведь он проявляет чудеса терпимости, а она?

На электричке едет, горько усмехалась Арина. Сперва ей было Виталика немного жаль – он ведь и правда не виноват. Виноватой она чувствовала себя. Пыталась что-то объяснить. Раз, другой, десятый. Потом прошло. Отпустило. И периодические его попытки возродить – что? никогда не существовавшую гармонию? – ее не раздражали. Даже добродушная снисходительность – женщина капризничает, мужчина улыбается – не цепляла. Ну… почти. Настроение от мужниных «явлений» портилось. Если б жил рядом и каждый день приходил мозги вправлять – может, и начала бы обижаться, и самоедствовала бы вовсю, пока до смерти сама себя бы не загрызла. Но из Питера, хвала всем богам, не наездишься. Так, родителей навестить по дороге на очередной курорт. Ну и глянуть – как там женушка капризная, не опомнилась?

В последний свой «визит» он, разозлившись, наговорил… всякого. Где «ты ж без меня жить не можешь, сколько можно притворяться» было самым безобидным. Что-то про «любовников» и «подбираешь все подряд из принципа». Все эти «кому ты, кроме меня, нужна» были бы смешны, если бы не исходящая – не из слов, из тона, позы, жестов – неколебимая уверенность. Виталик действительно так считал. И снисходительная его улыбка была абсолютно искренней. Кому ты кроме меня – кроме него то есть – нужна?

Только ведь и ему – не нужна, вот в чем штука. А она думала, да что там – аксиомой считала, что – нужна. Как воздух, как собственная рука или нога – когда они есть, и не задумываешься. И не помнишь, что они есть. Дышишь – и все. Хотя нет. Она-то не просто «дышала», она каждую секунду чувствовала этот «фундамент», этот «воздух», эту «половинку».

Господи, восемь лет! Восемь лет она жила, благодаря судьбу за неправдоподобно щедрый аванс.

Что ж, за эти восемь лет можно, пожалуй, Виталику и спасибо сказать. Иллюзии – да. Самообман – да. Но она ведь была счастлива? Ампутированная нога болит ничуть не слабее реально существующей. Ну так и чем фантомное, надуманное самой себе счастье хуже «настоящего»? Да ничем. И боль, и радость – все в голове, нигде больше.

Однако ж вот прямо сейчас появление на горизонте бывшего мужа было совсем некстати. Нельзя ей сейчас отвлекаться на испорченное настроение.

Ева, понаблюдав за тенями на Аринином лице, пояснила:

– Муж который отец. Семин.

– А! – облегченно выдохнула Арина. – А то я аж испугалась. Хотя и это немногим лучше. Скандалить пришел? Пропесочить, чтоб быстрее работали?

Впрочем, она тут же подумала, что нет худа без добра. Откуда листовки на столбах и заборах появились? Наверняка муж-отец и расклеил. И не то чтобы это было так уж скверно – хотя ППШ хотел ее видеть скорее всего именно поэтому – но надо было сперва и с нами посоветоваться. Или хоть сообщить.

Так что это еще большой вопрос, кто кого пропесочивать должен.

Ева покачала головой:

– Да нет вроде. Скандалить не порывался, но тебя видеть хотел срочно. Мальчишку какого-то приволок. Может, свидетель нашелся?

Под дверью кабинета и впрямь сидел Георгий Семин, крепко державший за локоть мальчишку лет десяти в камуфляжных штанах чуть ниже колена и темно-синей футболке, с разбросанными там и сям цветными «отпечатками» растопыренных ладоней.

– Вот, – кивнул Семин на своего пленника.

– Что – вот?

– Требование о выкупе, – он вручил Арине прозрачную папку-файл, внутри которой лежал конверт.

– А че я? – заканючил мальчишка, даже не пробуя вырваться – видимо, уже пытался. – Меня попросили, я и отнес, че такого-то?

– Давайте рассказывайте подробно, – скомандовала Арина, втолкнув сладкую парочку в кабинет, и тут же передумала. – Так. Минутку подождите, – она схватилась за телефон. – Лерыч, у меня тут конверт вроде бы от похитителей и с ним два фигуранта, которые этот конверт трогали. Сам заберешь или прислать с кем-нибудь?

– Если этот кто-нибудь им пальцы откатает, то лучше пришли. Быстрее будет. У тебя наборы-то есть?

– Как не быть, – хмыкнула Арина. – Откатаем в лучшем виде. Ты дождешься?

– Куда я денусь. У нас рабочий день ненормированный. Да и солнце еще высоко.

– Вы… хотите у меня отпечатки пальцев снимать? – заволновался вдруг Семин. – Я только за самый краешек брал, видите, сразу в пакет положил.

– Ну, на краешке-то какие-то следы да остались же, – вздохнула Арина. – Лето, жарко, не ногтями же вы его брали. А вас эта процедура почему-то пугает?

– Н-нет, но… как-то… Извините, делайте, конечно, что нужно. Извините.

Сегодня Семин совсем не похож был на того агрессивного типа, каким он Арине запомнился. Правы те, кто говорят: если беда расколошматила весь твой мир в осколки – делай что-нибудь. Неважно – что. Полы вымой. Белье постирай – вручную, не машинкой. Поминки, похоже, теми же мудрецами придуманы: загрузить задыхающихся от горя людей простыми бытовыми хлопотами: на толпу «провожающих» поди наготовь, а после – уборка. А этот мужик целый день по городу метался, листовки расклеивая – и отчаяние начало перегорать, и, чем черт не шутит, внутри надежда зашевелилась: он ведь делал что-то! И делал не ради восстановления душевного спокойствия (хотя физическая нагрузка жжет адреналин лучше любых транквилизаторов), а для спасения сына! Полезное что-то делал! Не удивительно, что сейчас Семин выглядит куда более вменяемым. И тревога его по поводу отпечатков – тревога вполне обыденная: как это? зачем? я же не бандит какой-то? Сильный мужик. Справится.

Мальчишку же перспектива «снимать пальцы» привела в восторг:

– Ух ты! Круто! Как в кино! – он растопырил обе пятерни и ойкнул, увидев Аринины приготовления. – А в кино к такой штуке вроде планшета прикладывают!

– Мы не в кино, – засмеялась Арина. – У нас все по старинке. Тебя звать-то как, знаток полицейских реалий?

– Это зачем? – насупился мальчишка.

– Ну здрасьте! Как отпечатки снять – это мы пожалуйста, а как сказать чьи они – в отказ? Мне ж твои пальчики подписать надо.

– А, ну да, – он успокоился так же быстро, как и испугался. – Севка я. Всеволод то есть. Всеволод Петрович Трофимов.

Получив две дактокарты, Арина отправила посетителей в туалет – смывать краску – и вызвала одного из дежурных. Но прежде нужно было сделать еще кое-что.

Конверт был самый простой: ни напечатанных в углу марок, ни линеечек под адрес, ни тем паче прозрачного окошка.

Натягивать перчатки не хотелось, и Арина поискала глазами пинцет, пытаясь вспомнить, когда пользовалась им в последний раз. Не вспомнила, конечно, но увидела торчащее из стаканчика для карандашей блестящее навершие. Конверт она вытянула из файла так осторожно, словно он мог рассыпаться от взгляда, положила на стол, поддела кончиком пинцета незаклеенный край. Внутри лежал такой же обычный, как конверт, сложенный вчетверо лист А4, посреди которого значилось: «ПРИГОТОВЬТЕ 500 ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ ИНСТРУКЦИИ ПОЛУЧИТЕ ЗАВТРА» Все заглавными буквами и без знаков препинания. Может, Оберсдорф сумеет принтер определить? Вроде так можно…

Вытащив телефон, она сделала несколько снимков послания – для себя. Остальное сделают эксперты.

Когда Арина вручила пакет с вещдоками дежурному – это был не Сомов, с которым она полчаса назад здоровалась, а другой, помоложе, кажется, его фамилия была Тараскин, вернулись Семин с мальчишкой:

– Она ему деньги дала! – заявил Георгий с порога, и Арина сделала дежурному знак еще чуть-чуть подождать.

– Это мои деньги! – возмутился пацан. – Чего вы?! Не отдам! И обыскивать права не имеете, я маленький еще! – набычившись, он прижался к стене, словно ожидал, что взрослые сейчас вывернут ему карманы силой.

– Велики ли деньги-то? – миролюбиво улыбнулась Арина. Мальчишка, судя по его реакции на снятие отпечатков, был совершенно ни при чем. И он ей нравился. Но деньги – объект для изучения ничуть не худший, чем конверт с требованием полумиллиона. Семин, похоже, подумал о том же самом, и уже достал бумажник.

– Тыщу рублей, – буркнул мальчишка.

– На тебе две, и отдай свой гонорар следователю.

– Ну… ладно. Че я, не понимаю, что ли. А только… – мальчишка неохотно отстегнул клапан кармана над коленом, вытащил сложенную вдвое купюру, оглядел троих выжидательно уставившихся на него взрослых. В карих глазах отчетливо читалось: денег жалко, уже распланировал, как потратить, а дадут ли что-то взамен, кто их знает. Но силы были явно неравны – и он со вздохом опустил бирюзовую бумажку в подставленный Ариной пакетик.

– Вот и молодец, – похвалила она, а Семин, криво улыбнувшись, вручил мальчишке две такие же бумажки.

Пацан спрятал их в тот же карман и как-то сразу успокоился: расправил сведенные плечи, даже ухмыльнулся. И заговорил деловито:

– Короче, тетка эта…

– Погоди, Всеволод Петрович, – остановила его Арина. Уступи очередь старшему, ладно?

– Ладно.

– Георгий Анатольевич, как вы это чудо поймали?

– Ну… Я… А это важно?

– Георгий Анатольевич! – протянула Арина тоном «таксиста» Володи из «Бриллантовой руки». – Вон господин Трофимов и то контактнее, а ему бы по возрасту простительно.

– Ну… да. Простите. Я… ну… я все дома сидел, ждал, вдруг позвонят. В смысле не на мобильный, а на домашний.

– И?

– И как домофон пиликнет или дверь подъездная лязгнет – лето же, балкон открыт, окно на кухне, слышно все – я сразу выглядываю, а после к двери. Ну вдруг там… не знаю.

– И?

– И увидел. Вот этого мальчика. С конвертом. Он мне его прямо на коврик положил! Ну я дверь сразу нараспашку, схватил его…

– Понятно. Продолжение нам уже известно. Теперь давай ты свою историю, Всевоод Петрович. Кстати, ты чего летом в городе-то?

– Так у нас родни нет нигде, чтоб куда-то меня отправить. А в лагерь дорого. Мамка и так… – он вздохнул совсем по-взрослому.

– Она тебя искать-то не станет?

– На работе она, а если чего, позвонит, – из второго наколенного кармана появился недорогой смартфон.

– И ты весь день сам с собой гуляешь?

– Когда как. С утра сегодня один гулял. Потом тетка эта меня позвала, иди, говорит, сюда.

– Во дворе?

– Да.

– Из машины позвала?

– Вы чего? – пацан, кажется, хотел покрутить пальцем у виска, но передумал, вероятно побоялся рассердить следователя, хоть тот и тетка. – Чего я, дурак к машине открытой подходить? Схватят и увезут. Не, она не на машине приехала. А может, и на машине, но машины я не видел. Ну подошел.

– Описать эту тетку сможешь?

– Ну… Я не знаю. Она платком замотана была. Как эти, которые за Аллаха, у Руслана мать так делает, я видел, когда она в школу приходила.

– Мусульманки?

– Точно.

– Что, все лицо замотано?

– Нет, просто вот так, – мальчишка показал рукой, как был повязан платок.

– В православных храмах так же повязывают, – заметила Арина. – Или похоже.

– Ну… типа того. Только у нее прям до самых глаз, весь лоб замотан.

– Посмотри, – Арина выложила на стол несколько распечатанных фотографий: кадр с камеры наблюдения, кадр из Элиного телефона, снимок Зинаиды и несколько посторонних. – Тут есть кто-нибудь похожий?

– Вот эта вроде, – он ткнул в один из «посторонних» снимков. – Или эта, только тут видно хуже, – поцарапанный палец указал на фотографию из Элиного телефона. – Да я на нее и не смотрел! Думал… думал, обычная тетка.

– Ладно. Волосы, значит, под платком. А глаза у нее какие были?

– У ней очки были. Здоровенные, темные.

– Понятно. Кроме платка на ней что-нибудь было?

– Платье какое-то. Или юбка, может. Длинное чего-то, хламида, в общем. В, не знаю, цветах, что ли? Крупные такие, красные.

Темная хламида в крупных красных цветах и темные очки. Отличный портрет!

– И тетка эта тебя подозвала?

– Ну да. Отнеси, говорит, письмо в тридцать девятую квартиру? Ну я сперва – некогда мне, а она тыщу вытащила из кармана и мне показывает.

– Голос у нее какой был?

– Хриплый. Но тихий. Или сиплый. Как будто простуда.

– Всеволод Петрович, ты сказал «думал, что обычная тетка», но сперва как будто запнулся. Ты еще что-то про нее подумал?

– Ну подумал.

– Что именно?

– Подумал, что у ней муж гуляет. И что письмо или для него, или для его телки.

Арина не стала просить его помочь в составлении фоторобота – мальчишка даже фотографию, можно считать, не опознал, какой уж там фоторобот. А Семин, хоть и подрывался на каждое пиликанье домофона, ничего не видел: когда он выглянул в окно, «почтальонка» уже ушла.

Почтальонка… Может, эта дамочка в юбке с крупными красными цветами такая же случайная пешка, как и мальчишка? Лишний – всего-то второй – посредник, и найти создателя письма становится задачей не просто сложной, а принципиально нерешаемой. Или она, Арина, лишнего выдумывает? Преувеличивает интеллект похитителя? Но сам способ похищения говорит о том, что операция спланирована кем-то очень скрупулезным, тщательно продумывающим все детали. Крик «она украла моего ребенка!», с одной стороны, привлекает всеобщее внимание, с другой – переключает его, уводит от похитителя. От похитительницы. Как карнавальный костюм на грабителе банка: ярко, броско – и никто в итоге этого грабителя не видит. И, похоже, броская расцветка «почтальонкиной» юбки – из той же серии.

Хотя дети обычно – отличные свидетели, их яркими юбками не отвлечешь. А этот мальчишка ничего толком не запомнил, не заметил.

Может, нечего было замечать?

Существовала ли та «почтальонка»?

* * *

Некоторое время Арина сидела, тупо глядя в стену. Тупо. Тупик. Мысли зашли в тупик. Нет, само по себе соображение – мальчишка мог лгать – и разумное, и профессиональное. Но если этот, как его, Всеволод Петрович, врал – значит, он лучший актер всех времен и народов. Нет, так не сыграешь.

Ясно одно. Кто бы ни прислал требование о выкупе – он знал адрес. Значит, похищение не было спонтанным. Мысль выглядела очевидной, но – неправильной. Как Бармалеева улица в Питере: впервые увидев табличку, Арина страшно обрадовалась – привет из детства! – и довольно долго полагала, что улица названа в честь персонажа Чуковского. Ну очевидно же! Оказалось, что в реальности дело обстоит ровно наоборот: Чуковский, гуляя по Питеру с приятелем своим художником Добужинским, зацепился за любопытное название – и через несколько минут из-под карандаша Добужинского появился злой разбойник Бармалей, а еще через некоторое время – и сказка Чуковского. Вот и с этой мыслью про адрес Семиных что-то было не то.

Еще хуже, что появление требования о выкупе означало, что копали они все изначально «не туда». Все предварительные логические выкладки потеряли смысл.

Или… не все?

Почему требование прислали так поздно? Ведь похитители выжидали, получается, двое суток? Зачем? Она чувствовала, что движется куда-то «не туда», что задает неправильные вопросы. Но какие – правильные?

Что там говорит о похищениях криминология? Правильно, что с большой долей вероятности похититель – не чужой, а кто-то из близких. Непутевый племянник, завидующий благосостоянию дяди, школьный приятель, таящий обиду на более успешного (хотя бы в смысле благополучия семьи) однокашника. Ну и так далее. Чтобы кого-то похитили чисто из-за денег, рядом с объектом реально должны стоять эти самые деньги. А не какой-то там автосервис. Хотя, конечно, кому и сотня – деньги. Ей вспомнился похожий случай десяти-, если не пятнадцатилетней давности. Ребенка тогда похитили два бомжа. Ну… почти бомжа. И нашли их почти мгновенно, очень уж своеобразным было письмо о выкупе и обозначенная в нем сумма. Нет, это не наш случай. «Низовой» контингент опера весь прошерстили, просеяли сквозь мелкое сито и на уши поставили – бдите, не то…

И обдолбанные подростки ни при чем.

Значит, либо действовали психи-трансплантологи-сатанисты (из всех перечисленных Арина готова была всерьез поверить разве что в психов), либо кто-то «свой».

В дверь кабинета просунулась голова одного из дежурных:

– Арина Марковна, к вам посетитель просится. Говорит, про мальчика что-то.

Она махнула рукой – давай, мол, своего посетителя.

Звонки, после того как Семин обклеил фотографиями маленького Лелика чуть не весь город, шли сплошной волной. И психи попадались, но все больше – неравнодушные граждане. Зря ППШ сердился, думала Арина, неравнодушные граждане – страшная сила. Хоть кто-то хоть где-то хоть что-то да видел. Пока, правда, никаких результатов семинские листовки не принесли. И посетитель, конечно, тоже ничего полезного не скажет. Может, вообще очередной псих. Не позвонил ведь, сам явился. Кто-нибудь вроде господина писателя, который месяц назад активно набивался в помощники, размахивая всемогуществом творческой интуиции и тихонечко, почти шепотом признаваясь, что на самом деле жаждет рекламы.

Голова исчезла, вместо нее в кабинете появился маленький тощий человечек. Нет, мысленно оговорилась Арина, не тощий – изящный. Длинные тонкие пальцы наводили мысли о скрипке. Впрочем, нет. Не скрипач – дирижер. И не идеально отглаженный костюм небеленого льна ему пристал – а фрак.

Должно быть, она произнесла последнее слово вслух, потому что человечек вдруг просиял:

– Вы догадались?

– Догадалась?

– Вы сказали «фрак»!

– Простите, я нечаянно.

– Ну что вы! – он так взмахнул руками, что Арина окончательно уверилась – ну точно, дирижер. – Каждый труд почетен, разве нет? И хороший официант…

– Официант?!

Вот так летишь со всех ног и – бемц, перед тобой внезапно не просторный зал, а – стеклянная стена перед этим залом. И ты в нее – лбом. Арине показалось, что она услышала гулкий звон удара. Официант?

– Ну да, – он изящно наклонил голову, подтверждая. – Бывший, правда. Но, знаете, бывших официантов не бывает. Как бывших разведчиков, как бы парадоксально это ни звучало.

Похоже, все-таки псих, почти огорчилась Арина. Человечек ей понравился. И вслух она сказала мягко:

– Интересная точка зрения. И чем же я могу вам помочь?

– Это я могу вам помочь. Во всяком случае надеюсь.

Черт! Именно так рекомендовался тот писатель: это я могу вам помочь, во всяком случае надеюсь. Но тот-то рекламный повод создавал, а этот, значит, точно псих.

– Слушаю вас.

– Мальчик. Мальчик, которого похитили. Я его видел.

Говорил он совсем не экзальтированно. На стуле не подпрыгивал, руками не размахивал. Может, все-таки толковый? Стараясь не поддаться бессмысленной надежде, Арина все же заговорила быстрее:

– На улице? В транспорте? – она вздохнула. Такое свидетельство тоже, конечно, было бы небесполезно, но если мальчика вчера, к примеру, видели в трамвае двадцатого маршрута, это не очень помогает.

– Нет-нет. Я видел его во дворе. В частном доме, – по столу скользнул небольшой листок, на котором ровным, изящным, как сам посетитель, почерком был выведен адрес. Третий проезд, номер дома… Это где же это у нас Третий проезд? Ах, да!

– Это на Кирзаводе, кажется?

– Так точно, – опять чеканный, как у выпускника пажеского корпуса, кивок. – Я бы вас не обеспокоил, но в полиции меня слушать не стали. Я было к ним направился, но увы. Сказали, что я с ума сошел.

Странно. Да, Кирзавод – это уже граница города, но ориентировки разосланы по всей области, всех районных начальников Илья Германович лично обзвонил. Похищение ребенка – шутка ли! И чтоб потенциального свидетеля – не пьяного, на вид вполне вменяемого – с ходу бортанули, записав в сумасшедшие?

– Прямо так и сказали?

– Сперва твердили, что мне померещилось, а когда я настаивать стал, сказали, что при Альцгеймере очень полезны прогулки на свежем воздухе, а в полицейском участке воздух совсем не свежий, так что… – он улыбнулся такой печальной и всепонимающей улыбкой, что Арине стало его жаль.

– Вы не похожи на человека с Альцгеймером. И на того, кому что-то мерещится, тоже не очень, – теперь она взглянула прямо в бледные, выцветшие, а когда-то, должно быть, ярко-голубые глаза. Взглянула, как бы требуя объяснений: почему это, милсдарь, в полицейском участке не стали слушать приличного человека? Да, наши полицейские, особенно те, кто в самом низу, загружены выше головы, так что вздохнуть некогда, и да, попадаются среди них… всякие. Но конкретно в данном случае… Сомнительно.

– Их сомнения понятны, – еще печальнее улыбнулся «дирижер». – В указанном мной доме живет почтенная многодетная семья. Понимаете?

– Пожалуй, понимаю. А вы только мальчика во дворе видели?

– Нет-нет, с ним была женщина. Молодая, лет, должно быть, тридцати, впрочем, нынче иногда трудно бывает определить возраст.

– Посмотрите, пожалуйста, – она веером выложила на стол несколько снимков, среди которых третьим слева лег один из кадров с автозаправочной камеры.

– Вот эта дама, – «дирижер» почти без размышлений указал именно на этот снимок.

– Давно это было?

– Позавчера, ближе к концу дня. А сегодня я увидел на остановке листовку с фотографией этого мальчика. Пошел в полицию, но… Впрочем, это я уже рассказал. К счастью, на листовке были указаны несколько телефонов, в том числе – вашего следственного комитета. И я осмелился вас побеспокоить.

– Понятно, – повторила Арина.

– В таком случае мне, наверное, не стоит больше отнимать у вас время. Спасибо, что выслушали.

– Вам спасибо.

Уже стоя у двери, он отвесил Арине еще один «поклон», такой же характерный, как два предыдущих: короткий наклон головы, сопровожденный легчайшей улыбкой.

Да, неравнодушные граждане – страшная сила, подумала она еще раз. Хотя конкретно этот – конечно, пустой номер. Выглядит и звучит убедительно, но… бессмысленно. Если семья, на которую он указал, в тамошней полиции известна – и, судя по всему, в самом лучшем смысле – то увы.

Кадр видеонаблюдения он выбрал уверенно и безошибочно. Но – потому ли, что и впрямь видел эту женщину или – потому что видел ее фотографию на одной из листовок? Правда, на листовках были снимки из Эллиного телефона, но женщина-то та же!

Так что полицейские тамошние правы, как это ни печально. Дедуля ошибся. Малышня вся на одно лицо.

Обидно. Черт побери, как обидно.

Женщина с мальчиком на руках растворились в миллионной городской толпе.

* * *

Подумав немного, Арина набрала номер Зверева.

– И что ты хочешь от меня услышать? – недовольно буркнул тот вместо приветствия. – Получил я твой пакет.

– И?

– И – все. Я уже Оберсдорфу письмо передал, может, он из него сумеет что-нибудь извлечь, а у меня по нулям.

– Но как это возможно? Я специально спросила мальчишку про перчатки, и забыть такое он не мог, лето все-таки. У женщины, что конверт передала, руки были голые. А ты говоришь…

– Вершина, ну ты как маленькая. Кончики пальцев намазываются лаком каким-нибудь бесцветным… да хоть суперклеем – и вуаля, некоторое время имеем эффект перчаток. Работает недолго, но работает. Не, я, само собой, еще покопаюсь, но чудес не обещаю.

– С чем ты покопаешься, если ты все уже Оберсдорфу отдал?

– С тем, что сумел снять.

– Так там все-таки что-то имеется? Кроме Семина и пацана этого?

– Непонятно. Ошметки то есть. Тут краешек, там еще. В этом роде.

– Что, и на купюре ничего?

– Говорю же, ошметки.

– Слушай, но это вообще-то странно. Ладно бумага, она в пачках, а тот, кто письмо печатал, проявил аккуратность, но на деньгах обычно куча следов бывает. И – конверт? Хоть какие-то отпечатки должны же там быть. Например, продавщицы.

– Во-первых, конверты тоже не только поодиночке продают, но и пачками. И через автоматы тоже. То есть первым, кто касается конверта, вполне может оказаться тот, кто его использовал. Купюра, если она недавно из банкомата, тоже может быть практически чистой. Но ты права, что-то с этим письмом странное. Почему похититель проснулся только сейчас? Двое суток пауза! Бессмыслица. Если уж хочешь денег, ты их сразу требуешь. Зачем тебе лишний день, два, три держать у себя ребенка?

– Хочешь сказать, изначально выкуп никто не собирался требовать? Я-то была почти уверена, что дело в каких-то семейных разборках. Но если требуют выкуп, значит, дело в другом.

– Не обязательно. Если это какая-нибудь обиженная дамочка, то ее могли листовки напугать. Но желание насолить тем не менее не пропало. Итого: дай-ка я выкуп потребую. Ну и если прав Молодцов со своей версией о нищих, то же самое. Хотели ребенка в бизнесе использовать, а после листовок это стало опасно. Но денег-то хочется, вот и поменяли планы.

– Иван Сергеич говорит, что по этой линии пока глухо.

– В смысле, господа нищие твердят, что это не их работа?

– Вроде того. Господи, неужели гастролеры?

– Какие гастролеры, Вершина? А письмо?

– Плохо соображаю уже, Лерыч. Трудно не думать о том, что с ребенком.

– Если нищие или кто-то в этом роде, ничего плохого. Ну, может, снотворным подкармливают.

– Тоже, знаешь, не радует. А теперь, получается, только ждать, когда они свои инструкции пришлют. Но пауза эта бессмысленная пугает. Что, если изначально похищение задумывалось как способ давления на Семина – версия обиженной дамочки – а ребенок… погиб. Снотворным перекормили или еще какая-то случайность. И дальше – по принципу «хоть шерсти клок». Потому что гипотетическая обиженная дамочка – не идиотка же, понимает, что ее искать станут. Пока ребенок был жив, можно еще на какие-то эмоциональные мотивы ссылаться, а если он погиб – надо бежать во все лопатки. А на бегство нужны деньги.

– Ты погоди пока пугаться. Что-то в этом письме мне не нравится. Что-то в нем неправильное. Только не пойму – что. За квартирой-то наблюдают?

– Наблюдают. А толку? Если уж в первый раз хватило ума гонцом пацана использовать, то дальше тем более.

Арина хотела было позвонить сразу и Оберсдорфу – вдруг он что-то уже успел? – но телефон ожил сам по себе.

– Федь, давай я тебе вечером позвоню? – ответив, Арина почти пожалела, что не сбросила вызов.

– Арин! – голос брата звенел так, словно он едва сдерживался, чтобы не закричать. – Арина!

– Что случилось? Отец? Мама? Майка?

Майка была далеко, они разговаривали только вчера, но паника, звучавшая в Федькином голосе, захлестнула Арину, закрыла небо, потащила за собой. Как отливная волна, если тебя угораздило в нее попасть, переворачивает, тащит по торчащим из галечника обломкам ракушек, но страшнее ссадин невозможность дышать. Водой нельзя дышать! Она заливает ноздри, на языке горько, горло сводит судорогой…

– Нет… – федькин растерянный голос звучал как будто издалека. – Нет, что ты. С ними все в порядке. Я…

Арина выдохнула. Вдохнула. Нет никакой волны. Все живы и здоровы, с остальным разберемся. Но что могло до такой степени напугать жизнерадостного, почти легкомысленного Федьку?

– Арин, меня задержали, – сообщила трубка почти спокойно.

Прижав трубку к уху, она крепко ухватила собственное запястье второй рукой. Вот так. Нас двое, мы справимся. Подумаешь – волна! Выплывем.

Но – задержали? Драка? ДТП? Водил Федька, несмотря на бесшабашность, очень аккуратно, ни единого штрафа, даже замечаний за грязные номера не получал. Она не успела выдохнуть рвущееся надрывным кашлем «как?», услышав:

– Они наркотики нашли.

И тут она окончательно успокоилась. Ну… почти окончательно.

– Наркотики? Федь, что за бред?

– И я говорю – бред! Но…

– Капитан Чирков, отдел по контролю за незаконным… – внезапно раздалось в ухе. От неожиданности Арина даже отвела телефон, чтобы взглянуть на экран. Нет, все верно – Федька. Значит, про «забрали» – не шутка. – Вы в самом деле следователь? – на удивление дружелюбно поинтересовался незнакомый голос.

– Следователь Вершина… – отрекомендоваться по полной она не успела.

– Арина Марковна? – радостно переспросил неведомый капитан Чирков. – Наслышан, наслышан. Федор Маркович Вершин вам братом приходится?

– Да. Послушайте: Федька и наркотики – это бред какой-то. Я сейчас подъеду. Какое отделение?

– Может, и бред… Подъезжайте в Ленинское РУВД, мы вас тут подождем.

Наверное, надо было вызвонить для подмоги того же Мишкина. Но она не стала. Сперва надо самой разобраться, что происходит. Разобраться. Выгнать из головы мутный горький туман, превращающий в липкое невнятное месиво и мысли, и окружающую действительность.

Господи, во что Федька ухитрился вляпаться, думала она, когда вежливый дежурный провожал ее к кабинету капитана Чиркова.

Тот оказался Арининым ровесником, и от этого почему-то стало легче.

– Присаживайтесь, Арина Марковна, – он гостеприимно выдвинул для нее стул. – Меня зовут Марат Андреевич, можно просто Марат.

– Тогда меня можно просто Арина. Что произошло? – она коротко взглянула на сгорбившегося в углу Федьку.

– Если голые факты, то в ходе осмотра транспортного средства, которым управлял Федор Маркович Вершин, обнаружены…

– Погодите, Марат. На каком основании производился досмотр? Это раз. Где именно и что именно обнаружено? Это два.

Капитан остановил ее жестом. Но вместо объяснений прикусил кулак упертой в стол руки и уставился на Арину долгим непонятным взглядом. Потом взгляд переместился на Федьку, потом опять на нее. Это продолжалось не меньше минуты, потом последовал длинный резкий вздох и Чирков заговорил:

– Ладно. Вы не думайте, что это я потому что он ваша родня, то есть как бы корпоративная солидарность и прочая лояльность. Мне самому тут не все нравится.

– Не все?

– Если честно, ничего мне тут не нравится. Я ж не первый день замужем, и курьеров, и дилеров навидался. И братец ваш… не вписывается. И ведет себя… не так. И вообще…

– Анонимный звонок? – догадалась вдруг Арина.

– Точно. Позвонила женщина. Или девушка, не знаю. Как бы в панике. Меня, говорит, парень подвозил, сперва просто клеился, а потом начал наркоту предлагать – типа чтоб расслабиться, я, говорит, испугалась, попросила подождать и из машины выскочила. Назвала машину, номер, где стоит. Подошли, проверили. Собачка и унюхала.

– То есть Федька вот просто так незнакомой девушке принялся наркоту предлагать?

– Это первая закавыка. На идиота ваш братец не похож.

– Ну спасибо, – сердито буркнула Арина.

– Не за что. Анонимный звонок, сами понимаете, тоже палка о двух концах.

– Очень на подставу похоже.

– Вот именно, – согласился Чирков. – Знаете, где пакет был?

Она догадалась почти мгновенно:

– Неужели в кармане?

– Точно. Не под сиденьем, не в багажнике. В кармане. Потому собачка сразу стойку и сделала. А братец ваш вместо объяснения рассказывает дикую историю про какого-то попугая.

– Ну так был же попугай! Здоровенный такой, разноцветный, клювом все щелкал. Ну и клетка соответствующая. Она потому и на заднее сиденье села.

– Кто – клетка? – фыркнула Арина.

– Да не клетка, а девушка! Я из «Шестой колонны» ехал, ну как всегда, я там почти каждый день появляюсь. А она голосовала. Машины останавливались, но у нее же клетка эта, и, видать, все отказывались. Мне ее жалко стало. Садитесь, говорю, вам куда? Она говорит, на Магистральную, к тетке, это ее попугай, а у меня жил, потому что тетке приспичило в Египте отдохнуть. В самое начало Магистральной, недалеко, в общем. Говорит, я и пешком бы дошла, да туфли новые, тяжело. Довез, она, говорит, подождите меня, пожалуйста, я бегом! Ну я раз уж впрягся, чего теперь, сказал, подожду.

– Симпатичная хоть? – ехидно спросила Арина. – Девушка с попугаем.

– Ну симпатичная, но я ж не потому! Да даже если б и потому! Что мне, нельзя познакомиться?

– Можно, можно, – с усмешкой вмешался капитан. – Значит, ждешь ты свою кралю…

– Ну да, и тут ко мне инспектор подходит: чего стоим, кого ждем. Девушку, говорю, жду, а что, нельзя? Он говорит можно, но не уходит. Документы посмотрел, выйдите, говорит, из машины, багажник откройте. Я открыл, а тут еще один подошел. С собакой. И та на меня сразу. Ну и… вот.

– Попугай, значит? – хмыкнул Чирков. – Жирафа не было?

– Жирафа не было, – буркнул Федька. – Думаете, я вру, что ли? Уж выдумать-то я и получше мог бы!

– Да уж. Выдумать можно и получше, – согласился капитан.

– А камер там поблизости нет? – спросила Арина.

Тот покачал головой:

– Поблизости – нет.

– Так у меня же видеорегистратор включен был! – Федька аж со стула подскочил. – Посмотрите!

Девушка с клеткой на записи была. Точнее – появилась в поле зрения регистратора ненадолго, почти мельком.

– Если это подстава, – задумчиво проговорил Чирков, – то у кого-то на тебя, господин Федор Вершин, очень большой зуб, кто-то хорошо постарался. Так-то все больше в попытках изнасилования обвиняют, дешево и сердито, а тут, вишь ты, и на порошочек не пожалели потратиться… Ты ее точно не знаешь?

– Никогда раньше не видел. Сказал бы уже.

– Ну, попросить какую-нибудь подружку помочь – это не трудно. Парень ты симпатичный, а ревнивые обиженные дамочки еще и не на такое способны.

И этот про обиженных дамочек! Но Арина не могла не согласиться: версия мести – первое, что при рассмотрении подобной инсценировки приходит в голову.

– Федь, у тебя в последнее время истеричных барышень не было?

– У меня уже сто лет вообще никого не было. Помнишь, я на курсы ездил? Вот там была одна. Но она в другом городе живет, мы созваниваемся, но пока… так. И она спокойная. Мне, знаешь, Инессы на всю оставшуюся жизнь хватило.

– Инесса, – пояснила Арина терпеливо слушавшему капитану, – это бывшая Федькина супруга. Вся в духовных исканиях. Майке два месяца было, когда она в своих исканиях свалила не то на Алтай, не то вовсе в Индию. И больше не появлялась, за что ей великое спасибо.

– Ребенка, что ли, бросила?

– Не бросила, а оставила отцу на воспитание. Упаси бог от такой мамаши.

Капитан оглядел Федьку почти уважительно:

– Так, может, она разочаровалась в… духовности и решила ребенка вернуть?

– Без звонка, без письма, без ничего? – усомнилась Арина. – Вот прямо сразу принялась шатать бывшему мужу репутацию?

– Данные ее мне запишите на всякий случай, – распорядился Чирков и, получив просимое, задумчиво уставился на Аринины каракули.

Она решила зайти с другой стороны – следователь она или кто?

– Марат, я смотрю, у него пальцы черные.

– Ну так откатали сразу. Как положено. Сами, небось, знаете, эту краску не вдруг отмоешь.

– Да это понятно. Пакет, что у него из кармана изъяли, тоже обработали? На пальцы то есть.

Капитан поглядел на нее, что в глазах его Арина отчетливо прочитала «ну наконец-то!»

– Вот тут-то и главная закавыка, – усмехнулся он.

– Неужели чисто?

– Не совсем. Пальчики на пакете – будем пока говорить «с неизвестным порошком», хотя чего там неизвестного – так вот, пальчики на нем имеются, по крайней мере частичные.

– Лето же. Человек в перчатках – явление редкое, – она тут же вспомнила письмо о выкупе и зверевские объяснения о том, как можно обойтись без перчаток, но следов не оставить. Но либо девица с попугаем этого способа не знала, либо способ не такой уж надежный. Зато Чирков, похоже, подумал именно об этом:

– Это да, перчатки в нынешнюю погоду сразу вызывают подозрение, хотя есть варианты и без них обойтись. Но нам главное, что братец ваш тоже с голыми руками. А его пальцев на пакете нет. И это, знаете ли, не то чтобы странно, а как-то вовсе невероятно.

– Ну да. Если пакет обнаружился у него в кармане…

– Вот-вот. Трудно представить, чтобы человек положил что-то в собственный карман, не оставив на этом предмете своих отпечатков, хотя бы частичных.

– Так я же говорю… – Федька в очередной раз попытался вклиниться в разговор.

– Ты помолчи пока, с тобой все ясно, – бросил Чирков, даже не взглянув на него. – Потому что еще труднее представить, чтобы кто-то кому-то сунул что-то в карман, а тот даже не заметил.

– Ну почему же, – возразила Арина. – Если девица сидела сзади, просунуть руку обочь водительского сиденья, и вот они, брючные карманы. Вот если б ты, Феденька. был в джинсах, ничего бы и не было, в джинсы не больно-то что-нибудь подсунешь. Хотя…

– Вот именно – хотя, – засмеялся капитан. – Подбросила бы под сиденье. Или между сиденьями.

– Но, согласитесь, это выглядело бы не столь убедительно.

– И это возвращает нас к началу: кому такая комбинация понадобилась? Ибо лично я могу только порадоваться, что к нашему отделу все это отношения не имеет. Держи, – он бросил Федьке ключи от машины.

– Что, можно идти? – неуверенно переспросил тот.

– Можно-можно, спаситель несчастных девиц. Но на твоем месте я бы подумал: кто мог на тебя зло затаить, – растерянное выражение федькиного лица заставило Чиркова на мгновение задуматься. Федька, воспользовавшись паузой, выскользнул в коридор. – Или, Арина, целились не в него, а в вас? Возможно такое?

Она моментально вспомнила «сразу не сдохнешь», но не рассказывать же милейшему капитану Чиркову о нападениях – и на нее саму, и на Дениса? Пожала плечами:

– Марат, я следователь. Так что все возможно. Но в данный момент я – очень растерянный следователь. И, что хуже, очень загруженный. Недосуг сейчас со всем этим цирком разбираться. Да и не знаю, с какого бока начинать. Кстати! Вы с итогами задержания что делать собираетесь?

– Так нет итогов. Информация не подтвердилась, у нас такое часто бывает.

– А… отпечатки с криминального пакета?

Вместо ответа Чирков сдернул с громоздящейся на правом углу стола неровной стопки прозрачный файл с несколькими характерными бланками внутри.

– Забирайте.

– Спасибо, Марат, – улыбнулась она, поднимаясь со стула.

– Не за что, – ухмыльнулся он. – Мне работы меньше. А начать, кстати, вы можете с попугая. Попугай-то был. Он ведь не самозародился в нужный момент в нужном месте. И после не растворился в воздухе. Вряд ли таких птичек в городе сотни.

– Значит, владельцы, зоомагазины… – забормотала Арина, уже взявшись за ручку двери.

– Живые уголки, – уже в спину ей подсказал Чирков.

– Я думала, их уже не осталось.

– В школах не знаю, а в крупных торговых центрах наличествуют, сам видел. В некоторых, по крайней мере.

– Спасибо, Марат, – повторила она, улыбаясь и зарывая за собой дверь.

Федька ждал ее внизу:

– Что бы я без тебя делал, сестренка?

– Брось. Этот Марат совершенно вменяемый. Не стал бы он тебя мурыжить, помариновал бы немного и выпиннул. Если твоих пальцев на пакете с наркотиком нет, это явная подстава. Недоработала твоя девица.

– Да не моя она!

– Цыц! Езжай домой и не отсвечивай.

– А ты?

– А я прогуляюсь.

* * *

Итак. Что мы имеем?

Одно теперь ясно: все-таки девица. Размытые записи с больничных камер слежения и еще более размытые собственные воспоминания однозначного ответа на этот вопрос не давали. Но вряд ли Федька мог принять за девушку замаскированного парня. В ноябре еще куда ни шло, но сейчас, посреди лета? Нет.

Правда, тот же капитан Чирков очень верно заметил: совсем несложно подключить к «операции «Месть» подругу. И, как бы там ни было, а подруга – это какая-никакая, а ниточка. Значит, ищем девушку. Девушку, о которой ничего не известно.

Кроме отпечатков на пакете, напомнила Арина сама себе и сама же себя одернула: толку-то с этих отпечатков, если их в системе нет? И девица-то упертая, правильно Чирков заметил: не пожалела потратиться. Траты, конечно, не так чтоб сильно велики, но все же и не вовсе копеечные.

Одноразовый телефон. Пакет с наркотой. Клетка с попугаем.

Скорее всего, клетка – повод попасть в Федькину машину. И превосходный способ отвлечь внимание от себя самой. Причем вряд ли девица, которую жалостливый братец согласился подвезти, была в самом деле хозяйкой птицы. Попугаев – таких броских и крупных – в городе точно не тысячи, даже не сотни, отыскать нужную несложно. Истинная владелица не стала бы так рисковать.

Но попугай-то был! Где девица его взяла и куда потом дела?

Остановись, Арина! Федьку отпустили? Отпустили. И даже протоколов не осталось. Ну так займись уже первоочередным – поисками маленького Саши Семина. Выкинь из головы все лишнее. Не думай о зеленой обезьяне. Точнее, о попугае. Но как тут не думать, если чертова птица так и мелькает перед глазами?

Что, если вся история с Федькой – способ отвлечь Арину от похищения? Или только от одного из похищений?

До Пионерского парка оставалось всего четыре квартала, и Арина решила еще раз взглянуть на место преступления. Или все-таки происшествия? Элина свекровь – штучка та еще. На здоровье, если верить ее медкарте, не жалуется, так что жуткую версию потенциального родственного донора можно исключить. Однако невестку терпеть не может. Похищение – попытка выставить Элю плохой матерью и, соответственно, женой? Возможно.

Осматривать еще раз ту самую аллею особого смысла не было, все что можно было, чуть не с микроскопом исследовали. Но вдруг?

Две неуловимо похожие друг на друга старушки – хотя одна была облачена в аккуратный льняной брючный костюм, дополненный маленькой соломенной шляпкой, а другая щеголяла пестрой гавайкой поверх ярко-бирюзовых бриджей и оранжевой бейсболкой – сидели на той же лавочке, что и позавчера. Не прерывая тихой беседы, они окинули Арину молниеносными, но внимательными взглядами. Идеальные бы свидетельницы были, вздохнула она. Если бы не возраст и сопутствующее «глаза уже не те». Хоть и говорят, что с возрастом развивается, как правило, дальнозоркость, но увы: прохожих старушки воспринимали как цветные силуэты. За вчерашней трагедией они наблюдали пристально, но – в меру возможностей. И похитительницу описали так же, как Эля: темная юбка (возможно, в цветочек), просторная футболка с длинными рукавами, на голове что-то вроде панамы, на плече – яркая клетчатая сумка. На ногах, вероятно, балетки. Или теннисные туфли. Светлые. Упомянутых Шиловой полосок внизу «божьи одуванчики» не заметили. Беседовали с ними порознь, да они и не возражали, покивав «мы понимаем, так и надо!» – но описания были сходны, и обе настаивали, что похитительница была, безусловно, женщиной:

– Ноги, правда, великоваты, но у нынешних и тридцать девятый не редкость, – с некоторым осуждением констатировала та, что предпочитала классический стиль одежды. – Только походку-то не скроешь.

Замечание про походку было дельным, это Арина знала на собственном следственном опыте. Хорошие старушки, так жаль, что не дальнозоркие. Но обе упомянули еще одну деталь, которую не заметил больше никто, даже Эля: коляску похитительница не задела случайно, а толкнула сознательно. Это, безусловно, было важно, хотя в поисках мальчика помочь вряд ли могло.

– Добрый вечер, – движимая надеждой, которую и сама считала бессмысленной, Арина остановилась возле седых подружек.

– Добрый вечер, – ответили они почти в унисон и так же синхронно улыбнулись. – Арина… Марковна, так?

– Так. Вы, может, что-то еще вспомнили?

Головами они качали тоже синхронно, с явным сожалением.

Больше никого в вечерней аллее не было. Ни одного скейтиста, ни единой коляски.

Только через три лавочки от старушек, немного дальше вчерашнего места происшествия на границе коричневой от ольховых и березовых сережек обочины сидящая на корточках девица что-то делала на дорожке, как будто ковыряла ее. Темные кудри падали ей на лицо, мешали, она отбрасывала их нетерпеливо, почти с досадой. Подойдя поближе, Арина остановилась, приглядываясь: да, точно, не показалось, девица копается не в земле, а в асфальте. Не обновляли его уже очень давно, так что покрытие местами потрескалось, кое-где и вовсе выкрошилось, а кое-где асфальтовые обломки лежали своего рода мозаикой. Некоторые ее элементы держались плотно, другие шатались.

Один из таких кусков, вынутый из своего гнезда, лежал прямо перед «археологиней».

Покопавшись еще немного, она положила кусок на место, обернулась, словно изучая окаймлявшие аллею стволы берез, рябин, тополиного подроста и лещины, встала, сделала несколько шагов, то оглядываясь на деревья, то всматриваясь в трещины и бугры дорожки. И наконец остановилась, присела на корточки, потрогала еще один кусок асфальтовой «мозаики», пошатала, поддела каким-то инструментом – Арине со своего места было не разобрать, что это такое, и она приблизилась еще на пару-тройку метров.

Девица, вздрогнув, вдруг обернулась, вскочила…

– Да что ж вы так пугаетесь? – улыбнулась Арина, в считанные секунды преодолев разделявшее их расстояние. – Я ж не бандит какой-нибудь. Совсем наоборот.

– Я ничего не знаю! Не трогайте меня!

– Разве я вас трогаю? – Арина изобразила удивление. Да и изображать-то не пришлось: реплика «я ничего не знаю» звучала не слишком обыкновенно. На Арине же не написано, что она следователь? Просто девушка, каких тысячи, подошла к другой девушке в парке. А та вдруг – я ничего не знаю. Да еще испугалась, словно перед ней дракон огнедышащий. – Я просто поговорить хотела.

– Я не могу! Вы не имеете права меня задерживать! Мне надо идти! Я опаздываю!

Не имеете права меня задерживать – это еще интереснее. Главное, ни с того ни с сего и здрасьте, задерживать. Это, воля ваша, что-то из серии «знает кошка, чье мясо съела» и «на воре шапка горит». Правда, совершенно невозможно представить, что эта красотка имеет отношение к похищению. Уж больно пуглива. Эдакая трепетная лань. Хотя для лани чересчур фигуристая. Таким на каждом углу вслед свистят – хороша Маша, да не наша. Глаза большие, яркие, брови над ними – как крылья, рот сочный без всякой помады. Только глаз и не разглядишь, так и смотрит в землю. И плечи горбит, как будто красивая грудь – это что-то стыдное, надо прятать. И вообще прикидывается серой мышкой. Или не прикидывается? Но что-то она знает, безусловно. Арина усмехнулась:

– Кто ж вас собирается задерживать? Однако ж минуту назад вы никуда не торопились.

– Я ничего плохого не делала!

– Кто ж говорит, что вы делали что-то плохое. А что именно делали-то? Ну не мнитесь, я же видела.

– Тогда зачем спрашиваете?

Логично.

Асфальтовый обломок, над ковырянием которого Арина ее застала, стоял торчком, обнажив коричнево-белесую ямку. Подумав лишь мгновение, Арина ковырнула соседний кусок. Здесь ямка была поглубже, и в самой ее серединке сквозь земляную и асфальтовую крошку просвечивало колечко. Маленькое, на первый взгляд простенькое, но удивительно изящное: тоненькие «лапки» обхватывали голубоватый камешек так нежно, словно его не вставили в гнездо, словно он сам оттуда каким-то чудесным образом вырос. Похоже на белое золото и, возможно, сапфир, подумала Арина. Надо было доставать перчатки и пакет для вещдоков, но перепуганная красотка того и гляди хлопнется в обморок. Или бежать бросится, что ничуть не лучше. Так что Арина попросту вытащила находку из ее подземного убежища и спросила негромко:

– Элино?

– Вы… вы меня арестуете? – едва слышно пролепетала девица.

– Ну… – задумчиво протянула Арина. – Заявления о краже кольца хозяйка не подавала, так что задерживать вас у меня нет оснований… пока, – слегка подчеркнув «пока», она подавила смешок, поскольку древо юридических возможностей ветвилось густо, как крапива после ливня. Будь девица чуть умнее и чуть сдержаннее, имеет полное право заявить, что и кольцо, и ямку в асфальте видит впервые в жизни, а если там, паче чаяния, ее следы обнаружатся, так магическое слово «одолжила» или «брала посмотреть» никто не отменял. – Зачем вы его закопали?

– Элька всегда тут с Леликом гуляет. Гуляла. А мне колдунья сказала. Надо, чтобы она по своему обручальному кольцу собственными ногами прошла. Но обручальное ж у нее на пальце всегда. А это вроде как тоже обручальное, Гера ей подарил, когда предложение делал, она нам хвасталась.

Колдунья, значит. Ну, спасибо, хоть иголки в восковую куклу втыкать не велела. Или, может, иголки нынче не в моде? И, раз «гуляет» тут же исправила на «гуляла», значит, про похищение в курсе. Впрочем, об этом много кому известно, так что о преступной осведомленности тут речи нет. Пока – нет.

– Нам – это кому?

– Ну нам, девчонкам. Мы с ней в одном классе учились, и сейчас иногда встречаемся. Ну… поболтать и вообще.

Оттеснив красотку к ближайшей лавочке, Арина слегка ее подтолкнула – и та послушно примостилась на краешке – и усевшись рядом, спросила:

– Вы кто? Представьтесь, пожалуйста.

– Я Аля. То есть Наталья Борисовна Ахметова.

– Так Аля или Наталья?

– По паспорту Наталья, вот, – к полному Арининому изумлению, девушка вытащила из сумочки коричневую кожаную книжицу – паспорт. – Аля – это меня Гера называет. Называл то есть. Ему почему-то ни Наташа, ни Тата не нравится.

– Гера? Георгий Семин?

– Да. Мы с ним… ну то есть сейчас уже нет, но…

Арина поглядела, как она сидит: спина прямая, испачканные в земле ладошки сложены на сомкнутых коленях.

– Наталья Борисовна, вы – учительница? – она спросила и сама себя мысленно одернула: ну какая, к лешему, учительница? У тех, даже самых незаметных, профессиональная властность то и дело прорезается. Официантка? Нет. Секретарша? Студентка?

– Воспитательница. В младшей группе. А… что?

– Нет-нет, ничего, – Арина помотала головой, но подумала, что воспитательница, да еще в младшей группе – это может быть важно. Хотя может и не быть. Поди пойми, что – случайно, а что значимо. – Значит, вы состояли с Герой в… близких отношениях, но сейчас эти отношения прекратились, так?

– Да.

– Давно?

– Зимой.

– Зимой… Декабрь – это зима, и март по сути тоже зима. Когда именно вы расстались?

– Он меня с Днем Валентина не поздравил. Даже смски не прислал! Я ждала, ждала, потом сама позвонила. И… заплакала, а он, – она шмыгнула носом, – трубку бросил. Только через неделю позвонил!

– И вы до сих пор горюете? Злитесь на него, да? И еще больше – на его жену, так? – Арина кивнула в сторону «раскопок».

– Ну… – девушка замялась, но вдруг как будто вспыхнула. – Что? Вы думаете – это я? Что я – Лелика… Да я бы никогда! И зачем?

– Ну как же? Вы Геру любили, надеялись, что он уйдет от жены…

Аля-Наташа, прикусив губу, помотала головой:

– Только в самом начале.

– Кольцо-то вы совсем недавно закапывали. Это ведь, насколько я понимаю, вроде отворота, да? Чтобы семью расколоть.

– Я… я не знаю. Я как будто с ума сошла. Эля хорошая, но если Гера… со мной был, значит, Эля для него не очень-то и важна, правда? Он сына очень любит, и я думала – если у меня будет маленький, может быть… Он ведь никогда ни о каком предохранении не заботился, вроде это у женщины об этом должна голова болеть, ну, о последствиях. Потом, после Валентинова дня, он несколько раз еще приходил, но все уже было… не так… И я уже просто хотела маленького. Чтоб от него, понимаете?

Все это было, конечно, любопытно и даже почти трогательно, однако кольцо, по словам Эли, пропало относительно недавно. С другой стороны, эта Аля-Наташа с Элей приятельствует, то есть в дом, скорее всего, вхожа – бывшая одноклассница как-никак.

– Когда вы украли Элино кольцо?

На слове «украла» девушка вздрогнула, как от удара, но, быстро вздохнув, заговорила почти спокойно:

– Я к ним пришла. Я думала, Гера дома один, а там Эля. А он сразу ушел – как будто видеть меня не может. Ну то есть фыркнул так насмешливо: вы тут, девочки, пошушукайтесь о своем, не буду мешать. У меня прямо сердце оборвалось. Я когда к колдунье ходила, я ведь ничего такого не думала, не планировала, а тут как будто кольнуло что-то.

– Понятно. Колдунья рассказала вам про манипуляции с обручальным кольцом, но вы еще надеялись, а тут поняли, что все, поезд ушел. Улучили момент и стянули вот это вот колечко. Так?

Девушка кивнула. Арина помолчала, недоумевая: чем же он их всех берет? Наверняка у этой Али-Наташи нет недостатка в поклонниках. А она запала на Семина, который… у которого… Внешность – ладно, не страшилище – и довольно, но где там харизма, где обаяние? Что в нем такого, чтоб вот так – убиваться. А ведь убивается, словно расставание с Герой – все, конец жизни.

– Это ужас какой-то, зачем я это сделала? Ведь если Лелик… если его не найдут, Гера с Элей не останется. Значит, все сработало, да? Но я не хочу – так! Лучше я старой девой останусь! – она повсхлипывала еще немного, и вдруг улыбнулась. – Только у меня вместо кошек – попугай.

– Попугай? Какой попугай?

– Сине-желтый ара. Знаете, яркий такой, очень веселый.

И тут попугай, да что же это такое! Вот и разбирайся тут, где случайное совпадение, а где… не очень. Но Аля-Наташа была явно не той, кого зафиксировал Федькин регистратор. Арина вздохнула:

– Положим, до старой девы вам еще о-очень далеко. Вы в зеркало-то на себя смотрите?

– Ну… – девушка слабо, едва заметно улыбнулась.

Наконец-то ожила!

– Наталья Борисовна, а вы не задумывались: когда Гера к вам, ну, скажем, охладел, быть может, дело не в Эле, может, у него еще кто-то появился? Может, вы видели или слышали?

По лицу девушки пробежала тень:

– Дина ее зовут, я… слышала. Красивая такая. Я их видела недавно. Но… Гера сына так любит, а она детей терпеть не может, значит, он с ней ненадолго.

– Детей терпеть не может? Вот как? Вы ее знаете?

– Н-нет. Они в кафе сидели, я видела, смеялись оба, а от соседнего столика малыш подбежал, она от него, как от таракана, шарахнулась. Как будто испугалась. И лицо такое сразу стало… ужасное.

Дина, значит. Ну что ж, и то хлеб.

– Посмотрите, вам эта женщина не знакома? – Арина предъявила и снимок Зинаиды, и кусочек видео с камеры наблюдения у паркового входа.

– Это… она? Похожа на кого-то вроде. Нет, не помню.

– Если вспомните, позвоните мне, хорошо?

Уже подходя к дому, Арина достала телефон, даже вытащила из «последних контактов» нужный, но так и не нажала «вызвать». Время было еще не слишком позднее, да и Левушка – ярый полуночник. Но после давешнего разговора с Лерычем обращаться к Оберсдорфу было попросту страшно: что, если и он ничего из этого проклятого письма не выжмет? Нет, лучше уж завтра с утра ему позвонить. Или даже зайти. Утро вечера мудренее. Может, завтра череда «пустышек» прервется? Ведь будет уже другой день?

День пятый

Оберсдорф, как обычно, возлежал в почти до предела откинутом кресле, засунув одну ногу между столешницей и левой тумбой, перекинув через нее вторую и слегка покачивая массивным «армейским» ботинком. Наверняка что-то нашел! Иначе сидел бы не развалясь, а скрючившись, и длинные пальцы не подергивали бы мочку вытянутого, как у эльфов, уха, а летали с мышки на клавиатуру и обратно.

– Левушка! – радостно воскликнула Арина. – Я так и знала, что у тебя для меня что-то хорошее есть! Иду мимо, думаю: дай загляну, наверняка Левушка по этому проклятому письму уже все что можно и что нельзя, определил. Да?

Сквозь самодовольство на Левушкином лице проступило раздраженное «кой черт тебя принес»:

– Я тебе кто? Ясновидящий? Что ты услышать хотела? Документ изготовлен на черно-белом лазерном принтере с довольно старым картриджем. Если найдешь подозрительный принтер, думаю, можно будет его идентифицировать.

– Погоди… Как – если найдешь? А разве… Говорят же, у принтеров есть что-то вроде встроенной подписи…

– Ты про знаменитые желтые точки? Ну есть. Но, во-первых, не у всех, хотя у ведущих производителей – да, имеется такая фишка, там и серийный номер, и время, и много чего еще фиксируется. Но – у цветных. У черно-белых, увы, такая опция отсутствует.

– То есть определить, какой это принтер, невозможно?

– Только если дашь что-то для сравнения. И то скорее картридж, чем собственно принтер.

– Ну прости, – вздохнув, она отступила в коридор. Ясен пень, Оберсдорф злится, кому приятно, когда что-то не получается, пусть даже по независящим от тебя самого причинам. Эдакий удар по профессиональному самолюбию! Как там было у Хайнлайна? Если я скажу шефу, что не могла добраться до места из-за перекрытой границы, он мне просто не поверит. Зачем приперлась, в самом-то деле? Могла догадаться, что если бы результаты были, он уже позвонил бы! Испортила хорошему человеку настроение, трижды балда!

Дверь Левушкиного кабинета уже почти закрылась, когда изнутри донеслось:

– Постой! Вершина, ходь назад!

Арина робко вернулась, скромно остановившись сразу за дверью.

– Да сядь ты уже! – скомандовал Оберсдорф, похлопав левой ладонью по соседнему креслу.

Она села.

– Сбила ты меня. Ну правда же, не могу я этот принтер чертов определить!

– Да я разве…

– У меня для тебя кое-что другое имеется. Внимаешь?

– С трепетом.

– Так вот. К вопросу о локализации телефонов. Я тут посидел, посмотрел на передвижения мужа.

– В смысле его телефона?

– Ну да. Ясно, что телефон можно с собой не таскать, но… – в Левушкином голосе явственно слышалась обида.

– Левушка, не сердись. Я ж не придираюсь, что информация не стопроцентная. Лучше хоть какая-то, чем вовсе никакой. Тем более, раз ты про это говоришь, значит, что-то любопытное нарыл.

– Может быть. Если ты забудешь ненадолго про УПК… Потому что если действовать официально, ты мне напишешь распоряжение, я, соответственно, обращусь к представителям мобильного оператора, они ответят, что давайте постановление суда, ты пойдешь за разрешением…

– Левушка, про «официально» я тебе сама могу рассказать. Считай, я вообще не в курсе процессуальных норм. Опера вон тоже добывают инфу, не особо на УПК оглядываясь. А после начинается – нам надо реализоваться, Вершина, давай, оформляй, как положено. Это нормально.

– Ну я я тебе что, не опер, что ли? Имею право на сбор оперативных данных. Мишкин с коллегами живых свидетелей трясет, а я электронику. Какая разница?

– Тоже верно. Так что там интересное с передвижениями господина Семина?

– Ну… не то чтобы именно с передвижениями. Господин этот в последнее время не однажды звонил на некий номер. И с этого номера ему тоже звонили. Не то чтобы очень часто, но… регулярно.

– Поэтому ты меня просил об УПК забыть? Мы ж не изымали телефон мужа, с какой стати? И кто тебе историю его контактов вот так запросто выдал, тоже вопрос интересный. Нет-нет, я, заметь, этот вопрос не задавала.

– Умница. Лучше тебе этого не знать. Они, видишь ли, не только перезванивались. Телефон этот несколько раз рядом с семинским засветился. В одной соте то есть. И я глянул, нет ли там где камер поблизости.

– И? – она даже кулаки стиснула от нетерпения.

– Баранки гну! – на его вытянутую физиономию вернулась довольная ухмылка. – На вот, сама гляди! Хороша, а?

Блондинка на мониторе была настолько хороша, что Арина не сразу поняла, что перед ней стоп-кадр с камеры наблюдения. Ясно было, что Оберсдорф выбирал кадр получше, но этот вполне можно было принять за портретную съемку. Пышная грива пепельно-русых волос мягкими волнами обрамляла смугловатое лицо, широко расставленные зеленые глаза сияли, полные вишневые губы слегка улыбались, открывая безупречные зубы. Ноги под узкой юбкой были тоже… безупречны. Даже в обычном для камер наблюдения ракурсе «немного сверху», они выглядели длинными. И это при том, что туфли были отнюдь не на шпильках, на аккуратном каблучке не более двух дюймов. Строгий костюм в тон помаде смотрелся сексуальнее «эротического» белья. Бомба, как есть бомба! Леди ин ред, чтоб ее!

Элиного мужа за столиком открытого кафе, к которому «бомба» только что, видимо, подошла, Арина сперва даже не заметила.

Оберсдорф щелкнул мышкой, и картинка задвигалась: Семин, приветственно улыбаясь, приподнялся с плетеного креслица, леди в красном плавно опустилась на соседнее. Еще один щелчок – картинка опять застыла.

– Нежностей между ними я не наблюдал, – сообщил Оберсдорф, – но надо ж быть полными идиотами, чтоб перед камерами миловаться. Но консенсус у этой парочки, как мне кажется, полный. Если досмотреть это милое видео, наши голубки после недолгой беседы сядут в семинский «БМВ» и уедут. И это их обычный протокол. Встречаются, потом куда-то уезжают.

– Кто она?

– Дина Сергеевна Шестопал. Больше пока не успел, извини, я ее только что нарыл, чем девушка дышит-занимается потом, если тебе интересно, раскопаю. Только адрес. Квартирка у нее на Покровке.

– Бывшая Советская?

– Бывшая Советская, бывшая Губернаторская, далее со всеми остановками.

– Ничего себе! – охнула Арина.

Неужели это и есть ненавидящая детей Дина, о которой упоминала Аля-Наташа? Сколько у Семина знакомых девушек по имени Дина? Но адресок-то у нее непростой, ох, какой непростой. Бывшая Советская проходила через самый что ни на есть исторический центр города, и жилых домов там почти не осталось – кроме тех, что прошли некую «реконструкцию», цены после которой взлетели чуть не до небес, еще не достигая московских, но приближаясь к ним почти вплотную.

– А еще какие-нибудь Дины в его контактах есть?

– Вроде не попадались. А что, есть варианты?

– Не знаю, Левушка. Просто мне вчера про некую Дину из числа семинских знакомых говорили.

– Ну что, исследовать эту дамочку? – ухмыльнулся тот.

– Конечно!

– Тогда вали отсюда, у меня еще работы вагон, это-то я так пока, на общественных началах…

– Уже ушла! Звони, как что-то появится.

Завернув за угол коридора, она словно на стену наткнулась.

– Какие люди! – воскликнул схвативший ее в охапку Зверев. – А я тебе звонить как раз собирался. Или тебя тот конверт с требованием выкупа уже не интересует?

– Ты же сказал, что там практически чисто, одни ошметки. Даже объяснил, как такое возможно.

– Ну объяснил. Но! – Лерыч воздел указательный палец. – Дотошность и тщательность – наше все. И второе наше все: не бывает злодеев, которые не совершают ошибок.

– Лерыч, не томи!

– Нашлось два подходящих неполных отпечатка. Один на бумаге, другой на тысячной.

– Но…

– Вершина, я же сказал, что первое наше все – это тщательность и дотошность. Поиск по неполным данным – это, скажу я тебе, тот еще геморрой.

– Неужели нашел соответствие?

– Держи установочные, – он церемонно, с поклоном, протянул ей лист, кажется, еще теплый после принтера. – Синицын Вячеслав Сергеевич, двадцати четырех годков от роду, Яблоневый бульвар, семнадцать. Живет один, ну, тут у меня все отражено.

– И чего ж тянул?

– Это ты тянешь, а я этого типа только что выловил. Так что давай вперед.

* * *

Яблоневый бульвар представлял собой натыканные так и эдак плоские, от двух до четырех подъездов, бетонные девяти– и двенадцатиэтажки. Дом, где проживал «объект», располагался в трех дворах от семинского.

– Даккин? – хмыкнул Мишкин, прищурившись на свежепокрашенную подъездную дверь. – Он из Прибалтики, что ли?

Арина, пристроившись рядом на выпирающем из земли бетонном обруче канализационного колодца, мотнула головой:

– Ник у него такой в сети. Dark King, – она произнесла это как можно отчетливее. – Темный король, видишь ли. А так-то он Синицын. Вячеслав Сергеевич, бабка его тут была прописана с момента постройки микрорайона. А если бы из Прибалтики, то что?

– Да ничего. Хоть из Зимбабве. Почему группу захвата не попросила?

– Побоялась. Напугаем – кто знает, на что он способен. Он, знаешь, тот еще тип. Хотя на первый взгляд – обычный бездельник с космическим самомнением. Серьезного-то за ним вроде ничего нет. Несколько раз на митингах и в пикетах задерживали, пару раз с наркотой прихватывали, но по мелочи.

– Курьер?

– Нет, для личного употребления, и не так чтобы всерьез: травка, таблетки для расширения сознания.

– Лиха беда начало.

– Это да. Но пока так.

– На какие ж средства он живет?

– Квартиру сдает, что от матери осталась.

– А сам где?

– А сам тут, в бабушкиной, та еще до матери умерла. Но денег ему, конечно, хочется больше. Работает менеджером по маркетингу, что ли, в какой-то мутной конторке. И сам… мутноватый. Левушка, пока я тебя дожидалась, еще и по соцсетям его подсветил, там, не считая жалоб на «эту проклятую страну, где думающему человеку дышать нечем», сплошные черные мессы и прочая сатанистская жуть. Вот, сам смотри, – она подсунула Стасу смартфон с открытой страницей.

Молнии, черепа, пентаграммы, обезглавленные тела. Человеческих не было, но от этого становилось как будто еще хуже. К некоторым постам прикреплялись видео. Арина запустила один из роликов. Стас смотрел молча, не морщась, но она заметила, как правый кулак опера непроизвольно сжался:

– Гадость какая! – скривился он, досмотрев. – Полный псих. Собаку жалко.

– У некоторых это считается круто. Неуютно мне как-то. Почему он ждал двое суток?

– Но письмо-то с требованием выкупа он прислал?

– Что вовсе не означает, что пацан еще жив, – возразила Арина. – Остается только надеяться.

– Как хочешь, но что-то тут не вяжется, – заметил Стас, полистав страницы. – Похищение очень дотошно было спланировано, а у этого чувака явно чердак с дырой.

– Дырявая крыша еще не означает, что он тупой. Вся эта чернуха в интернете может быть чисто напоказ, но если жестокость глубинная, это тоже не свидетельство отсутствия мозгов. Многие психопаты интеллектуально очень даже развиты.

– А тетка-похитительница? Мать? Ах да, ты же сказала, что мать у него умерла. Тетка?

– Насчет теток и другой родни неясно. Да и не тот типаж, чтоб семейные связи поддерживать. Может, подружка.

– Да ладно! Ему двадцать четыре, а той дамочке, по описаниям, на десятку больше. Мышь бледная.

– Притвориться никакущей серой молью, в том числе старше собственного возраста, несложно.

– Ладно, – согласился Мишкин. – Пойдем, что ли? Дверь ломать не будем?

– Ты чего, совсем? Чем это от группы захвата отличается? Сам откроет. Надеюсь.

Дверь оказалась самая обыкновенная. Железная, темно-коричневая, посередине глазок. Утопленный в стену звонок тоже темный. Арина, встав сбоку, чтобы не попасть в поле зрения глазка, нажала на темную, едва видимую кнопку – внутри раздался веселый трезвон. Она нажала еще раз. И еще, почти без паузы. Потом принялась колотить в саму дверь, сопровождая гулкие буханья истеричными, почти визгливыми воплями:

– Открывай давай! Открывай, ты, урод! Затопил меня, паскуда! Чего прячешься? Ща техник придет, мы твои ворота живо взломаем!

Опять нажала на кнопку и, не отрывая от нее пальца, забарабанила левой рукой в коричневое железо:

– Быстро открывай!

За дребезгом звонка и буханьем двери она едва расслышала слабый скрежет замка.

Сработало! Трюк «гневная соседка снизу» стар почти как этот мир, но сработал же! Но внутри что-то отвратительно екнуло: слишком легко. Если ребенок здесь, почему парень так легко впускает в квартиру посторонних? С другой стороны, быстро успокоила она сама себя, почему бы и нет? Если мальчик просто спит где-то в уголке. А соседка – ну что соседка?

Спит в уголке… Как надо спать, чтобы не очнуться от того тарарама, что она подняла?

Парень за дверью даже особенно испуганным не выглядел. Максимум – растерянным. ну и недовольным – приперлись, требуют чего-то непонятного.

– Никого я не заливал, у меня все сухо!

На снимках в интернете хозяин квартиры выглядел куда брутальнее. Мачо, альфа и чуть ли не Темный Властелин. Здесь же, в дверном проеме обычной лестничной площадки он производил впечатление почти убогое. Ростом Темный Король оказался чуть выше Арины, тельце под заношенной футболкой (правда, черной) поверх просторных штанов по колено отнюдь не бугрилось мускулами, а корни отросших мрачно-черных волос сияли первозданной сивостью. Лицо у парня было симпатичное, черты правильные, но бегающий взгляд покрасневших глаз и серая бледность красоты не добавляли.

Арина отодвинула его плечом:

– Как же сухо, когда у меня с потолка льет?

Хозяин даже не попытался ее задержать. А на двинувшегося следом Мишкина глядел почти затравленно:

– Вы… кто? Зачем вы?

Арина заглянула в ванную – никого. В кухонной раковине горой громоздилась грязная посуда, а из двух прислоненных к стене пузатых мусорных пакетов торчали упаковки из-под пиццы и пивные банки. Она прошлепала в комнату – пол, усеянный неаппетитными пятнами неясного происхождения при каждом шаге противно чмокал – обвела глазами раздвинутый диван со сбитой до половины простыней и комком полосатого покрывала, плазменную панель напротив, пожилой сервант без стекол, на полках которого громоздились книги, диски, провода и бог весть что еще, такой же почтенный шифоньер и компьютерный стол в дальнем, возле балконной двери, углу. Монитор на нем стоял здоровенный, двадцати четырех, а то и тридцатидюймовый. Компьютерное кресло, хоть и потертое, тоже было не из дешевых.

Балконная дверь громыхнула, но за ней обнаружился лишь склад разнообразного хлама, начиная от облезлых санок без спинки и заканчивая одиноким лыжным ботинком. Посреди завалов, на слегка расчищенном пятачке стояли две табуретки. И полдюжины толстых кофейных кружек на подоконнике.

– Вот она, тетка, – сообщил из-за ее спины Мишкин. – Точнее, юбка ее.

Арина обернулась. Стас, брезгливо сморщившись, двумя пальцами держал перед собой темную тряпку в багровых пятнах, при ближайшем рассмотрении оказавшихся вовсе не цветами, а разинутыми волчьими пастями. И сама юбка была вовсе не юбкой, а чем-то вроде покрывала.

– Левушка про принтер говорил что-нибудь?

– Просил объект для сравнения.

В пределах прямой видимости ничего похожего на принтер не обнаружилось. Мишкин дернул дверцу шифоньера, оттуда вывалились пара свитеров, несколько футболок и ярко-зеленые трусы «боксеры».

– Стас, он мог на работе, что надо, печатать, – остановила опера Арина.

Хозяин словно прирос к стене. Только глаза бегали, следя за передвижениями незваных гостей. Но после Арининой реплики он слегка оживился:

– У нас свобода слова! Не имеете права запрещать!

– А это смотря что печатать и говорить, – почти ласково сообщил Стас и рявкнул ему в лицо: – Где мальчик?

– Какой мальчик? Не знаю ничего!

Заглянув за диван – плевать ей было на принтер! – Арина убитым голосом констатировала.

– Стас, в квартире пусто. Здесь его нет.

– Ты, придурок, говори, где мальчик? – опер слегка тряхнул парня за ворот футболки и вдруг, сунув ему в лицо раскрытое удостоверение, заговорил скучным голосом. – Гражданин Синицын, вы задерживаетесь по подозрению в причастности к похищению несовершеннолетнего Александра Семина… Короче, Арина Марковна подтвердит, что я по всей форме представился и сказал все, что положено.

Арина понимала, что весь этот театр – ни о чем, но пусть Стас спустит накопившийся пар, этот… Синицын сам виноват.

– Думаешь, он сейчас начнет оказывать сопротивление работнику полиции при исполнении? – подхватила она.

– Причем яростное сопротивление, – задумчиво подтвердил Мишкин, накручивая ворот футболки на кулак. – Не зашибся бы о какой угол…

– Да не знаю я! – придушенно захрипел парень. – Не имеете права врываться! Где ордер на обыск?

– Ты, милый, – сдерживая злое отчаяние, сообщила в трясущееся лицо Арина, – слишком много смотришь голливудских фильмов. В нашей стране никаких ордеров на обыск не существует, а существуют соответствующие постановления суда. Но в экстренных случаях можно обойтись и без них. Экстренным же случаем, чтоб тебе совсем стало ясно, считается, к примеру, случай, когда высока вероятность опасности для чьей-то жизни или здоровья. Особенно, если речь идет о детях. Именно такой случай сейчас налицо. На этом письме, – Арина сладко улыбнулась, ткнув в парня упакованной в пластик копией того самого конверта, – твои пальчики.

Встряхнув своего пленника последний раз, Мишкин вдруг отпустил его футболку и брезгливо вытер ладонь о нее же.

– Ну мое письмо, и че? – пленник моментально расслабился, расправил плечи, задышал свободнее, даже глаза бегать перестали. – Пошутить нельзя?

– Пошутить? – Арина едва не задохнулась от возмущения. И – отчаяния, чего скрывать. Она уже осознала: они опять вытащили пустышку. Могла ведь догадаться: адрес «милый мальчик» определил по городскому номеру телефона, указанному Семиным среди прочих, далее – дело техники.

Глаза Мишкина опасно прищурились:

– Этот милый мальчик, насколько я понимаю, уважаемая госпожа следователь, решил попробовать баблишка срубить. Так?

– А че такого? – Темный Король Синицын разливался соловьем. – Мужик тот, папашка который, не бедный, я и попросил-то всего полмешка. И никакой киднеппинг вы мне не пришьете, я не при делах! Я ничего такого не делал, чтоб меня хватать! Когда того пацана похитили, я тут был, в Варкрафт рубился, можете историю браузера проверить!

– Непременно проверим, – почти угрожающе подытожил Мишкин.

– Куда вы меня тащите? – возмущался парень, которого Стас подталкивал к прихожей. – Я ничего такого не делал, чтобы меня хватать!

– Твое «ничего», гражданин Синицын, квалифицируется как мошенничество в особо крупных размерах.

В голосе Мишкина, внешне спокойном, явственно слышалось то же злое отчаяние, что горьким комком застряло в горле у самой Арины. Играющий в Повелителя Тьмы слизняк не имел никакого отношения к Пионерскому парку.

* * *

– Ты чего такая вздрюченная? Расстроилась, что с фигурантом облом?

– А откуда ты… – начала было Арина, но осеклась: Ева знала все. И такое важное событие, как зверевский подвиг по обнаружению отпечатков вымогателя мимо нее пройти не могло. – Письмо о выкупе – вообще туфта. Парень увидел семинские листовки и решил денег на этом срубить. Семин, идиот, кроме наших служебных телефонов и своих мобильных, городской номер указал, так что адрес этому мерзавцу практически на блюдечке достался.

– Вы его закрыли?

– На семьдесят два часа. Хотя я не думаю, что судья нам подтвердит меру пресечения. Максимум домашний арест одобрит.

– Смотря кто судья будет.

– Да ладно, это неважно. Не сбежит.

– Жаль, что за мошенничество нет оговорок вроде «с особой жестокостью», – сквозь зубы прошипела Ева.

– Жаль, – согласилась Арина, чувствуя, что ее еще потряхивает. – Но увы. И помяни мое слово, мы еще увидим, как из него жертву режима лепить начнут.

– Может, уже начали? Под нашим крыльцом какие-то журналюги вроде толпились. Ты не видела, что ли?

– Мы сбоку зашли, – Арина помотала головой. – Да и какие журналисты? Мы ж его только что закрыли. Он, правда, когда ему разрешили позвонить, кого-то там в чем-то убеждал, но вряд ли группа поддержки так оперативно нарисовалась.

Ева сочувственно вздохнула, мотнув головой в сторону пахомовской двери:

– Велел зайти, как появишься.

И, словно ППШ специально слушал, выбирая момент, из селектора грянуло:

– Ева!

Та пожала плечами, Арина кивнула и потянула за блестящую латунную ручку.

– Ознакомься, – Пахомов, брезгливо морщась, подтолкнул по столу сложенный вдвое лист.

Арина развернула, пробежала глазами недлинный текст и чувствуя, что собственное лицо кривится в той же гримасе, что и у начальства. Следователь А. М. Вершина, пользуясь служебным положением… вмешательство в частную жизнь… вынуждала… угрожала… вымогала… Подписаться жалобщик не соизволил, но общий контекст приводил к однозначному выводу: писала Лида. Надо же! А при беседе несчастная мать держалась тише воды ниже травы. Глупая поговорка, что ни говори: и вода нередко гремит не хуже канонады, и трава, случается, выше человеческого роста вымахивает.

– Странно. Мне она не показалась похожей на… правдоискательницу.

– Кто не похож?

– Ну так Лида эта из Заводского, больше вроде некому. Еще и кляузы пишет!

– Еще?

– Она Федьке наркоту подбросила, – левая бровь Пахомова удивленно вздернулась, и Арина пояснила подробнее. – .Федька девушку подвозил, после этого возле его машины внезапно явились опера с собачкой, далее по схеме. Хорошо, Федька додумался мне позвонить.

– И ему позволили? – ППШ, казалось, удивился.

– Там капитан более чем вменяемый оказался. Побеседовали вполне душевно. Федьку, конечно, отпустили.

– Фото показывала?

Арина помотала головой:

– Не сообразила. По описанию не она.

– Но ты думаешь…

– Да кто ее знает. Участкового, который меня к ней провожал, она вообще на порог не пустила. У нее странное отношение к…

– К правоохранительным органам? Или ты ее напугала?

– Не знаю, Пал Шайдарович. Как бы там ни было, дело из Заводского к нам отношения не имеет. Равно как и, чтоб его, автор еще одной… кляузы.

– Наслышан о ваших сегодняшних подвигах.

– Толку-то с наших подвигов. К похищению этот гад не причастен, где и как мальчика искать… ничего не соображаю уже.

– Иди. Утро вечера мудренее.

* * *

– Арина Марковна! – окликнул из-за своей перегородки дежурный, мотая головой в сторону входа, где за стеклянной дверью что-то клубилось. Головы какие-то, палки с цветными блямбами на концах – микрофоны.

– Что там такое?

– Журналисты, Арина Марковна. Там подальше еще два телевизионных фургона, если хотите, можно на камере увидеть, вот тут у меня…

Смотреть в монитор она отказалась – не врет же. Да и Ева говорила про журналистов.

– Опять против полицейского произвола митингуют? – со своего места ей были видны только головы, значит, стояли ребята не на самом крыльце, а вокруг. Ну да, с крыльца бы их уже сдвинули. – Давненько не буянили. Неужели наш сегодняшний герой уже успел такую толпу подтянуть? Давно они тут?

– Ну… – дежурный задумался. – Первые-то, по-моему, уж часа два как стали подтягиваться, а основная масса недавно, телевизионщики не больше, как полчаса назад явились.

– Значит, Темный Король Синицын не при делах, мы ж его только что задержали. И чего они хотят в таком случае? Просто митингуют против нашего произвола?

– Плакатов нет, – сообщил дежурный. – Не митинг это, там, кроме журналистов, нет никого. Может, с той стороны выйдете?

Арина подумала пару секунд, не больше:

– С какой стати? Думаешь, они тут по мою душу? – сразу вспомнилась прошлая осень, когда стараниями одного господина адвоката такая же журналистская кучка попыталась устроить ей импровизированный допрос: думали, должно быть, что от неожиданности что-то ляпнет. Но сейчас? – Если их подробности по Пионерскому парку интересуют, они бы приемную осаждали, да и не похоже, чтобы это похищение кого-то сильно взволновало, – забормотала она себе под нос. – По крайней мере, в интернете особой волны по этому поводу нет. Шумилинское дело – да, до сих пор мусолят, но мы прессконференцию провели, чего они сейчас возбудились? Тем более – по мою душу. У меня сейчас в производстве ничего такого, социально-политически значимого не имеется, – забормотала она себе под нос, тихо и невнятно. – Ресторанная драка с тяжким вредом, ДТП со смертельным, но там фигуранты обычные, прессе не интересные, несчастный случай на стройке – может, там не несчастный случай? Но опять же – не для этой братии. Результаты психиатрической экспертизы по шумилинскому делу еще не пришли. По сегодняшнему задержанию вроде рано еще бучу поднимать. Может, они вовсе Эльвиру дожидаются? – спросила она уже в полный голос. – Она ж недавно очередной ведомственный конкурс красоты выиграла. Или вовсе Пахомов им нужен?

– Ну… – неопределенно протянул дежурный.

Арина повернулась к оперу:

– Ну что, Стас, пойдем огородами? Или как?

– Да ладно! Можно подумать, ты журналистов никогда не видела. Прорвемся. Неужели тебе самой не любопытно, чего они налетели.

– Любопытно, – согласилась она, решительно толкая тяжелую входную дверь.

Ждали все-таки не Пахомова и не Эльвиру, а именно ее. Увидели – загомонили, загалдели наперебой, подсовывая свои «палки», оказавшиеся, разумеется, микрофонами.

– Госпожа Вершина, два слова для телеканала «Семь»!

– Госпожа Вершина, вы чувствуете вину за смерть Марата Гусева?

– Вы читали рукопись «Четверга»?

– Вам помог в расследовании текст рукописи Рихарда Зоркого?

– Почему вы не упоминаете о его участии в расследовании?

– Госпожа Вершина!.. Госпожа Вершина!.. Госпожа Вершина!..

– Арина, как я счастлив видеть вас в добром здравии! Вы, конечно, не откажетесь от небольшой совместной фотосессии? И коротенькое интервью, хорошо? Про наше плодотворное сотрудничество, да?

Господин писатель улыбался столь лучезарно и говорил с такой уверенностью – будто в самом деле эту уверенность испытывал! Нет, ясен пень, у всех, чтоб их, творцов, должно быть что-то вроде мании величия, про это еще, кажется, Сальвадор Дали писал: либо ты убежден, что мир вращается вокруг тебя, либо ничего толкового никогда не сделаешь, утонешь в сомнениях. Или что-то в этом роде. Но хоть бы позвонил, предупредил, так же нельзя. Однажды он уже звонил и предупреждал, зашептал в голове тихий насмешливый голосок, и что ты ответила? Господин писатель не виноват же, что у тебя дело не клеится, и потому тебе сейчас не до него. Тебе всегда не до него, а он не дурак, так что не удивляйся и не возмущайся.

Собственно, Арина и не возмущалась. Господин писатель ее всего-навсего бесил. То есть сперва-то он ей даже понравился. Совсем не такой душный, как обожающие донимать следователей психи. Скорее приятный. И даже не слишком «сдвинутый». Так, самую малость, наверное, все творческие особи такие. В общем, странный, но симпатичный. С этой своей непрошибаемой верой в то, что помощь дилетанта для следствия неоценима: свежий, незашоренный взгляд с неожиданного ракурса, интуиция – это же так важно, правда? Интуиция, да. Как у того американца, что написал роман «Крушение «Титана» за четырнадцать лет до. настоящего «Титаника». И его «герой» погиб, столкнувшись с айсбергом не в первом, а в третьем плавании.

Кто знает, может, и у господина писателя чутье хорошее. И про свою выгоду он, умник-разумник, не забывает: ведь если он такой прозорливый и проницательный – Зоркий! – что его сюжеты прямо оживают, это ведь и его писательскую славу должно умножить! И эта прагматичность тоже вызывала симпатию: бескорыстные радетели за общее благо пробуждали в Арине профессиональную подозрительность. Бескорыстные радетели бывают всего двух категорий: сдвинутые на всю голову фанатики и – мошенники.

Ей было даже наплевать, что писателем господин как-его-там был так себе, по крайней мере на ее вкус. Но, боже ж мой, какую кошмарную героиню он сделал из нее, из Арины, в своем «Четверге»! Грудастую идиотку, в промежутках между томными вздохами изрекающую глубокомысленные благоглупости. Самая умная была – «мы что-то упустили». Даже Эльвира, хоть и записная красотка, и обожает чрезмерно глубокие вырезы, и то не в пример умнее.

И, чтоб уж вовсе тошно стало, господин писатель сочинил неодолимую страсть, бросившую героиню и главного подозреваемого в жаркие объятия друг друга! Драматический, понимаете ли, конфликт-с! Между, так сказать, долгом и, так сказать, чувствами-с! И подозреваемый – тоже мне, новый Раскольников выискался! – не выдержавший угрызений совести! И болезненное облегчение узнающей о его самоубийстве героини – ах, лучше уж так! Ведь никакого будущего у их любви не было! Все рыдают.

И воплощающий все эти страсти-мордасти стиль – мрачный, тягучий, липкий, как кладбищенская земля из первого эпизода этого чертова опуса! Даже интимные сцены следовательши и подозреваемого отчетливо отдавали той же кладбищенской землей, в которой, как черви, сплетаются потные разгоряченные тела. Голые скользкие черви.

Да, господин писатель Арину бесил. Она неплохо умела сдерживать подобные эмоции – свидетели, тем более подследственные всякие бывают, в том числе и вполне тошнотворные. Но сейчас, после провальной, по сути, охоты за вымогателем, сдерживаться не хотелось:

– Господин Зоркий, прекратите балаган! – зло бросила она, протискиваясь сквозь сгрудившихся у крыльца журналистов.

Одна из них – с торчащими во все стороны волосами и горящим взглядом – подступила почти вплотную:

– Вы не можете так с ним поступать!

Микрофона у журналистки почему-то не было. Из-за ее худого плеча, правда, высунулась вдруг палка с зеленым набалдашником и рядом – узкая, остроносая, брезгливо сморщенная физиономия:

– Госпожа Вершина, в Питере вы тоже предпочли всю славу себе присвоить? Прокомментируйте!

Стас, скрипнув зубами, отодвинул всю эту двухголовую конструкцию: и лохматую в пестрой футболке, и тощего с зеленым микрофоном – может, они из одного издания? или дамочка вообще не из СМИ, а, к примеру, блогерша? – и потащил Арину дальше, сквозь толпу. На самом деле журналистов собралось не больше полутора десятков, но они так напирали, и так орали, что Арине казалось – толпа. толпа. Если б не Мишкин, не продралась бы.

– Чего до тебя писатель этот докопался? – насмешливо спросил он, уже усадив Арину в свою невзрачную «тойоту». – Рассчитывал, что ты ему рекламу сделаешь?

– Что-то в этом духе.

– Он что, думает, если ты следователь, тебя издательства испугаются и начнут его печатать?

– Да печатают его! Но тиражи мизрные. А ему всемирной славы надо.

– Ты-то тут при чем?

– При кащеевском деле. Помнишь, меня на ток-шоу затащили, и мне вся эта история не понравилась?

– Забудешь такое!

– Ну вот и ему тоже. И он книжку написал. Причем угадал все в точности.

– Нам бы такого в отдел… – протянул Мишкин странным, не то одобрительным, не то саркастическим тоном.

– Да ой! – засмеялась Арина, уже почти переставшая сердиться. – Ну писатель, ну интуиция у него. С театральным-то делом он на тыщу километров промахнулся. Хотя сам считает, что все в точности описал. Типа как увидел, так оно и случилось. Потому что у него в рукописи как раз вскрытая эта могила и украденный гроб.

– Что, правда, про сворованный гроб сочинил?

– Он мне рукопись приволок через два дня после скандала на кладбище. Ясен пень, я впечатлилась таким совпадением. Правда, героиня его, которая вроде бы мою роль играет – хуже Эльвиры, ей-богу. Да и остальной сюжет – выстрел в молоко. Журналиста в книжке вообще нет. Но Зоркий-то уверен, что если б не его рукопись, я бы это дело не раскрыла. И теперь, как честный человек…

– Обязана на нем жениться, – засмеялся Мишкин, выруливая из наметившейся на их пути пробки вбок, во дворы.

– Обязана рассказать господам журналистам о его роли в расследовании.

– А че? Ниче так рекламная компания, – хмыкнул опер. – Эффектно. Он пишет, ты читаешь и – бемц, раскрытие на блюдечке. Только чего ж он так… топорно-то? Нет бы поговорить по-человечески, попросить, а он сразу журналистов на тебя напустил.

– Наверно, я сама виновата, – вздохнула Арина. – Обидела мужика. Он звонил, как ты выражаешься, по-человечески, да я его послала. Потому что… ну, Стас, потому что.

– Да это-то понятно. И он, значит, решил: не мытьем так катаньем. Упрямый какой…

– Не то слово. Понять-то я его понимаю, но… Можно подумать, мне без него нечем голову занять.

– Ладно, к лешему его. Как возбудился, так и успокоится. Хотя… – Мишкин вдруг нахмурился.

– Хотя – что?

– Вершина, в порядке бреда. Он не может быть твоим преследователем?

Версия была и впрямь – в порядке бреда, и Арина думала чуть не минуту. Потом помотала головой:

– Не бьется, Стас. Когда меня ногами били и когда Дениса с платформы толкали, я этого писателя еще в глаза не видела. По комплекции вроде похож, но по времени не выходит.

– Ну так может он заранее…

– Зачем? Когда он в первый раз ко мне заявился, мы вполне поладили, послала я его уже позже. Разве что это звенья разных цепочек.

– Электричка – один, а в больнице – кто-то другой?

– Почему бы и нет? Кстати, о разных звеньях. Пахомов сегодня меня кляузой стращал, я там чуть ли не взятку вымогала, не понятно, правда, от кого и за что.

– Взятку – это хорошо, – засмеялся опер.

– Я думаю, что кляузу сочинила та мамаша из Заводского.

– У которой тоже ребенка украли?

– Ну да. Кажется, ей мои вопросы не понравились. Впрочем, она вообще к правоохранительным органам не слишком тепло относится. И ее-то понять легче, чем писателя этого. Тем более посочувствовать. А кляуза – ну, если даме от этого легче, пусть жалуется.

– Выходит, за тобой и Денисом целая толпа недоброжелателей бегает?

– Толпа не толпа, но не исключено. Работа такая, тебе ли не знать.

– Арин, я тебя в больницу заброшу, а сам домой, ничего? – спросил вдруг Мишкин виноватым голосом. – У супруги нынче в кои-то веки свободный вечер.

– Да можешь прямо сейчас меня высадить, что я, не доберусь, что ли?

– Темнеет уже… – вздохнул Стас. – И Еве я обещал.

– Я ей не скажу. Так что вали домой, дальше я сама.

– Вообще-то мы уже на месте. Так что дальше ты и в самом деле сама. Может, Федьке позвонишь, чтоб он тебя забрал?

– Езжай уже! – Арина быстро зашагала к служебному входу красного кирпичного корпуса.

* * *

Кресло, добытое для важного пациента всемогущим Ильей Зиновьевичем, все еще стояло в углу у затянутого белым окна. Пол кое-где влажно поблескивал. Скомканное одеяло громоздилось в изголовье голого матраса. Отличный матрас, ортопедический, радовался Зяма. Арина вцепилась в дверной косяк. Значит, вот что значит – подкашиваются ноги. Но – как?! И почему никто – ни Илья Зиновьевич, ни тетя Глаша, у которой для каждого находилось доброе слово, совсем не похожая на классических санитарок с их вечным «подберите ноги» – никто не позвонил? Не успели? Что-то случилось и пришлось срочно везти Дениса в операционную? Но возле ободранной кровати не наблюдалось никаких «кризисных» следов. Пол, впрочем, свежевымыт, значит, уже убрали…

Едва передвигая непослушные ноги, Арина сделала шаг назад – прочь отсюда! – другой, третий. Рядом с приоткрытой дверью пустого туалета, в самом торце коридора, было окно, глядевшее в небо. Тоже пустое. Арина присела на широкий чистый подоконник – так были видны крыши, кудрявые верхушки лип, бледные, словно тронутые сединой «ракеты» тополей, прозрачные маковки берез – таких живых, что невыносимо! Она ткнулась лбом в угол оконного проема – больно! – и тихонько завыла.

– Эй, ты чего? Что случилось?

Ушам своим Арина не поверила. Но глаза были категоричны: Денис стоял рядом, целый и невредимый.

– Устала, – она потерла виски, как будто удерживая готовую лопнуть голову. – Тебя в палате не было, и я чего-то… расклеилась.

– Может, тебе кофе принести? У меня теперь на тутошней кухне связи! – гордо сообщил он, но в глазах все еще плескалась тревога. – Зяма говорит, мне надо ходить. Осторожно, конечно, но – двигаться. Вот я и… гуляю по возможности.

– Но… постель? Я подумала… – Арина осеклась. Говорить про то, что она «подумала», про безжалостную пустоту, от наступления которой подламывались колени и темнело в глазах – говорить про это совершенно не следовало. Паникерша!

Тревожная морщинка между бровями разгладилась:

– Мила сейчас свежую принесет.

– Мила?

– Санитарка новенькая. Не успевает ничего, мечется, как перепуганный цыпленок, хватается то за одно, то за другое, путает, от этого еще больше нервничает, плачет даже. Я видел. Боится, что уволят.

– Санитарку? – искренне изумилась Арина. – По-моему, главврача легче уволить, чем санитарку. В смысле не легче, а – кто ж его посадит, он же памятник. Санитарки на вес золота.

– А для нее это место на вес золота. Стаж она зарабатывает для поступления.

– Стаж? Эта система еще работает?

– Черт его знает, – Денис пожал плечами. – Я не в курсе, за что купил, за то и продаю. В медицинский на бюджет – может, профильный стаж и имеет значение. Во всяком случае, я так из реплик Милы понял.

– И давно она здесь? – паника еще не вовсе отпустила Аринино горло, и вопрос прозвучал хрипло. С одной стороны – ну подумаешь, новенькая санитарка. Но с другой… Когда неизвестно кто неизвестно с какой стороны нападает на тебя и твоих близких… Санитарка – отличный пункт наблюдения. И не только наблюдения. И не надо про прогрессирующую паранойю – лучше быть живым параноиком, чем мертвым оптимистом.

– У вас всех профессиональная паранойя, – засмеялся Денис, почти цитируя ее мысли. – Неделю она тут, я сразу Мишкину доложил, тебе не до того было. Он тоже всполошился, но после сказал, что все в порядке.

– А мне не сказал, поросенок…

– Кто поросенок? Он или я?

– Оба. Ладно, проехали. Ты про нападение думал? И – как?

Денис опустился в кресло и потянул Арину к себе на колени.

– Никак пока. Я ее никогда не видел. Точнее… видеть-то, конечно, видел – она ж возле моего беспомощного тела была… – он засмеялся. – Но я ее не знаю.

– Вспомни, Дени!

– Нечего вспоминать, – он досадливо поморщился. – Я ж, как велено, всю свою жизнь по косточкам перебрал. И не только потому что велено. Не дурак вроде, понимаю, что, гм, змея может под любым камнем притаиться. И окровавленных клыков или рогов с копытами у злодеев не имеется. Все и всех вспомнил, сколько мог. Могу еще раз повторить процесс. Но – без толку. Я ее не знаю.

– Жаль, – вздохнула Арина, хотя заранее была почти уверена, что так и будет. – Так все-таки, где ты… гулял? Я ж весь этаж прошла, увидела бы. И… мне… я подумала… – она не договорила. Нельзя такое вслух произносить! Кто там сказал про «мысль изреченная есть ложь»? Дурак был. Может, если про что-то хорошее вслух скажешь – тогда и впрямь не сбудется. А вот если про плохое – оно тут как тут. Вот правда, почему так: про хорошее говорить нельзя – сглазишь, а про плохое – накаркаешь?

Денис прижал Арину к себе, подул в макушку – стало тепло и спокойно:

– Бедный ты мой заяц. Прости, мне и в голову не пришло, что… Постель-то Мила сразу должна была принести, а так, – он оглядел разоренную палату, – действительно страшновато выглядит. Я на нижнем этаже был, там телевизор в холле, вроде глупый ящик, но как-то притягивает, сам себе удивляюсь. Кстати, тебе, случайно, не знакома фамилия такого питерского бизнесмена – Гест?

Арина опешила.

– Ну… можно сказать, знакома.

– Там эпизод какой-то диковинный в питерских новостях проскочил. Вроде как его жена замуж собралась, а он в ЗАГС явился и – здрасьте всем, что тут происходит, хватит фигней маяться, иди домой.

– Леля? В смысле – Александра Гест? Замуж?

– Ну вроде…

– Сам, значит, нашелся?

– А он терялся? Из сюжета я толком ничего не понял.

– Терялся – не то слово. Гест в Питере фигурой был достаточно заметной: строительство, производство кое-какое, разные, в общем, направления. И успешен был во всем, за что брался. Не олигарх, однако фигура не мелкая. Но развлекался не то чтоб по Куршавелям, а частенько попросту. К примеру, любил с лучшим другом на подледную рыбалку выбираться.

– И якобы утонул, да? А тела не нашли? – вставил Денис.

– Догадливый ты, – Арина боднула его в ухо, но упоминать, что доследственную проверку по факту предположительного несчастного случая проводила именно она, не стала. – Мне еще тогда казалось, что дело нечисто. Не обманула интуиция. Жив, значит? И чем свое исчезновение объясняет?

– Ты слишком много от меня хочешь. Давай погуглим. В новостях только сюжет с бракосочетания был. Тихое, кстати, такое бракосочетание: районный ЗАГС, три с половиной человека гостей. Или не гостей, не разобрал.

– И кто жених?

– Вроде адвокат ее. Или не ее, а семейный. Знаешь, господ журналистов иногда очень трудно понять.

– Не уверена, что они сами себя понимают. Да леший с ними, с журналистами. Чем дело-то кончилось?

– Да ничем. Этому Гесту сунули в нос свидетельство о разводе – и гуд бай.

– Любопытная подробность. Не свидетельство о признании его умершим или хотя бы пропавшим без вести, а свидетельство о разводе? Получается, Гест, исчезнув, с кем-то поддерживал связь, и даже не абы с кем, а с супругой… а должен был, иначе откуда взялся развод. Пикантно, да. Но на что он рассчитывал, являясь в ЗАГС? Все-таки говнюк он редкостный.

Они немного посидели молча – тихо, уютно, хоть мурлыкать начинай.

– Тебе список-то еще нужен? – спросил вдруг Денис.

Арина не сразу сообразила – что за список. Ах да, его окружение. И ближайшее, и не очень. Потенциальные «обиженные девочки», включая, однако, и мальчиков. Она, правда, не слишком верила в месть разочарованной воздыхательницы (или даже воздыхателя). Но вчерашняя история с Федькой – похоже, кто-то, кем бы он ни был, не просто старается испортить ей, Арине, жизнь, а делает это весьма и весьма изобретательно. С разных сторон заходит. И разными инструментами пользуется. И первое нападение – кто тебя просил лезть куда не просят – случилось вскоре после ее с Денисом знакомства. Может, совпадение, а может, и нет.

– Много вспомнил?

– Ох. Сейчас смотреть будешь?

Арина взяла лист, исписанный четким денисовым почерком. Еще и на оборотной стороне немало имен оказалось. Две колонки: имя (большая часть с фамилиями) плюс краткий комментарий.

Строчки сливались в корявый спутанный клубок. Арина потерла глаза, помотала головой:

– Пожалуй, сейчас от меня немного толку. Поеду спать. Авось до завтра никто никого не убьет.

День шестой

Дежурный – кто-то из новеньких – остановил ее, едва она вошла в здание следственного комитета:

– Арина Марковна, вам тут заказ доставили.

– Кто доставил? – она приостановилась, несколько удивленная. Заказ? Сюда? Не считая того, что она вообще никаких заказов не делала.

Дежурный только головой мотнул неопределенно:

– Парень какой-то. Сказал, вы свитер заказывали.

– Сказал! Ты ж не в парфюмерном магазине работаешь. Да даже и там. Как насчет осторожности? Не, не слышал? А если там бомба?

Она говорила почти раздраженно, в очередной раз подумав, что ставить новичков дежурными на вход в следственный комитет – не лучшая практика, пусть бы сперва патрульными побегали. Впрочем, у некоторых здравый смысл даже патрульная работа не пробуждает.

– Да ну, какая бомба! Он мягкий же, – почти обиженно возразил дежурный. – Пакет то есть.

– Как он выглядел? Не пакет, а тот, кто его принес?

– Да обыкновенно. Как курьер. Жилетка синяя, такая же бейсболка, на них лейбл какой-то, типа форма это, да я не приглядывался. Расписаться велел, у него там адрес наш был в папке. Хотите запись камеры поглядеть?

– Потом.

Появившийся из задней комнаты Сомов почти виновато пожал плечами. У него-то и со здравым смыслом, и с осторожностью все в порядке, но если дежурных на вахте двое, один то и дело отлучается, никуда не денешься. А «заказ», похоже, доставили только что, так что Сомов не только не успел «молодому» лекцию прочитать, но и сам еще не в курсе.

Дашка, взлетев на вершину стоявшего в углу возле лестницы кофейного автомата, вздыбилась, выгнула спину, встопорщила хвост и низко, утробно рычала. Посылка ей явно не нравилась.

И все же выглядеть заполошной паникершей Арине не хотелось. Слегка раздутый внизу серебристый пакет, хотя и довольно тяжелый, на бомбу не походил от слова совсем. Вряд ли там что-то опасное. Не вызывать же саперов из-за чьей-то дурацкой ошибки. Потому что она, честное слово, ничего нигде не заказывала, да если бы и стала, уж точно не стала бы указывать адресом получения следственный комитет. Впрочем, в службах доставки всякое случается. Ищи теперь этого курьера. если дежурный даже «форму» не запомнил. Вот только Дашка ведет себя странно, но – мало ли почему, поведение кошек не только непредсказуемо, а зачастую и необъяснимо. Да, может, просто-напросто у курьера собака имеется, и от пакета пахнет псиной. Странно, правда, что на пакете никаких опознавательных знаков. Сверху – пластиковый движок. Закрытый. Кажется, это называется зип-лок. Очень удобная штука.

Она осторожно потянула тугую пластиковую «молнию». Плотные полиэтиленовые края разошлись…

Ничего не взорвалось.

Пахло не псиной, но… Запах был слабый, но знакомый.

Так пахнет кровь. Но… как?! Откуда?!

Она заглянула внутрь.

Шерсть торчала спутанными, даже как будто свалявшимися лохмами. Сверху. А снизу…

Да, запах не померещился – кровь в пакете была. Текла из длинной, располосовавшей весь живот раны…

Аринины ладони сами собой метнулись ко рту – зажать, не выпустить рвущийся наружу крик.

Из угла пакета, из спутанной шерсти на нее смотрел глаз. Закатившийся, белый, безнадежно мертвый.

Господи! Таймыр! Маленький мой, как же это?!

Вой рвался изнутри, раздирал горло, лез в уши. Как она сумела закричать, если ладони все еще зажимают рот? Как будто уши повернулись внутрь, и она слышит этот вой – тихий, протяжный, на одной тоскливой ноте…

– Арина Марковна! – Сомов подсовывал ей стакан с водой.

Лязгая зубами о край, она протолкнула в ободранное зажатым криком горло глоток. Еще один. Но все равно продолжала слышать так и не выпущенный наружу вой.

Слышать?

Сержант заглянул поверх ее плеча в пакет:

– Ох ты ж… Арина Марковна, а он… это… скулит как будто? Или у меня в ушах звенит?

Господи, какая она дура! Это не внутри головы вой!

И кровь еще течет! У мертвых кровь не течет!

Вообще-то некоторое время еще течет, но Арина приказала себе об этом не думать.

– Сомов, машину мне какую-нибудь! Мигом! И коробку.

До ветклиники, куда она каждую весну возила Таймыра на прививки, они долетели в считанные минуты – с мигалкой и сиреной. Закусив губу, Арина изо всех сил прислушивалась, но если кот и продолжал стонать, мотор и наружные звуки все заглушали. Оставалось лишь прижимать к себе, оберегая от толчков, добытую Сомовым плоскую коробку, в которую она установила пакет – чтоб не шевелить истерзанное тело внутри, не сделать хуже – хотя куда уж хуже!

Несмотря на будний день, в приемной клубилась почти толпа.

– Пожалуйста! – взмолилась Арина ко всем сразу, прямиком двигаясь к ресепшну и не спрашивая вечного «кто последний». – Мне… нам… срочно!

Молоденькая медсестричка выбежала из-за узкой стойки, заглянула в пакет и, отшатнувшись, кинулась в дверь смотровой. Через секунду оттуда выбежала Анна Михайловна. Заглянула в пакет, закусила губу:

– Господи! Арина, что с ним случилось?

– Я не… я не знаю, – сдавленно пробормотала та.

Протянув руку через стойку, ветеринар что-то там сделала и потребовала:

– Владик, вниз, живо!

С ведущей на второй этаж кривой широкой лестницы ссыпался длинный худой, очень носатый тип в распахнутом халате. Несмотря на явную молодость типа, имя Владик не шло ему совершенно.

– Ань, может, к соседям? – неуверенно спросил он, заглянув в пакет.

– С ума сошел?! – рыкнула ветеринарша. – Не довезут. Справишься.

Носатый мотнул головой и, нагнувшись через стойку, скомандовал под стойку, где располагался общий пульт связи, деловито, совсем не испуганно:

– Нина, разворачивайте операционную, – и, повернувшись к Арине, совсем мягко спросил: – Сами донесете?

Она донесла, конечно.

– Что вы ему давали? – спросил, обгоняя ее на круглой лестнице, Владик.

– В каком смысле?

– В смысле обезболивания.

– Я не… ничего.

– Он точно под транквилизаторами какими-то, иначе не стонал бы, а орал благим матом.

– Я не… я не знаю.

– Жаль. Ему ж наркоз надо дать. Чтоб не переборщить, да и… Ладно, не пугайтесь раньше времени. Попробуем так справиться, – он мягко забрал у нее коробку и шагнул в проем предупредительно распахнутой кем-то двери. Кто-то – Нина? он же в селектор командовал какой-то Нине? она, должно быть, медсестра? – по-прежнему невидимый, потянул изнутри за створку. Дверь захлопнулась.

Здесь, на операционном этаже приемная была совсем маленькая. И пустая. Из угла в угол не походишь – от стены до стены два с половиной шага. И Арина достала телефон:

– Федька, ты где? – он взял трубку после пятого гудка, и это могло означать что угодно.

– Дома, – недовольно пробурчал голос брата, который очень не любил, когда его отвлекали от работы.

Кричать и упрекать его в смертельной невнимательности было бессмысленно – когда Федька работает, ему ни до чего. Поэтому она просто спросила. Почти спокойно:

– Таймыр где?

– Дрыхнет на балконе, где ему быть? – буркнул Федька.

– Выгляни, пожалуйста, на балкон.

– Э-э-э… Ну выглянул. Их величество дернули ухом, приоткрыли один глаз и велели не беспокоить, у них сеанс связи с космосом.

– Ты… ты… уверен?

– Арин, ты чего? – недовольство в его голосе моментально сменилось нескрываемой тревогой. – Что-то случилось? Тебе угрожают? Эй, сестренка, отзовись!

Она оперлась о стену, но та оказалась неожиданно скользкой, так что Арина буквально сползла на пол. А, плевать! Сейчас она и в лужу бы уселась:

– Федь, ты можешь его сфотографировать и мне прислать? Прямо сейчас.

– Любой каприз за ваши деньги… Вот, любуйся. Арин, что с тобой?

– Ничего, Федь. Спасибо. Я… потом расскажу. Наверное. Спасибо.

– Может, надо чего? Это из-за… вчерашнего, то есть позавчерашнего, да? Или… Давай приеду, ты где?

Позавчерашнего? О чем он? Она не вдруг вспомнила капитана Чиркова и историю про попугая – это было миллион лет назад. Сделала глубокий вдох, выдохнула. И еще раз. Ответила почти спокойно:

– Ничего не надо, Федь, иди работай или чем ты там занимаешься.

– Работаю. Чем я еще могу заниматься.

– Спасибо тебе.

– Всегда пожалуйста.

Странно, думала Арина, сидя под дверью операционной, разговор с Федькой должен же был успокоить? Ведь с Таймыром все в порядке! Но тугой узел злости и отчаяния, скрученный под ключицами, ныл, тянул и болел все так же. Как будто это за жизнь Таймыра боролся сейчас долговязый Владик, словно «незнакомый» кот был частью ее собственной жизни. И словно именно Арина была виновата в его мучениях…

Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать…

Потому что – да, виновата. Бедный кот пострадал из-за тебя. Не ты подняла на него руку, но случилось это – из-за тебя. Денис – взрослый свободный человек, у него был выбор: идти рядом с тобой или вовсе в другую сторону. А у этого бедного зверя никакого выбора не было. Его сделали инструментом. Чтобы воткнуть тебе в сердце. Хорошо воткнули, мощно.

Но почему в таком случае неведомый – и невидимый пока – мучитель не прислал обычной смски? Кот – это еще чья-то работа? Господи, этого только не хватало!

Окончательно запутавшись в мыслях, она сколько-то сидела, как в беспамятстве. Очнувшись, едва успела подумать: надо спуститься, сказать Анне Михайловне, что это не Таймыр – хотя кому от этого легче? И тут из операционной появился Владик – в окровавленных перчатках, в переднике с жуткими пятнами – ну а как вы думали, хирург после операции сразу в смокинг переодевается?

Мысль про смокинг была настолько дурацкой, что Арина удивилась сама себе – о чем она думает? Но, с другой стороны, сейчас можно и дурацкие мысли подумать – потому что глаза Владика, бесспорно, сияли. Лицо усталое, серое, без улыбки, но глаза… Они говорили яснее слов.

И пусть, пусть первая фраза звучала не слишком оптимистично:

– Правильно Анюта сказала, – он откашлялся. – Не довезли бы до соседей.

Соседями здесь именовали клинику, располагавшуюся неподалеку, на параллельной улице и специализировавшуюся на хирургии. Но если стоит выбор между мастерством и «быстрее, быстрее!», выбора никакого и нет. Даже самые великие специалисты бессильны, если… опоздали.

Не зря гнали машину с мигалкой и сиреной – вроде не опоздали.

– А… – Арине было страшно формулировать вопрос. Но внутренний следователь уже отметил «не довезли бы». Бы! Значит…

Владик наконец улыбнулся:

– Вы вовремя успели. Кровопотеря, конечно, гигантская, но выправится. Счастье, что внутренние органы не задеты. Почти не задеты. Через день-два уже можно будет кормить через воронку, а не капельно. Это уже легче. Как такое вообще случилось? С верхнего этажа сиганул и на что-то напоролся? Хотя рана чистая, не рваная, а явно резаная, не кусок арматуры, а лезвие поработало. При неудачных падениях повреждения по-другому выглядят.

Она сглотнула, прогоняя подступающее злое рыдание:

– Я… не знаю. Я думала… это наш Таймыр, а это… незнакомый, в общем, кот. Надо Анне Михайловне сказать, она ж Таймыра с котенка помнит, мы всегда сюда…

– Незнакомый, говорите, – по серому лицу скользнула едва заметная тень.

– Да вы не думайте, – перебила Арина. – Я за операцию заплачу. И все остальное – лекарства, какие надо, и бокс послеоперационный, у вас есть, я знаю. Вы не беспокойтесь.

– Да я не про деньги… – досадливо мотнул головой Владик.

– И когда он поправится, я… ох, – Арина закусила костяшки пальцев. – Его же сейчас ищет кто-то!

Хирург покачал головой:

– Вряд ли. Я и то, пока собирал его, удивлялся, а так-то понятно.

– Что?

– Не похож он на домашнего. Лапы. Ну… подушечки темные, твердые, мозолистые, кое-где шрамы, не по коврам этот господин гулял. Эх, вот бы найти того подонка, что это с ним сотворил!

– Лапы… – задумчиво повторила Арина. – Его сейчас можно увидеть?

– Конечно. Я, собственно, и хотел вам сказать… Пойдемте.

«Кроватей» в послеоперационной «палате» было не то пять, не то шесть – разного размера: от почти человеческих до совсем маленьких. Тот, кого Арина приняла за Таймыра, лежал справа, на средней. К торчащей из белого кокона лапе тянулась прозрачная трубка. Морды было почти не видно под странной формы маской, только уши торчали.

– Не пугайтесь, – успокоил ее Владик. – Сердце у него отличное, молотит, как мотор, кислорода не хватает, конечно, при такой-то кровопотере, будем давать подышать, видите? Я, признаюсь, опасался сюрпризов со стороны почек или печени, но, судя по анализам, он справляется.

– Влади… – она никак не могла прочитать – что написано на пришитой к верхнему карману заляпанного халата полоске.

– Просто Владик. Я привык.

– Владик, – она присела на корточки возле кошачьей лежанки, вглядываясь в вялые лапы. – У вас маленьких пакетиков не найдется? И какой-нибудь острый тонкий инструмент.

– В смысле… – он нахмурился, не понимая.

– Как вы думаете, этот боец мог своего обидчика успеть поцарапать?

Серое лицо просветлело:

– Думаю, мог. А вы можете…

– Я следователь, – сообщила Арина почти сухо, потому что в горле все еще крутился колючий комок, теперь уже не столько от отчаяния, сколько от благодарности. – Вы же хотели, чтобы эту мразь нашли?

– Еще как хотел! Вы собираетесь из-под когтей попытаться что-то извлечь?

– Ну да. Хорошо, что это не человеческая больница, там бы его уже с ног до головы помыли. Антисептика – дело правильное, но с точки зрения следов – увы и ах.

– Вот это подойдет? – он протянул узкий блестящий инструмент, похожий на стоматологический щуп, и несколько маленьких пробирок. – Они пластиковые, ничего? Давайте, я помогу.

Сейчас, не в темном пакете, а в ослепительной белизне послеоперационного бокса, пострадавший кот был вовсе не так уж похож на Таймыра. Тоже крупный и лохматый, и форма морды почти та же, но оттенок шерсти чуточку другой: такая же, как у Таймыра, пепельная дымка была у этого слегка подсвечена рыжеватыми бликами.

Когти торчащих из белого кокона лап были полувыпущены. Арина осторожно почистила их чем-то вроде плоского, немного загнутого шила, отправив добытое в подставленную Владиком пробирку.

В другую уложили клок окровавленной шерсти. Довольно большой.

– Попрошу наших токсикологов, пусть точно определят, чем его вырубили. В крови должно же быть, так ведь?

– Я вам еще наши анализы тогда распечатаю, и список того, что уже здесь давали, – сказал Владик почти спокойно, но голос все-таки дрогнул, почти сорвался. – Поймайте этого… эту… эту тварь! Я ему лично морду о стенку расквашу. Или еще что-нибудь придумаю… чтоб он никогда в жизни никому больше не сумел бы нагадить. Чтоб гадил исключительно под себя. Причем с болью и так далее.

– Я этого не слышала, ладно? – улыбнулась Арина. – Я все-таки следователь, а это – прямые угрозы. Но обещаю – я его поймаю. Потому что… ладно, это неважно. Не знаю пока, как, но – поймаю.

Она уже дошла до основной приемной, когда Владик окликнул ее сверху:

– Подождите!

Арина подняла голову. Снизу голова наклонившегося через перила хирурга казалась странно большой:

– Поднимитесь, пожалуйста.

Поднималась она бегом через две ступеньки, кусая губы и твердя, как молитву: только не, только не! Должно быть, ее страх явственно отразился на лице, потому что хирург сразу сказал:

– Не пугайтесь, с нашим пациентом все в порядке. Ну… настолько, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Он молодец. Я другое хотел вам показать, только сейчас увидел, точнее, Нина увидела, ну да неважно. Вам это может понадобиться, – он указал на валявшиеся на полу остатки «упаковки».

Чтобы достать истерзанное кошачье тело, как можно меньше его потревожив, Владик – или неведомая Нина? – располосовал пакет надвое, и сейчас на окровавленной серебристой изнанке четко выделялись кривые буквы: «сразу не сдохнешь».

Вот почему не было смски…

– Да, – Арина коротко кивнула. – Это тоже нужно изъять. Безусловно. Хорошо, что не выбросили. Упаковать бы надо…

– Это подойдет? – Владик протянул ей рулон пищевой пленки.

Или, может, не пищевой, наверное, в медицине такая тоже для чего-то нужна. Арина кивнула:

– Да, вполне годится, спасибо.

– В историю болезни вас вписывать? – спросил хирург, когда они в четыре руки обматывали серебристые ошметки пленкой.

– Да больше вроде некого, – слабо улыбнулась она, опять чувствуя в горле колючий ком.

– Тогда придумайте ему имя. И чтоб записать, и не звать же его «наш пациент». Когда шерсть отрастет, никто и не догадается, что он пациент. В его шубе дюжину таких шрамов скрыть можно.

Арине вспомнилось, как в одном из романов Хайнлайна герою из-за юношеской клички Скар – Шрам или просто Меченый – дают имя Оскар, и предложила:

– Оскар. Пусть будет Оскар.

* * *

Всю дорогу от ветклиники до криминалистов Арина бормотала: ах ты ж, мразь, я тебя из-под земли теперь достану! И в кабинет Зверева влетела не то что без стука, а едва не снеся дверь:

– Лерыч, мне надо биологию посмотреть.

– А чего ж ты ко мне? Не, я, конечно, слесарь-многостаночник, и если чего не могу, мне коллеги по дружбе помогут, но ты в курсе, что у меня и допуска-то соответствующего нет? Опять самодеятельность?

– Лерыч! – Арина умоляюще сложила руки, пробирка с образцами из-под кошачьих когтей была такой маленькой, что целиком спряталась между ладонями. – Ну к кому мне еще обращаться? Тем более, кто знает, может, тут не биология, а, к примеру, волокна какие-нибудь.

Прозрачная пластиковая баночка легла на стол криминалиста. Рядом – вторая, с окровавленной шерстью:

– Тут в крови должны быть какие-то седативы. Или снотворные. Не знаю, ты лучше в этом разбираешься. А тут, чем черт не шутит, могут отпечатки найтись, – она положила на стол последний «вещдок»: упакованный в пленку серебристый пакет с кривой надписью на изнанке. – Лерыч, ну пожалуйста! Ты же все можешь!

– Я-то все могу, только ты потом не сможешь это как доказательство использовать.

Она опустилась на стул так, словно была надувной игрушкой, из которой в одно мгновение вышел весь воздух. Ясно было, что Зверев все сделает, и это было хорошо. Хорошо, да? Что уж тут хорошего? Она горько усмехнулась:

– Как доказательство чего? Это, строго говоря, вообще не улика, то есть уголовного дела не просто нет, а и быть не может. Потому что… – она замялась.

– Откуда образцы? – он как будто только что заметил пробирки.

– Из-под кошачьих когтей.

– От того… подарочка, что тебе утром прислали?

– Уже в курсе?

– Еще бы! – Зверев хмыкнул. – Такой скандал. Все уже в курсе, как Вершина стремительной ракетой ринулась спасать безвинную жертву. Даже пари заключали, причем большинство, пусть хоть это тебя порадует, ставило, что твоя целеустремленность победит любые внешние обстоятельства, какими бы безнадежными они не выглядели. И, судя по выражению твоей физиономии, ринулась ты не напрасно.

– Не напрасно, Лерыч. Сказали, что… Ну, в общем, хотя выглядело все это абсолютной жутью, главная опасность оказалась, что он крови много потерял. А про кошачьих доноров лично я до этого момента вообще ничего не слышала.

– Я слышал.

– Ну, в общем, ветеринария – это все-таки не человеческая медицина, где запасы крови есть всегда. Но вроде успели.

– У кошек девять жизней. И если кровопотеря – главная проблема, значит, я не зря на тебя ставил.

– Ты?

– Что ж я, не человек, что ли? Вроде как пальцы на удачу скрестить, но с дополнительным подкреплением: деньги-то терять никому не хочется. Цинично, но правда. Но я был в тебе уверен.

– Спасибо.

– Не за что. Непонятно, что тебе этим посланием сказать хотели…

– Он копия Таймыра, понимаешь?

– Понимаю. Кто-то тебя очень сильно не любит.

– Да это давно ясно.

– Кислотой тебя полить пытался, Дениса чуть не убили… Вряд ли это еще кто-то.

– Да нет, думаю, тот же персонаж. Но сейчас он меня реально разозлил. Только не понимаю – как? Таймыр у нас существо сугубо домашнее, а этот – почти близнец. Случайно же так не может быть?

– Ты его, в смысле, Таймыра портреты себе на страницу не выкладывала?

– Да у меня и страниц-то, считай, нет. В смысле, я кое-где зарегистрирована, но сведений там никаких. Ну и фоточек не делаю, статусы не обновляю. Так что нет, не выкладывала.

– А Майка твоя?

Арина помотала головой.

– Она параноик еще похлеще, чем я. Страничку ведет, но там тоже ничего личного, даже номера школы нет. И ни единой фотки – ни собственных, ни наших, ни Таймыра.

– Папа ее? Или ваши родители?

– Нет… А Федька соцсети исключительно для работы использует. Разве что…

– Что?

– Балкон. У Таймыра два места, где его можно снаружи увидеть: кухонное окно и балкон. Но кухонное окно мы не открываем, а через стекло, да снизу не очень-то разглядишь. У нас шестой этаж. Напротив ни одного дома. В смысле, чтоб близко было, разве что через бинокль хороший. Но опять же – стекло бликует. А вот когда он на балконных перилах сидит, наверное, можно и разглядеть. В бинокль-то точно.

– Вершина, я про соцсети ж так, для очистки совести спросил. Уже после всех этих нападений было ясно, что этот твой… поклонник за тобой следит. И старается узнать о тебе как можно больше. Так что, думаю, кот – это отнюдь не последняя ласточка.

* * *

Когда Арина вернулась на работу, часы над головой Евы показывали начало третьего. Надо же, всего-то! А ей почему-то казалось, что уже почти вечер, вот-вот и солнце садиться начнет.

Ева мотнула головой:

– Зайди к Пахомову.

Арина взглянула вопросительно, Ева пожала плечами:

– По-моему, на тебя еще одна кляуза пришла.

– Именно этого мне сейчас для полного счастья не хватало!

– Что, не успели? – Ева прикусила губу, желто-зеленые глаза влажно заблестели. Про «посылку» она, разумеется, была в курсе, как и про «гонку спасения».

– Вроде спасли, – вяло улыбнулась Арина. – Но настроение, сама понимаешь…

– Вот и пожалуйся ППШ! – сразу оживилась Ева. – Что еще за моду взяли – под дверь гадить? Да еще так мерзко. Котик-то чем провинился?

И вправду, что ли, пожаловаться, подумала Арина, открывая дверь кабинета Пахомова. Ясно, что она этого делать не станет, но натянувшаяся внутри струна все еще не отпускала: ныла, жгла, царапала. Кажется, именно такое состояние в интернетах называют «хочу на ручки». Спрятаться, стать маленькой, такой, от кого никому ничего не придет в голову требовать – разбираться с проблемами должны большие и сильные! Вот пусть кто-нибудь и разберется! И по голове не забудет погладить!

Впрочем, ожидать, что ППШ – заработавший свое прозвище отнюдь не только из-за подходящих инициалов – станет гладить ее по голове, не приходилось.

– Вызывали, Павел Шайдарович?

– Это прямо в собственную безопасность адресовано. На, читай.

Арина пробежала глазами распечатку электронного письма: вопиющий непрофессионализм, личные мотивы, преследование, тяжелые последствия, разобраться, отстранить, наказать…

– Пакость какая! – она инстинктивно отряхнула руки.

Потом вернулась к двери и со всей силы шарахнула кулаком по свободному участку стены. И еще раз. Костяшки заныли, но струна вроде чуть-чуть ослабла.

– Вершина! – во взгляде полковника, однако, не было ни тени «что ты себе позволяешь». А вот удивление и вопрос «кто тебя?» были. Что ж, почти «на ручки». Арина почувствовала, как предательски дрожат губы. Шмыгнула носом, расправила плечи – еще не хватало тут расплакаться – и сообщила почти сухо:

– Она мне сегодня подарочек прислала.

– Какой?

Значит, до него история с утренней «посылкой» еще не дошла. Рассказывать было больно, но она пояснила кратко, тем же сухим протокольным тоном:

– Кота с вспоротым брюхом. Кот – копия нашего, моего то есть Таймыра.

После кратчайшей, почти незаметной паузы, ППШ очень тихо спросил:

– Умер?

И Арина вдруг почувствовала, как струна слабеет, улыбнулась, замотала головой:

– Живой. Пока, – она постучала еще саднящими костяшками по столешнице, – Состояние тяжелое, но прогноз… в общем, похоже, выкарабкается. Мы с Сомовым едва поняли, что он жив еще, я сразу в клинику. Успели. Заштопали котика, будет Дашке приятель.

Дашкой – Дактокартой, если полностью – звали кошку, приблудившуюся в комитет несколько лет назад, еще до Арининого возвращения из Питера. Пахомов, говорили, сперва требовал ликвидировать зверинец, но после смирился, сам подкармливал, а кто-то даже видел, как суровый полковник Дашку брал на руки и гладил. А та, обычно никаких вольностей не дозволявшая, млела. Сейчас он глядел… странно.

– Поубивают же друг друга.

– Не думаю, – Арина опять улыбнулась, теперь уже более уверенно: ясно было, что за несвоевременную самовольную отлучку казнить сейчас не станут, форс-мажор есть форс-мажор. – Там такой красавец, вы бы видели! Даже в нынешнем состоянии.

Взгляд Пахомова из странного стал острым, сосредоточенным:

– Угроза?

Она пожала плечами:

– Похоже на то. Анонимок мало показалось, нападения в итоге не удались, решили по нервам ударить.

– Версии появились?

– Мишкин считает, что это все одна цепочка. В смысле нападения, анонимки и так далее. Стас почти уверен, что это какая-то девица, обиженная на Дениса, мне мстит. Ну и ему заодно. Он, правда, никакой такой девицы не помнит, но ведь не обязательно, чтоб у них роман был, она могла и издали на него вздыхать и надеяться. Потом надеяться стало не на что, и она принялась мстить.

– Или он, – подумав, усмехнулся Пахомов.

– Стас тоже так полагает, – согласилась Арина. – Тогда тем более кто-то издали вздыхал. Правда, Денис в своем окружении ничего такого не помнит. Да и те гомосексуалисты, с которыми лично мне приходилось сталкиваться, были людьми абсолютно адекватными. Но, в то же время, если глянуть на эти их парады и акции протеста против мифических притеснений, поневоле решишь, что эта публика больная на всю голову. Хотя, скорее всего, процент неадекватных в этой среде вряд ли выше, чем у остального народонаселения. Сами знаете, это как «чиновники берут взятки». Да, бывают и такие, но доля их не слишком велика, даже, в общем, мала (можно у коллег-«экономистов» спросить), но именно эта ложка дегтя портит всю остальную бочку. Деготь-то всегда заметнее меда, ненормальность заметнее нормы. И если это так, ненависть ко мне могла бы быть еще сильнее, чем обида на Дениса.

– А он что?

– Сидит, вспоминает. Взгляды и всякое такое. Список потенциальных подозреваемых, что мы ему велели составить, набросал. Я почитала, но пока ничего.

Пахомов кивнул, словно соглашаясь, но тут же спросил:

– А если объект не он, а все-таки ты?

– Да я тоже пытаюсь всех знакомых и прохожих перебрать. Ну и по служебным делам, разумеется, это в первую очередь. И тоже пока ничего. И… может, анонимки – это из другой истории? Не из той, что про нападения и… – она замялась, не зная, как назвать сегодняшнее происшествие. – Ну… нападения, в общем. То сплошной личный контакт, а тут почти фига из кармана.

– Кто? Потерпевшая из Заводского?

– Как вариант. Странная она, это да. И писульки эти… странные. Никакой конкретики. Я там получаюсь носитель зла не потому что делаю что-то не то, а просто потому что я носитель зла.

– Зачем ей?

– Без понятия. Либо крыша поехала, либо…

– Либо ты ее чем-то напугала.

– Может, и так. Что-то она, безусловно, скрывает. И скрывает очень старательно. Может, она знает, что ее младенца похитил биологический отец? И хочет эту карту разыграть? Типа большая любовь и будущее счастье? А если мы, в смысле правоохранительные органы, вмешаемся, никакого светлого будущего у Лиды Прокопьевой не выйдет? Чем дольше думаю, тем сильнее ощущение, что больница Дениса и анонимки эти – из разных рук. Та или тот, кто на меня и на Дениса покушался, непременно после этого смс присылал. Сперва про «не лезь куда не просят», а последние – «сразу не сдохнешь». А тут кто-то просто пакостит. Кляузы эти, Федьку подставили, сегодня кот… – она вдруг вспомнила, что внутри пакета была все та же надпись «сразу не сдохнешь». Значит, вряд ли кота изувечила Лида Прокопьева. Но кто же, кто? – Эх, если бы не УК, своими бы руками ее удавила. Потом откачала и еще раз удавила.

– Поговори с ней еще раз. Пожестче.

* * *

Парень с другой стороны стола при всей своей быковатости опасным не выглядел. Крупный, кожанка на могучих плечах натянута так, что вот-вот лопнет, но лицо не только не злобное или хотя бы угрюмое – удивленное, почти детское:

– Я ж просто поговорить хотел! А она как начала вопить, с когтями на меня кинулась, вот, – он повернул голову, демонстрируя три свежие царапины на левой щеке.

Ну… относительно свежие, подумала Арина. Сутки им примерно, плюс-минус пара часов. Значит, вчерашние. Совпадает. Она переглянулась с Антониной Тимофеевной.

– Продолжайте, Братчиков, – мягко велела Кудряш.

Звали бугая Николаем Валерьевичем Братчиковым.

– Типа стряхнул ее с себя, чего она с когтями-то, ну, может, толкнул слегонца. Я просто поговорить хотел, – повторил он почти жалобно.

Арина вспомнила фототаблицы, запечатлевшие распластанное поперек узкой прихожей тело Лиды с неправдоподобно вывернутой головой. Просто, значит, поговорить. Тряхнул, значит, слегка. Хотя черт его знает, может, и слегка. Он Лиды на полторы головы выше и вдвое крупнее, что для него «слегка», для нее вполне могло оказаться смертельным. Как терьер встряхивает пойманную крысу – и ломает той шею. Надо будет с патологоанатомами поговорить. Можно ли по перелому определить, что это: целенаправленное «сворачивание шеи» – может, прием какой-то специальный? – или действительно случайность. Если условный Валуев ее саму, Арину, слегка по щеке похлопает, наверное, тоже может шею сломать. Без малейшего злого умысла.

– О чем поговорить? – еще мягче, почти нежно спросила Антонина Тимофеевна.

– Ну так… это… чтоб не лезла, жизнь людям не портила. Милана Андреевна и так перенервничала из-за свадьбы, а тут еще… это…

– Милана Андреевна – это дочь Губина? Министра по развитию Ленинградской области?

– Ну да, дочка Андрей Ильича.

– И она недавно вышла замуж за Альберта Сейко?

Бросив вопросительный взгляд на Кудряш – что, мол, свадьба уже состоялась? – Арина получила в ответ короткий кивок. Да она, собственно, и так уже догадалась: Антонина ж Тимофеевна с питерскими коллегами связывалась, наверное, ее в курсе держат.

– Ну да, – повторил Братчиков.

– Почему же она из-за свадьбы нервничала? Событие-то радостное.

– Да там то одно, то другое, то ресторан, то платья, я в этих церемониях ни уха ни рыла. И перед свадьбой же девушки всегда нервничают? А Милана Андреевна нежная, – слово «нежная» из уст этого бугая прозвучало почти так же странно, как если бы он принялся цитировать Данте в оригинале. – А тут еще всякая овца будет ее доставать!

– Разве Прокопьева Альберта так сильно… доставала?

– Ну она… типа писала ему, что вроде как беременная от него… Может, и не от него на самом-то деле, но очень уж ей хотелось Альберта Леонтьевича заполучить. Раскатала губищи!

– Это когда было?

– Ну… в прошлом году.

– А потом?

– А потом уже вот, сейчас. Только-только свадьбу отыграли, в свадебное путешествие они собирались, и тут эта овца звонит. А Милана Андреевна все слышала. Как та в трубку рыдала, кричала, что он во всем виноват. Ужас, короче. А после еще ваши заявились – спрашивают: не он ли ее ребенка украл. Да зачем Альберту Леонтьевичу ее ублюдок?

– Кто заявился?

– Так ваши, говорю же. Ну то есть наши, питерские, но ваши. Из полиции то есть. И такие типа: из города пока не уезжайте. Попросили типа вежливо. А Милана Андреевна уже вещи собрала – на Мальдивы лететь или куда там они выбрали. Ну то есть не она собрала, Танька, горничная, но все равно.

– И тебе велели заставить ее притихнуть? Замолчать?

– Ну типа того. Не велели, не, вы не думайте, просто… Ну ясно ж было, что надо ей мозги вправить, сама-то не заткнулась бы. Ну я и поехал.

– На своей машине? В такую даль?

– А чего? Я люблю ехать, – улыбка делавшая его лицо совсем детским, мелькнула и пропала. – Отпуск взял и поехал. Пришел к этой, к овце, а она в драку. Ну я и свалил, мне проблем не надо.

Арина и Антонина Тимофеевна переглянулись – что прикажете делать с таким персонажем? – и та спросила устало:

– Ты у Губина кем числишься?

– Это чего – числюсь?

– Ну шофером, охранником или как? Работаешь кем?

– Ну так я это, инструктор.

– Инструктор чего?

– Так в «ЗиСе».

– ЗиС – это что такое?

– Спорткомплекс. «Здоровье и Сила». Все говорят «ЗиС».

– Чей комплекс?

На мощном лбу прорезались явственные морщины: Братчиков что-то вспоминал:

– Кузьмина какого-то, так, кажись. У него и магазины специального питания, и две базы. Все называются «ЗиС».

Пальцы Антонины Тимофеевны пробежались по клавиатуре, Арина подошла, заглянула через плечо. Питерская сеть спортивных точек «Здоровье и Сила» принадлежала не «Кузьмину какому-то», а Кузьмичову. Ринату Ахметовичу. Никаких точек соприкосновения с Губиным у них не просматривалось. На первый, во всяком случае, взгляд.

– Откуда ж тебе, Братчиков, известно, что Милана Андреевна так нервничала? – вступила в беседу Арина. – Что Лида Прокопьева звонила ее жениху? Вряд ли об этом весь Питер знает, дело сугубо семейное. Если ты у Губина не работаешь, кто тебе все это рассказал?

Не то чтобы она рассчитывала заставить этого бугая хоть немного приоткрыться, но – надеялась, да. Ведь не вяжется. Ничто и ни с чем не вяжется. Где владелец спортивной сети и где областной министр? Или Кузьмичев – подставное лицо, а настоящий владелец – Губин? Вряд ли этот бугай в курсе подобных тонкостей, с другой стороны, именно такие простые ребята нередко видят самую суть: кто настоящий хозяин, а кто так, зиц-председатель. Может, и обмолвится, чем черт не шутит.

Простой парень, однако, и не подумал растеряться или смутиться:

– Так Колька железо тягать в «ЗиС» ходит, – сообщил он так, словно собирался добавить «вы чего тут, вообще дикие, ни о чем не знаете, что ли?».

– Колька? – оживилась Антонина Тимофеевна. – Часом, не Николай Федотов? – она кивком показала Арине на монитор стационарного компьютера, где развернула файл, озаглавленный «Губин». Николай Тарасович Федотов оказался его замом по безопасности.

– Ну да, он, – чуть не радостно подтвердил федотовский тезка.

– И он так запросто тебе все рассказывает?

– Так мы со школы дружбаны, два Коляна нас звали, жили в одном дворе, он теперь большая шишка, но перед старыми друзьями пальцы не гнет, правильный пацан.

Арине подумалось, что приятельство с губинским безопасником – это одно, но о губинской дочке Братчиков говорил как-то очень уж… лично. И она позволила себе еще раз вмешаться:

– Милана-то Андреевна к тебе каким боком?

Взгляд Братчикова мечтательно затуманился – выглядело это почему-то не комично, а трогательно – и парень, путаясь в словах, принялся за длинную историю про отморозков с соседней улицы и доблестных рыцарей в лице самого Братчикова и того самого Федотова. Прекрасная принцесса, на которую посягали отморозки, тоже, разумеется, присутствовала.

– Ну и Колька мне рассказывает. Мне ж не все равно.

Кудряш поманила Арину в коридор, сказав парню:

– Посиди, Братчиков, подумай, может, еще что вспомнишь. А то ведь пойдешь по полной программе, а те, кто тебя послал разбираться, так и будут сладко есть да мягко спать. Кстати, может, ты есть хочешь?

– Не, – он мотнул головой. – Попить бы.

– Сейчас принесут.

Они вышли.

– Лида, значит, в драку, а он сразу ушел, – задумчиво подытожила Арина. – Красота! Нет, не был, не участвовал.

– Меж тем очень разумная тактика, – возразила Кудряш. – Ну был, ну поговорил, ну пригрозил даже. И ушел. Разве что криминалисты или судмедэксперты что-то найдут. Но сомнительно.

– А как насчет «тряхнул»?

– Маловато этого. Любой адвокат – не только хороший, а любой – камня на камне не оставит от обвинения на базе «тряхнул» или «толкнул». Упрутся в неудачное падение, которое совсем не обязательно следствие действий этого… персонажа.

– Кстати, – сообразила вдруг Арина, – он что, от адвоката отказался?

– Насколько я понимаю, из Питера должен кто-то приехать. Поговорить он пока и так не отказывается, да что толку. Вот если бы он заказчика назвал…

– Антонина Тимофеевна, я одного не понимаю… – начала Арина, но Кудряш ее остановила:

– Почему Прокопьеву не убили сразу после похищения ребенка?

– Вот именно. И если не убили сразу, зачем убивать сейчас?

– Может, чтобы рот не разевала? Должна была помалкивать, а она принялась Сейко названивать. Ну то есть если это он стоит за похищением.

– А кто еще? Не бывает таких совпадений. И вообще… – Арина немного подумала. – Антонина Тимофеевна, что-то тут вообще не складывается. Ладно Братчиков, у него, похоже, всего две извилины. Но Губин-то не может быть дебилом? Или начальник его службы безопасности. Не девяностые все-таки, чтоб так напрямую и внаглую… гм, вопросы решать. И опять же не абы кто, а целый министр областной, то есть какой-никакой, а политик, они договариваться умеют, и последствия просчитывать тоже.

– Верно, – согласилась та. – Но я пока об этом не думаю. Если Братчиков даст показания о том, что выполнял распоряжение Губина или его начальника охраны, питерцы нам букет размером с яхту пришлют. Они, когда я туда звонила, шепнули, что министерство по развитию – штука непонятная, но Губин – тип тот еще, за ним хвост изрядный тянется, и не только с девяностых. Только ухватить не выходит. Скользкий, как электрический угорь. Да еще и, если что, током бьется. Фигурально, конечно. Но да, трудно поверить, чтоб этот скользкий распорядился ликвидировать Прокопьеву. Даже если он на дочурку и впрямь не надышится, сомнительно, чтоб мозги напрочь растерял. Альберт же без отмашки драгоценного тестя и вовсе не шевельнется. В общем, больше похоже на эксцесс исполнителя. Пусть пока этот… исполнитель посидит, о жизни подумает… Запись беседы с парнем, который ее обнаружил, будешь смотреть? Или хочешь сама с ним поговорить?

– Сперва запись, думаю, и этого довольно будет.

– Ну да, тебе-то зачем, – согласилась Антонина Тимофеевна. – Это нам тут с ним повезло, иначе Лида так и лежала бы, пока соседи запах бы не почувствовали.

Арина ожидала, что Кудряш отведет ее в какой-нибудь кабинет, но та вытащила из портфеля планшет в кожаной обложке, из-под которой свешивался свернутый в кольцо провод наушников – самых простых, размотала, протянула Арине, открыла планшет, поясняя:

– Парнишка из дома напротив, он за Лидой постоянно подглядывал. Нет, не извращенец, скорее ромео, только робкий очень. Познакомиться подойти боялся, следил из окна.

На небольшом экране застыл с полузакрытыми глазами и приоткрытым ртом парень в светлой рубашке и довольно длинными темными волосами. Антонина Тимофеевна коснулась экрана, глаза открылись, в наушниках зазвучал чуть надтреснутый голос:

– Этот потом ушел, довольно быстро, я даже и не подумал сперва, что он к… к Лиде заходил. Но как-то все одно к одному. Он в подъезд зашел, а она… пропала. Ни в кухне нет, ни в комнате. Значит, либо дверь пошла открывать, либо в ванную. Потому что и кухню ее, и комнату от меня видно. Ну вот. Я подождал, потом этот вышел, в машину сел и уехал.

– И ты номер записал, – камера продолжала показывать длинноволосого парня, от Антонины Тимофеевны в ролике был только голос.

– Ну… да. Даже не знаю, зачем. Потом я еще подождал… а Лиды нет и нет. Даже в ванной столько времени не сидят, понимаете? И я… забеспокоился. Нет, про этого я тогда еще не подумал. Подумал, вдруг ей плохо стало. Или она поскользнулась, ударилась, ну…

– И ты пошел проверять.

– Да я давно хотел с ней познакомиться, но как-то неловко было. Но тут я правда испугался.

– В подъезд-то ее ты как зашел?

– Да ладно! Там на всех домофонах служебные коды стоят. Ну типа один-два-три-четыре или пять-пять-восемь-восемь, все такое. Этих кодов всего ничего. Я сперва свой набрал, ну так, надо же с чего-то начинать, а он сразу подошел, я даже обрадовался сперва, решил, что это хороший знак. Поднялся, стал в квартиру звонить, а там тихо-тихо. Только звонок – и все. Как будто она ушла. А она ж не уходила, я бы заметил! И потом…

– Потом ты толкнул дверь, и она открылась.

– Ну… да. То есть я не толкнул, я стучать начал.

– Типа звонок хозяйка не слышит, а стук услышит?

– Не знаю. Я уже сильно беспокоился. Подумал, если стучать буду посильнее, соседи выглянут, я у них спрошу.

– Но никто выглянуть не успел, зато дверь открылась.

– Да. Там замок без защелки, его запирать надо. А Лида… она…

– Понятно-понятно, Лида была уже мертва.

– Я увидел, как она лежит, и…

– И сразу стал участковому звонить. Почему не в «скорую»? Ты не подумал, что она еще жива может быть?

Парень помотал головой.

– У нее шея… так… в общем, ясно было, что… – он глубоко втянул в себя воздух, поднес к лицу кулак и прикусил костяшки, словно останавливая себя от чего-то.

– Дальше ничего интересного, – Антонина Тимофеевна свернула видео. – Парень пытался удержаться от слез, но в истерику все-таки ударился, рыдал так, как девчонка не каждая сумеет.

– Его-то самого не заподозрили? Раз он тело обнаружил, а до того, по сути, ее преследовал – готовый же подозреваемый.

Кудряш покачала головой:

– Да какой там подозреваемый, хоть и подглядывал. Хлипковат он, чтоб так шею сломать. Или, думаешь…

– Да нет, куда ему, – согласилась Арина. – Пойдемте к исполнителю? Может, он уже нервничать начал?

Но нет, парень был не из тех, кто нервничает. Сидел, глядя в стену, и, казалось, способен так просидеть неделю. Несколько часов – это как минимум.

Как Антонина Тимофеевна ни пыталась нащупать хоть какую-нибудь если не болевую, то хотя бы неудобную точку – все было тщетно. Казалось, единственное, что его хоть чуть-чуть задевает – душевное спокойствие нежной Миланы Андреевны.

– Антонина Тимофеевна, – позвала Арина. – Поеду я, пожалуй?

Кудряш поднялась, вышла с ней в коридор, отправив скучавшего там опера присматривать за задержанным, вздохнула:

– Всяких я, конечно, навидалась, но этот – редкий. Приехал, не скрываясь, на собственной машине, пришел, сломал девчонке шею – и хоть бы в одном глазу хоть намек на сожалению. И не боится ведь.

– Чего ему бояться? Если будет так же тупо продолжать твердить свое «я просто поговорить», вполне может вывернуться. Если еще и адвоката ему приличного подгонят… – Арина вздохнула сочувственно, но отчасти и облегченно: в этом деле бремя доказывания – не ее головная боль.

– Особенно, если адвокат его натаскает, чтоб никаких «тряхнул». Максимум оттолкнул – когда она с когтями кинулась. И ушел. И чего вы, господа хорошие, прицепились к парню?

– Если б не тот парнишка, могли бы и упустить.

Антонина Тимофеевна пожала плечами:

– Чего сейчас гадать. Будем стараться. Но, похоже, букетов я из Питера все же не дождусь. Ничего Братчиков не расскажет. Начбез этот губинский парня просто втемную использовал.

– Без расчета на убийство? – с некоторым сомнением спросила Арина.

Кудряш только усмехнулась печально:

– Может, эксцесс исполнителя, может, как раз расчет на прокопьевскую истеричность и его туповатость и силу, как теперь узнать. Даже если и был расчет, вряд ли Федотов свои хотелки вслух озвучил, разве что намеками. И уж конечно, Братчиков тот разговор не сообразил зафиксировать.

– Где ему! – согласилась Арина. – А уж Губина и тем более Сейко к убийству и вовсе не привяжешь. У меня такое ощущение, что Лида сама на себя смерть накликала: сидела бы тихо, никто бы ее не тронул.

– Ну и я отчасти подтолкнула, – тяжко вздохнула Кудряш.

– Вы?! – изумилась Арина, но тут же поняла, вспомнив реплику про «ваши приходили».

Лида, потеряв ребенка, позвонила в истерике его гипотетическому отцу, а Кудряш попросила питерских коллег этого «папашу» слегка пощупать. Тут немножко, там немножко и в итоге случилось… то, что случилось.

* * *

Значит, это не серия. размышляла Арина, покрепче прижимая к себе Таймыра. Тот сперва упирался – чего это с тобой нынче? что за незапланированные нежности? – но потом словно что-то почувствовал, развалился поперек коленей, упер задние лапы в подлокотник кресла, уложил голову на Аринин живот, повозился, потянулся и заурчал. Такой тяжелый. Такой теплый. Непобедимо живой. Но Арина все равно вздрагивала и то и дело прижимала лобастую голову к своему плечу – слишком еще свежа была память об броске в ветеринарную клинику, о ртутном холоде в подвздошье, о горьком бессильном отчаянии.

Тихо, тихо, уговаривала она сама себя. Все живы, с остальным справимся. Не можем не справиться. И с Леликом Семиным все будет нормально. Потому что это – не серия. Не серия! Никакие черные трансплантологи, никакие сатанисты и им подобные психи не выползли вдруг из своих темных смрадных щелей. Нет. Похищение в Пионерском парке – это продукт не горячечных извращенных фантазий, а холодного рассудка. Мальчик понадобился кому-то не «почему», а «зачем». Он – не цель, он – инструмент. Скорее всего для давления на старшего Семина, но – не обязательно. Стоит нащупать цель возможной манипуляции, и станет ясно, кому она понадобилась.

Если только… если это не манипуляция ради манипуляции. Если кто-то не возомнил себя кукловодом. Но это было бы как-то совсем уж по-киношному. Как в телевизоре, где фоном крутился какой-то сериал. Хорошо тамошним персонажам, подумала Арина. Их злодеи – такие злодеи, такие зайки, что хоть обзавидуйся. Искать их трудно – иначе как растянуть погоню на целый сезон, а то и на несколько. Зато знаки они за собой оставляют ясные и недвусмысленные. То на стенке кровью распишутся, то паззлы из мертвых тел собирать примутся, то – но это самые примитивные – торжествующие письма рассылают. Всем. Начиная с главных сыщиков и заканчивая средствами массовой информации.

Она принялась в неизвестно какой уже раз просматривать – нет, не сводки, из них выжали уже все возможное – обычную ленту новостей по ключевым словам «дети» и «ребенок». Поисковик, естественно, вывалил сотни тысяч ссылок, и она ограничила поиск своим регионом. Новостей все равно было много, и она проглядывала только заголовки и лиды, до выделенных жирным, подчеркнутых «подробнее».

Возвращается в жизнь распространенная в советское время практика «городских» детских лагерей – для тех, у кого нет возможности отправить своих детей в настоящие. Каждое лето к движению подключаются все новые и новые школы. Сегодня мы… подробнее…

Многодетные семьи Семеновского района получили из рук главы местной администрации ключи от новых квартир… подробнее…

Дети отстояли спортивную площадку от застройщиков. Насколько законен запланированный на месте зоны отдыха гаражный массив? Кто стоит за… подробнее…

Оставленный без присмотра ребенок выпал из окна четвертого этажа. Малыша спасли росшие под окнами кусты, он отделался царапинами. Нерадивую мать… подробнее…

Шестиклассник спас свалившегося в пруд брата. Отважный школьник награжден… подробнее…

– Она украла моего ребенка! – раздалось за спиной.

Арина вздрогнула, дернулась, лежавшая на ее груди таймырова лапа выпустила когти, цепляясь не только за футболку, но и за кожу… Черт! Больно!

Кресло крутанулось, поехало, зацепилось за что-то колесиками…

Телевизор замолчал на полуслове:

– Помо…

Что это было?

Стараясь не потревожить распластавшегося на ней кота, Арина перегнулась через подлокотник, дотянулась до выдернутого из розетки телевизионного шнура, восстановила статус-кво.

Не восстановила. Экран просветлел, но, кроме серебристых искр, на нем ничего не было. Сломался? С какой стати?

Ах да!

Она заглянула телевизору «за спину». Кто бы сомневался: черный червяк антенного кабеля с толстенькой «серебряной» головкой штекера болтался у стены, видимо, розеточный шнур, выдергиваясь, потянул и за кабель. Хмыкнув, Арина воткнула его в полагающееся гнездо.

Экран засветился громадной картой, исчерченной изотермами, цветными пятнами циклонов и антициклонов и редкими стилизованными тучками.

А в деревне Гадюкино опять дожди, автоматически вспомнила она, принимаясь переключать каналы – было ясно, что экстренное выключение сбросило какие-то настройки. Потому что сериал про «украла ребенка» (или это был не сериал? она же не смотрела внимательно!) показывали совершенно точно не на Первом канале. А на каком?

Проклятье!

Как узнать, какой именно канал работал в момент выключения? Их вообще-то чуть не сотня, и это еще считается пакет «мини». Собственно, плевать на канал, но – какой фильм там демонстрировался? Или не фильм? Ток-шоу какое-нибудь идиотское, каких сегодня миллион. Шарахнув от бессилия кулаком в стену, Арина выключила проклятый ящик.

День седьмой

Почему-то Арине казалось, что машина у Дины Шестопал должна быть маленькая, хорошенькая, как игрушечная. Или в крайнем случае спортивная – длинная и хищная. Но выпорхнувшая на чистенькое крылечко красотка направилась к золотистому «лексусу», стоявшему у самого въезда на парковку. Еще одна парковка пряталась под землей, и Арина с утра пораньше заняла стратегическую позицию на скамеечке, с которой отлично просматривался и нужный подъезд, и съезд к широким железным воротам в угрюмой бетонной раме, и низенькая ажурная оградка вокруг небольшой, на три десятка машин, наземной парковки в углу двора. Небольшой в масштабах здания. Подковообразный дом, сохранивший историческое основание, после реконструкции взметнулся на десять этажей, исполненных в том же стиле, что и нижние четыре. Просторный двор – его и двором-то неловко было называть – защищала строгая, в питерском духе, решетка в полтора человеческих роста. Подъездные двери сияли чисто промытыми стеклами. Если чужие здесь не ходят, то можно и стеклянные двери завести. А чужому сюда не попасть, сама Арина просочилась во двор не без труда.

Блондинка, которая на добытых Левушкой кадрах видеонаблюдения любезничала с Георгием Семиным, смотрелась в этом антураже очень, очень уместно. Арина заступила девушке дорогу, глядя сурово, почти угрюмо. Чтобы эта красотка затеяла похищение мальчика – сомнительно, зачем бы ей? Верящая в заговоры и привороты Наталья говорила, что некая Дина детей терпеть не может, поэтому с Семиным у нее ничего серьезного быть не может. Но, с другой стороны, чужая душа – потемки, а других ниточек не видно. Как минимум, если у Дины с Семиным роман, она может что-то знать. Или по ее реакции удастся что-нибудь определить…

Однако в прозрачно-зеленых глазах не мелькнуло не то что испуга, даже простой тревоги. Только любопытство.

Пришлось представляться по всей форме – Арина даже удостоверение продемонстрировала.

– Сле-едователь? – почти весело пропела красотка. – Ко мне даже у налоговой никогда никаких претензий не имелось, а вы… – она не закончила фразу, глядя на Арину не то чтобы свысока, но уверенно и даже слегка насмешливо.

– Вы знакомы с Георгием Семиным?

– Допустим.

– Насколько близко? – напирала Арина, оставив непонятную уверенность блондинки «за скобками». – Какие отношения вас связывают?

– Вы всерьез ожидаете, что я вот прямо начну перед вами исповедоваться? – девушка улыбалась по-прежнему доброжелательно, почти дружелюбно. Она не защищалась – она просто обозначила границы.

– Ну если хотите, могу выписать повестку, поговорим у меня в кабинете.

После некоторого размышления красотка усмехнулась с тем же снисходительно-самоуверенным блеском в глазах:

– У меня вообще-то рабочий день начинается. Ну да ладно, бог с вами, давайте тут побеседуем, – она махнула рукой в сторону пестреющих неподалеку лесенок и качелей.

За детской площадкой обнаружился крошечный, метров шесть в поперечнике, скверик в форме капли. По краю неправильного овала зеленели невысокие кусты, за которыми прятались диковинные, словно сами собой выросшие скамейки. В углу «капли» возвышалась альпийская горка, с макушки которой струился по угловатым камням ручеек. Следуя за блондинкой, Арина устроилась на вырубленной из толстенного бревна скамье. Сиденье оказалось неожиданно удобным. Сверху над бревном нависла плакучая береза, и по гладко отполированному деревянному срезу бегали, посверкивая, пробившиеся сквозь негустую листву солнечные зайчики.

– Итак, Дина Сергеевна, в каких отношениях вы состоите с Георгием Семиным?

– Это имеет значение? – и опять она не защищалась, а лишь уточняла позиции.

– Не знаю пока. Мы опрашиваем более-менее всех его родственников и знакомых.

По лицу девушки пробежала тень тревоги. И, пожалуй, досады:

– Что… С ним что-то случилось?

– С ним? Жив-здоров, насколько мне известно.

– Тогда… с его женой? Как некстати!

– Некстати? – изумилась Арина. – У вашего возлюбленного беда, а вы говорите – некстати?

Это было грубо, но надо же было хоть чем-то прошибить эту улыбчивую невозмутимость. Лишь в последний момент Арина заменила вертевшееся на языке «любовник» на более возвышенный термин. Атака была рискованной, дружелюбная красотка имела полное право заледенеть и заявить «обратитесь к моему адвокату». Ну или что обычно заявляют подобные хорошо упакованные девицы? Эта же… расхохоталась:

– Ох, простите. Возлюбленного? Боже упаси! Нет, Гера – милейший парень, с ним очень приятно иметь дело, но – возлюбленный?! Нет, нет и нет.

Из сумочки, больше похожей на небольшой портфель, появился платок. Не курьезный клочок размером с почтовую марку и пышными кружевами по краям, нет, просто платок. Девушка промокнула уголки глаз, помотала головой. В жесте не было ничего манерного, она действительно рассмеялась «до слез». И – вот странность – теперь выглядела совсем девчонкой. Несмотря на элегантный льняной костюм и золотистый «лексус», маячивший где-то на заднем плане. Платок был безупречно бел. Не исключено, что где-то в уголке имелась вышитая монограмма, но ничего подобного Арина не увидела.

– Но вы с ним часто встречаетесь.

– Относительно часто, – согласилась Дина. – Я со многими людьми… встречаюсь. Но это ненадолго. По крайней мере до вашего появления я надеялась, что это ненадолго.

– Что же изменилось?

Собеседница прикусила нижнюю губу, словно размышляя о чем-то:

– Ладно, чего уж там. Гера – мой клиент. Хороший клиент, честно скажу.

– Клиент?! – в Арининой голове не укладывалось: чтобы Семин пользовался услугами платных девочек? Даже столь высокого класса. Нет, это решительно не вязалось ни с его преданностью семье, ни… ни с чем не вязалось!

Должно быть, сомнения читались на Аринином лице явственно, потому что Дина опять засмеялась – но уже не как девчонка, а как женщина, которая уже столько всего видела, что и удивляться перестала, и тем более обижаться. Вместо заливистого хохота – короткий смешок с оттенком горечи.

– Эх вы, а еще следователь, – укоризненно заметила она. – Раз красотка, да еще и блондинка, значит, известно чем зарабатывает. Ей-богу, будь вы мужчиной, я бы вам по физиономии съездила. Я, Арина Марковна, – по удостоверению она мазнула совсем коротким взглядом, но надо же, запомнила. – Риэлтор я. Гера хотел купить дом. Точнее, дом бы он не потянул… Впрочем, это сугубо частное дело. Теперь вы можете мне сказать, что у Геры случилось? Буквально на днях у меня появилось два очень перспективных варианта, особенно один как будто специально для него, и мне хотелось бы знать, придерживать их или… Я, собственно, как раз сегодня хотела ему позвонить.

– Не звоните пока. Ему, боюсь, не до того.

– Но вы сказали, что он жив-здоров. А вы – следователь. Какие-то проблемы с бизнесом? Или все-таки с… – Дина на мгновение запнулась, точно не сразу вспомнила имя. – С Элей? Или, не дай бог…

Арина кивнула:

– Не дай бог, да. Его сына похитили.

Глаза Дины потемнели, но она не ахнула – какой ужас! – не всплеснула потрясенно руками. Улыбаться, впрочем, перестала.

– Вот оно что… Понятно. Да, Гере сейчас не до недвижимости. Ладно, варианты там хорошие, и без него найдется, кого заинтересовать. Не спрашиваю, велик ли выкуп, но понятно, что мне в ближайшие месяцы на него лучше вообще не рассчитывать. Как на клиента то есть. Что ж, спасибо за информацию.

Говорить, что похитили мальчика вовсе не ради выкупа Арина не стала, но, заметив, что девушка начинает подниматься, остановила ее:

– Подождите, Дина Сергеевна.

– Да просто Дина. Я могу еще чем-то помочь?

– Не знаю. Вы, по-моему, человек наблюдательный.

– Работа такая.

– В последнее время – или, может, не в последнее – не замечали в нем каких-то… странностей. Может, настроение у него было плохое, может, опасениями своими какими-то делился? Ну так, обмолвился, может.

Дина покачала головой.

– Нет-нет, ничего такого. Он ведь только-только по ипотеке расплатился, очень быстро, кстати. И страшно горел этой идеей построить собственный дом. Квартира-то у них неподалеку от его матери, а она, насколько я поняла Герины, скажем, обмолвки, не самый легкий в общении человек. Нет, не так. Мама у него, может, и прекрасная женщина, но… – она опять на мгновение запнулась. – Эля ее категорически не устраивала. Что-то вроде этого. Такая, знаете ли, классическая схема: свекровь и невестка. А Гера, в общем и целом, вполне почтительный сын.

– Разводиться с Элей он не собирался?

– Что вы! Он этот дом хотел… ну как в рекламе, помните? Сюрпрайз, сюрпрайз!

– Мне он не показался таким уж примерным мужем…

– Да ой! У Геры, конечно, воспитание не сказать, чтоб аристократическое, ну и ходок он, не без, но семья – это семья.

– То есть Элю он… любит?

– Ох, ну вы спросили. Любовь – это не про таких, как он. То есть все эти романтические сюси-пуси. Гера – мужик. Он не станет серенады распевать и цветы грузовиками подгонять, он вполне может не помнить всякие годовщины, включая дни рождения, подозреваю, под горячую руку может и наорать, а то и приложить. Но все, что он делает, он делает, чтобы в семье все было. Ну и работа для него немало значит, он страшно гордится своим бизнесом. Хотя там бизнеса-то с гулькин нос. Он, может, сам для себя не понимает, что и ради чего он делает, но со стороны видно. И попытки его мамы подыскать ему более подходящую, с ее точки зрения, супругу или хотя бы переделать эту в соответствии с собственными представлениями об идеале, ему уже надоели. Или… Знаете, может, мама-то его и не пыталась Элю во что-то превратить. Перевоспитать. Не исключено, что для нее важнее всего сам процесс этого… воспитания. Но это еще хуже. Понимаете?

– Пожалуй… – Арина кивнула. – Ходок, говорите… За вами он тоже ухаживать пытался?

– Эка вы нежно изъясняетесь – ухаживать. За задницу хватал, это да. Поначалу. В ресторан тащил, ну знаете, предполагается, что приглашение на ужин автоматически влечет совместный завтрак? Но я ему мозги быстро на место поставила. Пусть к кому другому подкатывает… – она вдруг замолчала, нахмурилась. – Вы полагаете, что…

Незаданный вопрос повис в воздухе. С умением «фильтровать базар» у Дины было все в порядке. И Арина вдруг сказала:

– Дина, я не должна этого говорить, но…

– Это не вымогательство? – мгновенно догадалась та.

Арина улыбнулась:

– Я этого не говорила. Спасибо вам.

– Не за что. Обращайтесь, – она протянула визитку – такую же простую, без финтифлюшек и изысков, как и носовой платок. Белый прямоугольник, имя, название фирмы и контактные данные.

* * *

– А ты в курсе, – спросила Ева, когда Арина, пробегая мимо приемной к своему кабинету, помахала рукой в открытую дверь, – что твой любимый писатель теперь регулярно в ящике мелькает? То у него встреча с читателями, то еще что. Я вчера записала, как он в областной библиотеке себя, красавца, рекламировал. Посмотришь?

Пришлось зайти.

– Зоркий-то? – фыркнула Арина. – Да пусть хоть чем занимается, лишь бы под ноги не лез. Вбил себе в голову, что его интуиция – это крутейшая помощь следствию, и теперь считает себя гением сыска. А может, и не считает, просто информационные поводы создает. Популярность-то у него не сказать чтоб сильно впечатляющая. Вот и старается быть на виду.

– А, мне рассказывали, как он на тебя с Мишкиным у нашего крыльца свору журналистов напустил. Чай будешь? Или кофе?

Арина прислушалась к себе:

– Лучше кофе. Что-то в сон клонит, погода, что ли, меняется. Кстати, о телевизоре. Ев, как найти фильм, который шел неизвестно по какому каналу? У меня телевизор фоном работал, и там, я почему спрашиваю, какая-то тетка вдруг завопила: «Помогите! Она украла моего ребенка!» Я вздрогнула, и креслом все мыслимые провода выдернула, включая антенный кабель, а когда ящик опять включился, сам собой на центральный канал перескочил. Хуже всего, что я не только не знаю, на каком канале он работал до этого, но даже не уверена, что это было именно кино.

Ева чуть прищурилась – просчитывала варианты:

– А что ж еще? Ток-шоу?

– Например.

– Во сколько это было?

Арина сказала.

– Не ток-шоу, – сообщила Ева минуты через две. – В это время есть несколько подходящих, но темы вчера были… нет, ни одно не годится… Больше на кино похоже. Полицейский сериал какой-нибудь. Ну или мыльная опера. Ты хоть что-нибудь еще запомнила?

– Я в монитор глядела. а не в телевизор. Но, кажется, море там вроде было, пальмы… Это еще до этого вопля, может, это уже что-то другое. Но то, что заметила… курортное что-то.

– Наше курортное или?

– Откуда ж мне… погоди, что-то мелькает… вроде вывески там были латиницей…

– И то хлеб… Ладно, точное время проката есть, попробую на кинофорумах счастья попытать. Только не надейся, что быстро… Скрести пальцы и попей чайку, расслабься…

Минут десять Арина старательно «расслаблялась» и уже совсем было собралась сказать «пойду пока поработаю», когда Ева вдруг выбросила вверх сжатые в кулаки руки:

– Йес! Везучая ты, Вершина. Я-то думала, дай бог, чтоб к завтра кто-нибудь откликнулся. Но, на твое счастье, сериал один из самых известных. «Место преступления». Там есть Лас-Вегас, Нью-Йорк и Майами, тебе нужен Майами… – в ответ на какое-то движение мышкой компьютерная колонка вдруг завопила: «Она украла моего ребенка!». – Это оно?

– Точно… И как теперь эту серию посмотреть? Их повторяют?

– Вершина, ты что? Зачем тебе повторение? – Ева еще потыкала в клавиатуру, подвигала мышкой. – Вот, можешь онлайн посмотреть. И не говори, что это нарушение авторских прав.

– Не буду. Я еще понимаю, когда за наших вписываются, а с какой стати за чужих-то? Да и вообще. Я когда выясняла, правда ли этот, не к ночи будь помянут, Зоркий, правда ли он писатель, обнаружила кучу его книжек, но я про другое. Там внизу что-то вроде рекламного списка крутилось, где я с несказанным изумлением заметила Гомера и «Слово о полку Игореве». Купи, дескать, недорого. То есть мне предлагали их купить! Нет, я понимаю, книгоиздание требует денег, бумага, процесс и все прочее, но – электронный формат! То есть текст той же «Одиссеи» и ничего больше. И какие там, простите, у «Илиады» и «Слова о полку» правообладатели? Наследники? Угу, наследники Гомера и неизвестного русского автора. Так что к охране авторских прав у меня отношение… сложное.

– Тогда вот. Сейчас смотреть будешь? Серия сорок минут. Или тебе только этот эпизод?

– Показывай.

– Ссылку брось, потом еще раз погляжу, – почти грустно констатировала Арина, просмотрев эпизод «она украла моего ребенка» дважды. – Схема похищения та же самая: баба кричит «она украла моего ребенка» и, когда всеобщее внимание привлечено к той, на кого она указывает, хватает этого ребенка и скрывается. А настоящая мать, неправедно обвиненная, остается посреди толпы, готовой ее чуть не линчевать. Получается, наша похитительница использовала идею из кино. Так что вряд ли это поможет.

– Ну извини, – обиженно сморщилась Ева.

– Ев, тебе-то спасибо огромное, но я-то уже губищи раскатала. Неправильно я всю ситуацию оценивала. Схема кражи ребенка очень уж остроумная. А теперь выходит, что все это из сериала скопировано.

– Так это ж хорошо?

– В общем, скорее да, чем нет. Одно дело – противостоять интеллекту, способному до такой идеи додуматься, и другое – тому, кто использует чужое. То есть наша похитительница отнюдь не гений. Утешает, но слабо. Потому что пока выходят одни сплошные «не». На вокзалах – ничего, требование о выкупе – пустышка, с семинскими походами налево тоже никаких продуктивных вариантов не вытанцовывается. А время идет!

– Может, свекровь мутит? Она тут бушевала так, что мама не горюй. Внука любит, а невестку… не очень. Вот и выдумала способ.

– И бабулей. и подружками ее опера занимались, но тоже пшик. Ни она сама в подозрительных контактах не замечена, ни среди ее приятельниц ни у кого неучтенных детей не появилось. Понимаешь?

– Чего ж тут не понять. Если бы это проделала свекровь, мальчика надо где-то держать, так? Ну пока Семин до развода созреет.

– Вот именно, – подтвердила Арина. – А он и разводиться вовсе не собирается, и, главное, в окружении его мамаши все чисто.

– А мамашу из Заводского, если я правильно поняла, вообще убили? То есть из нее тоже ничего полезного уже не вытянешь.

– Эта мамаша ни при чем. Там какие-то свои расклады, к нашим отношения не имеют. И вообще. Ничего не могу сказать про Заводской район, но наше похищение – не серия.

– Арин, а ничего, что в каждой серии имеется самый первый эпизод?

Именно эту мысль Арина усиленно от себя отгоняла. И сейчас произнесла недрогнувшим голосом:

– Это не оно, Ев. Весь мой профессиональный опыт – и не только мой, к слову – и, чтоб ее, интуиция говорят: нет. Не манифестация это. Не бывает так, чтобы кто-то живет-живет и вдруг кидается детей похищать.

– Если башню вдруг снесло… – не очень уверенно подсказала Ева.

Арина помотала головой:

– Башню просто так не сносит. Во-первых, не вдруг, всегда какие-то звоночки имеются, во-вторых, должен быть триггер, который внешне нормального человека ломает. Стресс какой-то сильный, потеря близкого или еще что. Поверь, мы все мыслимые варианты проверили. И записных психов, и потенциальных, вроде жертв конфликтного развода и, упаси бог, осиротевших одиноких мам. Ни-че-го. Эта наша неопознанная тетка не убила ведь мальчика за первым поворотом, нет, она его увезла куда-то. Очень спокойно. Я даже сказала бы деловито.

– А тот дядька, что к тебе рвался? Такой… смешной. И фамилия у него какая-то смешная.

– Гаврик-то? Тут, сама понимаешь, три варианта. Либо он сам имеет отношение к похитительнице.

– И зачем так настойчиво лез?

– Например, узнать, что у нас есть. Но ты права, эта версия… маловероятна.

– Так, может, он в самом деле…

– В самом деле видел нашего мальчика? Это второй вариант. Но тоже нерабочий. На кого он указывает? На почтенное семейство с кучей приемных детишек. И обыск на столь сомнительных основаниях мне никто не разрешит. А неотложный затевать – себе дороже. Если эти Савченки ни при чем, нас на британский флаг порвут.

– А третий вариант?

– Либо врет – семейство-то почтенное, но соседские конфликты вполне могут иметься. Настучать на тех, с кем ты враждуешь – отличный способ нагадить. Тебе ли не знать.

– Да не похож он вроде на записного скандалиста.

– Не похож. Тогда подставь вместо «врет» «добросовестно заблуждается». Опознание, сама знаешь, штука такая… Мне еще когда Крупская объясняла, что мелкие все на одно лицо. С примерами.

– Вершина!

Арина с Евой дружно уставились на селектор. Но голос звучал сверху – Пахомов стоял в дверях своего кабинета.

– Простите, Пал Шайдарович, – пролепетали они хором.

– У тебя телефон не отвечает, – сухо сообщил он, глядя на Арину.

– А… – она вытащила из кармана телефон и вздохнула. – Разрядился. А… что-то случилось?

– Кудряш тебя ищет. Они мальчика нашли.

– Н-нашего? – едва сумела выговорить Арина.

* * *

Жанна Сергеевна Кривич оказалась крупной моложавой брюнеткой довольно сурового вида. Но Плюшкину разулыбалась так, словно только и мечтала о встрече:

– Семен Семеныч, какими судьбами?

Арина мысленно возблагодарила Еву, которая по какому-то наитию уговорила «главного по мертвым» съездить с Ариной в Заводской район. Да еще и – уже не по наитию, а из чистого расчета – нашла в своих запасах пауэрбанк: тяжелый черный «кирпичик» непривычно оттягивал карман над коленом, но исправно заряжал севший телефон.

Плюшкин сделал вид, что собирается приложиться к ручке, как бы не замечая резиновой перчатки:

– Уговорили, понимаешь, в сопровождающие. Коллега, вы не против, если мы поприсутствуем?

– Что вы, Семен Семеныч! – та улыбнулась еще шире. Впрочем, широким в ней было все: плечи, руки, лицо. – Я вас так редко вижу, добро пожаловать, – она осеклась. – Ну хоть по такому поводу. И мне, по правде сказать, легче будет. Детские тела – сам знаешь, к ним никогда не привыкнешь.

– Вот и спасибо тебе, лапушка моя, – кивнул Плюшкин и, заметив вопросительный взгляд коллеги, пояснил. – А это следователь наш. Вершина Арина Марковна, прошу любить и жаловать.

– Вершина? Вы в Питере не работали?

– Работала-работала, – ответил Плюшкин вместо Арины. – А что? Земля слухом полнится?

– Если про черные трупы, то да.

– Про них, душа моя.

– Наслышаны, – она окинула Арину оценивающим взглядом. – Что ж, понаблюдайте. Наша преамбула вам известна?

– Вполне, – ответила та. – И сегодняшние обстоятельства Антонина Тимофеевна мне обрисовала. Тело мальчика обнаружила собака. Какой-то подвальный колодец, тут я не очень поняла. Тело было завернуто в одеяльце, наружных повреждений не было, посторонних следов криминалисты тоже вроде пока не нашли. Что-то еще?

– Да нет, пока все так, – кивнула Кривич. – Семен Семеныч, вы поможете или так посмотрите?

– Куда ж я денусь, – он протянул перед собой руки, уже обтянутые резиновыми перчатками. – Вон в том ящике взял, правильно?

– Правильно. Тогда приступим? Арина Марковна, быть может, вы диктофон подержите?

Арина, конечно, согласилась. А что еще оставалось?

Следующие полтора-два часа она держала в указанном положении маленькую серебристую коробочку, стараясь не вслушиваться в размеренный монолог Жанны Сергеевны, по большей части состоящий из знакомых, но сугубо специализированных терминов. И, если не смотреть на «операционное поле», вполне можно было убедить себя в том, что это просто лекция. И забыть о крошечном тельце среди звякающих блестящих железок. Кривич милосердно не обращалась к ней, не приглашала «поглядите сюда», только с Плюшкиным перебрасывалась короткими репликами: «видишь?», «ага», «вот тут» и тому подобное.

– Можешь отмереть, Арина Марковна, – скомандовал наконец Плюшкин.

Жанна Сергеевна забрала у нее диктофон.

– Подождете, пока я заключение напишу?

– Да мне бы так, на словах. Дело-то не в моем производстве.

– А, ну да, да. Если совсем попросту, то у мальчика сломана шея.

– Господи!

– Звучит ужасно, это да. Но на деле – милосерднее многих других вариантов. Да почти всех. Смерть мгновенная, мальчик не мучился.

– Но все-таки – убить ребенка, это… – Арина поежилась.

– Кто тебе сказал про «убить»? – прервал ее Плюшкин. – Нет, то есть, убийство могло иметь место, но не обязательно по злому умыслу. Совсем даже не обязательно.

– По неосторожности?

– Как вариант, – вступила Кривич. – Я бы даже несчастный случай не исключала.

– Как это?

– Ну это как со спиральными переломами, которые случаются нередко, когда мамаша или отец просто слишком резко тащат упирающееся чадо за собой. Взрослый ведь значительно сильнее ребенка. С шеей та ж история. Если всего лишь схватить малыша за плечи и потрясти, как бывает в приступе раздражения, может и так вот печально все закончиться.

– Мистика какая-то, – почти шепотом проговорила Арина, обращаясь не столько к Плюшкину и Жанне, сколько к самой себе. – Братчиков, которого взяли за убийство матери этого мальчика, все время твердил, что он просто поговорить хотел, а она на него кинулась. Кинулась! Как Моська на Слона, честное слово! И он ее просто с себя стряхнул. Чтоб, значит, утихомирить слегка. Утихомирил, да. У нее ведь тоже шея сломана, насколько я поняла.

– Кто вскрывал? – деловито осведомился Плюшкин.

– Так я и вскрывала, – удивилась Жанна Сергеевна. – И да, вы верно заметили, действительно очень похожие повреждения. Но мальчик-то, конечно, раньше погиб. Неделю, может, десять дней назад. Увы, – она обращалась, кажется, лично к Арине, – точнее тут не скажешь. Насекомые до тела не добрались, завернут он был плотно, ну и температура в брошенных подвалах куда ниже, чем на поверхности, так что скорость разложения была замедлена. У младенцев вообще эти процессы иначе идут, чем у взрослых, и мумификация встречается куда чаще. Может, что-то еще бактериологический анализ скажет, но пока я бы сказала, что смерть малыша наступила в первые сутки после похищения. Вряд ли позже.

Арина закусила губу. Сверкнувшая в голове мысль казалась дикой, но что, если… И пусть Жанна Сергеевна решит, что Арина дура. Плюшкин-то привык к ее завиральным идеям, а эта Кривич… Ну и пусть решит, подумаешь!

– Жанна Сергеевна, а до похищения смерть мальчика могла наступить?

Скальпель, который та крутила в руках, звякнул. Арина бросила на Кривич короткий опасливый взгляд. Сейчас выгонит, и все. Но нет, ни презрения, ни даже снисходительности на лице Плюшкинской коллеги не было. Скорее живой интерес:

– Вы хотите сказать…

– Я не знаю! – перебила Арина. – Но вы сказали про спиральные переломы, и я подумала… – слова бежали быстро-быстро, как будто она боялась, что ей сейчас прикажут замолчать. – Я читала ее соцсети, ну Лиды этой, Прокопьевой. И там сперва такое счастье, розовые пяточки и все в этом роде, а потом она как будто устала.

– У вас дети есть? – спросила вдруг Кривич.

– Племянница.

– Это не то, хотя…

– Младенцы могут быть очень утомительны, вы про это? – усмехнулась Арина.

Жанна Сергеевна с тяжелым вздохом кивнула:

– Ну да. Многие молодые мамы ожидают сплошных восторгов, и реальность их… ошарашивает. Ну и утомляет, и раздражает в итоге. Что такое: вместо умилительной нежной куколки у тебя на руках скандальный будильник, который к тому же воняет и так далее. Прокопьевой же еще и посоветоваться не с кем было, один сплошной интернет, а там на этих форумах такое пишут, что хоть святых выноси. Молодая одинокая мамочка, начитавшись всякого, сперва начинает думать, что это она плохая, раз у нее не такой… рекламный ребенок. Но долго обвинять себя саму трудно, начинаются самооправдания, не она плохая, а ребенок. Раздражение копится, понимаете?

– Понимаю, – Арина тоже кивнула. – Племяшка моя, когда мелкая была, такие концерты закатывала, ужас. Но нас-то было четверо взрослых, мы как-то подменяли друг друга. И то тяжко было. А у Лиды никого не было. Отец мальчика вроде бы в Питере, если это он вообще. Но на ребенка ему, как минимум, наплевать. Что бы там Лида себе ни выдумывала. А она выдумывала. Но себя трудно обмануть. И безнадежность нарастает. И усталость. И раздражение, конечно. И я подумала… Что, если она сама сына убила? Не нарочно, а…

– Так получилось, – подхватила Кривич. – Да, вполне возможно. Например, он упорно плакал – зубки, колики и так далее – мать в приступе раздражения его тряхнула посильнее. И – все.

– И, знаете, когда я с ней разговаривала… – задумчиво продолжала Арина. – У нее в квартире не только коляски нет – это еще можно было понять, прихожая крошечная, может, Лида коляску на балкон вытащила, чтобы не спотыкаться – но там вообще ничего детского. Понимаете? Как будто она точно знала, что мальчика никогда не найдут. Живым по крайней мере.

– Потому что похищение она сама разыграла, – медленно проговорила Жанна Сергеевна.

– Вас мой цинизм не шокировал?

– Семен Семеныч, твоя протеже – просто прелесть. Арина, у нас тут, сами же понимаете, такого насмотришься. И матери детей убивают, и сожители этих… мамашами их язык назвать не поворачивается, приведут в дом кобеля, а тот детишек насилует… И воспитательные меры такие применяют, что да, бывает, и на моем столе детки в итоге оказываются. Тут-то почти наверняка причинение смерти по неосторожности.

Арина кивнула:

– И понятно, что Прокопьева, оказавшись с трупом ребенка на руках, впала в панику. Вот и придумала похищение. И если б она, в полном после этого раздрае, не выпила лишнего и не кинулась звонить предполагаемому папаше, была бы сейчас жива. Но этот ее безумный звонок оказался, похоже, последней каплей. Приехал этот мордоворот – якобы просто поговорить – ну и… и все.

– И, главное, таким же способом… – задумчиво проговорила Жанна Сергеевна. – Ей-богу, тут недолго и в кармическое воздаяние поверить.

* * *

– Му-у!

Это было совсем не похоже на мычание реальной коровы – откуда бы ей взяться посреди магазина, разве что из динамика, нынче каких только звуков люди на телефоны не ставят – но звук был таким… настоящим, таким близким, что Арина оглянулась. Да, конечно, мычал ребенок. Мальчик, очень похожий на Лелика Семина, такой же белобрысый, улыбчивый и голубоглазый – только постарше. Лет трех, наверное. Он тыкал пальчиком в висящую в нижнем ряду здоровенную кружку в виде белой пятнистой коровы и тянул за край белой футболки хорошенькую девушку. Такую же голубоглазую и белобрысую, как он сам, только с двумя яркими, оранжевой и бирюзовой прядками в светлой шевелюре – должно быть, маму. Та засмеялась:

– Ты что, опять маленький? Сю-сю, му, гав-гав? Да, вот эта вот говорит «му», но называется она «корова».

– Каова, – снисходительно повторил мальчишка. – Каову купи.

Девушка повесила на место кружку, которую крутила в руках: раза в три меньше коровы, в виде ярко-зеленого, но краснощекого яблока.

– Ты же ее даже удержать не сможешь. А эта смотри, какая веселая, – она опять сняла с крючка «яблоко», у которого с другого боку обнаружились круглые веселые глаза и широченная улыбка.

– Каову, – негромко, но твердо повторил мальчишка.

– Ну разве что суп из нее есть, – мама задумчиво взвесила на руке «корову». – Будешь суп есть?

О да, эта музыка будет вечной, подумала Арина. Все мамы всех времен – за исключением разве что совсем первобытных – твердят детям, что нужно есть суп (и почему считается, что суп так уж полезен, что без него никуда?), а все дети упрямо воротят от него нос. Но мальчик, подумав – маленький носик смешно сморщился – спросил:

– С фрикадейками?

Девушка ахнула:

– Да ты ж героический герой! Фр-р-рикадельки? Только теперь «л» куда-то убежала. Ладно, мы ее после поймаем. Ну-ка еще разок?

– С фрикадейками? – повторил мальчик возвращая лицу снисходительное выражение.

– А логопед-то, логопед! – веселилась девушка. – Запущенный, видите ли, случай. Значит, надо брать корову для супа с фрикадельками.

– Каову, – кивнул тот.

– Ты специально, да? Ладно, дома поэкспериментируем. А сюда мы по делу пришли. Но корова – это уже сверх программы. А молоко ты из чего будешь пить? Может, все-таки вот эту, – она опять покрутила «яблоко».

Арине сочетание «яблоко плюс молоко» показалось немного странным. Мальчику, видимо, тоже. Обозрев развешанное на здоровенном, метра два в высоту и метра четыре в ширину стеллаже пестрое кружечное богатство, он ткнул в емкость, имитирующую… эмалированное ведерко. Зеленое снаружи, белое внутри, с довольно точно вылепленной ручкой сверху, емкостью примерно на стакан.

Мама удивленно вскинула бровь, но хмыкнула заинтересованно:

– А что? Логично. Раз есть корова, значит, для молока должно быть ведерко. Но, Бунька, тогда и суп логичнее не с фрикадельками, а молочную лапшу, ты не находишь?

– Вапшу, – согласился тот, но добавил. – С фрикадейками.

– Ох. Быть тебе каким-нибудь шеф-поваром, – она сняла с крючка и «корову», и «ведерко», сложила их в корзинку, где уже покоились блестящая дырчатая толкушка, упаковка кухонных мочалок и средних размеров стальное ситечко, и зашагала в сторону касс.

Мальчишка еще раз оглядел выставку кружек, кивнул, догнал мать и, взяв ее за свободную руку, зашагал рядом с уверенным, почти гордым видом.

Арина полюбовалась немного на покинутый дружной семейкой стеллаж и двинулась дальше. Кружка ей была не нужна. Собственно, ей в «Посуде на любой вкус» вообще ничего не было нужно, и зашла она сюда лишь потому что магазин попался по дороге. Она никогда не боялась моргов, ни тусклый блеск цинковых раковин, ни острое сверкание жутковатых инструментов ее не пугали. Но сегодня сердце то вздрагивало, то пускалось вскачь, то вовсе замирало. И магазин посуды – да, лучше не придумаешь, чтоб выбить из себя ненужные эмоции, от которых никакого толку, зато мыслительному процессу – сплошной вред.

Странное дело, но здесь тот же металлический блеск казался не холодным, а совсем наоборот – мягким, успокаивающим, почти завораживающим, как блики, бегущие изнутри век, когда сон уже обнимает, обхватывает тебя мягкими своими лапами. И вереницы разнообразных лезвий здесь были не про «там» – хотя ей ли не знать, сколько «безобидных» кухонных ножей, вилок и даже тарелок становятся орудиями убийства – а про «здесь». Не про смерть, а про жизнь. Потому что посуда – значит, еда, ведь так?

Стеллажи тянулись бесконечными улицами и коротенькими переулками. Арина походила, порассматривала кастрюльки, миски, мясорубки, яйцерезки и какие-то вовсе неведомые приспособления. Подержала в руках двух маленьких неандертальцев с поднятыми дубинами: по мысли дизайнера сего диковинного изделия, из толстых их верхушек должны были сыпаться соль и перец. На соседнем стеллаже гордо выгибали крутые бока графины и кувшины, еще дальше – бокалы всех мыслимых и немыслимых форм и цветов. Какая-то женщина, сняв с полки коробку с комплектом. крутила ее в руках, стараясь заглянуть внутрь. Крышка оказалась незаклеенной, и Арина, как в замедленной съемке, увидела: один из бокалов выскальзывает… и превращается в блестящую кучку на таком же блестящем «мраморном» полу.

Женщина воровато обернулась, быстро-быстро сдвинула ногой кучку, как бы «заметая» ее под стеллаж, сунула поврежденную коробку на полку, шагнула было прочь, но тут же вернулась. Сняла с соседней полки бокал – из тех, что продавались поодиночке – покрутила в руках, взяла другой… и запихала его в коробку, а ту задвинула чуть поглубже. И ушла.

Арина была уверена, что это глупо, что через секунду прибежит охрана – сейчас ведь везде камеры понатыканы, правда? Но секунды складывались в минуты, а ни охранников, ни хотя бы девушек с бейджиками «консультант» не появлялось. Она подошла поближе, подождала еще немного и сняла с полки пострадавшую коробку. Можно было поклясться: не считая слегка помятой крышки, с коробкой все было в порядке, шесть абсолютно одинаковых бокалов гордо поблескивали из своих картонных гнездышек.

Забавно. Сличение этикеток показало, что у коробочного комплекта и одиночных бокалов даже производители разные! Но выглядели они совершенно, совершенно одинаково! Правда, цена, в пересчете на единицу, разнилась примерно вдесятеро. Так что действия неуклюжей покупательницы были не столь уж глупы. Если бы даже ее остановили, она вполне могла твердить, что нечаянно разбила бокал из «одиноких», дешевых. И мало ли что там на камерах наблюдения! Изображение там вечно мутное, перекошенное, и разобрать, что, собственно, случилось, почти невозможно.

Подумав, Арина все-таки купила неандертальцев: кто сказал, что соль и перец – обязательное содержимое? Можно ведь туда, к примеру, кусочки губки с эфирными маслами положить. Или даже, открутив крышечки, использовать дубинки как подсвечники – пусть это будут первые люди, добывшие огонь, разве плохо?

* * *

Стеклянный звон как будто продолжал звучать в голове. Как будто там рушилась какая-то стена. Стена, не дававшая увидеть правильный путь. Арина посидела немного на лавочке возле торгового центра, отстраненно глядя на обложенный угловатыми камнями прямоугольный бассейн, из которого взметывались и опадали водяные струи. Форсунки стояли линией, и череда вертикальных струю тоже образовывала стену. Дробящуюся брызгами, сверкающую под отползающим от зенита солнцем. За водяной стеной тянулись такие же лавочки, несколько молодых мам пасли своих отпрысков.

Потом «стеклянная» стена снова взметывалась вверх, и пасторальная картинка исчезала – только цветные пятна чуть просвечивали.

Если бы рухнувшая в мозгу стена открыла хоть что-то похожее на путь! Но там даже цветных пятен не было. Пустота. Ни единой зацепки. Не считать же зацепкой рассказ бывшего официанта.

И все же, вопреки всем доводам здравого смысла она поднялась и двинулась на Кирзавод, некстати вспомнив, что именно там полгода назад погибла дама, которую Арина всерьез подозревала в убийстве. Погибла под колесами электрички, возле платформы, на которой ей совершенно нечего было делать. Свидетели, опрошенные тамошними операми, путались: кто говорил, что сама упала, кто уверял, что даму под колеса столкнули.

Вот Дениса совершенно точно столкнули… Не с той же платформы, на другом конце города, но совпадение странное. Почему она только сейчас совместила два этих случая?

Впрочем, сейчас она поехала на Кирзавод совсем не потому, что усомнилась в том, уже давнем, не то убийстве, не то несчастном случае. И станция электрички ей вовсе не была нужна. И поехала она в поселок, притулившийся на самой границе города, на автобусе. Нет, не потому что доверяла показаниям господина со смешной фамилией Гаврик. Сомнительность его рассказа не просто лезла изо всех щелей – хлестала. Все равно как кто-то клялся бы, что сам видел, как Папа Римский ворует носовые платки. Бред? Конечно. Может, этот Гаврик из ума выжил, может, у него на этих Савченко зуб из-за спорного сарая, к примеру. Вот и пытается нагадить. Очень даже запросто. Да просто не хочет признавать, что глаза – а то и вправду мозги – уже не те, что в молодости, вот и уперся в свое «открытие». Но посмотреть-то на почтенное семейство можно? Послушать, что о них соседи говорят, посмотреть своими глазами, увидеть похожего мальчика – или не увидеть, как пойдет – и успокоиться.

Поселок Глазовка, из пригородной дачной деревеньки давно ставший частью Кирзавода, представлял собой странное смешение времен: частные дома, в проулках между которыми бродили куры и даже козы, подъезды послевоенных двухэтажных «бараков» щеголяли новенькими железными дверями и коробочками домофонов, и там и сям, как взрывающие палую листву грибы, прорастали новостройки.

Нужный дом радовал глаз добротной основательностью и очевидной ухоженностью. Под чисто промытыми окошками расположилась длинная удобная скамья, от выкрашенной в зеленое решетчатой железной калитки убегала к крыльцу дорожка, аккуратно выстланная не то плиткой, не то кирпичом, с раскидистой яблони справа свешивались переделанные из детского стульчика качели.

Останавливаться, чтоб не привлекать внимания, Арина не стала. Через три дома – совсем не такие ухоженные, как этот – переулок упирался в чистенькую двенадцатиэтажку, чуть подальше торчала еще одна. У подножия красно-розовой кирпичной башни разлеглась обнесенная низенькой железной оградкой детская площадка, по бокам которой были предусмотрительно расставлены лавочки – для мам и бабушек. Увы, с лавочек была видна лишь крыша нужного дома – коричневая, добротная, похожая на черепичную.

Но с краю уставленного качелями и горками пятачка высилась трехсекционная шведская стенка, и с ее вершины нужный двор был как на ладони.

– Ну-ка слазь оттудова! Ишь чего удумала! Не стыдно?

Арина ссыпалась вниз:

– Здравствуйте! Вы эту женщину тут не встречали? – сделав официальное лицо, она протянула возмущенной даме лист с фотороботом похитительницы.

– Батюшки! – подозрительность на лице дамы моментально сменилась «командуй, командир». – Убила кого-то?

– Типун вам на язык! Мошенница, но… – Арина многозначительно вздохнула.

– А ты чего ж вот так вот, – бдительная особа мотнула головой на подвернутые чуть ниже колен Аринины джинсики и майку с тремя лупоглазыми оранжевыми лягушками. – Не то чтоб побродажка, но несолидно как-то. А! Вроде как под прикрытием? – не дожидаясь объяснений, «догадалась» она.

– Вроде того, – Арина пожала плечами. – Так что, не видели?

– Не видела, уж прости. Дай еще поглядеть. Вроде похожа на кого-то, но врать не стану. Увижу если, куда сообщить-то?

Пришлось оделить бдительную гражданку визиткой. Едва Арина вновь забралась на свой насест и умостилась в венчавшем лестницу обруче – пришлось подложить рюкзак – как на соседнюю секцию вскарабкался веснушчатый пацан лет шести:

– Теть, ты шпион? А ты за наших или за ихних?

– За наших, конечно, ты чего?

– А!

Пацан посидел немного возле и полез вниз: пялиться неизвестно куда ему быстро наскучило.

– Тебя как звать-то, любопытный ты наш? – окликнула Арина.

– Мама говорит, нельзя с незнакомыми разговаривать, – строго ответил тот.

– Ты первый начал, – засмеялась Арина.

– Ну…

– Ты мне вот что скажи. Ты случайно вон из того дома никого не знаешь? Может, в один детсад ходите или играете вместе?

– Я осенью во второй класс пойду! – обиженно заявил мальчишка.

– Ну прости. Я думала, ты младше.

– Мне в августе будет семь. А во второй класс меня взяли, потому что я и читать, и считать уже хорошо умею, и даже писать! Меня бабушка научила.

– Академик! – похвалила Арина. – И бабушка у тебя правильная. Так что насчет того дома?

– Которого? А, где новенькие!

– Почему новенькие?

– Они в позатом году этот дом купили. Только они не водятся ни с кем.

– Что, так и сидят у себя?

– Кто как. В бассейн ездят, я знаю, меня бабушка туда возит, я их видел. Не всех, а… не помню. Вон ту в гимнастику записали, не в школе, а там где-то, – он махнул рукой сперва в сторону «того» дома, потом в неопределенном направлении. – Я смотрю иногда, как она во дворе кувыркается. Может, в школе получится… – мальчишка вздохнул. – А остальные либо старше, либо младше, где мне с ними играть?

– Ну спасибо тебе, академик. Беги, пока бабушка тебя искать не начала.

– Не начнет, она в окно смотрит. Она с тобой разговаривала, сказала, что ты ничего.

– А чего ж упирался, что нельзя с незнакомыми разговаривать?

Подергав плечами и помотав головой, мальчишка ссыпался вниз.

Девочка – видимо, именно ее малолетний академик назвал «вон та» – с двумя белобрысыми хвостиками, в джинсовых шортиках и коричневой майке подтягивалась на яблоневой ветке. Ах, ну да, гимнастка же! Значит, точно «вон та». Спрыгнув на землю, гимнастка плюхнулась в сиденье качелей и стала раскачивать агрегат в разные стороны.

Из-за угла дома вышла русоволосая женщина в легком джинсовом сарафанчике чуть выше колен, подошла к яблоне и принялась что-то девочке выговаривать довольно строго, качая головой. Русый пучок рассыпался, женщина подобрала шпильки, собрала волосы, скрутила, заколола заново. Волосы впечатляли даже издали – густые, мягкие, хотя и не слишком длинные. Но это, пожалуй, единственное, что в ней было бесспорно хорошо. Нет, не дурнушка. но и не красотка, таких называют симпатичными. Ладная фигурка под тонкой тканью двигалась гибко, почти стремительно.

Арине вдруг показалось, что где-то она эту «джинсовую» уже видела. Но вспомнить – где именно – не успела.

Из-за дома появилась еще одна фигура. В полосатой рубашке-поло, в светлых брюках и таких же кроссовках…

Не может быть… Арина потрясла головой, потерла глаза. Нет, не померещилось.

Но – как?! Откуда?! И именно в том доме, где Гаврик, по его словам, видел пропавшего мальчика. Если на клетке слона прочтешь надпись «буйвол», не верь глазам своим! Козьма Прутков заставил улыбнуться и, главное, перестать ужасаться и начать шевелить извилинами. И вообще – шевелиться.

Расстояние было великовато, но Арина нащелкала телефоном несколько кадров, парочка из которых оказалась довольно удачными. Переслала Еве с кратким комментарием и наказом срочно – срочно! – показать письмо Пахомову.

Он перезвонил через три минуты:

– Вершина!

– Пал Шайдарович, я все понимаю, выглядит дико…

– Многодетная семья!

– И не просто многодетная семья, а приемная многодетная семья. Что-то вроде частного детского дома. С самыми что ни на есть положительными отзывами со всех сторон. Но вы же сами видите…

– Вижу… – угрюмо буркнул в трубке Пахомов, должно быть, продолжая рассматривать присланные Ариной снимки, на которых красовалась Мария Викторовна Шилова – та самая туповатая свидетельница с абсолютной зрительной памятью. – Что планируешь?

– Осмотр, – она в последний момент заменила слово «обыск» словом «осмотр», все-таки не так ужасно звучит.

– Седьмой час, кто тебе в это время судебное постановление даст?

– Так неотложное ж дело, Пал Шайдарович! По… оперативным обстоятельствам. Вероятная опасность для здоровья или даже жизни…

– Взгреют. И меня первого.

– Но…

– Не мычи. С кем пойдешь?

– Сейчас Стаса вызвоню, и Молодцова, наверное.

– Мишкин у Евы чаи гоняет, скажу ему.

– И пусть тогда у меня в кабинете – пусть Ева ему сейф откроет – пусть возьмет что-нибудь из вещей мальчика, – чуть не в последний момент сообразила Арина. – Я думаю собаку с инструктором вызвать.

– Дело. Ладно. Световой день сейчас длинный, действуй. Если что, вместе в отставку пойдем, откроем сыскное агентство имени Шубина.

– Пал Шайдарович! Я понимаю, что это скандал, но…

– Цыц! УСБ на тебя и так косо смотрит. И самоуправствуешь, и анонимки еще эти не ко времени. Распоряжение я тебе сам сейчас подпишу, Мишкин привезет. Удачи вам.

* * *

Первым прибыл Мишкин:

– Молодцов занят, так что придется тебе мной одним пока обойтись. И, Вершина, ты в курсе, что Глазовка уже в областной юрисдикции? Они писали петиции о включении их в городскую черту, но пока это не то что не наш район, это даже не город.

– И что? – возмутилась она. – Дело-то в чьем производстве?

– Да ничего, я так. Дело-то у нас, только… – он покрутил носом. – Я корешам местным по дороге звякнул, чтоб подсветили. Семья замкнутая, но характеризуется исключительно положительно.

– Кащеевых тоже исключительно положительно характеризовали.

– Не скажи, – возразил Стас. – Вспомни, что Борис Ефимыч про них говорил? Тут совсем другое дело. Участковый тут, правда, молодой, но чутье имеется. Когда эти Савченки сюда переехали, присматривался, конечно, но – ничего. И соцслужбы на них надышаться не могут. Тебя чего вообще сюда понесло-то? Свидетель-то твой мог и по своим каким-то мотивам на них наговорить. Может, детишки ему огород потравили или еще что. Затаил злобу, отрастил зуб, а тут такой повод сквитаться.

– Гаврик-то?

– Гаврик?

– Фамилия у него Гаврик. Непохож он на мстителя. Ну да, да, я знаю, что похож, не похож – не аргумент. И зуб он на Савченко иметь вполне может, кто бы спорил. Но – сам смотри!

Двор добротного ухоженного дома уже опустел, и Арина сунула Мишкину смартфон с фотографиями.

– Ох ты ж, японский городовой! – выдохнул опер. – Получается, что… – он глядел на Арину почти испуганно.

– Вот именно! Тебе разве Пахомов не сказал?

Мишкин помотал головой:

– Просто отправил в твое распоряжение. Ну постановление о неотложных следственных действиях выдал, на, держи.

– Здравия желаем, господа и дамы! – негромко раздалось из-за их спин. – Привет, Стас!

– Ты чего подкрадываешься, Брульянт?

– Брульянт? – удивилась Арина, оборачиваясь одновременно с Мишкиным.

– Алмазов наше фамилие! – сверкнул улыбкой тот, кого назвали Брульянтом. – Михаэл Робертович, – в отчестве он сделал ударение на «е», а не на первую «о».

Смуглый, худой, как ремень, и такой же жилистый, черноглазый и темноволосый – ему бы, подумала Арина, в алой рубашке да с гитарой в обнимку… На семь замков запирай вороного – выкраду вместе с замками!

– Мих, прекрати, а? Не пугай мне следователя.

– Ее испугаешь, пожалуй, – сверкающая «сценическая» улыбка превратилась в ухмылку, почти глумливую. – Наше почтение! – он отточенно наклонил голову, обозначая «офицерский» поклон. Даже каблуками прищелкнул, честное слово! То есть прищелкнул бы, будь у него на ногах положенные к такому поклону ботинки, а не потертые кроссовки. Но Арина почти услышала это каблучное щелканье. Что за персонаж? Она растерянно поглядела на Мишкина, потом опять на… персонажа и спросила растерянно:

– Вы… цыган? – тут же подумав, что вопрос бестактен, и персонаж имеет полное право обидеться.

Но он даже ухмылки с лица не согнал, бросив насмешливое и не совсем понятное:

– Отчасти.

Зато Мишкин затараторил, как будто в конкурсе скороговорок участвовал:

– Арин, ты не сомневайся. Капитан Алмазов – истинное украшение областного оперсостава. Не гляди, что всего лишь капитан, это давняя история, а так-то он половине наших полковников сто очков вперед даст. Ибо полковники все больше в кабинетах посиживают, а он практик. Сейчас-то остепенился, но когда через Романовку афганская наркота лавиной шла, он тут такое творил, хоть легенды рассказывай.

– Ну, положим, не совсем тут, где Глазовка с Кирзаводом, а где Романовка. Но погуляли мы тогда знатно, – украшение областного оперсостава подняло руки и потянулось. Длинно, смачно, как потягиваются довольные жизнью коты.

– Михаэл Робертович…

– Просто Миха. Чем вас Савченко заинтересовали? Я-то про них ничего не знаю, нигде вроде не светились. Стас, чего участкового не вызвал?

– А его я не знаю. Зато в тебе уверен.

– Что, так все серьезно?

– Сами не знаем, – вздохнула Арина. – Есть показания, что они скрывают у себя ребенка, похищенного на прошлой неделе в нашем районе. И главное, я у них во дворе видела одну из фигуранток. Ключевая свидетельница, можно сказать, – она повернула к Алмазову смартфон с лучшим кадром. – Не знаете ее?

– Говорю же, я их совсем не знаю. И эту не видел. Но приемная семья, – с сомнением протянул капитан. – Зачем им?

– Вот и я не понимаю, – вздохнула Арина. – Но…

– Но?

– Вот тут вертится что-то, – Арина ткнула пальцев повыше лба. – Как будто смысл есть, но я его ухватить не могу. Как будто я что-то важное видела, но… не помню.

– Мих, а по твоей прежней специализации ничего не слыхать? Может, новый канал налаживают?

Белозубый красавец помотал головой:

– Я бы знал. Хоть на уровне слухов, но что-то да просочилось бы. Да и времена другие. Куда не плюнь, сплошная синтетика. Но так-то многодетная семья – удобное прикрытие.

– Для чего? – хмыкнул Мишкин.

– Да для всего, – задумчиво парировал Миха.

– В некоторых, особо отмороженных блогах уже мелькнула версия про торговцев живым товаром, – безразлично, словно ни к кому не обращаясь, произнесла Арина. – К ним, конечно, никто не прислушивается, у них и НЛО на балконы садятся, и гипноизлучатели население зомбируют, но тем не менее…

– Торговцы? – чеканная бровь вскинулась, обозначая удивление. – У нас? Но если чисто теоретически… удобно, да. Плюс-минус ребенок, кто заметит.

– Нет, не бьется, – перебил Мишкин. – Если детей в самом деле похищают и куда-то, не хочу даже думать куда, переправляют, почему мы ничего не знаем? Сводки по всей области прошерстили – ну бывает, дети пропадают, но все как всегда. Кто-то утонул, сбежав купаться ночью, где-то родители после развода ребенка туда-сюда крадут. Если бы существовала банда похитителей, должны быть пропавшие дети!

– А из цыганских семей? – осторожно спросила Арина.

Но Брульянт даже и не подумал обидеться:

– Вы про тех, что у вокзалов «теть, дай на хлебушек» просят?

– Вроде того. Не обязательно именно цыганские, но такие, что ни в каком случае в полицию не пойдут.

– И потому, если там дети пропадали, их ни в каких сводках не будет, – подхватил мысль белозубый капитан. – Мысль разумная, но – вряд ли. В полицию такие, может, и не пойдут, но люди-то знали бы. Нет. Пацанва, конечно, бегает, как без этого, но так всегда было и всегда будет. И бегают те, что постарше. Этот мальчик из Пионерского парка вообще никак и никуда не вписывается. Для младенца – если кому-то для «мы сами не местные» своих не хватает – для младенца слишком велик, для самостоятельных рейдов слишком мал. Хотя, конечно, в жизни чего только не бывает… Вот только если…

Он вдруг замолчал. Но Арина поняла. И, сглотнув непрошенный комок, подхватила почти шепотом:

– Если это в самом деле торговцы живым товаром, мальчика там, скорее всего, уже нет.

– Вот именно.

Правда, в торговцев живым товаром верилось слабо. Слишком уж киношной выглядела эта версия. И впрямь примерно как НЛО на балконе и гипноизлучатели на здании областной администрации. А тут – нормальная приемная семья. Как ни ругай наши органы опеки, они все же работают. И за неблагополучными семьями приглядывают, а уж за приемными так вдвое. Если бы у семьи Савченко хоть что-то было не в порядке, давным-давно их «детский дом» прикрыли бы. А на них не нахвалятся. Детишки, хоть и загружены домашней работой, но вполне посильно. Это ж нормально, когда в семье у каждого свои обязанности: посуду помыть, за хлебом в лавку сбегать, корм скотине задать. В школе – и здесь, и в соседней области, где они раньше жили – никаких нареканий. Кто-то лучше учится, кто-то хуже, но и это нормально. И мальчишка тот говорил и про бассейн, и про секцию гимнастики. И переехали по вполне разумной причине: этот дом чуть не вдвое больше их тамошнего, а продавался за нормальную цену, ибо хоть и почти в городе, но пока-то – нет.

И зачем им чужой ребенок, когда своих «чужих» семеро по лавкам?

Мимо прокатил малолетний велосипедист на старой, небось, еще дедовской «машине». Звонок заливался так, словно где-то рядом раз за разом рушился высоченный стеллаж, битком набитый хрустальными бокалами. Арина вздрогнула, прикусила губу, помотала головой, взглянула искоса на своих спутников.

Вспыхнувшее и зазвеневшее в голове «зачем» было слишком страшным, чтобы с кем-то делиться. По крайней мере прямо сейчас. Арине приходилось видеть, как невозмутимые, через огонь и воду прошедшие опера превращались в невменяемых берсерков, если пострадавшими оказывались дети. Поэтому нет, не сейчас. Может быть, потом. Сейчас можно лишь надеяться, что она не угадала. Потому что страшно-то страшно, однако… не невозможно.

В переулок свернула старенькая «нива» на непропорционально больших колесах, затормозила – довольно лихо – в двух метрах от их компании Двери распахнулись одновременно, с водительской стороны выпрыгнула худенькая девушка с перекинутой на грудь неправдоподобно толстой русой косой, с другой – молоденький патрульный, который смутно запомнился Арине на месте происшествия. Выпрыгнул, развернулся, повозился внутри. Вымахнувшая на волю псина едва не сшибла его с ног.

– Туча! – укорила ее девушка. – Ты как себя ведешь?

Псина уселась возле переднего колеса с самым невинным видом.

– Сержант Ноздрева, можно просто Наташа, – девушка безошибочно повернулась к Арине.

Та протянула ей пакет с вещами маленького Лелика Семина:

– Тут запах.

– Ясно. Это Туча, – она кивнула на собаку, – а это Константин Носиков, он тоже со мной. Не возражаете?

– Пожалуйста, – согласилась Арина, вспомнив, что, кажется, именно Носиков обнаружил ту самую автозаправку с камерой наблюдения, то есть – первое изображение похитительницы, не считая снимков в Элином телефоне. – Ну что, – она обвела глазами свое «войско». – Двинулись?

– Теоретически еще представитель соцслужбы должен подъехать… – лениво заметил Мишкин.

– Должен или это так, негласный договор? – сердито оборвала его Арина. – Мы вроде несовершеннолетних допрашивать не собираемся. Когда в Николинском интернате притон накрыли, обошлись без органов опеки, да и после пришлось представителей из других подразделений вызывать, потому что там непонятно было, кто чист, а кто по самую маковку. А когда та же опека даже без полиции врывается и детей из вполне нормальных семей изымает по надуманным предлогам? Тоже мне, государство в государстве! Не хочу ничего плохого сказать про местные соцслужбы, но оснований на них оглядываться не вижу.

– Ладно, семеро одного не ждут.

Справа от калитки шушукались две местных жительницы, приведенные Алмазовым в качестве понятых. На Арину дамы глядели враждебно, на капитана – почти влюбленно. С этими кумушками, подумала вдруг Арина, как раз семеро. Не считая собаки.

* * *

– Не имеете права врываться! – Мария Викторовна, растопырив руки, встала поперек чистенькой дорожки с явным намерением никого не пускать на «территорию».

– Вообще-то имеем, – сухо парировала Арина, предъявляя пахомовское распоряжение.

– И нечего мне вашими бумажками в нос тыкать! Будут тут всякие ломиться! Леся, звони Сан Дмитричу!

Та, в джинсовом сарафанчике, появившаяся в глубине двора, когда пестрая их компания начала «ломиться» (вполне вежливо, кстати) в калитку, скрылась за углом дома. То ли повинуясь распоряжению, чтоб шум не мешал звонить – кому, кстати? что за Сан Дмитрич еще? куратор из соцслужбы? – то ли по каким-то иным соображениям. Например, чтобы срочно ликвидировать… что? Арина покосилась на стоявшего с каменным лицом Мишкина. Его белозубого приятеля рядом не было. Куда он делся? И когда? Возле калитки они все еще были вместе, она еще подумала – как раз семеро. А теперь? Наташа стоит сразу за Мишкиным, касаясь пальцами головы пристроившейся у ее ноги Тучи. Непонятный ее сопровождающий чуть прислонился к забору и не отрывая глаз пожирает взглядом Мишкина. Дамы-понятые стоят прямо за Арининой спиной, с явным удовольствием (она мельком оглянулась) наблюдая за разворачивающимся перед ними спектаклем. И перешептываются:

– Чего Робертыч-то сказал, чего искать станут?

– Не сказал, – в шепоте слышалось явное сожаление. – Небось, наркоту проклятую, ты ж его знаешь. Вон и собачку привезли, зачем бы еще? А такие вроде люди приличные…

Такие приличные люди, да. В этом-то все и дело. Репутация, чтоб ей провалиться!

Арина попыталась обойти растопыренную Шилову, да где там! Неудивительно, мелькнуло в голове, что Эля не сумела догнать похитительницу. У этой Марии Викторовны хватка, как у бульдога. И Мишкин почему-то ничего не предпринимает.

– Сан Дмитрич наш адвокат! – торжествующе заключила Шилова. – А то взяли моду! Не тридцать седьмой год! Вот приедет, тогда и глядите. А так не имеете права.

– Вообще-то имеем, Мария Викторовна, – повторила Арина, попытавшись ткнуть локтем Мишкина, что он, в самом деле, стоит столбом. Не достала. И сказать больше ничего не успела…

– Гляньте, Арина Марковна, кто у нас есть! Иго-го! – на шее выскочившего из-за дома Алмазова сидел мальчик. Светленький, голубоглазый, он держал свою «лошадку» за уши и тихонько смеялся.

Капитан осторожно ссадил его на землю.

Туча поводила носом и словно сошла с ума. Подпрыгнула на месте, опять уселась, гавкнув, боднула свою хозяйку в колено, опять подпрыгнула. Поводок ей мешал, но Наташа почему-то его не отстегивала.

Мальчик глядел на собачий танец с некоторой опаской – Туча была собака крупная – но с улыбкой. Робкой, неуверенно, но – улыбкой.

– Да как вы смеете! – завопила Шилова. – Детей собаками травить!

– Собака в наморднике и на поводке, – сухо констатировала Арина.

– Да она вон какая здоровенная! Сшибет, все кости переломает! Алешенька, иди ко мне, иди, бабуля тебя защитит, не бойся.

– Бака! – вдруг четко произнес мальчик и, подумав, добавил: – Ав!

Наташа сделала три шага вперед, Туча за ней. Дернув головой, но не касаясь мальчика, словно показывая, она отшагнула назад, коротко гавкнула и с удовлетворенным видом села у ног хозяйки.

Арина повернулась к понятым:

– Вы все видели?

Те кивнули, но глядели почти растерянно – а что мы, собственно, видели?

– Вы видели, как инструктор Ноздрева давала собаке понюхать пакет, в котором лежат детские вещи. Это вещи пропавшего неделю назад мальчика, на них сохранился его запах. И служебная собака бесспорно опознала ребенка.

– Да вы ее подучили! – завопила Мария Викторовна. – Почем нам знать, чего вы в тот пакет насовали, и чего ваша девка своей псине велела? Ребеночка она, вишь, опознала! Как это она могла его опознать?! Алешенька, иди к бабуле!

Та из понятых, что постарше, несколько секунд переводила взгляд с Арины на собаку, на мальчика, на беснующуюся Шилову, опять на Арину:

– Так не тот ли это мальчонка, которого по всем остановкам фото развешали?

– Это наш Алешенька! – не унималась Мария Викторовна. – А вам дело закрыть надо, вот вы и насочиняли! – она сплюнула Арине под ноги.

До того Шилова ее упорно «не узнавала». Но Арине было наплевать.

– У того еще родинка должна быть, – заговорила вторая понятая, помоложе. – На шее, за ухом…

– Алешенька, иди к бабуле! – Мария Викторовна протянула руки, чтобы подхватить мальчика.

Но он шагнул назад, схватил за ногу так и стоявшего рядом улыбающегося капитана и потребовал:

– Го-го!

– Покататься хочешь? – Алмазов опять усадил малыша к себе на шею и, подмигнув Арине, повернулся.

В этом положении родинка была видна более чем отчетливо.

* * *

Глаза Евы горели, как у притаившейся в засаде кошки:

– Значит, среди их детишек… ну то есть не их, а приемных, был мальчик Алешенька?

– Точно. Из дома малютки взяли, около года назад. Нашего, то есть Семина он на месяц старше.

– Взяли, в смысле усыновили?

– Ой, Ев, там какая-то сложная система. Не полное усыновление, а опека. Или патронат, что ли?

Та сразу учуяла разницу:

– Это когда не просто детские пособия платят, как за своих, а…

– А побольше, да, причем изрядно так побольше. Еще и доброхоты разные им подбрасывали то одеждой и электроникой, а то и деньгами, и районные администрации всегда помогали. Многодетная семья, да еще и приемная, это ж отличная витрина.

– И они этого Алешеньку… убили?

– Тьфу на тебя! Почему сразу убили? Несчастный случай скорее всего. Ну это я так думаю, теперь-то не узнаешь. Разве что Леся разговорится. Но пока из нее клещами ничего не вытянешь. Правда, капитан этот цыганский сказал, что она пыталась в свинарник спрятаться.

– Может, там тело закопано? – Ева вдруг замолчала, даже рот себе ладонями зажала, а глаза моментально круглыми, полными ужаса. – Арин… я читала… не помню где. Или, может, в каком полицейском сериале видела. Там убийца тела рубил и свиньям скармливал. Но это же не может быть так?! Скажи, что не может!

– Не знаю, Ев. Чисто теоретически – как раз может, свиньи – животные всеядные. Пусть криминалисты смотрят. Может, и найдут какие-то следы. Но убийство не вменить, конечно. Да и не было там убийства, я думаю. Максимум – по неосторожности. Но скорее все-таки несчастный случай. Но если б Савченки признались, что мальчик, что был на их попечении, погиб, значит что? Значит, недосмотр. И был немалый риск, что весь их детский дом прикроют.

– Может, и не прикрыли бы. Несчастные случаи бывают же.

– Ну… зависит от того, какой именно несчастный случай, наверное. В общем, Шилова эта, она Лесе свекровь, та перед ней стелется, как не знаю что. Мария Викторовна – это ж танк. Ну и хитрая. Вот и решила одного мальчонку на другого заменить. Крупская правильно сказала: мелкие все на одно лицо.

– И никто ничего не заметил?

– Кто? Отец семейства вахтовик, другим детям наплевать, они старше, самой мелкой восьмой год. Сперва остальным сказали, что Алеша в деревне у бабушки – есть у них там какая-то родственница – через несколько дней уже этого привезли. Беленький, голубоглазенький, говорить еще не говорит, одежки Алешенькины на него напялили. Никто и не приглядывался.

– Ты молодец, – почему-то грустно сообщила Ева. – Тебе из ветеринарки звонили.

У Арины похолодело в горле:

– Кто звонил? – она уже вытащила телефон, так и не включенный после «операции Детский дом».

– Дама какая-то. Я сказала, что…

Но Арина и сама уже увидела два пропущенных вызова от Анны Михайловны:

– Господи! Только не…

– Она просила перезвонить, как освободишься, хоть в полночь. А еще ж не полночь.

Анна Михайловна отозвалась после третьего гудка:

– Арина! Простите, что я к вам на работу звонила, но тут такое дело…

– Что-то с Оскаром? – Арина переключила телефон на громкую связь.

– С Оскаром? – не сразу поняла ветеринарша. – А, это ж вы так спасенного назвали. Нет-нет, с ним все хорошо. Ну… с учетом обстоятельств. Но никаких оснований для беспокойства. Простите, я не подумала, что встревожу вас, простите. Но у нас тут… мы сперва в полицию позвонили, а они говорят, не их профиль.

– Что случилось?

– Попугая нам подбросили. Красавец, только обезвожен сильно. Как будто ему дня три воды не давали.

– Ара? Желто-сине-красный такой? – уточнила Арина.

– Да, именно, – подтвердила Анна Михайловна без малейшего удивления.

– Кто подбросил? При каких обстоятельствах?

– Кто подбросил, не знаю, – спокойно докладывала ветеринар. – У крыльца клетку поставили. Знаете, там такой закуток справа?

– То есть камера не зафиксировала – кто?

– Только вскользь. Парень вроде, брюки светлые, толстовка или рубашка тоже светлые. Оставил птицу и куда-то влево ушел. Нина с обеда возвращалась, увидела. Мы ему, попугаю, конечно, найдем хозяина, но странно как-то, они ведь дорогие. И Владик вдруг сказал, что вдруг это улика, а вы следователь. Это он настоял, чтобы мы в полицию или вам сообщили. Не смейтесь, – добавила она почти растерянно.

– Что вы, Анна Михайловна, молодец ваш Владик. И не только в хирургическом смысле. Может, и улика. Фигурировал у нас недавно в одном эпизоде как раз такой попугай. Только, боюсь, забрать я его не смогу… пока.

– Что вы! – воскликнули в трубке. – Какое там «забрать», ему еще восстановиться надо, пусть в клинике побудет. Извините, что побеспокоила.

– Что вы, Анна Михайловна! – отзеркалила Арина. – Наоборот вам спасибо.

– Думаешь, это тот же попугай, что в Федькиной машине катался? – Ева уже улыбалась.

– Кто ж его знает. Но – сколько у нас в городе таких? И они действительно недешевые. Чтоб так птичку бросить, да еще и воды ей не давать.

– Вот живодеры!

– Не могу с тобой не согласиться, – Арина потерла саднящие глаза.

Дверь пахомовского кабинета распахнулась:

– Вершина! Ты еще тут?

– Ухожу, Пал Шайдарович.

– Все оформила?

– Угу. Задержала обеих, в доме из опеки остались присмотреть, ну а меру пресечения уж как суд решит… и ведь выпустят под домашний арест, к гадалке не ходи, а то и под подписку о невыезде.

– Обеих?

– Шилова организатор, невестка исполнитель. Там поглядим, кому что инкриминировать.

– Мальчонка как?

– На удивление хорошо, – Арина улыбнулась, вспоминая «лошадку». – По-моему, он решил, что это приключение такое. Или просто не понял ничего.

– И чего тогда сидишь? Выспись. Ты молодец, но глядеть страшно, – и полковник опять скрылся в своем кабинете.

– Батюшки! – всполошилась Ева. – Ночь на дворе, а я тебя держу. И, главное, сам-то, – она оглянулась на кабинет, – неизвестно сколько еще просидит, а нас выгоняет. Но видок у тебя и впрямь… не очень. Как до дому-то доберешься? Давай я тебе хоть патрульную машину добуду? Или Федьке твоему позвонить, чтоб забрал тебя?

– Может, просто такси? – почти не соображая от навалившейся вдруг усталости, возразила Арина.

– Ага. Чтоб ты там заснула, а после журналисты разнесут по кочкам…

– Ев, ну какие журналисты?

– Сделают из тебя пьяного следователя, а то и обдолбанного, узнаешь какие.

Некоторый резон в этом имелся, да и спорить сил уже не было:

– Ладно, давай патрульную, – буркнула Арина, уронив голову на стол.

День восьмой

– Ты где? – голос в трубке изумил Арину так, словно не слышала она его по десять раз на дню, и лично, и в телефоне.

– Д-дома, – с запинкой ответила она, приподнимая с подушки странно тяжелую голову. Телефон, так и норовивший скользнуть от уха куда-то вниз, тоже весил не меньше тонны. – А… который час?

– Двенадцатый, радость моя! Ты чего вчера, напилась, что ли, на радостях? Голос какой-то, как с похмелья.

– Ага. Три литра самогону в одно следовательское лицо. Ев, я как домой добралась уже плохо помню. Упала в койку и отрубилась.

– Тоже дело. Стресс-то круче всякого самогона валит, – понимание в Евином голосе было совершенно искренним. Арина собралась было начать извиняться, почему проспала понятно, но не оправдание ведь! Но Ева деловито осведомилась: – Так ты сегодня в конторе появишься или как?

– А что, можно «или как»?

– Ну… если у тебя никаких срочных следственных мероприятий не намечено – типа там опознаний, не знаю, опроса толпы уже вызванных свидетелей, то почему бы и не дать голове отдохнуть.

– Ты считаешь?

– Это не я считаю, – фыркнули в трубке. – То есть я-то само собой, но это ППШ так считает, – последние четыре слова Ева почти прошептала.

– Врешь, – ответила Арина почему-то тоже шепотом.

– Ага, непременно, – в трубке опять фыркнули, но гораздо тише. – Короче. Если не готова с прессой общаться – а им уже кто-то что-то слил про твои вчерашние подвиги, подозреваю, что адвокатик твоих задержанных – не отсвечивай пока Телефон не отключай, но сама особо не дергайся. Поспи еще, а то голос у тебя – краше в гроб кладут.

– Краше из гроба вынимают, – автоматически парировала Арина и тоже фыркнула. Когда речь о внешнем виде, эта пара реплик годилась лучше некуда. Но – про голос? Из гроба, да-да-да. В голове как будто прояснело. – Собственно, из срочного мне надо бы в суд, вторгались-то мы вчера неотложно, без судебного постановления.

– Ой, я тебя умоляю! Скажу сейчас Пахомову, он сам позвонит, все на блюдечке принесут. Или пусть Карасик займется. Можно подумать, у нас один следователь на все про все.

– Ну… дело-то мое.

– А если бы тебе, не дай бог, сосулька на голову упала? – заметила Ева.

– Ага, посреди летнего полдня, – засмеялась Арина, но Евино замечание было абсолютно резонным Никто ж не прекращает работу по делу, если, не дай боги, со следователем что-то случилось. Кое-где, говорят, даже к запоям с пониманием относятся. Отдыхает человек, а?

– Вот и лежи, – скомандовала Ева, словно подслушав ее мысли. – Посреди летнего полдня. Если что, я позвоню, – и отключилась, не утруждая себя никакими «до свидания».

С прессой, говорите? Арина потерла гудящий лоб. Ну да, придется в итоге, но – не сейчас, ладно? Пусть пока им адвокат мозги компостирует, ну их.

Телефон опять звякнул – коротко, но сердито. Она ткнула в сообщение:

«рано радуешься»

Да что ж это такое! Ну хоть сегодня!

Нет, не буду пока об этом думать. Денис в безопасности, Майка тем более, Федька на каждый куст теперь оглядывается, родители… ну, к ним особо тоже не подберешься. Так что вот прямо сейчас убивать никого точно не станут. А чуть попозже я тебя, живодер проклятый, сама из-под земли выковыряю! Или где ты там прячешься. Будет он мне нервы трепать своими смсками!

Злость – отличный стимулятор, что ни говори. А после душа жить стало вовсе куда легче, хотя руки-ноги ныли так, словно Арина вчера вагоны разгружала. И в голове еще клубился невнятный серый туман. Отвинтив крышку с кофейной банки, она сунула туда нос, втягивая темный, чуть сладковатый аромат. Да! Да, заорал мозг. И побыстрее! Кофемолка жужжала так умиротворяюще, что глаза опять начали закрываться. Глядеть на джезву, из которой должна была подняться пенная шапочка, они никак не хотели, так что Арина успела спасти кофе в последний момент. И джезву – вот удивительно! – не уронила. Хотя взяла самую большую из тех, что имелись на кухне, почти литровую.

Первый глоток оказался таким горячим, что она зашипела и сморщилась.

– Не сердись на меня! – в дверях кухни стоял Федька.

– Да я не на тебя, балбес, я обожглась, – бросила она, не оборачиваясь.

– Точно не сердишься?

– Да ну тебя! – она осторожно потянула в себя вожделенную черную смолу. – С какой стати?

– Подставился, как последний дурак.

– Федь, это было миллион лет назад, ты чего вдруг? К тому же не ты подставился, а тебя подставили – это, знаешь ли, бо-ольшая разница, – Арина развалилась на кухонном диванчике, жмурясь и делая крошечные глотки.

– У тебя, наверное, из-за меня неприятности, да? – не унимался брат.

– Да нет у меня никаких неприятностей, выдумал тоже!

– А у… – он замялся. – У Дениса?

– Дениса Илья Зиновьевич в спецсанаторий направил, – сообщила она. – Вроде и не надо, но, сказал, что ж его, вечно в больнице держать? Наблюдение, реабилитация и все такое. Так что там, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, тоже грех жаловаться.

– Но я же вижу, что ты сердитая.

– Не столько сердитая, сколько уморенная. Лежит на дороге солдат ПВО, не пулей убит, задолбали его. А что сердитая, так это не на тебя.

– А на кого?

И только тут Арина поняла, что Федька, как это у них нередко бывало, ляпнул чистую правду: она – сердится. Хотя да, отнюдь не на Федьку. И голова тяжелая вовсе не из-за поздно завершенной вчера работы. Потому что одна работа завершена, но ура-то кричать еще очень даже рано. Спору нет, то, что мальчишку нашли живым и невредимым – это невероятно здорово. Но ей-то самой – и что еще хуже – ее близким смерть все еще дышит в затылок. Если не что похуже. И надо развернуться к ней лицом – и опередить! Потому что невозможно так жить: в ожидании, куда будет нанесен следующий удар.

– На себя. На собственную тупость.

– Ты? – он подтащил к себе стул, оседлал его и пристроил подбородок на спинке. Давай, мол, сестренка, выкладывай, я весь внимание.

Выкладывать Арине не хотелось, но смысл в этом был. Высказать что-то вслух – это гарантированно посмотреть на картину с другого ракурса.

– Не могу додуматься, как эту гадину вычислить. Ну… которая тебя подставила, Дениса чуть не угробила и все остальное.

Что именно «остальное», братец, умница, не спросил, но посмотрел на нее снисходительно:

– Как ты других вычисляешь? Ну там следы какие-нибудь, отпечатки, ДНК всякая.

– На ДНК, Федь, имя-фамилию не пишут.

– А по физиономии ее никак нельзя поискать? – в серо-желто-зеленых, таких же, как у нее самой, глазах, плескалось искреннее недоумение.

– Так нет у нас физиономии-то! – Арина чуть не разозлилась, что Федька не понимает таких простых вещей, но пояснила. – От больничных камер она очень грамотно уклонялась, а там, где все-таки засветилась, имеем загадочную фигуру в халате, маске и шапочке, там даже не поймешь, мальчик или девочка. Даже это под вопросом, а ты говоришь – по физиономии искать.

– Погоди, сестренка. Но я-то ее без всяких масок видел!

Арина озадаченно хмыкнула – это не Федька элементарных вещей не понимает, это она очевидного не видит, глаз замылился.

– Вообще-то девица, что тебя подставила, могла действовать по чьему-то наущению, – она обнаружила, что кружка опустела, пришлось тянуться к джезве, в которой оставалось еще изрядно. – Но… да, строго говоря, это уже как-то чересчур. Подбрасывание наркоты – не самое безобидное деяние. Так что совсем не исключено, что с тобой она общалась самолично. И тогда, во-первых, мы наконец определимся с гендером, и, во-вторых, у тебя была возможность ее рассмотреть. Действительно. А что? Может и получиться. Попробуешь фоторобот помочь составить?

– Да погоди ты с фотороботом! – отмахнулся дядя Федор. – Точнее, погоди за телефон хвататься. У вас там, конечно, спецы, но, Ариш, я вообще-то именно изображениями себе и Майке на кусок хлеба зарабатываю. В том числе и портретными. И уж как человеческое лицо устроено, представляю. Маска – она, конечно, маска, но она ж не бетонная, она следует тем чертам, что под ней. Плюс изображение с моего видеорегистратора. Оно, конечно, очень так себе, и вообще мельком, но оно есть. Ну и плюс моя память, которая вполне на изображения заточена. Думаешь, не сумею из всего этого какой-никакой портрет собрать?

Только тут она наконец поняла, что пора обрадоваться:

– Ой. Федька… Как же я сразу не сообразила? Это долго?

– Как пойдет. Но ты точно на меня не сердишься? – он уже поднялся, готовый бежать в свою комнату – рисовать портрет.

– Ты, дядя Федор, зануда, но я на тебя не сержусь. А если сумеешь изображение соорудить – вообще по потолку буду бегать.

– Ловлю на слове! – развернувшись на пятках и подпрыгнув, он хлопнул ладонью по наддверному шкафчику и побежал к себе, но Арине показалось, что даже его спина улыбается.

* * *

– И зачем ты мне голову морочила, если у тебя все есть?

Арина пялилась в монитор ноутбука уже минут десять. Летнее кафе, девушка за столиком. В полупрофиль и немного не в фокусе, но лицо разобрать можно. Да что там – разобрать. Это лучшее изображение из всех. И это точно та же девушка, что мелькнула на Федькином регистраторе.

– Федь, у меня ничего нет. Не было то есть. Это только что прислали.

– Кто? – недоверчиво спросил он.

Арина вздохнула:

– Кабы знать…

Да, ей миллион раз приходилось слышать, что открывать письма с незнакомых адресов нельзя. Нельзя! Ладно, если там просто спам, но вполне может оказаться и вирус.

Вот только адрес был не вовсе незнакомым. Перед собакой, отделяющей имя почтового сервера, стояла буква «а» с прицепленной к ним цепочкой из шести цифр, знакомых Арине не хуже собственного телефонного номера. Собственно, именно огрызок ее телефонного номера, точно так же возглавляемый первой буквой ее имени, использовал в качестве почтового адреса Халыч, когда ему пришлось срочно покинуть пределы не только города, но и страны, бросив посреди семестра своих студентов, кафедру – и вообще все. Официально – по болезни. О том, что случилось с профессором Морозовым, бывшим следователем-важняком и вообще легендой сыска, не знал почти никто. Но Арина – знала.

Сейчас Александр Михайлович, «вылечившись», уже благополучно вернулся домой. И юрфак принял своего профессора с распростертыми объятьями, и все, казалось, вернулось на круги своя. Только Арина никак не могла, как бывало раньше, забежать к любимому учителю на кафедру – попить крепчайшего чаю, посоветоваться, да просто послушать. Иногда ее так и подмывало спросить Пахомова: а ваша с Морозовым дружба – восстановилась? Хотя их-то дружба вряд ли и трескалась. А вот Арина чувствовала себя предательницей. Нет, она ничего не сделала такого, чтобы Халычу навредило – или хотя бы могло! – наоборот! Она из кожи вон лезла, наизнанку выворачивалась, чтобы ему помочь! Но мысли… Ей до сих пор было стыдно своих тогдашних мыслей. При том, что именно Морозов ее учил: слова – не доказательство, авторитетов не существует. Иначе ты – не следователь. Каким бы золотом тебе ни казалось что-то, все нужно проверять едкой кислотой сомнений. И едкость эта, сомнения эти повредили что-то в ней самой. Она не могла заставить себя взглянуть Халычу в глаза. И знала, что он – уж он-то в первую очередь! – ни на волос не осудил бы ее за те сомнения. Но самой ей было – стыдно. Неловко. Жгло что-то.

Это письмо было, разумеется, не от Халыча. Зачем посылать шифровки, если можно просто позвонить. Сейчас – уже можно. И цифры, следующие за первой буквой ее имени, были другими. Они были взяты не из ее телефонного номера – из номера ее паспорта. Конечно, она испугалась.

Могла ли она не открыть это письмо? Кто бы его ни… Даже если это Морозов. Или не он… Да кто бы ни был этот неведомый… друг.

Текст отсутствовал. Только фотография незнакомой девушки за столиком летнего кафе. Пронизанная солнцем зелень, мешанина теней и солнечных зайчиков на светло-коричневой, набранной из деревянных планок столешнице, на темных волосах, на щеке сидящей под нависающими ветвями девушки. Голова чуть повернута, на губах ни намека на улыбку, лицо серьезное, глаза вроде бы темные. Или это тень так легла?

– Екарный бабай! – брат покрутил головой. – Сравни.

Бросив на диван принесенный под мышкой ноутбук, он положил перед ней несколько листов с распечатанными вариантами «фоторобота»: фас, профиль, полупрофиль. Да, с поправкой на ракурс и фон можно было сказать уверенно: и на Федькиных работах, и на присланном неизвестным помощником снимке – одна и та же девушка.

* * *

– И поиск по изображению ничего не дал. Нет ее в сети.

Ева глядела на нее недоверчиво:

– Арин, Федька твой, конечно, мастер, но, может…

– Не может. Мне письмо пришло. Не знаю, от кого. Вот, сама смотри, – она выложила на стол распечатку: два портрета рядом, один Федькиной работы, другой – от неизвестного доброжелателя. – Это явно настоящая фотография.

– Без фотошопа? – скептически хмыкнула Ева.

– Федька говорит – без. Но главное не это. Допустим даже, что снимок обработан. Но он совпадает с тем, что у Федьки получилось! А это возможно лишь в одном случае: и Федька молодец, и фотография настоящая. Это реальный человек.

– Я думала, сейчас у всех страницы в соцсетях. У молодых-то точно, – мысль Евы уже двигалась дальше.

– А я, по твоему, старуха? Хотя, к слову, страница у меня есть, я ее как мессенджер использую. И все. Никаких исповедей мировому разуму, тем более никаких фоточек. И у этой девушки – то же самое. Ее изображений в сети нет.

– Эх, нам бы программу распознавания лиц, про которую в каждом полицейском сериале трындят. Загрузил картинку, компьютер изображения с камер наблюдения проанализировал – и готово, вот ваш объект, на углу Таврической и Ленина.

– Во-от! – торжествующе заулыбалась Арина.

– В каком смысле «вот»?

– Федька нашел эту кафешку! Время съемки, вон, видишь, в углу кадра, угол солнца, плюс немного шаманства – и вуаля!

– И ты туда поперлась?

– Ев, ну я ж как частное лицо, корочками не махала, ничего такого не говорила. По-моему, они нас с Федькой за частных сыщиков приняли.

– Ну хоть так… И чего, вспомнили девушку?

– Вспомнили. Не так чтоб уверенно, но вспомнили. Ибо, во-первых, была она у них не так уж давно, во-вторых, в первой половине дня, когда посетителей мало.

– И даже записи с камер наблюдения дали посмотреть? – не столько спросила, сколько констатировала Ева.

– Сперва я поговорила с персоналом. А после – да, камеры посмотреть дали. Пишущая, правда, единственная, но расположена удачно. Была там эта красотка. И с ней еще одна, но ту я толком не разглядела. Хотя… – Арина нахмурилась: ведь вероятнее всего, именно эта неопознанная девушка и прислала ей фотографию. Но зачем? Или надо спрашивать – почему?

«Почему» обращено в прошлое: какие события привели к тому, о котором спрашивают. «Зачем» же – это про будущее: какого результата стремился добиться тот, чьи деяния мы рассматриваем. И что с этим письмом? Зачем или почему?

Но додумать, выбрать между «зачем» и «почему», Арина не успела.

– Не так чтобы красотка, но… – Ева задумчиво разглядывала портреты. – Знаешь, а я ведь ее видела.

Память на лица у Евы была профессиональная, на зависть любому оперу, но именно сейчас это могло оказаться не плюсом, а минусом.

– Два года назад в очереди на почте?

На Аринину подковырку Ева не обиделась – замечание было по делу. Но – покачала головой, сосредоточенно что-то припоминая:

– Здесь, в приемной. Да, точно. Приходила она к нам. На работу просилась.

– Когда?

– Ох. Ну ты спросила. Не вчера и не год назад. Раньше. Не помню. Так-то я всех посетителей в журнал заношу. Даже в два журнала. Один официальный, другой… ну… на всякий случай. Туда вообще всех, даже совсем нипричемных. Но представляешь, какой это объем?

– Как раз к Новому Году управимся. Если раньше никого не убьют… А Пахомов тогда где был?

– Здесь, где ему еще быть? – выскочив из-за своего стола, Ева приоткрыла дверь в кабинет начальника. – Павел Шайдарович, можно к вам на минуточку?

Вероятно, он кивнул, разрешая. Видеть этого Арина не могла, но Ева, хитро улыбнувшись и прихватив распечатку с портретами, скользнула в кабинет.

Через минуту она вернулась, сокрушенно пожимая плечами и разводя руками:

– Говорит, не помнит такую. Кстати, сразу спросил: Вершина принесла? Ну я сказала, что ты. Или не надо было?

– Почему не надо? Пусть.

– Он спросил, не пора ли уголовное дело открывать. А потом рукой махнул – иди, мол, Вершина сама разберется. Это ведь та, из-за которой Денис в больницу попал?

– Не только он. И не только в больницу.

– Ой… – Ева прижала ко рту ладошку. – Это она твоему брату наркоту подбросила? И еще… Котик тот… Это она, да?

– Похоже. Очень похоже.

– Вот тварь! Котик-то чем провинился?

– У котика все потихоньку налаживается, – успокоила ее Арина. – Кормят его пока через капельницу, потому что кишечник пришлось зашивать, а часть даже удалили, но водичку уже сам пьет. Так что поправится. Но – мразь, да.

– Кого это ты так честишь? – без особого интереса осведомилась Яковенко, остановившись на пороге приемной, помахала рукой Арине и, не дожидаясь ответа, повернулась к Еве. – Мне из Москвы должны были…

– Есть, Надежда Константиновна, есть, утром получили, вот, – она вручила той крупный коричневый конверт и подсунула одну из своих амбарных книг. – Расписывайтесь.

– А гонору-то, гонору-то было! – презрительно хмыкнула Крупская, выводя возле нарисованной Евой галочки замысловатую загогулину. – Не по нашему ведомству, да у вас запрос неправильно составлен, да фу-ты ну-ты, пальцы гнуты… Есть там у них один… специалист, как про меня услышит, аж весь в лице переменится. Нос не дорос условия мне ставить!

Слово «лицо» заставило Арину вздрогнуть.

– Надежда Константиновна! – она протянула той портреты. – Посмотрите? Вы эту девушку не знаете? У вас же память, как у нас у всех вместе взятых!

Крупская с минуту разглядывала Федькино творение.

– Никогда ее не видела. Ручаюсь.

– Но она сюда приходила! – почти с отчаянием взмолилась Арина.

– И что? – Крупская пожала плечами. – Я ведь не в приемной сижу, а в своем кабинете. Или на выезде. Или в тюрьме. Или в морге. Ах да, в отпуске еще бываю. Ева, но ты-то? – потребовала она.

– Я-то ее помню, – вздохнула Ева. – Но не помню, когда она тут была. Ясно, что не вчера и даже не год назад, раньше. Но… Может, меня загипнотизировать?

– Делать тебе нечего. А… – Надежда Константиновна кивнула на дверь Пахомова. – Сам что?

– Он ее не помнит, – удрученно сообщила Ева. – Может, и не видел.

– Вот и я не видела… А Халыча спрашивали?

Арина мотнула головой – нет, не спрашивала.

– А ведь и в самом деле! – обрадованно воскликнула Ева, когда от Крупской осталась только спина в проеме распахнутой двери. – Если она тут появлялась, когда он еще работал… Эй, ты чего?

Арина вздохнула. Может, именно сейчас тот самый подходящий момент, чтобы сломать наконец стену, выросшую между ней и учителем? Стену, которую она сама выстроила. Но горло сжималось так, что она была уверена – не сумеет и слова вымолвить.

Ева, казалось, поняла:

– Ну хочешь, я сама ему позвоню? Так… сперва надо ему в почту эти кадры переслать… отсканируй? Или у тебя в электронной форме есть?

Благодарно улыбаясь, Арина протянула флешку.

– У тебя сто проблем и различных дел, – несколько сдавленно прозвучало у нее из кармана, что означало: звонит Зверев.

– Любопытные, знаешь, дела творятся, Арина свет Марковна, – начал он, не тратя времени на приветствия. – Ты пробы мне давеча приносила. Незадокументированные.

– Ну.

– Баранки гну. Жалко, говорю, что незадокументированные.

– Значит, что-то там было?

– Точно так. Я и сам поглядел, и кое-кого подключил. Ну так, в порядке личного одолжения, так что с тебя причитается. В предоставленных образцах имеются хлопковые волокна, предположительно от джинсов, ну то есть я практически уверен, хотя джинсовая ткань, даже оригинальной окраски сейчас много где используется, но точнее пока не скажу. А также присутствуют эпителиальные и кровяные клетки. В смысле для ДНК-анализа материала оказалось достаточно… – после недолгой паузы он продолжил – довольно обиженным тоном: – Эй, а где вопли «ура» и так далее? Ты чего молчишь, язык от восторга проглотила или как? Мы тут мимо всех правил задействуем государственные, между прочим, ресурсы, а тебе вроде все равно?

– Мне не все равно, Лерыч. Только… Это все, конечно, здорово, но даже в результатах ДНК-теста никто пока паспортные данные не пишет.

Как, ну как привязать результаты ДНК-«опознания» к лицу на фотографии?

– Ну это как сказать… Тот, кто эти, гм, образцы нам предоставил, находится в прямом родстве с одной нашей недавней покойницей.

– С Лидой? – испугалась Арина.

– С какой еще Лидой?

– С Лидой Прокопьевой, с мамашей этой из Заводского района.

– Не знаю никакой Лиды Прокопьевой. Эй, ты чего там, Вершина, пьешь, что ли, на радостях, что мальчишку нашли?

– Ни в одном глазу, Лерыч. То есть я, конечно, радуюсь, но пьянствовать, по-моему, рановато, еще работать и работать.

– А чего тупишь? Я ж русским по белому тебе говорю – родственная связь с одной нашей недавней покойницей.

– С Адрианой? – ахнула, догадавшись, Арина.

– Именно. Получается, что у моей бывшей начальницы имелась дочка. Ты там, как в себя придешь, перезвони, что ли, а то я как со стенкой разговариваю, – хмыкнул криминалист и отключился.

– Значит, все-таки Мишкин со своей теорией лопухнулся… – сообщила Арина, ошарашенно глядя на наблюдавшую за ней Еву. – Он все твердил, что это какая-то обиженная на Дениса девица гадит. А это вовсе даже не ему гадят, а мне персонально.

– Так чего, не надо, что ли, Морозову звонить?

– Уже и не знаю. Хотя… Ты только ему с ходу не говори, что это Адрианина дочка.

– Какая дочка? – Ева даже из кресла своего привстала.

– А, ты ж не слышала, что Зверев сообщил. В образцах из-под кошачьих когтей…

– Это… того котика?

– Того самого. В общем, та, что над бедным животным измывалась, Адриане дочкой приходится. Если верить ДНК. А также Звереву и его неназванным помощникам. Уж не знаю, кого он сумел упросить, экспертиза-то до сих пор недешевая, ее и по официальным делам не так чтоб регулярно применяют.

Но Ева уже тыкала в кнопки настольного телефонного аппарата, похожего на пульт космического корабля.

– Александр Михайлович, я вам в почту две фотографии скинула, посмотрите? – затараторила Ева, когда Морозов снял трубку. Подмигнув Арине, она переключила селектор на громкую связь.

– Вижу. Дочка Адрианы Георгиевны, да?

Ева застыла. Арина – тем более.

После короткого молчания из динамика раздался немного встревоженный голос Морозова:

– Ева? Ева Вацлавна, ты куда пропала?

– Я… я тут, Александр Михайлович. А откуда вы знаете, что это дочка?

– Так видно же. Нет, Адриана Георгиевна ничего мне не говорила, никто не знал, что у нее ребенок есть. Но я как эту девчонку увидел, сразу понял.

– Но они ведь даже не похожи!

– Как сказать. На фотографиях действительно особого сходства не заметно, но движения, мимика, все очень характерное. Руки, в конце концов. Помнишь, какие у Адрианы были руки? – из трубки донесся вздох. – Кисть узкая, даже между мизинцем и ладонью никакой выпуклости, указательные пальцы длиннее безымянных, ну и там еще кое-что. Никогда больше такой формы не встречал, только у этой девочки. Уши, кстати, у них тоже похожие, на этих снимках не видно, но я помню. И вообще все тело. В общем, видно.

– Может, сестра младшая? Или племянница какая-нибудь?

– Не было у нее ни сестер, ни братьев, за это ручаюсь. Так что из всех возможных вариантов дочь – самое вероятное.

– А как ее звали? – откашлявшись, почти спокойно спросила Ева.

– Вот этого не скажу. Может, не помню, может, и вовсе не знал. Я ж ее мельком видел, когда она в комитет заходила, уж не знаю, почему она мать у нас искала.

– Она хотела к нам на работу устроиться, Александр Михайлович – торопливо объяснила Ева. – Хоть кем. Хоть уборщицей. А после вдруг – раз, и пропала.

Мать запретила, подумала Арина. Это было больше, чем догадка, это была уверенность. Видимо, росла девочка у какой-нибудь дальней подруги, а как подросла, явилась к матери. И та позволила время от времени с собой видеться, но с условием – ни к следственному комитету, ни к криминалистам, ни к оперсоставу на пушечный выстрел не подходить. Убивать собственное дитя, должно быть, рука не поднялась, да и зачем? Девчонка не представляла угрозы, ей только и надо было – быть более-менее подле матери, из которой она сотворила себе не то что кумира – божество.

– Александр Михайлович, – продолжала меж тем Ева. – Главное – мы никак не можем вспомнить, когда это было. Даже Надежда Константиновна не помнит, значит, они не пересекались. Я уж и так и эдак, не помню, и все. А все журналы посещений перерывать – это…

– Да, это долго. Попробую сузить интервал.

После пары минут невнятного бормотания динамик внятно сказал:

– Примерно шесть лет назад. По-моему, весной, но точнее не скажу. Но не больше шести и не меньше, я тут кое-какие реперные точки соотнес, получается так.

Журналы перекапывать все равно пришлось, но все-таки не за десять лет.

В конце концов Ева ткнула в единственную строчку:

– Вот. В официальном журнале ее нет, но это она, я вспомнила.

В череде имен и фамилий, каждая из которых сопровождалась загадочными сокращениями – собственными Евиными комментариями – с толстой бумаги смотрели аккуратные, совсем обыкновенные буквы.

Смертоносный призрак, обещавший «сразу не сдохнешь» и грозивший «рано радуешься», обрел не только лицо, но и фамилию.

* * *

Папки, разрозненные листы – с собственными заметками и официальными шапками – конверты и прочий канцелярский хлам Арина кучей сгребла в нижний ящик углового стеллажа. Зимой она держала в нем сменную и запасную обувь, а сейчас там царила пустота. Две щетки, коробка с парадными туфлями, банка гуталина и пять обувных губок не в счет. Тем более, что три из пяти губок высохли до полной негодности. В корзину! Две относительно годные спрятались на подножной полке стола, туда же отправились и щетки. Коробку с туфлями удалось втиснуть на верхнюю полку, сдвинув толпящиеся там справочники.

Листок с именем и адресом лежал в центре стола.

Ада Евгеньевна Коростелева двадцати семи лет от роду. Образование – если верить официальным данным, спасибо Оберсдорфу, оперативно выяснил все, что на поверхности – машиностроительный техникум в Псковской области, специальность помощник технолога и оператор станков с ЧПУ, что бы это ни означало. Мать – Надежда Ивановна Коростелева – умерла шесть лет назад, отец – Петр Сергеевич Коростелев, умер…

– Ничего так выходит, – пристроившийся на краю Арининого стола Мишкин покрутил головой. – Папаша помер за полгода до рождения нашей красавицы?

– Стас, ну все ж понимают, что это туфта… – вздохнула Арина, обведя глазами невеликое свое «войско».

Серьезный Молодцов изучал свою копию лежавшего перед Ариной листочка так, словно пытался вычитать что-то между скупых строчек «досье». Клюшкин, отпросившийся у участкового начальства, чтобы кинуться на подмогу «старшим товарищам», глядел на Арину, как глядит на хозяина охотничий пес: ну командуй уже, невтерпеж! Оберсдорф, покинувший «ради такого случая» свои забитые электроникой чертоги, не отнимая взгляда от развернутого на соседнем стуле ноутбука, сообщил как бы в пространство:

– Адриана Георгиевна была мастер путать следы. Видимо, еще тогда. Кто-то еще сомневается, что рекомая Ада – ее дочка?

– Мы Александра Михайловича все уважаем, но его свидетельство – это лишь его личное мнение, – веско заметил Молодцов.

– Ой, да ладно тебе, Иван Сергеич! – прервал его Мишкин. – Зря что ли мы, глядя на записи видеонаблюдения, решили, что нам призрак покойницы мерещится? Халыч прав: в лицах особого сходства нет, зато во всем остальном… Вот возьмем ее, ДНК нам все скажет. Так, Арина Марковна?

– Ты, Стас, еще прошлогодний снег вспомни, – усмехнулась Арина. – ДНК нам уже все сказала.

– Я что-то пропустил?

– Все равно придется все тесты официально повторять.

– И чего ждем в таком случае? Что она свалит на другую сторону Земли? Или наоборот – убьет уже кого-нибудь?

– Стас, я тебя очень люблю, но, похоже, ничего другого нам не остается.

– Что, опять ловушки изобретать будем? Тебе самой-то не надоело мишень изображать?

– Арина Марковна хочет сказать, что оснований для задержания этой… девушки у нас нет. Так? – подал вдруг голос Клюшкин.

– Именно, – она развела руками.

– Как это – нет? – возмутился Мишкин. – А нападения?

– Недоказуемо, Стас.

– А посылка с изуродованным котом? – не унимался тот. – Как он, кстати?

– Кот поправляется. Но жестокое обращение с животным – это не наша подследственность, а полицейская. И думаешь, твое начальство будет счастливо повесить на себя лишнее уголовное дело на таких вот основаниях?

Опер даже со стола слез. Прошелся туда-сюда по кабинету, стукнул кулаком в простенок – несильно, впрочем.

– И что, так и будем ничего не делать?

– Стас, остынь. Ты что, впервые сталкиваешься с разницей между оперативной информацией и… следственной? Знать – одно, доказать – совсем другое. Давайте думать. Мы теперь знаем, кто она и где она. Это плюс, и немалый. Те, кто мог бы стать ее мишенями, сейчас в безопасности. Это тем более плюс. Что дальше делать – вот это вопрос, да. Предъявить девушке нам пока нечего.

– Так уж и нечего? – появившийся в дверях кабинета Пахомов улыбался. Совсем чуть-чуть, но – улыбался.

– Простите, Пал Шайдарович, мы тут…

– И я тут. Вершина, не узнаю тебя.

– Но действительно же ничего у нас на нее нет. В больнице она практически не наследила, по предыдущим случаям и вовсе ноль. Я могу, конечно, дать официальные показания о нападениях, но я ведь ее тоже не разглядела. И даже если бы, тут мое слово против ее слова.

Пахомов выдвинул на середину кабинета «свидетельский» стул и уселся на него верхом, установив локти на поцарапанную никелированную трубу спинки:

– Кто наркотики твоему брату подкинул? Не она? И после настучала куда следует.

– Откуда вы… – Арина опешила не столько от вмешательства Пахомова, сколько от непривычной его разговорчивости.

– Мир тесен. Ты же и машину его, и, – ППШ усмехнулся, – пакет с белым порошком на все мыслимые следы обработала, так?

– Не совсем я, но… так.

– Пальцы ее на пакете есть?

– Есть… – медленно проговорила Арина, вдруг сообразив, куда клонит начальник.

– Ну и берите ее за распространение, – усмехнулся он. – Тоже чужая поляна, но для начала сойдет. Дальше что-нибудь придумаешь.

Придумывать не пришлось.

* * *

Существо металось по допросной от стены к стене, не как человек, пусть даже в припадке ярости, как клубок взбесившихся кошек. Волосы поднялись дыбом, как иглы у дикобраза, челюсти выдвинулись вперед, губы растянулись, обнажая очень белые зубы. Сползшая с плеч ветровка повисла на локтях, стянула их, выворачивая руки так, как у человека не бывает. На костяшках сжатых кулаков побелела от напряжения кожа. На правой скуле красовалась свежая ссадина, вздернутую верхнюю губу покрывали потеки начинающей запекаться крови.

– Почему наручники спереди? – тихо, но сурово спросил из-за Арининого плеча полковник Красуха. – Первый день замужем?

Арина потрогала царапину на шее и порадовалась, что вопрос относился не к ней.

– Да нет, Илья Германович, как можно, – абсолютно спокойно ответил Мишкин. – Как положено брали, руки назад. А уж когда усадили, перестегнули, иначе как?

– К столу надо было пристегнуть!

– К столу? – почти насмешливо переспросил Мишкин.

– Ну к стулу, – уже более миролюбиво заметил его начальник.

– К нему, пожалуй, пристегнешь. Разве что четырьмя парами наручников к разным ножкам каждую конечность. Но кто бы мог подумать…

– Илья Германович, – вмешалась Арина, – это моя вина. С операми она разговаривать не стала. Сидит, молчит, как будто их и нет. Вот я и решила сама. Стас прав. Кто бы мог подумать. Лично я такого никогда не видела.

– Почему не скрутили? Почему так оставили?

– Так любопытно же, что дальше будет, – весело сообщил Мишкин, словно бы начальственный выговор относился вовсе не к нему. – И, опять же, если она придуривается, быстро устанет, ну или надоест бешенство изображать, а вот если в самом деле…

– Психиатра-то хоть вызвали?

– Скоро прибудет. Еще и потому вязать не стали, пусть поглядит в, так сказать, естественной форме.

Существо посмотрело в их сторону, на мгновение замерев и оскалившись еще сильнее. Арина поежилась. Взгляд был такой, словно между ними и допросной не было вовсе никакой преграды.

Собственно, это была не допросная, а комната для опознаний – одна из немногих в городе с односторонним стеклом, Красуха очень ею гордился. И с задержанной Адой решили поработать именно здесь. Чтоб можно было и со стороны понаблюдать за мимикой и прочими проявлениями эмоций. Тело всегда выдает куда больше, чем любые ответы – или их отсутствие.

Понаблюдали, да.

Приволокли стол, три стула, усадили Аду. Она демонстрировала полное безразличие к происходящему. Как, собственно, на протяжении всего процесса.

– Вы задерживаетесь по подозрению в покушении на убийство…

Хоть бы бровь дрогнула! При том, что изначально ей сообщили о «подозрении в сбыте наркотических веществ». Про покушение на убийство Мишкин бросил наудачу – минут через пятнадцать глухого безжизненного молчания, надеясь хоть чуть расшевелить задержанную. Вотще.

Пока надевали наручники, пока везли, пока Мишкин с Молодцовым в импровизированной допросной пытались ее хоть немного разговорить – она молчала и вообще никак не реагировала. Ни на вопросы, ни на замену обвинения, ни даже на обязательное предупреждение о праве на вызов адвоката.

Но стоило в комнате появиться Арине – в то же мгновение бесчувственная недвижная кукла превратилась в то существо, что металось сейчас за односторонним стеклом. Сорвавшись с места – стул с грохотом врезался в противоположную стену – Ада одним прыжком перемахнула через стол и даже успела накинуть Арине на шею цепочку стягивавших кисти наручников, пытаясь задушить. Ухитрилась еще и сдвинуться вбок, чтобы цепочка пришлась на горло – стоя лицом к лицу, душить неудобно. Арина только и сумела мотнуть головой назад, но почувствовала – попала. Так ее учил – давно, еще в начале ее питерской службы, Корнеев: если нападающий обхватил тебя сзади – бей затылком, удар по носу вызывает те самые знаменитые «искры из глаз». Нос – чувствительная штука. Попала ли она Аде именно в нос – неизвестно, судя по окровавленной физиономии – попала. Но как минимум это дало возможность не то скользнуть, не то упасть вниз и, ободрав ухо и шею, вывернуться из железной петли. Опера чуть не ногами оттолкнули ее к двери, попыталась схватить Аду, но та царапалась, кусалась, размахивала скованными руками, как гигантским кастетом…

Наружу Арина так и выбралась – на четвереньках. Стас с Молодцовым выскочили следом, оставив Аду бесноваться в одиночестве.

– Интересно, она действительно сумасшедшая? – хмыкнул Мишкин.

– Не обязательно. Я, пожалуй, сказал бы, что скорее нет, чем да.

Судебного психиатра звали Маратом Максимовичем Малиновским. Когда Ада начала бесноваться, вызвали не «скорую», а сразу его. Молодой, не старше сорока, он, однако, уже успел обзавестись небольшим круглым животиком и пухлыми щечками, на которых от улыбки появлялись мягкие уютные ямочки. И весь он был – мягкий и уютный. И за спиной его называли не МММ, как можно было бы предположить, а «мамочка». В маленьких серо-голубых глазках под нависшими, как будто припухшими веками плясали веселые чертики.

– Думаете, она вменяема? – спросила Арина.

– Надо поработать еще, но я, пока к вам ехал, посмотрел запись допроса – до вашего, то есть, Арина Марковна, появления. И да, вменяемость весьма возможна, даже, я сказал бы, вероятна.

– И вот это вот все, – она мотнула головой в сторону одностороннего стекла, за которым все так же металась яростная тень. – Это… нормально?

– Душенька, у девочки вся жизнь одномоментно рухнула. И ярость – одна из возможных реакций. У вас тут, я слышал, одна из потерпевших прямо во время допроса впала в… неадекватное состояние. Вы же не считаете ее… ненормальной?

Похоже, он не только запись допроса успел посмотреть, но и вообще войти в курс дела. Или, может, про Элю Семину он и до того знал? Сколько в городе психиатров?

– Она ребенка потеряла.

– А эта девочка потеряла, насколько я понял, мать, которую, видимо, считала центром своей жизни. И новым центром кристаллизации помыслов сделала месть вам. Если я правильно уловил общую ситуацию.

– Правильно, – усмехнулась Арина. – Имели место разные… эксцессы. Причем сперва она нападала на меня, а потом, когда мать ее умерла – мы ведь даже не знали, что у нее остался ребенок! – принялась за моих близких. А теперь…

– Это, пожалуй, как раз говорит в пользу вменяемости. На близких нацелилась? Это может означать, что просто убить вас для нее недостаточно. Нужно разрушить всю вашу жизнь – как вы разрушили ее. Знаете, есть ужасная, но очень рациональная мысль: убить можно только один раз.

– Понятно. А уничтожать все, чем человек дорожит – значит, делать ему больно долго-долго.

– Вот именно. Но вы ее остановили, и она сорвалась. Или, может быть, и не сорвалась. Сократила длинные планы до одного-единственного убийства. Цель-то все равно – вы.

– Если нельзя разрушить мою жизнь, можно попытаться ее хотя бы отнять?

– Именно так, – Марат Максимович одобрительно покивал, как профессор – разумному студенту. – Плюс добавьте общий шок от того, что вы ее вычислили – этого она, судя по всему, совершенно не ожидала.

– Но она уже больше часа безумствует, – Арина покрутила головой, отчасти недоверчиво, отчасти недоуменно.

Малиновский усмехнулся:

– Что такое больше часа? Девушка физически, насколько я могу судить, в очень хорошей форме, а ярость требует выхода. Адреналин, знаете ли. Тем более, что даже убить вас не удалось. Но не исключено, что и наигрывает. Смотреть надо.

– То есть в перспективе – тюремный срок, а не принудительное лечение? – задала Арина единственный, по сути, интересовавший ее вопрос.

– Ну… торопиться я бы не стал, все, что я вам сейчас говорю – это пока не более чем сторонние наблюдения. Для полноценного психиатрического заключения нужно, повторю, еще поработать. Быть может, даже и не мне одному. Но вероятность того, что ваша девушка будет признана вменяемой, я, безусловно, не исключал бы. Так что делайте пока свою работу, а я буду делать свою.

* * *

Оставив Мамочку разбираться с «пациенткой», Арина добрела до кабинета, который делили Мишкин и Молодцов. За столом отсутствующего Стрелецкого – в тайгу, говорите, уехал? – обнаружился Оберсдорф, уткнувшийся в неизменный ноутбук.

– Ты откуда здесь?

– Да любопытно стало, что за существо, – он кивнул в неопределенном направлении, видимо, имея в виду обитательницу допросной. – Поглядеть пришел. Я, знаешь, все думал насчет Адрианы. Никак у меня в голове история с ребенком не укладывалась. А тут еще Лерыч кое-какую дополнительную информацию подогнал, совсем все любопытно стало. Короче, я решил покопаться. Она же в Питере училась, ты в курсе?

– В курсе.

– И параллельно, да будет тебе известно, подрабатывала на полставки в экспертном бюро.

– Типа как студенты-медики сперва санитарами и санитарками, а после медсестрами и медбратьями работают? Но разве в бюро допуски не нужны? В смысле, разве туда берут до диплома?

– Ой, Вершина, во-первых, всяко бывает, во-вторых, это было четверть века назад, тогда служебными инструкциями только ленивые не подтирались. А может, и не было такой строгости с допусками. Ты слушать будешь?

– Внимаю.

– Имелся в те времена в славном городе Питере милейший персонаж. Погоняло Джеймс Бонд, что само по себе прекрасно, согласись. Персонаж, надо сказать, и впрямь любопытный. Отмороженный даже на общем фоне девяностых. Выжил, однако, во всех разборках, хотя до наших дней сохранил, судя по всему, прежние методы, так сказать, работы.

– Левушка, пропусти десяток страниц, слыхала я про этого… персонажа.

– А, ну да, ты ж у нас в Питере начинала бороться с преступным элементом. Приходилось сталкиваться? С Бондаренко то есть?

– Опосредованно. Проводила доследственную проверку по факту предполагаемой гибели одного питерского бизнесмена, довольно крупного. Отправился на подледную рыбалку – и утонул. Тела, что характерно, не нашли. Чуяла я, что не все там с этой рыбалкой очевидно, однако по всем признакам пришлось квалифицировать несчастный случай. А недавно совсем – опаньки, появляется в новостях. Живехонький. С диковинной историей про – да, несчастный случай, травму головы, амнезию… Только танцующих индийских родственников для полной картины не хватает. Но формально не придерешься. А перед, скажем, утоплением у бизнесмена этого как раз были неслабые терки с этим самым бандюганом. Того даже проверяли на предмет причастности, но безрезультатно. Да и метод не его. Он бы этого Геста взорвал или похитил, чтоб без помех, гм, воздействовать, сам понимаешь, как именно. Или семьей бы шантажировал. Методы у него действительно прежние остались.

– Кстати, он, то есть не Гест твой, а господин Бондаренко не так давно на вертолете разбился.

– Ага. Вот потому господин Гест и решил восстать из небытия. Ну да фиг с ним. Ты нарыл, что у Адрианы с этим Бондаренко были какие-то связи?

– Имеется некая переписка между криминалистическим начальством и управлением собственной безопасности. Что-то там насчет не то ошибок в результатах, не то злонамеренного их подтасовывания.

– Про Адриану?

– Про нее, родимую. Вроде как из-за ее вредительства как минимум от двух убийств господин Бондаренко благополучно отмазался. То ли несовпадение по группе крови, то ли что-то в этом роде. Гуляй, Вася. И безопасники по этому поводу сотрудниками соответствующей лаборатории весьма плотно интересовались. Особенно почему-то Адрианой. Жаль, от переписки только ошметки остались, но в итоге никто ничего ей не предъявлял, даже от работы не отстранили.

– Списали на молодость и неопытность?

– Ну, Вершина, сколько ей тогда было? А, между прочим, история про якобы парадоксального выделителя еще не забылась.

– Это когда Чикатило задерживали, а группа крови не соответствовала группе обнаруженной на жертвах спермы? А когда уже окончательно его взяли, выдумали для оправдания теорию: у него, дескать, кровь одной группы, а сперма другой. Хотя на самом деле закавыка была всего лишь в загрязненных образцах. Но общественность успокоилась. И так хорошо банальную экспертную ошибку этой дикой теорией замаскировали, что до сих пор некоторые этим самым парадоксальным выделительством, как флагом, размахивают. То у них отпечатки пальцев с возрастом меняются. то группа крови может не соответствовать другим биологическим следам. Ну как же, смотрите, ведь у самого Чикатило такая аномалия имелась! Угу, аномалия. Экспертная неаккуратность, и все дела. Теперь вот на ДНК-тесты в той же логике нападают. Не, я в курсе, что после пересадки костного мозга могут возникнуть прелюбопытнейшие последствия, но это ж уникальные случаи. Но корпоративная лояльность – не выдумки, экспертное сообщество своих нередко защищает, в том числе и в ущерб, скажем так, истине.

Оберсдорф махнул рукой – мол, чего разглагольствуешь, сам знаю – но кивнул согласно:

– Вот потому и для Адрианы, тогда еще не Георгиевны, все проверки безболезненно прошли. Ее даже от работы не отстранили.

– И ты предполагаешь, что бандюган этот, Джеймс, понимаете ли, Бонд – отец нашей Ады? – Арина принялась размышлять вслух. – Допустим, мы можем сейчас запросить его биологию, сравнить, но тебе-то как такое в голову пришло? Просто потому, что время предположительного контакта совпадает?

– Если бы только время, я вообще не копал бы. Но письмо это твое…

– С фотографией Ады?

– Ну! Отследить я его не сумел, что само по себе уже любопытно, – в Левушкиных глазах читалось отнюдь не огорчение, а живейший интерес, почти восхищение. – Ай, ладно. Ты на подпись обратила внимание?

– Там разве подпись была? – на мгновение Арина устыдилась собственной невнимательности.

– Ну ты даешь, мать! Была, а как же. Джейн Доу и шесть цифр.

– Джейн Доу? Неизвестная типа?

– Остроумно, да. Особенно если учесть, что благодетельница твоя…

– А это именно благодетельница? Не благодетель?

Левушка презрительно сморщился и продолжил, как будто его и не прерывали:

– Благодетельница твоя и по документам Джейн Доу. Сегодня во всяком случае. А раньше она была – та-да-дам! – Алевтина Евгеньевна Бондаренко.

– Еще одна дочка?

– Ну да. Только не Адрианы Георгиевны уже, а сугубо посторонней тетки, которая в девяностых явилась из уральской глухомани Питер завоевывать, но как-то быстренько слилась. И, кстати, умерла, когда этой самой Але еще и восемнадцати не исполнилось. Та поплакала над маминой могилкой – и к папаше, который, что удивительно, ее сразу признал, к себе приблизил и то ли так баловал, дочка-то единственная, то ли использовал в своих делах. Она-то наверняка не скажет, а его уже не спросишь. Но девочка подросла, и папаша ей, похоже, надоел, как-то она от него сбежать исхитрилась.

– С деньгами?

– Откуда я знаю! Сбежала, сделала себе новые документы, прикупила домик в Черногории – так что с финансами у нее все в порядке. А уж откуда финансы… – он развел руками. – Может, папашины, может, еще чьи-то.

– Но почему ты решил…

– А! Вот это самое интересное. Почему я решил, что Джейн Доу – это Аля Бондаренко? Откуда вообще у меня этот Бондаренко вылез? Оттуда, что шесть цифр зачем-то там были? Ну я и проверил самые очевидные варианты – в первую очередь как дату рождения. И – вуаля.

– Получается, она приехала повидаться со своей сводной сестрой? Интересно, кстати, как они вообще друг друга нашли?

– Без понятия, – равнодушно отмахнулся Оберсдорф.

Составленная им история выглядела, с точки зрения Арины, настолько складно, что, скорее всего, была правдой. По крайней мере в той части, что касалась прошлого. Настоящее же вызывало сомнения:

– И, приехав повидаться с сестренкой, она тут же нам ее сдала?

Он пожал плечами:

– Во-первых, не тут же. Во-вторых, не так чтобы и сдала. Подумаешь – фотография. И сделан этот снимок за неделю до того, как его тебе прислали. Может, когда они встретились, сестренка Але не понравилась?

– Но почему только через неделю… Разве что… Ада следила за мной, а Аля – за ней? И, сочтя, что Ада в самом деле опасна, решила сыграть в Робин Гуда?

– Напиши и спроси.

– Думаешь – ответит?

– Кто ее знает. Хотя лично я сомневаюсь. Ящик, с которого тебе письмишко пришло, фактически одноразовый. Был – и нет. Эта девушка – та еще штучка. Она в… скажем так, в технологиях лучше меня шарит.

– Так не бывает.

– Бывает, Вершина. И если так, она перед тем как с Адой встречаться, могла довольно много о той выяснить. И есть у меня предположение, что цель того письма – вовсе не фотография Ады, а те самые шесть цифр.

– Не понимаю.

– Указание на бандита-папашу.

– Толстый намек на то, что кровь у Ады дурная с обеих сторон?

– Вроде того.

– Но мы ж не верим в генетическую предрасположенность к преступлению?

– Верим не верим, но факт любопытный. А, может, она вовсе не помочь хотела. Может, себя обезопасить. Потому что такая родня как Ада – это вроде бомбы под собственной кроватью. Или, и это будет самое смешное, она так просто развлекается.

– Ни фига себе у некоторых развлечения.

– Кому арбуз, Арина Марковна, кому свиной хрящик. Но если девушка так шалит, она еще о себе напомнит, вот увидишь.

– Типун тебе на язык!

Эпилог

Лицо, появившееся из-за громадного, во всю ширину кабинетной двери, букета сияло такой улыбкой, что Арина не вдруг его узнала. Семин, сперва агрессивный, потом угрюмый, запомнился ей не то чтобы уродом, но – встретишь, второй раз не взглянешь. Несимпатичный. Улыбка превратила его почти в красавца. Да что там – просто в красавца, без всяких почти.

– Не хотели пускать, едва пробился, – весело отрапортовал он, сваливая свою пеструю ношу на один из пристенных стульев. – Это вам. Поставить-то найдется куда? – он деловито огляделся. – А то я мигом какую-нибудь вазу… тут магазин рядом… Да знаю я, знаю, что вам не положено подарки, но цветы-то можно? А вазу…

– Не надо вазу, у Евы что-нибудь найдется.

– Так я ей тоже…

– Ничего, она запасливая. А нет, так из просроченных вещдоков, которые на утилизацию, что-нибудь подберет, – Арина приглашающее кивнула на «свидетельский» стул, но Семин только рукой махнул Арина улыбнулась. – У вас, гляжу, все в порядке? Как Эля себя чувствует?

– Летает и чирикает, как птичка, – улыбка вдруг исчезла, глаза потемнели. – Ночью, правда, бывает – с криком просыпается, трясется вся. Но таблетки пить не хочет, говорит, сама справлюсь. Как вы думаете, это… пройдет?

– Пройдет постепенно, – успокоила Арина. – Но учтите, скорее всего, кошмары – это надолго. Посттравматический синдром – серьезная штука. Вы с ней поласковее.

– Да что ж я, не понимаю, что ли? – Семин крепко ухватился обеими руками за спинку «свидетельского» стула, который протестующее скрипнул. – Я мужик, и то чуть не спятил, а ей каково? Мать пока к нам не пускаю, хотя она и притихла, но мало ли, ляпнет что-нибудь.

Твердя себе, что семейные проблемы Семиных ее не касаются, Арина все-таки сказала:

– Разъехаться бы вам. Ну чтоб подальше от нее жить. Я понимаю, она ваша мама, но…

– Так я ж купил все-таки тот дом, что Дина нашла, когда… ну когда все это случилось. Дом – громко сказано, развалюха, но участок хороший, поставил там времянку, начинаю строить. Дина-то собиралась его на продажу отправить, но вы ей так понравились, что она подумала-подумала, да и придержала домик.

– В каком смысле – понравилась? – Арина чуть не испугалась этого странного заявления.

– Ну… она сказала, что на вас прямо написано было, что вы быстро во всем разберетесь.

– Если б не ваши листовки, – призналась она, – еще неизвестно, как долго все это протянулось бы.

– Не! – Семин помотал коротко стриженой головой. – Вы нашли бы. А листовки… Я ж чего пришел-то. Вот тот, который после листовок рассказал вам про этих Савченко – с ним можно как-то связаться? Я понимаю, что не полагается, тайна следствия, но…

Насчет «не полагается» Семин понимал все верно, но, с другой стороны, он же явно с «официанты бывшими не бывают» не драться собирался, а совсем наоборот. И Арина продиктовала номер мобильного телефона.

– Спасибо! – еще шире разулыбался Георгий. – И ему теперь смогу спасибо сказать. Если бы не он, вам бы дольше пришлось их искать, правда?

– Правда. И неизвестно, как бы мальчик ваш все это пережил. Такой стресс… Как он сейчас?

– Ой, с него все как с гуся вода! – глаза «угрюмого» Семина засияли теплым блеском. – Только теперь все в деревню просится. Прямо оратор стал, ей-богу! Курочек ему подавай, кроликов, свинок, – он опять засмеялся, а Арина вздрогнула, вспомнив о страшных следах в свиной кормушке, но Семин вроде бы ничего не заметил. – Даже индюков требует! Ну я его на участок свозил, обещал, что, когда дом построим, будут ему и курочки, и кролики. Захочет – и индюков заведем, трудно, что ли?

– Что ж, я рада, что все у вас хорошо.

– И… вы это… если что с машиной, сразу в наш сервис, сделаем в лучшем виде! И бесплатно, конечно!

– У меня и машины-то нет.

– Как это?

– Вот так. Не водитель я. То есть рулить-то умею, и права есть, но…

– Она задумывается не ко времени, – сообщил, входя в кабинет, Мишкин и, повернувшись к Семину, приподнял над головой воображаемую шляпу. – Здрасьти вам, Георгий Анатольевич! – как всегда при его появлении кабинет стал вдруг как будто меньше.

– Здравствуйте, Станислав… – замялся Семин, пытаясь вспомнить отчество опера.

– Ай, бросьте! – замахал тот обеими руками. – Мы тут люди простые, тем паче, что меня опять в майорах оставили, чую, не бывать моей Маринке… хм, ладно. Просто Стас нормально будет, договорились?

– Стас, вы-то, надеюсь, на машине?

– В каком смысле? Вас подвезти, что ли?

– Нет-нет! Я в смысле если что надо по этой части – милости просим.

– А! Типа «ты мне, я тебе»?

Семин слегка помрачнел. Арина поняла, что пора вмешаться:

– Георгий, вы на него не обижайтесь, Мишкин у нас… в общем, язык без костей, может всякое ляпнуть. Но он не со зла, честное слово!

Может, Семин и не обиделся на слегка скользкую шуточку Стаса, но, еще раз раскланявшись и оставив на Аринином столе пачку визиток – обращайтесь, пожалуйста! – быстро ушел.

– Чего он приходил? В сервис свой звать?

– Дядьку того хотел найти, поблагодарить.

– А! Который мальчонку у Савченков во дворе углядел? Тоже дело. А ты чего мрачная? Денис медленно на поправку идет?

– Ничего я не мрачная. Дениса Зяма в санаторий отправил, для окончательной реабилитации. Еще вопросы будут?

– Не, ты точно как не в себе, – он по-хозяйски уселся на «свидетельский» стул, установил локти на край стола и прищурился. Получилось, словно это Арина у него на допросе. – Ау, Вершина? Что стряслось? Прием, прием?

Она, конечно, понимала, что отмолчаться не удастся. Мишкин кого угодно мог разговорить. Не мытьем, так катаньем. Не шуточками, так взглядом проникновенным. Да и с кем, скажите, откровенничать, если не с ним? И минут через десять ритуальных плясок – а их Стас умел исполнять виртуозно – Арина почти неслышно выдавила:

– Стыдно, Стас.

– Чего? – он как будто ушам своим не поверил. – Стыдно?!

– Стыдно. Следователь, конечно, лицо процессуальное, но ведь не только же! Получается, мне оба раскрытия на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли. Осталось только оформить в соответствии со всеми нормами.

– Вершина, окстись! На блюдечке ей, видите ли, раскрытие преподнесли. Да ты на Эльвиру глянь, она только так и работает: опера ей свидетелей подтаскивают, причем отыскать именно тех, кого надобно, сами опера должны сообразить, а Глушко только губки кривить станет – этот не годится, да тот не хорош. Ты видела, как она запросы экспертам пишет?

– Ты бы мне еще Баклушина в пример поставили…

Она сама не знала, почему внутри так маетно. Вроде радоваться надо, а – не выходит. Как будто и впрямь не сама до правды докопалась, а кто-то за нее поработал.

В дверь просунулась голова Евы. За ней появился Молодцов и почему-то Носиков. Без Наташи, впрочем.

– Я когда-то тест читал, – задумчиво сообщил Носиков плафону на потолке. – Вот если бы вам предложили выбор: дом, какой захочется, или деньги ну и землю там, чтобы этот дом построить – что бы вы выбрали? Я до-олго думал. А про вас даже думать не надо: конечно, строить собственноручно!

– Это… плохо? – неуверенно спросила Арина. – Готовый дом… он же будет… чужой, разве нет?

– Вершина, а сапоги ты себе еще не сама тачаешь? – Ева наконец оказалась внутри кабинета вся целиком, не только в виде головы.

– Сравнила тоже! – фыркнула на нее Арина. – Сапоги пусть профессионалы тачают, но я-то следователь, а не машина по оформлению протоколов!

– Что за шум, а драки нет? – вежливо осведомился явившийся на их вопли Пахомов.

– У Вершиной приступ профессионального уничижения. Типа мало сделала для раскрытия последних дел. Ну и обидно: я ж, говорит, следователь, а не просто машинка для протоколов.

– Ага, оно само раскрылось. В смысле, сами, – не удержалась Ева. – Пал Шайдарович, либо ей в отпуск пора, либо лечиться. Крыша едет со страшной скоростью, еще немного, и всех нас придавит. Вершина, ты когда свидетелей опрашиваешь, тоже после маешься на предмет – это ж они информацию сообщили, а не ты ее у мирового космоса напрямик получила? Твоя работа, если забыть о формальностях, добывать информацию. Причем это – второе. Первое – придумать, где и как ее добывать. А после еще и отфильтровать.

– Бесполезняк, – помотал головой Мишкин. – Отстань от нее, Вацлавна, она сейчас тебя не услышит. Следующая тема – похищение раскрыл тот дядечка, что мальчика на фото опознал, а фото старший Семин по всему городу расклеил, поэтому роль следователя сводится… ну вы поняли, да?

– Только этот дядька сперва по всем инстанциям прошел, и везде его бортанули, – возмущенно продекламировала Ева. – И только Арина Марковна сподобилась не только выслушать, но и принять как версию. Хотя ведь говорил он совершенно безумные вещи. И сомневаться в его опознании были все основания – из-за тех же семинских листовок. А ты, Арина Марковна, меж тем поперлась на край географии собственными глазами на этих Савченко поглядеть.

Арина уже не понимала, с какой стороны идет какая реплика. Сперва это раздражало – чего они пристали, в самом-то деле, потом стало смешно, а сейчас – трогательно. Они все стараются ее зачем-то утешить. Неужели она и впрямь настолько расклеилась?

– Да ладно, ребята, уже нормально все. Просто расследование получилось такое… маетное. Туда кинешься – тупик, сюда – опять тупик, за ниточку потянешь – она тоже пшик. Не рвется, а выдергивается, потому что лишняя, не из этого клубка. Может, если бы я сразу эту Шилову заподозрила в причастности, не так тошно было бы.

– И с какой стати ты ее должна была заподозрить? И почему ее, а не парня со скейтом, не говорю уж про бабулек на скамейке и велосипедистов в соседних аллеях.

– Парня-то с какой стати? А Шилова самым наглым образом в ситуацию вмешалась. Собственно, именно ее вмешательство дало Лесе время скрыться.

– Вершина, хватит опилки пилить! – скомандовала Ева. – Мальчик в порядке, злодеи в камере, все живы, все даже здоровы, включая пострадавшего безвинно котика, которого ты, к слову, спасла. Не ной, короче.

– Это ее Зоркий покусал, – заявил вдруг замолчавший было Мишкин. – Или как там его? Писатель который. Мне Маринка рассказывала, что он которую неделю в телевизоре мелькает, втирает, что без его гениальных прозрений госпожа Вершина ничего бы не раскрыла. Может, он не Зоркий, а Кашпировский? Загипнотизировал нашу Арину Марковну по самое не балуйся, вот она и мается.

– У него, кстати, сейчас очередная пресс-конференция начинается или что-то в этом роде, я, собственно, хотела вам сказать.

Повинуясь Еве, все переместились в приемную, к самому большому на весь комитет телеэкрану. Арина сразу подумала, что для этого… господина и маленького монитора хватило бы. Страшненький он все-таки. С нормальным носом был бы просто невзрачный, а это курносое не пойми что только у младшего Райкина нормально выглядело, а у Зоркого – обнять и плакать. Хотя не без харизмы, то-то его журналисты так полюбили.

– Господин Зоркий, как вы относитесь к тому, что следственные органы не признают помощь, которую ваша рукопись оказала в расследовании?

– Я же не ради славы все это затеял, лишь бы польза была, а там – что считаться, кто до чего додумался, – интонация, однако, говорила прямо противоположное: считался, считаюсь и буду считаться, пока не признают.

– Что он несет? – возмутилась Ева. – У него же в рукописи все не так было, как на самом деле! Арин?

– Кого это волнует? – отозвалась та. – Журналистов – точно нет. Моя бабушка, светлая ей память, говорила: откукарекал, а там хоть не рассветай. Я долго не могла смысла понять.

– Чего ж тут не понять? – засмеялся Мишкин. – Миллион лет назад, когда я был молодым и зеленым опером, занесло меня… с обэпщиками, что ли? ай, неважно! Занесло меня, други, в предвыборный штаб господина Речинского. Помните, может, такого персонажа? В губернаторы, кажись, баллотировался. И слышу я из кабинета голоса, в частности, дамочка или девица уверенно так вещает: «Нет-нет, эти пункты из программы нельзя вычеркивать, вы на них как минимум восемь процентов поднимете!» А Речинский вроде как сомневается: «Трудно, не потянем». А дева бодренько так: «Да ладно вам, Павел Семенович! Делать-то не обязательно, главное – освещать правильно!» Или рапортовать, что ли, она сказала?

– Что в лоб, что по лбу, – согласилась Арина. – Но похоже, да. Теперь все запомнят, что господин писатель следствию оказал неоценимую помощь, а мы, жлобы и жмоты, даже словечка доброго ему пожалели.

– Получается, у вас есть способность предвидеть? – почти ехидно вопрошал тощенький парнишка с выбритыми висками и пронзительными, словно обведенными черной каймой, глазами.

– Пока получается, что так, – терпеливо улыбался писатель.

– Именно поэтому вы за основу своих романов берете реальные события?

– Конечно. Я просто вижу.

– И вас не пугает собственная прозорливость?

– Когда текст, выходящий из-под моего пера, происходит здесь и сейчас? Вы об этом?

– Да! – воодушевленно воскликнула полненькая журналистка в круглых ярко-сиреневых очках. – Вам не хотелось остановить кошмар?

Он усмехнулся. Сейчас его лицо не было ни невзрачным, ни тем более смешным.

– Это невозможно. Я… пытался. Поверьте.

– Но вы все-таки надеетесь, что создавая текст, вы не позволите ему воплотиться в реальности?

– Может быть. Или, быть может, изменить ее.

– Да он совершенно сумасшедший, – буркнул над Арининым ухом всегда молчаливый Молодцов.

Она пожала плечами:

– Все писатели сумасшедшие, работа такая. Если у тебя в голове толпа персонажей – и каждый про свое, а тебе их надо, как пастуху, в кучку собрать, чтоб не разбежались, друг друга не покусали и сюжет выстроили, и ножками-ручками в нужных местах помахали, и все это, напоминаю, у него в голове – о какой нормальности тут можно говорить? Этот, на мой взгляд, еще вполне ничего.

– …нет-нет, – проникновенно убеждал кого-то Зоркий на широком, в полстены экране. – Речь не о мести, речь о… ну чтоб было понятнее… о равновесии. О том, что добро и зло могут меняться местами, а человеческие глаза – они лишь человеческие.

– Это сюжет вашей следующей книги?

– Я… я не знаю… – как-то растерянно ответил писатель.

Content

Олег Рой
Имитатор. Книга шестая. Голос крови

Пролог

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

Эпилог