Андрей Владиславович Ганин

Русский офицерский корпус в годы Гражданской войны

Противостояние командных кадров

1917–1922 гг

© Ганин А.В., 2019

© «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

Введение

С момента создания Петром Великим в начале XVIII в. русской регулярной армии офицерский корпус играл ключевую роль в ее развитии, ведь без квалифицированного командного состава невозможно строить эффективную и боеспособную армию, а также управлять ею. С течением времени росла профессионализация офицерства, среди которого выделились узкие специалисты в различных отраслях военного дела.

Офицерская карьера в традиционном обществе, разделенном сословными перегородками, являлась одним из очевидных путей повышения своего социального статуса и получения образования за казенный счет. Она позволяла приобщиться к привилегированной корпорации. В 1856–1917 гг. формально первый офицерский чин давал его обладателю права личного дворянства, потомственное дворянство можно было получить при производстве в полковники, а также при награждении некоторыми орденами.

Первая мировая война привела к тому, что офицерский корпус в результате семикратного увеличения утратил черты узкой замкнутой корпорации, свою относительную сословную и мировоззренческую монолитность, пополнился выходцами из «четвертого сословия» и стал во многом соответствовать составу населения империи. Появившиеся в сравнительно короткие сроки десятки тысяч прапорщиков военного времени производили на современников неизгладимое впечатление. Не случайно известный деятель революционной эпохи Б.В. Савинков на суде летом 1924 г. на вопрос о том, составляли ли офицеры большинство в организованном им подпольном антибольшевистском Союзе защиты Родины и свободы, ответил: «В то время все были офицеры»[1]. Савинков явно имел в виду не конкретную организацию, а само русское образованное общество.

В революционный период противоречия в офицерской среде лишь усугубились, что, очевидно, увеличило глубину раскола офицерства в Гражданскую войну. В те годы вопросы управления вооруженными силами стояли особенно остро, поскольку старая Россия ушла в небытие, а на ее руинах возникло множество государственных образований, которые стали формировать собственные армии. Разумеется, все эти армии нуждались в офицерах. Основным источником комплектования большей части этих армий командным составом являлись многочисленные офицеры старой русской армии, разъехавшиеся после демобилизации практически по всем уголкам бывшей империи. Конечно, в Гражданскую войну в различных ее лагерях готовились и новые командные кадры. В некоторых национальных государствах (Польша, Финляндия) использовались и альтернативные источники пополнения офицерского состава.

Как бы то ни было, русский офицерский корпус сыграл исключительную роль в событиях Гражданской войны в России. Какова была эта роль, какой вклад внесли офицеры в создание и укрепление противоборствующих армий, как разделилось офицерство между сторонами Гражданской войны, каким был качественный состав командных кадров сторон и почему офицеры белых и национальных армий в большинстве своем не смогли создать эффективные вооруженные силы, которые бы достигли победы над Красной армией? Вопросы, на которые необходимо дать ответ в контексте проблемы участия офицерства в Гражданской войне, неисчерпаемы.

Эти вопросы вот уже столетие интересуют исследователей, однако в силу различных причин, и прежде всего политико-идеологических, обобщающего архивного исследования роли офицерства в событиях Гражданской войны на всех ее сторонах до сих пор не появилось. Разумеется, все издания в рамках краткого историографического обзора упомянуть невозможно, поэтому проследим основные векторы изучения темы и их изменения за минувшее со времен Гражданской войны столетие.

В советское время отдельные исследователи имели возможность ограниченно изучать дореволюционный командный состав русской армии[2]. Но проблема участия офицеров в Гражданской войне в основном оставалась табуирована. Практически весь советский период под запретом оставалось изучение белых и национальных армий. Документы и издания антибольшевистского лагеря хранились в закрытых архивах и спецхранах, доступ к которым могли получить лишь избранные, приближенные к власти и лояльные коммунистическому режиму исследователи.

Цензурные запреты и догматизм выхолостили и сделали невозможным даже полноценное изучение командного состава Красной армии в советской историографии. После единичных работ 1920-х гг., имевших скорее практический характер[3], начался длительный период замалчивания этой проблематики. В сталинскую эпоху бывшие офицеры старой армии, в том числе служившие как военные специалисты в Красной армии, рассматривались если не исключительно как враги, то, по крайней мере, как «классово чуждые». Изучение этой группы командного состава было немыслимо. Длительное время прямо или косвенно запрещалось писать о репрессированных военспецах безотносительно того, были ли они репрессированы в Гражданскую войну или в 1930-х гг. Нельзя было изучать и многочисленных перебежчиков, пусть даже до бегства из Советской России добросовестно служивших большевикам. Некоторые послабления произошли в период десталинизации, прежде всего в связи с кампанией по реабилитации жертв политических репрессий.

После 1953 г. если и выходили отдельные публикации, то участие бывших офицеров в Гражданской войне освещалось в них отрывочно, с многочисленными оговорками, купюрами и умолчаниями. Простор для творчества по-прежнему оставался незначительным. Достаточно отметить, что вплоть до конца 1980-х гг. не допускались положительные оценки и считалось нежелательным упоминание созидательной деятельности председателя Реввоенсовета республики Л.Д. Троцкого, теснейшим образом связанного с военспецами. Это ограничение автоматически отсекало возможность изучать целый пласт важнейших проблем в рамках данной темы (прежде всего вопросы взаимодействия военспецов и комиссаров), фактически выхолащивало ее и делало любые попытки исследования заранее обреченными на неудачу. Разумеется, нельзя было писать ни о красном терроре периода Гражданской войны в отношении бывших офицеров, ни о многочисленных изменах военспецов и их мотивации, ни об ошибках в военной политике РКП(б), замалчивались и репрессии 1920—1950-х гг. Признание получил лишь биографический подход в отношении сравнительно узкого круга разрешенных персоналий военных специалистов[4].

Но постепенно тема завоевывала свое право на существование даже в условиях идеологического диктата в СССР. Историографическим событием стало издание в 1970-х гг. сборников документов «Директивы главного командования Красной армии» и «Директивы командования фронтов Красной армии». В четвертый, справочный, том последнего издания вошли как статистические и справочные данные о составе Красной армии, так и списки командиров, начальников штабов, членов РВС и комиссаров практически всех ее фронтов, армий и дивизий с указанием дат пребывания их в тех или иных должностях[5]. К сожалению, часть опубликованных данных оказалась неточной, а представленная информация о каждом конкретном человеке была очень краткой.

Справочный том сборника документов «Директивы командования фронтов Красной армии» был использован при подготовке основного советского справочника по периоду Гражданской войны – энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР», вышедшей двумя изданиями в 1980-х гг. (1983 и 1987)[6]. Вполне естественно часть ошибок и неточностей «по наследству» попала и в энциклопедию. Издание содержало списочные сведения обо всех командующих советскими фронтами, армиями, дивизиями, списки начальников штабов и членов РВС. Однако персональных биографических статей удостоились лишь некоторые, наиболее видные представители командного состава РККА. Выборка была нерепрезентативной и обусловленной исключительно соображениями соответствия той или иной биографии идеологическим установкам периода составления энциклопедии. В этой работе отсутствовала даже специальная статья о председателе РВСР и создателе Красной армии Л.Д. Троцком, что частично компенсировалось ругательной статьей «Троцкисты». Впрочем, Троцкий был скорее политиком, хотя вполне может быть отнесен и к представителям советской военной элиты. Отсутствуют в энциклопедии персональные статьи о многих видных военспецах, в том числе фронтового уровня. Отсутствие статей о начальниках армейских штабов является общим местом. Сведения о военспецах не всегда точны, содержат немало пропусков и ошибок, часть из которых обусловлена цензурными ограничениями, хотя, казалось бы, второе издание энциклопедии вышло в самый разгар перестройки. Так, например, вообще не упоминалось о репрессиях 1930-х гг., в том числе и в биографических статьях о репрессированных (не исключая даже тех, о ком эти данные были давно известны, как, например, о М.Н. Тухачевском).

Противоборство советских органов госбезопасности с белым подпольем, отдельные аспекты вовлечения военспецов в антисоветскую деятельность получили отражение в ведомственной чекистской историографии советского периода[7].

Лишь в поздней советской и в современной российской историографии, а также в исследованиях, выходящих в ближнем зарубежье, в Прибалтийских государствах, Польше и Финляндии, проблематика роли офицерства старой русской армии в событиях революции и Гражданской войны начала разрабатываться более активно. Одним из основоположников изучения этого вопроса можно считать советского и российского военного историка А.Г. Кавтарадзе. Вплотную изучением участия военспецов в Гражданской войне он занялся примерно с середины 1960-х гг., уволившись из рядов Вооруженных сил. Однако вплоть до конца 1980-х гг. имел возможность публиковать лишь небольшие заметки по избранной теме. Только в 1988 г. увидело свет его фундаментальное монографическое исследование[8], ставшее первой и последней крупной работой по данной проблематике, изданной в советский период.

В основу монографии А.Г. Кавтарадзе был положен большой массив документов центральных советских архивов. Но вследствие цензурных ограничений многие сюжеты не могли войти в книгу, а то, что вошло, было призвано создать идеалистическую картину верной службы бывших офицеров новой власти. Хронологические рамки исследования охватывали период 1917–1920 гг. Написание такой книги в советских условиях было связано с серьезными трудностями. Вне поля зрения автора остались значительные комплексы архивных и опубликованных материалов. Не было возможности полноценно знакомиться с источниками из антибольшевистского лагеря, не говоря о зарубежных архивах. Автор не мог упоминать о репрессиях и изменах военспецов, о роли Л.Д. Троцкого в привлечении офицерства на службу. За рамками работы оказались и вопросы непосредственной службы военспецов и ее результатов. Основное внимание автора было сосредоточено на вопросах политики партии по привлечению военспецов на службу, и лишь кратко говорилось о пребывании военспецов в армии.

В беседах с автором этих строк Александр Георгиевич неоднократно говорил о невозможности по цензурным причинам включить в работу те или иные материалы. Но сам выход книги стал настоящим научным прорывом. Интересна и аргументация, при помощи которой удалось добиться выпуска книги. А.Г. Кавтарадзе сумел убедить партийное начальство в необходимости издания в связи с тем, что сборники «Директивы главного командования Красной армии» и «Директивы командования фронтов Красной армии», а также энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР» содержали данные о военспецах, которые не всегда отличались полнотой и достоверностью. Таким образом, речь шла о совершенствовании того, что уже разрешено ранее, а не о принципиально новой проблематике, как было на самом деле. И хотя некоторые неточности этой работы обнаруживаются уже в наши дни, тем не менее труд А.Г. Кавтарадзе сохраняет свое научное значение и сегодня.

В последний год существования СССР увидел свет и содержательный сборник биографических очерков о высших военных руководителях Советской России, составители которого поставили своей задачей восполнить пробелы упомянутой выше энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР»[9].

Наряду с отечественными авторами изучением командного состава Красной армии и Вооруженных сил СССР занимались и зарубежные исследователи. Следует выделить монографию британского ученого Дж. Эриксона «Высшее советское командование. Военно-политическая история, 1918–1941», которая в период холодной войны оставалась единственным западным исследованием по данному вопросу. Книга впервые вышла в 1962 г. и выдержала три издания[10]. Хотя автор книги старался быть объективным, ориентация на западную аудиторию и отсутствие возможности постоянно работать в тогда еще советских архивах снижают значение этой монографии для российского читателя, к тому же с момента ее первого издания прошло уже почти полвека. В постсоветский период появилось уже основанное на архивных материалах исследование Р. Риза, в сжатом виде охватывавшее всю историю советского офицерского корпуса[11]. Следует учитывать, что западноевропейский и североамериканский читатель не склонен интересоваться деталями российской военной истории, в связи с чем авторы такого рода работ не всегда стремятся к глубокой проработке изучаемых вопросов, а лишь отмечают те или иные тенденции развития отечественного офицерского корпуса и популяризируют его историю.

Сколько-нибудь взвешенного подхода к оценке белых офицеров в советской историографии не сложилось. В различные периоды наблюдались тенденции то к неоправданному уничижению противников большевиков, практически карикатурному изображению их в качестве недалеких представителей реакционной военщины и запрету на изучение этой темы, то отдельные попытки представить противника весьма серьезным, сверхподготовленным, прекрасно снабженным из-за рубежа, что объективно повышало значение победы РККА[12]. Как отмечал известный советский военачальник А.И. Тодорский в рецензии на воспоминания бывшего генерала М.Д. Бонч-Бруевича, «не следует наших врагов изображать людьми безвольными, невежественными, глупыми. Если бы они были таковыми, то стоило ли так затягивать борьбу с ними, да и велика ли честь Красной армии разгромить таких противников?»[13].

С открытием доступа к архивным фондам по истории Белого движения в конце 1980-х – начале 1990-х гг., ослаблением, а затем и отменой партийного идеологического диктата в СССР, а после его распада и в России стало возможным непредвзятое изучение истории антибольшевистского лагеря. В печати стали появляться первые упоминания об офицерстве белых армий. Появились пока еще краткие сведения о расколе офицеров, в том числе о расколотых семьях[14]. В постсоветский период наблюдался колоссальный всплеск интереса к запретному прежде исследованию истории Белого движения. Разумеется, деятельность офицерства белых армий также стала предметом изучения.

Знаковыми для постсоветского времени стали многочисленные биографические справочники по офицерству эпохи Гражданской войны, подготовленные С.В. Волковым[15], а также его обобщающая монография «Трагедия русского офицерства»[16], где впервые предпринималась попытка осмыслить роль офицерского корпуса в событиях революции и Гражданской войны. Справочные работы Волкова, несмотря на критические замечания специалистов[17], неточности и неполноту данных, являются серьезным подспорьем для исследователей истории Гражданской войны, а книга «Трагедия русского офицерства» оказала существенное влияние на целое поколение исследователей, заинтересовав их этой проблематикой. При этом «Трагедия русского офицерства» была написана С.В. Волковым в 1990-х гг. практически без привлечения архивных документов, в основном на базе мемуарных работ ветеранов Белого движения, опубликованных в эмиграции. Односторонность и тенденциозность источниковой базы этой работы, наряду с идеологическими предпочтениями автора, привели к отходу от принципа научной объективности и искажениям в освещении ряда аспектов темы. Другая книга С.В. Волкова, «Русский офицерский корпус»[18], посвященная дореволюционному офицерству, носит научно-популярный характер и почти всецело основана на опубликованных материалах.

В постсоветский период вышли и другие монографические исследования, с разных сторон рассматривающие проблематику участия офицерства антибольшевистских армий в Гражданской войне. К таковым можно отнести работы Р.М. Абинякина, Е.В. Волкова, Р.Г. Гагкуева, А.В. Ганина, В.И. Голдина, А.А. Каревского, Н.С. Кирмеля, М.А. Ковальчука, А.В. Посадского, Д.Г. Симонова, А.В. Смолина, В.Ж. Цветкова и других авторов[19]. Большой интерес вызывает изучение биографий офицеров – участников Белого движения. Это труды о лидерах Белого движения, видных белых военачальниках и даже отдельные жизнеописания простых офицеров[20].

Тем не менее эта тема далека от того, чтобы считаться изученной. Так, обобщающие монографические исследования появились только по офицерскому корпусу белых армий Юга и Востока России, а также по офицерам ряда национальных армий. Сложности связаны с тем, что документы по этой проблематике отложились в самых разных архивах России и зарубежья и ознакомление с ними требует значительных усилий. В частности, с документами зарубежных архивов по этой тематике активно работали лишь отдельные специалисты, а уровень вышедших работ сильно различается.

Большое информационное значение имеют фундаментальные справочные издания, увидевшие свет в постсоветский период (включая переиздание совершенно секретных книг учета бывших белых офицеров, составлявшихся советскими органами госбезопасности)[21]. Ценнейшим электронным справочником, содержащим сведения о репрессированных офицерах, является подготовленная обществом «Мемориал» масштабная база данных о жертвах политического террора в СССР[22].

Можно отметить и специализированные периодические издания по истории Белого движения – издававшийся в Москве исторический альманах «Белая гвардия» и продолжающий выходить в Екатеринбурге альманах «Белая армия.

Белое дело», на страницах которых увидело свет большое количество интересных публикаций по рассматриваемой теме.

Широкий общественный интерес к уточнению биографий и судеб русского офицерства (в том числе архивные изыскания и систематизация общедоступных материалов потомками офицеров, генеалогами и краеведами) наряду с развитием информационных систем и поисковых возможностей в 2010-х гг. привел к революционным изменениям в отношении сбора справочных данных об офицерах. Общественными площадками по размещению таких материалов стали сайты «Русская армия в Великой войне» (grwar.ru) и «Офицеры Русской императорской армии» (ria1914.info). Несмотря на неточности, обусловленные тем, что сбор данных, как правило, осуществляют непрофессиональные историки, значение этих сайтов для изучения роли офицерства в событиях первой четверти XX в. трудно переоценить.

О том, что устойчивый интерес к теме существует, свидетельствуют появляющиеся периодически популярные сочинения об офицерах в Гражданскую войну, в том числе ретранслирующие или обобщающие сведения из глобальной сети (увы, не всегда достоверные)[23].

Самостоятельным направлением исследований в постсоветский период стало изучение различных аспектов вовлечения офицерства в события Первой мировой войны и революционные процессы 1917 г.[24]

После 1991 г. история Красной армии эпохи Гражданской войны практически не привлекала внимания исследователей, перестав быть популярным научным направлением. Эти сюжеты ошибочно считались изученными еще в советский период, а историков больше интересовала тематика Белого движения. Подобный перекос в изучении темы сохраняется до сих пор. Фактически за четверть века в России почти не осталось специалистов по истории Красной армии периода 1918–1922 гг., исчезли научные школы по этому направлению, а новых не возникло. Не сложилось и квалифицированного экспертного сообщества, способного адекватно оценить уровень представляемых общественности трудов, из-за чего ориентиры качества научной продукции оказались утрачены, а историография темы понесла существенный ущерб (к примеру, некоторые серьезные научные журналы регулярно публикуют дилетантские наукообразные сочинения по этой тематике). Такая ситуация привела к появлению в рамках этой темы, наряду с отдельными качественными исследованиями, публикаций, фальсифицирующих события прошлого, многочисленных компиляций, в которых пересказываются труды специалистов и заимствуются их данные. В связи с широким распространением этого явления в самых разных сферах исторического знания появился даже специальный термин – имитационная историография[25]. Этим термином можно обозначить труды, подражающие некоторым чертам исторического исследования, но не производящие нового научного знания. В результате сегодня история Красной армии периода 1918–1922 гг. может обоснованно считаться забытой и практически неизвестной, а в какой-то мере даже искаженной. Между тем общественный интерес к этой теме присутствует, а возможности для ее изучения по сравнению с советским периодом несоизмеримо расширились.

Отметим ряд важных исследований, затрагивающих проблематику эволюции командного состава РККА в период Гражданской войны. Новаторским стал цикл статей орловского исследователя Р.М. Абинякина, посвященных положению бывших офицеров в Советской России и СССР в 1920-х гг.[26] Вопросы подготовки и развития командного состава РККА плодотворно изучает саратовский историк А.А. Симонов[27].

Значительный интерес представляет монография петербургского историка К.Б. Назаренко о военных моряках, охватывающая целый ряд аспектов советского военного строительства, в том числе вопрос об участии флотских офицеров в Гражданской войне[28]. Он же проанализировал статистические данные о расколе морского офицерства[29] (впрочем, утверждения о том, что свыше 80 % бывших морских офицеров оказались в Гражданскую войну в Красном флоте, вызвали определенные сомнения специалистов и требуют проверки, а попытка на основе литературы разобраться в тех же вопросах применительно к сухопутным офицерам привела К.Б. Назаренко к ряду ошибочных суждений и воспроизведению устаревших данных)[30].

Монографии А.А. Здановича и Н.С. Кирмеля освещают вопросы взаимодействия военных специалистов и чекистов, разведывательную и контрразведывательную деятельность противоборствующих сторон в годы Гражданской войны[31].

Функционированию советских спецслужб, взаимодействию партийных деятелей с командованием Красной армии посвящены работы С.С. Войтикова. Несмотря на склонность этого автора к конспирологическим построениям, определенное отхождение от принципа научной объективности, некорректное обращение с документами и слабое владение фактическим материалом, приведшие к большому количеству ошибок и искажений[32], он ввел в научный оборот ряд интересных исторических источников[33].

Еще одна актуальная проблема – репрессии в отношении офицеров в период Гражданской войны, по-прежнему оставаясь малоизученной, привлекает интерес ряда авторов[34].

Широкое распространение в постсоветский период получили биографические исследования в отношении бывших офицеров, ставших военспецами[35].

Для понимания эволюции командного состава РККА значимы работы, посвященные советской военной элите более позднего периода – 1920—1940-х гг. Нельзя не отметить изданную в России монографию украинского историка Я.Ю. Тинченко «Голгофа русского офицерства в СССР»[36]. В этой работе впервые в историографии вводились в научный оборот некоторые материалы прежде неизвестного даже специалистам дела «Всесоюзной военно-офицерской контрреволюционной организации», так называемого дела «Весна», хранящиеся в основном в Киеве, в Ведомственном архиве Службы безопасности Украины. Несмотря на ряд неточностей, обусловленных слабым знакомством автора с документами российских архивов, книга содержит значительное количество интересных сведений из личных дел репрессированных в начале 1930-х гг. офицеров. В России аналогичные архивно-следственные дела по репрессированным офицерам в большинстве случаев недоступны для изучения либо доступ к ним затруднен.

Заметный вклад в изучение проблемы внесли новаторские работы орловского исследователя С.Т. Минакова о М.Н. Тухачевском и советской военной элите 1920– 1930-х гг.[37] С.Т. Минаков рассматривает военную элиту в социокультурном контексте через призму отдельных биографий, поступков, персональных особенностей и внутрикорпоративных межличностных связей (системы служебных и внеслужебных взаимоотношений представителей элиты он называет элитарными комплексами). К сожалению, источниковая база не всегда позволяет реализовать подобный подход, что обусловило значительное количество допущений и предположений, не всегда соответствующих реальному развитию событий[38]. Крайне ненадежным источником для характеристики процессов внутри военной элиты СССР представляются и свидетельства отдельных деятелей русской военной эмиграции, на которые опирался автор (в частности, дневник генерала А.А. фон Лампе). Ученики С.Т. Минакова подготовили серию схожих диссертационных работ, основу которых составили материалы дневника фон Лампе[39].

Изучение военной элиты 1930-х гг. невозможно без обращения к проблематике массовых политических репрессий в СССР в отношении командного состава РККА[40]. Фундаментальная двухтомная монография московского военного историка А.А. Смирнова содержит ценные размышления об особенностях русского офицерского корпуса и командного состава Красной армии[41]. Существенный интерес представляют также работы Н.С. Черушева, изучавшего труднодоступные документы архива Главной военной прокуратуры в отношении репрессированных командиров РККА[42]. Особо следует отметить подготовленные этим автором документальные и справочные издания[43]. Вместе с тем изучение комсостава РККА до 1930-х гг. в работах Н.С. Черушева не основывается на репрезентативной источниковой базе[44].

В постсоветский период в странах Восточной Европы начался настоящий бум изучения и переосмысления национальной военной истории, в особенности тех ее сюжетов, которые прежде исследовать запрещалось или же было затруднительно. Украина наряду с государствами Прибалтики на сегодняшний день является заметным лидером в изучении этой тематики на постсоветском пространстве.

Военно-политические аспекты периода 1917–1922 гг. на Украине можно отнести к числу интереснейших и до сих пор малоизученных исторических вопросов. В советский период эта тематика находилась, по существу, под запретом. В постсоветское время в силу местонахождения архивной источниковой базы (применительно к украинским вооруженным формированиям – прежде всего в архивах Украины и Польши, в меньшей степени – в архивах России), языковых барьеров, политических катаклизмов была и продолжает оставаться почти исключительно прерогативой украинских исследователей, стремящихся отыскать в непродолжительном периоде 1917–1922 гг. историческое обоснование прав этих государств на независимость и проанализировать их опыт государственного строительства. Иногда это приводит к серьезным искажениям. Например, участников национального движения из числа бывших офицеров русской армии иногда представляют в качестве идейных националистов и борцов за свободу своей малой (в границах Российской империи) Родины чуть ли не с дореволюционных времен[45]. С таким же успехом можно утверждать, что военспецы, служившие в РККА, в массе являлись сторонниками большевистских идей еще до 1917 г., что, конечно, не имеет ничего общего с действительностью.

При этом необходимо отметить ряд серьезных исследований, справочников, документальных публикаций, в которых были впервые введены в научный оборот важные архивные материалы по истории вооруженных сил национальных государств, образовавшихся на окраинах Российской империи[46]. Как и в России, популярностью пользуются биографические исследования[47]. Некоторые работы содержат детальные жизнеописания офицеров, в основе которых служебные документы из архивов разных стран.

Выдающаяся по своему качеству и объему работа была проделана польскими историками[48]. Думается, причина как в широком интересе польского общества к проблемам национальной военной истории, несомненной государственной поддержке исследований, так и в глубоких традициях польской военной историографии. Сопоставимыми с польской историографией результатами могут похвастаться финские[49], прибалтийские[50] и украинские исследователи. Менее изучена роль бывших офицеров в Закавказье[51].

К сожалению, в работах об офицерстве периода 1917–1922 гг. редко преодолевается традиционная для историографии разобщенность исследований противоборствующих лагерей Гражданской войны, приводящая к изолированному изучению истории Красной, белых и национальных армий. Именно из принципа органической, неразрывной взаимосвязи всех сторон того конфликта исходит автор этих строк, исследуя участие офицерства в Гражданской войне (прежде всего применительно к офицерам Генерального штаба). Такой подход позволяет изучить роль офицерства в происходивших тогда событиях в динамике, зафиксировать многочисленные перемещения командных кадров между сторонами конфликта, понять мотивы поведения офицерства и сравнить эффективность его использования противниками. Результатом этого подхода стала серия монографических исследований, биографический справочник, а также большой цикл статей[52]. В этих работах был впервые обобщен документальный материал по данной проблематике, собранный в архивах России и зарубежья.

В целом, несмотря на наличие обширной литературы по отдельным аспектам темы, комплексного исследования вопроса, дающего на основе архивных данных целостную обобщающую картину участия офицерства в Гражданской войне, пока не создано. Большинство авторов ограничиваются в своих исследованиях либо одним из противоборствующих лагерей, либо небольшим участком фронта, либо отдельными персоналиями. Отрицательным явлением последнего времени, несмотря на существенно упростившиеся поисковые возможности, стало сознательное игнорирование рядом авторов работ коллег и предшественников, что обедняет исследования, ведет к неправомерным заимствованиям и «открытиям» уже известного. Некоторые исследователи, находясь в плену собственных идеологических пристрастий и считая себя идейными наследниками красных, белых или защитников тех или иных национальных государств периода 1917–1922 гг., как бы «довоевывают» Гражданскую войну. Следствием этого являются отход от принципа научной объективности, существенный разнобой в оценках и выводах, значительные упрощения, произвольные трактовки, а порой и откровенное непонимание логики событий и мотивов их участников.

Источниковой базой предлагаемого вниманию читателей исследования стали, прежде всего, разнообразные архивные материалы, отложившиеся в 23 архивах России, Украины, Грузии, Армении, Азербайджана, Латвии, Польши, Франции и США, а также многочисленные опубликованные документы.

Источники по истории офицерства в период Гражданской войны чрезвычайно обширны. Основные комплексы документов по этой проблематике хранятся в фондах РГВА, ГА РФ, РГАСПИ, РГВИА, Гуверовского и Бахметевского архивов.

Материалы РГВИА содержат документацию о службе офицеров в русской армии в основном до 1918 г., в том числе послужные списки и аттестации офицеров, списки по старшинству в чинах, краткие записки о службе, различные приказы, докладные записки, служебную переписку и иную документацию, отражающую деятельность офицерского корпуса в мирное и военное время, а также документы личного происхождения.

В РГВА отложились документы РККА межвоенного периода, трофейные документы белых армий, захваченные частями РККА в Гражданскую войну либо поступившие в архив уже после Второй мировой войны в составе Русского заграничного исторического архива (так называемого Пражского архива). РГВА хранит обширные массивы документации о служебном положении офицеров в Гражданскую войну, охватывающие практически все стороны их деятельности в рассматриваемый период: приказы, рапорты, доклады, докладные записки, отчеты, журналы военных действий, переписка различных советских и антисоветских военных учреждений и штабов. Наиболее масштабна коллекция трофейных документов антибольшевистских сил Востока России. Делопроизводство белых армий Юга и Северо-Запада России представлено в целом слабее. Однако обширные архивы этих армий имеются в Гуверовском и Бахметевском архивах в США, куда они были переданы участниками Белого движения.

В фондах РГАСПИ хранятся партийная документация о службе военспецов, переписка видных партийных деятелей, в том числе касающаяся бывших офицеров, а также материалы по истории Гражданской войны, собиравшиеся в советский период в различных архивах СССР и освещающие деятельность бывших офицеров в 1917–1922 гг.

В архивах органов госбезопасности (а в ряде случаев в государственных архивах) хранятся архивно-следственные дела бывших офицеров, оказавшихся репрессированными. Эти документы чрезвычайно важны для изучения роли офицерства в событиях Гражданской войны, поскольку в показаниях фигурантов дел нередко содержатся подробные и сравнительно объективные описания их жизни и деятельности в тот период. На Украине и в Прибалтийских государствах рассекречены и доступны для изучения архивные коллекции органов госбезопасности, в том числе в отношении периода массовых репрессий. Крайне информативны документы Ведомственного архива Службы безопасности Украины, в котором доступны для изучения архивно-следственные дела арестованных бывших офицеров, прежде всего за период начала 1930-х гг. К сожалению, в России доступ исследователей к таким документам до сих пор затруднен.

Документы личного происхождения широко представлены в собраниях ГА РФ и ДРЗ, Гуверовского и Бахметевского архивов. В этой группе заметно преобладают документы участников борьбы с большевиками, которые в эмиграции могли писать неподцензурные воспоминания. Несмотря на определенный субъективизм этого вида источников, значение свидетельств из мемуаров и дневников участников событий трудно переоценить.

Большое значение имеют частные архивы потомков офицеров, которые только начинают вводиться в научный оборот. Разумеется, документы об участии офицерства в событиях 1917–1922 гг. отложились и во множестве других архивов, например региональных и ведомственных. Эти документы введены в научный оборот достаточно слабо. Нельзя не отметить, что немалая часть документов по этой теме, к сожалению, утрачена.

Наконец, ценнейшим источником являются опубликованные воспоминания и дневники участников событий.

Совокупность изученных документальных материалов позволяет разносторонне реконструировать участие офицерства в Гражданской войне, в том числе исследовать особенности службы офицеров в различных армиях и лагерях, проанализировать взаимодействие офицерства с политической элитой, понять характер вовлечения офицеров в братоубийственный конфликт.

Все даты, относящиеся к истории России до февраля 1918 г., приведены по старому стилю.

Выражаю глубокую признательность всем, кто помогал мне при подготовке этой книги, и прежде всего моим друзьям и коллегам к. и. н. Ф.А. Гущину и к. и. н. А.А. Симонову.

Глава 1

Накануне Гражданской войны

К началу Гражданской войны русский офицерский корпус состоял из двух категорий офицерства: кадровых офицеров и офицеров военного времени.

Кадровое офицерство было замкнутой привилегированной кастой. Это были люди, целиком посвятившие себя военной службе, военные профессионалы, носители военных традиций, знаний, дисциплины, нередко происходившие из офицерских династий, где поколение за поколением представители рода избирали своей профессией военную службу. Часть кадровых офицеров обладала высшим военным образованием, как общим, так и специальным (артиллерийским, инженерным и т. д.). В кадровом офицерстве был силен корпоративный дух. Многие кадровые офицеры были выходцами из дворян. Однако на рубеже XIX–XX вв. как в русской, так и в других европейских армиях шел процесс расширения социальной базы офицерской корпорации, в которую все активнее проникали представители других сословий. Так, например, генерал от инфантерии М.В. Алексеев был сыном солдата, выслужившего офицерский чин. Генерал от инфантерии Л.Г. Корнилов был сыном казака, дослужившегося до младших офицерских чинов. Генерал-лейтенант А.И. Деникин был сыном крепостного крестьянина, отданного в рекруты и дослужившегося до офицерских чинов. Советский главком бывший полковник И.И. Вацетис родился в семье батрака.

К началу XX в. отношение русского образованного общества к военной элите в частности и к офицерству в целом было неоднозначным. Престиж и непререкаемый авторитет офицеров остались в прошлом. Офицерство имело мало точек соприкосновения с представителями гражданской интеллигенции. В среде последней все шире распространялись взгляды на то, что военную службу выбирают люди недалекие или неудачники. Офицеры, в свою очередь, презрительно относились к штатским. Дискредитации армии способствовали неудачи в Русско-японской войне и активное использование гражданскими властями войск в борьбе с массовыми беспорядками периода первой русской революции 1905–1907 гг. Высокообразованных офицеров в армии явно не хватало, жившие опытом прежних войн офицеры и генералы были ответственны за тяжелые потери и неудачи Русско-японской войны[53]. Все это способствовало формированию негативных стереотипов восприятия офицерства в обществе.

Русско-японская война стала важной школой для среднего командного состава русской армии. После войны предпринимались шаги по реформированию армии и усовершенствованию подготовки офицеров. Принятые меры привели к тому, что возросла и популярность офицеров в обществе.

На весну 1914 г. русский офицерский корпус насчитывал около 44 тысяч человек[54]. Процент выходцев из дворян в офицерском корпусе постепенно сокращался. Накануне Первой мировой войны дворяне составляли 53,6 % офицерского корпуса, почетные граждане – 13,6 %, выходцы из духовенства – 3,6 %, из купечества – 3,5 %, из податных сословий – 25,7 %. По чинам – генералов было 2–2,5 %, штаб-офицеров – 14–17 %, обер-офицеров – 80,5– 84 %. В обер-офицерских чинах служили по 25–30 лет, в должностях командиров рот – более 10 лет.

Пополнение и убыль ежегодно составляли от 2,5 до 3,5 тысяч человек. По национальному составу на 1912 г. в офицерском корпусе 86 % составляли русские, украинцы и белорусы. В состав офицерского корпуса не допускались иудеи. Среди генералитета было традиционно много представителей немецких родов. По различным подсчетам, каждый шестой из полных генералов в 1912 г. был немцем. На весну 1914 г. в армии было 1574 генерала.

По данным на начало 1908 г., на одного офицера приходилось в среднем 24 нижних чина. В пехоте соотношение достигало одного офицера на 50 нижних чинов. По родам оружия на 1908 г. среди строевых было 23 414 пехотных офицеров, 5431 кавалерийский, 6193 артиллериста, 2039 офицеров инженерных и железнодорожных войск. В высших штабах служили 7478 человек. На девять строевых обер-офицеров приходился один нестроевой, среди штаб-офицеров соотношение составляло уже 1,5 к 1, а среди генералов даже 0,7 к 1. Чем выше были чины, тем больше офицеров в этих чинах занимали нестроевые должности[55]. В общей сложности на 1908 г. нестроевые офицеры составляли около 19 тысяч человек против 25,5 тысячи строевых. Иными словами, почти половина офицерского корпуса несла небоевую работу. Кроме того, многие строевые офицеры также были заняты решением хозяйственных вопросов.

Производство в офицеры осуществлялось при выпуске из училищ или за отличия. Кадровое офицерство не было однородным. Преобладали выпускники военных училищ. Поступление в них, в отличие от юнкерских, предполагало окончание кадетского корпуса. Тем не менее в результате увеличения требований к юнкерским училищам и их перевода на трехгодичный курс в 1910 г. разница в образовании почти нивелировалась. Однако осталась существенной разница в воспитании, поскольку семь лет кадетского корпуса основательно формировали характер будущего офицера и его мировоззрение. Традиционно училищное образование отличалось оторванностью от практики, схоластичностью, вниманием к излишним деталям при малом количестве полевых занятий. Подготовка офицера тем не менее стоила государству очень дорого – свыше 5000 руб. в ценах 1908 г.

Для ускорения карьеры необходимо было окончить военную академию. Быстрее армейских офицеров по службе продвигались офицеры гвардии. Так, чина полковника офицер гвардейской кавалерии достигал, по данным на 1908 г., уже через 19,7 года службы, тогда как офицер армейской кавалерии – лишь через 26,6. Наибольший разрыв существовал в артиллерии, где гвардеец становился полковником в среднем через 19,8 года службы, а его армейский товарищ по профессии – через 29 лет. То есть разрыв превышал десятилетие.

Важную роль играл вопрос омоложения командных кадров. На 1914 г. среди командиров корпусов около 10 % составляли лица старше 60 лет. Среди командиров полков было 27,7 % офицеров старше 50 лет. По данным на 1912 г., 37,1 % офицеров находились в возрасте до 30 лет, 32,2 % – от 30 до 40 лет, 21,4 % – от 40 до 50 лет, 8,7 % – от 50 до 60 лет и 0,5 % – старше 60 лет. Среди генералитета лиц до 30 лет не было, в возрасте от 30 до 40 лет находились 0,7 % генералов, от 40 до 50 лет – 18,4 % генералов, от 50 до 60 лет – 66,9 % генералов и 13,9 % были старше 60 лет. Большинство штаб-офицеров (51,3 %) пребывали в возрасте 40–50 лет, между 50 и 60 годами находились 37,2 % штаб-офицеров.

По образовательному уровню накануне Первой мировой войны академии окончили 6,7 % офицеров, военные училища – 48,2 %, юнкерские училища – 43 % и гражданские учебные заведения – 2,1 %. Определенный антагонизм существовал между офицерами гвардии и армии.

Интересным был вопрос постоянства службы офицеров в своих частях. Так, в 1907 г. перевелись в другие части 3793 офицера, или двенадцатая часть офицерского корпуса[56]. Кроме того, последовало около 2000 назначений. Всего же, таким образом, перемещались порядка 6000 человек, или седьмая часть офицерского корпуса.

Вопрос о профессиональной квалификации и качествах офицерского корпуса представляется достаточно важным. Оценки современников на этот счет критичны даже в отношении кадровых офицеров. Так, генерал В.Е. Флуг в эмиграции отмечал, что офицерский состав русской армии мирного времени «был дисциплинирован, достаточно предан служебному долгу, в бою самоотвержен, умел безропотно умирать, но в массе… не обладал, по крайней мере в главном роде войск – пехоте, качествами, присущими воину по призванию: авторитетом, инициативой, предприимчивостью, неукротимой волей к победе. Его храбрость имела вообще определенно пассивный характер… Даже взаимная выручка не находилась на должной высоте. Активные воинские качества встречались чаще у молодежи – младших офицеров, начальников команд разведчиков и проч[их], между которыми герои были нередки, реже те же качества можно было встретить между ротными к[оманди]рами и в виде исключения в арм[ейских] пех[отных] полках… Состав последних… был, безусловно, неудовлетворителен. Поддерживать строгую дисциплину в условиях военного времени офицеры, в массе, по недостатку авторитета не умели…»[57]. Генерал В.В. Чернавин в эмиграции в связи с высказываниями Флуга даже провел анкетирование по вопросу о качествах офицерского корпуса русской армии. Мнения разделились, причем некоторые сочли себя оскорбленными такой нелестной оценкой.

Материальное положение офицерства было следующим. Годовое жалованье генералов на 1 июня 1907 г. составляло 2100 руб., генерал-лейтенантов – 1800 руб., генерал-майоров – 1500 руб., полковников – 1200 руб., подполковников – 1080 руб., капитанов – 900 руб., штабс-капитанов – 780 руб.[58] Даже годовое жалованье штабс-капитанов примерно вдвое превышало годовой оклад учителей начальных школ. Помимо этого офицерам полагались дополнительные выплаты и пособия, прежде всего столовые и квартирные. Практиковались и иные выплаты. Так, на обзаведение лошадью со всей сбруей в конце XIX – начале XX в. выдавалось 300 руб. Некоторые офицеры получали средства на прислугу в размере 10 руб. в месяц[59]. Питаться месяц, ни в чем себе не отказывая, можно было в пределах 55–60 руб. (завтрак в 1912 г. мог стоить 50 коп.[60]).

Традиционную сложность представлял квартирный вопрос. П.А. Режепо отмечал в 1908 г., что он при сложившемся положении вещей разрешится через 100 лет[61]. Комната в Петербурге обходилась в 30 руб. в месяц. В других местах снять комнату можно было за 25 руб. Пуд пшеничной муки стоил 2,5 руб., мешок картофеля – 1 руб., фунт мяса – 10–12 коп., бутылка водки – 30 коп., бутылка коньяка – 1,5 руб., пара ботинок – 5–8 руб., пара яловых сапог – 7 руб. Месячная зарплата квалифицированного рабочего составляла в среднем 90 руб. (средний заработок – 32 руб.[62]), служащего – 85,5 руб. В войну цены несколько изменились. Дюжина лезвий для бритвы «Жилетт» стоила в 1915 г. около 2 руб. Пара простых сапог в 1916-м – 5 руб., шапка – 1 руб. 40 коп.

Б.М. Шапошников вспоминал, что молодым офицером получал 67 руб. жалованья, 9 руб. квартирных и по 30 коп. в сутки на караулы. Тратил он на обеды и ужины в месяц 12 руб., на квартиру 15 руб., на чай, сахар, табак, стирку – 10 руб., на обмундирование – 10 руб., на вычеты в батальон – 10–15 руб., на жалованье денщику – 3 руб., после чего оставалось 11–16 руб., а с прибавкой летних лагерных денег – до 20 руб.[63] По его воспоминаниям, жизнь была достаточно скромной.

Кадровые офицеры вследствие стабильности власти были традиционно чужды политической жизни, не знали и не понимали значения партийной борьбы и идеологии, воспитывались на идеалах приверженности императору. Корпоративный дух офицерства служил определенной гарантией лояльности командного состава верховной власти. Выходцы из непривилегированных слоев общества, сумевшие посредством военной службы улучшить свое положение в обществе, дорожили офицерским статусом. Среди кадровых офицеров особняком стояли офицеры гвардии, позиционировавшие себя как элиту офицерской корпорации, а также представители новой технократической элиты – генштабисты.

Политические катаклизмы начала XX в. привели к тому, что в политику стали втягиваться и отдельные офицеры. Среди них оказались сторонники конституционной монархии, республиканского строя и даже социалистических течений. В годы первой русской революции некоторые офицеры участвовали в беспорядках, вступали в подпольные политические организации. В 1905 г. был создан нелегальный Офицерский союз, просуществовавший до 1908 г. Широко известен яркий пример офицера-революционера – лейтенанта П.П. Шмидта. В большевистскую партию в первые годы XX в. вступили штабс-капитаны Б.В. Легран, Я.Ф. Фабрициус, поручик Р.И. Берзин, прапорщики А.Э. Дауман, К.Я. Зедин, Н.В. Крыленко, Д.И. Курский, А.Ф. Мясников, И.П. Павлуновский и др.[64] Популярность у офицерства стали завоевывать эсеры. Тем не менее даже после этих событий речь шла о незначительной части оппозиционного властям офицерства. Причем эта часть воспринималась корпорацией в качестве отщепенцев.

Кадровыми офицерами были крупнейшие деятели контрреволюционного лагеря Гражданской войны (например, генералы Е.К. Миллер, Н.Н. Юденич, адмирал А.В. Колчак) и многие видные военные работники Советской России (бывший генерал М.Д. Бонч-Бруевич, бывшие полковники И.И. Вацетис, С.С. Каменев и Б.М. Шапошников, бывший подпоручик М.Н. Тухачевский).

Российская империя не имела подготовленного запаса командных кадров на случай большой войны. В стране сохранялось традиционное общество с относительно немногочисленным слоем людей, обладавших хотя бы средним образованием, что обусловило сложности с подготовкой квалифицированных командных кадров в военное время.

Генерал А.А. Брусилов свидетельствовал, что «в общем состав кадровых офицеров армии был недурен и знал свое дело достаточно хорошо, что и доказал на деле, но значительный процент начальствующих лиц всех степеней оказался, как и нужно было ожидать, во многих отношениях слабым, и уже во время войны пришлось их за ошибки спешно сменять и заменять теми, которые на деле выказали лучшие боевые способности»[65]. Генерал А.И. Деникин справедливо писал: «Характерными чертами нашего старшего генералитета являлись недостаток дисциплины в области соподчиненных отношений или слишком явная подчас рознь. Качества эти давали себя знать во время войны в особенности»[66]. Фактически речь шла о том, что в системе управления русской армией не соблюдался принцип единства действий. Это наблюдение будущего вождя Белого движения оказалось справедливым и в отношении других поколений генералитета, не исключая и тех, кто получил генеральские чины уже в годы Гражданской войны в рядах белых. В конечном счете эта особенность стала одной из причин неудачи Белого движения.

Современники и исследователи признают высокий уровень подготовки командиров рот русской пехоты накануне Первой мировой войны, достаточно низкий уровень подготовки командиров батальонов (исключая гвардию), хорошую тактическую выучку командиров полков, удовлетворительный уровень начальников пехотных дивизий и командиров корпусов и неудовлетворительную подготовленность командующих армиями и фронтами[67].

Первая мировая война привела к революционным изменениям в облике русского офицерского корпуса. Кадровое офицерство в начале войны понесло тяжелые потери. Потребности армии покрывались масштабным ускоренным производством офицеров военного времени (в чине прапорщика).

Осенью 1914 г. был введен ускоренный четырехмесячный курс подготовки офицеров пехоты и кавалерии и восьмимесячный – для подготовки офицеров артиллерии и инженерных войск. Значительные потери, которые понесло кадровое офицерство в начальный период войны, привели к тому, что стало практиковаться массовое производство в офицерский чин по образованию, а также за боевые отличия. Кроме того, с октября 1914 г. стали создаваться школы подготовки прапорщиков с трехмесячным курсом обучения. Всего было создано 53 таких школы (в том числе 13 временных на один курс).

Эта группа офицеров представляла собой принципиально иную среду. Социальная база прапорщиков военного времени была крайне разнородной и демократичной. Существенно различались квалификация, уровень подготовки и даже возраст этих людей. Многие из них не связывали свою жизнь с военной службой. Более того, возрастное ограничение в 1915 г. достигло 43 лет. Офицером военного времени мог стать не нюхавший пороха выпускник университета или, например, участвовавший во многих кампаниях простой необразованный казак, выслуживший унтер-офицерское звание, а затем за боевое отличие произведенный в офицеры. Не случайно в годы войны получило распространение сатирическое стихотворение: «Раньше был я дворником, звали все Володею, а теперь я прапорщик – ваше благородие!» Отметим, что значительная часть офицеров военного времени к началу Гражданской войны не имела никакого боевого опыта.

Между кадровыми офицерами и офицерами военного времени существовало определенное отчуждение. В то же время, несмотря на определенную социальную близость солдатской массе, прапорщики, в особенности произведенные из унтер-офицеров, нередко стремились дистанцироваться от прежних товарищей и даже увлекались рукоприкладством по отношению к нижним чинам[68]. Впрочем, в боевой обстановке такое поведение могло плохо кончиться для самих новоиспеченных офицеров.

Фактически эта категория офицеров представляла собой срез всего русского общества и в большей степени отражала не офицерское мировоззрение, а мировоззрение тех слоев населения, из которых такие офицеры происходили. По материалам новейших исследований установлено, что свыше половины офицеров военного времени в начале войны были выходцами из крестьян, мещан и почетных граждан[69]. Эти выкладки в целом подтверждаются и исследованиями социального состава офицеров периода Гражданской войны (в частности, выходцы из крестьян составляли 42,6 % в выборке бывших белых офицеров, подвергшихся репрессиям на Среднем Урале в 1919–1924 гг.[70]).

Офицеры военного времени были гораздо хуже подготовлены к управлению войсками, чем кадровые офицеры, их сложнее отнести к военным профессионалам. Качество будущих офицеров падало от набора к набору. Очевидно, что офицерам для успешного выполнения должностных обязанностей требовалось иметь хотя бы среднее образование (не говоря о военном). Однако часто не было и этого. По данным А.Г. Кавтарадзе, свыше половины офицеров военного времени не имели даже общего среднего образования[71]. В итоге уже в 1916 г. пришлось вводить проверку грамотности свежеиспеченных офицеров диктантом и умственного развития посредством написания автобиографии. Нечего и говорить, что непривычные к умственной деятельности, полуграмотные офицеры, ничем не отличавшиеся от нижних чинов, не пользовались каким-либо авторитетом.

Постепенно прапорщики приобретали боевой опыт. Они же несли и колоссальные потери. Как отмечал впоследствии А.А. Свечин, «прапорщики отнюдь не представляли собою какой-то серой, малоценной, второсортной массы;

наоборот, среди этой молодежи было удивительно много сильных, красочных личностей, готовых к большим усилиям и полному самопожертвованию при наличии сколько-нибудь толкового руководства, малейшего внимания и элементарной справедливости к ним»[72].

Потребности фронта диктовали последующие изменения в подготовке офицеров. Так, низкая убыль кавалеристов и казаков привела к тому, что курс подготовки прапорщиков в казачьих и кавалерийских училищах был увеличен до года. В 1916 г. курс школ прапорщиков увеличили до четырехмесячного. Кроме того, был осуществлен призыв в армию студентов. В частности, со студенческой скамьи в армию попал будущий видный деятель ВКП(б) А.А. Жданов, ставший прапорщиком.

Офицеры военного времени были в целом ближе к нижним чинам, являлись выходцами из народа. Вполне естественно, в этой среде встречалось множество сторонников народнических взглядов, приверженцев левых политических течений (например, первый советский Верховный главнокомандующий Н.В. Крыленко, а также С.Г. Лазо, М.К. Тер-Арутюнянц, И.Ф. Федько, Н.А. Щорс и др.)[73]. И конечно, такие офицеры приняли как Февральскую, так и Октябрьскую революции и активно поддержали большевиков. Не случайно еще в декабре 1915 г. генерал от инфантерии А.А. Адлерберг по итогам инспектирования запасных частей писал: «Большинство прапорщиков состоит из крайне нежелательных для офицерской среды элементов. Между ними были из чернорабочих, слесарей, каменщиков, полотеров и буфетчиков»[74]. Император подчеркнул эти строки, отметив: «На это надо обратить серьезное внимание»[75].

Генерал В.А. Слюсаренко вспоминал, что «офицеры военного времени, поступавшие после [19]15 года, в общем были неудовлетворительными, мало дисциплинированными и неподготовленными к военному делу»[76]. Характерно восприятие этих групп офицерства населением. Капитан И.С. Ильин записал в дневнике 21 июня 1918 г.: «Я видел еще по фейерверкерам и юнкерам, что именно наиболее сознательная часть народа так и смотрит: кадровый офицер – это одно, а всех этих прапорщиков из учителей да из школ в грош не ставили и даже как будто стыдились, что такие появились офицеры – ни рыба ни мясо»[77].

Несмотря на то что кадровые офицеры в массе своей традиционно находились вне политики, к 1916–1917 гг. в элитах империи накопилось серьезное недовольство неспособным эффективно управлять воюющей державой императором и его окружением. Империя с трудом справлялась с напряжением, вызванным войной, тыл разъедали острейшие проблемы, которые практически невозможно было решить в рамках устоявшейся системы управления, в 1916 – начале 1917 г. наблюдался очевидный политический кризис[78]. Императорская семья стала объектом дискредитирующих слухов, которым верили даже представители военного руководства страны[79]. «Распутинщина» лишь усугубила циркулировавшие слухи. В силу политической наивности офицерства и традиционной чувствительности фронта к любым, даже косвенным, проявлениям неустойчивости тыла (тем более к слухам о прямой измене в высших эшелонах власти), все, даже самые нелепые, слухи воспринимались офицерством (в том числе высшим генералитетом) очень болезненно и с огромной тревогой. К началу 1917 г. в части военно-политической элиты страны наблюдался определенный консенсус по вопросу о том, что император в силу своих личных качеств, родственных связей, окружения препятствует успешному завершению войны. Альтернативой дискредитированным чиновникам считались представители «общественных сил» в лице думских деятелей. Именно их допуск к власти и устранение вредных элементов воспринимались армейским руководством как качественное изменение ситуации в государственном управлении и способ оздоровить монархию. Устранение же признававшегося вредным влияния императрицы на Николая II было возможно только при смене самого монарха. Неудивительно, что ряд представителей высшего командного состава оказался причастен к событиям Февральской революции.

Революционные события февраля – марта 1917 г. сопровождались массовыми убийствами офицеров Балтийского флота, погибали офицеры и в Петрограде. Уже в начале марта 1917 г. стала очевидна антиофицерская направленность происходивших в стране процессов. Убийства офицеров, побои, унижения, падение дисциплины и выход солдат из подчинения – все это не могло не вызывать тревогу. На совещании с представителями Временного правительства и Петросовета 4 мая 1917 г. генерал М.В. Алексеев заявил, что армия утратила дисциплину, «офицерство угнетено, а между тем именно офицеры ведут массу в бой»[80]. Ему вторил генерал А.А. Брусилов, назвавший офицеров париями революции и отметивший, что обретенная свобода должна касаться не только одних солдат[81]. Деятели Временного правительства тогда заверили генералитет в том, что приложат все усилия для укрепления армии и недопущения дальнейшего развала. Однако последующие события показали, что политики выпустили вооруженную силу из-под контроля и процессы развала стали необратимыми.

После Февральской революции произошли перемены в комплектовании офицерского состава. В марте 1917 г. был снят запрет на производство в офицеры иудеев. В конечном счете право на производство в офицеры получил любой солдат, пробывший на фронте более четырех месяцев. К осени 1917 г. уже был достигнут сверхкомплект офицеров, в связи с чем прием в школы прапорщиков прекратился.

На осень 1917 г. на фронте должности ротных командиров занимали почти исключительно офицеры военного времени, на уровне батальонных командиров еще присутствовали кадровые офицеры. Генералы и штаб-офицеры в меньшей степени подверглись социальным изменениям военного времени.

Что касается чинопроизводства, то в 1917 г. многие прапорщики уже достигли чинов поручика и штабс-капитана. Однако массовое производство в офицеры продолжалось до осени 1917 г. Свыше половины офицеров обладали лишь менее чем полугодичным опытом пребывания на фронте. Причем, поскольку речь шла о 1917 г., боевого опыта в большинстве своем у них не было. Немало было офицеров, обладавших лишь низшим образованием и едва грамотных. Очевидно, большинство офицеров к этому времени уже составляли выходцы из крестьян.

Революционные перемены привели в движение огромные массы людей. Шел процесс политизации офицерства, часть которого втягивалась в политическую борьбу. Отношение к выборным организациям в армии со стороны офицерства было неоднозначным. Некоторые офицеры восприняли происходящее как шанс сделать карьеру. Кто-то шел по пути заигрывания с солдатами.

Стали возникать различные офицерские организации. Офицеры появились в армейских комитетах самого разного уровня, а также в Советах. Для части офицеров участие в выборных организациях стало прологом последующего вступления в Красную армию. Некоторые представители кадрового офицерства примкнули к большевикам. В частности, полковник М.С. Свечников, подполковники Г.Д. Базилевич, Н.Г. Крапивянский, капитан Г.В. Зиновьев, штабс-капитан А.Н. Луцкий, штабс-ротмистр А.И. Геккер и др. Все это свидетельствовало о неоднородности офицерства, в том числе кадрового. Присоединились к большевикам и офицеры военного времени. В частности, капитан А.Е. Скачко, штабс-капитан А.И. Седякин, подпоручик И.П. Уборевич, прапорщики И.Н. Дубовой, П.Е. Княгницкий, К.А. Нейман, С.Д. Павлов, В.К. Путна, Н.А. Руднев, С.Е. Сакс, Р.Ф. Сиверс, И.Ф. Федько, Г.Д. Хаханьян и др.

К лету 1917 г. в офицерских кругах стало наблюдаться разочарование политикой Временного правительства, которое не доверяло офицерству и не защищало его от солдатского произвола. Происходившие деструктивные процессы в армии и в стране вызывали неприятие и тревогу у многих офицеров. Слабость Временного правительства, его неспособность провести в жизнь даже собственные решения (например, в отношении арестов лидеров большевиков после их неудавшейся попытки захватить власть в июле 1917 г.) свидетельствовали о том, что в воюющей стране нет эффективной твердой власти. Существовавшие в начале года надежды на то, что устранение «темных сил», группировавшихся вокруг трона, и установление «демократических» порядков повысят обороноспособность страны, оказались иллюзиями. Некоторые генералы, наблюдая политическое бессилие Временного правительства, сожалели о том, что способствовали отречению Николая II и приходу к власти деструктивных элементов[82]. Нарастали тревожные ощущения близкого краха страны и охваченной разложением армии. Тревога сменялась возмущением, а возмущение служило стимулом для решительных действий, к которым боевое офицерство склонно по природе своей деятельности. Все больше сторонников находила идея военной диктатуры как единственного выхода из критической для страны ситуации.

Наиболее популярным военным деятелем середины 1917 г. был Верховный главнокомандующий генерал Л.Г. Корнилов – храбрый и талантливый офицер, но плохой политик. Именно Корнилов воспринимался всеми политическими деятелями того времени как лидер правых. После июльского выступления большевиков в Петрограде маятник качнулся в противоположную сторону – была предпринята попытка правого переворота. До сих пор остаются неизвестными скрытые пружины выступления Корнилова против Временного правительства в конце августа 1917 г. Многое в тех событиях выглядит неоднозначно – и роль А.Ф. Керенского, так или иначе причастного к этому выступлению, и роль гражданских деятелей правого направления, и роль офицерства в Ставке и Петрограде, а также степень осведомленности самого Корнилова о планах его окружения.

Как бы то ни было, выступление Корнилова как попытка спасти страну от надвигавшейся анархии провалилось. После этого временный реванш взял Керенский, арестовавший корниловцев и заменивший военное руководство. Но разложение и развал русской армии лишь прогрессировали, положение офицерства ухудшилось, противоречия в его среде усугублялись, прогрессировала и апатия. Страхи Советов депутатов и левых партий в отношении угрозы контрреволюции в какой-то степени оправдывались, в армии начало возрастать влияние большевиков. В сложившихся условиях Временное правительство оказалось дискредитировано, вызывая ненависть со всех сторон. Хаос в стране нарастал. В результате захват власти большевиками в Петрограде в октябре 1917 г. прошел практически беспрепятственно.

Тем не менее лишь у единичных представителей военной элиты к осени 1917 г. сложилось убеждение в том, что необходим выход страны из войны. Поэтому большевистский Декрет о мире, последовавшие перемирие и мирные переговоры были восприняты представителями военной элиты не как вынужденная необходимость, а как исполнение новой властью распоряжений германского Генштаба. Своим долгом многие государственно мыслящие люди посчитали борьбу с большевиками, воспринимавшимися как германские агенты, узурпаторы власти и разрушители страны. Неизбежным стало возникновение очагов сопротивления новой власти в крупных городах и в казачьих областях. Одним из центров притяжения антибольшевистски настроенных офицеров стала Донская область.

Последующие события привели к невиданному прежде расколу русского общества. Вторая русская Смута в полной мере продемонстрировала отсутствие какого-либо корпоративного единства офицеров старой русской армии. Обусловлено это было в том числе и разнородностью офицерства. Русский офицерский корпус подошел к Гражданской войне как крайне неравноценная группа командиров в отношении квалификации и имеющегося опыта. Основную его массу составляли слабо подготовленные и часто не имевшие боевого и служебного опыта, а также должной служебной мотивации офицеры военного времени. Наиболее ценной частью офицерства для строительства армий Гражданской войны являлись кадровые офицеры, а также технические специалисты с дефицитной квалификацией – генштабисты, артиллеристы, инженеры, летчики, а также те офицеры военного времени, которые приобрели боевой опыт. В условиях кадрового дефицита квалифицированных офицеров в Гражданскую войну возрастала роль унтер-офицерского состава.

Гражданская война стала одним из сложнейших жизненных испытаний для офицеров, находившихся на острие противостояния. В условиях взаимного ожесточения сторон и эскалации вооруженного конфликта от их выбора в немалой степени зависел исход борьбы, дальнейший путь развития России и новых независимых государств, возникших на руинах Российской империи. Как и все население бывшей империи, офицерство тоже оказалось расколотым между красными, белыми и сторонниками национальных государств. На конкретных примерах расколотых офицерских семей отчетливо виден братоубийственный характер Гражданской войны. У раскола офицерства были социальные причины, усугублявшиеся политическим и мировоззренческим разделением. В то же время немалая часть офицеров предпочла уклониться от вовлечения в братоубийство и заняла нейтральную позицию, а некоторые приняли участие в «зеленом» движении, сражаясь против всех. Даже спустя столетие после революционных событий не утихают острые споры, а порой и спекуляции по поводу того, с кем же оказалось тогда русское офицерство.

Глава 2

Раскол офицерства: грани статистики

По новейшим оценкам специалистов, к октябрю 1917 г. в русской армии насчитывалось от 307 до 320 тысяч офицеров, среди которых до 260 тысяч составляли офицеры военного времени. Многие из них впервые взяли в руки оружие лишь в годы Первой мировой войны[83]. В пехотных полках действующей армии к ноябрю 1917 г. из-за высоких потерь оставалось лишь 4 % кадровых офицеров[84]. Для сравнения, среди офицеров морского ведомства кадровые составляли около 60 %[85]. Кадровый офицерский состав в основном сохранили и казачьи войска.

Офицерская масса встретила большевистский переворот довольно пассивно. В центрах страны, а также в центрах военных округов в тот период концентрировались десятки тысяч офицеров (в Москве – по разным оценкам, около 50 тысяч, в Киеве – 20–40 тысяч, в Харькове – 12 тысяч, в Ростове-на-Дону и Херсоне – по 15 тысяч, в Пскове, Минске, Екатеринодаре и Симферополе – по 10 тысяч, в Полтаве и Житомире – по 5 тысяч офицеров, более 17 тысяч офицеров числились в гарнизонах Казанского военного округа[86]), однако они не поддержали ни новую власть, ни ее противников. В условиях преобладания офицеров военного времени с низкой служебной мотивацией это неудивительно. Важно отметить, что офицерство в немалой степени оказалось сосредоточено в городах, контролировавшихся советской властью. Непосредственно в послеоктябрьский период (с октября 1917 по февраль 1918 г.) против большевиков по всей бывшей Российской империи выступили только несколько тысяч офицеров[87].

Немногочисленным на первых порах оказался и контингент офицеров в Красной армии. В результате комплектования по добровольческому принципу в первой половине 1918 г. Красная армия пополнилась незначительным количеством бывших офицеров. Увеличение набора произошло только после перехода к принудительным мобилизациям. К сентябрю 1918 г. мобилизация дала лишь 4237 военных специалистов. По другим данным, призывы по декретам от 29 июля, 2 и 29 августа и 3 сентября дали РККА к 7 октября 1918 г. 9901 бывшего офицера, 15 695 бывших унтер-офицеров, 303 врача, 2446 фармацевтов и фельдшеров, 481 бывшего чиновника[88].

Отдельные категории бывших офицеров практически не были представлены в Красной армии. Прежде всего, речь идет о сохранившем за годы Первой мировой войны свой кадровый состав казачьем офицерстве, которое почти целиком перешло на сторону антибольшевистских сил. Тем более что казачьи области находились на окраинах, где советская власть была слабее, чем в центре, и откуда началось активное сопротивление большевикам по всей России.

Численность военспецов существенно возросла лишь к концу 1918 г., так как только 23 ноября 1918 г. Реввоенсовет республики издал приказ № 275 о призыве с 25 ноября по 15 декабря всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до 60 лет, что дало новой армии свыше 50 тысяч военспецов, а также 9000 лиц административно-хозяйственного состава[89].

В данных о численности бывших офицеров и военных чиновников в Красной армии есть существенные разночтения. По официальным отчетам Всероссийского главного штаба (сведения о командном составе и лицах административно-хозяйственной службы Красной армии за 1918–1919 гг. и с 1 января по 15 июня 1920 г.), в 1918 г. в РККА было зачислено 23,9 тысячи офицеров и чиновников, в 1919 г. – 80 тысяч и в 1920 г. – 18,4 тысячи[90]. Итого 122,3 тысячи человек.

По подсчетам на основании документов учета бывших белых офицеров советскими органами госбезопасности, военные чиновники составляли от пятой части до трети от общего числа зарегистрированных[91]. В Гражданскую войну встречается и иное соотношение офицеров и чиновников. Так, по данным о составе антибольшевистских формирований Северо-Запада России в конце 1918 г., количество чиновников было в 7–8 раз меньше количества офицеров. Соответственно, в зависимости от методики подсчета, из 122,3 тысячи офицеров и чиновников могло быть 97– 107 тысяч бывших офицеров. Но, возможно, в эту статистику включены и унтер-офицеры.

По другим данным, с марта 1918 по 15 июня 1920 г. на укомплектование комсостава было направлено 154 923 человека, в том числе 22 869 красных командиров (краскомов)[92]. Остальные – 132 054 человека – представляли собой бывших офицеров, военных чиновников и унтер-офицеров (до 22 тысяч человек). За вычетом унтер-офицеров остается около 110 тысяч бывших офицеров и чиновников. Следовательно, только бывших офицеров могло быть порядка 88–98 тысяч человек. К концу Гражданской войны в РККА служили и свыше 14 тысяч бывших белых офицеров, сведения о них, видимо, включались и в приведенные выше показатели. С учетом того, что мобилизации в Советской России охватили практически всех бывших офицеров, а непризванными оказались немногие, такая цифра представляется вполне реалистичной.

По окончании широкомасштабной Гражданской войны в 1921 г. из РККА были уволены 8415 бывших белых офицеров, около 4 тысяч переведены в Народный комиссариат труда с последующим увольнением как перемещенные в гражданское ведомство, уволены 2710 бывших офицеров военного времени, признанных малоценными, и еще 271 бывший офицер. Итого как минимум 15 396 бывших офицеров[93]. Происходили и другие увольнения, но на данный момент нет сведений о том, какую часть из них составляли бывшие офицеры. По оценке Р.М. Абинякина, на службе оставались до 32 544 бывших офицеров[94].

Очевидно, что на стороне красных оказалось весьма значительное количество офицеров. Часть была призвана по декретам, часть кустарно мобилизована. О многочисленности военспецов свидетельствуют собранные исследователями персональные данные по нескольким компактным группам внутри офицерского корпуса.

Так, в Красной армии оказались примерно 2500 бывших генералов и штаб-офицеров (то есть полковников и подполковников). Автором этих строк составлена и на протяжении многих лет совершенствуется база данных по специалистам Генерального штаба (выпускникам и слушателям Николаевской военной академии), принимавшим участие в Гражданской войне в России 1917–1922 гг. Удалось установить, что в Гражданской войне так или иначе участвовали не менее 2837 выпускников и слушателей академии, включая ускоренные курсы периода 1916–1919 гг. Через ряды Красной армии прошли не менее 1579 выпускников академии, через ряды белых армий Юга России – 1082, через белые армии Востока России – 641, через украинские армии – 426 офицеров[95]. Как же разделился Генштаб в процентных величинах? Точные расчеты осложняет то обстоятельство, что немало генштабистов успели послужить в нескольких противоборствующих лагерях. Чтобы преодолеть это затруднение, автором был проведен подсчет по местам службы офицеров. При таком подсчете на РККА приходится 39,8 % всех мест службы генштабистов, на Южный фронт белых – 27,2 %, на Восточный фронт белых – 16,1 %, на украинские армии – 10,7 %, на Северо-Западный фронт белых – 0,8 %, на Северный фронт белых – 0,7 %, на прочие белые армии, белое подполье вне РККА и бои с большевиками вне антибольшевистских фронтов – 1,6 %, на прочие (кроме украинских) национальные армии – 3,1 %.

Суммарно белые фронты составляли 46,4 % мест службы генштабистов, превосходя соответствующий показатель в 39,8 % у красных. Таким образом, через ряды белых армий прошло несколько больше «академиков», чем через Красную армию. Свою роль в этом сыграло наличие у белых старой академии, осуществившей в 1919 г. ускоренный выпуск слушателей, хотя часть из них позднее и оказалась у красных. Это превосходство не принесло белым победы, тем более что оно было невелико. При этом РККА существенно превосходила по кадрам Генштаба любой из антибольшевистских фронтов. Даже Южный фронт белых насчитывал в своих рядах в полтора раза меньше выпускников академии, чем Красная армия. Отсутствие должной координации и противоречия между антибольшевистскими фронтами и армиями лишили противников новой власти возможности воспользоваться преимуществом в кадрах Генштаба (60,2 % мест службы при сложении данных по белым и национальным армиям) и стали одним из факторов, приведших противников большевиков к поражению.

Национальные армии составляли 13,8 % мест службы «академиков». Этот высокий показатель достигнут за счет гетманской армии П.П. Скоропадского, которая считалась украинской национальной лишь формально и приняла в свои ряды сотни выпускников академии. За вычетом этих данных процент выпускников академии в национальных формированиях остается крайне незначительным.

Помимо генштабистов известны персональные данные о размежевании 219 доживших до начала Гражданской войны авиаторов – георгиевских кавалеров Первой мировой: 89 из них служили в белых армиях (в том числе 14 позднее сдались РККА и служили в ней, один остался в России, но скрывался под чужой фамилией), 65 – в РККА (в том числе из РККА 7 перешли в белые и 2 – в национальные армии, а также 1 – к «зеленым»), 3 – в национальных армиях и 10 уклонились от участия в Гражданской войне. Судьбы 52 летчиков не установлены[96]. С учетом перебежчиков в РККА успели послужить 79 человек (36,1 %), в белых армиях – 96 (43,8 %), в национальных – 5 (2,3 %) и 1 (0,5 %) у «зеленых». При расчете по местам службы красный военно-воздушный флот составил 43,6 %, белый – 53 %, ВВС национальных армий – 2,8 %. Следует принимать во внимание и то, что перейти на сторону противника летчикам было объективно проще, чем представителям других военных специальностей.

Известны данные и о службе 61 кавалера ордена Св. Георгия 2-й и 3-й степени – в основном представителей высшего командного состава. Из них через РККА прошли только 7 человек (14,6 % мест службы), через белые армии – 32 (66,7 %, в том числе один перешел в национальную армию), через национальные армии – 9 (18,75 %, в том числе четверо перешли к белым), 16 уклонились от службы, и выбор еще двоих неизвестен[97]. Можно вывести определенную закономерность: чем выше был должностной и образовательный статус офицеров, тем больше их могло оказаться у противников большевиков.

Существуют данные об офицерах флота, которые заметно выпадают из общей тенденции размежевания офицерства, что вызывает определенные сомнения. По подсчетам историка флота К.Б. Назаренко, к марту 1921 г. в Красном флоте оказались 6559 бывших офицеров из 8060 имевшихся в русском флоте на 1 января 1918 г., или 82,2 %[98], что экстраполируется К.Б. Назаренко и на период Гражданской войны[99]. Разумеется, цифры не могут быть статичны применительно к Гражданской войне. Вопрос о допустимости экстраполяции этих цифр на 1918–1920 гг. остается открытым, поскольку имеются указания и на иные данные. Так, в антибольшевистских силах Востока России (второго по значимости антибольшевистского фронта) в 1918 г. служили около 160 флотских офицеров и около 200 армейских офицеров служили по флотским специальностям[100]. Позднее колчаковское командование организовало собственную подготовку кадров, произвело в офицеры некоторое количество гардемаринов, а также смогло привлечь ряд офицеров из-за рубежа. Пиковым значением стали данные на сентябрь 1919 г., когда на Востоке России числились 1259 флотских офицеров всех категорий, в том числе 500–600 собственно морских офицеров[101]. В отношении северного антибольшевистского фронта существуют поименные сведения о 263 офицерах флота и морского ведомства, служивших там. На Северо-Западе России у белых оказались не менее 249 офицеров флота и морского ведомства[102]. Что касается Юга России, то известно, что в Бизерту в феврале 1921 г. в составе флота прибыли 648 офицеров[103]. В белой Каспийской флотилии служили 80 офицеров[104]. Очевидно, в период 1918–1920 гг. численность офицеров на той или иной стороне постоянно менялась. К примеру, современник и участник событий офицер украинского флота С.А. Шрамченко утверждал в эмиграции, что через ряды военно-морского флота Украины прошло более 50 % офицеров русского флота[105]. Конечно, это является значительным преувеличением, хотя бы по той причине, что на Черноморском флоте, который, очевидно, только и мог перейти на сторону Украины, половины морских офицеров попросту не было (по данным на 1 сентября 1917 г., на Черноморском флоте служили 2270 офицеров, причем не менее 82 стали жертвами самосудов в конце 1917 – начале 1918 г.)[106]. Тем не менее указание на значительное количество украинских морских офицеров все же дает основания считать, что немалая часть офицеров-черноморцев в 1918 г. какое-то время могла служить или числиться на службе независимой Украины. Суммируя данные по антибольшевистским фронтам, можно сделать вывод, что через ряды белых армий прошли не менее 1840 флотских офицеров, включая произведенных в офицеры в Гражданскую войну. Еще некоторое количество прошло через ряды национальных армий. Численность офицеров флота, оказавшихся в эмиграции, исследователи оценивают в 2000–2500 человек[107]. Очевидно, какое-то количество флотских офицеров, участвовавших в борьбе с красными, осталось на Родине. Известна статистика по судьбам выпускников Морского корпуса 1911 г., согласно которой большинство выпускников оказалось в антибольшевистском лагере. По этим данным, к октябрю 1917 г. в строю оставались 103 выпускника, из которых в Гражданскую войну на белом Юге служили 45 человек, на Востоке – 11, на Северо-Западе и Севере – по 6, в белом подполье в Петрограде состояли еще трое, а в Красном флоте служили, если считать тех, кто не дезертировал, только 12 человек. Еще 12 человек, предположительно, в Гражданской войне не участвовали. Существуют подсчеты по выпускникам 1910–1914 гг., среди которых к 1929 г. в эмиграции находились 223 человека, а в СССР – 90 выпускников[108]. Хочется надеяться, что создание под руководством К.Б. Назаренко масштабной базы данных по офицерам флота Первой мировой и Гражданской войн (сайт офицерыфлота. рф), как и другие исследования, позволит окончательно прояснить вопрос о расколе морских офицеров.

Помимо тех офицеров, кто оказался вовлечен во внутреннее противостояние, были и уклонившиеся от Гражданской войны. Их количество также было значительным (только на Юге России таких были десятки тысяч). Изучать их положение в те годы сложнее ввиду дефицита источников и разрозненности данных. Тем не менее для них годы Гражданской войны также оказались непростым испытанием. Ведь если речь не шла о несении военной службы, приходилось изыскивать иные пути и способы выживания в чрезвычайных условиях, скрываться от мобилизаций, пытаться избежать репрессий за неявку на регистрации. При этом велики были шансы попасть под репрессии той или иной стороны.

На чьей же стороне оказалось русское офицерство? У историков нет единого ответа. Причины кроются как в отсутствии достаточной документальной базы для расчетов в связи с многочисленностью офицерства, так и в идеологических пристрастиях.

По подсчетам А.Г. Кавтарадзе, которые до сих пор считались наиболее достоверными, с учетом пленных белых офицеров общая численность военспецов к концу Гражданской войны оценивается в 75–78 тысяч человек, или около 30 % офицерского корпуса на осень 1917 г., в том числе свыше 65 тысяч офицеров военного времени[109]. По мнению С.В. Волкова, сюда должны быть включены и военные чиновники[110]. С.В. Волков занижает численность военспецов, завышая данные об офицерах белых армий, но его рассуждения содержат противоречие, поскольку он указывает, что в РККА могли служить не более 68 тысяч офицеров, или что их было даже примерно 50 тысяч (включая в 75 тысяч 24 тысячи врачей и военных чиновников), или же что только бывших офицеров в РККА насчитывалось 55–58 тысяч[111].

А.Г. Кавтарадзе предположил, что в антибольшевистских армиях могли служить 40 % офицеров, а остающиеся 30 % уклонились от участия в войне или погибли[112]. По оценке С.В. Волкова, следующего за А.Г. Кавтарадзе, но пытающегося оспаривать его данные, за период Гражданской войны погибли 85–90 тысяч офицеров, тогда как уклонились от участия в Гражданской войне 28–30 тысяч, или 10 % (по предположению С.В. Волкова, две трети из них были репрессированы), в национальные армии перешли до 15 тысяч, или 5–6 % (в действительности значительно больше), а в Белом движении участвовали порядка 170 тысяч (проверка расчетов С.В. Волкова по его же материалам дает около 160 тысяч), или 62 % офицеров. Красной армии он отводит лишь 55–58 тысяч (по минимальной оценке – 50 тысяч) офицеров, или 19–20 %, из которых до 10 тысяч погибли. Около 70 тысяч офицеров, по его мнению, эмигрировали, 85–90 тысяч погибли, а 110 тысяч остались в Советской России[113].

Эти подсчеты вызывают обоснованные сомнения и вопросы. Прежде всего, к настоящему времени нет каких-либо документальных подтверждений того, что в белых армиях могли служить 160 тысяч офицеров. Неясно, как могло оказаться, что у белых, контролировавших малонаселенные окраины, служило примерно втрое больше офицеров, чем у красных, контролировавших густонаселенный центр страны. Очевидно, что мобилизации у красных были организованы значительно лучше, чем у белых, что напрямую отразилось на численности противоборствующих армий. Непонятно и то, почему красные, по версии С.В. Волкова, мобилизовали такое незначительное в сравнении с белыми количество офицеров. Подсчеты С.В. Волкова не учитывали переходы офицеров из армии в армию. Кроме того, они, очевидно, включали и лиц, произведенных в офицеры уже в рядах белых армий (при этом прямой советский аналог – красные командиры, прошедшие подготовку после 1917 г., – в советскую статистику не включался).

Как же разделилось все офицерство? Ответить на этот важнейший вопрос помогают сравнительно точные данные по ряду фронтов и армий. Так, в Сибирской армии к 1 октября 1918 г. служили 10 754 офицера[114]. На март – апр ель 1919 г. в ударных колчаковских армиях, Западной и Сибирской, числились всего 5949 офицеров[115]. На Восточном фронте белых к 1 июля 1919 г., по официальным данным, служили около 30 тысяч офицеров[116], на Северо-Западном фронте белых – не менее 1200 офицеров[117]. Есть данные о том, что к августу 1920 г. в Эстонии находились около 6000 русских офицеров[118]. На Севере России к февралю 1920 г. числились лишь 1500 белых офицеров[119]. Поименно известны около 2400 офицеров, служивших у белых на Севере за весь период Гражданской войны, включая произведенных в офицерские чины белыми (в том числе и по окончании боевых действий)[120].

В различных украинских армиях в 1919–1922 гг. насчитывалось до 3888 офицеров, а ранее, при гетмане П.П. Скоропадском в 1918 г., служили около 7000 офицеров[121]. Всего через украинские армии могли пройти до 12 тысяч бывших офицеров русской армии. В польской армии к марту 1920 г. состояли 6204 офицера бывшей русской армии[122]. Финский офицерский корпус на 1919 г. составлял около 880 человек[123], бывших русских офицеров служило около 250. Офицерский корпус литовской армии к 1 июля 1920 г. насчитывал 957 человек, бывших русских офицеров в нем могло быть не менее 440[124]. Общая численность латвийского офицерского корпуса к 1920 г. составляла более 1800 человек[125]. В эстонской армии на ноябрь 1918 г. служили около 2000 офицеров. К сожалению, нет точных данных об офицерском корпусе армий закавказских государств. Оценочно в армянской армии служили около 1500 офицеров[126], в азербайджанской – до 1000, в грузинской – несколько тысяч. Таким образом, в национальных армиях оказались не менее 27 тысяч офицеров.

Наибольшую сложность представляет определение численности офицеров на Южном фронте белых. Есть данные о том, что к середине 1918 г. офицеры составляли 68,7 % численности Добровольческой армии[127]. Если исходить из того, что численность армии в июне 1918 г. (перед 2-м Кубанским походом) достигала примерно 9000 человек, офицеров должно было быть менее 6200 человек.

Упоминания о том, что во второй половине 1918 г. в Добровольческой армии могли находиться 20 тысяч офицеров, содержатся в переписке белого подполья[128]. По официальным данным, к 5 (18) июля 1919 г. во ВСЮР генерала А.И. Деникина из 244 890 солдат и офицеров, включая и нестроевых, было только 16 765 офицеров[129]. К сентябрю 1920 г. в Русской армии на довольствии, по утверждению генерала А.С. Лукомского, числились 50 тысяч офицеров[130].

На сегодня это максимальное документированное количество (пусть и в мемуарном свидетельстве чрезвычайно осведомленного генерала) офицеров у белых. Но сведения о боевом составе, имевшиеся в штабе армии, дают намного меньшие цифры. Так, боевой состав ВСЮР к 1 (14) июля 1920 г. включал только 8114 офицеров, а к 1 (14) сентября 1920 г. в боевом составе Русской армии числились лишь 6699 офицеров[131]. Таким образом, если в армии действительно числились порядка 50 тысяч офицеров, то свыше 86 % из них находились в тылу.

Приведенные данные стыкуются со статистикой офицеров, оказавшихся в эмиграции. На февраль 1922 г. в составе врангелевской армии числились 11 802 офицера[132]. В Королевстве сербов, хорватов и словенцев и в Болгарии к 1 марта 1922 г. находились 7595 офицеров[133]. По данным ГПУ, в Болгарии к лету 1922 г. насчитывалось до 15 тысяч офицеров, 75 % из них (11 250 человек) эвакуировались из Крыма и 24 % (3600 человек) оказались за рубежом в результате прочих эвакуаций белых[134]. В 1, 2, 3 и 4-м отделах РОВС в начале его существования (включая воинские части, группы, офицерские общества и союзы) состояли до 25 293 офицеров, причем в это число входили ветераны всех белых фронтов, оказавшиеся в эмиграции на территории Европы[135].

По некоторым данным, на июнь 1920 г. в Советской России оказалось около 75 тысяч бывших белых офицеров[136]. В СССР к концу 1923 г., по данным ОГПУ, проживали 35–50 тысяч бывших белых офицеров[137]. На особом учете ОГПУ к 1 сентября 1924 г. состояли 50 900 бывших белых офицеров и чиновников[138]. Остается открытым вопрос о потерях офицеров белых армий (как в боях, так и в результате репрессий при попадании в плен), а также о численности произведенных в офицеры непосредственно в белых армиях.

С учетом потерь, плена, ротации кадров и многочисленных переходов офицеров из лагеря в лагерь через Красную армию могли пройти около 100 тысяч бывших офицеров, что подтверждают приведенные выше архивные данные. Не менее 27 тысяч прошли через национальные армии. Через белые армии (включая произведенных в белых армиях) могли пройти от 110 до 130 тысяч офицеров (в том числе 70–90 тысяч через белые армии Юга России, порядка 30 тысяч через Восточный антибольшевистский фронт и не более 10 тысяч через прочие фронты).

Немалая часть офицеров перетекала из одного лагеря в другой пленными и перебежчиками, поэтому приведенные показатели неизбежно будут накладываться друг на друга. Неизвестна и численность офицеров-уклонистов. Таким образом, окончательный ответ на вопрос, сколько офицеров оказалось у красных, а сколько – у их противников, остается задачей будущих исследований.

Глава 3

Мотивы поступления в противоборствующие армии

Негативное восприятие большевиков объединило многих офицеров. В среде патриотически настроенного офицерства был распространен взгляд на представителей этой партии как на врагов России, предателей, прямых наймитов Германии, стремившихся к поражению собственной страны в мировой войне и заключивших в 1918 г. позорный сепаратный мир с врагом, предав союзников России по Антанте. Такое восприятие служило одной из причин перехода офицеров на сторону антибольшевистских сил.

Почему же офицеры, которым большевистский режим был во многом враждебен, поступали в Красную армию добровольно еще до перехода к мобилизациям летом – осенью 1918 г.?

Активное выражение собственной гражданской позиции – удел меньшинства в любом обществе. Не стало исключением и русское офицерство. Громадное большинство офицеров представляло собой инертную массу, которая по выработанной за годы службы привычке слепо исполняла приказы сверху и продолжала оставаться на своих местах и после Октябрьского переворота. Поскольку большевики взяли под контроль центр страны, где располагались все органы центрального военного управления, а также прифронтовую полосу нескольких фронтов и Ставку, значительная часть офицерства таким путем, как бы по инерции, перешла из учреждений старой армии в те же, но видоизмененные органы новой, Красной армии. Например, большинство работников Ставки остались на своих местах после смены власти. В этом смысле период перехода от структур старой армии к Красной армии может быть назван инерционным. Многие попавшие таким путем в новую армию считали, что служат своей стране безотносительно правящего режима. Например, генерал-майор А.А. Балтийский прямо заявлял о себе и своих единомышленниках: «И я, и многие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым из слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрекся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной думы, которая взяла на себя задачу продолжать работу управления Россией. Что ж! Мы пошли с ними, помогая им как только могли и работая не для них, а для пользы Родины. Но они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство нашей Родины и также по мере сил стремились помочь им в их работе. В политику мы в то время не вмешивались и действовали по признаку преемственности власти»[139]. Подобная позиция едва ли может быть названа гражданской, но она была достаточно распространена.

Многие не желали быть втянутыми в братоубийственную войну и заняли нейтральную позицию. Свой идейно-политический и жизненный выбор офицерам приходилось делать, исходя из представлений о долге, чести, на основе своего личного опыта по 1917 г., а также из тех конкретных обстоятельств, в которых эти люди оказывались. Сделанный в неясной обстановке выбор, как правило, влиял на всю их будущую жизнь. Тем более что противоборствующие стороны быстро перешли к проведению в жизнь лозунга «Кто не с нами – тот против нас!» и к репрессиям в отношении тех, кто не сразу к ним присоединился или служил у противника. Для белых военспецы стали ренегатами, предавшими офицерскую корпорацию и недостойными даже именоваться офицерами. В восприятии красных белые офицеры являлись идейным костяком противоположного лагеря и подлежали истреблению.

Генерал-майор М.В. Фастыковский позднее свидетельствовал о том, как принимал непростое решение, к кому примкнуть в начале 1919 г.: «Оставаться в стороне от Гражданской войны, как делал до этого я, становилось уже невозможным. Надо становиться либо на одну сторону, либо на другую, и лучше, конечно, продумать все и прочувствовать, чтобы принять участие в борьбе на той стороне, которую укажет продуманное решение, а то иначе может захлестнуть слепой случай. И я задумался.

Разум говорил за то, что неминуемым победителем в борьбе должны быть большевики, ибо за ними вся толща народных масс, тогда как на стороне белых может быть лишь имущественная верхушка крестьян да значительная часть интеллигенции… Много-много доводов возникало у меня в мозгу в пользу того, что красная сторона – великан, а белая – лилипут. Исход борьбы при таких условиях был совершенно ясным.

Но чувства и привычки, выработавшиеся за время последних 20-ти лет моей жизни, подсказывали другое: на стороне белых была масса моих сослуживцев по старой армии (в ту пору я в моем представлении сильно приуменьшал численность офицеров, находившихся в Красной армии, не знал истинного положения дел), среди которых много людей близких мне, с которыми я в прошлом привык считать себя единомышленником, так как в этом прошлом никогда не возникало таких вопросов, которые выдвинуты революцией сейчас. Какой-то голос задавал вопрос: неужели тебе не будет жаль разить этих людей, если ты станешь на сторону красных?

Но по мере обдумывания и взвешивания чаша весов все больше и больше клонилась в пользу красных. Возникли и такие вопросы: а как ты будешь чувствовать себя, если, став на сторону белых, тебе придется разить борющихся на стороне красных твоих двоюродных братьев-рабочих, тоже Фастыковских?

Результатом этих обдумываний было решение стать на сторону красных… Но все же нельзя сказать, чтобы червяк, могущий подтачивать и ставить под сомнение правильность принятого решения, был во мне окончательно вытравлен»[140]. Генерал М.В. Фастыковский делал свой выбор уже тогда, когда картина событий начала проясняться. Однако в начале 1918 г. все было куда запутаннее.

О том, как непросто давался выбор в пользу большевиков, свидетельствуют страницы дневника крупного военного ученого, бывшего генерал-лейтенанта А.Е. Снесарева. Он проживал в семье сестры на своей малой Родине в Острогожске Воронежской губернии и был приглашен в Москву М.Д. Бонч-Бруевичем в апреле 1918 г. Бывший генерал согласился приехать, видимо, чтобы узнать обстановку. По приезде стало ясно, что отказаться от службы в РККА не получится. 7 мая 1918 г. Снесарев в связи с полученным распоряжением ехать в Царицын записал: «На душе неважно, втюхался в историю, несомненно… хорошие решения приходят при хорошей обстановке, а у меня что-то в машине “сошло с шурупов”»[141]. Пытаясь избежать вовлечения в братоубийственную войну, Снесарев в мае 1918 г. обратился с письмом к военруку ВВС М.Д. Бонч-Бруевичу, однако ожидаемого результата это письмо не принесло[142]. Невозможным для себя он считал и отъезд за рубеж. 14 марта 1918 г. Снесарев писал брату по поводу идеи последнего бежать за границу: «Но с кем же страна останется и что с нею будет?»[143] В связи с отъездом в Царицын 22 мая в дневнике Снесарева появилась запись: «Тоска страшная, так и сосет. Правильно ли я делаю, на верный ли я стал путь? Я полон сомнений и хожу из угла в угол; мысли нервны и кружатся бестолковым ходом. Ехать не хочется»[144]. Как офицер-государственник, по взглядам Снесарев был близок руководителям белых армий и при ином стечении обстоятельств мог оказаться в рядах противников большевиков. Тем более что он дружил с генералом Л.Г. Корниловым (последний заочно стал крестным сыновей Снесарева).

Нередко по разные стороны баррикад оказывались даже близкие родственники. Служивший на белом Юге генерал П.С. Махров вспоминал о волнующем моменте получения на фронте летом 1919 г. весточки от своего родного брата Н.С. Махрова (тоже генерала), оказавшегося в Красной армии: «Мне доложили, что меня хочет видеть по личному делу какой-то военный врач. Я приказал просить. Ко мне вошел небольшого роста тщедушный блондин с симпатичным лицом, с маленькими светлыми усиками и спокойными глазами. Он представился мне, назвав себя военным врачом, несколько дней тому назад попавшим в плен в нашу армию и поступившим на службу в армию генерала Врангеля. Я пригласил его сесть, ожидая, что он мне расскажет о своем личном деле. Он начал вполголоса:

– Я привез Вам привет от Вашего брата Николая Семеновича. Он просил передать Вам, что он душой всегда с Вами, что он очень страдает, не имея возможности перейти на сторону белых.

Я прервал доктора, спросив его:

– Так где же мой брат?

– Он командует бригадой в 28-й стрелковой дивизии, которая действует на севере под Царицыном против армии генерала Врангеля. В одном из последних боев я предупредил Николая Семеновича, что решил перейти на сторону белых. Вот он и дал мне поручение передать Вам и Вашему брату Василию Семеновичу свой привет и сказать, что он сам перейти не может, так как его жена Наталья Даниловна и дочь Тамара объявлены заложницами. Мы с Николаем Семеновичем большие друзья. Несчастный он человек! Им пользуются как военным “спецом”, и к нему приставлен комиссар, который следит за каждым его шагом.

Меня эта весть очень взволновала. Я вспомнил, как 26 июля мне сказал старик, сидевший на берегу Волги у маленькой церковки: “Брат на брата пошел… Светопреставление!” В данное время нас с Николаем разделяло пространство в 50 верст. Мы всем сердцем любили друг друга, но судьбой вынуждены идти один против другого, как враги.

Я поблагодарил доктора, спросил, не могу ли быть чем-нибудь ему полезным. Он, в свою очередь, поблагодарил меня и сказал, что ни в чем уже не нуждается. Я крепко пожал ему руку, и мы расстались. Я остался один в вагоне. В голове моей, как бурные потоки, неслись мысли. Я вспоминал наше детство, когда мы с братом беззаботно жили вместе с родителями в казенном имении Старый Борисов. Как мы веселились, играя в рощах, где пел многоголосый хор птиц, как мы ловили рыбу в Березине. Мне вспоминались сцены из нашей школьной жизни в соседнем городе Борисове, куда мы ходили в уездное училище, а потом учеба в Минском реальном училище, военном училище, совместная служба в 119-м пехотном Коломенском полку, одновременное прохождение курса в академии Генерального штаба и разлука. Мой брат, женившись, уехал в 1913 году в Хабаровск, а я – в Севастополь. А дальше война 1914 года и наша последняя встреча во время августовских боев на Венденской позиции под Ригой. Только теперь, в августовских боях под Царицыном, после двухлетней разлуки, я получил через доктора весточку от Николая. И не думал я, что этот привет будет последним»[145].

Сложность заключалась в отсутствии выбора для порядочного человека. Как отмечал подполковник К.З. Ахаткин, «я не могу при всей подходящей обстановке в начале революции делать карьеру на этой революции»[146]. Старый режим обанкротился и дискредитировал сам себя, как в лице императорской власти («проклятого царизма»), так и в лице Временного правительства, лишь усугубившего ситуацию в стране. Новая власть казалась и вовсе антигосударственной.

Сильное влияние на выбор офицеров оказывали внешние проявления новых порядков – упразднение чинов, оскорбительное для кадровых военных требование снять заслуженные многолетней службой, потом и кровью погоны, изъятия оружия, в том числе наградного. С большевизмом ассоциировались и солдатские банды, поэтому идти в Красную армию многие опасались. Подтверждалось это различными эксцессами, убийствами офицеров, началом красного антиофицерского террора. Эксцессы также ассоциировались с большевиками, которые далеко не всегда имели к ним отношение.

Лишь меньшая часть офицерства по идейным причинам, осознанно, пошла на сотрудничество с большевиками. Но такие люди были. К примеру, после июльских событий 1917 г. с военной организацией Петербургского комитета РСДРП(б) начал сотрудничать генерал-лейтенант Н.М. Потапов, связанный с большевиками М.С. Кедровым и руководителем так называемой военки – военной организации большевиков – Н.И. Подвойским[147]. По свидетельству Кедрова, генерал Потапов еще при Керенском «оказывал большевикам ценные услуги»[148].

Идеи народовластия, торжества социальной справедливости тогда опьяняли массы. Так, генерал Е.З. Барсуков вспоминал, что вместе с генералом Н.Н. Стоговым в ноябре 1917 г. «мы пришли к заключению, что должны быть на своей Родине и честно служить русскому народу, к которому мы принадлежали, и тому правительству, какое русский народ изберет»[149]. О том, что «нужно идти с народом», говорил тогда же сослуживцам по штабу Юго-Западного фронта и полковник Н.Н. Петин[150].

Уже в 1920 г. Петин в радиограмме своему однокашнику по академии генералу П.С. Махрову, оказавшемуся у белых, сообщал о своем переходе на сторону советской власти: «Я принимаю за личное для себя оскорбление Ваше предположение, что я могу служить на высоком ответственном посту в Красной армии не по совести, а по каким-либо другим соображениям. Поверьте, что если бы я после тяжелых переживаний не прозрел, то находился бы либо на Вашей стороне, либо в тюрьме или концентрационном лагере… Я решил, что ничто не может оторвать меня от народа, и отправился с оставшимися сотрудниками и имуществом штаба фронта в страшную для нас в то время, но вместе с сим родную Советскую Россию. Может быть, Вы по-прежнему думаете, что в России все военспецы работают по принуждению под страхом расстрела, но такое заблуждение допустимо лишь рядовому офицерству, которое, насколько мне известно, Вы держите в полной слепоте, для Вас же, занимающего столь ответственную должность, как должность начальника штаба армии, и пользующегося всеми средствами разведки как агентурной, так и при посредстве иностранной прессы, должна была давно уже открыться картина истинного положения страны, и я только удивлялся, как Вы, более других возмущавшийся в дни первой революции бесправием рабочего класса, до сего времени стоите в рядах злейших врагов народа»[151]. В то же время абсолютное меньшинство военспецов вступило в большевистскую партию.

Среди старших офицеров, продолжавших служить на прежних местах при новой власти, было распространено заблуждение, что, оставшись на старых должностях, можно сохранить контроль над армией в новых условиях и не отдать ее в руки большевиков либо же в рядах Красной армии проводить государственническую линию. В этой связи достаточно любопытны показания бывшего генерал-майора С.Г. Лукирского, данные во время следствия по делу «Весна» в январе 1931 г.: «Наступившая Октябрьская революция внесла некоторую неожиданность и резко поставила перед нами вопрос, что делать: броситься в политическую авантюру, не имевшую под собой почвы, или удержать армию от развала, как орудие целостности страны. Принято было решение идти временно с большевиками. Момент был очень острый, опасный; решение должно было быть безотлагательным, и мы остановились на решении: армию сохранить во что бы то ни стало…»[152] По свидетельству генерал-майора П.П. Петрова, служившего в 1918 г. в чине полковника в штабе 1-й армии бывшего Северного фронта, «все мы тогда плохо знали или закрывали глаза на то, что делалось на юге, и считали, что в интересах русского дела надо держать в своих руках, хотя бы и в стеснительных условиях, военный аппарат. Вспышки Гражданской войны нас непосредственно не касались…»[153]. Генерал С.И. Одинцов в беседе с антибольшевистски настроенным товарищем по прежней службе рассуждал аналогичным образом: «Нужно защищать интересы России… нельзя быть праздным зрителем! Нужно действовать, я через Троцкого и устроился в разграничительную делегацию, как военный эксперт для защиты интересов России»[154]. В действительности подобные надежды оказались иллюзорными.

Не оправдались и надежды на непрочность и непопулярность большевиков, которых из-за этого поддерживали лишь для того, чтобы они свергли деструктивное Временное правительство, после чего были бы сменены какой-то другой, более приемлемой для офицерства властью. Генерал от кавалерии А.А. Брусилов писал о мотивах своего поступления на службу в РККА: «Я, как с малых лет военный, за эти годы (1917–1920 гг. – А. Г.) страдая развалом армии, надеялся опять восстановить ее на началах строгой дисциплины, пользуясь красноармейскими формированиями. Я не допускал мысли, что большевизм еще долго продержится.

В этом я ошибся, но я ли один?..»[155] Однако Брусилов и те, кто мыслил так же, не ошиблись в том, что большевики довольно быстро смогли на новых началах восстановить армию и наладить строгую дисциплину. Эти меры не могли не импонировать офицерам, увидевшим в новом режиме сильную власть, способную справиться с анархией в стране.

По мере укрепления советской власти она находила поддержку у сторонников твердой руки, каких было немало среди офицерства. Интересное объяснение привел бывший капитан И.В. Высоцкий, отметивший, что перешел на сторону советской власти «не в силу понимания советской системы, а в силу уверенности в жесткости этой власти, в отличие от мягкотелости Керенского, а также и вследствие призыва офицеров на службу в Красной армии»[156]. Бывший полковник С.Д. Харламов свидетельствовал: «Мне представлялось, что “все погибло”.

С началом же проявления твердой руки пролетарского управления, с началом создания своей новой Кр[асной] армии (где и мне, грешному, будет отведено хоть какое-нибудь место), я увидел, что Октябрьская революция не только разрушает, но она и создает что-то, причем это что-то имеет свои политические плюсы. Тут уже пробудилась и патриотическая нотка – хорошо сделал, что пошел служить, что никуда не дезертировал»[157]. Не случайно к Красной армии добровольно примкнули и прежде консервативно настроенные представители старой военной элиты, жаждавшие твердой власти и имевшие репутацию крайне правых. Например, бывшие генералы М.Д. Бонч-Бруевич, А.А. Самойло и др.[158]

Отметим еще ряд причин, по которым офицеры добровольно выбирали службу в Красной армии в 1918 г. Демобилизация старой армии в феврале 1918 г. привела к тому, что офицерам пришлось искать средства для дальнейшего существования – кто-то устраивался на гражданскую службу, некоторые были даже вынуждены заниматься тяжелым физическим трудом. При этом для многих офицеров, прежде всего кадровых, военная служба была единственным занятием, вне армии и в отрыве от любимого дела эти люди себя не представляли. Среди таких офицеров получила распространение психология «ландскнехтов», готовых служить любой власти, нуждающейся в их услугах, по сути, торговать своим ремеслом[159]. Для них подходящим вариантом была служба как в Красной армии, так и в любых других армиях Гражданской войны. Тем более что в новой армии они были не одиноки – там оказались тысячи их прежних сослуживцев. Однако подобная психология позволяла с легкостью менять лагеря и армии на противоположные, что хорошо известно из примеров Гражданской войны. При этом часть военспецов пыталась уклониться от активного участия в Гражданской войне, стараясь оставаться на тыловых должностях.

В Красную армию активно шли карьеристы. Тесно связан с большевиками был бывший генерал-майор М.Д. Бонч-Бруевич, родной брат которого занимал пост управляющего делами СНК и был вхож в ближний круг советского лидера В.И. Ленина[160]. Но в идейном большевизме генерала Бонч-Бруевича можно усомниться. До 1917 г. Бонч-Бруевич придерживался крайне правых взглядов[161]. После этого с ним произошла резкая перемена. В 1917 г. он стал членом исполнительного комитета Псковского Совета рабочих и солдатских депутатов, где проводил многие часы[162]. Позднее поддержал большевиков. В своих воспоминаниях Бонч-Бруевич писал: «Скорее инстинктом, чем разумом, я тянулся к большевикам, видя в них единственную силу, способную спасти Россию от развала и полного уничтожения. Нутром я верил Ленину…»[163] Однако не все разделяли подобную идиллию. В связи с радикальной сменой Бонч-Бруевичем своих взглядов звучали, что такие, как он, «предадут брата родного… и довольно дешево» (мнение бывшего полковника А.Н. Ковалевского, изложенное в дневнике военного ученого, бывшего генерал-лейтенанта А.Е. Снесар ева)[164].

Поступление в новую армию давало возможность продвинуться по службе и тем, кто по каким-то причинам не мог на это рассчитывать в старой армии. Существует немало свидетельств, что в РККА добровольно шли люди, обиженные при старом режиме, не сумевшие прежде в полной мере самореализоваться. Например, таким путем в РККА попал генерал-майор В.А. Ольдерогге, который во время Русско-японской войны в чине подполковника служил правителем канцелярии дорожного отдела управления военных сообщений штаба Маньчжурских армий и получал взятки (по свидетельству генерала С.А. Щепихина, за поставку гнилых шпал[165], по документам расследования – за выдачу нарядов на вагоны для коммерческих грузов[166]), а когда афера раскрылась, был переведен в январе 1916 г. из Генерального штаба в строй[167]. В 1918 г. этот офицер добровольно поступил на службу в РККА, где, конечно, смог служить и по Генеральному штабу, причем его служба была достаточно успешной. Однокашник генерала А.И. Деникина по юнкерскому училищу и Николаевской академии Генерального штаба (выпуск 1899 г.) генерал-майор П.П. Сытин к началу Первой мировой войны оказался последним по старшинству из своего академического выпуска. Лишь в 1917 г. он получил генеральский чин[168]. Возможно, именно карьерные неудачи побудили его пойти на службу в новую армию, где он сумел хорошо себя проявить.

Как отмечал очевидец, весной 1918 г. в Москве тысячи бывших офицеров и военных чиновников оказались не у дел. «В одиночку или небольшими группами они ходили по городу голодные, холодные и грязные, часто не имели пристанища, в котором можно было приткнуться и как-то легализоваться»[169]. На этом фоне немаловажным стимулом поступления в Красную армию было получение жалованья и продовольственного пайка, позволявшего выжить офицерам и их семьям в условиях хаоса и разрухи. Наконец, поступление в новую армию могло защитить от произвола бандитской стихии на местах, от которой в 1917–1918 гг. погибли сотни офицеров.

В феврале 1918 г., в разгар демобилизации старой армии, немцы начали масштабное наступление на Восточном фронте. По патриотическим соображениям, для защиты своей страны от обнаглевшего от безнаказанности безжалостного врага, целый ряд офицеров добровольно пошли в новую армию. По этой причине, например, в Красной армии оказались генерал-лейтенанты Д.П. Парский и Е.А. Искрицкий, видный военный ученый генерал-майор А.А. Свечин, полковник С.С. Каменев и др. Старое офицерство приняло самое активное участие в отражении немецкого наступления и в защите Петрограда. На всех основных направлениях возглавляли оборону подступов к столице исключительно бывшие офицеры Генерального штаба. Они же осуществляли верховное руководство и координацию действий советских отрядов из Петрограда. Руководил обороной Петрограда Бонч-Бруевич, его ближайшим помощником был генерал-квартирмейстер Ставки бывший генерал-майор Н.А. Сулейман, участвовали в работе генералы-генштабисты С.Г. Лукирский, Н.И. Раттэль, А.С. Гришинский, М.М. Загю (всего с Бонч-Бруевичем из Ставки в Могилеве в Петроград в феврале 1918 г. приехали 12 бывших офицеров Генштаба[170]), на псковском направлении держались отряды бывшего полковника И.Г. Пехливанова, финляндский район обороняли отряды под командованием бывшего генерал-лейтенанта Д.Н. Надежного, в районе Нарвы и Ямбурга сражались войска бывшего генерал-лейтенанта Д.П. Парского, в районе Дно – бывшего генерал-лейтенанта Ф.А. Подгурского. Под руководством известного военного инженера бывшего инженер-генерала К.И. Величко спешно подготавливались к обороне ближние подступы к столице.

«Наступление немцев на Псков и Нарву толкнуло меня предложить свои услуги советской власти», – сообщал в своих показаниях по делу «Весна» А.А. Свечин[171]. К 1 марта 1918 г. в Петрограде 28 бывших генералов и полковников, занимавших в старой армии должности командиров полков и выше, изъявили желание участвовать в обороне города[172]. Группа офицеров в конце 1917 – начале 1918 г. участвовала в качестве экспертов в мирных переговорах с представителями центральных держав в Брест-Литовске. Идея продолжения борьбы с немцами стимулировала и противников большевиков. Патриотические мотивы, очевидно, присутствовали и у тех военспецов, которые позднее сражались с войсками интервентов, например на Севере России. Но при всем многообразии причин добровольного поступления офицеров в РККА абсолютное большинство военспецов попало в Красную армию по мобилизации.

Противостоявшая большевикам сторона, прежде всего лидеры зародившегося на Юге России Белого движения, не выглядела особенно привлекательно, хотя и боролась за интересы офицерской корпорации. Генерал Л.Г. Корнилов ассоциировался с неудачным выступлением против Временного правительства в августе 1917 г., имея в своих руках рычаги управления армией. Это не прибавляло веры в успех его нового начинания, когда Добровольческую армию приходилось создавать с нуля. К тому же генералы Алексеев и Корнилов принимали самое деятельное участие в свержении монархии, что не добавляло им популярности среди офицеров-монархистов.

Тем не менее офицерство сыграло важнейшую роль в истории Белого движения, выступило в качестве его движущей силы. Само это движение было создано и возглавлялось кадровыми офицерами, выражало их мировоззрение и идеалы, было бы невозможно без участия офицерства.

В белые армии, в которых в основном сохранялись нормы старой императорской армии, шли те, кто уверенно продвигался по служебной лестнице до 1917 г. и имел для этого достаточные знания и навыки работы. Более того, служба в антибольшевистских формированиях для значительной части бывших офицеров Русской императорской армии, при их традиционной системе мировоззрения, носила в гораздо большей степени идейный характер, чем служба в РККА, и вдобавок не являлась принудительной. Иными словами, в антибольшевистских армиях, в отличие от РККА, для офицерства существовали более приемлемые условия.

Причины добровольного поступления офицеров в белые армии с теми или иными особенностями характерны для всех белых армий и фронтов. К белым шли патриотически настроенные офицеры, которые ощущали резкое неприятие разложения армии, идеологии и пропаганды пораженчества, пропаганды классовой и сословной розни, которую вели большевики. Для многих большевики ассоциировались с германским шпионажем и олицетворяли внешнего врага. Приход их к власти в стране казался предвестником окончательной гибели государства.

В белые армии попадали и офицеры, проживавшие на окраинах страны, контролировавшихся антибольшевистскими правительствами. Формировавшиеся для распыления антибольшевистских сил при поддержке Германии армии монархической и прогерманской ориентации (Южная и Астраханская армии) привлекали приверженцев соответствующих течений.

Другой причиной было стремление блюсти верность союзникам России по Первой мировой войне, продолжать войну с немцами до победного конца, восстановить Восточный фронт и территориальную целостность страны. Полковник Б.А. Штейфон так описывал свои переживания рубежа 1917–1918 гг. и причины перехода к борьбе с большевиками: «В душе горело незамирающее чувство национальной обиды. Чувство и рассудок не могли примириться с создавшимся положением и подсказывали, что надо что-то делать. О Добровольческой армии я ничего не знал. Мысль лихорадочно работала в одном и том же направлении: почему анархическая солдатская масса осилила элементы порядка? Почему зверь победил человека? Трудно, да и невозможно было в те дни разобраться в причинах русской трагедии. Ясно стало только одно: зверь победил потому, что действовал скопом, а человек – разрозненно. Следовательно, необходимо было прежде всего или создать какую-то организацию, или, если таковая уже имелась в Харькове, – вступить в ее состав…

Лик революции всегда отвратителен. Российская революция, вызвавшая высокие лозунги, принесла прежде всего полное забвение права и полную переоценку решительно всех духовных ценностей. Никогда, даже в самые черные дни опричнины или биро[но]вщины, насилие и произвол не владели нашей несчастной Родиной так, как в эпоху революции. Ужасы Свеаборга, Кронштадта, Севастополя, бесчисленные насилия над офицерами на фронте, воспоминания о собственных тяжелых переживаниях, все это обостряло мою гордость и упрочивало сознание, что невозможно, недопустимо покоряться тому циничному злу, какое совершалось именем революции. Что позорно ожидать с покорностью и с непротивлением своей очереди, когда явятся людо-звери и уничтожат меня, как беспомощного слепого щенка.

Подобные настроения диктовали и программу действий: мне представлялось необходимым организовать самозащиту, доказать морально приниженному, запуганному офицерству, что мы можем быть силою, если объединимся, если наша воля пожелает отвечать на насилие насилием. Ибо слова, убеждения, все воздействие подлинной культуры не производили никакого впечатления на большевиков. Сила, грубая физическая сила являлась фактором единственно убедительным для них»[173].

Путь к белым с фронтов Первой мировой или из центра Советской России был сопряжен с колоссальным риском, что, разумеется, влияло на сокращение потока желающих попасть в антибольшевистские формирования, так как само по себе воплощение решения присоединиться к ним требовало большого личного мужества. В конце 1917 – начале 1918 г. офицеры были, пожалуй, самой бесправной категорией населения рухнувшей империи, их можно было безнаказанно ограбить и убить при одобрении и попустительстве возвращавшейся с фронта разложившейся солдатской массы. Сохранились десятки потрясающих воображение свидетельств о том, как офицеры пробирались в Добровольческую армию. Чтобы не быть казненными просто за офицерские погоны, они переодевались рядовыми, беженцами, гражданскими, прятались в эшелонах, пробирались к месту назначения окольными путями, избегая железных дорог[174]. Множество офицеров при этом были бессудно убиты. Постепенно красные ужесточали пропуск пассажиров на Юг, в результате чего поступление офицеров в Добровольческую армию этим путем сошло на нет.

Измученные произволом офицеры были рады укрыться в Добровольческой армии. Уже упоминавшийся Б.А. Штейфон впоследствии отметил, что, оказавшись в Добрармии, «впервые после революции… как офицер, дышал свободно, где все было мне близко и понятно. Где я мог бы заняться привычным мне делом и перестать быть конспиратором»[175].

Разумеется, на выбор в пользу белых влиял и корпоративизм офицерства – стремление защитить права офицеров, объединиться перед угрозой террора и преследований офицерства по всей стране.

Часть офицеров испытывала потребность в профессиональной самореализации, желание заниматься военным делом (служить Родине) безотносительно правящего режима. Некоторые примкнули к белым под влиянием призывов авторитетных генералов М.В. Алексеева и Л.Г. Корнилова, ранее принадлежали к участникам движения генерала Корнилова и к его сторонникам.

Кто-то, как и в случае с поступившими в РККА, просто продолжал служить по инерции в органах старой армии, трансформировавшихся в органы белых армий (например, в администрациях казачьих войск, военно-учебных заведениях, оказавшихся в занятых белыми районах). Схожим образом определились и те, кто оказался связан местом жительства или родственными узами с регионами, контролировавшимися белыми.

Еще одной очевидной причиной участия офицеров в Белом движении являлось стремление укрыться от антиофицерского террора, проводившегося в Советской России.

Наконец, влияли на выбор офицеров и отсутствие средств к существованию и для обеспечения семьи, материальные интересы.

По всей видимости, карьеризм не играл значимой роли среди причин перехода офицеров на сторону белых. Слишком туманны были перспективы Белого движения на этапе его зарождения. В начале Гражданской войны у перехода на сторону белых было гораздо больше минусов и рисков для офицера, чем в случае занятия выжидательной позиции и пребывания по инерции на месте прежней службы. Шансы на успех всего дела были не очевидны, а перспективы карьерного роста более чем сомнительны. В такой обстановке среди причин поступления к белым в 1917–1918 гг. преобладал идейный антибольшевизм. К тому времени, когда белые смогли развернуться и действительно стали выглядеть заманчиво в карьерном плане как возможные победители в Гражданской войне (то есть на протяжении части 1919 г.), большинство офицеров уже сделали свой выбор в ту или иную сторону. Перебежчики из Красной армии вряд ли могли рассчитывать не только на серьезное карьерное продвижение у белых, но даже на забвение их прежней службы большевикам.

Вместе с тем революция лишила многих офицеров, привыкших к прежнему порядку вещей, надежды на построение карьеры по старым принципам, уничтожила их мир. Многие оказались лишены возможности получить награды, на которые рассчитывали. Разумеется, это порождало волну возмущения, а также попытки возродить прежние порядки в рядах белых.

Полковник А.В. Черныш вспоминал о мотивах своего решения присоединиться к белым в мае 1918 г.: «До Киева я медлил с окончательным решением – куда ехать? На севере, в центре большевизма, в г. Орле была моя горячо любимая семья, жена и четверо детей. Несколько месяцев я не знал о ней ничего. Судьба ее меня до крайности волновала, тревожила. Но ехать в Орел – это значит проходить через большевистский фронт… рисковать жизнью и, в лучшем случае, стать, значит, на сторону большевиков, чтобы сохранить себя для семьи.

Другой выход был – ехать на юг, где что-то делалось – как, в каком размере, не было известно нам толком, – но факт был без сомнения. Поехать и стать в ряды поднявших меч за честь и самое существование Отечества – только во имя этого можно было пожертвовать всем и даже своей семьей. В крайности, при неудаче и этого намерения, пробраться к своим родным, отцу и матери, жившим в г. Ейске, на Кубани, и там осмотреться и выждать более подходящей обстановки для сношения с семьей или поездок туда»[176].

На выбор в пользу белых армий, очевидно, влиял фактор красного террора, произвол на местах, ассоциировавшийся с большевиками (хотя они не всегда были за это ответственны, особенно в период 1917 – первой половины 1918 г.). От террора и произвола страдали как сами офицеры, так и их семьи. В 1918 г. в имении Горки Могилевской губернии была убита и сожжена Елена Константиновна Дитерихс – родная сестра видного военачальника, в будущем одного из лидеров Белого движения генерала М.К. Дитерихса[177]. У будущего участника Белого движения полковника К.Л. Капнина в начале 1918 г. красными были убиты дядя и двоюродные братья, сам Капнин вместе с братом был вынужден скитаться по горам, сидел в новороссийской тюрьме и едва не погиб[178]. Как отмечал он сам, «чувство долга офицера и гражданина звало туда на поля битв в ряды добровольцев, дерущихся за Родину»[179]. У штабс-капитана А.В. Туркула (впоследствии генерала, начальника Дроздовской дивизии) в конце 1917 г. в столкновении с красными матросами в Ялте погиб брат, тоже офицер, находившийся в госпитале после ранения. В итоге Туркул приобрел известность как один из самых кровожадных белых командиров, беспощадно истреблявший пленных большевиков. Ненависть таких офицеров к большевикам приобретала личный мотив, а определяющим порой становилось чувство мести.

Многие, даже образованные, офицеры, будучи далеки от общественно-политической жизни, не могли разобраться в текущих событиях и мыслили примитивными категориями темных обывателей. Бывший колчаковский генерал В.Н. Касаткин наивно записал в эмиграции: «До 1917 г. существовала одна эра – эпоха христианская; после 1917 г. настала другая – антихристианская. Две тысячи лет тому назад пришел мир Христа и основал мир добра и любви. В 1917 г. пришел в мир Ленин и основал мир зла и ненависти»[180].

Вовлеченный в политическую жизнь еще до революции и ориентировавшийся в этом вопросе несколько лучше своих товарищей полковник Б.А. Энгельгардт удачно охарактеризовал настроения конца 1917 – начала 1918 г. среди «бывших» людей, в том числе офицеров: «Представления о социализме и коммунизме у большинства этих людей… были самые примитивные, и поскольку они легко примирились со свержением царя и продолжали работать при Керенском, сдвиг от Керенского к Ленину не должен был казаться им непреодолимым. И Керенский и Ленин находились оба за границей их политических представлений, а разобраться в том, какая пропасть отделяла Ленина от вожаков Временного правительства, они не умели. Но всех этих людей пугали решительные меры, направленные к полной ликвидации старого уклада жизни. Они видели перед собой разрушение всего того, к чему они “привыкли”, того, что в их глазах олицетворяло русскую государственность»[181].

В политическом отношении многих офицеров удовлетворяли лозунг «единой и неделимой России» и программа генерала Л.Г. Корнилова с курсом на твердую власть военной диктатуры, наведение порядка в стране и созыв Учредительного собрания, которое должно было предопределить характер будущего государственного устройства. Однако по мере разрастания Гражданской войны ряды белых пополнялись офицерами, придерживавшимися и других политических взглядов, что не могло не размывать политическую платформу белых, делая ее более аморфной. Как отмечал современник, «идеологические расхождения сказывались и в среде вождей Добровольческой армии: Деникин и Романовский на многое смотрели другими глазами, чем Драгомиров и Лукомский… Взгляды на устройство этого старого мира бывали у них так различны, что это губительно действовало на общую работу»[182].

Базировавшийся на игнорировании общественно-политической жизни общества примитивизм понимания политической стороны событий 1917–1922 гг. отличал лидеров Белого движения (впрочем, мировоззрение военспецов было таким же). Генерал А.Ф. Матковский на судебном процессе над колчаковскими министрами дважды отказывался отвечать на вопрос, что он понимает под политикой, лишь после третьего настояния обвинителя он сообщил, что политикой считает «вмешательство в руководство государственной жизнью»[183]. Характерно описание принятия генералом А.И. Деникиным внутриполитической программы, разработанной для него кадетом Н.И. Астровым в конце 1919 г. После зачитывания пунктов программы главком ВСЮР заявил присутствующим на совещании: «Все это лирика»[184], однако вскоре эта программа появилась в наказе Деникина. Современники отмечали, что Деникин легко подпадал под влияние политических советников, поскольку сам в политике не разбирался и не хотел ею заниматься. Можно сказать, что в сложившихся условиях белые генералы были вынуждены стать политиками и действовать в меру своих способностей и понимания. Тем не менее эту попытку трудно назвать успешной.

Об уровне политической сознательности представителей белого командования свидетельствует характерная зарисовка современника: «Генерал Ф.Ф. Абрамов… был просто солдат и как таковой знал только одну политику – беспрекословное повиновение своему начальству. Я работал бок о бок с ним свыше года и не только не мог определить его политической физиономии, но даже узнать, есть ли у него вообще какие-нибудь политические взгляды. Это была бессловесная машина, заведенная в определенном направлении»[185]. Разумеется, подобные несознательные военачальники были слабым ориентиром для тех, кто им подчинялся. Неудивительно, что выступления Абрамова перед казаками были сухими и не оставляли никакого следа[186].

Конечно, лидеры белых не могли вовсе уйти от ответов на злободневные политические вопросы, хотя, учитывая то, как тяготились политикой белые генералы, они предпочли бы совершенную аполитичность, если бы это только было возможно. По сути, известный ограниченный набор политических лозунгов (принцип «непредрешенчества» будущей формы правления в стране, ликвидация большевизма и передача всей власти Учредительному собранию, которое будет решать судьбу страны) стал своеобразной формой ухода белой военной элиты от мучительных и непонятных политических вопросов. На разных фронтах эти вопросы решались со своими особенностями, но в целом схожим образом. Абсолютное большинство так называемых белых вождей оказались приверженцами курса кадетской партии. В ряде случаев такие лидеры были готовы на различные компромиссы и союзы с представителями других политических сил. Например, оренбургский атаман А.И. Дутов был склонен к сотрудничеству со всеми противниками большевиков от крайне правых до социалистов. Подобная аморфность и разнородность течений, отсутствие единой идеологии стали отличительными чертами Белого движения и отчасти предопределили его неудачу.

Офицеры поступали в национальные формирования по самым разным причинам. В основном по этому пути шли те, кто был связан рождением, родственными связями, службой или имуществом с самоопределившимися территориями. Немалую роль играл фактор случайности. Например, в украинские армии географически проще было попасть тем, кто служил на Юго-Западном и Румынском фронтах Первой мировой войны. Отдельные офицеры «национализировались» подчас при откровенно комических обстоятельствах. Так, например, заключенные в Быхове сторонники генерала Корнилова осенью 1917 г. убедили подполковника И.Г. Соотса в том, что для освобождения ему следует «самоопределиться» как эстонцу. Соотс действительно подал такое заявление, причем воспринимал это как шутку и не думал о действительном самоопределении. Тем не менее впоследствии он стал эстонским военным министром. Находившийся там же капитан С.Н. Ряснянский позднее отметил в своих воспоминаниях: «Составляя в то время это прошение, никто из нас и не подозревал, что автор его будет действительно “самоопределившийся” министр. Сам п[одполковник] Соотс придавал своей просьбе только значение шутки, могущей способствовать его скорейшему освобождению, но никак не “самоопределению”, о чем он, по-видимому, тогда и не думал»[187].

Как и в случае с поступлением в Красную армию, в национальные формирования шли не сумевшие себя ранее реализовать в карьерном плане офицеры, ожидавшие теперь быстрого взлета. Это одна из причин, но не самая значительная. Сюда же поступали противники большевиков, надеявшиеся в рядах этих армий принять участие в борьбе с ними или же переждать Гражданскую войну, избежать репрессий. Среди других причин – стремление удержать контроль над частями бывшей русской армии, пошедшими по пути национализации. Например, некоторые офицеры всерьез считали, что, расставив своих людей в руководстве украинской армии, они смогут уберечь войска от влияния самостийных идей, поддерживавшихся германским Генштабом[188].

Выбор русских офицеров в пользу национальных армий воспринимался кадровыми офицерами белых армий (а вероятно, и красными военспецами из кадровых офицеров) как нечто противоестественное или анекдотическое. В особенности это относилось к украинской службе, переход на которую носил массовый характер. Офицеры, служившие в Добровольческой армии, относились к украинизировавшимся неприязненно.

Из условно выделяемых нами возможных причин поступления офицеров в национальные армии лишь одна относится непосредственно к национализму и русофобии, тогда как остальные связаны с антибольшевизмом, местным патриотизмом, с пребыванием на одном и том же месте службы по инерции, с близостью к тому или иному фронту Первой мировой, с проживанием на национальных окраинах, с карьерными или профессиональными потребностями, стремлением удержать контроль над армией либо с социально-экономическими проблемами. Причем антироссийски настроенные офицеры появлялись не только среди тех, кто относил себя к националистам, но и в группе карьеристов-приспособленцев, подстраивавшихся под то, чего от них хотели власти. Пожалуй, только в Финляндии и Польше, где национальная идея уже к 1917 г. глубоко внедрилась в массовое сознание и был укоренен национальный язык, большинство перешедших на службу новым государствам офицеров сделали это действительно по идейным соображениям.

Глава 4

Военные специалисты Красной армии

После большевистского переворота новые хозяева России постепенно и не без сложностей и сомнений пришли к пониманию того, что без привлечения на свою сторону квалифицированных командных кадров из офицеров им новой армии не создать, равно как и не обеспечить защиту своего режима от многочисленных врагов. Между тем вопрос привлечения офицерства на сторону красных был непростым, так как большевики и их союзники, левые эсеры, взяли власть на волне разложения старой армии, солдатской вседозволенности, невиданного унижения и массовых убийств офицеров. Придя к власти, они проводили дискриминационную политику в отношении офицерства, неизбежно отталкивавшую последнее. Среди символов темного прошлого оказались все, кто прежде пользовался какими-либо привилегиями, в том числе офицеры, «золотопогонники».

16 декабря 1917 г., когда СНК обсуждал военные вопросы, был принят декрет «Об уравнении всех военнослужащих в правах», по которому было отменено ношение погон и упразднены воинские звания. Этот декрет оказался морально тяжелым для офицерства, поскольку погоны всегда были символом офицерской чести и принадлежности к корпорации. До революции их срезали только с провинившихся. Тем оскорбительнее была эта мера.

Орды обезумевших от вседозволенности распропагандированных солдат жаждали крови тех, кого они считали своими угнетателями. Офицеры не могли спокойно появиться на улице в мундире. Откровенная уголовщина прикрывалась революционными лозунгами. Штабс-капитан В.М. Цейтлин записал в дневнике 24 октября 1917 г.: «Разбирая вопрос со шкурной точки зрения, страшен не захват власти Лениным, Троцким и др[угими] идейными культурными большевиками, а страшны произвол, грабежи и убийства разнузданной, пьяной солдатской массы, которые, очевидно, сегодня начнутся, а может быть, и уже начались. Особенное озлобление, конечно, будет, как всегда, против нас»[189].

Новая власть, порой не без оснований, исходила из презумпции нелояльности офицерства. Само слово «офицер» стало символом классового врага, вызывало подозрения в контрреволюционности, и в Красной армии позднее вместо него был введен в обиход эвфемизм «военный специалист» (военспец).

Одним из инициаторов политики массового привлечения бывших офицеров в РККА был нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий, которому пришлось приложить немало усилий, чтобы его взгляд на вопросы развития Красной армии завоевал популярность в ЦК партии. Важным шагом по укреплению Красной армии и по привлечению в нее бывших офицеров стал приказ Высшего военного совета от 21 марта 1918 г., отменивший выборное начало. Тем более что рассчитывать на избрание красноармейцами на командные посты военных профессионалов старой школы в той обстановке не приходилось. До массовых регистраций и мобилизации офицеров было решено «вылавливать единичных работников-специалистов и держать их на случай, когда будет армия, для формирования штабов»[190].

Свое виUдение роли военспецов в Красной армии Троцкий изложил в речи на заседании ЦИК 22 апреля 1918 г.: «В вопросах чисто военных, в вопросах оперативных, – тем более чисто боевого характера, – военные специалисты во всех учреждениях имеют решающее слово. Разумеется, этого типа организация не является идеальной. Она тоже выросла из переломного характера эпохи.

Новый класс встал у власти, – новый класс, у которого есть свои тяжелые счеты с прошлым. Это прошлое в лице ныне отсутствующей армии завещало нам известный материальный капитал: пушки, винтовки, всякие боевые запасы, и – известный идейный капитал – известную накопленную сумму знаний, боевой опыт, административные навыки и т. д., то, что находилось в распоряжении специалистов военного дела, бывших генералов, полковников старой армии, – то, чего не было в руках нового революционного класса в тот период, когда этот новый революционный класс боролся за власть и встречал на своем пути сопротивление… Рабочий класс и трудящиеся массы крестьянства не выдвинули из своей среды новых полководцев, новых руководителей, все это было предвидено всеми теоретиками научного социализма. Он должен поставить себе на службу тех, которые служили другим классам. Это относится целиком и к военным специалистам»[191]. Такая постановка производилась под бдительным контролем комиссаров.

Некоторые партийцы болезненно отнеслись к появлению во главе большевизированных войск старорежимных генералов, а позднее – и к упразднению в армии выборного начала. Настроения весны 1918 г. в Советской России и Красной армии не были благоприятны для бывших офицеров. Документы того периода рисуют картину ожесточенного неприятия бывших офицеров членами РКП(б). В одном из документов, подписанном членами фронтовой коллегии Московского областного комиссариата по военным делам, с тревогой отмечалось, что «возможность концентрации офицерства в массе определенно контрреволюционной, в связи с формированием полевых штабов, состоящих из офицеров Генерального штаба и других, становится все более и более рельефной. За все время войны строевое офицерство всегда было более чем недовольно работой Генерального штаба, в котором кроме карьеристов никого и ничего не было… генералитет и Генеральный штаб вовсе не нужны как полководцы, а лишь только как специалисты, инструктора и консультанты… Однако Бонч-Бруевич, пользуясь властью, данной ему Советом народных комиссаров, уже успел насадить ряд офицеров Генерального штаба на самые ответственные должности по обороне»[192].

По мнению авторов документа, «среди них (бывших офицеров. – А. Г.) имеются и талантливые люди, но далеко не в таком количестве, какое бы это можно бы думать. Специальные их познания, конечно, не подлежат никакому сомнению. Бестолковость и безалаберность генералитета, ярко выразившаяся во все время только что оконченной войны, не позволяет думать, что генералы справятся с военной разрухой, ибо каждому ясно, что творчество у них, кроме казенно-шаблонного, не существует, а их способность к водворению порядка измеряется их контрреволюционностью…»[193].

Составители резюмировали: «В новой армии тыловые и полевые штабы должны быть организованы из советских работников (главным образом боевых офицеров) с участием как специалистов офицеров и генералов Генерального штаба, инженерных, артиллерийских, морских и других специальных военных учреждений старого типа. Никакой абсолютно власти эти лица иметь не могут»[194].

М.К. Тер-Арутюнянц писал Троцкому 17 марта 1918 г., что создание Высшего военного совета вызвало «бурю протеста и негодования в революционных отрядах указанного (Западного. – А. Г.) фронта с категорическим протестом, что “лягут костьми, но не подчинятся бывшим царским генералам, которые за свои действия были исключены из армии с демократизацией армии”, одновременно обращаясь к расформированному Революционному Полевому штабу при бывшей Ставке революционным путем вновь принять руководство фронтом на себя, если власть генералов будет оставлена в силе»[195]. Тем не менее пошедшие на службу к большевикам офицеры уже оказывались под защитой новой власти.

К тому же иного выбора, кроме как использовать квалифицированные кадры старой армии для строительства новой, попросту не было. Одним из сигналов противникам военспецов стал судебный процесс по делу П.Е. Дыбенко, матросы которого бежали из-под Нарвы в начале марта 1918 г. в период противостояния с немцами. За нарушение дисциплины Дыбенко отдали под суд. Председателем следственной комиссии стал недавний Верховный главнокомандующий Н.В. Крыленко. Этот инцидент демонстрировал готовность большевистского руководства твердо следовать курсу на создание регулярной армии на принципах строгой дисциплины и подчинения квалифицированным специалистам. Авторитет Дыбенко в матросской среде и угроза активных действий против партийного руководства с его стороны при опоре на матросов и анархистов, возможно, лишь усугубили ситуацию. Дело Дыбенко находилось на личном контроле Ленина. Новая власть проявила решимость покарать даже «своего», социально близкого партийного матроса Дыбенко, члена СНК (ни много ни мало наркома по морским делам), поддержав авторитет «классово чуждого» бывшего генерала-генштабиста Д.П. Парского, который в инциденте под Нарвой выступил сторонником дисциплины. Дело было направлено на заключение Президиума ЦИК. И хотя Дыбенко с учетом мнений военспецов в итоге оправдали, но по итогам разбирательства он оказался исключен из партии и смог восстановиться в ней только после Гражданской войны, в 1922 г.[196]

Военный руководитель Высшего военного совета бывший генерал М.Д. Бонч-Бруевич писал председателю совета Л.Д. Троцкому 31 мая 1918 г.: «В воззваниях правительства к народу часто упоминается о “контрреволюционных генералах и офицерах”, и, таким образом, народ естественно восстанавливается огульно против всех, вообще, бывших генералов и офицеров. В результате, опасаясь самосудов и расправы, б[ывшие] генералы и офицеры, даже такие, которые вполне искренне желают служить в новой армии, – вынуждены отказываться от таковой службы. Между тем настало время, когда для всех очевидно, что без боеспособной армии с опытным и научно-подготовленным командным составом Российская республика существовать не может, потому что она не в состоянии без такой армии отбиться от врагов, уже наседающих на нее со всех сторон.

Вполне признавая, что упоминание о контрреволюционных генералах и офицерах в воззваниях правительства имеет свои основания, тем не менее для пользы дела формирования необходимой армии ходатайствую о том, чтобы правительство разъяснило народу, что наряду с контрреволюционными генералами и офицерами, изменниками вроде Скоропадского и Краснова, существуют и самостоятельно работают над созданием армии бывшие генералы и офицеры другого типа, вполне преданные России и русскому народу, достойные не порицания, а всесторонней признательности и похвалы.

Докладываю, что без такого подразделения, оповещенного самим правительством, не удастся сформировать дивизий, необходимых нам для защиты от насевших на нас германцев, явно стремящихся утвердить в России всюду уже начавшееся германское рабство»[197].

Даже В.И. Ленин первоначально скептически относился к идее привлечения офицерства на командные посты. К примеру, еще 19 августа 1918 г. он телеграфировал Троцкому о «необходимости особенно наших инструкторов для рабочей армии при полной ненадежности офицеров»[198].

Наиболее дальновидные представители советского военно-политического руководства понимали, что на добровольных началах и путем импровизаций массовой армии не построить. К тому же многие офицеры, поступившие в новую армию, отнюдь не горели желанием участвовать в разворачивавшейся в России братоубийственной войне. Некоторые при зачислении в Красную армию прямо выдвигали условие, что не будут воевать на внутреннем фронте, а готовы сражаться только с внешним врагом. Например, капитан Ф.Л. Григорьев, пытаясь устроиться на военную службу, 4 апреля 1918 г. писал в Москву: «В случае потребности в офицерах Генштаба для будущих формирований постоянной армии, предназначенной для борьбы с внешним врагом, прошу о зачислении меня кандидатом на какую-либо должность Генерального штаба»[199]. Ответ на такие обращения был стандартным: «Вы взяты на учет Генерального штаба для предстоящих формирований постоянной армии для борьбы с австро-германцами»[200]. Интересно, что и большевики первоначально считали приемлемым использовать офицеров только против внешнего врага[201]. Летом 1918 г. в связи с эскалацией Гражданской войны с этими требованиями большевики перестали считаться. 13 июня был издан приказ наркома по военным и морским делам и председателя Высшего военного совета Л.Д. Троцкого о том, что советская власть не потерпит никаких уклонений и рассуждений со стороны военнослужащих, в том числе и в связи с их нежеланием участвовать в Гражданской войне[202]. Таким образом, эта категория офицеров оказалась обманом втянута во внутреннюю войну на стороне красных.

В результате аттестации бывших офицеров по благонадежности и знаниям в РККА было принято лишь 765 человек[203]. По приказу Наркомата по военным и морским делам № 324 от 7 мая 1918 г. была проведена регистрация бывших офицеров-специалистов в уездных военных комиссариатах. Именно с регистраций начался процесс массового привлечения офицеров на советскую службу. Первоначально регистрации были добровольными, но постепенно правила ужесточались, происходил переход к добровольно-принудительным (например, под угрозой невозможности дальнейшей службы по профессии, как в случае с офицерами Генерального штаба[204]) и прямо принудительным формам.

Летом 1918 г. уже осуществлялись мобилизации офицеров, ставшие единственным способом привлечь массу бывших офицеров на критически важные для большевиков внутренние фронты. 29 июля 1918 г. был издан декрет СНК о призыве бывших офицеров 1892–1897 гг. рождения. Мобилизации проводились только в Москве, Петрограде и в семи губерниях – Московской, Петроградской, Архангельской, Владимирской, Нижегородской, Вятской, Пермской, а также в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов.

Призыв офицеров оказался сопряжен с немалыми трудностями, которые порождали волну недовольства. Печально известна история регистрации офицеров до 60 лет, прошедшая в Москве в августе 1918 г. Тогда тысячи людей оказались согнаны в манеж Алексеевского военного училища и задержаны там под охраной двух рот китайцев[205]. Несчастные люди провели несколько дней в период с 6 по 13 августа 1918 г. без еды и в антисанитарных условиях, в результате чего у некоторых начались желудочно-кишечные заболевания[206]. Люди не были обеспечены самым необходимым – кипяченой водой и кипятком, горячей пищей, соломой для того, чтобы на ней спать. Военный руководитель Высшего военного совета М.Д. Бонч-Бруевич писал начальнику Всероссийского главного штаба А.А. Свечину 14 августа 1918 г.: «Происходящая в Москве регистрация бывших офицеров с массовыми арестами, производя гнетущее впечатление на всю корпорацию бывшего командного состава, еще более ухудшает вопрос возможности добровольного поступления военных специалистов в войска»[207].

Антибольшевистски настроенный мемуарист Н.А. Авенариус недоумевал в связи с августовской регистрацией: «Когда теперь советская власть вызвала всех живущих в Москве офицеров явиться на регистрацию, грозя [укрывшимся] репрессиями, то в Лефортово их явилось около тридцати тысяч. Что ж, угроза расправы за неисполнение приказа так их напугала? Где были они в октябре? Ведь у красных были только единицы»[208].

С мест поступали требования присылать военных специалистов. Военный руководитель Северо-Кавказского военного округа бывший генерал А.Е. Снесарев отмечал особую потребность прежде всего в кадровых офицерах, призывая «обратить самое серьезное внимание на выбор командного состава для вновь созидаемой постоянной армии. Безусловно необходимо привлечь на все ответственные командные должности бывших кадровых офицеров, имеющих и боевой опыт, и достаточный боевой стаж»[209].

1 октября 1918 г. был опубликован новый декрет о призыве бывших офицеров и военных чиновников, не достигших к 1 января 1918 г. 40 лет. 14 ноября было издано аналогичное постановление РВСР[210]. Параллельно была организована и подготовка собственного, политически лояльного и социально близкого командного состава на многочисленных командных курсах.

Действие рождало противодействие. В условиях слабой легитимности большевистской власти и в обстановке внутреннего противоборства с развертыванием в конце весны 1918 г. полномасштабной Гражданской войны началось бегство оказавшихся в Красной армии бывших офицеров в антибольшевистские армии. Количество перебежчиков исчислялось тысячами. К белым перелетали целые авиаотряды, переходили высокопоставленные военспецы до уровня командующих армиями включительно.

Понятно, что в условиях враждебности офицерства или его нелояльности военспецов требовалось контролировать, для чего был создал институт военных комиссаров.

Положение бывших офицеров в новой армии было непростым. Комиссары и красноармейская масса относились к ним с недоверием, как к заведомым врагам и контрреволюционерам. Красные командиры, окончившие военно-учебные заведения в Советской России, считали бывших офицеров своими конкурентами в борьбе за командные посты, относились к ним враждебно, интриговали против них, пользуясь своей близостью к власти и партийными связями. Возник даже термин «спецеедство», отражавший неприятие бывших офицеров в армии рабочих и крестьян. Видный военспец А.А. Свечин сообщил в показаниях по делу «Весна»: «С самого начала моего пребывания в РККА я ощущал атмосферу недоверия ко мне, как к бывшему генералу, отчего возникало известное расхолаживание в сознании бесплодности моих усилий»[211].

Противники политики Троцкого пытались бороться с предоставлением военспецам власти в Красной армии. Требование Троцкого, чтобы комиссары не вмешивались в оперативную работу, повлекло ожесточенное сопротивление партийных работников Южного фронта. 3 октября 1918 г. И.В. Сталин, С.К. Минин и К.Е. Ворошилов из Царицына потребовали от В.И. Ленина «обсудить в ЦК партии вопрос о поведении Троцкого, третирующего виднейших членов партии в угоду предателям из военных специалистов и в ущерб интересам фронта и революции… Пересмотреть вопрос о военных специалистах из лагеря беспартийных контрр еволюционеров»[212]. В тот же день Сталин написал Ленину личное письмо, отметив, что Троцкий отдает «все дело фронта в руки заслуживающих полного недоверия, так называемых военных специалистов из буржуазии»[213]. По мнению Сталина, они «внесут разлад между армией и командным составом, погубят фронт окончательно. Наша новая армия строится благодаря тому, что рядом с новыми солдатами рождаются новые революционные командиры»[214]. Однако Ленин не пошел на поводу у противников привлечения в Красную армию офицерства, к тому же военные специалисты уже начали на деле доказывать свою высокую эффективность в Красной армии.

Разумеется, сам Троцкий не собирался всецело доверять военспецам. Утвержденное им положение о военных комиссарах и членах военных советов гласило: «Вся работа происходит на глазах комиссара, но руководство в специально-военной области принадлежит не комиссару, а работающему с ним рука об руку военному специалисту.

Комиссар не отвечает за целесообразность чисто военных, оперативных, боевых приказов. Ответственность за них падает целиком на военного руководителя. Подпись комиссара под оперативным приказом означает, что комиссар ручается за данный приказ как за продиктованный оперативными, а не какими-либо иными (контрреволюционными) соображениями. В случае неодобрения чисто военного распоряжения комиссар не задерживает его, а только доносит о своем неодобрении стоящему выше Военному совету. Только такой оперативный приказ может быть задержан, относительно которого комиссар приходит к обоснованному выводу, что приказ продиктован контрреволюционными мотивами»[215]. Впрочем, некоторые бывшие офицеры были убеждены, что люди без военной подготовки, какими являлись комиссары, на самом деле не могли контролировать распоряжения военспецов, так как не разбирались в военных вопросах.

Несмотря на недоверие, комиссары должны были оберегать военспецов от солдатских масс и разъяснять бойцам смысл и значение привлечения бывших офицеров в новую армию[216]. Другой функцией комиссаров был политический контроль за военспецами и предотвращение измен. Не все комиссары были к этому надлежащим образом подготовлены. Тем более что для успешной работы необходимо было обладать не только военными знаниями, но и чувством такта. Не случайно в одном из документов в декабре 1918 г. отмечалось, что «за последнее время наблюдаются случаи, когда комиссары, неправильно понимая приказ о необходимости усилить контроль за военными специалистами, окружают командный состав атмосферой подозрения и личного недоверия, что, с одной стороны, создает для честно работающих воен[ных] специалистов обстановку, в которой работать не представляется возможным, и, с другой, колеблющихся побуждает искать выхода, почему в критический момент многие из числа могущих быть полезными на службе в армии перебегают к противнику. Комиссар должен быть уверенным и спокойным как представитель советской власти, воздействуя тем самым на военных специалистов… комиссар не должен превращать контроль в мелочную придирчивость, подчеркивая в то же время строгость и точность в исполнении возложенных на него обязанностей»[217].

Интересно, как большевики разъясняли рядовым красноармейцам потребность в привлечении на службу офицерства старой армии: «Приходится покуда иметь рядом с красными офицерами командный состав из старых офицеров. Но строй армии таков, что командный состав не имеет того значения, что в прежней армии. Он имеет исключительно технические функции. Выбирать его пока еще не следует. Красноармейцы могут выбирать хорошего товарища, но командир он будет плохой. Что из того, что он хороший товарищ, когда своим неумением он может погубить многих красноармейцев. Назначенный, который знает свое дело, этого не сделает. С другой стороны, не надо забывать того, что за командиром следит политком.

Бывает иногда измена, но зато польза от старого офицерства в тысячи раз больше, чем вред возможных при контроле измен. Многие уже свыклись с советской властью и стали ее друзьями. Если бы не старое офицерство, мы не имели бы такой сильной, на научных началах организованной армии, ибо рабочие и крестьяне не имеют таких знаний, как они.

Командиру надо подчиняться. Иногда красноармейцам кажется, что командир – изменник, они отказываются подчиниться его команде, и благодаря этому терпят поражение и напрасно погибают сотни, а иногда и тысячи товарищей. Командиру надо беспрекословно подчиняться. Измена может быть одна на тысячу. А никто ведь не отказывается ездить на пароходах потому, что из тысячи пароходов один, вероятно, потонет благодаря разным причинам, и между прочим благодаря тому, что капитан одного парохода может оказаться одновременно и главарем бандитской шайки»[218].

Число изменников было велико. Это были как белые подпольщики, действовавшие в РККА, так и дезертиры, бежавшие из армии. За период 1918–1920 гг. из РККА дезертировал каждый третий генштабист – в общей сложности свыше 500 человек[219]. В ряде случаев происходили коллективные измены. Так произошло, например, летом 1918 г. с Военной академией, штабом Приволжского военного округа, летом – осенью 1919 г. с полевым штабом 14-й армии и штабом 8-й армии. В отношении военспецов-перебежчиков в целом счет шел как минимум на тысячи. Подобное поведение связано во многом с бесправным положением бывших офицеров в Советской России, где их жизнь и судьба зависели от прихоти политработников и чекистов.

Еще генерал А.Г. Шкуро отмечал (правда, о рядовых бойцах), что «были ловкачи, умудрявшиеся по 3–4 раза послужить в каждой из враждебных армий»[220]. Некоторые офицеры за время Гражданской войны побывали в рядах противоборствующих сторон по два и более раз. Например, генерал-майор К.И. Сербинович дезертировал в 1919 г. из РККА и бежал на Украину, где попал на службу к белым. Позднее он был направлен белым командованием на Дальний Восток, арестован красными в Благовещенске в 1920 г. и после полугодичного пребывания в тюрьме бежал, сумев вновь пробраться к белым. Таким образом, он дважды бежал от красных.

Для повышения лояльности специалистов и предотвращения многочисленных измен были приняты серьезные меры. Как еще в 1962 г. справедливо отметил советский историк С.А. Федюкин, «фактов измены и предательства было бы значительно больше, а последствия их тяжелее, если бы партия не установила твердого и бдительного контроля за деятельностью военных специалистов в лице института военных комиссаров»[221]. Первоначально вся ответственность за измены военспецов возлагалась на комиссаров, однако события лета 1918 г. показали недостаточность такого контроля, поскольку комиссары реально не могли предотвращать измены.

Политический аппарат пронизывал РККА сверху донизу и сыграл важнейшую роль в победе большевиков. Военспец бывший генерал В.К. Гондель, задававшийся вопросом, нужны ли были комиссары в Красной армии, если от них было столько проблем в военном управлении, пришел к интересному выводу, что без института военных комиссаров строительство РККА было бы невозможно, так как красноармейская масса, развращенная революционными событиями, просто не приняла бы военспецов. Комиссары же, как ни парадоксально, должны были поддерживать авторитет тех, кому сами не доверяли.

Гондель отмечал: «Видя невязку в работе командного и комиссаровского состава, наблюдая часто со стороны комиссаров действия, противные и чуждые военному делу, быту и строю, я нередко задумывался, нужен ли был при строительстве Красной армии институт комиссаров, и пришел к тому выводу, что без него строительство было бы невозможно. Пусть ВЦИК и Совнарком уверовали бы в истину, что добровольно предложившие свои услуги бывшие офицеры в силу воспитанной в них щепетильности и честности не могут быть изменниками и поэтому им надлежит предоставить работать безо всякого контроля со стороны господствующей политической партии. Но как могла отнестись к этому красноармейская масса[?] Составлявшие эту массу рабочие, крестьяне и солдаты были вовлечены в классовую борьбу, а так как старая армия и давно уже была классовая, то и борьбу против военной касты, которую составляло кадровое офицерство. Естественно, что рабочие, крестьяне и солдаты должны были недоумевать, когда увидели, что те, к беспощадной борьбе с которыми их звали еще вчера, являлись сегодня руководителями военного дела в Красной армии, и только присутствие рядом с этими врагами представителей рабоче-крестьянского правительства и господствующей политической партии могло рассеять это недоумение в силу врожденной привычки русского народа без всякой критики подчиняться признаваемой им власти. Как трудна была задача военных комиссаров: они должны были поддерживать авторитет тех, которым не доверяли, к которым относились с подозрением, над которыми были поставлены для явного и тайного контроля. Для этого требовался недюж[ин]ный ум, выдающаяся тактичность, выдержка и чутье, и на почве непонимания и недомыслия вначале создавались эксцессы, вредные для строительства Красной армии»[222].

Взаимоотношения командиров и комиссаров приобретали личностный характер, при котором имели место как конфликты и конфронтации, так и симпатии. Не случайно председатель РВСР Троцкий 21 мая 1919 г. сообщал своему заместителю Э.М. Склянскому для последующей передачи Ленину: «Эти фронтовые привязанности – наша общая беда»[223]. Разумеется, наличие дружеских отношений командиров и комиссаров вело к снижению уровня контроля над военспецами. Недостаточность комиссарского контроля для предотвращения измен привела к поискам иных форм борьбы с изменой.

Одним из способов было устрашение. В частности, 30 сентября 1918 г. Л.Д. Троцкий издал приказ об арестах членов семей изменников из представителей командного состава РККА[224]. В конце года, учитывая многочисленные новые случаи измены, он вернулся к этому вопросу. 20 декабря 1918 г. он телеграфировал в отдел военного контроля РВСР, что со времени прошлой телеграммы «произошел ряд фактов измены со стороны бывших офицеров, занимающих командные посты, но ни в одном из случаев, насколько мне известно, семья предателя не была арестована, так как, по-видимому, регистрация бывших офицеров вовсе не была произведена. Такое небрежное отношение к важнейшей задаче совершенно недопустимо. Предлагаю Вам в кратчайший срок заняться выполнением возложенной на Вас в свое время задачи, используя для этого аппарат Всебюркомвоен[225], с одной стороны, и аппарат военного контроля – с другой»[226]. Речь шла теперь о превентивных мерах – учете семейного положения пока еще лояльных большевикам военспецов. Завершить сбор данных требовалось не позднее 1 января 1919 г. Телеграмма была разослана также на все фронты и всем начальникам окружных штабов. Таким образом, по состоянию на конец декабря суровое распоряжение все еще оставалось на бумаге. Троцкий не учел перегруженности штабов оперативной и организационной работой, при которой штабам не хватало времени на такие излишества, как установление семейного положения всех подчиненных военспецов. Большевистская бюрократическая машина едва справлялась с учетом самих военспецов, не говоря уже о членах их семей. По всей видимости, централизованный учет данных о десятках тысяч военспецов с их семьями оказался все же непосильной задачей для советской военной бюрократии.

Штаб Орловского военного округа, например, 28 декабря 1918 г. рассылал следующий приказ: «По приказанию председателя Революционного совета республики товарища Троцкого требуется установление семейного положения командного состава бывших офицеров и чиновников и сохранение на ответственных постах только тех из них, семьи которых находятся в пределах Советской России, и сообщение каждому под личную расписку – его измена и предательство повлечет арест семьи его и что, следовательно, он берет на себя, таким образом, ответственность за судьбу своей семьи…»[227] Для этого должны были быть составлены списки со всей необходимой информацией, причем не только по перебежчикам, как требовалось изначально, но уже по всем военспецам вообще. В случае измены военспецов члены их семей подлежали аресту.

Однако в начале 1919 г. аппарат военного контроля, который должен был арестовывать семьи военспецов, был упразднен (путем поглощения органами ВЧК), а его функции перешли к Особому отделу ВЧК. Кроме того, борьба с семьями могла вызвать недовольство лояльных красным военспецов и повлечь ответные меры антибольшевистских сил – ведь фронты Гражданской войны разделили и семьи большевиков. Все это, по-видимому, и привело к тому, что, несмотря на единичные случаи, на уровне системы заложничество семей военспецов в Советской России распространения не получило[228].

Окончательно проясняет вопрос важное свидетельство Троцкого, оставленное им много лет спустя, уже в Мексике. Тогда Троцкий посвятил заложничеству отдельный раздел «Революция и институт заложничества» своего очерка «Их мораль и наша», в котором писал: «Не будем настаивать здесь на том, что декрет 1919 г.[229] вряд ли хоть раз привел к расстрелу родственников тех командиров, измена которых не только причиняла неисчислимые человеческие потери, но и грозила прямой гибелью революции. Дело, в конце концов, не в этом. Если б революция проявляла меньше излишнего великодушия с самого начала, сотни тысяч жизней были бы сохранены. Так или иначе, за декрет 1919 г. я несу полностью ответственность. Он был необходимой мерой в борьбе против угнетателей. Только в этом историческом содержании борьбы – оправдание декрета, как и всей вообще Гражданской войны, которую ведь тоже можно не без основания назвать “отвратительным варварством”»[230]. Таким образом, Троцкий вновь и уже более определенно высказался, что, несмотря на отдельные случаи арестов членов семей военспецов, более серьезных репрессий в их отношении не практиковалось.

Не может быть никаких иллюзий и сомнений, что в случае настоятельной необходимости репрессии против членов семей изменников могли быть применены. Военспецы, очевидно, были осведомлены об этом. Одной подобной угрозы уже было достаточно, чтобы многие решали не испытывать судьбу и не рисковать жизнью и здоровьем ближайших родственников. В то же время слухи о заложничестве семей были удобным оправданием при попадании в плен. Взятые белыми в плен военспецы на Северном фронте на вопрос, почему они не переходили к белым добровольно, отвечали, что не могли этого сделать, поскольку семья была в заложниках. Подобные оправдания службы у красных были достаточно распространены и не особенно убедительны для белых, так как мемуарист приводит недовольный ответ опрашивавшего пленных: «Рассказывайте… все вы так говорите»[231]. Однако без лишней необходимости военспецы старались не искушать судьбу.

Еще одним способом держать офицеров в напряжении были их произвольные и часто необоснованные аресты. Многие аресты просто невозможно логически объяснить. Объяснение дал член РВСР К.А. Мехоношин: «К арестам же и обыскам специалистов я могу лишь порекомендовать относиться более спокойно – это есть одна из форм контроля и воздействия на них, дабы предавать и изменять было бы не так легко и без риска, что многих слабодушных удержит от измены»[232]. Таким образом, речь шла об упреждающем терроре. Разгул террора против офицеров вызвал появление в августе 1918 г. докладной записки Всероссийского главного штаба в коллегию Наркомата по военным делам, в которой прямо отмечалось: «Проводимые ныне в отношении офицеров меры являются актами даже не классовой борьбы, а борьбы с профессией и притом с такой, которая необходима для государства при всяких условиях его жизни»[233].

Использование военспецов сопровождалось рядом важных ограничений. Например, уже с 1918 г. на ответственных должностях в одном учреждении или штабе запрещалось служить близким родственникам[234].

На VIII съезде РКП(б) во второй половине марта 1919 г. развернулась масштабная дискуссия об использовании военспецов в Красной армии. Противниками политики массового привлечения военспецов была группировка, неформальным лидером которой выступал член ЦК РКП(б) И.В. Сталин (впрочем, всегда оставлявший себе свободу маневра). Ленин тогда поддержал отсутствовавшего Троцкого и подчеркнул важность использования культурно-буржуазного аппарата, не прибегая к излишнему притеснению специалистов, но контролируя их работу.

Именно на плечи военспецов легла вся техническая работа по формированию новой армии. По подсчетам А.Г. Кавтарадзе, военспецы составляли 85 % командующих фронтами, 100 % начальников фронтовых штабов, 82 % командармов, не менее 91 % начальников армейских штабов, до 70 % начальников дивизий и свыше 50 % начальников штабов дивизий, более 90 % преподавательского состава военно-учебных заведений периода Гражданской войны[235], что свидетельствует об их решающем вкладе в дело создания РККА.

Не случайно В.И. Ленин в письме А.М. Горькому от 15 сентября 1919 г. отметил, что «“Интеллектуальным силам”, желающим нести науку народу (а не прислужничать капиталу), мы платим жалованье выше среднего. Это факт.

Мы их бережем. Это факт. Десятки тысяч офицеров у нас служат Красной армии и побеждают вопреки сотням изменников. Это факт»[236]. Весной 1920 г. Ленин неоднократно отмечал, что без военспецов не было бы ни Красной армии, ни ее побед[237]. Подтверждают это и свидетельства белых военачальников. Так, видный деятель Белого движения на Востоке России генерал В.М. Молчанов в эмиграции отметил, что «спецы, которые служили в Красной армии, причиняли нам большой вред, потому что у них была высокая квалификация и опыт в военном деле»[238].

Особую роль в деле создания Красной армии сыграли сотни бывших офицеров Генерального штаба, служивших красным не за страх, а за совесть. По свидетельству советского главкома бывшего полковника И.И. Вацетиса, «среди лиц Генерального штаба, особенно занимающих высшие ответственные посты, чувствуется большая усталость, нервная издерганность и упадок энергии. На них смотрят как на необходимое зло, которое временно необходимо использовать, а потом выбросить за борт, как выжатый лимон. Тем успехом, который нам удалось достичь при создании Красной армии и привождении ее на ратное поле, мы обязаны почти исключительно тому, что мне удалось в сентябре 1918 года поставить в ряды действующей армии на ответственные штабные должности, а равно и на крупные командные посты, лиц с академическим образованием и бывших офицеров Генерального штаба с большим научным и командным опытом старой армии. Без них, само собой разумеется, у нас не было бы никакой Красной армии и не было бы тех успехов, которых мы достигли. Это необходимо признать, и это колоссальнейшая заслуга бывших офицеров Генерального штаба…»[239] С этой точкой зрения, делая поправку на самовосхваление Вацетиса, нельзя не согласиться.

Постепенно в Красной армии стали складываться группировки партийных лидеров и поддерживавших их крупных военспецов. Военрук Высшего военного совета, а позднее начальник Полевого штаба РВСР М.Д. Бонч-Бруевич, главком С.С. Каменев и командующий Кавказским и Западным фронтами М.Н. Тухачевский были выдвиженцами Ленина.

Выдвиженцами Сталина считались командующий Южным и Юго-Западным фронтами А.И. Егоров и командующий 14, 9 и 13-й армиями И.П. Уборевич. Главком И.И. Вацетис мог считаться ставленником Троцкого. В то же время занимавшийся практической военно-административной работой Троцкий, в отличие от политиканствовавших и интриговавших Ленина и Сталина, был в большей степени ориентирован на достижение успехов на фронтах и укрепление Красной армии, безотносительно того, чьими выдвиженцами были те или иные военачальники. По этой причине он не имел достаточного количества своих ставленников в высшем командном составе. Конфликты в большевистском руководстве нередко вели к резонансным делам в отношении военных специалистов, пользовавшихся покровительством тех или иных партийцев. Например, такой характер носили массовые аресты военспецов в Полевом штабе Реввоенсовета республики в июле 1919 г., в результате которых сменилось высшее военное руководство Советской России. Существуют различные версии этих событий, за которыми стояли Ленин, Сталин и Троцкий.

Важнейшей задачей большевиков было выстраивание мощной армии, в которой, несмотря на приоритетное положение партии, должен был все-таки существовать некий баланс интересов комиссаров и военспецов (при том, что буйные головы встречались как среди одних, так и среди других), поскольку было ясно, что одним принуждением эффективную армию не построить.

Многие бывшие офицеры служили в Красной армии отнюдь не из-под палки. Как отмечал в конце 1918 г. Л.Д. Троцкий, «советской власти совершенно ясно, что многие тысячи и десятки тысяч офицеров, вышедших из школы старого режима, получивших определенное буржуазно-монархическое воспитание, не могли сразу освоиться с новым режимом, понять его и научиться его уважать. Но за 13 месяцев советской власти для многих и многих из бывших офицеров стало ясно, что советский режим есть не случайность, а закономерно выросший строй, опирающийся на волю трудовых миллионов. Для многих и многих из бывших офицеров стало ясно, что никакой другой режим не способен сейчас обеспечить свободу и независимость русского народа от иноземного насилия»[240].

Известны случаи героического поведения военных специалистов. Некоторые за совершенные подвиги были награждены орденом Красного Знамени. Например, приказ о награждении командира Ударной Огневой бригады 51-й стрелковой дивизии бывшего штабс-капитана И.А. Ринка звучал следующим образом: «Командир Ударной Огневой бригады 51[-й] стрелковой дивизии, тов. Ринк Иван Александрович – за выдающиеся мужество, храбрость и распорядительность в бою на Каховском плацдарме 15 авг[уста] 1920 г. против частей конного корпуса генерала Морозова. В этом упорном бою тов. Ринк, командуя 457[-м] полком, в течение нескольких часов выдерживал ожесточенные атаки более сильного противника, несмотря на страшное утомление и потери полка, изнемогавшего в неравной борьбе. Видя необходимость поддержать передовые части, тов. Ринк, не имея резервов, собрал небольшую группу истомленных жаждой и долгим боем красноармейцев и сам с винтовкой в руках повел их против атакующей кавалерии противника. Хладнокровие и спокойствие начальника воодушевили товарищей красноармейцев, которые продержались до темноты, когда противник вынужден был отступить.

По принятии Ударной Огневой бригады, тов. Ринк своими знаниями и преданностью делу значительно содействовал поднятию боеспособности бригады и вместе с ней блестящему выполнению поставленных бригаде боевых задач, благодаря чему был взят Перекопский вал, сломлено упорное сопротивление противника в междуозерном дефиле Перекопского перешейка и отрезан блестящим маневром выход на юг из междуозерных дефиле коннице Барбовича»[241].

Бывший генерал-майор А.П. Николаев, командовавший бригадой 19-й стрелковой дивизии, был взят белыми в плен в мае 1919 г. под Ямбургом. За отказ перейти к белым на службу его повесили[242]. Аналогичный поступок совершил бывший генерал-майор А.В. Станкевич, командовавший 55-й стрелковой дивизией РККА. Попав в плен к белым на Южном фронте в октябре 1919 г., он отказался перейти к ним на службу, за что подвергся жестоким пыткам и был повешен. Позднее Станкевича с воинскими почестями похоронили у Кремлевской стены. Николаев и Станкевич были посмертно награждены орденами Красного Знамени.

Тульский губернский военный комиссар Д.П. Оськин вспоминал, что кадровые офицеры «стараются скрыть свое отношение к советской власти. Однако можно заметить, что эта группа чрезвычайно тяготится отсутствием чинопочитания, которое они имели в старой армии. Их коробит необходимость обращения к красноармейцам: “товарищ”, а не “братец”. Часто видишь, как нервно передергиваются мускулы лиц от обращения к такому офицеру красноармейцев: “Товарищ командир”.

Комиссарский состав ими рассматривается как необходимость для данного периода, причем они стремятся использовать комиссара для защиты военных спецов. При общении с красноармейской массой эти офицеры стремятся спрятаться за спиной комиссара.

Часть из них за полугодовой срок работы успела освоиться с новыми порядками и в силу профессиональной гордости стремится не ударить лицом в грязь.

Некоторых из этих офицеров увлекло получение в Красной армии крупных назначений по сравнению с тем, что их могло ожидать в царской армии. Привел в пример Вишневского, Тресвятского и некоторых других, которые вышли из старой армии в чине капитана, а сейчас по занимаемым должностям приравниваются как бы к полковникам»[243].

Офицеры военного времени, по оценке Оськина, группа «самая разнокалиберная и разнообразная. Главная масса занимает средние командные должности от командира роты до батальонного включительно. Многие из них с демократическими взглядами в прошлом, поэтому современные условия, быт и форма войсковых частей их не смущают. Во всяком случае, для них совершенно безразлично, как обращается к ним красноармеец: “товарищ командир” или “ваше благородие”»[244]. Наконец, офицеров из нижних чинов Оськин считал наиболее желательной и подходящей группой в РККА.

Прибывший на белый Юг из Петрограда подпоручик В.К. Федоров в октябре 1918 г. сообщил об офицерах, попавших на службу в Красную армию: «Советской властью была объявлена мобилизация всех бывших офицеров и должностных нижних чинов. Причем мобилизация производилась насильственным путем. Среди офицеров, находящихся в Красной армии, были офицеры, которые поступили добровольно, защищая большевизм, большинство этих офицеров с образованием 4-классных училищ или произведенные из рядовых. Кроме того, были офицеры, служившие за деньги, а также офицеры, взятые насильственным образом, и офицеры из белогвардейцев, служащие в штабах и провоцирующие против большевизма»[245].

Режим работы военспецов, в особенности специалистов Генерального штаба, был крайне напряженным. Из-за кадрового дефицита многие работали практически без отдыха, иногда по 17–19 часов в сутки. Работа без сна на протяжении нескольких дней была обычным явлением. При этом отношение к специалистам со стороны политического руководства было нередко исключительно потребительским – максимально использовать их знания и опыт, не считаясь с нагрузкой. Военрук Брянского района завесы бывший генерал-майор П.П. Сытин писал военруку Высшего военного совета бывшему генерал-майору М.Д. Бонч-Бруевичу 28 июля 1918 г., прося об отпуске: «Тяжелая, напряженная работа последних шести месяцев в связи с четырехлетней боевой, строевой службой на войне совершенно подорвали мой организм, и я к ужасу своему почувствовал, что с каждым днем силы мои слабеют. Несмотря на сознание, что работа теперь наиболее необходима, я тем не менее должен иметь в виду, что организм человека в моем возрасте может не выдержать и в этом возрасте его уже не поправишь… у меня семья, а средствами, помимо моего месячного заработка, ничего нет… теперь обстановка более спокойная, но все же, вставая в 7 часов утра, ложиться приходится не ранее 1–2 час. ночи. Целый день проходит в каком-то кошмаре, и к вечеру совершенно теряешь рассудок от усталости»[246].

Для покрытия кадрового дефицита предлагались порой оригинальные способы. Так, Л.Д. Троцкий 1 января 1919 г. телеграфировал в Рязань в штаб 2-й стрелковой дивизии: «Недостаток офицер[ов] Генерального штаба не позволяет сосредоточить их в отдельных дивизиях, при крайней нужде фронта предлагаю комбинировать генштабов, бывших кадровых офицеров, бывших унтер-офицеров и новых красных офицеров в такой пропорции, чтобы командный состав не впадал в тупик, а был проникнут боевым революционным духом»[247].

При содействии военспецов большевики смогли восстановить сеть дореволюционных военных училищ и академий, а часть военно-учебных заведений была создана с нуля. К лету 1919 г. для подготовки командных кадров РККА в Советской России были открыты пехотные курсы в Москве, Петрограде, почти во всех губернских и просто крупных городах. Возникли пулеметные курсы в Москве, Ораниенбауме, Пензе, Саратове; кавалерийские – в Петрограде, Твери, Орле, Тамбове, Борисоглебске; артиллерийские – в Москве, Петрограде, Саратове; инженерные – в Петрограде, Орле, Самаре, Казани; электротехнические – в Сергиевом Посаде; газотехнические – в Москве; железнодорожные – в Торжке; военно-топографические и гимнастическо-фехтовальные – в Петрограде; авиашколы – в Москве и Егорьевске, броневая школа – в Москве и т. д. Планировалось открытие военно-хозяйственных курсов. Весной 1918 г. красные имели лишь 10 курсов подготовки комсостава, в сентябре 1918 г. – уже 34, в феврале 1919 г. – 63, в сентябре – 109, в августе 1920 г. – 117[248]. Красных курсантов на 1 августа 1920 г. было 43 тысячи человек, курс обучения составлял шесть месяцев. Ранее было выпущено 28 тысяч человек со званием красного командира.

Поскольку офицеры военного времени и красные командиры (краскомы), в отличие от старых кадровых офицеров, плохо подходили для занятия ответственных должностей, нужно было срочно повысить их квалификацию. Для этого с середины 1918 г. создавались высшие школы (высшая стрелковая, артиллерийская, кавалерийская, электротехническая, военно-химическая, автомобильно-броневая, военная финансово-хозяйственная, высшая школа дислокации, штабной службы, военной маскировки).

После перехода на сторону антибольшевистских сил старой Военной академии, когда стало ясно, что РККА остро не хватает специалистов Генерального штаба, буквально за два месяца в Москве с нуля была создана и уже в конце 1918 г. начала функционировать академия Генштаба РККА с блестящим преподавательским составом. Однако срок обучения в ней был слишком велик для удовлетворения текущих потребностей быстро растущей армии. В результате была открыта Высшая советская школа штабной службы, в которой по программе ускоренной подготовки обучали специалистов для занятия младших должностей Генштаба и выполнения простейшей технической работы. В школу штабной службы командировались бывшие офицеры и выпускники командных курсов, которые не менее шести месяцев прослужили в РККА и обладали боевым стажем. Фактически этим шагом не просто повышалась квалификация младших офицеров и командиров, но было положено начало массовому введению в специальность Генштаба в рядах РККА. Предполагалось открыть такие школы при каждом из фронтовых штабов, но полностью реализовать столь грандиозный проект не удалось. Аналогов подобным учебным заведениям, являвшимся промежуточной ступенью между военным училищем и академией Генштаба, у белых просто не было.

В целях подготовки высококвалифицированных специалистов в Советской России в годы Гражданской войны были реорганизованы Артиллерийская, Военно-инженерная, Военно-медицинская, Военно-морская и Военно-хозяйственная академии, открылся Военно-педагогический институт. Сроки обучения в этих вузах исчислялись не месяцами, а годами. Слушатели получали солидную подготовку. За годы Гражданской войны советские военные академии подготовили более 4500 выпускников[249].

Среди военспецов оказалось немало таких, кто сумел приспособиться к условиям и требованиям новой армии и даже сделал в ней стремительную карьеру. При отсутствии в Красной армии воинских званий карьера тогда определялась занимаемыми должностями. В период 1917–1922 гг. для быстрого должностного роста в Красной армии требовались личные качества и профессиональные умения, а также лояльность большевистской власти. Важную роль могла играть протекция со стороны того или иного партийного руководителя. Покровительственным и в целом доброжелательным отношением к военспецам среди большевистской элиты, например, известны Л.Д. Троцкий, С.И. Аралов (сам являвшийся бывшим офицером), М.В. Фрунзе. Впечатляющей карьерой за годы Гражданской войны могли похвастаться из числа бывших офицеров И.И. Вацетис, С.С. Каменев, М.Н. Тухачевский, И.П. Уборевич, А.И. Корк, М.И. Василенко (успевший послужить в 1918–1919 гг. даже у белых на Восточном фронте), дослужившиеся до уровня главнокомандующих, командующих фронтами и армиями – высших постов в советской военной иерархии.

Несколько бывших офицеров стали членами высшего органа советского военного управления – Реввоенсовета республики. Среди них были бывшие полковники И.И. Вацетис и С.С. Каменев, бывший контр-адмирал В.М. Альтфатер, бывший подпоручик В.А. Антонов-Овсеенко, бывший штабс-капитан С.И. Аралов, бывший прапорщик Д.И. Курский, бывший мичман Ф.Ф. Раскольников. Таким образом, среди 23 членов РВСР было 7 военспецов (хотя к дезертировавшему еще в Русско-японскую войну Антонову-Овсеенко термин «военспец» может относиться весьма условно), или 30,4 % всех членов РВСР, причем Вацетис, Каменев и Альтфатер, которые единственные из всех членов РВСР являлись действительно квалифицированными военспецами, оставались тогда беспартийными.

Бывшие офицеры сыграли важнейшую роль в разработке ключевых операций Красной армии. Известно, что разработчиками планов советского наступления на Южном фронте в 1919 г. являлись видные военные специалисты бывшие полковники И.И. Вацетис, С.С. Каменев и бывший генерал В.Н. Егорьев. В разработке плана контрудара по войскам Колчака на Восточном фронте участвовал бывший генерал Ф.Ф. Новицкий. Операции на Севере осуществлялись под руководством бывшего генерала А.А. Самойло. Победа над Северо-Западной армией Юденича была одержана при активном участии бывших генералов Д.Н. Надежного и С.И. Одинцова, а также бывшего полковника С.Д. Харламова. Операция против Русской армии Врангеля с переходом через Сиваш была разработана коллективом штабных работников Южного фронта, сложившимся вокруг М.В. Фрунзе, причем непосредственное участие в подготовке операции принимали главнокомандующий С.С. Каменев и начальник Полевого штаба РВСР П.П. Лебедев (бывший генерал)[250].

Усилиями военспецов и контролировавших их комиссаров Красная армия к концу Гражданской войны превратилась в мощную силу, что признали даже противники. По наблюдению белого генерала Е.И. Достовалова, «Красная армия вырастала на наших глазах и перегнала нас в своем росте. И это несмотря на то, что у нас даже в рядах простых бойцов служили офицеры, несмотря на полную свободу военного творчества, на большое количество офицеров Генерального штаба и специалистов всякого рода… в Крыму они победили нас не столько своим численным превосходством, сколько выучкой, организацией и лучшим нашего управлением войсками… мы были загипнотизированы мыслью о несовместимости свободного военного творчества с большевистским режимом»[251]. Иностранный наблюдатель, оказавшийся в белой Сибири, записал: «Многочисленными армиями противника командовали опытные стратеги»[252]. Таким образом, в вопросе эффективного использования офицерства большевики смогли превзойти своих противников. Подобный итог неслучаен. Он обусловлен как выдающимися организаторскими способностями большевистских военных работников (чему поражались многие военспецы), так и консерватизмом, глубочайшим традиционализмом, рутинерством, безынициативностью и косностью дореволюционной военной элиты, оказавшейся во главе антибольшевистского движения.

Деятельность военспецов наглядно обрисовал видный партийный деятель, член РВСР С.И. Гусев: «Мне пришлось работать в двух армиях и в трех штабах, начиная с августа 1918 года, я перевидал несколько сот офицеров, как кадровых, так и военного времени, как опытных и знающих, так и малоопытных и малознающих, как талантливых, так и не блещущих талантами, как усердных, так и с “ленцой”, но все работали, каждый по своим способностям. А многие работали не покладая рук, недосыпали, недоедали, многие вместе с[о] своими частями переносили невзгоды боевой жизни, героически сражались и героически умирали»[253].

Военспецы участвовали практически во всех сферах строительства Красной армии. Немало военспецов нашли себя на службе в различных советских учреждениях, в том числе в военных комиссариатах. Неотъемлемой составляющей их деятельности была военно-педагогическая и военно-научная работа. В Гражданскую войну такая деятельность была еще и способом уклонения от прямого участия в братоубийственном конфликте при наличии стабильного места службы в тылу[254]. Что касается военно-научной и военно-педагогической деятельности, заниматься этими вопросами военные специалисты могли успешнее, чем их оппоненты в антибольшевистском лагере. Связано это прежде всего с центральным положением Советской России. Именно в центре страны, в Москве и Петрограде, были сконцентрированы сохранившиеся от старой России военно-учебные заведения, главные военные библиотеки и архивы, существовала развитая полиграфическая база для издания научных трудов.

В Москве в 1918–1920 гг. издавался военно-научный журнал «Военное дело», на страницах которого печатались статьи как по актуальным событиям Гражданской войны, так и на военно-теоретические и военно-исторические темы, обобщался опыт Первой мировой, предоставлялась возможность для ведения острых дискуссий. Выпуск журнала и развитие военной мысли в РККА активно поддерживал председатель РВСР Л.Д. Троцкий. Журнал пользовался популярностью в среде военной интеллигенции и среди партийных военных работников. Дискуссии в журнале порой отличались немалой остротой. Показательно, что беспартийные военспецы на страницах журнала могли свободно полемизировать с большевистскими лидерами. Например, известный военный ученый бывший генерал А.А. Свечин в подзаголовке своей статьи «Милиция как идеал» указал: «Критика тезисов Л. Троцкого»[255]. Никаких негативных последствий для Свечина такая публикация не имела. Правда, Троцкий опубликовал в журнале свой ироничный ответ «Программа милиции и ее академический критик»[256]. Трудно представить, чтобы офицер в Российской империи мог спорить в таком ключе с военным министром и не поплатился бы карьерой. В этом отношении первые годы большевистской власти представляли куда боUльшую свободу для творчества. В Советской России издавались и другие военные журналы, в том числе ориентированные на менее взыскательную и подготовленную аудиторию – строевых командиров и рядовых красноармейцев.

Целая плеяда военных специалистов трудилась в комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 гг. при Всероссийском главном штабе. Одним из важных центров военно-научной мысли постепенно стала академия Генерального штаба РККА, в которой преподавали многие видные военные ученые. Академия также осуществляла свою издательскую деятельность.

Следует подробнее остановиться на вопросе нелояльности военспецов. Талантливые и популярные у красноармейской массы военачальники, обладавшие лидерскими качествами и харизмой вождей, вызывали обеспокоенность большевистского руководства, опасавшегося развития событий по бонапартистскому сценарию, когда на гребне революционной волны могла родиться военная диктатура. По этим причинам популярных военных руководителей старались устранять. В этом отношении показательна расправа большевиков с возглавившим 2-ю Конную армию бывшим войсковым старшиной Ф.К. Мироновым, арестованным по ложному обвинению и расстрелянным в тюрьме в 1921 г.[257]

«Никто не может быть опаснее офицера, с которого сорвали погоны», – говорил коммунист Карл Радек[258]. Опыт российской Гражданской войны подтвердил правоту этих слов. Многие офицеры, претерпев в 1917–1918 гг. невиданные прежде унижения, мечтали о реванше. Соответственно, в Красной армии не могли не возникнуть разнообразные подпольные антибольшевистские организации. В начале Гражданской войны такие организации были распространены едва ли не по всей территории Советской России. Современник отмечал, что «в январе 1918 года в России существовало множество контрреволюционных организаций, возглавляемых гражданскими и в основном военными лицами. По крайней мере десять офицеров из моего бывшего полка, живших в Москве, состояли в этих тайных организациях… Несмотря на всю конспирацию, большинство подобных организаций действовали крайне непрофессионально. Кроме того, в их рядах были предатели и шпионы… во всех этих тайных организациях витал дух романтики. Они могли существовать лишь до той поры, пока у большевиков не была налажена служба тайной разведки»[259].

Вместе с тем на целом ряде ответственных постов в Красной армии оказались агенты белых. Крупным белым агентом являлся начальник штаба Северо-Кавказского военного округа, а позднее помощник командующего Южным фронтом бывший генерал-майор А.Л. Носович, осенью 1918 г. бежавший к донским казакам[260].

Значительную помощь Добровольческой армии оказал начальник управления по командному составу Всероссийского главного штаба (июнь – сентябрь 1918 г.) бывший генерал-лейтенант А.П. Архангельский[261]. На белых работал и начальник оперативного управления Всероссийского главного штаба бывший генерал-майор С.А. Кузнецов. Еще одним видным белым подпольщиком был бывший генерал-лейтенант Н.Н. Стогов[262]. 8 мая 1918 г. он стал первым начальником Всероссийского главного штаба – одного из высших органов управления зарождавшейся Красной армии. Серьезной фигурой в антибольшевистском подполье был начальник военно-статистического отдела и разведывательной части Всероссийского главного штаба и член комиссии по организации разведывательного и контрразведывательного дела бывший полковник А.В. Станиславский. Через него руководство разведкой и контрразведкой в Советской России, хоть и не в полном объеме, некоторое время находилось в руках противников большевиков. В сентябре 1918 г. Станиславский бежал на Украину.

В период боев за Петроград осенью 1919 г. был разоблачен еще один белый агент – начальник штаба 7-й армии бывший полковник В.Я. Люндеквист. Первоначально его работа в пользу белых заключалась в передаче сведений о состоянии РККА. В сентябре 1919 г. он переправил в штаб Юденича план взаимодействия участников петроградского антибольшевистского подполья с наступающей Северо-Западной армией. Однако решения о вооруженном выступлении в Петрограде при максимальном продвижении армии генерала Н.Н. Юденича к «колыбели революции» 20–21 октября 1919 г. он так и не принял. Уже в ноябре 1919 г. Люндеквист был арестован, а в январе 1920 г. расстрелян[263].

Белые подпольщики активно действовали в штабе 2-й советской Украинской армии, которой командовал бывший штабс-капитан А.Е. Скачко. При содействии начальника штаба группы войск сумского направления бывшего подполковника А.И. Парва белые летом 1919 г. взяли Полтаву, а управление войсками Сумской группы красных оказалось доведено до того, что большевикам пришлось оставить город Сумы. Затем Парв уехал в командировку в Киев и скрывался до прихода белых. Другой белый подпольщик, бывший подполковник Н.Ф. Соколовский, дослужился у красных до поста помощника начальника отдела обороны организационного управления штаба Наркомата по военным делам Украинской ССР[264]. Разумеется, это лишь отдельные, наиболее известные подпольщики в рядах военспецов. Но даже крупные успехи белых агентов не смогли переломить ход Гражданской войны в пользу антибольшевистских сил. Одиночки не могли перебороть систему планомерно создававшейся Красной армии.

По всей видимости, наиболее крупной подпольной организацией был «Национальный центр». Один из руководящих работников ВЧК В.Р. Менжинский отмечал по итогам ее раскрытия, что «связи организации в военном ведомстве были громадны, белогвардейцы фактически распоряжались Главным управлением [военно-]учебных заведений, Главным военным инженерным управлением, Центральным управлением военных сообщений и штабом железнодорожных войск (обороны). Очень сильные связи у них были во Всероглавштабе, в Московском окружном штабе, Главном артиллерийском управлении, в Военно-законодательном совете и др.»[265]. Впрочем, подобную оценку следует считать преувеличенной, поскольку изъятые при разгроме подполья документы свидетельствовали об отсутствии у подпольщиков выходов на крупных штабных работников, а добытые материалы в большинстве своем были запоздалыми, малоценными или неточными[266]. Не способствовало успехам и поразительное непонимание руководителями подполья сущности большевизма. Так, генерал Стогов в своих рассуждениях о красных не шел дальше того, что они были представителями мирового еврейского заговора[267].

Как уже отмечалось, массовый характер имело и дезертирство военспецов. По всей видимости, счет бежавших из РККА шел на тысячи. В итоге борьба с персональным предательством была обозначена на первом съезде Особых отделов в декабре 1919 г. как наиболее приоритетное направление деятельности этих органов[268]. Разумеется, не все офицеры желали вести двойную игру. Так, авторитетный генерал П.А. Лечицкий на предложение товарищей вступить в РККА, привлечь офицерские массы и затем этим воспользоваться в антибольшевистских целях бросил фразу: «Нам не по пути»[269].

Как и в Белом движении, в белом подполье тоже не было единства, а белое командование скептически оценивало работу подпольщиков. Генерал А.И. Деникин отметил впоследствии, что «лично решительно отвергал допустимость службы у большевиков, хотя бы и по патриотическим побуждениям. Не говоря уже о моральной стороне вопроса, этот шаг представлялся мне совершенно нецелесообразным. От своих единомышленников, занимавших видные посты в стане большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву и окупить приносимый самим фактом их советской службы вред… Работа эта проявлялась в разрозненных вспышках, восстаниях, покушениях, в переходе на сторону “белых армий” и т. д. Свидетельствуя о высоком самоотвержении участников, эти факты имели тем не менее эпизодический характер, мало отражаясь на общем ходе событий»[270].

Измены не поколебали и позицию Троцкого в отношении военспецов. Он отмечал: «У нас ссылаются нередко на измены и перебеги лиц командного состава в неприятельский лагерь. Таких перебегов было немало, главным образом со стороны офицеров, занимавших менее видные посты. Но у нас редко говорят о том, сколько загублено целых полков из-за боевой неподготовленности командного состава, из-за того, что командир полка не сумел наладить связь, не выставил заставы или полевого караула, не понял приказа или не разобрался по карте. И если спросить, что до сих пор причинило нам больше вреда: измена бывших кадровых офицеров или неподготовленность многих новых командиров, то я лично затруднился бы дать на это ответ»[271].

Способом ухода военспецов от действительности стало пьянство, позволявшее на время забыть о комиссарах и чекистах, отвлечься от воспоминаний об утраченной прежней жизни. Длительные запои целых штабов не были редкостью. Широкую огласку приобрел инцидент с двухнедельным пьянством командующего 14-й советской армией И.П. Уборевича и члена РВС Г.К. Орджоникидзе в 1920 г., когда приводить в чувство незадачливых военных работников пришлось самому В.И. Ленину[272]. О пьянстве главкома И.И. Вацетиса вспоминал его товарищ по службе бывший генерал А.Л. Носович, бежавший из Красной армии осенью 1918 г.: «В первый же день Вацетис пригласил меня обедать в штаб. Надо сказать, что встретил он меня обращением на “ты”, и вместо доклада мы дружески болтали. Во время закуски и обеда я был все время в центре его внимания. “Ну, брат, теперь выпьем… А что же теперь нам, военным, осталось, как не женщины, выпить, хорошо поесть и воевать…”»[273]

Пьянствовали и работники штаба 1-й Конной армии, причем дело зашло настолько далеко, что начальника штаба армии бывшего капитана В.А. Погребова 1 января 1920 г. командарм С.М. Буденный отрешил от должности. Военспец был предан суду Реввоентрибунала республики. Погребов обвинялся «в появлении в нетрезвом виде на службе, в систематическом пьянстве, в небрежном отношении к своим обязанностям и в том, что, будучи наштармом[274], он, не обхватив обстановку боевых действий фронта и обязанный наблюсти за передвижением штаба, не только не разработал плана перевозки штарма[275], но и не учел необходимого количества паровозов, вследствие чего не только штарм оказался оторванным от отдела снабжения, но и фронт»[276]. Неоднократно в пьяном виде Погребов пускал в ход кулаки. По словам члена РВС 1-й Конной армии Е.А. Щаденко, «Погребов часто напивался пьяным, буйствовал на глазах красноармейцев, “вводил режим мордобойства” и подчиненных ему лиц “приучал пьянствовать вместе с собою”… беспробудное пьянство начальника штаба вместе со своими подчиненными вредно отражалось на работе всего штаба;

приказы, в том числе и оперативные, систематически задерживались, и связь “всегда отсутствовала”. По отношению к военкомам Погребов, по словам т. Щаденко, “был грубо циничен и не стеснялся не только обрывать их в пьяном виде, но часто выбрасывать из квартир и бить”»[277]. В итоге Погребова лишили свободы на три месяца с последующей отправкой в штрафную часть на полгода и лишением права занимать командные и административно-хозяйственные посты по 1 января 1922 г.[278] Впрочем, уже 1 мая его амнистировали с лишением свободы на год условно.

Получили распространение и наркотики. Так, командующий 2-й советской армией В.И. Шорин, а также некоторые работники штаба армии в 1919 г. посещали проституток и кокаинисток Н.С. Соловьеву и Е.И. Сурконт, у которых также бывали агенты белых. Отрицательное влияние этих увлечений армейского руководства на штабную работу было ощутимым – Шорин и член РВС В.И. Соловьев стали реже появляться на службе, вызывающе себя вели, компрометировали советскую власть, бывая со своими спутницами в общественных местах, а Соловьев даже попытался из-за женщины покончить с собой и получил ранение. По данным следствия, Сурконт угощала кокаином и легендарного начальника 28-й стрелковой дивизии В.М. Азина, из-за чего «до того времени цветущий и здоровый человек… стал совершенно больным»[279]. Ранее Сурконт якобы сожительствовала с главнокомандующим Восточным фронтом М.А. Муравьевым.

Ради пользы дела большевики готовы были мириться даже с отдельными способными военспецами, замешанными в коррупционных делах. Таким незаменимым человеком, к примеру, являлся бывший штабс-капитан начальник Центрального управления военных сообщений РККА М.М. Аржанов, который успешно обеспечивал работу военных перевозок в Гражданскую войну. В то же время Аржанов допускал в работе значительные имущественные злоупотребления своим служебным положением[280]. Апофеозом прагматического отношения к военспецам стало освобождение некоторых из них из-под ареста на время следствия и использование подследственных на службе в РККА. Например, таким подследственным, остававшимся на действительной службе, был крупный специалист по организации тыла, бывший генерал М.М. Загю[281]. О своем участии в оперативной работе в период ареста в 1919 г. рассказывал бывший главком И.И. Вацетис[282]. Впрочем, подобный подход был сопряжен с большим риском в отношении возможных измен и диверсий репрессированных.

Представление о характере службы бывших офицеров в Красной армии в разгар Гражданской войны дает официальная диаграмма распределения убыли летчиков из красного военно-воздушного флота в 1918–1919 гг. Всего из рядов советской авиации за это время выбыли 554 летчика. Из них 56 разбились насмерть, 59 пропали без вести, 92 получили ушибы и увечья, 18 умерли от ран, 15 были уволены по болезни, 63 дезертировали, 43 попали в плен, 92 арестованы, 39 перебежали и перелетели к противнику, 9 расстреляны, 68 выбыли по разным причинам[283]. Суммарно дезертировали, перебежали и перелетели к противнику 102 человека. Если суммировать с пленными, то 26,2 % по тем или иным причинам оказались в лагере противника или сбежали от большевиков, 13,4 % погибли или умерли от ран, 19,3 % оставили службу из-за ранений и болезней, 16,6 % были арестованы, 1,6 % были расстреляны. К началу 1920 г. в строю оставалось только 378 летчиков[284]. Таким образом, до 44,4 % потерь были связаны с пленом, дезертирством и репрессиями. Как уже отмечалось, дезертировать летчикам было сравнительно легко.

30 мая 1920 г. в центральных советских газетах было опубликовано воззвание бывшего генерала А.А. Брусилова и ряда других старых генералов «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились» с призывом сплотиться в борьбе с внешним врагом, забыть старые обиды и вступать в Красную армию для защиты России от наступления поляков. Там были пронзительные слова: «В этот критический, исторический момент нашей народной жизни мы, Ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к Вашим чувствам любви и преданности к Родине и взываем к Вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их Вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную армию на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской рабоче-крестьянской России Вас ни назначило»[285].

Воззвание произвело фурор в стране и за ее пределами. Его читали, обсуждали, хвалили и проклинали, а кто-то не мог сдержать слез[286] – ведь более двух лет офицеры в Советской России находились на положении изгоев. Документ сыграл немаловажную роль в привлечении еще колебавшихся офицеров в Красную армию. Тем более что 2 июня было подписано, а на следующий день опубликовано сообщение СНК об амнистии тех бывших офицеров, кто поможет скорейшей ликвидации белых и победе Советской России[287]. Однако это был лишь способ патриотического заигрывания с офицерством. Многие белые офицеры, поверившие этому воззванию и сдавшиеся большевикам, оказались репрессированы.

О настроениях офицерства в то время красноречиво свидетельствует высказывание одного из военспецов после разгрома Деникина в кругу бывших офицеров, в том числе недавних белогвардейцев: «Нет, не деникинцы соберут русскую землю… мы соберем… Увидите, скоро пойдем за Грузией и Арменией»[288]. Эти прогнозы вскоре сбылись.

Такие настроения ярко выразил великий князь Александр Михайлович Романов: «Когда ранней весной 1920-го я увидел заголовки французских газет, возвещавшие о триумфальном шествии Пилсудского по пшеничным полям Малороссии, что-то внутри меня не выдержало, и я забыл про то, что и года не прошло со дня расстрела моих братьев. Я только и думал: “Поляки вот-вот возьмут Киев! Извечные враги России вот-вот отрежут империю от ее западных рубежей!” Я не осмелился выражаться открыто, но, слушая вздорную болтовню беженцев и глядя в их лица, я всей душою желал Красной армии победы… Мне было ясно тогда, неспокойным летом двадцатого года, как ясно и сейчас, в спокойном тридцать третьем, что для достижения решающей победы над поляками Советское правительство сделало все, что обязано было бы сделать любое истинно народное правительство. Какой бы ни казалось иронией, что единство государства Российского приходится защищать участникам III Интернационала, фактом остается то, что с того самого дня Советы вынуждены проводить чисто национальную политику, которая есть не что иное, как многовековая политика, начатая Иваном Грозным, оформленная Петром Великим и достигшая вершины при Николае I: защищать рубежи государства любой ценой и шаг за шагом пробиваться к естественным границам на западе! Сейчас я уверен, что еще мои сыновья увидят тот день, когда придет конец не только нелепой независимости прибалтийских республик, но и Бессарабия с Польшей будут Россией отвоеваны, а картографам придется немало потрудиться над перечерчиванием границ на Дальнем Востоке»[289]. Пророчество великого князя сбылось раньше, чем он предполагал.

Похоже свидетельство белого офицера, захваченного красными в августе 1920 г.: «Наполовину серьезно, наполовину шутя говорили в армии во время ожидания посадки на корабли в Новороссийске, что мы поменялись с красными ролями и что они дерутся за “Единую Неделимую”, а мы, признающие всякие государственные новообразования, только вредим новым “Иванам Калитам”… Все это слышанное подкреплялось воззванием Брусилова, обращенным к нам»[290].

Схожие суждения высказал и видный советский военачальник бывший капитан Б.К. Колчигин, ставший в 1944 г. генерал-лейтенантом Красной армии. В Гражданскую войну наряду с орденом Красного Знамени Колчигин носил и ленточку лейб-гвардии Литовского полка. В 1920 г. он изложил свои взгляды врачу Л.А. Зильберу: «Знаете, доктор… я не политик, и я ничего в политике не понимаю, но я русский человек, и, конечно, мне очень дороги интересы моей страны. Большевики – они же собиратели земли Русской, продолжатели великого дела Ивана Калиты. Ну что было бы с нашей страной без большевиков? Англичане оттяпали бы Кавказ, японцы – Приморье. Вряд ли сохранились бы в неприкосновенности западные границы. Обкорнали бы нашу матушку Русь. А большевики-то всю нашу землю собирают. Вот поэтому я и с большевиками. А с политикой как-нибудь дальше разберемся»[291]. Зильбер прокомментировал эти слова своими впечатлениями: «Он говорил очень искренне и убежденно, и я нисколько не сомневался, что именно эти мотивы побуждали его так энергично сражаться в рядах Красной армии»[292]. Далее беседа зашла об униформе Красной армии и о знаменитых шлемах красноармейцев и «разговорах» на шинелях, которые ассоциировались у Колчигина с одеянием средневековых русских ратей. Будущий советский генерал заключал, что РКП(б) является «политической партией русского народа»[293].

К концу Гражданской войны комсостав Красной армии пополнился бывшими офицерами из белых и национальных армий, которые также были умело использованы в своих интересах советским руководством. К 1 января 1921 г. таких было около 12 тысяч человек, или 5,53 % комсостава РККА[294]. В 1921 г. на учет было принято еще 2390 бывших белых офицеров. Среди этой категории военспецов оказались будущие Маршалы Советского Союза И.Х. Баграмян (бывший прапорщик) и Л.А. Говоров (бывший подпоручик).

После пленения такие офицеры ставились на особый учет (местный и центральный – в штабах округов и армий и во Всероссийском главном штабе соответственно), в обязательном порядке подвергались обработке на специальных ускоренных курсах политической подготовки (каждые курсы на 1000 человек) и призывались в армию, причем во избежание проблем служить должны были не на том фронте, где попали в плен. Например, перебежчики из Северо-Западной армии генерала Н.Н. Юденича в декабре 1919 г. отправлялись служить на Восточный фронт[295]. Особый учет бывших белых офицеров вводился приказом РВСР № 1728/326 от 4 сентября 1920 г. Такой учет являлся формой контроля бывших белых офицеров.

Вот что вспоминал ветеран Отдельной Оренбургской армии полковник Н.Н. Лесевицкий, позднее попавший в РККА: «Отношение было чисто братское… Я да и все мы должны были быть и были поражены и изумлены власть[ю] зверей и насильников, какими мы представляли себе большевиков, людей, которые наслаждаются видом крови и залили ею Россию; мы встретили великодушного противника, сразу забывшего все наши вины и давшего почти каждому из нас возможность работать. Арестованы и препровождены в центр были очень немногие из нас, и то исключительно люди, так или иначе причастные к контрразведке…»[296]

Продуманностью отличались и другие вопросы в отношении пленных. Например, общее число бывших белых офицеров в одной части не должно было превышать 15 % наличного комсостава. Запрещалось назначать офицеров на службу в ту местность, где произошло пленение или добровольная сдача, предписывалось также избегать назначений по месту рождения или постоянного жительства[297]. Особо отмечалось, что недопустимо отступать от этого принципа в отношении казаков. В течение первого года службы бывшие белые офицеры не имели права пользоваться отпуском, но в остальном обладали теми же правами, что и прочие командиры. По истечении года службы, если не происходило каких-либо эксцессов, они снимались с особого учета и далее уже могли продолжать служить на общих основаниях.

Перешедшие к красным бывшие белые офицеры порой недоумевали по поводу того, почему продолжают воевать с красными их прежние сослуживцы. Примечателен монолог на эту тему бывшего деникинского офицера, ставшего военспецом, адресованный пленному врангелевскому офицеру: «Одного не понимаю… чего вы деретесь? Вас постоянно бросают на произвол судьбы начальники, когда плохо, а сами эвакуируются… То же самое было со мною под Одессой, когда я служил у Деникина… Попал к красным… И я на офицерском положении. Это не то, что быть рядовым, как вы служили у себя в белой армии. Есть вестовые, отдельная столовая, дисциплина в армии строгая… Чего же вам более? Впрочем, сами увидите, когда будете служить. В расстрелы не верьте, это было когда-то»[298].

Показательны и отдельные судьбы. Например, в январе 1920 г. под Красноярском в плен попал колчаковский генерал А.Я. Крузе. В 1918 г., будучи слушателем Военной академии, он некоторое время формально состоял в Красной армии, а затем вместе с академией перешел на сторону белых. У белых выслужился из капитанов в генерал-майоры. После пленения красными на 1921 г. он уже числился штатным преподавателем Полтавских пехотных курсов РККА[299]. В его личном деле говорилось, что в годы Гражданской войны Крузе служил в РККА, причем с июля 1918 г. О белогвардейском прошлом нет ни слова[300]. В РККА Крузе находился в основном на преподавательской работе. В 1941 г. окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе. С февраля 1943 г. исполнял должность начальника штаба Сталинградской группы войск. Командовал 93-й стрелковой дивизией, освободившей Миргород. С ноября 1944 г. Крузе командовал 24-м гвардейским стрелковым корпусом, участвовавшим в освобождении Братиславы. Был награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Суворова 2-й степени, Кутузова 2-й степени, Богдана Хмельницкого 2-й степени, Отечественной войны 1-й степени. В 1949 г. Крузе, спустя тридцать лет после производства в генерал-майоры, получил чин генерал-лейтенанта. В феврале 1958 г. вышел в отставку, а через девять лет умер в Ленинграде. Редкая и более чем счастливая судьба для того времени.

Очевидна личная заинтересованность бывших белых офицеров, ставших военспецами, в демонстрации своей лояльности советской власти и добросовестной службе. Тем более что они могли наблюдать и иные варианты развития событий – аресты и расстрелы их товарищей. Однако в советском руководстве сохранялось предубеждение против бывших офицеров в принципе, не говоря о бывших врагах. Поэтому от белогвардейцев старались избавляться. В результате увольнений в Красной армии было оставлено только 1975 бывших белых офицеров, что составило 2,3 % командного состава. Из этого количества 33,3 % не подлежали увольнению, так как являлись высококвалифицированными специалистами. В белом лагере подобное внимательное отношение к пленным военспецам и их активное и массовое использование на ответственных постах было невозможно. Бывшие белые офицеры были источником постоянного беспокойства советских органов госбезопасности. Для контроля над ними проводились неоднократные регистрации, неучастие в которых было уголовно наказуемо. В 1924–1927 гг. было проведено снятие бывших белых офицеров с особого учета, фактически ставшее новой перерегистрацией.

Тревожным сигналом для военспецов, даже не служивших у белых, стал приказ Реввоенсовета республики № 2112 от 25 сентября 1921 г., подписанный Э.М. Склянским: «В Красной армии в отличие от армий капиталистических государств не может быть классового различия между командным составом и рабоче-крестьянской красноармейской массой, и поэтому наиболее ценными являются те лица командного и административного состава, которые самим происхождением своим не отличаются от нее; из числа же вышедших из буржуазных классов могут быть оставляемы на командных и административных должностях только те, кто долгой службой, особенно на боевых фронтах, доказали свою преданность рабоче-крестьянской власти»[301]. Фактически декларировался курс на вычищение ставших не столь нужными после завершения широкомасштабной Гражданской войны «бывших» из армии.

По данным отчета Наркомата по военным и морским делам за 1921 г., образовательный уровень командного состава Красной армии был следующим (табл. 1).

Таблица 1

Образовательный уровень комсостава РККА на 1921 г. (в %)[302]

К 1921 г. 41,5 % комсостава не были подготовлены для занятия командных должностей, не имели военного образования или же обладали квалификацией в объеме учебной команды. Такова была цена создания массовой армии.

Если исходить из данных, которыми пользовались составители отчета (в частности, в документе отмечено, что бывших генштабистов в РККА служило 407), хотя они противоречивы, можно попытаться перевести проценты в абсолютные цифры. Получается, что к этому времени в РККА должны были служить около 5,4 тысячи бывших кадровых офицеров и около 36,3 тысячи бывших офицеров военного времени. Итого 41,7 тысячи бывших офицеров.

Коммунистов в высшем комсоставе в 1921 г. было 41,1 %. Всего в 1920 г. партийного комсостава насчитывалось лишь 10,5 %. Интересно, что никто из военспецов, занимавших высшие посты в РККА того времени, не был партийным. Беспартийными были и М.Д. Бонч-Бруевич, и главкомы И.И. Вацетис и С.С. Каменев (вступил в партию только в 1930 г.), и начальники Полевого штаба РВСР Н.И. Раттэль, П.П. Лебедев и Ф.В. Костяев, и многие другие, усилиями которых была достигнута победа красных в Гражданской войне. В то время членство в партии еще не воспринималось как необходимость для продвижения по службе или укрепления своего положения.

К началу 1922 г. комсостав РККА сократился более чем вдвое. Данные о командном и административном составе РККА за 1922 г. следующие (табл. 2).

Таблица 2

Командный и административный состав РККА в 1922 г.[303]

Согласно таблице 2, комсостав Красной армии был очень молодым – 93,4 % командно-административного состава РККА в 1922 г. находилось в возрасте 18–32 лет, в том числе около 57 % в возрасте 23–27 лет. По данным отчета Наркомата по военным и морским делам, в 1922 г. в РККА числилось: 4710 кадровых офицеров, получивших образование до 14 июля 1914 г., 16 592 офицера военного времени, 39 896 командиров без военной подготовки, 220 выпускников военных академий[304], 2372 выпускника высших школ, 12 752 выпускника школ и курсов комсостава[305]. Из этих данных следует, что в конце Гражданской войны военных специалистов оставалось не более 23 % комсостава (по другим данным – 27,7 %)[306].

Доля бывших офицеров в командном составе РККА постепенно снижалась. Если в 1918 г. они представляли 75 % комсостава, то в 1919 г. – уже 53 %, в 1920 г. – 42 % и в конце 1921 г. – 34 %. У этого процесса были объективные (рост численности комсостава вследствие подготовки новых кадров красных командиров, преклонный возраст некоторых военспецов) и субъективные причины (вычищение из командно-начальствующего состава «классово чуждых» элементов и репрессии). Некоторые бывшие офицеры в 1920-х гг. легально и нелегально уехали из Советской России за рубеж.

Сокращение происходило в том числе вследствие давления на военно-политическое руководство СССР со стороны красных командиров, стремившихся занять руководящие посты и вытеснить «бывших». В феврале 1923 г. слушатель Военной академии РККА, латышский стрелок и кавалер ордена Красного Знамени бывший прапорщик В.Р. Розе обратился к К.Е. Ворошилову: «Я глубоко убежден, что политика нашей партии по отношению Кр[асной] армии совершенно устарела[307]. Если политика “ставка на старого командира” (от капитанов до генералов включительно) будет продолжаться, то считаю, что мы будем иметь армию за “единую” и “неделимую”, а не за советскую власть. Далее, я глубоко убежден, что до тех пор, пока во главе армии не будут свои люди (я понимаю, начиная с главкома), до тех пор разложение будет продолжаться.

Считаю для оздоровления и создания крепкой, боевой Красной армии необходимым:

1) Взять резкую политику в пользу красного ком[андного] состава…

Далее: Требуется создать крепко спаянную, резко выраженную организацию классового ком[андного] состава – это будет тот остов, который поведет в бой те крестьянские массы, для которых будут непонятны цели международной, партийной политики. Они не пойдут[308], а их нужно будет вести[309] в бой.

Если [к] этому времени не будет своей организации ком[андного] состава, то, имея в виду, что в армию в случае мобилизации вольются 15–20 тысяч белого ком[андного] состава, то считаю, что наше дело будет весьма плохо.

Кончаю и уверен, тов. Ворошилов, что Вы примете резко нашу сторону и поведете борьбу за лозунг “Равнение на красн[ый] ком[андный] состав сверху[310] донизу”… Толчок активным действиям по этому вопросу я лично получил на совещ[ании] воен[ных] делегатов после заявления Антонова-Овсеенко, что почти половина ком[андного] состава в армии против сов[етской] власти»[311]. На эту записку Ворошилов наложил резолюцию о необходимости посоветоваться с И.В. Сталиным.

Непростые взаимоотношения двух групп комсостава вылились в коллективное письмо 14 командиров РККА в ЦК партии от 10 февраля 1924 г. Этот документ также встретил энергичную поддержку у Сталина, распорядившегося его растиражировать. Среди прочего командиры писали: «Все заслуженные, выхоленные выходцы из буржуазного и аристократического мира, бывшие идейные руководители царской армии – генералы остались на своих местах, а иногда даже с повышением. Контрреволюционеры и идейные руководители белогвардейщины, вешавшие и расстреливавшие сотнями и тысячами пролетариат и коммунистов в период Гражданской войны, опираясь на поддержку своих старых товарищей по царской академии или родственные связи со спецами, засевшими в наших главках или управлениях, свили себе прочное, хорошо забронированное осиное гнездо в самом сердце Красной армии, ее центрально-организационных и учебных аппаратах»[312].

Против военспецов был направлен и доклад бюро ячеек Военной академии РККА от 18 февраля 1924 г., вполне естественно встретивший поддержку у Сталина. Не исключено, что все эти коллективные обращения были инспирированы сторонниками Сталина. В докладе с тревогой говорилось, что «количество бывших офицеров Генерального штаба по сравнению с количеством их в армии во время Гражданской войны значительно увеличилось»[313]. Авторы доклада выражали обеспокоенность сплоченностью спецов и доминированием в военно-учебных заведениях их взглядов (например, о национальных, а не классовых войнах), отравляющих классовое сознание слушателей. Иронически отмечалось, что красные генштабисты до сих пор не получили «санкции спеца на руководство вооруженной силы»[314].

Из Ленинградского военного округа в марте 1924 г. в адрес ЦК пришел коллективный ответ на «письмо четырнадцати», в котором, между прочим, было сказано о недостаточности работников Генштаба в рядах РККА и о том, что еще не настал тот момент, когда в деле строительства Красной армии можно было бы отказаться от помощи военных специалистов («придет время, когда их нужно будет выбросить»[315], – лексика, вполне характеризовавшая отношение к военспецам), в первую очередь в связи с недостаточным уровнем подготовки так называемого пролетарского комсостава. Ленинградцы прямо заявили, что «в период Гражданской войны мы руководили операциями далеко не в соответствии со строгими требованиями стратегии и тактикой… далеко не всегда успех в боях относился на счет наших познаний»[316]. Видимо, речь шла и о том, что многие победы были прежде всего заслугой военспецов. В отношении их идеологического влияния авторы отклика полагали, что бояться этого не нужно, а необходимо устранить такое влияние, сведя работу военных специалистов к узкопрофессиональным вопросам.

В 1924 г. была осуществлена масштабная «чистка» комсостава, в результате которой из РККА были уволены до 8000 человек[317]. Разумеется, среди них было немало «бывших». После этих преобразований РККА перешла к практике единоначалия, поскольку считалось, что командный состав уже не нуждается в контроле комиссаров.

На 1 февраля 1927 г. среди 45 347 человек комсостава РККА оставалось 9005 бывших офицеров, в том числе 503 выпускника академий старой России, 2006 выпускников военных училищ мирного времени и 6496 бывших офицеров военного времени. 2563 бывших офицера прошли подготовку и переподготовку в рядах РККА, окончив академии, различные школы и курсы. В административном составе «бывших» насчитывалось 1028 из 8974 человек, а в политическом составе – лишь 85 из 11 489 человек (столь низкий показатель, вероятно, обусловлен тем, что в данном случае в расчет принимались только кадровые офицеры)[318]. Интересно, что на 1927 г. уже 39,6 % командного состава РККА не участвовали в Гражданской войне[319].

На 1 января 1929 г. бывшие офицеры составляли 5,3 % среднего (в том числе 1,4 % кадровых офицеров), 48,2 % старшего (в том числе 18,1 % кадровых) и 73,7 % высшего (в том числе 55,2 % кадровых) командного состава РККА[320]. Большинство «бывших» составляли офицеры военного времени. Численность командиров, получивших военное образование только в старой армии, в сравнении с 1923 г. сократилась с 52,2 до 8,8 %[321]. Многие бывшие офицеры прошли подготовку и переподготовку в военных школах РККА. При этом «бывшие» в массе сохраняли традиционную аполитичность, о чем свидетельствовал сравнительно невысокий процент членов и кандидатов в члены партии в их среде.

По данным на 10 февраля 1931 г., в сухопутных и военно-воздушных силах, а также в центральном аппарате было 6328 бывших офицеров, в том числе 1055 кадровых и 122 бывших белогвардейца или 12,5 % начальствующего состава[322]. Процент военспецов в высшем командном составе был существенно выше, доходя до 67,6 в сухопутных войсках[323]. В секретном издании Главного управления РККА «Характеристика личного состава РККА» с удовлетворением отмечалось, что «на данном этапе этот контингент начальствующего состава представляет собой ценную, испытанную как в боях, так и в трудностях мирного строительства часть всей РККА и Флота. Очищенный в период 1921–1924 гг. от случайно попавшего в ряды РККА и, зачастую, чуждого ей элемента, переподготовленный в вузах Красной армии, “бывший офицер” занимает на фронте мирного строительства полноправное положение руководителя и воспитателя красноармейских масс»[324]. Впрочем, ценность «бывших» не спасла их от чисток и репрессий.

Советские органы госбезопасности обладали исчерпывающей информацией о положении и взаимоотношениях бывших офицеров в СССР. В их среду активно внедрялась секретная агентура из таких же военспецов. Органами госбезопасности для служебного пользования издавались книги учета бывших белых офицеров (к примеру, лишь одна такая книга, подготовленная в 1931 г. ГПУ УССР, содержала сведения на 21 тысячу офицеров и военных чиновников)[325]. Как и до революции, офицеры в СССР оказались связаны круговой порукой. Если до 1917 г. она проявлялась в корпоративном духе офицеров, в их многовековых традициях и принципах, то теперь такая порука была им навязана извне, органами госбезопасности и режимом, и сводилась к необходимости доносить обо всем подозрительном. Фактически органы ОГПУ – НКВД переложили немалую часть своей работы на тех, кого сами должны были контролировать.

Положение бывших офицеров в Советской России и СССР оставалось крайне сложным. Те, кто не служил в РККА, как лица непролетарского происхождения подвергались поражению в правах и преследованиям – изгонялись с работы или из учебных заведений. Не все смогли найти себя в новых условиях. Многие опускались и спивались. Однако некоторые сумели проявить таланты и приобрести известность. Среди них, к примеру, бывшие офицеры военного времени, ставшие писателями: В.В. Бианки, Б.В. Житков, М.М. Зощенко, В.П. Катаев[326].

Массовые репрессии 1930-х гг. (дело «Весна» 1930–1931 гг. и Большой террор второй половины 1930-х гг.) нанесли тяжелый удар по бывшим офицерам, немалая часть которых была уволена из армии, необоснованно арестована и расстреляна. Жертвами репрессий стали многие из тех, кто внес наиболее весомый вклад в создание Красной армии и в ее победу в Гражданской войне (И.И. Вацетис, А.И. Геккер, А.И. Егоров, А.И. Корк, Н.И. Раттэль, А.А. Свечин, М.Н. Тухачевский, И.П. Уборевич и многие другие).

После чисток в Красной армии оставались на службе более 2000 бывших офицеров. Те, кто продолжал служить в армии, приняли участие в Великой Отечественной войне, внеся свой посильный вклад в дело победы над нацизмом. Отметим, что среди Маршалов Победы бывшими офицерами являлись А.М. Василевский, Л.А. Говоров, Ф.И. Толбухин и Б.М. Шапошников.

Военные специалисты сыграли важнейшую роль в создании и укреплении Красной армии. Благодаря их деятельности Красная армия сохранила преемственность от старой русской армии. Наличие среди военспецов многих высокообразованных офицеров способствовало повышению интеллектуального уровня Красной армии. Несмотря на трудное существование в советских условиях, недоверие, репрессии, военспецы сумели передать свои знания и опыт следующим поколениям советских командиров, что в конечном итоге способствовало как победе в Великой Отечественной войне, так и превращению Советской армии в самую грозную вооруженную силу в мире в послевоенный период.

Глава 5

Офицеры в Белом движении На Юге России

Наиболее мощным антибольшевистским фронтом Гражданской войны стал фронт, постепенно возникший на Юге России. Именно здесь в начале 1919 г. в единую структуру соединились разнородные вооруженные формирования. Очевидно, что этот фронт привлек и наибольшее количество офицеров, стремившихся бороться с красными. Офицерство белых формирований Юга России было неоднородным и по своему социальному составу, и по политическим взглядам. Разумеется, были у этих людей и общие качества, и особенности.

В конце 1917 г. противники большевиков, жаждавшие активной борьбы, бежали с фронтов или из центра страны на Дон, где генерал М.В. Алексеев формировал Добровольческую армию. Наиболее мотивированное и сплоченное идейное ядро и руководство этой армии составили почти исключительно участники не удавшегося в августе 1917 г. выступления генерала Л.Г. Корнилова, арестованные в городе Быхов (рядом со Ставкой в Могилеве, где многие прежде служили) и бежавшие оттуда в ноябре на Юг.

Добровольческая армия, ставшая основой антибольшевистских формирований Юга России, была создана несколькими группами офицеров Генерального штаба, сложившимися еще до большевистского переворота. Основу армии составила организация генерала М.В. Алексеева. Второй организационной составляющей стала группа офицеров – участников выступления генерала Л.Г. Корнилова, позднее оказавшихся в заключении в Быхове и выпущенных оттуда по приказу генерала Н.Н. Духонина. Разными путями они пробрались из Быхова в Новочеркасск, где с ноября 1917 г. под прикрытием донской казачьей власти во главе с атаманом, генералом от кавалерии А.М. Калединым начали формировать новую армию. Каледин, Алексеев и Корнилов образовали своеобразный триумвират вождей, руководивших антибольшевистским движением на Юге России в конце 1917 – начале 1918 г. Расчет М.В. Алексеева на возможность возрождения страны с Дона и Кубани оказался верным, именно южнорусское Белое движение стало наиболее мощным из антибольшевистских фронтов.

Непосредственно во главе Добровольческой армии с самого ее основания стояли генералы М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов и А.И. Деникин. Все трое были выдающимися офицерами Генерального штаба, но каждый обладал своими особенностями. Так, Алексеев был крупнейшим стратегом и военным администратором России, но для многих офицеров являлся фигурой одиозной, ассоциировавшейся с вынужденным отречением от престола императора Николая II, произошедшим, по сути, благодаря позиции Алексеева. Не случайно на могиле Алексеева в Белграде во избежание осквернения ее монархистами долгое время было выбито только его имя «Михаил» без фамилии. Весьма характерен и развернутый отзыв Алексеева об императоре как о ничтожном, безвольном, неискреннем и глупом человеке[327]. С другой стороны, многие офицеры ехали на Дон именно из-за того, что там находился авторитетный Алексеев.

С прибытием 6 декабря 1917 г. в Новочеркасск генерала Л.Г. Корнилова организация вышла из подполья, был создан единый штаб Добровольческой армии. Объединение Алексеева, Корнилова и Каледина произошло под давлением со стороны московских общественных деятелей, обещавших поддержку лишь при условии совместной работы генералов[328].

Командование рассчитывало сформировать 6—10 пехотных дивизий[329], однако для этого не было ни сил, ни средств. Из-за невозможности доверять солдатам все младшие командные должности должны были замещать офицеры. В Ростове-на-Дону находилось до 15 тысяч офицеров, но лишь немногие из них поступили в Добровольческую армию, а провести мобилизацию малочисленные белые не имели сил и возможностей. До 50 % первых добровольцев составляли обер-офицеры. В Добровольческую армию пробирались офицеры с фронтов, из столиц, а также из крупных центров Юга. Заметную роль в этом играла благотворительная организация «Белый крест». Только из Москвы при помощи сестры милосердия М.А. Нестерович-Берг в конце 1917 – начале 1918 г. было переброшено на Дон 2627 офицеров[330]. Пополняли ряды армии и офицеры в составе уже сформировавшихся частей, например Корниловского ударного полка. Летом – осенью 1918 г. активно прибывали офицеры с Украины и из Новороссии.

Для упорядочения потока добровольцев летом 1918 г. возникла система центров Добровольческой армии (в Киеве, Одессе, Харькове, Симферополе, Тифлисе, Екатеринославе, Таганроге, на Тереке, в Тирасполе, Феодосии и Севастополе), которые направляли пополнения в армию в организованном порядке. Летом 1918 г. через центры было переброшено в армию, прежде всего через Харьков и Одессу, 3500 добровольцев, включая офицеров[331]. Уже осенью 1918 г. в связи с переизбытком офицеров центры получили следующие инструкции по их отбору: «1) Необходимо направлять в армию обер-офицеров и солдат; из штаб-офицеров отправлять лишь тех, кои согласятся первое время быть на должностях младших офицеров; отправляемые штаб– и обер-офицеры должны иметь не свыше 40 лет от роду (имеющих свыше 40 лет брать с особым разбором); генералов, кроме получивших именные приглашения, вовсе не отправлять. Штаб-офицеров Генерального штаба, если они не пожелают служить в строю (на должности помощника командира полка), также не направлять.

2) Офицеры Генерального штаба, служившие в украинской армии, лишаются раз навсегда мундира русского Генерального штаба; в случае прибытия таких офицеров в армию они могут поступать лишь на должности рядовых (сохраняя свои офицерские чины); то же относится и ко всем генералам (не только Генерального штаба), служившим в украинской армии после прихода немцев на Украину»[332].

Офицеры-добровольцы заключали четырехмесячные контракты, что представлялось крайне ненадежным способом удержать людей в армии. Тем более что Гражданская война затянулась, а красные с лета 1918 г. перешли к мобилизации бывших офицеров. В этой связи в ноябре 1918 г. началась мобилизация всех штаб– и обер-офицеров до 40 лет. В декабре были отменены и четырехмесячные контракты.

Позднее белыми предпринимались частичные мобилизации. Так, в январе 1919 г. такая мобилизация офицеров до 40 лет прошла в Крыму[333]. Однако тысячи офицеров уклонились от поступления в Добровольческую армию.

С самого начала в армейском руководстве стали возникать конфликты, сопровождавшие Белое движение на Юге России от начала и до конца. Так, быховцы попытались отстранить генерала Алексеева от руководства армией, считая его монархистом, тогда как сами были республиканцами. Сторонники Алексеева оценивали быховцев невысоко, так как провал дела Корнилова по причине плохой подготовки не давал «уверенности в строгом расчете всех действий генерала Корнилова и в его умении не поддаваться на авантюру»[334]. Между Корниловым и Алексеевым существовала и личная неприязнь. Тем более что Корнилов в 1917 г. угрожал арестовать Алексеева и даже арестовал его сына.

Существовали разногласия и внутри самих быховцев. 29 декабря 1917 г. генерал И.П. Романовский писал жене о Корнилове: «Не лучше и на верхах. Я писал тебе, что все время занимался дипломатией, все склеивал то, что расползалось. Раза два уже впечатление было: ну вот, наконец, склеил. Смотришь – и опять разъехалось. И сейчас, кажется, опять расползается. Давно у меня уже закрадывалось сомнение относительно нашего приятеля, не доминирует ли у него над всем честолюбие, и теперь я прихожу к убеждению, что это так… честолюбие такое, которое не хочет ни с чем считаться, не хочет считаться с тем, что раз он прогорел и растратил свое состояние, то теперь надо бросить замашки миллионера и некоторое время посвятить накоплению состояния и при этих условиях быть иногда скромным и, может быть, занимать не первое место. И ты понимаешь, что я начинаю терять спокойствие, когда вижу, что в вопросах, когда сталкиваются интересы Родины и личные, последние доминируют»[335]. Атмосфера была столь неблагоприятной, что в 1918 г. в командном составе Добровольческой армии некоторое время существовала мысль о необходимости самороспуска армии[336].

Генерал М.В. Алексеев, в отличие от Корнилова, не страдал неумеренным честолюбием. Он прямо отмечал: «Я ничего не искал и не ищу лично для себя. Найден другой – достойнейший – ему и книги в руки, а я или ухожу в частную жизнь (пора), или остаюсь при Добр[овольческой] армии, ставя целью развитие ее до пределов, отвечающих общегосударственным задачам»[337].

В январе 1918 г. штаб Добровольческой армии переехал из Новочеркасска в Ростов-на-Дону. Численность армии к этому времени составляла около 5000 человек. Создатели Добровольческой армии при ее формировании столкнулись с немалыми трудностями. Достаточно отметить, что в январе 1918 г. до четверти всей пятитысячной армии составляли служащие штабов и тыловых учреждений[338]. Развернуть армию не удалось. Казачество, в большинстве своем, воевать не хотело. Чувство одиночества в борьбе привело донского атамана А.М. Каледина к самоубийству. В связи с неудачей борьбы с красными на Дону Добровольческая армия была вынуждена покинуть Ростов и уйти на Кубань – в 1-й Кубанский (Ледяной) поход. Полковник С.М. Трухачев, возглавивший строевой отдел штаба армии, впоследствии писал: «Куда мы идем, надолго ли уходим – об этом никто не знал и не заикался. Как будто было неловко касаться этого вопроса»[339].

Как справедливо отмечал генерал Н.Н. Головин, перефразируя известное высказывание Деникина о походе армии «за синей птицей»: «Стратегия “погони за синей птицей” – плохая стратегия; в крайней своей форме она напоминает Дон Кихота, сражающегося с ветряными мельницами»[340].

Фактически никакого определенного плана действий в штабе армии не было, разведка организована не была, информация о внешнем мире практически отсутствовала, руководство в своих решениях нередко основывалось на слухах, подробная карта имелась только у самого Корнилова, причем ежедневно вечером с нее перечерчивалось 15–20 схем на ближайший период, которые рассылались частям вместе с приказами. Лишние копии оставлялись для штаба[341]. До штурма Екатеринодара в штабе армии не имелось ни одного телефонного аппарата, не было писарей и пишущих машинок.

Существовали фантастические предположения о захвате Кубани и соединении там с мифическими отрядами генерала И.Г. Эрдели (генерал там находился только в роли наблюдателя и никаких отрядов не формировал), о наступлении на Кубань в эшелонах, всерьез обсуждалось предложение отсидеться на Кубани около месяца, пока большевизм не исчезнет сам собой, и т. д. На самом деле вопрос стоял только о сохранении ценнейшего кадра из тех нескольких тысяч офицеров-добровольцев, которые по идейным соображениям поступили в армию. Кубань давала выход к Черному морю, связь с союзниками и опору на кубанское казачество. Лишь в отдаленной перспективе белые стратеги надеялись создать более мощную вооруженную силу, и эти надежды оправдались.

Удивительные картины представлял собой 1-й Кубанский (Ледяной) поход Добровольческой армии. В условиях нехватки солдат и переизбытка офицеров последние выполняли несвойственные им функции. Например, обычным делом было отправить в дозор офицеров Генерального штаба[342]. Результатом стали многочисленные ранения и гибель представителей военной элиты. Достаточно отметить, что из генштабистов в период 1-го Кубанского похода был убит генерал Л.Г. Корнилов, ранены генерал И.П. Романовский (в ногу, остался в строю), полковник И.Ф. Патронов (в голову, потерял глаз). Потери армии достигали 40 % первоначального состава. Однако и в дальнейшем белые военачальники продолжали рисковать жизнью и бравировать бесстрашием на передовой в традициях прежних времен. Надо ли говорить, что такая бравада нередко заканчивалась трагично.

Армию, на две трети состоявшую из офицеров, отличал высочайший боевой дух. Иностранный наблюдатель, оказавшийся в Добровольческой армии, свидетельствовал о службе гвардейских офицеров у белых в начале 1918 г.: «При царском режиме все эти люди были блестящей аристократией, и теперь они сами для себя выбрали это суровое существование. Теперь они носят вещмешок и винтовку, выполняют работы, требующие немало физической подготовки, довольствуются в качестве транспорта пулеметными тачанками и телегами с боеприпасами, чистят оружие, помогают на кухне и, разумеется, устают больше, чем “мужики”. Но они это делают. В бою с ними никто не сравнится, их смелость безупречна. Почти все они получили во время войны ранения. Они воодушевлены благородным чувством воинской чести, они пламенные патриоты и глубоко презирают своего врага, что дает им силы переносить тяжкие испытания партизанской войны.

Уникальное историческое явление: часть, сформированная из одних офицеров!.. Вот как выглядит офицерская рота нашего полка: 1 полковник, 4 капитана, 12 штабс-капитанов, 30 поручиков, 23 подпоручика, 47 прапорщиков, 3 юнкера и 3 добровольца без чина»[343].

1-й Кубанский поход дает множество примеров героизма личного состава. Стратегические разногласия в руководстве проявились по вопросу о необходимости штурмовать Екатеринодар. Взятие столицы Кубани, по мнению генерала Романовского, давало возможность провести успешную мобилизацию казаков, прибавляло армии авторитет. С другой стороны, для штурма требовались значительные силы, а сам штурм мог быть сопряжен с серьезными потерями, опасными ввиду малочисленности Добровольческой армии.

Тем не менее попытка штурма города была предпринята. В ходе осады Екатеринодара 31 марта (13 апреля) 1918 г. погиб генерал Корнилов. Командование армией принял генерал А.И. Деникин, в 1917 г. – начальник штаба Верховного главнокомандующего, а в 1918 г. – помощник командующего армией, которого в войсках почти не знали.

Гибель Корнилова воспринималась в армии неоднозначно. По мнению полковника А.А. фон Лампе, изложенному в его дневниковой записи от 2 (15) августа 1919 г.: «По-моему, с Корниловым было бы много тяжелее, и мы давно, находясь под флагом старой Учредилки, должны были бы, подобно Уфимской Директории, пережить государственный переворот. Но с характером Корнилова и ввиду отсутствия людей, равных ему по характеру, все бы положение сильно осложнилось.

Судьба знает, что делает. Может быть, отдав судьбы армии в руки слабовольного, но, безусловно, прямого и честного Деникина – она и приведет нас к успеху. Пока в общем надо признать, что его политика оказывалась всегда правильной»[344].

Штаб Добровольческой армии был сформирован в основном из участников 1-го Кубанского (Ледяного) похода (первопоходников). Присоединившиеся к армии позднее могли выдвинуться на руководящие посты с большим трудом безотносительно их квалификации. Как следствие, белый тыл был наводнен опытнейшими генералами, не получившими должностей, а на руководящих постах зачастую оставались неподготовленные молодые офицеры, единственным достоинством которых было то, что они имели больший стаж службы у белых[345]. К примеру, генерал-квартирмейстер штаба Добровольческой армии полковник Д.Н. Сальников считался алкоголиком, причем характеризовался как «по утрам до полудня не приходивший еще в состояние полного умственного равновесия от выпивки предшествовавшего вечера»[346]. Сальников был снят со своей должности. Позднее оказался у белых на Восточном фронте, где, как говорили, не принес пользы. Ему на смену пришел полковник Ю.Н. Плющевский-Плющик, добросовестный офицер, но со средними способностями. Генерал В.В. Чернавин в этой связи констатировал, что «была же у Деникина полная возможность подобрать к себе в Ставку выдающихся офицеров Ген[ерального] штаба, талантливых, добросовестных, опытных. Выбор у него был большой, но нужны были “свои”. Вообще я пришел к заключению, что большим даром является умение выбирать помощников и сотрудников, нет, этим даром ни Деникин, ни Романовский не обладали»[347].

Показательно обсуждение Деникиным и начальником штаба армии генералом И.П. Романовским кандидатуры генерала П.Н. Врангеля, которого в начале 1919 г. хотели назначить командующим Добровольческой армией. Врангель присоединился к белым сравнительно поздно, но был выдающимся военачальником. Тем не менее его высокое назначение могло вызвать обиды, которых больше всего боялись белые вожди. В итоге Врангель все же был назначен командующим Кавказской Добровольческой армией. В результате в отставку ушел командовавший корпусом генерал Б.И. Казанович, другие, как писал Деникин, «поворчали, но подчинились»[348]. Трудно представить, сколько талантливых офицеров не могли получить продвижения у белых из-за подобного «местничества». О невозможности аналогичных «обид» в большевистском лагере, где военспецов оценивали по их способностям, не приходится даже говорить.

По свидетельству генерала В.А. Замбржицкого, служившего на белом Юге, подбор кадров у белых не отличался продуманностью: «Мы вообще грешили в назначениях, но это отчасти происходило именно потому, что в Гражданской войне не всегда имелась возможность знать или собрать сведения о подходящих кандидатах. Прежняя система аттестаций сама собою рухнула, и если теперь не находилось человека, который мог бы замолвить словечко, то приходилось сидеть в тени и ждать у моря погоды»[349].

Ускоренное чинопроизводство Гражданской войны вело к появлению в штаб-офицерских и генеральских чинах совсем еще молодых и порой неопытных людей, офицеров военного времени. Впрочем, в ряде случаев производства были вполне заслуженными и способствовали выдвижению ярких командиров, понимавших особенности Гражданской войны. Генералами в 26 лет стали корниловец Н.В. Скоблин и дроздовец В.В. Манштейн, в 27 лет генеральские погоны надел дроздовец А.В. Туркул, не имевший даже военного образования (произведен в офицеры из нижних чинов в Первую мировую войну), А.Г. Шкуро стал генералом в 31 год. Полковник Е.Э. Месснер уже в эмиграции прямо писал, что в Гражданской войне принцип старшинства неприменим, и сокрушался, что войсками Киевской области в 1919 г. руководил инертный старорежимный генерал А.М. Драгомиров, а не молодой и энергичный полковник Б.А. Штейфон, который мог бы мобилизовать на этой территории несколько дивизий, а не одни лишь местные гарнизоны[350].

Как отмечал участник Белого движения на Юге России офицер Д.Б. Бологовской в неопубликованных воспоминаниях «Конец деникинщины», написанных в эмиграции в 1925 г., «определенно чувствовалось отсутствие вождей, ибо Деникин был главнокомандующий, но не вождь, Корнилов, Марков и Дроздовский умерли, а новых вождей не появлялось; то есть были, конечно, но вожди, если можно так выразиться, не стратегического, а тактического масштаба, как, напр[имер], Туркул, Манштейн и Скоблин. Неизменно доблестные и удачные в боях, они в то время еще, так сказать, не “вышли в люди” и не могли иметь особого влияния на стратегический исход кампании. Совсем было почувствовал себя Мюратом Мамонтов, но не вышло: пришлось спешно эвакуироваться восвояси перед красными казаками Буденного. Усиленно, надрываясь изо всех сил, лез в Мюраты и Шкуро…»[351]

Характерно свидетельство другого участника событий, генерал-майора В.А. Замбржицкого, согласно которому Шкуро трезво оценивал свои способности, полагаясь в оперативных вопросах на начальника штаба. Шкуро «никогда и не скрывал, что сам себя он расценивает не высоко. Мне лично приходилось слышать, когда начальник штаба тянул его с оперативным докладом к карте, Шкуро упирался, отбояриваясь словами: “Хера ли мне в Вашей карте. Это дело Ваше, господ моментов, смотреть в карту и заниматься писаниной, на то вы и офицеры Генерального штаба. Что нужно, то строчите, я подмахну, потому, я в этом деле ни хера (он говорил круче) не понимаю. Мое дело какое? Шашки выдергай и марш-марш в атаку. Вот это я умею, а карты?” Он не договаривал, но было ясно, что он питает и к картам и к науке одновременно и уважение, и отвращение, и небрежение…»[352]

В октябре 1918 г. Деникиным в целях ликвидации различий между гвардейскими и армейскими офицерами был упразднен чин подполковника, что привело к массовому появлению полковников (чин подполковника был восстановлен уже приказом главнокомандующего ВСЮР № 1950 от 20 августа (2 сентября) 1919 г., а переименование в полковники отменено)[353]. В сентябре 1919 г. последовало аналогичное упразднение чина прапорщика, в результате чего все прапорщики оказались переименованы в подпоручики. Однако определяющее значение в военной иерархии белых имели не чины, а должности.

В обстановке конфронтации с казачьими лидерами и ощутимого немецкого присутствия поблизости Добровольческая армия ушла во 2-й Кубанский поход. Армия пополнялась благодаря сети центров и вербовочных бюро, расположенных в разных городах Юга России, в том числе на территории, которую белые не контролировали. Армейское руководство и лично генерал М.В. Алексеев разрабатывали планы переноса боевых действий за Волгу для восстановления Восточного фронта против большевиков и немцев, однако эти планы так и остались на бумаге. В результате похода Кубань была освобождена от красных.

С самого начала Гражданской войны в руководстве Белого движения на Юге России сложилась своеобразная иерархия. Определяющее значение для расстановки кадров и карьерного роста офицеров имел стаж их службы в Добровольческой армии, и прежде всего факт участия или неучастия в 1-м Кубанском походе. Генерал А.К. Келчевский отмечал, что командный состав оказался разделен на «князей», «княжат» и «прочих» (в неопубликованных воспоминаниях Келчевского третья категория обозначена резче – «прочая сволочь»[354]). Под «князьями» понимались быховские узники – ближайшее окружение генерала Л.Г. Корнилова, под «княжатами» – участники 1-го Кубанского похода (первопоходники), «прочими» же были остальные офицеры[355]. Подобные суждения о неформальной иерархии и кастовости командного состава Добровольческой армии, а затем и ВСЮР рождались не на пустом месте. Подтверждение находим в еще одном документе, автор которого, один из вождей Белого движения на Юге России полковник М.Г. Дроздовский, сетовал на засилье первопоходников в армейском руководстве, тогда как «почти всех позже пришедших считали чем-то вроде париев. Их не назначали на ответственные должности, а или предлагали идти в строй рядовыми бойцами, или держали в резерве армии»[356].

Келчевский вспоминал: «Прием, сделанный мне – лицу, занимавшему один из высших постов в армии в период Европейской войны, мне, прибывшему в центр борьбы с большевиками и с открытой душою стремившемуся[357] принять в этой борьбе посильное участие, огорчил меня до крайности. Огорчил, конечно, не в смысле уязвления самолюбия, нет, я был далек от того, чтобы ожидать какой-либо особой встречи, почета и знаков уважения. Но я вправе был ожидать теплоты и хотя бы участливого отношения к себе. Я думал, что если меня, бывшего командующего армией, имевшего за собою некоторый след от своей боевой и научной работы, встретили так неприветливо, или, выражаясь кадетским языком, – “мордою об стол”, то каковой же встречи могут ожидать те неизвестные труженики военного дела, которые, нося малый чин, но воодушевленные горячим желанием бороться за поруганную честь Родины, появлялись на екатеринодарском горизонте.

“Да, – говорили мне друзья, – здесь теплоты и радушия не жди. Здесь, а особенно в твоих чинах, будут смотреть на тебя как на врага или, вернее, как на человека, прибывшего чужими руками загребать жар”.

Я сперва не мог понять и найти причины столь недружелюбного отношения ко вновь прибывающим. Я с ужасом думал, неужели же и здесь, в этом святом и грозном деле, проявляет себя наша пагубная славянская черта – нелюбовь к единению. И я не ошибся… Горделиво относясь к пережитым нравственным и физическим мукам в Быхове и в Ледяном походе, сознавая свое нравственное первородство, они (вожди белых. – А. Г.) подозрительно и с недоверием относились ко всем остальным.

Указанные причины были главным основанием установившейся потом системы приема в Добровольческую армию вновь прибывающих из разных мест России офицеров. Все они должны были пройти через чистилище так называемого суда чести. На суде каждый должен был доказать, что он не верблюд и не заяц, а что такой же человек, как и все прочие, и что не только нужда, но и искреннее желание бороться против изуверов-большевиков заставляло их ценою подчас огромных испытаний пробираться в Добровольческую армию.

Я помню, с какою мучительной тоскою оскорбленного самолюбия, а подчас с каким раздражением говорили мне и другим знакомым генералы, штаб– и обер-офицеры о том издевательстве над личностью, которое они испытывали в этом, так называемом, чистилище… Наряду с указанной системой встречи вновь прибывающих бросалось в глаза и другое зло. Все хорошо знали, что большинство из прибывающих офицеров были в буквальном смысле слова нищие, потратившие, нередко, последние гроши, чтобы добраться до места, а между тем заботливость об их первоначальном устройстве отсутствовала»[358].

Келчевскому вторил генерал Н.А. Обручев, слова которого изложил в своих воспоминаниях генерал П.И. Аверьянов: «В очень сдержанных выражениях, без малейшего желания кого-либо критиковать или осуждать, генерал Обручев так охарактеризовал общее положение и объяснил причины своего вынужденного бездействия: пока еще Добрармия не велика и не может вместить всех нас для активной работы; вполне естественно, что верхи ее подбирают своих людей, которым верят, которых знают, Добровольческая армия только и может быть крепка полным взаимным доверием; а потому в ней занимают ответственные посты “быховцы”, то есть сидевшие с Корниловым и Деникиным в Быховской тюрьме, затем, на строевых командных должностях, участники “Ледяного похода”, то есть первого Кубанского похода, наконец, лица, которые лично симпатичны Деникину и Романовскому, с которыми эти два вершителя судеб Добрармии имеют общие взгляды, общее мировоззрение, с которыми им легче работать и легче столковаться;

я исполнил свой долг и предложил себя в полное распоряжение Добрармии, но активной роли для меня не нашлось, а прикармливаться на счет нищей Добрармии, состоя в резерве ее чинов, я не считаю удобным…»[359] Те же оценки разделял генерал Д.Н. Воронец[360].

Среди 3689 участников 1-го Кубанского похода насчитывалось 2356 офицеров (36 генералов, 242 штаб-офицера и 2078 обер-офицеров, в том числе 5 женщин)[361]. Таким образом, офицеры составляли около 64 %, или 2/3 Добровольческой армии. Не менее 620 офицеров[362] (по другим данным, 667 офицеров[363]) участвовали в походе отряда полковника М.Г. Дроздовского с Румынского фронта на Дон.

Костяк Добровольческой армии в дальнейшем составили кадры так называемых цветных (из-за пестрой униформы) или именных частей – корниловцев, марковцев, дроздовцев, алексеевцев с высоким процентом офицеров. К примеру, по данным на август 1918 г., в составе 1-го Офицерского генерала Маркова полка две из двенадцати рот были полностью офицерскими и в них служили 500 офицеров[364]. У марковцев же отмечается наиболее высокий процент офицеров. Интересно, что социальный состав офицеров «цветных» полков отличался абсолютным демократизмом. При высочайшей мотивации, идейности, боевой устойчивости, а также высоком проценте офицеров в частях они несли и тяжелейшие потери, которые невозможно было восполнить равноценными по качеству пополнениями. Так, в корниловских частях за период Гражданской войны погиб 5321 офицер, получили ранения 12 742 человека[365], что в среднем составило 37,6 % всех потерь корниловцев. Впечатляет статистика потерь офицеров Сводно-стрелкового полка и добровольческого отряда полковника М.А. Жебрака-Русановича. Из 454 офицеров – участников похода дроздовцев 135 погибли или умерли от ран и болезней, 7 пропали без вести в бою, один погиб на дуэли, пережили Гражданскую войну и остались в дроздовских частях 257 офицеров (56 %)[366]. Разумеется, процент офицеров в «цветных» частях по мере развертывания армии и убыли личного состава стремительно снижался (в начале 1918 г. – до 50 %, в начале 1919 г. – около 30 %, в 1919 г. – 25 %, в 1920 г. – 20 %)[367]. Кроме того, к концу Гражданской войны приток офицеров в белые армии практически иссяк.

Иерархия выстраивалась и ниже уровня первопоходников. Далее приоритетным правом назначений пользовались участники боев на Северном Кавказе, тогда как офицерская масса, попадавшая в армию с весны 1919 г., преимуществ уже не имела[368].

В силу обособленности «цветных» формирований на командные посты в них выдвигались представители тех же частей, порой не обладавшие должной квалификацией. Командиров со стороны части могли не принять. По мере продвижения к Москве «цветные» части пополнялись офицерами военного времени[369]. Предпочтение при назначениях на командные посты отдавалось первопоходникам, как проверенным и надежным кадрам. Однако этих кадров не хватало. В итоге к концу войны на командные посты выдвинулись даже офицеры военного времени, не обладавшие должным опытом, но отличившиеся в боях.

К февралю 1918 г. в Добровольческой армии гвардейских офицеров оказалось около ста[370]. Поведение гвардейцев отличалось своеобразием. Внутренний корпоративизм, определенная элитарность значили для них больше, нежели принадлежность к белым. Кроме того, их отличало презрительное отношение как к красным, так и к белым, а также определенная ревность к тем, кто, как первопоходники, выдвинулся в рядах белых. Потери гвардейцев на начальном этапе Гражданской войны, когда у белых сражались офицерские по своему составу части, были колоссальными. Достаточно отметить, что в одном из боев октября 1918 г. под Армавиром Сводно-гвардейский полк за день потерял 26 офицеров, включая командира полка, убитыми и 30 ранеными[371]. В апреле 1919 г. общее собрание офицеров лейб-гвардии Преображенского полка, служивших на белом Юге, вынесло беспрецедентное постановление, возможное только в обстановке Гражданской войны: «Всем преображенцам из армии генерала Деникина перейти к Верховному правителю в Омск и заявить ему о готовности преображенцев быть, как и встарь, оплотом верховной власти, и в Омске приступить к немедленному формированию полка»[372]. Можно понять недоверие, с каким белое командование воспринимало после этого гвардейских офицеров (притом что отношение к гвардейцам было непростым и ранее, поскольку вожди белых в основном происходили из армейской среды). Впрочем, в Сибирь уехала лишь одна группа преображенцев. Всего на белом Юге могло служить около 1000 гвардейских офицеров[373].

У современников и потомков сложилось впечатление, что белые армии Юга России были офицерскими по составу. Так ли это на самом деле? Если говорить о составе собственно Добровольческой армии в 1918–1920 гг., то, по оценкам исследователей, процент офицеров в ней менялся от 70,1 до 37,8[374]. В основном это была военная молодежь (к 1920 г. офицеры военного времени составляли 94,1 % офицерского состава).

Пока неизвестны весомые доказательства в пользу того, что в Белом движении на Юге России, как утверждал С.В. Волков, участвовали порядка 115 тысяч офицеров, из которых до 30 тысяч погибли и еще от 5 до 10 тысяч умерли от болезней[375]. Определенные сомнения в том, что подобные цифры в принципе возможны, присутствуют и в работах других исследователей[376]. Даже с учетом тыловых офицеров, реальных потерь, ротации кадров, производств непосредственно в белом лагере эти данные представляются существенно завышенными и опровергаются самой документацией белых.

Действительно, в 1918 г. офицерский характер армии еще ощущался. В период 1-го Кубанского похода даже некоторые генералы с академическим образованием, как, например, Б.И. Казанович, ходили в атаки с винтовкой в руках в качестве рядовых. Такое отношение к представителям военной элиты невозможно ничем оправдать. Однако, после того как ВСЮР в 1919 г. стали массовой армией, офицерская составляющая растворилась в общей численности войск. Как уже отмечалось, к 5 (18) июля 1919 г. во ВСЮР из 244 890 солдат и офицеров, включая и нестроевых, насчитывалось только 16 765 офицеров[377]. В боевом составе Добровольческой армии из 44 807 бойцов числились 3884 офицера, в Донской – из 43 033 бойцов было 2106 офицеров, в Кавказской – из 18 544 бойцов – 1120 офицеров, а всего в боевом составе ВСЮР – лишь 10 050 офицеров[378].

Разумеется, в период дальнейшего наступления с июля по октябрь 1919 г. с занятием Украины и Новороссии (в особенности таких крупных военных и культурных центров, как Киев и Одесса, где концентрировались десятки тысяч офицеров), а также части центральных губерний белые смогли мобилизовать еще некоторое количество офицеров. Однако если такие пополнения происходили, то, очевидно, не в боевом составе. Так, боевой состав ВСЮР на упомянутую выше дату 5 (18) июля 1919 г., по данным Ставки, насчитывал 136 779 человек, а на пике численности к 5 (18) октября 1919 г. – только 158 469 человек[379]. Таким образом, с июля по октябрь он вырос лишь на 21 690 человек.

Что можно сказать о характере этого пополнения? Речь шла прежде всего о пополнении пехотных частей (83,6 % пополнений). Очевидно, что офицеры не могли составлять ни всю эту цифру, ни даже боUльшую ее часть. В силу сословной замкнутости казачества не могла заметно пополняться офицерами на занятых территориях и Донская армия. Насколько можно судить, в этот период белые не несли масштабных потерь, сказывавшихся на общей численности боевого состава, либо же потери компенсировались пополнениями. Во всяком случае, численность конницы и инженерных частей менялась мало, а численность пехотных частей возрастала.

После октября 1919 г. общая численность на фоне неудач белых стала падать, поток добровольцев и пленных практически иссяк и единичные офицерские пополнения поступали в основном из-за рубежа (например, с разгромленного красными Восточного фронта белых).

Можно допустить существенный рост численности зарегистрированных офицеров, которые оставались в тылу и не рвались на фронт (непомерная раздутость тыла являлась подлинным бичом белых армий) либо же постановка которых в строй затягивалась длительными проверками (о чем будет сказано ниже). Подобная ситуация сложилась в Киеве и в Одессе и не свидетельствует в пользу налаженности мобилизационного аппарата белых, что в конечном счете и стало одной из причин их поражения. Известно, что из 37–45 тысяч офицеров, зарегистрированных в Одессе, в период эвакуации города белыми в 1920 г. угрозами расстрела удалось поставить в строй не более тысячи человек[380]. Десятки тысяч таких зарегистрированных офицеров по документам могли значиться состоявшими во ВСЮР, но по факту их пребывание в армии являлось номинальным.

Что касается качественного состава, то вполне показательны данные о том, что в 1920 г. 93,3 % офицеров Добровольческой армии являлись офицерами военного времени[381]. Причем офицеры военного времени уже встречались даже в чине полковника (например, корниловец М.Н. Левитов и дроздовец А.В. Туркул).

Обособленно держались казачьи офицеры, представлявшие Донское, Кубанское, Терское и Астраханское казачьи войска. По данным к 1 мая 1917 г., на Дону числились 3746 офицеров, в большинстве своем – военного времени (многие производились в офицеры за отличия из казаков), к концу 1918 г. Донская армия насчитывала 1282 офицера[382]. По некоторым данным, с 26 февраля по 14 апреля 1918 г. красными были расстреляны из числа донских офицеров 14 генералов, 23 полковника, 292 кадровых офицера[383]. Офицеры участвовали в восстании на Дону весной 1918 г., но кадров (в отличие от изобиловавшей офицерами Добровольческой армии) не хватало. Младшие офицеры, произведенные в годы Перовой мировой войны, обладали слабой теоретической и практической подготовкой. Таким офицерам перед назначением их на должности командиров сотен и рот требовалось пройти повышение квалификации в Донской офицерской школе. Серьезными были и потери. Поэтому уже осенью 1918 г. в развернутой Донской армии во главе полков нередко оказывались обер-офицеры – подъесаулы и даже сотники[384].

Для преодоления кадрового дефицита предпринимались меры по усилению офицерского состава Донской армии. Атаманом П.Н. Красновым был запрещен переход казачьих офицеров в Добровольческую армию, а тем, кто туда убыл ранее, было приказано вернуться. Офицерам до 31 года запрещался выход в отставку, а ранее вышедшие подлежали возвращению на службу[385].

Внутри казачьих частей офицеры чаще всего назначались также из казачьей среды. Такой подход порождал немалые трудности, особенно в связи с некомплектом в некоторых войсках казачьих офицеров. Доминировали фактор землячества и войсковой сословный корпоративизм. Впрочем, в условиях кадрового голода получали назначения и офицеры неказачьего происхождения. Так, технические части Донской армии в 1918 г. были укомплектованы этой категорией офицеров на 60 %[386].

Несмотря на высокий процент офицеров, на белом Юге велась и собственная подготовка офицерских кадров. Особенно необходимы были офицеры казачьим войскам в силу дефицита кадров, обусловленного сословной замкнутостью казачества. В июне 1918 г. открылось Новочеркасское казачье военное училище, рассчитанное на два года обучения и готовившее командные кадры как для казачьей конницы, так и для пехотных частей, артиллерии и инженерных войск. Кроме того, донским командованием была открыта Донская офицерская школа с четырехмесячным курсом для переподготовки офицеров на должности командиров сотен и рот[387]. На Дону также действовали Офицерская артиллерийская школа, Новочеркасские военные курсы, Инженерная школа, Донская военно-автомобильная школа, школа мотористов, кадетский корпус[388].

На белом Юге функционировали и другие военно-учебные заведения – Киевское Константиновское военное училище, Кубанско-Софийское военное училище, Кубанское генерала М.В. Алексеева военное училище, Сергиевское артиллерийское училище, Корниловское военное училище, целый ряд кадетских корпусов. За годы Гражданской войны училища в общей сложности выпустили несколько тысяч офицеров.

Отрицательной чертой кадровой политики белых было нерациональное наивно-идеалистическое стремление к «чистоте риз». В результате в армию, в частности, не принимали офицеров, подозревавшихся в сотрудничестве с немцами. Именно такие подозрения не позволили попасть в армию генералу В.Н. фон Дрейеру. На начальном этапе Гражданской войны, когда Красная армия еще строилась по добровольному принципу, пленных военспецов белые нередко расстреливали[389]. Позднее расстрелы касались партийных военспецов. Происходили и случайные убийства военнопленных-офицеров, причем жертвами могли оказаться и подлинные сторонники белых[390]. Офицеры, переходившие из Красной или национальных армий, подвергались преследованиям, разжалованию в рядовые, были вынуждены проходить многомесячные унизительные проверки. Абсурдность ситуации заключалась в том, что многие перебежчики искренне сочувствовали белым и стремились служить им верой и правдой, однако холодный прием пробуждал иные чувства.

В ноябре 1918 г. был издан приказ генерала А.И. Деникина с требованием ко всем офицерам под угрозой военно-полевого суда незамедлительно покинуть ряды Красной армии, причем сделать это предписывалось до 1 (14) декабря 1918 г. Однако такой приказ скорее отталкивал сторонников от белых[391].

Генерал В.Н. фон Дрейер свидетельствовал, что «во времена Деникина отношение к этим несчастным людям было самое несправедливое. Теряя при побеге свои семьи, все свое имущество, лишь для того, чтоб под знаменем освобождения пойти против большевиков, они находили в “стане белых” не забвение их прежней подневольной службы, а судебные и военно-следственные комиссии, а в первое время даже пулю в лоб или петлю на шею. В этом отношении многие высшие начальники Добровольческой армии были поразительно бессердечны и безжалостны»[392].

Один из анонимных свидетелей тех событий отмечал: «Не странно ли то, что в то время, как Троцкий употреблял все усилия, чтобы оградить необходимое ему бывшее кадровое офицерство от расправы красноармейцев и своих сочленов из РКП, из ВЦИКа и Реввоенсовета, в то же самое время в белых армиях относились к ним с суровым осуждением и грозили стенкой»[393].

Обычным вердиктом судов была смертная казнь, заменявшаяся освобождением из-под суда, разжалованием или каторжными работами. Это, конечно, отталкивало от белых их потенциальных сторонников и, возможно, даже стало одной из причин поражения белых армий. В частности, по свидетельству протопресвитера Добровольческой армии и флота Г. Шавельского, «в июле этого (1919. – А. Г.) года в Орле двадцать два офицера Генерального штаба, служащие у большевиков, обсуждали вопрос, как им быть, ввиду установившегося в Добровольческой армии отношения к перебежчикам. И решили: доселе мы играли в поддавки, теперь начнем воевать по совести»[394]. Как отмечал анонимный военспец, «когда развивались события на Волге, у Орла, у Гатчины, конечно, мы ждали своего поражения как избавления. Но ждали мы с двойственным чувством, думая: “А что будет с нами, как отнесутся?” А у некоторых, хотя и чуждых идеологически новому режиму, но добровольно или случайно завязших в нем поглубже, уже тогда копошилась мысль: “Еще неизвестно, чья возьмет, еще поборемся. Этак будет надежнее”»[395].

Наибольшую известность приобрел случай с генералом Л.М. Болховитиновым – видным военным ученым и крупным администратором (в Первую мировую – начальник штаба Кавказской армии), разжалованным у белых за службу в Красной армии и вынужденным долгое время служить рядовым. Профессиональная квалификация Болховитинова оказалась невостребованной и была принесена в жертву абстрактным идеалам.

При занятии крупных городов (Киев, Одесса) под властью белых оказывались буквально тысячи офицеров. Киев был занят белыми 18 (31) августа 1919 г. Уже 3 (16) сентября главное командование ВСЮР сообщало начальнику 7-й пехотной дивизии генерал-лейтенанту Н.Э. Бредову, что «в Киеве зарегистрировано около двенадцати тысяч офицеров и военных чиновников, оставшихся после ухода большевиков в городе»[396]. Очевидно, такое могло произойти лишь вследствие крайней поспешности ухода красных.

Как отмечал генерал В.Н. фон Дрейер, «у всех был высокий подъем духа, все горели желанием служить Родине. Но судебная волокита тянулась месяцами, и первоначальный порыв явившихся постепенно угасал, во время томительного ожидания перед дверями следственных комиссий. А недостаток средств и необходимость кормить семью иногда толкали их искать частную службу, и, таким образом, много хороших боевых офицеров было потеряно для армии»[397].

По свидетельству очевидца, «регистрация происходила во дворе комендантского управления. Когда я пришел туда, там была уже масса военных – полковники, капитаны, поручики, прапорщики; было несколько генералов. Одни ходили уже в форме, другие, меньшинство, – в штатском. Знакомились, делились впечатлениями… Записывали офицеров в алфавитном порядке. До меня очередь в этот день не дошла; около четырех часов все разошлись… На другой день мне удалось наконец, несмотря на еще боUльшую толпу, получить регистрационную карточку. На ней стояло мое имя, фамилия, год рождения, чин и полк, где я служил во время германской войны. С этой карточкой мне надо было явиться в реабилитационную комиссию и представить, кроме того, свое curriculum vitae[398] от начала германской войны до настоящего момента. Для тех, которые у большевиков не служили и имели какие-нибудь старые документы, удостоверявшие их личность, дело кончалось в реабилитационной комиссии: они могли поступать в Добровольческую армию немедленно.

В противном же случае дело выходило сложнее; раз в curriculum vitae офицер писал, что он служил у большевиков, реабилитационная комиссия отсылала его дело в контрразведку. Из контрразведки товарищ прокурора отсылал дело со своим заключением в четвертое учреждение – Военную судебно-следственную комиссию. Эта комиссия рассматривала дело окончательно и препровождала его на заключение к коменданту города. Причем, если кто не имел старого послужного списка или других не менее солидных документов, он должен был доказать свою личность при помощи управляющего домом и двух благонадежных свидетелей.

Вот что надо было пройти. У меня, как и у большинства офицеров, никаких документов, кроме советских, не было.

И вечером, сидя над своей биографией, я задумался – писать или не писать о службе у большевиков?

Написать – значит быть канцелярской волоките. Я подумал, поколебался и написал. Может быть, чтобы не краснеть потом и не быть уличенным во лжи.

С превеликим трудом кончил я свое curriculum vitae.

Лучше было бы, если бы можно было совсем не писать, служил человек или нет – советской власти. Раз люди пришли добровольно, рискуя не только собой, но и своими родными, – какие вопросы могли быть еще.

Так думал я, глядя на свою биографию…»[399]

Как результат волокиты с реабилитацией, немалая часть офицеров просто предпочла скрыться от нового режима. Между тем десять тысяч офицеров были крупной силой, фактически корпусом, сплоченным, сильным своей высокой выучкой и идейностью, подобная сила под надлежащим контролем вполне могла бы позволить Деникину одержать победу над красными. Однако деникинский режим вместо этого предпочел заниматься бюрократической волокитой. Более того, многие офицеры в Киеве подвергались совершенно незаслуженным преследованиям, арестовывались на основе анонимных доносов.

На этом фоне показательны неоднократные приказы председателя РВСР Л.Д. Троцкого о недопустимости расправ с пленными белыми офицерами и солдатами. В приказе по войскам Южного фронта № 126 от 18 июля 1919 г. в связи с предстоящим наступлением Троцкий предупреждал: «Товарищи красноармейцы, командиры, комиссары! Пусть ваш справедливый гнев направляется только против неприятеля с оружием в руках. Щадите пленных, даже если это заведомые негодяи. Среди пленных и перебежчиков будет немало таких, которые по темноте или из-под палки вступили в деникинскую армию. Деникинские генералы распространяют среди насильно мобилизованных ими солдат и младших офицеров лживые слухи, будто красные войска истребляют пленных. Этим путем деникинцы стремятся, с одной стороны, запугать своих солдат и офицеров, чтобы удержать их от перехода на нашу сторону, а с другой стороны – ожесточить свои войска и довести их до зверских погромов над рабочими и крестьянами.

Тем важнее для нас показать деникинским солдатам и офицерам, что мы истребляем только врагов. Кто приносит повинную, кто переходит на нашу сторону с чистым намерением или кто попадает к нам в руки как пленник – тому пощада.

Приказываю: пленных ни в коем случае не расстреливать, а направлять в тыл по указанию ближайшего командования»[400]. Разумеется, сложно говорить о том, насколько твердо выполнялся этот приказ.

Аналогичный приказ Троцкого от 24 октября 1919 г. касался войск 7-й армии, оборонявшей Петроград: «Товарищи красноармейцы, щадите пленных, встречайте по-товарищески перебежчиков. В белогвардейской армии только ничтожное меньшинство состоит из бесчестных, развращенных, продажных врагов трудового народа, подавляющее большинство состоит из одураченных или насильственно мобилизованных. Даже среди белого офицерства значительная часть сражается против Советской России из-под палки или обманутая агентами англо-французских и русских биржевиков и помещиков… Бессмысленная кровожадность чужда Рабоче-крестьянской Красной армии. Перебежчикам не грозит в нашей среде ни малейшей опасности…

На Восточном фронте из армии Колчака к нам перебежали многие сотни офицеров, которые прониклись величайшим уважением к организации и сплоченности и героизму Красной армии.

Теперь они служат в наших рядах.

Нет сомнения, что предстоящий распад армии Юденича толкнет в наши ряды лучшую часть белогвардейских офицеров, которые ныне еще идут на вожжах у Юденича. Всякий, кто искренно и честно хочет служить рабоче-крестьянской власти, найдет место в наших рядах»[401].

Парадокс истории и показатель уровня мышления руководства сторон Гражданской войны: большевики сумели успешно использовать враждебное им офицерство, тогда как белые не смогли в полной мере воспользоваться даже дружественными себе офицерами.

Добровольческое офицерство (в основном офицеры военного времени) обладало коллективным мировоззрением, которое иногда называют специфически маргинальным[402]. Отличительными чертами его были непримиримость к врагу, воинствующий национализм, мессианское самовосприятие, фатализм, авантюризм, обесценивание жизни и морали. Эти особенности вели к негативному восприятию носителями подобного мировоззрения даже сторонников белых, которые какое-то время находились на советской территории или служили у красных. В результате белые теряли часть своей социальной базы.

О фатализме белых офицеров из окружения генерала Н.С. Тимановского в 1919 г. вспоминал капитан К.Л. Капнин: «Жизнь наша… носила вполне характер Запорожской Сечи. Люди все были молодые, смотревшие бесчисленное число раз в глаза смерти и в глубине души верившие в свою обреченность. Мало из нас действительно осталось в живых. Пули и тиф имели богатую жатву»[403].

Белое офицерство никогда не было единым, представляя собой конгломерат различных групп и группировок, стремившихся к обособлению. Это имело негативные военно-политические последствия для самих белых. На протяжении всего 1918 г. командование Добровольческой армии едва находило общий язык с казачьими атаманами по вопросу совместных действий. С разгромом Германии в ноябре 1918 г. и прекращением ее помощи Дону назрел вопрос об объединении Добровольческой и Донской армий под единым командованием. Объединение двух сил, боровшихся с большевиками, позволило бы равномерно распределить имевшиеся у каждой из сторон ресурсы (рядовой состав, командные кадры, снабжение), но этот процесс протекал очень болезненно.

На встрече Деникина с донским атаманом П.Н. Красновым на станции Торговая 26 декабря 1918 г. (8 января 1919 г.) с большим трудом, несмотря на протесты командования Донской армии, удалось достичь соглашения о военном единстве Добровольческой армии, Дона и Кубани. Из добровольческих, донских, кубанских, терских и горских частей были образованы Вооруженные силы на Юге России под командованием Деникина[404].

Штаб главнокомандующего ВСЮР был сформирован из аналогичного штаба Добровольческой армии. Прежняя натянутость отношений с донским командованием сохранилась. Например, Деникин 12 (25) января 1919 г. позволил себе назвать докладывавшего начальника штаба Донской армии и ныне подчиненное Деникину донское командование злейшими врагами Добровольческой армии[405]. Лишь после кадровых перестановок на Дону в феврале 1919 г. отношения нормализовались.

Командование Донской армии в эпоху атамана П.Н. Краснова также отличалось неэффективностью. По оценке генерал-майора З.А. Алферова, командующий Донской армией генерал-лейтенант С.В. Денисов «фактически армией не мог командовать, так как, никому не доверяя, всюду видя измену и революцию, в особенности в делах гражданских, ген[ерал] Денисов постарался захватить в свои руки почти всю власть на Дону, принимая без конца посетителей (особенно его осаждали со всякими просьбами дамы), военных чинов и агентов гражданской власти, и на его главное, прямое дело – командование Донской армией – у ген[ерала] Денисова просто на хватало времени. Донская армия фактически оставалась без возглавления. Последствия такого печального факта сами собой понятны»[406]. Полковник В.В. Добрынин отмечал слабость донского командования эпохи атамана П.Н. Краснова, когда «работали люди без всякого опыта на высших командных должностях. Командующий армией лишь отбыл стаж командира полка, начальник штаба армии (и войска) попал на эту должность со скромной должности капитана штаба армии (мировой войны), заведывающего автомобильным делом. Оба они больше интересовались тыловыми делами, интригами и сплетнями. Оперативная часть штаба отягощалась ими вечными сборами данных, служащих оправдательными документами их неудачных стратегических шагов, разоблачаемых постоянно в Круге офицерами Генерального штаба – недругами командующего армией и его начальника штаба.

Если у командования не хватало стратегических способностей, зато оно обладало избытком бюрократической важности, напыщенности, недоступности. Этим особенно отличался юный начальник штаба. Обычным правилом его было выдерживать посетителей в приемной, особенно если это было лицо старше его по летам и чинопроизводству.

Фронтом командование не интересовалось, в армии никогда не бывало»[407].

Командующий Донской армией генерал С.В. Денисов обладал громадным самолюбием, считал А.И. Деникина себе равным и слишком гордился своей работой. В.В. Добрынин подметил, что «ограниченность донского командования резко проявлялась в моменты совместных заседаний с добровольческим командованием. Конечно, донцы уступали добровольцам, со стороны которых выступали люди со значительным опытом мировой войны. Однако, как это ни странно, старые, убеленные сединами помощники ген[ерала] Деникина, проявляя в спорах свое стратегическое превосходство над юными помощниками атамана Краснова, не умели проявить должного самообладания. В их выпадах проглядывало столько злобы и несдержанности, как и у донского командования»[408].

Кадровые проблемы остро стояли и на нижестоящем уровне. Как отмечал служивший на Дону генерал-майор В.А. Замбржицкий, «в условиях Гражданской войны, за неимением людей, приходится комплектовать и оперативный кадр, что называется, с бору да с сосенки, стало быть, невозможно предъявлять большие требования и подручным;

где уж тут искать академиков-специалистов или хотя бы кадровых офицеров? Хватаешь то, что под руки попало, но по собственному опыту на Дону, где я по отзывам начальства вполне успешно справился с[о] сложной работой армейских и корпусных штабов, не имея ни одного подготовленного специалиста, я знаю, что из окружающей среды, а тем более такой богатой воинскими качествами, как казачья, всегда можно найти неоценимых помощников, кои блистательно справятся с возложенной задачей. Я с глубокой благодарностью вспоминаю своих незаметных и безвестных, скромных героев-тружеников, сотрудников по штабу Северного фронта и 2-й Донской армии, войскового старшину Попова, подъесаула Стефанова, сотника Сухарева и иных, кои, будучи людьми штатскими и никогда дотоле не бравшими в руки не только оперативного, но просто военного пера, проявили себя блестящими офицерами Генерального штаба, которые бы составили честь и гордость специалистов этой профессии»[409].

Конфронтация у командования Добровольческой армии сложилась не только с казачьими лидерами. На протяжении многих месяцев 1918 г. продолжался тяжелый конфликт и внутри самой армии. Речь идет о взаимоотношениях командования с полковником М.Г. Дроздовским. Дроздовский присоединился к армии в мае 1918 г. с мощным отрядом, пришедшим с Румынского фронта. Данное обстоятельство позволяло ему претендовать на руководящую роль в белом лагере, положение которого на Юге России до того оставалось неустойчивым. Однако в этом отношении он столкнулся с противоборством продвигавшего своих людей добровольческого командования. Для руководства армии Дроздовский оставался чужаком. Он возглавил 3-ю пехотную дивизию, которая, по свидетельству одного из участников событий, находилась на положении пасынка штаба армии в отношении пополнений людьми и материальной частью. Свою роль в конфронтации играли и политические взгляды Дроздовского, не совпадавшие со взглядами Деникина и Романовского. Есть данные о том, что Дроздовский был одним из руководителей тайной монархической организации в деникинской армии[410], тогда как Деникин и его окружение были республиканцами или конституционными монархистами. После эвакуации остатков врангелевской армии из России уже в лагере в Галлиполи был раскрыт заговор дроздовцев против командования. Во главе заговора якобы стоял полковник П.В. Колтышев[411].

Дроздовский обладал качествами военного вождя периода Гражданской войны, был честолюбивым и самолюбивым человеком. Разумеется, прежнее командование стремилось удержать власть, интегрировать пришедших с Дроздовским в армию, подчинив их общим порядкам. В отношении недавно самостоятельного начальника, своего рода «атамана», при отсутствии у Деникина достаточных сил это было непросто. Возник острый конфликт. Деникин даже объявил Дроздовскому выговор, возмутивший последнего. Любое неосторожное решение могло привести к расколу армии и уходу из нее строптивого начальника.

Ситуация разрешилась лишь тогда, когда в конце 1918 г. Дроздовский был тяжело ранен и затем при не выясненных до конца обстоятельствах скончался. Как отмечал генерал Л.М. Болховитинов, «по общему отзыву от него (Дроздовского. – А. Г.) шли с верхами все время крупные трения, он пришелся, как говорят, не ко двору и от него стремились “отделаться”. Теперь это достигнуто…»[412]. По армии поползли слухи, что к смерти Дроздовского причастен генерал Романовский. На этом эпопея не закончилась, так как Романовский в апреле 1920 г. был убит офицером, вероятно мстившим за Дроздовского.

Генерал А.К. Келчевский вспоминал о своем приезде в Добровольческую армию в ноябре 1918 г.: «В моем распоряжении была неделя, чтобы ориентироваться, узнать условия борьбы, организацию армии, виды на будущее и пр.

Впечатления, полученные мною от ориентировки, из опроса друзей, знакомых офицеров Генерального штаба (большая часть коих – мои бывшие ученики по военной академии) и от всего, что я видел и слышал в Екатеринодаре, были неудовлетворительные.

Прежде всего бросалось в глаза, что исполнение не соответствовало широте замысла. Был хаос, чеканка в отделке отсутствовала. Названия не соответствовали действительности, не было продуманности и точного расчета. Все производило впечатление какой-то игры в солдатики, а не серьезного дела. Твердая власть отсутствовала. Творчество было втиснуто в старые отжившие рамки, и вместо широкого полета получались кургузые прыжки»[413].

Невысокая квалификация отдельных представителей белого командования прослеживается по документам. Показателен доклад генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР начальнику штаба, подготовленный в октябре 1919 г. В этом докладе генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик откровенно писал о собственной некомпетентности и нераспорядительности в связи с успехами украинских повстанцев Н.И. Махно: «Лично я был уверен, что главный артиллерийский склад у нас в Волновахе, на которую мною и было обращено все внимание. Признаю себя виновным в том, что не отдал распоряжения об эвакуации всех складов района после перехода Махно через Днепр, хотя убежден, что приказ этот был бы платоническим, ибо в период с 22 по 27 сентября при условии перерыва железнодорожного сообщения и бедности нашего морского транспорта задача эта была невыполнима»[414]. Из документа следует, что третий человек в военном руководстве белого Юга толком не знал расположения важнейших артиллерийских складов армии в своем тылу (они располагались не только в Волновахе, но также в занятых махновцами Бердянске и Мариуполе).

Не лучше обстояло дело и в нижестоящих штабах. К примеру, сохранилось яркое описание работы штаба 7-й пехотной дивизии генерала Н.Э. Бредова в занятом белыми Киеве. Генерал Бредов часами принимал штатских просителей с благодарностями и абсурдными вопросами (например, ехать ли имяреку лечиться на Минеральные Воды), но не имел времени и сил выслушать важнейший оперативный доклад своего сотрудника, а когда тот приходил докладывать поздно ночью, Бредов засыпал в ходе доклада, а докладчик от изнеможения после многочасовой работы опирался на стену, чтобы не отключиться. Проявлением той же деструктивной тенденции в белом военном администрировании было личное участие генерала Бредова, например, в расцепке вагонов штабного поезда[415]. Бредов игнорировал собственного начальника штаба, не одобряя его образ жизни. При этом Бредов, по отзыву служившего с ним штабного офицера, «понял характер Гражданской “неправильной” войны и, ведя “неправильные” операции, побеждал не менее блестяще, нежели прославленные генералы того периода – Кутепов, Врангель, Май-Маевский, Покровский. Это был человек сильной воли и самых честных офицерских правил – он решительно ничем не пользовался во время войны и ушел в эмиграцию бедняком, чего нельзя было сказать о многих других героях войны. Служить с ним было нелегко – он не щадил себя, но и выжимал все силы из подчиненных, которым доверял. Его недостатком было желание во все вникнуть лично»[416].

Критические отзывы о военном строительстве на белом Юге сохранились в личной переписке опытного генерала Л.М. Болховитинова. 16 (29) декабря 1918 г. он писал жене о том, что Добровольческая армия – это «просто какая-то кочевая банда… И это новая армия?! Подумай только!!! Вы будете, вероятно, читать… “славословия” про здешние дела, но нас, старых воробьев, на мякине не проведешь»[417]. Критикуя порядки, установленные белыми, Болховитинов в своих письмах начала 1919 г. рассуждал о «генеральской сволочи», засевшей в тыловом Екатеринодаре, отмечал, что грабежи белых ничем не лучше лозунга красных «Грабь награбленное», что затягивание Гражданской войны может привести к взаимному истреблению народа и к скорейшей гибели страны.

Утрата моральных ориентиров, обесценивание жизни вели к разгулу преступности, в том числе в офицерской среде. Частыми были случаи убийств офицеров своими же товарищами, зафиксировано много случаев самоубийств, расправы над пленными. Неудивительно, что гибель некоторых известных белых военачальников незамедлительно обрастала слухами о том, что они убиты кем-то из своих (например, такие слухи ходили о смерти генералов М.Г. Дроздовского и К.К. Мамантова[418]). Массовый характер приобретали различные аферы, злоупотребления властью, грабежи, «самоснабжение». Получили распространение пьянство, кутежи. Немало вреда белым принес и конфликт фронта и тыла, под воздействием которого фронтовики считали допустимыми любые беззакония по отношению к тыловикам. Неудивительно, что генерал П.Н. Врангель эмоционально писал генералу А.И. Деникину 15 (28) февраля 1920 г.: «Армия, воспитываемая на произволе, в грабежах и пьянстве, ведомая начальниками, примером своим развращавшими войска, такая армия не могла спасти Россию»[419].

Основные причины неудачи белого Юга (и прежде всего Донской армии) в офицерском вопросе обрисовал генерал А.Н. Алексеев в обширном письме генералу П.Н. Врангелю от 2 марта 1921 г. Документ содержал рекомендации по устранению недочетов в целях возобновления борьбы с большевиками. Алексеев, в частности, отметил: «Ненормальные, смехотворные явления в армии должны быть теперь уничтожены раз навсегда. Все эти опереточно-кустарные генералы, полковники обязаны уступить место людям опыта, знания и долга. Нужно призвать на должности опытных кадровых офицеров, умело и храбро сражавшихся в Великую войну. Троцкий понял это и призвал всех, требуя лишь работы, не считаясь с их политическими воззрениями; вот почему такие генералы, как Гутор, Парский, Клембовский, Брусилов, служат в Красной армии, а у нас такой ученый специалист, как генерал Пащенко, сидит без места, торгует в кантине, все ожидая персонального вызова. Русской армии нужны люди, нужно их много, чтобы творить дело.

Вундеркиндизм впервые явился с благословения ген[ерала] Краснова, который, подражая Наполеону, стал создавать себе маршалов; они должны были дать ему опору и вес, но маршалы Наполеона завоевали 1/2 мира, а наши маршалы ничего не завоевали, но зато побежденные с валютой расхаживают по Константинополю, Белграду, Парижу. Ген[ерал] Краснов умудрился получить в один день 2 чина, его командующий армией в 3 месяца получил 2 чина, то же проделал и начальник штаба (был только что произведенный подполковник, а через 4 месяца надел генеральские погоны), немудрено, что, благодаря взятому тону, прапорщики 1917 года ныне уже полковники и генералы; так же щедро награждались и те офицеры, которые сидели в канцеляриях, управлениях, обозах и в Войсковом Круге, так, член Войскового Круга, бывший пристав, уволенный в отставку подполковником, сидя в Войсковом Круге, через три месяца был уже генерал-майор. Тон, взятый в Донской армии, нашел отзвук в Добровольческой армии. Вакханалия чинопроизводства и наград дошла до карикатурных размеров. В общем, по тем наградам и чинам, которые давались в Донской армии, можно было думать, что эти высокоталантливые молодые начальники революционного периода не только овладели Москвой, Петербургом, Берлином, Парижем, перебросились к Нью-Йорку, овладели Чикаго, но и победно продвигаются к С[ан-]Франциско, а между тем результаты плачевны: все эти начальники топтались на Дону, Кубани, Крыму, а затем и были выброшены в С[ан-]Стефано.

В настоящей нормальной армии никаких чинопроизводств в Гражданскую войну не должно быть или если таковые даются, то весьма ограниченно, так, в междоусобную войну Севера и Юга Америки действительно талантливый полководец полковник Ли был к концу войны произведен в генерал-майоры. Можно оправдывать производство казаков в офицерские чины как прием или средство, усиливающее ряды офицеров. Так же нелепо награждать царскими орденами.

Авторитет вундеркиндов ничтожен. Поднявшись на высокую ранговую ступень, не впитав еще службой понятие долга и чести, такой молодой начальник отлично пользуется обстановкой ненаказуемости, перестает быть дисциплинированным и зачастую начинает изощряться во всех способах быстрого обогащения, особенно видя пример своих начальников, таких же революционных героев, быстро проскочивших в дамки. Более хитрые и предусмотрительные сумели вовремя скупить ценности и дома. Сделавшись богатыми, у них интерес к борьбе отошел на задний план; вот почему при отступлении в 1919 году некоторые из таких начальников не только не пожелали исполнить приказ двинуться в тыл Думенко, наступавшему в Новочеркасск, но и заговорили о необходимости мира с большевиками. Нельзя не сознать, что в этот период паника шла сверху, и, наоборот, казаки твердо верили в успех и недоумевали, почему отступление идет так поспешно.

В общем, вундеркинды не спасли Россию, а, напротив, довели нас до настоящего тяжелого положения. Мое отрицательное отношение к вундеркиндизму еще не значит, что ими нельзя воспользоваться: я полагаю, что они будут полезны, но только их нужно поставить на настоящее место: теперь вундеркинд командует дивизией, бригадой, полком, а между тем его надлежащее место быть только командиром сотни и самое большее – командиром полка, храбро бросающимся в атаку. Отличительная черта вундеркиндов – недисциплинированность, невыполнение боевых приказов, что пагубно отражается и на казаках[420], и [на] солдат[ах], которые перестают быть послушным орудием своих начальников…

Кроме вундеркиндизма отрицательной стороной, возбуждающей неудовольствие, является протекционизм… Привожу характерный случай: в учреждение баронессы Врангель обратился с просьбой о выдаче одежды заслуженный генерал, плохо одетый, ему было княгиней Урусовой отказано. Сейчас же после ухода генерала трем молодым офицерам, заявившим кн. Урусовой, что они – гвардейские офицеры и нуждаются в обмундировании и белье, было все просимое выдано… Впоследствии один из офицеров рассказал, что они обманули княгиню, назвавшись гвардейцами, ибо знали, что только гвардейским офицерам выдавались костюмы, пособия. Разумеется, полученные костюмы были проданы на рынке, а генерал, действительно нуждавшийся в платье, остался без костюма. В Донской армии со времен г[енерала] Краснова офицеры Атаманского полка стали быстрым темпом производиться в генерал-майоры и генерал-лейтенанты и так быстро, что сами стали удивляться, откуда у них обнаружились такие великие таланты…»[421] По мнению генерала П.И. Аверьянова, Деникин отталкивал старшее кадровое офицерство и тяготел «к новому офицерству революционной и добровольческой формации»[422].

15 (28) декабря 1918 г. Деникиным был выпущен приказ о том, что в Добровольческой армии обер-офицеры служат до 43 лет, штаб-офицеры – до 50 лет[423]. Материальное обеспечение офицерства оставляло желать лучшего. Так, в конце 1918 г. прапорщик получал 450 руб. жалованья, а главнокомандующий – 3000 руб., в конце 1919 г. – 700 и 5000 руб. соответственно[424]. При этом даже 700-рублевый офицерский оклад едва превышал прожиточный минимум. Для сравнения, суточная норма продуктового потребления на человека в Екатеринодаре на 1 ноября 1919 г. оценивалась в 26,16 руб.[425] В 1920 г. ситуация ничуть не улучшилась. В сентябре 1920 г. ежедневный кормовой оклад офицера составлял до 800 руб., тогда как простой обед из трех блюд стоил 5—10 тысяч руб.[426] С марта по октябрь 1920 г. размер прожиточного минимума для семьи из трех человек в Крыму возрос более чем в 23 раза[427]. Никакие оклады не поспевали за столь стремительным ростом цен.

Во многих случаях представители белого командования лишь констатировали наличие серьезных недочетов в организации армии, но не пытались их устранить. К примеру, генерал А.И. Деникин писал генералу П.Н. Врангелю 10 (23) августа 1919 г.: «Вопросы снабжения… действительно у нас хромают, и Вы знаете, что вполне наладить это дело при общей разрухе промышленности, при расстройстве транспорта, при самостийности Кубани – выше моих сил»[428]. Таким образом, Деникин просто констатировал факт невозможности наладить снабжение, полагая, что какие-либо особые усилия в этом отношении предпринять нельзя. Думается, если бы большевики рассуждали аналогичным образом, они вряд ли могли бы рассчитывать на победу. Генерал А.К. Келчевский в 1919 г. прямо заявлял своему знакомому генералу: «Силенки у нас мало»[429].

Высшие офицеры белых армий, в отличие от их оппонентов из Красной армии, были вынуждены не только заниматься военными вопросами, но и отвлекаться на сферу гражданского управления. Генерал А.И. Деникин тратил на это значительную часть своего времени, хотя никакого опыта в этом отношении не имел. В результате страдали боевые операции, а вопросы гражданского управления также не получали правильного разрешения. Такой подход нередко провоцировал недовольство местного населения, поскольку крестьяне скептически относились к старому генералитету. Об этом, в частности, докладывал начальник Харьковского разведывательного пункта начальнику разведывательного отделения штаба главнокомандующего ВСЮР 28 октября (10 ноября) 1919 г.[430] Кроме того, военные часто были плохими гражданскими администраторами.

Между тем в самой военной сфере у белых хватало проблем. Достаточно отметить, что командование Донской армии только в оперативном отношении, а администрации казачьих войск лишь формально подчинялись Деникину, на деле они нередко проводили свою линию, шедшую вразрез с линией главного командования. Как отмечал британский офицер Х. Уильямсон, «в штабе Донской армии… творились жуткие интриги; и никогда нельзя было различить, кто во что верил по-настоящему»[431]. Другой современник отмечал, что командовавший Донской армией генерал В.И. Сидорин мог игнорировать приказы и Деникина, и донской администрации и «чувствовал себя маленьким царьком»[432].

Интриганством отличался и командовавший Кавказской армией генерал П.Н. Врангель, разногласия которого с Деникиным по военным вопросам переросли в настоящее противоборство группировок в белом руководстве. Стоит отметить, что Деникин и его окружение были представлены в основном армейцами, тогда как в окружении Врангеля заметную роль играли гвардейцы.

Как справедливо отмечал командующий советским Южным фронтом А.И. Егоров, «постоянного и неусыпного контроля, немедленного исправления недочетов, реагирования на нужды и запросы боевых частей – со стороны белой ставки не было; то же наблюдалось и в армейских органах. А распущенность и самостийность старших войсковых начальников довершали отрицательную характеристику методов управления.

Красные армии в этом отношении находились в совершенно другом и, несомненно, более выгодном положении. Метод живого, постоянного руководства высшего командования, частое личное общение с подчиненными при своевременной постановке задач войскам не могли не способствовать успеху»[433].

Начальник штаба Донской армии генерал-лейтенант А.К. Келчевский в своих неопубликованных воспоминаниях характеризовал штаб Деникина следующим образом: «Царившие в штабе главнокомандующего и особенно в тыловых военных управлениях косность, рутина, шаблон и бюрократизм исключали всякую живую мысль и возможность сдвинуть это дело с мертвой точки… Система отсутствовала»[434].

Весной – летом 1919 г. выявились острые противоречия в руководстве ВСЮР по стратегическим вопросам. Вдохновителем идеи «похода на Москву» был сам главнокомандующий – генерал А.И. Деникин. Его оппонентом выступил командующий Кавказской армией (ранее – Кавказской Добровольческой армией) генерал П.Н. Врангель, считавший приоритетной задачей соединение с Восточным антибольшевистским фронтом адмирала А.В. Колчака. Между штабом Кавказской армии и штабом главнокомандующего шел беспрерывный торг относительно переброски Врангелю частей и передачи им ряда формирований в другие армии. В условиях малочисленности ВСЮР командованию приходилось заниматься латанием дыр, что приводило к конфликтам на фронте и обидам. Положение усугублялось плохим снабжением войск.

Резко критическую характеристику белого командования оставил британский офицер Х. Уильямсон. По его мнению, «командование на всех уровнях было действительно жутким… Ни один генерал не желал, чтобы им руководил кто-то другой, а так как у всех [у] них было слишком много власти, единства командования никогда не существовало. Они могли бы держаться годами, если бы отступили в укрепленные районы или координировали свои усилия, но они всегда были заражены амбициями либо леностью, которые убеждали их делать слишком много или недостаточно или оставаться абсолютно безразличными»[435]. Оценки иностранного наблюдателя созвучны дневниковому свидетельству полковника А.А. фон Лампе, датированному 3 (16) августа 1919 г.: «[Генерал В.Л.] Покровский смело и открыто заявил, что Кубанская армия – это ерунда, так как никаких технических сил у нее нет, а я добавлю “и управления”, что есть только казаки и лошади, да и то первых самостийники сбивают с толку – значит, остаются одни лошади. Да это и верно. Подражая Дону, Кубань забывает, что там людей больше и там стонут от недостатка офицерства, а высший командный состав (на[чальник] шт[аба] арм[ии] – Келчевский) приходится брать извне»[436]. Негативную роль играло нежелание казачества активно сражаться за пределами войсковой территории, что, несомненно, должен был учитывать Деникин. Подобные оценки во многом были обоснованными. Ситуация усугублялась личными недостатками некоторых военачальников. Например, командующего Добровольческой армией генерала В.З. Май-Маевского, злоупотреблявшего спиртными напитками, что отражалось на эффективности управления войсками.

Отличительными чертами белого командования являлись шапкозакидательство и фатальная недооценка противника, которому отказывали в какой-либо квалификации. Усугубляло неудачи белых непонимание их руководством сути большевизма, способности его лидеров учиться на ошибках, быстро приобретать административный и организационный опыт. Как справедливо отметил близкий к руководству ВСЮР современник, «к Красной армии у нас относились так же упрощенно и прямолинейно, как и к революции и к большевизму вообще. Если революция часто исчерпывалась для нас понятием “бунта”, а большевики были не более как “германские агенты”, то вся Красная армия естественно сплошь состояла из “преступников”: ординарных – солдат и квалифицированных – офицеров»[437]. Показательно, что в начале 1920 г. белое командование старательно выясняло у случайно попавшего в плен военспеца М.П. Строева (Рихтера), нет ли в РККА немецких инструкторов или солдат[438], очевидно по-прежнему считая большевиков немецкими агентами.

Командующий войсками Киевской области генерал А.М. Драгомиров писал главнокомандующему ВСЮР генералу А.И. Деникину 12 (25) декабря 1919 г.: «Мне только крайне тяжело сознание, что я со своими войсками не оказываю Вам той помощи, на которую Вы вправе были рассчитывать.

Вместо активных ударов всюду, не считаясь с силами красных, вместо самых дерзких маневров по тылам, мои войска оказались способными только на затыкание дыр и на позорное временами “непротивление злу” и оставление своих позиций даже без сопротивления от одного вида большевиков, идущих в атаку. Наиболее удручающим было то, что сами начальники сознавали, что красных не так уж много, что настроение у них неважное, что они босы, легко одеты, голодны, злы на своих комиссаров, что это, в сущности, “рвань”, против которой достаточно одного-двух хороших полков. И тем не менее мы все уходили от этой “рвани” и никакими силами нельзя было вызвать войска не только на смелые, активные решения, но и на самое элементарное упорство»[439].

Об офицерстве Драгомиров отзывался вполне определенно: «Офицерского корпуса, как корпорации, объединенной единством понятия о чести, авторитете перед подчиненными и проч[им], нет; есть только группа случайно собравшихся офицеров, плохо спаянная, постоянно смотрящая по сторонам в поисках, где лучше… и безопаснее (я говорю про значительное большинство шкурников). Невыплата им жалованья по 2–3 месяца окончательно деморализовывает эту группу, заставляет забывать интересы службы и искать заработка на стороне, не гнушаясь в средствах. Во всех, без исключения, грабежах и вымогательствах денег, в Киеве и окрестностях, участвовали офицеры, и я уже потерял счет, сколько из них было по суду расстреляно и сослано в каторжные работы.

Кроме низкого морального уровня эта группа еще вредна полным отсутствием знания своего ремесла – ни теоретически, ни практически. В боях они не способны быть начальниками даже отделений и взводов. Их нужно проводить еще через очень суровую школу, чтобы дать им право занимать офицерские должности»[440].

Полковник А.А. фон Лампе отмечал в дневнике в конце 1919 г.: «Грабеж идет открытый, и не дай Бог, если большевики не будут грабить – тогда наше дело будет дискредитировано раз и навсегда – это несомненно, так как грабеж идет от милых шуток о богатых уловах молодых подпоручиков, на попавших в их руки комиссарах и матросах, дошел до открытого грабежа всеми начальствующими лицами. Вагоны с сахаром и мукой и т. д. захватываются силой, разграбливаются и делятся. В частности, и мы стали к этому причастны – комендант Киева Генерал Габаев захватил несколько вагонов сахара и поделился им с нашим начальником штаба Вахрушевым, еще недавно настаивавшим на предании суду за взятый сахар двух наших телеграфных чиновников.

Нам, офицерам Генштаба, было дано по сахарной голове за молчание, и мое предложение вернуть их обратно встретило поддержку лишь на словах.

Чудовищные грабежи даже крупных начальствующих лиц вошли в норму, что же делает мелкота»[441]. Аналогичные свидетельства обнаруживаются и в других документах. Например, уже упоминавшийся генерал А.М. Драгомиров писал генералу А.И. Деникину в конце 1919 г. о вопиющем случае, когда командир одного из бронепоездов даже отцепил бронеплощадку с орудием, чтобы вывезти больше награбленного сахара[442].

Катастрофа на фронте реанимировала многочисленные противоречия, сохранявшиеся в войсках и в тылу. Активизировались казачьи лидеры, все чаще стали проявляться конфликты в командном составе, интриги, войска были деморализованы, возросло дезертирство, начались восстания «зеленых» – нередко бывших солдат и офицеров самой деникинской армии. Противник Деникина – генерал Врангель зондировал почву для возможной смены командования, за что был вынужден на некоторое время уйти со службы и уехать из России. Оказавшиеся весной 1920 г. в безвыходной ситуации белые войска на Северном Кавказе тысячами сдавались в плен красным или интернировались в Грузию. Некоторые остававшиеся на фронте офицеры всю вину возлагали на генералов И.П. Романовского, А.М. Драгомирова, А.С. Лукомского и, в меньшей степени, на А.И. Деникина. Обсуждались возможности убийства первых трех[443].

Часть войск с Северного Кавказа была эвакуирована в Крым. Командир Добровольческого корпуса генерал А.П. Кутепов фактически предъявил ультиматум главному командованию, потребовав приоритетной эвакуации своих частей и предоставления ему диктаторских полномочий. Однако попытка Кутепова взять власть не удалась[444]. Серьезные потери в офицерских кадрах белые понесли при оставлении Северного Кавказа и уходе в Крым весной 1920 г.

С начала 1920 г. обострились отношения между командованием Донской армии и штабом Деникина. Донские генералы обвиняли Ставку в бездеятельности, утрате руководства, стремлении эвакуировать в Крым прежде всего добровольцев, а не казаков и, по сути, предательстве[445]. В дальнейшем конфронтация лишь нарастала.

В марте 1920 г. остатки Донской армии были эвакуированы с кавказского побережья в Крым. Эвакуация из Новороссийска не была должным образом подготовлена, расчеты постоянно менялись. Сначала донское командование ввиду развала армии предполагало эвакуировать только офицеров (порядка 5000 человек), но затем стало очевидно, что хотят эвакуироваться и простые казаки, для чего не было необходимого тоннажа[446]. В результате разразилась настоящая катастрофа. Был брошен конский состав, войска испытывали огромные трудности с эвакуацией из-за отсутствия судов, целые казачьи части были вынуждены оставаться на кавказском побережье, сдаваться в плен красным или присоединяться к повстанческим отрядам «зеленых». Командующий армией генерал В.И. Сидорин был настолько возмущен Деникиным, не выделившим, по его мнению, донцам необходимых транспортных средств, что, по одному из свидетельств, собирался застрелить его прямо на пристани[447]. В разговоре с Деникиным вышедший из равновесия Сидорин обвинил главнокомандующего в предательстве[448]. В действительности же Деникин пытался в крайне сложной обстановке делать все возможное для эвакуации армии[449].

Эвакуировавшиеся в Крым остатки Донской армии (около 10 тысяч человек) находились в плачевном состоянии, не имели лошадей и подчас даже оружия. По оценке начальника штаба армии генерала А.К. Келчевского, «это были не воинские части, а толпа обозленных, до глубины души оскорбленных людей, готовых к бунту»[450]. Уже в Крыму по политическим соображениям генералы В.И. Сидорин и А.К. Келчевский были сняты со своих постов, отданы под суд и уволены со службы[451].

В результате катастрофы на военном совете в Севастополе 22 марта (4 апреля) 1920 г. было принято решение о смене руководства ВСЮР. На том же совещании председательствовавшим генералом А.М. Драгомировым был оглашен ультиматум британского правительства к белому командованию о необходимости завершения неравной и безнадежной борьбы и готовности англичан выступить посредниками на переговорах[452]. В случае отказа от мирных переговоров англичане прекращали какую-либо помощь и поддержку. Тем не менее борьбу решено было продолжать, а новым главнокомандующим стал генерал П.Н. Врангель.

Катастрофа постигла на кавказском побережье и 40-тысячную Кубанскую армию белых. В ответ на ультиматум РВС 9-й Кубанской армии красных командование во главе с генералом Н.А. Морозовым приняло решение сдаться, что и произошло в начале мая 1920 г. Часть личного состава удалось эвакуировать в Крым, другая часть ушла в Грузию, но большинство сдались в плен. Всего было зарегистрировано 34 337 сдавшихся, включая 373 офицера от капитана до генерала и 858 офицеров в чинах до штабс-капитана[453]. Таким образом, всего сдался 1231 офицер.

С приходом к власти на белом Юге генерала П.Н. Врангеля начались реорганизация остатков армии, органов военного управления и упорядочение тыла. Как свидетельствовал современник, «с первых же шагов командования армией генералом Врангелем, несомненно, всеми и везде почувствовалось управление. Число свободных офицеров в тылу стало заметно уменьшаться, войсковые части пополнялись, по[д]тягивались и в скором времени отправлялись на фронт, начали исчезать излюбленные до того “реквизиции”, якобы для надобностей армии в порядке “самоснабжения”, с которым генерал Деникин слишком мало боролся и что, однако, сильно вооружало население против Добрармии…»[454]. Такое свидетельство не единично. По оценке генерала В.А. Замбржицкого, «после Деникина хаос и развал царили всюду, в верхах и в низах, но главным образом в верхах. Врангель сумел в короткий срок упорядочить все…»[455]. В армии возросла дисциплина.

Реорганизация армии проводилась в соответствии с докладом генерала П.С. Махрова от 8 (21) апреля 1920 г., в котором признавалось превосходство РККА над белыми и содержалась программа переустройства армии на регулярной основе[456]. Махров среди прочего предлагал всех боеспособных отправить на фронт, оставив минимальными аппараты управления и снабжения. Тем не менее сделать это не удалось.

Как отмечал генерал П.И. Залесский, «армия по существу оставалась прежняя, со всеми ее прежними недостатками… Те же “дивизии” из 400 штыков, те же поручики на ролях генералов; те же “вундеркинды” всюду – и в военной и в гражданской администрации; тот же протекционизм, те же “свои” везде, та же “лавочка” всюду; то же служение лицам… младшие командовали старшими без всяких данных на такое предпочтение… Управление Генеральным штабом было вручено офицеру, который гораздо лучше знал жандармское, чем военное дело…»[457].

Не были изжиты и многие противоречия, органически присущие белому лагерю. В частности, не прекращались конфликты внутри военного руководства. Например, генерал Я.А. Слащов обвинялся Врангелем в интригах[458]. Врангель даже считал Слащова психически больным человеком[459].

Слащов, в свою очередь, не доверял штабу Врангеля[460], считал, что штаб главнокомандующего не способен управлять войсками в стратегическом масштабе[461]. Неудивительно, что такой генерал был вынужден уйти из армии.

Младшее офицерство также лихорадило. Распространены были рассуждения о предательстве командования. В Крыму в начале 1920 г. восстание против белых поднял командир 1-го добровольческого полка капитан Н.И. Орлов. Это движение вызвало определенное сочувствие в рядах белых на фоне фронтовых неудач и разочарования в способностях командного состава. Орлов на короткий срок захватил Симферополь, Ялту. В дальнейшем со своим полком вернулся на фронт. В марте, однако, он увел полк с фронта и после неудачного столкновения с частями белых скрылся в горах с небольшой группой соратников. Впоследствии к нему примкнули другие дезертиры, а его выступление переросло в повстанческое движение в Крыму, получившее наименование орловщины. Движение боролось с белыми вплоть до их эвакуации из Крыма. Впрочем, в декабре 1920 г. Орлова вместе с братом расстреляли красные.

Врангелем были амнистированы все офицеры, перешедшие от красных и подвергшиеся каким-либо преследованиям[462]. Попытки пополнить офицерский состав за счет привлечения на свою сторону военспецов РККА (в частности, Врангель подготовил воззвание к офицерам, оказавшимся в Красной армии[463]) значимых результатов не дали. Меры эти были запоздалыми. Война завершалась, и не в пользу белых, в этот период даже самым недальновидным офицерам была очевидна бесперспективность присоединения к терпящей поражение стороне.

Осенью 1920 г. остатки Русской армии генерала П.Н. Врангеля оставили Северную Таврию, избежав окружения, а затем были вынуждены покинуть Крым. По расчетам белого командования, Крым нельзя было длительное время оборонять в условиях блокады по причине недостаточности имевшихся запасов продовольствия[464]. Как только отход белых в Крым стал неизбежным, Врангель отдал распоряжения о подготовке флота к возможной эвакуации. В результате удалось избежать трагических обстоятельств, сопровождавших предыдущую новороссийскую эвакуацию. В ноябре 1920 г. остатки врангелевской армии покинули Крым. На 126 судах были эвакуированы в Турцию 145 693 человека, не считая судовых команд, из них до 100 тысяч человек относились к армии[465].

С занятием Крыма частями РККА 16 ноября 1920 г. был образован Крымский революционный комитет, председателем которого стал венгерский интернационалист Б. Кун. Развернулись массовые репрессии в отношении оставшихся в Крыму «бывших» людей. Одной из особенно пострадавших категорий было офицерство. По заслуживающим доверия данным, было расстреляно не менее 12 тысяч человек (в том числе до 30 губернаторов, более 150 генералов и 300 полковников)[466].

Глава 6

Офицерство и антибольшевистский лагерь на Востоке России

Вторым по численности офицеров антибольшевистским фронтом после Южного стал Восточный. По площади территории белый лагерь на Востоке России был наиболее крупным, однако специалисты едины в оценке того, что офицерские кадры Восточного антибольшевистского фронта значительно уступали белому Югу как количественно, так и качественно. По общим оценкам, из примерно 30 тысяч офицеров белых армий Востока России кадровые офицеры составляли не более 6 %, или 1800 человек[467].

Первоначально сопротивление красным здесь носило очаговый характер, только к осени 1918 г. можно говорить о возникновении единого лагеря. Как и на Юге, на Востоке России офицеры сыграли руководящую и во многом определяющую роль в борьбе с большевиками. Казачьими офицерами являлись лидеры первых антибольшевистских очагов сопротивления, возникших на Южном Урале и в Забайкалье еще в конце 1917 г., – полковник А.И. Дутов и есаул Г.М. Семенов. Их окружение также состояло во многом из казачьих офицеров. Первоначально силы противников красных были малочисленны. Так, в отряде Г.М. Семенова к началу января 1918 г. состояли 556 человек, включая 51 офицера, всего же с января по август 1918 г. в Особом Маньчжурском отряде успели послужить свыше 700 офицеров[468]. Интересно, что среди них, помимо составлявших большинство русских офицеров, были сербы, японцы, буряты, монголы, корейцы, китайцы и турки.

Первые очаги борьбы были красными разгромлены, а образование серьезного фронта произошло в начале лета 1918 г. в результате восстания Чехословацкого корпуса (в котором тоже служили русские офицеры) и последовавших выступлений подпольщиков. Офицеры стояли во главе практически всех значимых антибольшевистских движений начального периода Гражданской войны на Востоке. Сыграли они решающую роль и в приходе к власти в результате омского переворота 18 ноября 1918 г. адмирала А.В. Колчака. Ставший Верховным правителем и Верховным главнокомандующим (фактически диктатором и единоличным руководителем Белого движения на Востоке России) адмирал А.В. Колчак также представлял офицерскую корпорацию. Офицерами являлись и его преемники во главе различных антибольшевистских режимов Востока России периода 1920–1922 гг. – генералы Г.М. Семенов и М.К. Дитерихс.

Источники комплектования белых армий Востока России офицерским составом различны. Одним из значимых являлись офицеры-добровольцы. Прежде всего это были участники многочисленных в Сибири антибольшевистских подпольных организаций (в основном эсеровского толка), действовавших с конца 1917 по середину 1918 г. Именно на базе подпольных организаций летом 1918 г. формировалась Сибирская армия.

Один из участников подполья, бывший полковник Л.Д. Василенко, впоследствии показал, что «во всех городах и крупных пунктах Сибири организовались боевые организации, имевшие цели в свержении советской власти Сибири. Организации эти состояли по преимуществу из офицерства, эсерствующего реакционного студенчества.

Инструкции и директивы организации получали из своего центрального органа Сибправительства в лице военного министра Краковецкого. Так, организацией оттуда были получены 2 ориентировки о положении правительства на Дальнем Востоке и предполагаемом объединении на борьбу с Советами и всех дальневосточных вооруженных сил, в том числе и атамана Семенова.

Организации на местах имелись почти всюду. Во главе их в Восточной Сибири стоял генерал Эллерц-Усов… в Западной Сибири – Гришин-Алмазов. В Западной Сибири, начиная от реки Енисея, организации офицеров были в Красноярске, Ачинске, Тайге, Новониколаевске, Омске, Барнауле, Семипалатинске и других местах»[469].

В работе подполья по всей Сибири участвовали сотни офицеров (только в иркутской организации состояли 142 офицера, в канской – 38, в нижнеудинской – 47)[470]. Подпольные организации зафиксированы не менее чем в 38 пунктах от Урала до Забайкалья. Общая численность подпольщиков оценивается примерно в 6000 человек. В некоторых местах они успешно внедрились в советские органы. Например, бывший генерал В.Л. Попов занял пост начальника штаба Сибирского военного комиссариата. Подполье существовало и в Поволжье[471], где летом 1918 г. начала формироваться Народная армия.

Как правило, добровольно выступали против большевиков офицеры казачьих войск (на Востоке России – Уральского, Оренбургского, Сибирского, Семиреченского, Енисейского, Иркутского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского). По большей части это были высокомотивированные командиры. Показательно соотношение казачьих офицеров в противоборствующих лагерях. Так, из числа офицеров-уральцев, участвовавших в Первой мировой войне, 564 человека сражались в антибольшевистских формированиях, тогда как за красными пошли только 14 человек[472]. Начальник штаба Отдельной Уральской армии генерал В.И. Моторный, находясь в плену, показал: «К началу войны в войске числилось около 400 офицеров, из коих лучших 50 человек было оставлено для учебного полка и 60 человек пущено на льготы; остальным было предложено делать что угодно. Однако с объявлением войны все они были призваны, но назначения на фронт получали более молодые; старики оставались не у дел. Убыль командного состава (офицерского) пополнялась производством из урядников и выпуском из школы юнкеров, образованной в Уральске в середине 1918 года, и пополнялась казаками – участниками Гражданской войны, то есть уже получившими боевой опыт. Часть офицеров была прислана Деникиным, но едва ли общее число их превышало 30 человек. Колчак прислал трех офицеров для занятия должностей Генштаба»[473].

К категории добровольцев относились также участники антибольшевистских восстаний в Ярославле, Рыбинске, Муроме, на Ижевском и Воткинском заводах (в общей сложности участники восстаний дали белым несколько сотен офицеров). Часть офицеров-добровольцев прибывала из-за границы.

Однако в отличие от Юга России, куда офицеры-добровольцы стекались со всех концов страны, «в Сибирь… пробиралось и там оседало главным образом офицерство, имевшее какую-либо связь с этим обширным краем Российской державы. Число офицеров, не связанных с Сибирью, попавших туда случайно, главным образом по причине стремления в отряды Дутова и Семенова, было в общем незначительным»[474].

Другой существенный источник комплектования представляли офицеры – перебежчики из Красной армии. Летом 1918 г. на Востоке страны многие офицеры, ранее оказавшиеся в Красной армии, перешли на сторону антибольшевистских сил. Среди них такие, позднее получившие известность деятели Белого движения, как А.И. Андогский, Б.П. Богословский, В.О. Каппель, А.Ф. Матковский, Ф.Е. Махин, П.П. Петров и многие другие. Наибольшей массовостью отличался переход на сторону антибольшевистских сил Военной академии в Екатеринбурге и Казани. Тогда в различные антибольшевистские формирования перешли преподаватели и служащие академии, а также не менее 170 офицеров – слушателей старшего класса (80,6 % слушателей) и 80 слушателей младшего ускоренного курса (69,6 % слушателей)[475]. У красных за некоторым исключением остались лишь те, кто болел, находился под арестом, в командировках и отпусках. Однако неприятие белыми офицерами любых форм примиренчества и тем более сотрудничества с большевиками ударяло по тем, кто переходил к белым из Красной армии.

По этим причинам, например, длительное время подвергались травле перешедшая от красных Военная академия и ее представители. Показательным стал инцидент с несостоявшимся назначением начальника академии генерал-майора А.И. Андогского начальником штаба Ставки адмирала А.В. Колчака. Опасаясь отрицательного мнения о себе в военном руководстве белого Востока России, только что пришедший к власти Колчак в ноябре – декабре 1918 г. провел опрос старших офицеров о возможности этого высокого назначения для ранее служившего у красных Андогского. Несмотря на незначительный перевес сторонников Андогского, Колчак так и не решился назначить этого генерала. В результате интриг начальником штаба Ставки стал полковник Д.А. Лебедев, с деятельностью которого современники и исследователи связывают неудачу наступления белых на Восточном фронте весной 1919 г. Согласно подписанному позднее тем же Лебедевым приказу начальника штаба Верховного главнокомандующего № 189 от 8 марта 1919 г., пленные военспецы подлежали военно-полевому суду, а добровольные перебежчики из генералитета подлежали отправке в Омск в распоряжение начальника Главного штаба.

Предубеждение против перешедших из Красной армии военспецов было напрасным. Многие из них блестяще себя проявили в рядах белых. Проиллюстрируем это приказом 7-й Уральской дивизии горных стрелков № 46 от 7 октября 1918 г. об одном из бывших военспецов М.А. Демишхане: «18 сентября во главе отряда, сформированного из передавшихся на нашу сторону красных, на Режевский фронт выступил капитан Демишхан.

Сумев не только сколотить роты, но и воспитать в них истинный воинский дух, капитан Демишхан повел свой отряд в бой.

Проведя в боях время от взятия Егоршино до Алапаевска, предводительствуемые капитаном Демишхан роты выполняли всевозможные ответственные боевые операции.

В течение последних 6 дней, с 21 по 27 сентября, капитан Демишхан, командуя самостоятельной группой, получил задачу обеспечения левого фланга колонны, в силу чего группе пришлось, преодолевая сопротивление красных, обходом по размытым дождями дорогам пройти более 120 верст.

27 сентября, после чрезвычайно тяжелых переходов, во исполнение задачи, впереди своих цепей, под перекрестным огнем пулеметов, ружей и орудий с фланга с криком “Ура” отважный капитан Демишхан бросился на противника, и только благодаря внезапности и порыву превосходящие силы красных не устояли и, дрогнув, оставили дер. Алапаиха.

Когда наша цепь под губительным огнем красных залегла, капитан Демишхан, проходя во весь рост по цепи, поверял расположение людей, запас патронов и ободрял солдат для новой атаки.

Но этот героический подвиг стоил крови храбрейшего из храбрых капитана Демишхан. Он тяжело ранен ружейной пулей в грудь навылет и контужен в руку.

С гордостью объявляю этот подвиг в приказе, с грустью болею душой за героя – георгиевского кавалера и с нетерпением и затаенной радостью ожидаю быстрого выздоровления дорогого моему сердцу славного бойца…»[476]

Перебежчики от красных и взятые в плен офицеры подвергались преследованиям, и в 1919 г. командующий Северной группой Сибирской армии генерал А.Н. Пепеляев докладывал командующему армией генералу Р. Гайде 21 июня 1919 г. о том, что «роковую роль сыграл в этом отношении приказ наштаверха[477] № 189, в котором всех взятых приказано предавать суду. Приказ этот настолько не соответствует жизни, что мне непонятна цель, которой хотел достигнуть отдававший его.

В Перми ко мне присоединился 701 красный офицер, почти все они занимают командные должности, из них сформирована Пермская дивизия, боевая работа которой блестяща. Что же остается делать офицеру, у которого позади пуля комиссара, а впереди военно-полевой суд? Ясно, да это подтвердилось теперь показаниями пленных, что офицеры, сдававшиеся раньше десятками, теперь дерутся до конца. Насколько этот приказ недальновиден политически, настолько он жесток по отношению к строевому офицерству, клавшему тысячами свои головы на германской войне и кладущему их сейчас вольно и невольно на всех многочисленных фронтах России»[478].

Разумеется, основным источником комплектования антибольшевистских армий Востока России стали мобилизации. В Народную армию Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (Комуча) летом 1918 г. оказались мобилизованы до 6 тысяч офицеров (сюда же входили и добровольцы). Мобилизации подлежали офицеры до 35 лет[479]. В Сибирскую армию к 1 октября 1918 г. призвали 10 754 офицера[480]. В Сибири офицерская мобилизация охватывала лиц до 43 лет (этот же предельный возраст был позднее подтвержден приказом Колчака № 75 от 18 декабря 1918 г.). В Сибири не хватало штаб-офицеров, существовали трудности с назначениями командиров полков и батальонов, не хватало генштабистов, военных инженеров, военных юристов, интендантов[481].

Развертывание единых антибольшевистских вооруженных сил привело к складыванию совершенно иной ситуации. Офицеров оказалось недостаточно уже не только на штаб-офицерских должностях, но и на должностях младших офицеров, причем этот дефицит белые так и не преодолели даже в 1919 г. Некомплект командных кадров в июле 1919 г. достигал порядка 10 тысяч человек, включая примерно 8500 обер-офицеров, то есть командиров младшего и среднего звена[482].

Мобилизации, конечно, не могли дать столь мотивированных командиров, какие пришли в армию добровольно. Офицеры нередко не горели желанием участвовать в Гражданской войне. Так, красные провели в Казани в начале августа 1918 г. регистрацию офицеров, выявившую около 3000 человек. Белые же после занятия города 7 августа 1918 г. смогли сформировать лишь две офицерские роты общей численностью не более 730 человек[483]. Проблема уклонения офицеров от призыва, несмотря на угрозы, не была решена и позднее при Колчаке. В этой связи неудивительно, например, что наиболее известные лидеры сибирских и дальневосточных красных партизан являлись бывшими офицерами (А.Д. Кравченко и С.Г. Лазо имели чин прапорщика (в отношении Лазо также фигурирует чин подпоручика), П.Е. Щетинкин – штабс-капитана). Большое количество офицеров, попав на службу, уклонялись от отправки на фронт.

По некоторым данным, к началу 1919 г. некомплект офицеров у Колчака достигал 10 000 человек[484]. Некомплект офицеров в частях Оренбургского казачьего войска по отношению к штату, по данным на 15 октября 1918 г., достиг чудовищной цифры – не менее 63 штаб-офицеров и не менее 801 обер-офицера[485]. Во многих казачьих полках некомплект исчислялся двузначными цифрами[486]. По штату в казачьем конном полку полагались 4 штаб-офицера и 45 обер-офицеров. Так, во 2-м Оренбургском казачьем полку не хватало до штатного количества 2 штаб-офицеров и 31 обер-офицера, в 5-м – 1 штаб-офицера и 40 обер-офицеров. Атаман А.И. Дутов 7 сентября 1918 г. даже обратился к казачьим офицерам с призывом не покидать свои части в связи с некомплектом[487]. Бывало, что на офицерских должностях из-за нехватки офицерского состава находились унтер-офицеры[488]. Тыл же, наоборот, был переполнен офицерством. Не способствовало исправлению ситуации и суровое отношение к бывшим офицерам, ранее служившим у красных и попадавшим в плен к белым.

В Сибирской армии на 1 марта 1919 г. значились 83 кадровых офицера и 3193 офицера военного времени[489], на 15 марта – 70 кадровых офицеров при 3009 офицерах военного времени[490]. В IV Оренбургском армейском корпусе к 1 апреля состояли 19 кадровых офицеров и 389 офицеров военного времени[491]. К 15 апреля 1919 г. во всей Западной армии насчитывалось 138 кадровых офицеров и 2548 офицеров военного времени[492]. Во II Уфимском армейском корпусе к той же дате состояли 49 кадровых офицеров и 924 офицера военного времени[493]. В мае 1919 г. в 4-м Оренбургском казачьем полку насчитывалось 3 кадровых офицера и 2 офицера военного времени, в 33-м Оренбургском казачьем полку – 1 кадровый офицер и 4 офицера военного времени[494]. В Сибирской армии в мае не хватало офицеров даже для укомплектования штабов двух армейских групп, которые комплектовались по штатам штабов неотдельных армий[495].

Имевшиеся в наличии офицеры оставляли желать много лучшего, причем не только по своей подготовке. По свидетельству министра иностранных дел колчаковского правительства И.И. Сукина, «командный состав наших войск, без всяких сомнений, был крайне неудовлетворителен. Младшие офицеры представляли собой серую массу, недостаточно воспитанную, старшие же начальники были лишены дарований, дисциплины и настойчивости, которых требовали тяжести условий борьбы. В этом отношении Красная армия всегда имела над нами решающее преимущество, ибо ее командный состав был, с одной стороны, опытен, а с другой – вынужден подчиняться строжайшей дисциплине, которую большевики особенно применяли в отношении офицеров»[496].

В связи с кадровым голодом на Востоке России была организована собственная ускоренная подготовка офицеров в военных училищах, школах прапорщиков, инструкторских школах и на военно-училищных курсах. Военно-учебные заведения создавались прежде всего в крупных центрах – Уральске, Перми, Екатеринбурге, Челябинске, Кургане, Петропавловске, Омске, Томске, Чите, Хабаровске, Владивостоке. Использовались и военно-учебные заведения, сохранившиеся с дореволюционных времен (например, Оренбургское казачье и Иркутское военное училища). Считается, что белые смогли подготовить на Востоке России порядка 6000 офицеров. Осуществлялось производство в офицеры и унтер-офицерского состава. При этом военно-учебные заведения оттягивали на себя немалое количество офицеров постоянного состава (преподавателей, администраторов), прежде всего кадровых, столь необходимых на фронте. Кроме того, велась и переподготовка, а также повышение квалификации. Так, в начале 1919 г. в Томске возобновила учебную работу Военная академия. В мае 1919 г. академия по сокращенной программе выпустила 152 офицера младшего класса курсов 4-й очереди, которые были распределены в основном по колчаковским штабам.

Генерал А.Н. Пепеляев в этой связи отмечал в июне 1919 г.: «В первый период существования нашей армии не было сделано ничего для увеличения офицерского состава, создавались лишь повторительные школы разных типов, отнимавшие офицеров от строя, о школах прапорщиков начали думать недавно, но напряженной работы в этом направлении не видно и до сих пор. Необходим призыв интеллигенции в широких размерах, необходимо, наконец, облегчить доступ к офицерскому чину солдат, это теснее сплотит тех и других в одну дружную семью, что так необходимо в Гражданской войне. Положение офицерского вопроса грозно и требует решительных мер к его упорядочению»[497].

Впрочем, пополнения, готовившиеся белыми в 1919 г., оценивались очевидцем критически. Так, в 11-й Сибирской стрелковой дивизии «офицеры были малоопытны и мало-авторитетны… Офицеры были молодцы, отличные гимнасты, вероятно, не хуже и стреляли, но с солдатом обойтись, подойти к нему не умели. Это были отличные рядовые бойцы и только»[498]. Разумеется, неслаженное формирование без подготовленных офицеров, в котором было распространено панибратское отношение солдат и командиров, не могло дать хороших результатов в боевой обстановке.

Яркую характеристику молодых мобилизованных колчаковских прапорщиков дал иностранный наблюдатель: «Они были студентами, их мобилизовало омское правительство… Как большинство их товарищей, они из средней и мелкой буржуазии, и на эту войну отправились без большой охоты. Они далеки от жертвенности добровольцев и не собираются вступать с ними в соревнование. Именно в таких офицерах нуждается новая Россия, в добровольческих отрядах мало представителей “интеллигенции”. Вынужденно попав на военную службу, молодые буржуа не противятся и добросовестно принимаются исполнять свои обязанности. Они участвуют в войне надежными пешками, каковыми и являются. Без большого опыта, но старательно исполняют работу, которую поручают им их язвительные нетерпеливые начальники.

Офицер старого режима раздражает пришедшего служить солдата жесткостью, недоступностью и обращением всегда свысока. Эти прапорщики обращаются с такими же, как они, молодыми солдатами, доброжелательно, что не уменьшает авторитета.

Молодые офицеры одеты бедно, чуть ли не в лохмотья, лишены всех удобств, какие в изобилии в тылу. Здесь не увидишь красивой формы – плащей, ярких доломанов, киверов, богато украшенных сабель, как в Омске, Иркутске, Чите, Харбине, Владивостоке, где царские офицеры, объявившие, что революция их разорила, поражают и эпатируют общество расточительностью. Здесь, в действующей армии, нет ни табака, ни сахара, ни кофе, нет даже муки, хотя все это имеется в интендантстве армейского корпуса и армии… Мои молодые друзья – старшему двадцать лет – живут и в своей новой жизни домашними привычками. Один из них прекрасно играет на виолончели»[499]. Тот же наблюдатель отмечал, что «молодость и неопытность офицеров, в большинстве своем недавних гимназистов, которым нет и 20, часто ставит армию на низшую ступень боевой готовности»[500].

Острая нехватка офицерских кадров приводила к ускоренному чинопроизводству и к стремительному продвижению по службе младшего и среднего звена командного состава. До 1918 г. менее половины высших руководителей Белого движения на Востоке России имели генеральские чины, большинство же начальников высших штабов и командующих армиями имели до 1918 г. чин полковника, не говоря уже о нижестоящих начальниках[501]. На высшие командные посты (командующих армиями, корпусами, дивизиями) белые, за рядом исключений, подтверждающих правило, старались не назначать высококвалифицированных генералов старой армии.

Генералами нередко становились еще совсем молодые люди, достаточно энергичные, но не обладавшие ни жизненным, ни административным опытом. К примеру, Р. Гайда, А.Я. Крузе и Н.П. Сахаров получили первый генеральский чин в 26 лет, А.Н. Пепеляев – в 27, А.В. Круглевский и А.И. Тирбах – в 28, Г.М. Семенов – в 29, И.П. Калмыков – в 30 лет. Помимо харизмы лидеров, энергии, понимания природы Гражданской войны молодежи в генеральских погонах были свойственны недооценка противника, военно-политический авантюризм, шапкозакидательство, легкомыслие. В общей сложности генеральские и адмиральские чины в 1918–1922 гг. на Востоке России получили свыше 384 офицеров[502]. Всего же в антибольшевистских силах Востока России служили не менее 728 генералов и адмиралов. Таким образом, более 53 % белых генералов и адмиралов Востока России получили высшие чины непосредственно в Гражданскую войну. Следует учесть, что как до возникновения централизованного командования антибольшевистскими силами Востока России, так и в период распада белых армий Восточного фронта практиковались производства в генеральские чины различными местными властями и атаманами. Молниеносность производства порой являлась поводом для ироничных наблюдений[503]. Сотни новоиспеченных генералов были явно избыточны для белых формирований Востока России и, наоборот, усугубляли нехватку кадровых офицеров на более низких ступенях служебной иерархии.

Показателем слабости военной системы белых и фактического отсутствия централизации и единоначалия стало и то, что в период конфронтации опиравшегося на Японию атамана Г.М. Семенова с Верховным правителем адмиралом А.В. Колчаком первый осуществлял собственные массовые производства в генеральские чины. При этом 30 из 35 генералов, произведенных Семеновым в 1918–1921 гг., в первой половине 1918 г. служили в его Особом Маньчжурском отряде, то есть являлись лично преданными ему проверенными людьми с боевым опытом Гражданской войны[504]. Фактически речь шла о создании Семеновым собственной генеральской группировки. Среди семеновских производств можно отметить генерал-лейтенанта Ф.Л. Глебова, произведенного в этот чин в сентябре 1921 г. Чин генерал-майора Глебов получил в октябре 1920 г. в возрасте 32 лет, а на 1917 г. был всего лишь хорунжим. Генерал Будберг писал, что семеновские начальники «присваивают себе небывалые титулы, пугачевские производства и никогда не заслуженные георгиевские кресты»[505].

Децентрализованные производства в высокие чины, общность принадлежности к тому или иному казачьему войску или учреждению, объединение вокруг какого-либо военного вождя – все это вело к формированию офицерских и генеральских группировок и землячеств. Группировки офицеров разобщали командный состав, боролись друг с другом и нередко играли политическую роль, а их представители отстаивали и лоббировали коллективные интересы. Например, такую сплоченную группу образовали сотрудники Военной академии, оказавшейся на Востоке России. «Академическая группировка» сыграла видную роль в событиях омского переворота 18 ноября 1918 г. и прихода к власти в качестве Верховного правителя адмирала А.В. Колчака[506].

У истоков Белого движения на Востоке России стояли, как правило, молодые штаб-офицеры, которые достаточно быстро получили генеральские чины. Ускоренное чинопроизводство продолжалось и в дальнейшем. Такая кадровая политика вела к появлению «выскочек» и «вундеркиндов», вызывала недовольство старых заслуженных генералов, получивших свои чины в результате многолетней службы (до Февральской революции правом производить в генеральские чины обладал лишь император). Генералы дореволюционного производства на должностях начальников дивизий и командиров корпусов были единичны и в основном себя в условиях Гражданской войны не проявили. Генеральская молодежь, вполне естественно, не собиралась уступать старшему поколению. Тем более что многие молодые генералы обладали значительными заслугами перед Белым движением. На это накладывалась специфика Гражданской войны, которую старые офицеры не всегда могли уловить и должным образом перестроиться[507]. Отзвуки противоречий сохранились даже в эмиграции. Так, генерал В.М. Молчанов, получивший первый генеральский чин в 33 года, заявил критиковавшему «выскочек» заслуженному генералу А.П. Будбергу, который был на 17 лет старше: «Вы, барон Будберг, занимали пост военного министра – Вы укрылись! А почему Вы не пошли командовать корпусом, почему Вы не пошли командовать дивизией? Наладить это дело? Простите, потому что Вы не были подходящи для этого. Потому что Вы знали: дивизия, по-вашему, – это 14 тысяч штыков, а мы дивизией считаем – у нас до 1500 штыков доходило. И выполняли дивизионные задачи»[508].

Генерал А.Н. Пепеляев, ставший генерал-майором и генерал-лейтенантом в возрасте 27 лет, был противником привлечения на командные посты старого офицерства. Он писал другому такому же молодому генералу Р. Гайде в июне 1919 г.: «Нельзя пополнять недостатка в офицерах старыми начальниками. В нашей армии, требующей чрезвычайной напряженности работы для одержания победы, не место старым рутинерам, безвольным и апатичным, неспособным бороться за идею возрождения; они разложат нашу так же быстро и хорошо, как разложили царскую. Не все они таковы, среди них имеются выдающиеся люди неослабевшей энергии, к которым присоединяется лишним плюсом опыт зрелых лет, таков, например, начдив[509] 16-й Сибирской генерал-майор Шаров, пошедший, несмотря на свои 54 года, добровольцем в армию и оказавшийся выдающимся по энергии начальником. Но необходим строжайший выбор только исключительных начальников»[510].

Еще в начале ноября 1918 г. был издан приказ главнокомандующего генерала В.Г. Болдырева о приостановке чрезмерно ускорившегося чинопроизводства. Предписывалось делать представления о производстве лишь за особо выдающиеся подвиги, а в остальных случаях ограничиваться объявлением благодарностей[511]. В войсках Колчака командующие армиями в июне 1919 г. получили право производить офицеров в чины до капитана включительно[512]. Вышестоящие производства осуществлялись приказами Верховного правителя и Верховного главнокомандующего. 28 августа 1919 г. последовал приказ Верховного правителя и Верховного главнокомандующего № 179 о том, что в генеральские чины вне театра военных действий разрешалось производить лишь за боевые отличия и за особые государственные заслуги.

Как свидетельствовал генерал М.А. Иностранцев, «в Сибири чувствовался вообще большой недостаток офицеров Генерального штаба, что при ответственной и требующей больших и специальных знаний работе созидания армии должно было очень серьезно давать себя чувствовать. На фронте действующих[513] против большевиков войск недостаток тех же специалистов также был настолько силен, что многие ответственные должности в штабах были заняты совсем молодыми, не имеющими никакого опыта офицерами, зачастую имеющими и минимальное военное образование»[514].

Нельзя назвать слаженной и работу штабов. Между различными штабами были развиты дух соперничества и антагонизм, что особенно ярко проявилось в вопросах взаимодействия колчаковских армий в период весеннего наступления 1919 г. Когда на фронте Западной армии начались неудачи, командующий Сибирской армией и его штаб вместо оказания немедленной поддержки явно и недальновидно радовались неудаче своего соседа слева[515]. Очень скоро красные перебросили часть освободившихся при разгроме Западной армии войск против Сибирской армии, и ее командующий повторил печальную судьбу предшественника. По свидетельству генерала С.А. Щепихина, в штабе 2-й армии в конце 1919 г. «ни спайки, ни даже простого содружества в работе не было и в помине… все чины сидели по своим углам, не имея особого желания встречаться и общаться с другими работниками штаба»[516]. Конфликты генералитета разъедали тыл, что особенно ярко проявилось в период неудач белых.

Главный интендант Военного министерства полковник И.И. Сторожев в рапорте на имя военного министра от 9 сентября 1919 г. с горечью писал: «Нельзя воевать в образе толпы, а наша армия близка к этому… Пренебрежение и игнорирование определенными принципами в деле организации влечет за собою потерю управления, дезорганизацию, боевые неудачи, то есть все то, что мы видим теперь в нашей армии»[517].

Если на Юге в связи с переизбытком офицеров и нехваткой рядового состава создавались целые офицерские части, в которых офицеры служили в качестве рядовых (что вряд ли можно признать рациональной практикой), то на Востоке после развертывания единых вооруженных сил такой подход стал невозможен в силу нехватки кадров, а полномасштабного обмена кадрами между белыми фронтами организовано не было.

Часть офицеров самоотверженно сражались на фронте, некоторые даже проявили чудеса храбрости, за что были удостоены георгиевских наград. Так, приказом войскам Сибирской армии № 90 от 28 февраля 1919 г. среди других награжденных орденом Св. Георгия 4-й степени был командир 3-й роты 1-го Сибирского штурмового батальона поручик А. Струнге, отмеченный за то, что «23-го декабря 1918 г., исполняя приказание взять мост через реку Каму, имеющий большое стратегическое значение, и перерезать провода к минам, подошел к мосту с полуротой и, несмотря на сильный пулеметный и ружейный огонь, бросился в штыки, заставил замолчать пулеметы, выбил противника с моста и перерезал провода к минам – мост спасен. Противник потерял 40 человек убитыми, 300 пленными, один пулемет и подрывную команду с двумя подрывными аппаратами. Пулемет был взят быстрым налетом и тотчас же обращен против противника»[518].

Случаи героизма не меняли общей картины низкого профессионального уровня командных кадров. Среди них преобладали офицеры военного времени, не вполне соответствовавшие требованиям к командному составу. Подтверждается это и результатами инспекций. Так, в полках IV Восточно-Сибирского корпуса офицеры не владели уставами, положением об обучении пехоты и программой обучения молодых солдат[519]. Командирами полков порой становились обер-офицеры. Многие опытные старшие офицеры – ветераны нескольких войн, наоборот, оказывались на тыловых должностях. Младшими офицерами повсеместно являлись офицеры военного времени, часто из нижних чинов. Такое положение вещей приводило к панибратским отношениям рядового и офицерского состава, падению авторитета офицера и, как следствие, к выходу из подчинения командирам. Генерал С.А. Щепихин летом 1919 г. оказался очевидцем следующей неприглядной сцены в 11-й Сибирской стрелковой дивизии: «Офицеры, молодежь, как я видел, очень сжились со своими солдатами, но и сильно от этой близости теряли в авторитете. Я видел, как в игре солдат участвовал и офицер, – но не в качестве руководителя, а рядового игрока, и как ему, офицеру, солдаты с большим аппетитом всыпали шлепки по спине и ниже. При этом на лицах некоторых солдат я заметил ядовитые улыбочки»[520].

Наглядным показателем качества командного состава являются сравнительные данные о численности выпускников Николаевской военной академии в белых армиях Юга и Востока России. Если через белые армии Юга России прошли 1082 выпускника академии, то через белые армии Востока России – только 641. Причем среди этих офицеров лишь 229 обучались в академии до Первой мировой войны по полной, а не по сокращенной программе. На Юге же старую академию окончили не менее 828 офицеров[521]. Показательно и соотношение по «коренным» офицерам лейб-гвардии Преображенского полка. Если на белом Юге их оказалось не менее 53 человек, то на белом Востоке России – только 11, включая семерых, приехавших с Юга[522].

Не отличалось рациональностью и распределение офицеров по должностям. Тыловые учреждения были переполнены офицерами. Уже в июне 1918 г. управление Военного министерства в Омске и штаб Степного корпуса поражали своими размерами, совершенно не адекватными реальной численности войск. Наличие большого количества служащих создавало хаотическую и не подходящую для деловой работы обстановку. Сторонний наблюдатель был очевидцем откровенного бездельничания штабных. В Ставке Верховного главнокомандующего, в управлении Восточным фронтом и в управлениях армий фронта по штату к 1 июля 1919 г. значились 681 офицер и 660 военных чиновников, в 12 управлениях армейских корпусов – 396 офицеров и 132 чиновника[523]. Реально же, как отмечал генерал-лейтенант А.П. Будберг, «Ставка разрослась в нечто чудовищное по своим размерам и совершенно не соответствовавшее той ничтожной положительной работе, которая там производилась. По наружности работали много, по-своему, усердно и добросовестно, но, по неопытности, с малыми практическими результатами. Продуктивнее других отделов работал отдел дежурного генерала, более определенный по своим функциям и подобравший большие кадры старых опытных работников. Оперативная работа сводилась к составлению сводок, к разного рода статистике и к мелочному вмешательству в действия армий, состояния которых Ставка не знала, в местности, описания которой в Ставке не было, и при условиях, которые ставочные младенцы и представить себе не могли, сидя в Омске»[524]. Генерал В.А. Кислицын вспоминал, что в Ставке «были забиты все коридоры толпившимся здесь офицерством… Штабные офицеры держали себя надменно. Они точно оказывали посетителям, таким же офицерам, как и они, честь и милость, разговаривая с ними»[525]. Безделье процветало и в некоторых войсковых штабах. Так, офицеры штаба II Степного Сибирского отдельного корпуса, расположенного в Семиречье, в апреле 1919 г. в связи с переизбытком свободного времени организовали охотничий и сценический кружки, а также кружок любителей конного спорта[526].

Командующий Северной группой Сибирской армии генерал А.Н. Пепеляев писал в июне 1919 г. командующему армией генералу Р. Гайде: «Всякая армия держится офицерами. У нас на фронте их мало, в тылу – много. Часть из них позорно уклоняется от исполнения долга, боUльшая часть, что особенно обидно, стремится на фронт, готова бежать без разрешения, но удерживается на местах, иногда под угрозой предания суду “за дезертирство”. Между тем на фронте гибнет цвет офицерства, остаются худшие и полки слабеют. Постановка офицеров в строй из штабов должна относиться, прежде всего, не к войсковым штабам, где их немного, а к тыловым, где они преступно задерживаются. Наконец, это капля в море в сравнении с тем количеством офицеров, которое имеется в отрядах атамана Семенова и на Дальнем Востоке, которое необходимо привлечь на фронт прежде всего. У армии не остается теперь даже последнего ее офицерского резерва – офицеров, бегущих от красных, так как наши неудачи парализуют их стремление к переходу»[527].

Многие целенаправленно уклонялись от службы на фронте, где находилось менее половины офицерства (так, на июнь 1919 г. в Сибирской, Западной и Южной армиях значились 11 343 офицера)[528]. Одним из весомых мотивов являлось нежелание участвовать в братоубийственной войне. Впрочем, нахождение в тылу не давало гарантий безопасности. Например, в Омске подпольщики по ночам убивали одиночных офицеров[529]. Тысячи офицеров проживали в тыловом Харбине. В целях привлечения офицерства на фронт предпринимались порой необычные меры. Интересен приказ Восточному фронту армий № 119 от 20 сентября 1919 г., подписанный генералом М.К. Дитерихсом: «Для усиления мощи Оренбургской армии откомандировать из всех тыловых окружных штабов, главных управлений, управлений и учреждений различных иных наименований тыла всех казачьих офицеров Оренбургского, Уральского, Донского, Кубанского, Терского и Астраханского казачьих войск, занимающих не специальные казачьи штатные должности и не числящихся по Генеральному штабу, и направить всех таковых офицеров в распоряжение Походного атамана казачьих войск в Омске»[530].

Характерно поведение, казалось бы, непримиримого борца с большевиками Б.В. Анненкова, который во главе своего отряда, по существу, делал что хотел, но явно не рвался на общий фронт. Бывший депутат Государственной думы от Семиреченского казачьего войска, беженец Я.И. Егошкин 12 декабря 1918 г. писал на имя Верховного правителя, что отряд Анненкова «бездействует, живет в станице Урджарской, объедает и без того скудно собранные продукты, ведет себя как в стране завоеванной, никого кроме Анненкова признавать не хочет, а сам Анненков живет себе в Семипалатинске, собирая новых и новых добровольцев. Говорят, что он тянет, потому что не хочет признавать власти генерала Ефремова (Ионова), кстати сказать желающего показать твердость, но ее нет у него и нет последовательности… дело не в личности Ефремова, а просто в мелких честолюбивых, скажу, даже низменных и прочих побуждениях Анненкова: Я-де подавлю большевизм, а честь припишут другому…»[531].

Примечательно то, как сам Анненков аргументировал отказ покидать Семиречье перед командиром II отдельного корпуса: «Приказание о смене моей дивизии и переброске на Западный фронт может быть выполнено при том условии, если я буду заменен другим начальником дивизии, так как я лично, как патриот, любящий свою Родину, считаю преступным не использовать силы, сосредоточенные здесь… Считаю долгом донести, что я за весь год существования дивизии не получил[532] ни одной пушки, ни одного пулемета. Многое положенное от казны дивизия не получала, а все это ложилось бременем на население… Китайский полк, добровольческий, в составе около 700 штыков, имеющий тяготение к своей границе, также не может быть переброшен на другой фронт… Вы сами можете вывести заключение, сколько положено труда, энергии и силы воли всего командного состава, чтобы создать такие части… Становиться же игрушкой по воле интриганов, вроде Ионова (чин не имею нравственного права указывать, так как больно, что такие люди, губящие, ради личных выгод, край, губящие дело, уже погубившие раз его, тоже стоят у власти и именуются офицерскими чинами), забывать свой долг перед страной в угоду единых лиц я не в состоянии, не хочу и не могу. Изменником я не был и не буду, я буду продолжать борьбу с большевиками, в Семиречье, хотя бы с кучкой людей…»[533] На общий фронт Анненков так и не отправился. Очевидец событий капитан И.А. Бафталовский отмечал, что Анненков «свое честолюбие ставил выше долга и общего национального дела»[534]. Более того, атаман Г.М. Семенов втайне от адмирала А.В. Колчака вел с Б.В. Анненковым переговоры, пытаясь создать коалицию против Омска[535]. Как отмечал министр иностранных дел колчаковского правительства И.И. Сукин, «атаманы в своих действиях были злейшими выразителями автократических приемов власти, страдая в то же время общеказачьей склонностью к демагогии и политиканству»[536].

Материальное положение офицеров на Востоке России в обстановке Гражданской войны было чувствительным – жалованья многим не хватало даже до прожиточного минимума.

Возвращение офицерам прежних знаков различия, в частности погон (в Народной и Сибирской армиях их не носили, опасаясь возможных эксцессов), проходившее осенью 1918 г., воспринималось населением неоднозначно. Генерал М.А. Иностранцев вспоминал об увиденной им ситуации на базаре в белом Томске: «Какая-то торговка вовсе не революционного, а скорее буржуазного типа, увидав одного казачьего офицера, проходившего мимо нее в новых, блестящих погонах, громко сказала другой: “Опять офицераU погоны надели, как при царях, опять нашему брату плохо придется!” – а стоявший тут же сибирский мужик с усмешкою прибавил: “Да, офицераUм погоны надели, а солдату есть нечего будет!”

Этот диалог мне показался чрезвычайно характерным, несмотря на несомненную нелепость его. Он показал правильность мнения Гришина-Алмазова, что невежественные, но настроенные еще революционно массы всегда будут отождествлять всякий признак старого – с возвращением к старому же и порядку»[537].

Политизация и послереволюционное разложение сказались на офицерском корпусе белых армий Востока России. Взаимоотношения внутри социально неоднородного офицерства были далеко не простыми. Существовали группировки офицеров, связанные с их квалификацией (кадровые офицеры и офицеры военного времени), происхождением (например, казаки и неказаки), местами прежней службы (как в старой армии, так и в Гражданскую войну), полученным образованием (особняком держались генштабисты) и политическими пристрастиями (монархисты, либералы, социалисты). Между различными группировками происходили конфликты, столкновения интересов. Свою роль играл и личный фактор – персональные противоречия и обиды[538].

Борьба различных группировок командного состава стала неотъемлемой частью истории Белого движения на Востоке России. Одним из факторов, предопределивших поражение белых, являлась атаманщина. В силу обширности территории, контролировавшейся белыми на Востоке страны, местные начальники приобретали своеобразный статус «удельных князей», проводивших свою собственную политику и считавшихся с приказами центра лишь постольку, поскольку они сами этого хотели. Атаманщина была связана не обязательно лишь с казачьими деятелями. Такая линия поведения была характерна и для тех, кто прямого отношения к казачеству не имел. Одиозную известность приобрели в этом отношении такие деятели, как Р.Ф. фон Унгерн-Штернберг, Г.М. Семенов, Б.В. Анненков, дискредитировавшие белых и самим своим существованием подрывавшие авторитет омского правительства.

Исходя из принадлежности того или иного офицера к определенной группировке порой производились назначения. Так, оренбургский атаман А.И. Дутов старался назначать на руководящие посты своих соратников, ограничивая продвижение офицеров, действовавших независимо от него (например, лидеров казаков-повстанцев, образовавших, по сути, альтернативную группировку оренбургских офицеров).

Гражданская война вывела на авансцену общественной жизни и многочисленных авантюристов, которые встречались среди офицерства.

Если до 1917 г. для офицеров политики как таковой не существовало, то в новых условиях политические пристрастия нередко предопределяли их поступки. В результате выступления Чехословацкого стрелкового корпуса в конце мая 1918 г. от красных была освобождена обширная территория от Волги до Тихого океана, на которой возникли антибольшевистские правительства различного толка, создававшие свои армейские структуры. Летом 1918 г. в Среднем Поволжье началось формирование частей Народной армии Комуча, отличавшейся своеобразием в ряду антибольшевистских армий того периода. Армия формировалась под полным контролем со стороны партии социалистов-революционеров первоначально на добровольческой основе, а с начала июля 1918 г. – по призыву. Оказавшееся в Народной армии Комуча офицерство не горело желанием сотрудничать с эсерами, а последние не без оснований не доверяли офицерам.

По своей политической ориентации коалиционное (от эсеров до монархистов, с преобладанием представителей правого крыла) Временное Сибирское правительство, возникшее в Омске, было значительно правее эсеровского Комуча, что являлось одной из причин острых разногласий между этими государственными образованиями. Под властью омского правительства формировалась Сибирская армия.

По итогам сентябрьского Государственного совещания в Уфе возникло Временное Всероссийское правительство (Директория), вооруженные силы Народной и Сибирской армий объединялись. Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России (реально – антибольшевистскими вооруженными силами на Востоке России) стал генерал-лейтенант В.Г. Болдырев. Этот генерал позиционировал себя как выходца «из мужиков» и гордился своим незнатным происхождением. По своим взглядам Болдырев был близок к правым эсерам, выступал сторонником народного самоуправления. Разумеется, в Гражданскую войну подобные взгляды являлись наивным идеализмом и утопией, поскольку для победы требовались жесткие авторитарные методы управления.

В результате объединения антибольшевистских сил Востока России под единым командованием осенью 1918 г. командный состав Народной армии эсеровского Комуча оказался на вторых ролях. Впоследствии некоторые ветераны Народной армии лишь собственными заслугами смогли добиться продвижения на руководящие посты. Между тем многие представители командного состава их воспринимали как эсеров, что не соответствовало действительности. В это время на Востоке России развернулось острое военно-политическое противоборство между эсерами и их сторонниками и правыми кругами, лидером которых выступил А.В. Колчак. Именно он в результате омского переворота 18 ноября 1918 г. занял пост Верховного правителя России. Офицеры сыграли важнейшую роль в омском перевороте. Среди участников переворота был и приехавший из Добровольческой армии полковник Д.А. Лебедев, вскоре назначенный начальником штаба Ставки Колчака.

После прихода к власти Колчака офицеры, ориентировавшиеся на эсеров (а таких было немало среди офицеров военного времени), оказались в оппозиции и в дальнейшем всячески подрывали колчаковские войска изнутри (на территории Сибири действовало эсеровское военное подполье, видную роль в котором играл штабс-капитан Н.С. Калашников, впоследствии он возглавил антиколчаковское восстание в Иркутске и сумел захватить город, что предопределило последующую гибель Колчака). Многое в организации белых армий повторяло порядки старой армии и воспринималось офицерами не всегда положительно. Так, один из колчаковских офицеров, В.С. Савченко, жаловался в феврале 1919 г. на плачевную ситуацию с наградами за Пермскую операцию и отмечал, что положение напоминает «старый николаевский режим»[539].

Очевидцы отмечали отсутствие единообразия в устройстве колчаковских войск: «Каждую дивизию и корпус можно было определить по совершенно своеобразным настроениям и приемам, которые в них господствовали»[540]. Обособленность и слабая дисциплина вели к противоречиям и конфликтам, не говоря о том, что сохранение партизанского характера армии лишало ее надежд на успех в борьбе с регулярными формированиями красных.

Разделились офицеры и по вопросу об ориентации на Антанту или на центральные державы. В белых армиях господствовала проантантовская ориентация, причем абстрактная верность союзническому долгу была одним из мировоззренческих принципов белого офицерства. Многие офицеры стремились слепо, несмотря на революционную катастрофу 1917 г., следовать идеалу верности союзникам по Первой мировой войне, пытаясь в 1918 г. восстановить Восточный фронт против немцев. Находились и германофилы, рассматривавшие Первую мировую войну как недоразумение, спровоцированное интересами Великобритании и Франции, считавшие Германию естественным союзником России. На Востоке России ярым германофилом был генерал К.В. Сахаров.

Союзнический долг воспринимался многими представителями военной элиты как нечто незыблемое, а к случаям его нарушения относились болезненно. Когда чехословаки в конце 1919 г. сняли с себя все обязательства и, пользуясь бессилием белых, повели себя как в завоеванной стране (отбирали у беженцев исправные паровозы и эшелоны, причем взяли в Красноярске даже два паровоза из эшелона самого адмирала А.В. Колчака[541]), генерал В.О. Каппель вызвал командующего чехословацкими войсками генерала Я. Сырового на дуэль, однако ответа не последовало. Разочарование в союзниках, обвинения в их адрес в отсутствии или недостатке помощи были свойственны многим белым офицерам.

Обособленность демонстрировало казачье офицерство, замыкавшееся в своей среде. В армиях с преобладавшим казачьим элементом (Отдельная Оренбургская, Отдельная Уральская) практиковались назначения почти исключительно из казаков, часто вопреки профессиональным качествам. Наиболее крупную роль в военно-политической жизни Востока России играли представители Оренбургского, Сибирского и Забайкальского казачьих войск.

Белое командование на Востоке России нередко признавало свою определенную вторичность по отношению к командному составу Добровольческой армии и ВСЮР. В частности, высокие назначения в колчаковском лагере получили некоторые приехавшие с Юга офицеры. Среди них В.В. Голицын, Н.Н. Головин, Д.А. Лебедев, Д.Н. Сальников, Н.А. Степанов, притом что не все из них были достойными кандидатами.

Многие участники событий считали генерала Д.А. Лебедева основным виновником неудачи наступления армий Колчака на Москву весной 1919 г. По поручению Колчака была образована комиссия для расследования деятельности Лебедева в составе трех опытных генералов-генштабистов М.К. Дитерихса, М.А. Иностранцева и А.Ф. Матковского. Один из членов комиссии, генерал-майор Иностранцев, вспоминал: «Ознакомление наше с деятельностью Ставки и генерала Лебедева вообще и в частности с оперативными директивами убедили всех нас трех членов комиссии, что дело управления армии находится в совершенно неопытных до младенчества и невежественных, хотя и самоуверенных, руках, что в вопросах организации царит полнейший произвол, хаос и импровизация»[542]. При этом в мае 1919 г. на Лебедева помимо занимаемой должности, которой он не соответствовал, были возложены еще и обязанности военного министра. Ставка и министерство находились в Омске, удаленном от фронта на тысячу с лишним километров, что также негативно сказывалось на управлении.

Конечно, вряд ли один человек, даже самый бесталанный, мог быть виновен в провале такого масштабного движения. Представляется, что Лебедев в общественном сознании стал «козлом отпущения» и был обвинен в том числе и в тех ошибках и неудачах, за которые ответствен не был. Чего стоит наивность и недальновидность других колчаковских полководцев и самого Верховного правителя?! Оренбургский атаман А.И. Дутов, к примеру, в обстановке эйфории от успехов весеннего наступления заявлял журналистам, что в августе белые будут уже в Москве[543], но к августу они оказались отброшены в Западную Сибирь. Похожее отношение к себе в войсках и обществе испытал после неудачи Белого движения на Юге России начальник штаба Вооруженных сил на Юге России генерал-лейтенант И.П. Романовский, судьба которого сложилась еще более трагично, чем у Лебедева. С неприязненным отношением войск к себе сталкивался и начальник штаба Северного антибольшевистского фронта генерал-лейтенант М.Ф. Квецинский.

Однажды в разговоре с генералом М.А. Иностранцевым Колчак заявил: «Вы скоро сами убедитесь, как мы бедны в данное время людьми, почему нам и приходится терпеть, даже на высоких постах, не исключая и постов министров, людей, далеко не соответствующих занимаемым ими местам, но – это потому, что их заменить некем»[544].

Подполковник И.С. Ильин записал в дневнике 6 июня 1919 г.: «Матковские, Марковские, Степановы, Лебедевы и пр. не могут и не должны быть у власти, ибо с ними дело возрождения России снова может погибнуть. Как это ни горько, но я оказываюсь прав. Что делали они, кроме интриг “мексиканщины”, грубой глупости? Что сделали они к моменту, когда оказались нужными резервы, новые готовые части, когда понадобилось полное напряжение сил для окончательной победы?

Солдаты не одеты, части, которые должны были быть готовы, оказались несформированными, а эти господа занимались интригами. Жалкие, ничтожные люди»[545].

По-настоящему талантливых и опытных военачальников и штабистов у белых на Восточном фронте было крайне мало. Наиболее яркие имена можно пересчитать буквально по пальцам: генералы В.Г. Болдырев, В.О. Каппель, С.Н. Войцеховский, М.К. Дитерихс, С.А. Щепихин, А.Н. Пепеляев, И.Г. Акулинин, В.М. Молчанов. Вот, пожалуй, весь список тех, кого можно с ходу отнести именно к талантливым военным деятелям высшего звена. Но даже эти более чем скромные кадровые ресурсы использовались белым командованием нерационально. Например, приход к власти Колчака лишил белых такого талантливого военного руководителя, как прежний главком генерал-лейтенант В.Г. Болдырев. Именно о нем советский главком И.И. Вацетис написал в своих мемуарах: «С появлением ген[ерала] Болдырева на горизонте Сибири мы должны были считаться особо»[546]. Генерал Дитерихс от решения военных вопросов долгое время был фактически отстранен и всю первую половину 1919 г. по поручению адмирала Колчака занимался расследованием убийства царской семьи, что могло быть с таким же успехом поручено гражданскому чиновнику. В.О. Каппель с января по начало мая 1919 г. также не участвовал в боевых операциях, занимаясь формированием своего корпуса в тылу.

Командующие всеми тремя основными армиями Колчака были подобраны крайне неудачно. Во главе Сибирской армии был поставлен 28-летний плохо управляемый авантюрист Р. Гайда, с кругозором австрийского фельдшера, более других колчаковских генералов способствовавший своими действиями срыву весеннего наступления. В июле 1919 г. из-за конфликта со Ставкой Гайда был отстранен от должности и уволен из армии, а позднее даже лишен генеральского чина. Западную армию возглавлял генерал М.В. Ханжин – опытный офицер, но артиллерист по специальности, притом что командарм должен был решать не только узко технические вопросы артиллерийского дела. Командующий Отдельной Оренбургской армией атаман А.И. Дутов был скорее политиком, чем полководцем, поэтому значительную часть времени в первой половине 1919 г. его замещал начальник штаба генерал-майор А.Н. Вагин, на другие руководящие должности в казачьих частях выдвигались почти исключительно казаки по происхождению.

Сам адмирал Колчак как моряк плохо разбирался в сухопутной тактике и стратегии, вследствие чего в своих решениях был вынужден полагаться на штаб во главе с Лебедевым, и одной лишь общей военной культуры[547] Колчаку для успешного руководства оказалось недостаточно. Как отмечал генерал-лейтенант А.П. Будберг, «военного дела он не знает совершенно, даже хуже, ибо схватил только общие места и приобрел кое-какие теоретические сведения, дающие видимость знания, но крайне опасные в практическом применении»[548]. Ни Лебедев, ни Колчак, в отличие от противостоявших им советских военных специалистов, не имели опыта управления крупными силами в Гражданскую войну. Существует даже точка зрения, что Колчак намеренно выдвигал Лебедева, поскольку на его фоне не так заметно было непонимание самим адмиралом основ сухопутной войны[549].

По оценке Будберга, не имевший своего мнения по ряду ключевых вопросов Колчак был «больным идеалистом», «беспомощной игрушкой в руках тех, которые приобрели его доверие и овладели его волею»[550], «это мягкий воск, из которого можно лепить все что угодно; горе в том, что присяжные и доверенные лепщики очень плохи»[551]. Между тем так называемые вундеркинды, оказавшиеся в военном руководстве Белой Сибири и сумевшие подчинить своему влиянию Колчака, фатально недооценивали противника и его возможности.

Генерал Д.В. Филатьев писал 16 августа 1919 г. А.И. Гучкову о положении колчаковских войск: «Генералов и офицеров там нет, руководители – зеленая молодежь, главнок[омандующи]й Дит[е]рихс отличается, как Макдональд, поразительной незадачливостью во всех своих делах. Стратегия же и тактика и администрация не прощают забвения своих законов»[552].

Существует прямая взаимосвязь между низким уровнем квалификации колчаковских полководцев, отсутствием у белых продуманного плана операции и примитивизмом их стратегического планирования. Совещание командующих армиями, их начальников штабов и адмирала А.В. Колчака 11 февраля 1919 г. в Челябинске, когда решался принципиальный вопрос о наступлении, было откровенным фарсом. Не приехавший на совещание Лебедев давно уже принял свой собственный план, который Колчак должен был заставить принять всех командующих армиями, а последние имели свои планы действий и руководствовались ими без должной координации с соседями[553]. О легкомыслии сибирских стратегов в вопросах военного планирования писали генералы А.П. Будберг и М.А. Иностранцев[554].

Характерным проявлением отсутствия гибкости мышления колчаковского командного состава является история бывшего командира 2-й бригады 35-й стрелковой дивизии РККА полковника В.В. Котомина, перешедшего к белым на Восточном фронте летом 1919 г. Котомин подготовил для белых подробный доклад о состоянии Красной армии. Однако в колчаковском лагере важные свидетельства перебежчика о колоссальных успехах военного строительства в Советской России, установлении там более строгой дисциплины, чем у белых, не были приняты всерьез и даже вызвали скандал, а сам Котомин приобрел репутацию большевика, хотя искренне желал победы белым. Для сравнения, доклад Котомина, позднее захваченный частями Красной армии, привлек к себе самое пристальное внимание высшего военно-политического руководства Советской России, в том числе В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого, Ф.Э. Дзержинского. Неудивительно, что победа осталась за теми лидерами, которые продемонстрировали боUльшую дальновидность и готовность прислушиваться к разумной критике. Аналогичный доклад с тем же результатом представил полковник-генштабист Г.И. Клерже на рубеже 1918–1919 гг.[555]

Далеко не все офицеры в условиях Гражданской войны отличались дисциплинированностью. 1917 г. разложил не только солдат, но и офицерство. Уже осенью 1918 г. наблюдатели отмечали, что на фронте офицеров не хватает, зато в тыловом Оренбурге они встречаются в избытке[556]. В офицерской среде стали проявляться неисполнение приказов, непочтительность, широко распространились карточная игра и другие развлечения, пьянство и даже мародерство.

Практически не было ни одного начальника дивизии, командира корпуса, командующего армией (Р. Гайда, А.Н. Пепеляев, А.И. Дутов), не говоря уже об атаманах, которые бы в условиях Гражданской войны не совершали дисциплинарных проступков. Так, Гайда 26 мая 1919 г. направил в Омск фактический ультиматум с требованием отправить в отставку генерала Д.А. Лебедева, которого считал виновником многих неудач на фронте. Начальник 11-й Уральской стрелковой дивизии Западной армии георгиевский кавалер генерал-майор В.В. Ванюков в июне 1919 г., например, отказался выполнить приказ о передислокации дивизии, так как обещал солдатам отдых, за что был отстранен от командования и попал под следствие[557]. Сменивший генерала Ханжина на посту командующего Западной армией генерал-майор К.В. Сахаров без стеснения писал, что в его армии единственным эффективным способом командования было прямое управление войсками, поскольку «бумажные приказы оставались всегда неисполняемыми или неисполнимыми… прежний способ приучил строевых начальников отписываться, смотреть на полученный приказ как на простой лоскут бумаги»[558].

Старшие начальники подавали дурной пример всем остальным. Абсолютного значения приказа не существовало. По сути, любой сколько-нибудь значимый воинский начальник в новых условиях являлся своеобразным атаманом для подчиненных. Интересы своей части, отряда, дивизии, корпуса, армии, войска ставились выше приказов сверху, которые исполнялись лишь по мере необходимости. Такой «атаман» для своих подчиненных был и царь, и бог. За ним они готовы были пойти куда угодно. Как отмечал современник, «в условиях Гражданской войны нет “устойчивости частей”, а все зиждется лишь на “устойчивости отдельных вожаков”»[559]. И действительно, колчаковскую армию трудно назвать единой воинской силой, сформированной по одному образцу, штату и т. д. Почти каждый корпус или отряд отличался от остальных[560], что отнюдь не свидетельствовало в пользу «регулярства» этой армии, о котором иногда пишут, а скорее говорило о партизанском и импровизационном характере формирований.

Полная дезорганизация собственного военного управления и впечатляющие успехи противника приводили к утрате в рядах белых веры в победу. Наиболее ярко разочарование можно проследить по высказываниям представителей командного состава, оценки офицерской и рядовой массы должны были быть куда жестче. Состоявший в распоряжении Войскового штаба Оренбургского казачьего войска генерал-майор Л.Н. Доможиров, выступая весной 1919 г. на станичном сходе в станице Кизильской, говорил казакам о бесцельности борьбы с красными[561]. «Я чувствую, что у меня подрывается вера в успех нашего святого дела»[562], – отметил в начале мая 1919 г. генерал-майор Р.К. Бангерский. Генерал-майор А.П. Перхуров летом 1919 г., разочаровавшись в колчаковском командовании, сформировал собственный партизанский отряд и перешел к автономным действиям[563].

Временно исполняющий должность начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал С.Н. Розанов[564] и главнокомандующий Восточным фронтом генерал К.В. Сахаров злоупотребляли алкоголем. Пьяные выходки представителей командного состава порой приводили к скандальным последствиям. Например, один из видных участников омского переворота 18 ноября 1918 г. войсковой старшина И.Н. Красильников 26 октября 1918 г. устроил пьяный дебош на обеде в честь британских офицеров. По свидетельству участника застолья, «Красильников напился со своими казаками и, вынув наган, подошел к музыкантам и заставил их сыграть “Боже, царя храни”. Разумеется, все встали и стояли, а гимн повторялся три раза. Очевидно, Красильников хотел тут показать настоящий казачий национализм. Впечатление неприятное. Англичане были, видимо, порядочно удивлены, а наши генералы старались инцидент замять»[565].

Недуг затронул даже командиров полков. К примеру, в приказе по Восточному фронту № 85 от 8 сентября 1919 г. говорилось, что командир 6-го Оренбургского казачьего полка войсковой старшина А.А. Избышев «за уклонение от боевых операций и беспрерывное пьянство» разжалован в рядовые[566]. О масштабах явления можно судить по тому, что разжалованиям в рядовые за пьянство только в период с июля по сентябрь 1919 г. подверглись не менее сотни офицеров[567]. Разумеется, реальный размах пьянства определить невозможно. Очевидно, это явление было обусловлено стремлением уйти от тягостной действительности.

Характерен приказ войскам Западной армии № 250 от 16 мая 1919 г.: «Против прапорщика 18-го Оренбургского казачьего полка Павла Александровича Никольского возникает обвинение: 1) в том, что в ночь на 13 мая 1919 г. в гор. Уфе он напился пьяным до потери приличного воинскому званию вида; 2) в том, что тогда же и там же, находясь в кафе “Трудовая артель”, носил при себе бутылку со спиртом, каковой в означенном кафе и распивал, причем вел там себя неприлично, шумя, ругаясь и ходя-шатаясь по ресторану, чем вызвал возмущение находившейся в кафе публики и требование удалить его из кафе; 3) в том, что непосредственно после изложенного в предыдущих пунктах, получив от дежурного по караулам штаба Западной армии подпоручика Совкова требование следовать в комендантское управление, он, прапорщик Никольский, означенного требования не исполнил, обругав подпоручика Совкова и присутствовавшего с ним в кафе подпоручика Говырина площадной бранью, порочил скверной руганью штабных офицеров, вследствие чего подпоручик Совков для удаления его из кафе вынужден был применить силу, причем, будучи приведен в комендантское управление, он говорил присутствовавшим там военнослужащим, что он, Никольский, служит в войсках Дутова, какового только одного и признает, а до остального ему нет дела»[568]. Офицер был разжалован и отправлен рядовым на фронт в одну из казачьих частей.

Похожее содержание имел приказ войскам Западной армии № 447 от 21 июля 1919 г.: «30 июня 1919 года на ст[анции] Сулея, в санитарном поезде № 7, был обнаружен прапорщик 45[-го] Сибирского стрелкового полка Якимов 1-й, оказавшийся пьяным до состояния полной невменяемости и бывший в истерзанном виде с разбитым лицом. При этом прапорщик Якимов был настолько перепачкан рвотой, что солдаты, выносившие названного обер-офицера из санитарного поезда, должны были завернуть его в мешок, чтобы не запачкаться его рвотой.

Во время отправления с вокзала на гауптвахту прапорщик Якимов кричал, что он офицер и его нельзя арестовывать, сопровождая свой крик площадной бранью, причем таким своим поведением вызвал негодование присутствовавшей на вокзале многочисленной публики, состоявшей из железнодорожных служащих и солдат»[569]. Офицера также лишили звания и отправили рядовым на фронт.

Разложение дошло до того, что 3 августа 1919 г. главнокомандующий Восточным фронтом издал суровый приказ расстреливать по приговорам военно-полевых судов тех офицеров, которые изобличались в пьянстве вместе с солдатами или принуждали их добывать алкоголь нелегальным путем. Кроме того, предписывалось разжаловать офицеров за пьянство в общественных местах, а в случае доходящего до безобразия пьянства дома или в офицерском собрании – после первого предупреждения[570].

В приказе по войскам временно ему подчиненной Западной армии генерал Р. Гайда во многом справедливо отмечал, что армия отступает без должного сопротивления, «в некоторых частях Западной армии появились перебежчики, убийства офицеров и даже случаи насильственного увода офицеров к красным. В частях тыла возрастают случаи пьянства. Появление в разных районах вооруженных шаек из местных большевиков и дезертиров, которые терроризируют население, и большое явление самосуда. Командный состав растерялся. Явлением всего этого считаю виновным[571] командный состав, который слишком далеко стоит от своих подчиненных, а во время боев находится слишком далеко от своих частей. Начальники частей и интендантство не заботятся о регулярном снабжении частей продовольствием, так что есть случаи, что в некоторых частях люди по нескольку дней не получали хлеба и горячей пищи. Командиры полков и начальники дивизий дают неправильные и неточные сведения о составе своих частей, именно штыков, пулеметов, орудий и т. д., а также доносят о тяжелых боях и больших потерях, но на самом деле не существующих. Некоторые начальники при малейших опасностях уходят со своими штабами, причем вызывают панику у подчиненных. Самая главная вина командного состава та, что он в бою не принимает решительных мер к солдатам, не исполняющим приказания и бегущим с фронта»[572]. Однако такой приказ стороннего начальника не принес пользы, а глубоко оскорбил командный состав Западной армии[573], усугубив прежнюю конфронтацию командования двух армий.

Некоторые офицеры не гнушались ловить рыбу в мутной воде и в период братоубийственной войны занимались личным обогащением за счет армии. Утрата моральных ограничений, распущенность коснулись и личной жизни офицерского корпуса. Некоторые высокопоставленные военные одновременно имели по нескольку семей (например, белые генералы С.Н. Войцеховский, А.И. Дутов, А.П. Перхуров и др.), заводили любовниц, походно-полевых жен, пользовались услугами проституток, употребляли наркотики. Не имея возможности жить на два дома, часть офицеров держали семьи при себе, вследствие чего войска производили не вполне военное впечатление, а личные интересы порой превалировали над служебными[574].

Общее падение нравов и ожесточение вели к появлению в офицерской среде лиц с изуродованной психикой – садистов и палачей. Наибольшую известность в этом отношении приобрел генерал барон Р.Ф. фон Унгерн-Штернберг. Психическим расстройствам были подвержены и некоторые другие видные деятели Белого движения на Востоке России. Супруга генерала М.К. Дитерихса летом 1919 г. рассказывала, что они с мужем ежедневно «устраивают бдения, прячутся друг от друга, потом ищут и, найдя, молятся»[575]. Характерной была и обстановка вагона Дитерихса в декабре 1919 г.: «На столе стояли два больших шандала по три свечи в каждом. Посередине шандал с одной свечой. Прямо сзади стула Дитерихса на стене был прикреплен большой синий щит с белым восьмиконечным крестом, по бокам два полотнища хоругвей. Во всем было что-то таинственно-мистическое… Было что-то совершенно ненормальное во всем этом, а между тем передо мной сидел Дитерихс, в этом не было никакого сомнения»[576].

Разумеется, среди колчаковских офицеров было множество непримиримых, которые не только боролись с красными до конца, но отличились или даже погибли в этой борьбе либо ушли в эмиграцию, но не сдались. К таким офицерам относились А.В. Колчак, В.О. Каппель, А.И. Дутов, И.Г. Акулинин, М.К. Дитерихс, С.Н. Войцеховский, М.В. Ханжин и др. Однако в целом лояльность офицерства на Востоке России в сравнении с белым Югом была существенно ниже. Отражалось это и на потерях офицерского состава. По неполным данным, ударная Западная армия за период весеннего наступления с 6 марта по 26 апреля 1919 г. потеряла 68 офицеров убитыми и 219 – ранеными, контужеными и пропавшими без вести[577]. Для сравнения, на Юге России за Гражданскую войну в наиболее мотивированных корниловских частях погиб 5321 офицер[578].

Особенно ярко неустойчивость командного состава проявлялась в периоды неудач на фронте. В конце 1919 г. разочарованные колчаковские генералы перешли к более радикальным действиям, что в конечном счете привело к гибели и самого Колчака. 17 ноября 1919 г. во Владивостоке поднял мятеж против Колчака бывший командующий Сибирской армией Р. Гайда, ранее уволенный из армии с лишением чина генерал-лейтенанта. После подавления мятежа, поддержанного эсерами, Гайда был выслан в Чехословакию. 9 декабря 1919 г. командующий 1-й Сибирской армией генерал-лейтенант А.Н. Пепеляев с братом, колчаковским премьер-министром В.Н. Пепеляевым, будучи недовольны неумелым, по их мнению, руководством командующего Восточным фронтом генерал-лейтенанта К.В. Сахарова, сместили его с должности и арестовали на станции Тайга[579]. Колчак, не располагавший тогда реальной силой, был вынужден смириться с такими действиями. Место Сахарова, освобожденного из-под ареста уже вечером следующего дня, занял генерал-лейтенант В.О. Каппель. Примером утраты доверия к руководству в среде высшего командного состава стал ответ генерала М.К. Дитерихса на декабрьское предложение Колчака вновь возглавить фронт. Дитерихс соглашался при условии незамедлительного отъезда Колчака за пределы Сибири.

Начальник гарнизона Новониколаевска и командир 2-го Барабинского полка полковник А.В. Ивакин предпринял попытку арестовать в Новониколаевске генерала К.В. Сахарова, а после ее провала – штаб 2-й армии во главе с генералом С.Н. Войцеховским. Однако и эта попытка не удалась, Ивакин был арестован и расстрелян. Командующий войсками Енисейского района и начальник гарнизона Красноярска генерал-майор Б.И. Зиневич поднял восстание против Колчака, а 23 декабря 1919 г. направил Колчаку ультиматум с требованием передать власть Земскому собору, после чего по телеграфу сдал Красноярск красным. В результате выступления Зиневича поезд Колчака оказался отрезан от колчаковских армий, еще не добравшихся до Красноярска, что предопределило трагическую гибель Верховного правителя.

На рубеже 1919–1920 гг. большое количество колчаковских офицеров, оказавшись перед перспективой полного лишений отступления по зимней тайге, сдались красным. Среди тех, кто в тот период перешел на сторону РККА, был и будущий Маршал Советского Союза Л.А. Говоров, прослуживший у белых добровольно (со слов самого Говорова считалось, что он был мобилизован, но выявленные нами документы свидетельствуют об ином) с сентября 1918 по декабрь 1919 г. в 5-й Прикамской батарее, переименованной позднее в 3-ю батарею 8-й Камской стрелковой артиллерийской бригады и даже произведенный адмиралом А.В. Колчаком в июле 1919 г. из прапорщиков в подпоручики (этот факт, как и добровольный характер своей службы у белых, Говоров от красных скрыл)[580].

Массовой добровольной сдачей представителей командного состава отмечены события под Красноярском в начале января 1920 г. Здесь в плен частям 5-й советской армии добровольно сдалась большая группа офицеров, в том числе немало генералов, что свидетельствовало о деморализации командного состава колчаковских войск. Так, в эшелоне дежурного генерала штаба Восточного фронта сдались в плен 2 генерала, 12 штаб-офицеров, 53 обер-офицера и военных чиновника. С этой же группой прибыли 10 генералов-генштабистов и 15 штаб– и обер-офицеров-генштабистов[581]. Часть сдавшихся белых офицеров становилась в ряды Красной армии. К примеру, только в советских войсках, действовавших в районе Иркутска в январе 1920 г., бывших белых офицеров насчитывалось 635 человек[582].

В результате отступления в начале 1919 г. наблюдалось массовое дезертирство из рядов Отдельной Оренбургской армии. Тогда целые части расходились по станицам. Например, в 13-м Оренбургском казачьем полку осталось всего 13 офицеров[583]. Массовые сдачи происходили и осенью 1919 г. Полковник Ф.А. Богданов, командовавший 2-й отдельной Оренбургской казачьей бригадой, 8 сентября 1919 г. вместе с бригадой в полном составе (более 1500 сабель, в том числе 80 офицеров) и со всем вооружением перешел на сторону красных. В ночь на 22 сентября Богданов и другие перешедшие к красным казачьи офицеры были представлены председателю ВЦИК М.И. Калинину, прибывшему на фронт, причем «Богданов и другие военнопленные горячо благодарили за прием, оказанный советской властью, каялись в своих ошибках, клялись честно служить народу, защищать советскую власть»[584]. В дальнейшем бригада Богданова успешно действовала в составе РККА против поляков, врангелевцев и басмачей[585]. По различным подсчетам, на фронте 1-й советской армии в сентябре 1919 г. сдались в плен от 30 до 57 тысяч человек, в том числе не менее 400 офицеров[586]. Характерны взгляды сдавшихся в плен. Так, на митинге в Оренбурге представитель пленных офицеров Смолоданов заявил: «Мы своим переходом, может быть, дадим возможность скорей закончить войну, и тогда великое счастье, которое ожидает весь мир, засветит над когда-то славной великой Россией, и она уже не будет подметкой французских, английских и немецких генералов. Она будет единой и неделимой Россией, чистой Россией, но не немецкой, французской и английской Россией»[587]. Таким образом, это были патриотические взгляды, характерные для офицерства по обе стороны баррикад.

Офицеры участвовали в тяжелейшем отступлении разгромленных белых армий в Туркестане (Голодный поход Отдельной Оренбургской армии, исход Отдельной Уральской армии) и в Сибири (Сибирский Ледяной поход). Эти события сопровождались массовыми сдачами в плен, эпидемиями, гибелью людей от голода и холода.

В апреле 1920 г. в Форте Александровском на берегу Каспийского моря красным сдались 2 генерала, 70 офицеров и более тысячи казаков и солдат из состава Отдельной Уральской армии[588].

Положение пленных белых офицеров было неоднозначным. В разгар Гражданской войны отношение к пленным белым офицерам порой отличалось крайней степенью ожесточения. Документально зафиксированы и случаи варварских казней пленных. Так, например, на станции Яйсан Ташкентской железной дороги в 1918 г. участниками событий с советской стороны отмечено несколько случаев сожжения заживо пленных белых офицеров[589], генерала З.Ш. Дашкина, попавшего в плен в 1919 г., утопили в Аральском море, а его сына-офицера застрелили[590].

По окончании широкомасштабных боевых действий отношение к пленным стало меняться (впрочем, со своими особенностями в зависимости от региона). Показательны итоги работы Екатеринбургской губЧК за год с лета 1919 по лето 1920 г. За этот период чекисты завели 3777 дел на 6229 бывших белых офицеров, 122 человека приговорили к расстрелу, треть освободили, остальных приговорили к различным срокам принудительных работ[591].

Некоторые пленные находились перед выбором между голодной смертью и расстрелом. Так, в июле 1921 г. из Екатеринбургского концентрационного лагеря № 1 бежали шесть пленных белых офицеров. Все они служили на младших офицерских должностях в антибольшевистских формированиях Востока России и понимали, что в случае поимки их ждет расстрел, но тем не менее решили бежать. Причиной побега стал голод (он свирепствовал тогда даже вне мест заключения, а положение арестованных было более тяжелым). Еще 27 мая 1921 г. в Екатеринбургской губернии для борьбы с побегами заключенных была введена круговая порука, по которой за каждого бежавшего расстреливались 5 человек из его группы. В соответствии с этим приказом губЧК расстреляла 30 офицеров, которые отбывали наказание вместе с бежавшими. Многие из них о побеге даже не подозревали. Через несколько дней скитавшихся по деревням в поисках пропитания беглецов поймали, все они также были расстреляны[592].

Внутренние противоречия продолжали разъедать офицерство и на заключительном этапе истории Белого движения на Востоке России. Губительным стало наличие на Дальнем Востоке двух антагонистических группировок военных – каппелевцев (основной массы колчаковских войск, пришедших в 1920 г. в Забайкалье после Сибирского Ледяного похода) и семеновцев (войск атамана Г.М. Семенова, находившихся в Забайкалье). Вовлечены в этот затяжной конфликт были и многие офицеры. Поскольку за Семеновым стояли японцы, каппелевцы до некоторых пор не могли успешно противодействовать его сторонникам. При этом сам Семенов в августе 1920 г. зондировал почву на предмет своего перехода на сторону красных «под влиянием, как он сам объяснил, примера Брусилова и краха панской Польши»[593].

Из Маньчжурии в ноябре – декабре 1920 г. армия по КВЖД была переброшена в Приморье. Формально это была уже не армия, а люди, искавшие пристанища, однако в действительности армейская структура была сохранена, хотя командование было вынуждено находиться на нелегальном положении. Положение белых в какой-то степени облегчалось наличием в Приморье японских войск. На новом месте войска были расквартированы по линии железной дороги от Гродеково до Владивостока. Армия сохранила свою организацию, но оставалась практически без оружия, бездействовала и, находясь в постоянном контакте с местным населением, начинала разлагаться. Широкий размах приобрело пьянство. Несмотря на жесткие меры командования, направленные на укрепление дисциплины, справиться с процессом разложения частей было невозможно. Моральное разложение и пьянство коснулись и офицерского состава. К этому в отношении офицеров добавлялись сильнейшая политизация и интриганство. Из-за отсутствия оружия войска не могли противостоять не только партизанскому движению, но и обыкновенному бандитизму, широко распространившемуся в Приморье.

В результате переворота 26 мая 1921 г. во Владивостоке, совершенного силами армии, было свергнуто пробольшевистское Приморское областное управление Дальневосточной республики и к власти пришло Временное Приамурское правительство под председательством С.Д. Меркулова. Армия после переворота стала получать оружие (при содействии японцев) и смогла приступить к своей первоочередной задаче – наведению порядка в Приморье. Переворот был одобрительно встречен в войсках как среди каппелевцев, так и среди семеновцев, но последние не спешили подчиниться новому командованию. После майского переворота атаман Семенов прибыл 30 мая во Владивосток на пароходе «Киодо-Мару», но сойти на берег ему запретили. Позднее атаман тайно нарушил этот запрет и уехал к верным ему войскам в Гродеково. Конфликт двух группировок внутри армии был столь глубоким, что иногда доходил даже до применения силы. В этой связи весьма показателен приказ командующего Гродековской группой войск генерал-лейтенанта Н.И. Савельева генерал-майору В.П. Малакену от 12 июля 1921 г., в котором предписывалось «пройти через Раздольное и никаких требований каппелевских комендантов не выполнять. Думаю, что Вашего отряда достаточно, чтобы Вас не арестовали. Имейте в виду, что японцы не позволят стрелять. В случае надобности на рысях выйдет Забайкальская казачья бригада…»[594]. Столкновение произошло, были убитые и раненые.

Под давлением японского командования, не имея ни средств, ни былой популярности, Семенов был вынужден отступить и покинуть Приморье. Определяющую роль сыграла зависимость войск от финансовых возможностей той или иной группировки. Когда снабжение перешло к бывшему каппелевскому руководству, войска в целом смирились со сложившейся ситуацией. Тем не менее определенная внутренняя рознь между уже бывшими семеновцами и каппелевцами сохранялась и в 1922 г.[595], даже после того, как 14 сентября 1921 г. Семенов покинул Приморье, хотя период наиболее острых противоречий остался позади.

К лету 1921 г. Дальневосточная армия находилась в крайне тяжелом положении. В июне ее общая численность составляла от 12 до 15 тысяч человек[596]. Вся эта масса людей оставалась безоружной[597] и была морально надломлена бесправным и совершенно пассивным существованием на положении беженцев в течение полугода. Кроме того, как уже отмечалось, армия была расколота на два враждебных лагеря и не имела общего командования.

Полковник М.Ф. Воротовов писал в мае 1922 г.: «4 года прошло, как могучая волна восстания охватила Поволжье, Урал. И вот остатки сильной армии адмирала Колчака теперь в Приморье, несколько раз переформированные, продолжают свое существование. Сказать открыто, армия несет только лозунг, а все остальное, дисциплина, этика, порядочность, если не утрачено, то оставляет желать много лучшего. Взамен этого: мародерство, хищения, дезертирство, пьянство, разнузданность. Безусловно армия дошла до такого состояния благодаря небывалым условиям военной жизни. Ей много пришлось пережить и многое извинить. Офицерский состав за Гражданскую войну пополнился недоброкачественным элементом, благодаря производству из нижних чинов в офицеры за боевые отличия. Среди офицеров развелось много проходимцев, спекулирующих на добром имени офицера. Придет время. Восстанет из трупа Россия, и эта армия из Приморья донесет до сердца родной страны свою национальную идею, которую столько лет в лишениях и невзгодах хранила. И этим армия отряхнется от пыли, нанесенной на нее тяжелыми годами, и будет гордо держать в руках русское знамя»[598]. К этому времени численность офицерства в антибольшевистских формированиях на Дальнем Востоке сократилась до 3567 человек (по данным боевого расписания на апрель 1922 г.)[599].

С приходом в начале июня 1922 г. к власти генерал-лейтенанта М.К. Дитерихса в армии стали осуществляться преобразования, направленные прежде всего на ее объединение. Значительно изменилась структура армии. Дальневосточная армия была переименована в Приамурскую Земскую Рать, полки – в дружины, а командующий – в Воеводу Земской Рати. Введением исторических наименований генерал Дитерихс, судя по всему, преследовал цель поднять дух частей напоминанием о событиях Смутного времени, однако эта мера была неоднозначно воспринята в войсках. После вывода из Приморья японских войск, 4 октября 1922 г. началось наступление Народно-революционной армии Дальневосточной республики на последний очаг антибольшевистского сопротивления на территории России. Выдержав 8—14 октября ряд ожесточенных встречных боев, Земская Рать оставила Никольск-Уссурийский (17 октября) и Владивосток (25 октября). До 1922 г. в антибольшевистских формированиях Востока России дослужили меньшинство офицеров. Остальные сдались в плен, эмигрировали или погибли.

Глава 7

Офицерство и антибольшевистский лагерь на Севере России

Еще 6 марта 1918 г. произошла высадка союзников на Мурмане. Однако Северный фронт Гражданской войны образовался несколько позже, чем Восточный и Южный. Первые столкновения интервентов с советскими отрядами здесь относятся только к концу июня. С конца июля – начала августа 1918 г. стала формироваться Мурманская армия. Первоначально принцип комплектования был добровольческим, жалованье и паек предоставлялись британским правительством[600].

В Архангельске со второй половины июня 1918 г. действовало белое подполье. В ночь на 2 августа в городе в связи с приближением союзников произошел антибольшевистский переворот, образовалось Верховное управление Северной области (ВУСО) во главе с народным социалистом Н.В. Чайковским. Красные покидали город в панике[601]. Часть военспецов перешла на сторону белых. После освобождения Архангельска примерная численность войск союзников в этом районе составила 12 тысяч человек[602]. Под их руководством началось создание антибольшевистских вооруженных сил. При ВУСО возникло военное управление (с ноября 1918 г. – штаб командующего войсками Северной области). Командующий русскими войсками капитан 2-го ранга Г.Е. Чаплин находился в оперативном подчинении главнокомандующего всеми союзными вооруженными силами в России генерал-майора Ф.К. Пуля[603]. Вследствие дальности расстояний белый Север был изолирован от других антибольшевистских фронтов, не располагал необходимыми для ведения войны ресурсами и, если бы не поддержка союзников, вряд ли мог продержаться столь длительное время.

Источники комплектования офицерскими кадрами белых сил на Севере имели свои региональные особенности. Мобилизационный ресурс Северной области был невелик и оценивался всего в 25 тысяч человек[604]. Офицеры в Архангельской губернии были немногочисленны. По оценке С.В. Волкова, до мобилизации на фронт выступили до 200 офицеров[605]. Затем по проведенной мобилизации оказались призваны более 500 офицеров[606]. Белые провели призыв офицеров до 35 лет. В дальнейшем приток офицеров замедлился. Кроме того, уже осенью 1918 г. стало очевидно, что Северный фронт оказался второстепенным. Регистрация офицеров, проведенная постановлением главнокомандующего союзными силами от 20 ноября 1918 г.[607], дала около 2000 человек, включая военных чиновников, из которых годные к службе офицеры составляли порядка 1000 человек[608]. К февралю 1919 г. зарегистрированные получили назначения[609].

Новая власть столкнулась с огромными трудностями, в том числе в вопросах военного строительства и мобилизации. Однако помощь белым шла с разных сторон. В частности, переброску офицеров-добровольцев осуществляло белое подполье. Например, добровольцев в Славяно-британский легион на Мурмане переправляла подпольная петроградская организация генерала Б.В. Геруа в 1918 г.[610] Содействовали переброске офицеров и англичане. В частности, с их помощью прибыли офицеры бывшей гетманской армии с Украины, затем попавшие в Германию и Великобританию. В связи с близостью Финляндии многие офицеры прибывали оттуда. Офицеров, прибывавших из Финляндии и оставивших там семьи, на Мурманском фронте называли «финикийцами»[611]. Из Европы прибыли 400–700 офицеров[612]. Некоторые получили офицерские чины непосредственно при белых, причем на Севере действовали и военно-учебные заведения (Артиллерийская школа, школа подготовки офицеров в Мурманском районе, Архангельская пулеметная школа, Архангельская школа телеграфно-телефонной связи и т. д.)[613]. Потери офицеров были незначительны. Тем не менее белые испытывали острейшую нехватку кадровых офицеров[614]. В особенности не хватало генштабистов, артиллеристов, интендантов, военных юристов. Достаточно много было флотских офицеров (поименно известны 285). Интересны данные о старших офицерах. На Севере служили не менее 40 генералов и адмиралов, не менее 100 полковников и капитанов 1-го ранга, не менее 135 подполковников и капитанов 2-го ранга.

Основные надежды белые возлагали на прибытие офицеров из-за границы (телеграмма о переброске на Север как можно большего количества офицеров, в том числе генштабистов, была направлена генералу Д.Г. Щербачеву[615]) и на переход ко всеобщей мобилизации населения вместо набора добровольцев. Однако мобилизованные не отличались надежностью. Основную массу составляли офицеры военного времени. Так, среди более 500 мобилизованных офицеров насчитывалось лишь 6 кадровых[616], обладавших сколько-нибудь серьезной подготовкой и опытом. Со временем, разумеется, количество кадровых офицеров возросло, но проблема не исчезла. Что касается офицеров-генштабистов, то на белом Севере их служило 29 человек, включая 23 выпускников довоенной академии и 6 курсовиков. Именно небольшая группа кадровых офицеров, и прежде всего генштабистов, возглавила Белое движение на Севере России и во многом стала его организационным ядром.

По мнению нового британского главнокомандующего генерала У.Э. Айронсайда, русское командование в лице вызванного из Лондона полковника Б.А. Дурова (с 18 сентября 1918 г. – командующего войсками и генерал-губернатора Северной области[617]) и его начальника штаба генерал-майора («революционного производства», по ироничному замечанию генерала В.В. Марушевского[618]) С.Н. Самарина оказалось некомпетентным. За два месяца они, по словам англичанина, ничего не сделали, а призыв в армию считали недемократичным. Айронсайд потребовал замены этих офицеров[619]. Британский генерал отметил, что «разведка предоставила мне их послужные списки, но в них не было ничего выдающегося. Ни один из них не имел опыта командования в старой русской армии… ни Дуров, ни Самарин не имели ни малейшего авторитета у бывших царских офицеров»[620].

О Дурове и Самарине военный прокурор С.Ц. Добровольский писал: «Высшая военная власть в лице полк[овника] Д. и ген[ерала] С. не обнаруживала никакой заботливости… части были предоставлены самим себе, а все распоряжения, приказы и уставы полк[овника] Д. носили на себе отпечаток того, что получило в армии меткое название “керенщины” и что характеризует собою отсутствие твердости, демагогическую болтовню и бессилие лишенного дисциплинарной власти командного состава. Нет никакого сомнения, что никакая армия в таких условиях существовать не может… Увы, в глазах лиц категории полк[овника] Д. и ген[ерала] С. всякое мероприятие, направленное к поднятию воинской дисциплины, вызывало опасение, как бы не прослыть контрреволюционером…»[621] Причины такого курса полковника Дурова современники усматривали в том, что в 1917 г. он находился за границей, а по возвращении попал под влияние Самарина, который был одним из ближайших сотрудников А.Ф. Керенского. Дуров допускал митинги, беспорядки и не принимал строгих дисциплинарных мер[622]. Лишь вмешательство англичан положило конец подобной близорукой политике руководства антибольшевистских сил в условиях Гражданской войны, когда РККА с каждым днем становилась все сильнее.

3 ноября 1918 г. Дурова менее чем на три недели сменил контр-адмирал Н.Э. Викорст, а Самарина – подполковник В.А. Жилинский. Только в ноябре 1918 г. из Стокгольма прибыл генерал-майор В.В. Марушевский, с 19 ноября возглавивший антибольшевистские вооруженные силы вместо не подготовленного к этому Викорста. Это назначение было сделано, видимо, не без влияния союзников, которым Марушевский был известен по службе на Западном фронте. По мнению очевидца, «лишь только с приездом генерала Миллера и генерала Марушевского началась правильная работа. Генерал Марушевский хорошо справился с трудной задачей формирования войск в такой трудной обстановке. Будучи человеком большого ума и работоспособности, начал вводить очень энергично и твердо дисциплину. К несчастью, он скоро подорвал к себе уважение, ведя совершенно непристойный для командующего войсками образ жизни»[623]. При Марушевском были установлены начала твердой дисциплины, осуществлен возврат к прежней форме и ранее запрещенным погонам. Как вспоминал сам Марушевский, «часть офицерства с восторгом одела погоны и кое-как раздобыла кокарды, ордена и другие наружные отличия. Другие боялись этих погон до такой степени, что мне пришлось бороться уже с помощью гауптвахты и дисциплинарных взысканий»[624].

Начальник штаба генерала Е.К. Миллера генерал М.Ф. Квецинский, по воспоминаниям начальника 3-й Северной стрелковой бригады полковника И.А. Данилова, «никаких руководящих данных мне дать не мог, ибо сам в Двинском районе ни разу не был и какого-либо представления о том, что творилось на Двине, не имел, кроме того, что там имеется речная флотилия капитана 2-го ранга Чаплина, который и доносил ему о творившемся там хаосе»[625]. По мнению многих мемуаристов, Квецинский был исключительно кабинетным работником, привыкшим воевать по карте, слишком самоуверенным и далеким от жизни фронта и от понимания реалий Гражданской войны на Севере[626]. Тем не менее он все же сумел хорошо организовать прием военного имущества, которое было оставлено на Севере англичанами. С фронтовиками Квецинский находился в конфликте и даже так ни разу и не побывал на фронте. Впоследствии он бежал из Архангельска, как ранее он бежал из захваченного петлюровцами Киева, в обоих случаях оставив подчиненных ему офицеров на произвол судьбы. Именно из-за ассоциаций с киевскими событиями назначение его Миллером на столь ответственный пост было вызовом офицерству, но, видимо, других кандидатур не находилось. Некоторые из офицеров, попавших в плен к красным, собирались после освобождения отыскать Квецинского в эмиграции и убить его[627]. Непонятно, как поведение Квецинского сочеталось с орденом Св. Георгия 4-й степени, которым был награжден генерал в годы Первой мировой войны. При этом Квецинский оказывал значительное влияние на Миллера и принимавшиеся последним решения.

Печально известным сдачей в плен под Сольдау во время Восточно-Прусской операции был пожилой, но считавшийся талантливым генерал-лейтенант Н.А. Клюев. Летом 1919 г. он приехал на Север из Германии, причем его ходатайство о принятии на службу было, по некоторым данным, удовлетворено генералом Е.К. Миллером лишь ввиду бедственного материального положения Клюева после плена[628]. По воспоминаниям генерала Марушевского, «я увидел полубольного старика, на работу которого рассчитывать было трудно»[629]. По другой оценке, Клюев – «бывший командир одного из корпусов Самсоновской армии, пробывший в плену в Германии с 14 года. По прибытии своем в [Северную] область, объехал все фронты и только после этого был назначен на должность и весьма быстро для генерала его возраста и человека, почти не видевшего войны и совершенно не видевшего революции, освоился со своим положением. Начал сам нашу наступательную операцию на железной дороге и вел ее вполне удовлетворительно. Человек не глупый, бодрый и хорошо разбирается в обстановке. Как и все, ненавидит Квецинского»[630].

Вместе с Клюевым прибыли и другие генералы (в том числе Квецинский, П.П. Петренко и еще четыре человека), негативно ассоциировавшиеся в обществе лишь со старым режимом[631]. И хотя появление этих лиц вызвало недовольство в офицерской среде, они все же получили высокие назначения в армии Миллера. Клюев занял пост генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего (пусть и являвшийся формальным и якобы даже созданный специально для него). Впоследствии он уехал из Северной области, как говорили злые языки, «получив весьма загадочную командировку и весьма реальный чек в несколько тысяч шведских крон»[632]. Генерал С.С. Саввич, занимавший должность заведующего военными школами, «в этот период уже начал свою коммерческую карьеру и не хотел ею жертвовать для политической работы… на его энергичное сотрудничество рассчитывать было нельзя»[633].

В то же время на белом Севере были и способные начальники, к числу которых можно отнести генералов В.В. Марушевского и Е.К. Миллера, подполковников (впоследствии – полковников) Л.В. Костанди и В.А. Жилинского и некоторых других.

В.В. Марушевский был последним начальником русского Генерального штаба (исполнял обязанности с 26 сентября 1917 г.) перед большевистским переворотом. По мнению А.А. Свечина, служившего с Марушевским в годы Первой мировой, он был яркой личностью: «Очень способный офицер Генерального штаба, он в первый год войны был начальником штаба нашей дивизии и в качестве такового стяжал себе редкую популярность. Всегда обо всем осведомленный, он каждому в нужный момент давал правильную ориентировку, напоминал, объяснял – всегда с редким тактом, предвидел развитие действий и всегда заблаговременно подготовлял все нужное. Командиром полка он приехал на три недели позже меня. Он был умен и дальновиден по-прежнему, но нервы ему изменяли… он умел ладить с людьми, но не приказывать и не перевоспитывать их. Блестящий советник, но отнюдь не вождь»[634]. Марушевскому удалось за несколько месяцев заслужить доверие русского офицерства, правительства и союзников. При нем была проведена перерегистрация всех русских офицеров (всего около 2000 человек), осуществлено переиздание уставов[635], восстановлены дореволюционные награды, сокращено военное управление, началось введение основ дисциплины в войсках, что протекало не без осложнений. Марушевский не всегда производил впечатление серьезного человека. К примеру, в разговоре с прибывшими на Север из Советской России через Мурман офицерами он предпочитал пожаловаться на невозможность достать шпоры для сапог, чем выслушать ценную информацию, которой располагали гости.

Л.В. Костанди впоследствии разочаровался в Белом движении и при эвакуации решил остаться на Севере в качестве командующего Архангельским округом и коменданта города и, видимо, стремясь в Советскую Россию. Он сам говорил, что за границей ему не место[636].

Прибывший в Архангельск 13 января 1919 г. генерал Миллер оказался в непростой ситуации. К этому времени генерал Марушевский за два месяца своей службы на Севере уже успел завоевать авторитет и в войсках, и в тылу, и у союзников. Заменять его Миллером было нежелательно. В этих условиях правительством был достигнут определенный компромисс в разделении властных полномочий. С прибытием генерала Миллера Марушевский сохранил пост командующего войсками с подчинением в организационном (но не в оперативном) отношении Миллеру, получившему права командующего отдельной армией. В оперативном отношении Марушевский подчинялся английскому командованию. Фактически первоначально Миллеру отводилась роль «свадебного генерала», который должен был лишь сдерживать аппетиты союзников. В некоторой степени ограничить полномочия вновь прибывшего генерала пытался глава правительства народный социалист Н.В. Чайковский, который до революции многие годы боролся с властями и их опорой в лице армии. Однако Чайковский 23 января уехал в Париж и препятствовать работе Миллера уже не мог. Настала очередь борьбы за власть в военном ведомстве. Если первоначально Миллер из деликатности все военные вопросы выяснял у Марушевского, то постепенно полномочия Марушевского были урезаны (например, непосредственно Миллеру подчинена полевая военная прокуратура), а его назначенцы заменены креатурами Миллера. 30 апреля 1919 г. Миллер признал верховную власть адмирала А.В. Колчака. На Севере начали складываться элементы военной диктатуры Миллера, формирование которой было ускорено эвакуацией союзников и устранением генерала Марушевского. Миллер был, безусловно, представителем элиты русского Генерального штаба и, вероятно, одним из лучших генштабистов русской армии. Даже по мнению своих политических противников, Миллер являлся честным и порядочным человеком. По убеждениям был монархистом, но в целом лояльно относился к приверженцам других взглядов (кроме леворадикальных) и выступал против жестокостей. По свидетельству очевидца, «и Миллер, да и все правительство… было помешано на правовых началах – в противоположность большевистскому произволу мы должны были насаждать правовой строй…»[637]. На Севере России Миллеру отводилась скорее политическая, чем военная роль, к чему он вряд ли был подготовлен.

Офицерство разъедали внутренние конфликты и противоречия. Уже говорилось о сложных взаимоотношениях генералов В.В. Марушевского и Е.К. Миллера, предопределенных их служебным статусом. Определенную остроту имел вопрос о старшинстве (своего рода местничестве в русском офицерском корпусе, отмененном в РККА), из-за чего регулярно происходили различные неловкие ситуации. Так, выпускник ускоренных курсов Военной академии полковник П.Т. Акутин у белых был назначен командиром одного из полков[638]. Между тем ранее этот способный офицер сумел организовать оборону на Пинеге и сформировать там вполне надежные силы, за что был произведен в подполковники, а позднее получил чин полковника[639]. Однако с этого фронта Акутин был снят и отправлен командовать полком лишь потому, что англичане попросили назначить на Пинегу другого офицера, а генерал Марушевский считал, что по своему образовательному цензу и опыту Акутин не мог находиться в подчинении у нового назначенца. Генерал С.Н. Самарин, обладавший высшим военным образованием, и вовсе командовал ротой. Сам генерал Марушевский особенно смущался по поводу старшинства и служебной этики, считал своим долгом, как бы оправдываясь, затрагивать эту «проблему» в разговорах со всеми находившимися на Севере офицерами Генштаба, которые были старше его по выпуску из академии и которыми он должен был руководить. Вопросы их подготовленности и физического состояния почему-то определяющего значения не имели, даже если это были дряхлые старики или люди, уже устранившиеся от активной военной службы.

Тот же Акутин осенью 1919 г., будучи командиром 6-го Северного стрелкового полка, позволил в присутствии солдат повысить голос на командира батальона и дойти до площадной брани. Нервность командира связали с постоянным участием в боях. Из-за заслуг командование ограничилось лишь выговором[640].

Ощутимым было деление офицеров на местных уроженцев и приезжих. Некоторая часть местного северного офицерства опасалась активной службы на фронте, предпочитая оставаться в тылу на случай поражения белых. Офицеры военного времени из местного населения часто были малоавторитетны в глазах солдатской массы и даже нередко мало отличались от солдат. По свидетельству участника событий, «солдаты в них видели своих школьных и деревенских товарищей, и им трудно было признать над собой авторитет и дисциплинарную власть “Колек” или “Петек” и величать их “г[осподин] поручик”, а часто даже “г[осподин] капитан” или “г[осподин] полковник”, так как производство у нас носило интенсивный характер»[641]. Делилось офицерство на фронтовиков и тыловиков, причем взаимоотношения этих двух групп сопровождались острыми конфликтами и громкими скандалами.

Существовали и политические разногласия. После антибольшевистского переворота в 1918 г. многие офицеры были недовольны эсеровским курсом правительства и построением армии по образцу 1917 г., вследствие чего не желали поступать на службу в антибольшевистские формирования[642]. Полковник князь А.А. Мурузи в знак протеста против левого курса ВУСО демонстративно поступил на службу в Славяно-британский легион рядовым[643]. Ранее его, как перешедшего из Красной армии[644], по причине недовольства этим обстоятельством офицерской молодежи, не назначили начальником штаба Северной области. Между тем высокая квалификация Мурузи позволяла ему стать весьма эффективным начальником штаба. Прибывшие с Украины офицеры гетманской армии были проникнуты германофильством, тогда как командование на Севере ориентировалось на Антанту. В лучшую сторону по своему развитию выделялись помимо единичных генштабистов офицеры-артиллеристы[645].

В обстановке Гражданской войны и слабой власти даже в офицерской среде распространялось разложение. Генерал В.В. Марушевский вспоминал о периоде своего приезда в Архангельск в ноябре 1918 г.: «В городе каждый день происходили офицерские драки. Комендантское управление было бессильно и лишь подробно доносило мне о всех скандалах, происшедших ночью, с указанием увечий и побоев»[646]. Для наведения порядка была проведена регистрация офицеров, создана гауптвахта, усилены комендантское управление и органы военной юстиции.

Интересно, что Марушевский отказал в приеме на службу знаменитой женщине-поручику М.Л. Бочкаревой – инициатору создания женских частей в 1917 г. В специальном приказе командующего от 27 декабря 1918 г. отмечалось: «Считаю своим долгом заявить, что в пределах Северной области, слава Богу, уже наступило время для спокойной созидательной государственной работы, и полагаю, что привлечение женщин к военным обязанностям, несвойственным их полу, лежало бы тяжким укором и позорным клеймом на всем населении Северной области»[647].

Среди пороков, которыми страдало офицерство, на Севере, как и в других местах, было пьянство. Оно усугублялось и тяжелыми климатическими условиями Севера. Пьянство было особенно распространено в тех частях, где офицеры и солдаты происходили из одной среды и царили панибратские отношения. В частности, одним из таких формирований был 3-й Северный стрелковый полк[648]. Белое командование даже издавало специальные приказы против этого явления, в особенности против появления нетрезвых офицеров в публичных местах. Впрочем, ближе к финалу белого Севера пьянство усугубилось.

Очевидно, в условиях хаоса появились и самозванцы – желающие назваться офицерами, чтобы получить преимущества по службе и довольствию. Не случайно генерал В.В. Марушевский приказал тщательно проверять регистрируемых офицеров на предмет того, действительно ли они имеют права на офицерский чин[649]. К этой работе привлекалась и контрразведка, поскольку самозванцы вполне могли быть советскими агентами.

По инициативе подполковника В.А. Жилинского и полковника в отставке К.Я. Витукевича в марте 1919 г. началось формирование Национального ополчения (по финскому образцу), численность которого к 1 февраля 1920 г. достигла 10 тысяч человек при 75 офицерах. С 15 апреля 1919 г. в Северной области осуществлялся призыв всех офицеров до 45 лет включительно[650]. 24 мая 1919 г. помощник генерал-губернатора Северной области по управлению Мурманским районом В.В. Ермолов издал аналогичный приказ о призыве всех офицеров, врачей и военных чиновников до 45 лет[651].

3 июня 1919 г. началась эвакуация союзников с Севера, что, как признавали белые, предопределило последующий разгром и их самих. 10 июня по решению Верховного правителя и Верховного главнокомандующего адмирала А.В. Колчака Миллер был назначен главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, действовавшими против большевиков на Северном фронте. 12 июля правительство передало Миллеру всю полноту власти, но уже 2 августа отменило свое решение.

Летом 1919 г. произошло несколько восстаний в войсках белых и союзников, в некоторых случаях сопровождавшихся убийствами собственных офицеров, часть восставших (5-й Северный стрелковый полк, группа солдат 6-го полка) даже сумела перейти к красным. В общей сложности за год, начиная с 29 августа 1918 г., в антибольшевистском лагере на Севере России произошло 18 солдатских выступлений[652]. В результате одного из них 22 июля 1919 г. белым пришлось оставить город Онегу. Под влиянием этих событий союзники ускорили эвакуацию с Севера.

В августе белые осуществили перегруппировку сил. Их численность к началу осени 1919 г. была доведена до 25 тысяч человек, около 700 офицеров и военных чиновников прибыли из-за границы. Порядка 12 тысяч человек находилось на фронте. В Архангельске, по данным на 4 сентября 1919 г., насчитывалось всего лишь 39 штаб-офицеров[653]. К 1 февраля 1920 г. силы белых на Севере насчитывали 1492 офицера, 668 врачей и военных чиновников, 39 828 строевых нижних чинов, 13 456 нестроевых нижних чинов, 1568 строевых и 3292 обозные лошади, 125 орудий и 1039 пулеметов[654]. Советская сторона обладала информацией о том, что у белых к концу января 1920 г. имелись 2262 офицера[655]. Впрочем, эти данные нельзя считать официальными.

16 января 1920 г. командующий 6-й советской армией А.А. Самойло издал приказ о подготовке к наступлению на всех направлениях. Наступление красных, несмотря на глубокий снег, 40-градусный мороз и плохое обмундирование, увенчалось успехом. Оно сопровождалось полным развалом Северного фронта белых, массовым солдатским дезертирством, связанным с осознанием бессмысленности продолжения борьбы. Фактически в период с 8 по 15 февраля красные ликвидировали основные участки сопротивления. По мнению полковника В.А. Жилинского, «Северная область существовала настолько, насколько существовала военная сила»[656].

Как и на некоторых других антибольшевистских фронтах, офицерская масса винила во всех неудачах начальника штаба армии, то есть генерала М.Ф. Квецинского. Утверждали, что «генералу Квецинскому своя рубашка ближе к телу!»[657]. Было распространено мнение о том, что, окажись Квецинский в плену вместе с другими офицерами, его бы непременно убили свои же[658], а расстреливаемые «на мхах» вокруг Архангельска якобы даже «просили живых – клятвенно завещать передать миру, что Квецинский – палач и редко встречающийся негодяй»[659]. Недовольство начальником штаба было столь велико, что Миллер в угоду общественным настроениям был вынужден уволить Квецинского, хотя последний фактически продолжал выполнение обязанностей начальника штаба до самого падения Северной области.

16 февраля 1920 г. из Архангельска в Мурманск был отправлен оперативный отдел штаба главкома. Однако Миллер до последнего сохранял оптимизм и, лишь узнав о безнадежном положении фронта за несколько часов до падения области, «положительно осунулся и постарел»[660]. Морозным утром 19 февраля 1920 г. белые эвакуировали Северную область, отправившись на ледоколе «Козьма Минин» и паровой яхте «Ярославна» в изгнание. Эвакуация белых не была заранее подготовлена и скорее напоминала позорное бегство, а число желавших покинуть Север существенно превышало количество мест на этих судах. В итоге тысячи солдат и офицеров были вынуждены остаться, а выехали прежде всего чины штаба Миллера, родственники и знакомые белого командования, личная охрана Миллера из датских солдат, а также архангельские купцы и спекулянты, получившие места за взятки[661]. Первоначально предполагалось высадиться в Мурманске, но в связи с его падением «Минин» направился в Норвегию (Тромсё). Среди эвакуировавшихся в Норвегию были Е.К. Миллер (летом 1920 г. уехал в Париж), М.Ф. Квецинский и С.С. Саввич[662]. Вместе с Миллером эвакуировались 220 сухопутных и около 100 флотских офицеров, позднее с Мурманского фронта эвакуировались 377 офицеров, итого не менее 697 человек[663].

21 февраля 1920 г. части Красной армии вошли в Архангельск. Тех, кто не успел эвакуироваться за границу, ждала тяжелая участь. Из Архангельска некоторое время никого не выпускали для проведения регистрации офицеров (а затем еженедельных перерегистраций) и репрессий. После падения Северного противобольшевистского фронта многие офицеры, служившие у белых, попали в плен и подверглись репрессиям. Они обоснованно считали себя преданными штабом Миллера. Представляются достоверными данные о том, что в плен в разных местах попали 826 офицеров[664].

Обобщенная статистика движения офицерского корпуса антибольшевистских вооруженных формирований белого Севера представляется в следующем виде. К первоначально участвовавшим в борьбе 200 офицерам летом 1918 г. прибавились 500 мобилизованных. К концу 1918 г. зарегистрировались около 1000 офицеров (по всей видимости, сверх 700, уже находившихся на службе), не менее 700 офицеров приехали из-за рубежа, некоторое количество было произведено в офицерские чины в 1918–1920 гг. Всего через антибольшевистские формирования на Севере России за время Гражданской войны прошли не менее 2393 офицеров. К февралю 1920 г. до 1000 человек уехали с Севера, попали в плен или погибли. К концу войны на службе оставались 1492 человека. Из оставшихся порядка 700 человек эмигрировали и около 800 попали в плен. Вопрос о численности репрессированных бывших белых офицеров-северян остается открытым[665].

Глава 8

Офицерство и антибольшевистский лагерь на Северо-Западе России

Основой формирования Северо-Западной армии послужил Отдельный Псковский добровольческий корпус Северной армии (Отдельный корпус Северной армии, Северный корпус, Северная армия), формировавшийся при германской поддержке осенью 1918 г. в Псковской губернии. Корпусом командовали генерал-майоры Б.С. Малявин, А.Е. Вандам, полковник Г.Г. фон Неф.

Первоначально в корпус записались 1500 человек, 40 % которых составляли офицеры[666]. После этого приток желающих резко пошел на убыль. К 20 ноября 1918 г. в корпусе по документам числились 2 генерала, 52 штаб-офицера и 640 обер-офицеров. Большинство офицеров находились во Пскове. Другими пунктами их сосредоточения были Остров и Режица[667]. По свидетельству побывавшего в Пскове осенью 1918 г. генерала А.П. Родзянко, формирования выглядели несерьезно: «Шатающиеся по городу офицеры были, по-видимому, люди ничем не занятые; во многих магазинах за прилавками я видел приказчиков, одетых в офицерскую форму. Еще более я убедился в правильности своего первого неблагоприятного впечатления, когда пришел в штаб: главную роль там играли молодые немецкие офицеры, прикомандированные к германскому Генеральному штабу, но производившие далеко не солидное впечатление»[668].

В силу обстоятельств на Северо-Запад приезжали офицеры, ранее служившие в украинских войсках и затем оказавшиеся в Германии. При этом многие офицеры не стремились в организованные немцами войска. Другим источником комплектования стали перебежчики из Красной армии. Таким путем в антибольшевистские формирования попали будущие видные их деятели Б.С. Пермикин, С.Н. Булак-Балахович, Д.Д. Нелидов и др. Часть белых отрядов формировалась в Прибалтике (в частности, в Риге) под руководством светлейшего князя А.П. Ливена и капитана К.И. Дыдорова. Прибывали офицеры и из других государств (прежде всего, бывшие военнопленные, оказавшиеся в Европе). Иногда пополнения поступали с неожиданной стороны. Так, летом 1919 г. в Северо-Западную армию прибыли порядка 80 офицеров в составе Тульского отряда из восставших в Гомеле в конце марта 1919 г. частей 2-й (Тульской) бригады 8-й стрелковой дивизии РККА. Восставшие перешли на сторону петлюровцев, некоторое время сражались вместе с ними, после чего ушли в Польшу, были интернированы и затем попали в Северо-Западную армию.

Первоначально антибольшевистские формирования были крайне слабыми при пассивно державшемся командовании, в войсках не было должной дисциплины, по мере увеличения количества офицеров стали развиваться и интриги. Споры возникли по вопросу о необходимости проведения мобилизации. Заметную роль в формированиях играли немецкие офицеры. Показательно, что по причине малочисленности войск в ноябре 1918 г. пришлось даже распустить штаб 1-й добровольческой стрелковой дивизии[669].

После поражения немцев в Первой мировой войне началась их эвакуация. Одновременно активизировались и части РККА, перешедшие через демаркационную линию и занявшие Псков. Слабые русские формирования отошли в Эстонию. Поддержка русских формирований резко ослабла. По официальным данным, к 24 ноября 1918 г. в Отдельном Псковском добровольческом корпусе состояли 689 офицеров, в том числе один генерал. Общая численность соединения составляла 3459 человек[670]. По другим подсчетам, офицеров могло быть до 810 человек[671].

В связи с отступлением на фронте и переходом русских формирований на эстонскую территорию корпус вошел в подчинение Эстонии. Отдельный корпус Северной армии 3 января 1919 г. возглавил полковник А.Ф. Дзерожинский, назначенный на этот пост эстонским главнокомандующим Й. Лайдонером. Эстонские власти опасались белых (был зафиксирован ряд преступлений с их стороны, эстонцы боялись и возможного захвата власти), но стремились их использовать для отражения советского наступления. При этом высказывались сомнения в боеспособности русских формирований. На 13 января 1919 г. в корпусе числились 22 штаб-офицера и 450 обер-офицеров[672]. При реорганизации корпуса командование столкнулось с проблемой дефицита квалифицированных кадров, в частности офицеров-генштабистов.

Численность офицеров постепенно менялась. К 10 марта в корпусе служили 2 генерала и 743 офицера, к 16 апреля – 2 генерала, 65 штаб-офицеров и 587 обер-офицеров[673]. Интересно, что в белых формированиях на Северо-Западе фигурируют и офицерские части (например, отдельная офицерская сотня). Хотя численность офицерства здесь едва ли позволяла активно прибегать к такой практике.

В мае 1919 г. Отдельный корпус Северной армии при поддержке Эстонии участвовал в наступлении на Петроград. Одной из причин неудачи операции стала слабость офицерского состава. 19 июня корпус был переименован в Северную армию, которая вышла из оперативного подчинения эстонским властям. Несколько ранее, 5 июня 1919 г., по решению Верховного правителя России адмирала А.В. Колчака главнокомандующим русскими войсками на Северо-Западном фронте был назначен генерал Н.Н. Юденич – герой Кавказского фронта Первой мировой войны.

Северо-Западная армия была создана 1 июля 1919 г. из Северной армии. Управление находилось не на высоте. Командовал армией генерал А.П. Родзянко. Это был кавалерийский офицер, не обладавший подготовкой для командования армией. По свидетельству участника событий, Родзянко – «человек скорее безвредный по своим природным качествам, хотя и не умный, он, кроме лошади, мало чем интересовался. Война мало дала ему опыта, ибо собственно в боевых операциях он, кажется, принимал очень малое участие. Став командующим армией, он сохранил свои качества хорошего рядового кавалериста и всегда немедленно переносился в те места, где положение представлялось наиболее серьезным.

Бывали случаи, что в тяжелые минуты Родзянко схватывал первую попавшуюся роту или батальон и сам вел ее затыкать образовавшийся прорыв. Войска привыкли видеть его в своей среде и поэтому любили его. Однако такие поездки его на фронт при неналаженности сообщений отвлекали его от штаба часто на два, а подчас и на три дня»[674]. Другой участник событий, штабс-капитан К.С. Лейман, прямо отметил, что «большинство ближайших помощников ген[ерала] Родзянко были чистой воды авантюристы, далекие от идейного служения проблеме Белого движения, шедшие напролом для удовлетворения личных нужд»[675].

Генерал Н.Н. Юденич принял непосредственное командование армией только в октябре 1919 г., несмотря на недовольство Родзянко. Родзянко стал помощником командующего фронтом. Штаб главнокомандующего Н.Н. Юденича конфликтовал со штабом армии генерала А.П. Родзянко. Подобный конфликт в период решающей операции вредил белым. Уровень конфронтации вполне обрисовывает оскорбительная и абсурдная характеристика, данная Родзянко весной 1920 г. Юденичу – заслуженному военачальнику эпохи Первой мировой войны с непререкаемым авторитетом: «Огромная ответственность за гибель армии лежит на самом генерале Юдениче, человеке безвольном и упрямом, которому были совершенно чужды стремления и желания борцов за правое дело. Этот дряхлый старик не имел права брать на себя столь ответственную роль»[676]. Напомню, что «дряхлому старику» в период наступления на Петроград осенью 1919 г. было только 57 лет, а безволие и упрямство являются во многом взаимоисключающими качествами.

Однако этот конфликт не был единственным. Конфликтовали командир Талабского полка полковник (позднее – генерал) Б.С. Пермикин и начальник 3-й пехотной дивизии генерал Д.Р. Ветренко, причем командование даже стало избегать дислоцировать подчиненные им части на соседних участках. Существовала тенденция не допускать в армию и некоторых офицеров немецкой ориентации[677]. Белое командование беспокоила вероятность возникновения в освобожденном от большевиков Петрограде прогерманского правительства, враждебного белым[678].

В июле 1919 г. армия была реорганизована – появились корпуса и дивизии. К концу июля численность офицеров составляла 763 человека (при 13 962 штыках и 487 саблях), а к 3 октября – 978 человек (при 14 048 штыках и 345 саблях)[679]. Численность морских офицеров в войсках Юденича к концу наступления на Петроград составляла до 250 человек[680]. Офицеров-авиаторов на 1 января 1920 г. насчитывалось 22 человека (управление инспектора авиации, три авиаотряда и авиабаза)[681]. Максимальная документально подтвержденная численность офицеров-северо-западников составляет 1200 человек[682].

Как и на других антибольшевистских фронтах, развертывание армии, появление многочисленных штабов и управлений приводило к ухудшению ее качества. В небольшой армии оказались 54 генерала[683]. Командный состав не понимал психологии Гражданской войны[684]. При этом стала ощущаться нехватка офицеров. Помимо мотивированного ядра офицеров-добровольцев, стремившихся активно бороться с красными, существовала и значительная масса тех, кто предпочитал отсиживаться в тылу, занимая выгодные места. Так, на 13 сентября 1919 г. в штабе армии числились уже 500 офицеров и военных чиновников. В тыловой Нарве находились порядка 1600 офицеров, тыловой гарнизон в составе 993 человек, включая 77 офицеров, существовал даже в Ревеле. Характерной структурой стал Морской походный штаб при генерале Н.Н. Юдениче, которым руководил контр-адмирал В.К. Пилкин. В распоряжении штаба числились 130 флотских офицеров, хотя флота у Юденича не было[685]. Предполагалось, что с занятием белыми Кронштадта штаб можно будет использовать для организации управления Балтийским флотом.

Бичом белых стало ускоренное чинопроизводство при нехватке опытных и квалифицированных кадров. Известны случаи столкновений офицеров с эстонцами под воздействием разных факторов (в том числе на почве ожидания от Эстонии более значительной поддержки белым), среди офицеров встречались самозванцы[686], получило распространение и пьянство[687]. Уже после отхода армии Юденича на территорию Эстонии, в ноябре – декабре 1919 г. были образованы комиссии для расследования преступлений и саботажа в тылу. По итогам работы этих комиссий в наиболее значимых преступлениях изобличались 112 офицеров и военных чиновников[688]. Озлобление и психопатическое восприятие действительности были присущи некоторым офицерам. Показателен инцидент с братом генерала Б.С. Пермикина есаулом В.С. Пермикиным, который «подойдя к группе пленных красноармейцев, уже обобранных и стоявших в одном белье на холоду, поднял у одного из них рубашку и без всякого повода выстрелил ему из револьвера в живот»[689].

По оценкам исследователей, Северо-Западная армия существенно превосходила противостоявшие ей части РККА по качеству командиров тактического звена[690]. Однако председатель Реввоенсовета республики Л.Д. Троцкий в докладе на заседании ВЦИК 7 ноября 1919 г. озвучил иную точку зрения: «Наших коммунистов – командиров и комиссаров – не могут заменить Юденичу те офицеры, которых так много в главных его частях. Эти офицеры, конечно, способны на героизм. Там было немало истреблено их, таких офицеров Юденича, в жестоких боях, но это все же представители мелкобуржуазной интеллигенции: они способны на порыв, легко окрыляются при успехе, но после первой же неудачи падают духом. Совсем другое дело московские и петроградские пролетарии: чем их больше бьют удары судьбы, тем они делаются крепче»[691]. Основным преимуществом армии Юденича, по мнению Л.Д. Троцкого, была подвижность[692].

В Северо-Западной армии имелись два корпуса и отдельная бригада[693]. Несмотря на высокий профессионализм Юденича, армия не имела налаженного тыла, страдала от плохого снабжения, испытывала серьезные организационные и кадровые проблемы, в том числе с командным составом. Выбора кадров и достаточного количества генштабистов не было, что сильно осложняло работу штабов[694]. Всего на белом Северо-Западе служил 31 выпускник Николаевской военной академии, еще 9 генштабистов служили в Западной Добровольческой армии П.Р. Бермондта-Авалова. Командиры корпусов Северо-Западной армии высшим военным образованием не обладали. Из шести начальников дивизий таковым обладали трое. Тыловые администраторы не отличались энергичностью.

По причине общей слабости и разрозненности белых какой-либо координации в обмене кадрами с другими антибольшевистскими армиями и фронтами (например, с Югом России, где существовал переизбыток офицеров всех специальностей) не проводилось. Проблематично было перебрасывать даже тысячи офицеров, оказавшихся в Европе. Генерал П.А. Томилов отмечал: «Итак, дело пополнения армии до состава, необходимого для перехода к решительной операции против Петрограда, по-прежнему стояло на мертвой точке. Особенно чувствителен был острый недостаток в офицерском составе для образования действительно прочных кадров, в которые можно было бы вливать в течение самого наступления переходящих на нашу сторону красноармейцев, а также добровольцев из населения вновь занимаемых районов. Неиспользованных еще русских офицеров было много разбросано по всей Европе, но отправление их эшелонами встречало такие же затруднения, как и отправления солдат; так, например, вопрос о тоннаже для перевозки 400 офицеров из Англии затянулся до того, что они попали наконец на Северо-Западный фронт тогда, когда уже наступательная операция потерпела фиаско и армия отошла к границам Эстонии. Удавалось пробираться одиночным порядком офицерам, обладавшим достаточной настойчивостью и инициативой, но и для этого нужны были средства для выдачи на проезд и особенно для обеспечения семейств, а средств достаточных, ресурсов на это не было»[695]. Не увенчались успехом попытки проведения мобилизации русских офицеров в Европе – местные власти не собирались контролировать процесс, и мобилизация осталась лишь на бумаге. Не горели желанием воевать и сами офицеры. Так, по оценке белой разведки, на 1 июня 1919 г. «в Финляндии русские офицеры – частные люди. Частью негодяи, частью живут впроголодь, денег нет, разбегаются»[696].

Как и на других антибольшевистских фронтах, на Северо-Западе также выделились энергичные и по-своему талантливые командиры партизанского толка, не всегда подчинявшиеся приказам, – тщеславные авантюристы, искатели приключений, пользовавшиеся революционным безвременьем и слабостью верховного командования. К подобному типу начальников относился С.Н. Булак-Балахович, которого некоторые сослуживцы прямо считали бандитом[697]. Этот авантюрист менее чем за год службы у белых проделал головокружительную карьеру от штабс-ротмистра до генерал-майора и командира корпуса. При этом приобрел одиозную известность печатанием фальшивых керенок и актами террора. Впоследствии Балахович даже захватил и арестовал главнокомандующего генерала Н.Н. Юденича, чтобы добиться от него выплаты денег, но затем сам скрылся от ареста. Печально известен и другой авантюрист – полковник П.Р. Бермондт-Авалов, возглавивший прогерманскую (и в значительной степени состоявшую из немцев – 40 тысяч из 52 тысяч человек[698]) Западную Добровольческую армию. Вопреки приказам Н.Н. Юденича эта армия воевала вместо красных с латышами, что наносило белым непоправимый ущерб, ослабляя и раскалывая фронт. В результате для отражения наступления Бермондта на Ригу объединились латыши, эстонцы, англичане и французы. По существу, Бермондт реализовывал интересы германских правых кругов, заключавшиеся в ослаблении опиравшихся на Антанту белых. В октябре 1919 г. Юденич специальным приказом объявил Бермондта изменником и исключил его из армии[699]. Еще одним постоянным нарушителем приказов являлся начальник 3-й стрелковой дивизии генерал Д.Р. Ветренко.

Не оправдались надежды и на содействие сравнительно мощного белого подполья в Петрограде, которое оказалось разгромлено ВЧК. В середине ноября армия после неудачного похода на Петроград отступила на территорию Эстонии. 29 ноября из Ревеля в Иркутск капитан 1-го ранга П.А. Новопашенный, руководивший разведкой и контрразведкой Северо-Западной армии, отправил телеграмму, в которой сообщал: «Старый режим не в состоянии победить большевиков. Старый режим в смысле казенной мертвечины и бездушного службизма. Армия организовалась с полным пренебрежением к особенностям Гражданской войны и настоящей психологии масс. Армия не была живым организмом с единым сознанием, с телом. Ответственные посты были заняты разношерстной группой начальников, разнородно политически настроенных, разных ориентаций. Людей, непопулярных среди солдат и чуждых им, иногда ярых службистов»[700].

В разгар наступления на Петроград начальник 3-й пехотной дивизии генерал Ветренко не выполнил приказ командования перерезать Николаевскую железную дорогу в районе Тосно, взорвать мосты, прервать сообщение с Москвой и перекрыть поступление пополнений в «колыбель революции» (впрочем, железнодорожное сообщение с Москвой существовало и через Вологду). По всей видимости, именно на Ветренко лежит основная ответственность за срыв операции[701]. При этом нужно учитывать, что малочисленность армии Юденича и ожесточенность намечавшегося на улицах Петрограда сопротивления едва ли могли принести успех белым.

По оценке генерала П.Н. Симанского, неудача армии Юденича произошла вследствие несогласованности действий начальников, неорганизованности и слабой сплоченности войск, наличия большого количества отдельных частей во главе с «атаманчиками», отсутствия дисциплины и авторитета командного состава, мягкости самого Юденича[702]. Генерал П.А. Томилов отмечал, что «с имевшимися силами и средствами, в сущности, вовсе нельзя было предпринимать такую серьезную операцию, как взятие Петрограда, что вполне сознавал Юденич, но вынужден был уступить давлению со всех сторон»[703].

Армия прекратила свое существование в январе 1920 г. К этому времени интернированные эстонцами войска были охвачены чудовищной эпидемией тифа, жертвами которой стали несколько тысяч человек (от тифа умер даже генерал-майор К.А. Ежевский[704]). Для оценки мотивации офицеров-северо-западников показательны результаты опроса здоровых солдат и офицеров относительно дальнейшей службы, проведенного в январе 1920 г.: 1176 офицеров выразили желание отправиться служить на Юг России и 25 офицеров выбрали Север[705]. Характерно и то, что если солдаты в начале 1920 г. массово переходили к красным (только с 3 января по 2 февраля 1920 г. ушли 7611 человек), то офицерский корпус, за некоторым исключением, продемонстрировал твердость убеждений.

Глава 9

Офицерство и национальные армии

В 1917 г. наряду со многими новыми явлениями российской жизни на развалинах империи стартовал процесс образования независимых национальных государств. Разумеется, в этот процесс не могли не быть вовлечены тысячи офицеров и солдат, происходивших из губерний, отошедших к новообразованным государствам, или принадлежавших к доминировавшим там национальностям. Волна националистических настроений захлестнула русскую армию. Стали появляться разнообразные национальные формирования – польские, украинские, прибалтийские и закавказские.

Национализация части русской армии была тем политическим процессом, отдаленные последствия которого никто из высших военных деятелей в 1917 г. даже не мог себе представить. Первоначально такие формирования были санкционированы властями в целях оздоровления разлагавшейся революционной армии. Историческим парадоксом является тот факт, что этот «ящик Пандоры» открыли отнюдь не радикалы-националисты, а те лица, которые в последующей антибольшевистской историографической традиции считались едва ли не единственными государственно мыслящими людьми России того времени. Речь идет, в частности, об одном из будущих вождей Белого движения генерале от инфантерии Л.Г. Корнилове. Гетман Украины П.П. Скоропадский, тогда командовавший XXXIV армейским корпусом, вспоминал, что летом 1917 г. украинизация осуществлялась в соответствии «с настоятельным требованием бывшего главнокомандующего Корнилова, теперь уже верховнокомандующего, который, наоборот, требовал полной украинизации вплоть до лазаретных команд»[706]. Корнилов, видимо, полагал, что украинизация позволит повысить боевой дух войск, однако жестоко просчитался. Самого Скоропадского, якобы предупреждавшего Корнилова о своем неблагоприятном впечатлении от Украинской рады, удивило легкомыслие, с которым тот относился к этому вопросу. Сторонниками украинизации как способа повышения боеспособности части вооруженных сил были генералы Н.Н. Духонин и А.Е. Гутор.

Очень скоро стало понятно, что национальные формирования могут привести только к окончательному развалу и расколу армии. Точка зрения государственно мыслящих людей России на этот вопрос выражена командующим 7-й армией генерал-лейтенантом В.И. Селивачевым, который записал в своем дневнике 22 августа 1917 г.: «Вечером приехал генерал Скоропадский, все, конечно, со своими бесконечными жалобами и просьбами по вопросу украинизации. Пришлось крупно поговорить с ним, так как он стал доказывать, что в этой разрухе не он виноват, а те, кто согласился на украинизацию, намекая, конечно, в числе “тех” на меня. Я, не выдержав, резко ответил ему, что он с первых же шагов сделал неправильно, взяв с собой неукраинских офицеров, а теперь поставил их так, что, работая, они могут ожидать только своего ухода из дивизий, которые они обучают, ради каких-то “самостийных” идей, что, на мой взгляд, для России не только вредно, но просто преступно»[707]. Сохранились свидетельства о том, что противниками национализации армии были в будущем видные деятели Белого движения генералы М.В. Алексеев, А.И. Деникин и С.Л. Марков, однако последнее слово осталось не за ними.

Незавидной была участь русских офицеров в украинизированных формированиях. По свидетельству Деникина, старые офицеры подвергались издевательствам, оказавшись во власти «щирых» украинских прапорщиков, поставленных над ними[708]. Комитеты без опасений входили в прямую конфронтацию с высшим командованием, поскольку были уверены в собственной безнаказанности. Командир XXXIX армейского корпуса генерал-лейтенант В.Н. Егорьев, вступивший в должность 9 сентября 1917 г., вспоминал: «Первый инцидент произошел с организацией корпусного украинского комитета… На организацию комитета я согласился, присутствовал на его открытии, дал из собственных средств 100 рублей на обучение украинскому языку (присутствовавшие говорили или по-русски, или на каком-то жаргоне), но в поддержке из казенных сумм и предоставлении прав официального комитета отказал. Как курьез могу отметить, что комитет начал сейчас же рассылать внутренние телефонограммы на украинском языке, что путало работу и что пришлось скоро прекратить. Это мое запрещение было доведено до Киева и послужило источником нападок на меня в украинской печати… За украинским сформировался корпусный польский комитет»[709].

Предпринимались попытки готовить национальные кадры генштабистов на ускоренных курсах Военной академии в Петрограде. В частности, соответствующие квоты были выделены осенью 1917 г. для польских офицеров[710]. Командование польских войск в России стремилось пополнить будущую национальную армию квалифицированными офицерскими кадрами и ходатайствовало о приеме офицеров на курсы. Зачисление «на польскую вакансию» позволяло попасть в академию, минуя общий конкурсный отбор. Украинские власти тоже пытались воспользоваться открытием в Петрограде ускоренных курсов академии Генерального штаба и вытребовать квоты на обучение офицеров-украинцев с тем, чтобы они в дальнейшем служили в украинских формированиях. Именно с такой просьбой представитель украинской Центральной рады при ГУГШ обратился в октябре 1917 г. к русскому командованию. Он просил командировать на курсы академии 15 офицеров-украинцев, «предназначаемых для штабов украинизируемых дивизий и корпусов»[711]. Однако эта просьба натолкнулась на справедливый протест высшего военного руководства. Исполняющий должность начальника Генерального штаба генерал-майор В.В. Марушевский телеграфировал 5 октября генерал-квартирмейстеру Ставки генерал-лейтенанту М.К. Дитерихсу, что, по его мнению, «создание офицеров Генерального штаба специально для украинских дивизий внесет путаницу в прохождение службы Генерального штаба. Генеральный штаб должен быть единый»[712]. Впрочем, на соответствующие послабления в отношении польских офицеров Ставка уже пошла. В итоге было принято решение не выделять специальных квот для украинских офицеров[713].

Большевики, придя к власти, свернули процесс национализации армии. Один из видных большевистских военных работников Э.М. Склянский сообщал главнокомандующему Н.В. Крыленко в ноябре 1917 г.: «Необходимо замедлить отправку украинских частей из Питера на Украину. Отсюда мы национальных частей не отправляем, избегаем сейчас по стратегическим соображениям формировать какие бы то ни было новые боевые национальные единицы, национализацию старых боевых единиц мы будем производить только [в] том случае, если за это выскажется референдум данной боевой единицы»[714].

Офицеры русской армии поступили на службу в вооруженные силы Финляндии, Польши, Латвии, Литвы, Эстонии, Украины, Грузии, Армении и Азербайджана. Одной из самых многочисленных была их корпорация в рядах украинских армий. По некоторым данным, офицеров украинского происхождения на 1917 г. могло быть до 60 тысяч человек[715]. Разумеется, не все они оказались в украинских войсках. В армию гетмана Скоропадского было мобилизовано до 7000 офицеров. Пошедшие по пути национализации офицеры совершенно не обязательно были националистами или носителями антироссийских взглядов. Прибывший с Украины в Екатеринодар капитан Петров докладывал белому командованию осенью 1918 г., что украинские офицеры Генерального штаба «открыто и искренно говорят, что они готовят часть будущей русской армии»[716].

Украинизировавшиеся офицеры лишь в редких случаях владели украинским языком, что было поводом для множества шуток, звучавших даже впоследствии, в годы эмиграции. Так, среди 51 офицера Генерального штаба, включенного в список от 24 мая 1918 г., только 37,2 % считали себя или своих родственников украинцами, а украинским языком в той или иной степени владели лишь 44 %[717]. По списку на 21 ноября 1918 г., на 305 офицеров владевших украинским языком было еще меньше – 35 %, 21 % офицеров только изучали язык и владели им слабо, 42 % вообще не знали языка[718].

Если летом 1917 г. офицеры еще писали рапорты с просьбами о переводе в те или иные национальные формирования, то к осени 1917 г. относятся уже самовольные переходы в национальные армии, осуществлявшиеся вопреки распоряжениям высшего начальства. Так, например, по данным на декабрь 1917 г., генерал-майор А.П. Греков на протяжении полутора месяцев не прибывал на должность генерал-квартирмейстера штаба 1-й армии. Выяснение его местонахождения показало, что он перешел в украинские войска[719]. В дальнейшем Греков занял видное место в украинской военной элите.

К концу 1917 г. через генерального секретаря по военным делам УНР С.В. Петлюру должны были проходить все назначения в украинизированных формированиях. Например, в Особой армии, располагавшейся в районе Полесья. В частности, Петлюрой не был утвержден назначенный ранее командующим войсками этой армии генерал-лейтенант В.Н. Егорьев. Последний платил Петлюре той же монетой, игнорируя его оперативные приказы. В армии сложилось даже своеобразное противостояние армейского комитета, поддерживавшего Егорьева, с армейской радой, подчинявшейся Петлюре и действовавшей в обход командующего армией. В итоге Егорьев арестовал раду, но в ночь на 31 декабря 1917 г. сам был арестован гайдамаками атамана Певнего (по другим данным – атамана Кудри) и отвезен в бердичевскую тюрьму. Из-за отсутствия верных частей командующий армией не мог обеспечить даже собственную безопасность[720]. Из Бердичева через двое суток его перевели в Лукьяновскую тюрьму Киева, где пришлось сдать шашку, причем всерьез обсуждалось, арестован ли Егорьев или же взят в плен. С занятием Киева красными в конце января Егорьеву удалось освободиться, причем, как он вспоминал, «у Крыленко я застал т.т. Подвойского и Дыбенко и, указав, что я не украинец, и обещав, что в случае опасности для Москвы я, как москвич родом, готов стать на ее защиту, просил отпустить меня к моей Особой армии, командармом которой продолжал считать себя. Просьба эта была уважена…»[721].

В 1918 г. на территории гетманской Украины, по сути находившейся под германским протекторатом, оказались тысячи офицеров старой армии. Многие из них пошли служить в гетманскую армию. Фактически Украина тогда была наиболее спокойным местом на охваченных Гражданской войной землях бывшей Российской империи. К тому же по отношению к Центральной России это был наиболее близкий в территориальном и культурном плане регион. Здесь сохранялся русский язык, а военная служба по своим принципам была очень похожа на дореволюционную.

По этим причинам масса офицеров решила перебраться сюда, спасаясь от красного террора и втягивания в Гражданскую войну. Как правило, офицеры были настроены антибольшевистски, но отнюдь не в украинском, а скорее в русском имперском духе. Как справедливо отметил современный украинский исследователь М.А. Ковальчук, «для многих кадровых офицеров служба в армии Украинской Державы была лишь вынужденным этапом в борьбе за “возрождение России”»[722]. Единственная оговорка – эта борьба для русского офицерства не заключалась в кавычки.

По свидетельству украинского генерала и бывшего офицера русской армии А.И. Удовиченко, в это время «как в государственный, так и в военный аппарат было собрано для работы немало людей, которые в силу своих русофильских тенденций смотрели на Украину как на плацдарм для формирования антибольшевистских сил»[723]. Тот факт, что большинство офицеров, служивших на Украине при гетмане Скоропадском, были враждебно настроены по отношению к украинской национальной идее, признают и сами украинские авторы[724].

Полковник Б.И. Бучинский писал генералу А.И. Деникину 23 июля 1922 г.: «С огромным интересом прочел I том Ваших “Очерков” и еще раз пережил ту горечь и боль, которую пережили все любящие свою Родину люди, когда на наших глазах разваливалась армия и гибла Россия. К сожалению, в 18 и 19 годах, когда была полная возможность избавить Россию от большевизма и дать ей национальное правительство, дело наше провалилось. Интересно, как Вы объясните это в Вашем труде. Я полагаю, что несчастье все в том, что большинство преследовало свои личные цели мелкого карьеризма[725] и благополучия, совершенно не заботясь об интересах страны. Достаточно вспомнить[726], что большинство офицеров Ген[ерального] штаба, старших начальников и чиновников явились к нам только после крушения гетманства, потеряв там свое жалование»[727]. Таким образом, по мнению одного из штаб-офицеров Генерального штаба, которое, скорее всего, разделял и сам Деникин, подчеркнувший наиболее острый фрагмент этого письма, в гетманской армии офицеры задерживались из-за жалованья и карьерных соображений.

При увольнении летом 1918 г. офицеров военного времени из гетманской армии с предоставлением им права доучиваться в военных училищах многие из уволенных пополнили ряды противников режима, поддержав народных вожаков С.В. Петлюру и Н.И. Махно[728].

После падения режима гетмана Скоропадского из украинской армии бежали тысячи бывших офицеров русской армии, которым было не по пути с пришедшими на смену Скоропадскому радикальными украинскими националистами из Директории. Тем более что Директория была ответственна за расстрелы офицеров в Киеве и гонения на офицерство. Численность офицерского корпуса сократилась примерно вдвое. Даже начальник украинского Генерального штаба подполковник (с 31 октября 1918 г. – полковник) А.В. Сливинский (Слива) после крушения гетманской власти оказался в Одессе, был зарегистрирован у красных, а затем перешел к белым[729]. В белых армиях отношение к офицерам, пошедшим по пути национализации, было отрицательным (хотя и не столь нетерпимым, как к красным), при попадании к белым такие офицеры подлежали военно-полевому суду.

В то же время служба в национальных армиях предполагала ряд условий, шедших вразрез с традиционными взглядами русских офицеров. К примеру, признаком лояльности офицера петлюровскому (в меньшей степени гетманскому) руководству являлось отсутствие с его стороны контактов с какими бы то ни было организациями или частными лицами, устойчиво ассоциировавшимися с Россией, неиспользование русского языка в устной или письменной речи, презрительное отношение к «москалям» (как во многих украинских документах того времени именовались русские). В Украинской галицийской армии выходцы из старой русской армии должны были служить вместе со своими недавними врагами – австрийцами, поскольку кадровые офицеры бывшей австро-венгерской армии составляли основу старшего и высшего командного состава галицийских войск. Только младший и средний комсостав был представлен украинцами и галичанами.

Офицерами, действительно связавшими свою судьбу с украинским национальным движением, могут считаться лишь те, кто находился в украинских войсках на протяжении всей Гражданской войны. Разумеется, таких было гораздо меньше, чем прослуживших в украинских армиях какой-то период войны. Например, среди выпускников академии Генерального штаба таких было только 10 %, в том числе знаковые для украинского национального движения фигуры генералов В.Н. Петрова, А.И. Удовиченко и некоторых других. Как правило, эти люди, сделавшие в украинских формированиях неплохую карьеру, являлись махровыми националистами и русофобами. Например, на страницах своих мемуаров генерал Удовиченко писал о белых и красных «москалях», порабощавших Украину[730]. Точно так же рассуждал и бывший начальник Генштаба УНР генерал Петров, потомок шведов и норвежцев, любивший для подчеркивания своей «щирости» ходить в украинской «вышиванке».

Интересны рассуждения служившего в украинских войсках генерала русской армии Г.Е. Янушевского о различных категориях украинских офицеров. Офицеры военного времени из бывших унтер-офицеров, по мнению Янушевского, были одной из наиболее ценных составляющих украинского офицерства. «Эта категория старшин[731], по крайней мере, знала низшую, ремесленную сторону военного дела»[732]. Янушевский считал, что с грехом пополам они могли быть младшими офицерами и даже сотенными командирами. Генерала больше всего возмущало самомнение этих лиц, которые, несмотря на отсутствие должного образования, претендовали на посты в армейском руководстве, а некоторые даже дослужились до генеральских чинов. Другой категорией украинского офицерства военного времени была учащаяся молодежь. Как правило, это были националисты-романтики, увлеченные борьбой за Украину. Большинство же офицеров из повстанческих «отоманов» и «отоманчиков» никакого образования не имели. Их основным занятием был грабеж, при этом такие командиры гордились тем, что они «щирые» (искренние) и «певные» (надежные), поскольку умели говорить на «ридной мове». Не случайно головного атамана С.В. Петлюру украинские офицеры неофициально именовали «уголовным атаманом»[733]. Янушевский резюмировал: «В те времена разговор на каком-нибудь ином языке, кроме украинского, считался вполне достаточным основанием для изгнания из армии без всякого разговора образованных старшин как “непевных”»[734].

Уровень подготовки украинских офицеров ярко демонстрирует интереснейший доклад от 20 мая 1919 г. командующего Северной группой армии УНР полковника В.И. Желиховского головному атаману и наказному атаману о состоянии войск группы. В докладе отмечалось, что новые работники штаба группы не были знакомы с функциями штабного аппарата[735]. «В самом штабе Северной группы пришлось встретить[736], как уже и раньше отмечено, аппарат расстроенный, многие из офицеров, за исключением оперативного отдела, оказались мало подготовленными к своей работе; например, управление дежурного генерала не могло составить точной и приведенной в систему ведомости состава войсковых частей, штабов и инстанций, входящих в состав группы. В результате пришлось отчислить от должности дежурного генерала полковника Ластовского и назначить взамен его, а также кое-кого из офицеров – офицеров из состава штаба Отдельного пограничного корпуса. В штабе группы работа, по-видимому, не имела характера систематически точно налаженного часового механизма, каковою она должна быть на самом деле, чтобы действительно быть продуктивной. Раньше все делалось, очевидно, между прочим, походя, и большинство распоряжений отдавались, писались самолично бывшим начальником штаба, генералом Агапеевым, который, благодаря этому, один был в курсе всех дел и вполне ориентирован, а остальные чины штаба – в очень малой степени»[737]. По мнению Желиховского, «офицерский состав в частях в общем стоит далеко не на должной высоте…

были случаи, когда офицеры первыми покидали порученные им боевые участки, когда под их влиянием козаки отказывались идти на позицию… Особенно трудно стоит вопрос с[о] старшим командным составом на ответственных должностях – командиров полков и начальников дивизий… Очень тяжело стоит вопрос с офицерами Генерального штаба: во-первых, их мало, во-вторых – в большинстве это молодые без достаточной теоретической и практической подготовки люди»[738]. В целом офицерский корпус УНР был немногочисленным. По сведениям к 1 июня 1922 г., в армии УНР, интернированной на территории Польши, насчитывалось 2863 офицера[739]. В различные периоды 1919–1922 гг. численность офицерства колебалась в пределах 2414–3888 человек[740], что существенно ниже семитысячного офицерского корпуса, мобилизованного при Скоропадском. Всего через украинские армии могло пройти до 12 тысяч бывших офицеров русской армии. В период Гражданской войны на Украине велась подготовка национальных офицерских кадров. Несколько выпусков в конце 1917 г. дали украинское отделение 2-й Киевской школы прапорщиков и 1-й и 2-й Украинских военных школ. Осенью 1919 г. был осуществлен выпуск 163 хорунжих из Житомирской военной школы. Дальнейшие выпуски офицеров производились уже в эмиграции.

Создатели польской армии столкнулись с завышенными амбициями офицеров. Так, например, генерал-лейтенант И.Р. Довбор-Мусницкий при формировании польского корпуса в 1917 г. отмечал, что некоторые офицеры-поляки из русской армии требовали себе назначений на два чина выше, чем имели. При этом остро ощущалась нехватка старших офицеров[741].

Поляки традиционно уделяли повышенное внимание внешней атрибутике. В рапорте командующему польскими войсками во Франции генералу Ю. Галлеру о состоянии польских войск в Сибири от 19 января 1919 г. сообщалось: «Не имея никаких указаний по вопросу о повышении в чинах, командование вынуждено было повысить звания большому числу офицеров. Это было сделано по двум причинам: 1-е, у нас совершенно нет офицеров высших званий и слишком разительной была бы разница между званием и занимаемой должностью; 2-е, это необходимо для сношений с русскими, которые привыкли уважать чины, только высокие звания могут им импонировать. Кроме того, повышение офицеров очень запаздывает, в конце концов начальство вынуждено было использовать это средство как необходимый стимул для работы и как вознаграждение»[742].

К 23 сентября 1919 г. в польской армии насчитывалось по списку 11 040 офицеров, в том числе 3950 в боевом составе[743]. Польская армия формировалась на основе сочетания опыта и традиций различных европейских армий. Выходцы из русской армии были лишь одной из нескольких групп польского командного состава, в котором количественно лидировали австрийские офицеры. Таким образом, польский офицерский корпус не обладал необходимым единством, офицеры польской армии представляли различные военные школы и даже еще недавно враждующие армии. Интересно сравнение численности генералов и старших офицеров в польской армии в марте и в сентябре 1920 г. по их происхождению (табл. 3).

Таблица 3

Происхождение высшего и старшего командного состава польской армии (март – сентябрь 1920 г.)[744]

В таблице 3 представлены данные о высшем и старшем командном составе. Выходцы из русской армии в нем насчитывали примерно от 30 до 41 %. Приведем данные об офицерах русской армии во всей польской армии. По сведениям на 1917 г., в русской армии насчитывалось 119 генералов польского происхождения и до 20 тысяч офицеров-поляков. Разумеется, не все они перешли в национальную армию. Достаточно вспомнить, что наполовину поляком был вождь Белого движения на Юге России генерал-лейтенант А.И. Деникин, которого польское командование едва ли могло считать своим единомышленником. В общей сложности к марту 1920 г. в польской армии служили 71 генерал, 200 полковников, 196 подполковников, 162 майора, 523 капитана, 1758 лейтенантов и 3294 подлейтенанта из русской армии или восточных формирований. Всего 6204 человека, или 26,9 % офицерского корпуса. Для сравнения, австрийские офицеры составляли 38,2 %, офицеры из легионов – 17,7 %, офицеры из немецкой армии – 5,3 %[745]. Бывшие русские офицеры преобладали в старшем и высшем командном составе. Так, к марту 1920 г. бывшие русские офицеры составляли более 59 % всех польских генералов, 61,5 % всех полковников польской армии. Далее процент снижался. Например, среди подполковников выходцы из русской армии, будучи наиболее многочисленной группой, составляли 44,8 %. Среди майоров уже доминировали австрийцы. Однако по политическим причинам главенствующее положение в польском командном составе постепенно заняли близкие Ю. Пилсудскому выходцы из польских легионов, а не представители тех групп командного состава, которые доминировали количественно. Главнокомандующим польской армией был противник Пилсудского, авторитетный бывший генерал русской армии И.Р. Довбор-Мусницкий, претендовавший на лидерство в армии и в стране. Проиграв более искушенному в политике Пилсудскому, он оказался отстранен от власти и в марте 1920 г. был вынужден уйти в отставку. К сентябрю 1920 г. соотношение различных групп офицеров изменилось не в пользу «русских». В генералитете они были представлены теперь только 43,7 % офицеров, хотя оставались самой крупной группой, среди полковников «русские» составляли лишь 36,4 %, среди подполковников – 33,2 %, среди майоров – менее 24 %. Таким образом, на протяжении 1920 г. состав польского офицерского корпуса радикально изменился за счет ухода из него генералов и полковников русского происхождения, наплыва офицеров из австрийской армии и польских легионов.

Тем не менее в 1921 г. выходцы из русской армии составляли 44 % генералитета (41 человек)[746]. К 1921 г. общая численность польского офицерства достигла 145 генералов и 29 960 офицеров. По штатам мирного времени решено было оставить на службе 18 943 офицера, для чего была проведена переаттестация. Ее успешно прошли 18 172 генерала и офицера, в том числе 6426 офицеров из австро-венгерской армии, 5079 офицеров русской армии, 1449 офицеров немецкой армии. Неаттестованные были уволены в отставку или переведены в резерв. В период 1918–1921 гг. в Польше сложилась целая сеть военно-учебных заведений различного профиля. Подготовка и переподготовка польских офицеров в этот период осуществлялись при помощи инструкторов из французской военной миссии.

Как и польская армия, финские вооруженные силы имели несколько разнородных источников комплектования офицерским составом. В начале 1918 г. на службу в финскую армию перешли порядка 150 офицеров русской армии, мобилизация дала еще около 100 офицеров[747]. Как и для некоторых других национальных армий, возникших на развалинах Российской империи, для финской армии было характерно постепенное вытеснение выходцев из русской армии с руководящих постов и замена их офицерами иного происхождения – прибывшими из Германии антирусски настроенными финскими добровольцами – участниками егерского движения из 27-го Прусского королевского егерского батальона германской армии[748]. На фоне того, что в Финляндии шли этнические чистки русского населения, бывшие русские офицеры воспринимались егерями с недоверием как представители государства, подавлявшего финскую независимость. Несколько десятков егерей получили генеральские чины в финской армии и влияли на ее развитие вплоть до второй половины XX в. Тем не менее выходцы из русской армии заняли ряд важных руководящих постов. По подсчетам исследователей, на высших должностях оказались 105 таких офицеров[749]. Отцом-основателем финской государственности был бывший русский генерал-лейтенант барон Карл Густав Эмиль Маннергейм. Начальником финского Генштаба некоторое время состоял известный военный разведчик, полковник русской армии О.К. Энкель. Бывший генерал-майор П.К. фон Герих возглавил военно-учебные заведения Финляндии. Руководил егерями бывший пленный русский генштабист полковник В.В. Теслев, ставший в 1918 г. военным министром и главнокомандующим финской армией. В начале 1918 г. в финскую армию поступили 84 шведских офицера, что вызвало определенные трения и языковые проблемы. Таким образом, в финской армии сочетались три военные школы – русская, шведская и германская.

По данным на октябрь 1920 г., в финской армии служили 110 бывших русских офицеров[750]. В целом численность финского офицерского корпуса была невелика. С учетом резервистов на 1919 г. она составляла около 880 человек, на 1921 г. – 730 человек[751]. Бывшие русские офицеры находились в очевидном меньшинстве, хотя и занимали немало руководящих постов (так, на март 1922 г. выходцами из русской армии были все восемь финских генералов, а также 12 из 14 полковников)[752]. Разумеется, это порождало конфликты. Уже в 1920 г. на страницах печати звучали призывы изгнать из армии офицеров, ранее служивших в русской армии. К 1930 г. в результате чисток в финских регулярных вооруженных силах остались служить 35 бывших офицеров Русской императорской армии[753].

Офицеры русской армии служили и в армиях государств Закавказья. Создание национальных частей из закавказских народов было санкционировано решением Временного правительства от 28 июня 1917 г. Осенью 1917 г. в Закавказье в обстановке развала Кавказского фронта из частей русской армии началось формирование национальных корпусов – Армянского, Грузинского, Азербайджанского и Русского.

Позднее первые три корпуса стали основой национальных армий независимых закавказских республик.

В период Гражданской войны, как и в других новообразованиях, здесь также, за исключением Армении, велась активная антирусская пропаганда. 9 ноября 1919 г. главнокомандующий ВСЮР генерал А.И. Деникин издал приказ, касавшийся выходцев из русской армии, служивших в вооруженных силах Азербайджанской республики: «Ввиду враждебного отношения азербейджанских[754] властей к Русской армии и ввиду вероломного покушения азербейджанских войск на земли Армении, приказываю всем офицерам русской службы, состоящим в азербейджанских войсках, покинуть их ряды»[755].

В анонимном очерке «Бакинские события» об азербайджанцах говорилось следующее: «Многолетнее систематическое непривлечение их к воинской повинности не мешало им дать русской армии множество прекрасных офицеров, с честью служивших государству»[756]. Как и в некоторых других национальных армиях, у истоков создания азербайджанской армии стояла группа националистически настроенных старших офицеров-азербайджанцев, служивших в русской армии. Начальником Генерального штаба Азербайджанской республики стал генерал-лейтенант С.А. Сулькевич, ведший, по оценке генерала А.И. Деникина, «русофобскую работу»[757], военным министром – генерал от артиллерии С.-Б. Мехмандаров, его помощником – генерал-лейтенант А.-А. Шихлинский, ранее командовавший Азербайджанским корпусом. Офицеры штаба Азербайджанского корпуса при его расформировании пополнили аппарат Военного министерства[758].

Становлению азербайджанской армии способствовали также турецкие инструктора. В частности, с их помощью в июне 1918 г. в Гяндже была открыта школа прапорщиков, преобразованная в ноябре 1918 г. в военное училище на 250 слушателей, готовившее пехотинцев и артиллеристов. Первый выпуск состоялся уже в октябре. На протяжении 1919–1920 гг. были открыты кавалерийское, артиллерийское, инженерное училища, а также авиационная и военно-фельдшерская школы. Однако ускоренные выпуски готовили неквалифицированных офицеров. В 1919 г. спорным оставался вопрос о приеме в школу турок ввиду того, что это негативно воспринималось британским командованием в Закавказье[759].

В азербайджанской армии, в том числе в связи с нехваткой кадровых офицеров-мусульман[760], помимо азербайджанцев также служили русские и грузинские офицеры[761]. Интересно, что о последних в азербайджанской армии сложилось критическое мнение[762]. Соответственно, в офицерском составе было немало тех, кто не владел азербайджанским языком. Азербайджанская армия отличалась слабой дисциплиной. Принцип единоначалия не был проведен в войсках в должной мере, вследствие чего местные начальники, по данным на начало 1919 г., могли принимать на службу кого желали в обход Главного штаба[763]. В хаотическом состоянии находился вопрос производства офицеров в следующие чины, из-за чего, по данным на сентябрь 1919 г., нередко представляли к производству тех, кто получил предыдущий чин тремя-четырьмя месяцами ранее[764]. Получило распространение и самозванство офицеров. Характерен приказ по военному ведомству Азербайджанской республики № 66 от 9 февраля 1919 г.: «В последнее время замечается, что многие офицеры Азербайджанской армии носят погоны, не соответствующие их действительным чинам, а также именуют себя, даже в официальных бумагах, чином выше, нежели они имеют, мотивируя тем, что представление об их производстве уже сделано»[765].

Русские офицеры, оставшиеся на территории Азербайджана, шли в азербайджанскую армию из-за отсутствия средств к существованию, причем многих не смущало получение продовольственного пайка и денежного вознаграждения от недавних врагов – турок. Руководство военного ведомства пыталось сглаживать межнациональные трения, но это было едва ли выполнимо. Появление в армии русских офицеров вызывало недовольство националистов. Тем более что русские офицеры были настроены в пользу белых. Звучали угрозы и в адрес руководства азербайджанской армии, которое шло на сотрудничество с русскими. В частности, такие угрозы поступали в адрес военного министра Мехмандарова. В декабре 1918 г. произошло восстание в гарнизоне Агдама. Среди требований восставших было немедленное удаление из армии русских офицеров и замена их турецкими.

Обстановка обострилась после скандального ареста в апреле 1919 г. капитана А.С. Чернышева, который возглавлял деникинскую разведывательную сеть в Азербайджане. Агенты Чернышева работали в азербайджанском Главном штабе, имели выходы даже на высшее руководство Азербайджанской республики. Организация Чернышева работала как в интересах Деникина, так и в интересах английского командования в Закавказье[766]. Военно-политическое руководство Азербайджана оказалось в тупиковой ситуации: оно должно было избавиться от русских офицеров, но заменить их было некем. Тем более что привлечению турецких офицеров препятствовали англичане. Характерно, что на допросе Чернышев заявил, что не считает себя виновным, так как работал на своей территории, то есть на территории бывшей Российской империи, тогда как существование независимого Азербайджана никем не признано. В связи с этим делом часть русских офицеров была выслана на Юг России через территорию Грузии.

Офицеры-азербайджанцы оказались замешаны в многочисленных случаях растраты и злоупотреблений. Обычным явлением стали преувеличенные данные о численности личного состава ради получения большего довольствия на «мертвые души», хищения вооружения и боеприпасов для их продажи. При этом азербайджанские власти культивировали офицерский корпоративизм.

В пятом выпуске «Сводки сведений о противнике на Кавказском фронте» по данным к 8 мая 1920 г., выпущенной типографией штаба Кавказского фронта РСФСР, отмечалось, что азербайджанская армия была разношерстной по своему составу и плохо одетой. Младший комсостав состоял из турецких офицеров, высший – из русских. В войсках ощущалась нехватка патронов и пулеметов. Солдаты, по данным на апрель 1920 г., ждали прихода Красной армии[767]. Неудивительно, что азербайджанская армия оказалась небоеспособной и фактически не оказала сопротивления частям РККА, занявшим территорию этой страны в апреле 1920 г. Некоторые офицеры перешли на службу в Красную армию, среди них был и генерал Шихлинский.

Общей чертой закавказских армий (за исключением грузинской) была острая нехватка квалифицированных офицерских кадров. Обилие офицеров в Грузии было обусловлено наличием здесь органов управления Кавказским фронтом, а также традиционным для грузинской аристократии выбором военной карьеры[768]. По причине переизбытка множество офицеров было уволено из-за отсутствия штатных мест[769], некоторые грузинские офицеры иногда переходили в армии соседних закавказских государств. Кроме того, подготовка кадров велась в Тифлисской военной школе с двухгодичным курсом обучения[770]. После занятия Грузии частями Красной армии некоторая часть грузинских офицеров перебрались в Турцию, а затем в Польшу, где с 1922 г. по распоряжению Ю. Пилсудского им было разрешено поступать на военную службу[771]. В польской армии оказались, таким образом, около 90 грузинских офицеров.

О национальном составе офицеров грузинской армии писал в 1920 г. в одном из своих донесений в Москву советский военный атташе в Тифлисе бывший генерал П.П. Сытин: «Офицерский состав в пехоте и кавалерии почти исключительно грузины, в специальных и технических частях, особенно в авиации и автороте – не грузинский состав (русские, армяне, поляки, немцы и пр.)»[772]. Более того, в связи с требованием знания грузинского языка многие кадровые офицеры (в том числе грузины) не могли устроиться на службу и были вынуждены искать применения в других государствах. В частности, в Государственном архиве Азербайджанской республики сохранилась такая переписка об устройстве на службу в азербайджанскую армию штабс-капитана А.А. Джапаридзе[773].

В грузинской армии и в ее командном составе особую роль играли эсеры и меньшевики. Несмотря на переизбыток национальных офицерских кадров, положение офицеров было очень тяжелым. Назначения на ответственные посты осуществлялись нередко вовсе не по способностям кандидата, а исходя из соображений лояльности офицера социалистической власти. Так, командиром Грузинского корпуса стал полковник С.Г. Ахметелов, являвшийся родным братом одного из лидеров социал-демократической партии, начальником штаба корпуса стал социалист-федералист капитан И.К. Гедеванишвили[774]. Политики считали, что так достигается баланс представительства двух партий в военном руководстве. В итоге корпус так и не был сформирован.

Власти относились к офицерской массе с подозрением, боялись бонапартизма, старались внести раскол и раздор в офицерский состав, некомпетентно вмешивались в технические вопросы военного дела, в армии поощрялось доносительство, производились обыски и аресты офицеров. Исключительно в противовес армии была сформирована более политически ориентированная Народная гвардия. Конфронтация дошла до того, что Генштаб подготовил доклад «О вреде Народной гвардии»[775]. Опытные офицеры нередко изгонялись из армии, на их места приходила неподготовленная молодежь.

В докладе помощника военного министра генерал-майора А.М. Гедеванова председателю правительства об организации грузинской армии, датированном мартом 1919 г., отмечалось: «Командный состав нельзя сказать, чтобы был вполне на высоте своего назначения: кадровых офицеров осталось мало, а молодежь не получила вследствие войны должной теоретической подготовки, хотя и находится в солидных чинах ввиду сокращенных сроков на выслугу чинов во время войны. Постоянные же боевые действия не позволили нам пропустить эту молодежь через соответственные офицерские курсы.

Кроме того, наш командный состав съехался со всех концов бывшей Российской республики, вследствие чего друг друга не знали, и это было, может быть, причиной тому, что при назначениях и выдвижениях (что в военном деле имеет особо исключительное значение) больше руководствовались приятельскими и партийными соображениями, чем служебными качествами данного лица»[776].

Что касается настроений офицеров, то в том же документе сообщалось: «Вследствие, быть может, частных разговоров, а также выступлений в прессе, командный состав не был уверен, что ему вполне доверяют и что его работа и жертвы действительно должным образом будут оценены народом в лице его представителей. Эта неуверенность у слабых духом ослабляла энергию в работе»[777].

Схожие оценки давал в 1920 г. советский военный атташе в Грузии бывший генерал П.П. Сытин. Так, в докладе от 5 сентября 1920 г. он сообщал в Москву: «С точки зрения военного искусства грузинские вооруженные силы не могут из себя представлять сильной, мощной, хотя и незначительной по количеству, армии. Коэффициент боеспособности этой армии весьма мал, и причинами этого надо отметить следующее.

Командный состав армии хотя и состоит из бывших офицеров с большим боевым опытом, но эти офицеры совершенно не пользуются авторитетом среди своих солдат. Командный же состав Народной гвардии в большинстве случаев недостаточно образован с точки зрения военной специализации.

Тяжелые условия существования вследствие дороговизны жизни, в связи с весьма скромными окладами содержания, заставляют почти всю массу командного состава изыскивать на стороне средства к поддержанию своего существования, что вредно отзывается на служебной подготовке частей, и командный состав больше занимается коммерческими делами, нежели обучением своих солдат военной службе.

Постоянная служба на границах, частые передвижения частей в зависимости от политической обстановки, полубоевая, тревожная жизнь войск не только нервно измотали войска, но и прекратили возможность вести регулярные занятия в частях.

Притока людей с высшим военным образованием в армию нет. Она в настоящее время живет за счет тех военных специалистов, которые ей остались по наследству от армии Кавказского фронта. Военное училище, пополняющее командный состав армии, представляет из себя довольно слабую по подготовке школу, которая не может выполнить, хотя бы сносно, поставленной ей задачи.

Во главе военного управления стоят специалисты с крайне ограниченным военным кругозором, к тому же не пользующиеся полным доверием своего правительства, которое весьма часто ограничивает благие порывы этих сотрудников, не считаясь с военной необходимостью и принимая лишь к сведению партийные цели»[778].

Армия комплектовалась и собственными командными кадрами: «Для комплектования в будущем войск офицерским составом существует в Тифлисе военная школа, состоящая из 4-х отделений: пехотного, артиллерийского, кавалерийского и инженерного с 2-годичным курсом, куда принимаются молодые люди в возрасте от 18 до 25 лет с законченным средним образованием»[779].

Нередко на командные посты в грузинской армии назначались несоответствующие лица. Советский военный атташе П.П. Сытин в этой связи отмечал: «Обращает на себя внимание назначение на должности лиц, совершенно не соответствующих как в нравственном отношении, так и по подготовке. Так, например: командиром единственного конного полка в армии является, как было указано раньше, бывший пехотный офицер; начальником арсенала был долгое время бывший командир батальона (полк[овник] Коринтели) – пехотинец, которого впоследствии уже заместил строевой артиллерийский офицер (полк[овник] Туманов), хотя эту должность с большим успехом и пользой для дела мог бы занимать артиллерист-академик, офицер со специальной подготовкой; начальник главного инженерного склада (майор Багратион-Давыдов) также бывший пехотный офицер, окончивший в 1909 г. Тифлисское пехотное юнкерское училище.

В прохождении службы офицерами необходимо отметить, что повышение в чинах ни в какой степени не зависит от полученной подготовки и продолжительности службы. Все зависит от оценки высшим начальством, и, благодаря этому, получается впечатление, что зачастую лица, благодаря родственным или иным отношениям, приобретают преимущества над не имеющими таковых.

Важно отметить, кстати, что старший лейтенант Парезашвилли получил чин капитана и командование 7-й ротой 7-го пех[отного] полка только потому, что является женихом дочери командира полка – полк[овника] Вачнадзе; между тем в полку есть более старшие и достойные офицеры»[780].

Материальное положение офицерства было плачевным. Сытин докладывал: «Современная действительность указывает, что означенные оклады слишком малы и не в состоянии удовлетворить офицеров, особенно семейных, и благодаря этому большой процент офицеров наряду со службой занимается спекуляцией, а многие не брезгуют казенными деньгами, вверенными им по службе. Не без греха в этом отношении и помощник военного министра по хозяйственной части ген[ерал] Гедеванов, который, как утверждают многие офицеры Ген[ерального] штаба, проигрывает в клубах по 100–200 тысяч р. чуть ли не ежедневно, но пока умело предоставляет оправдательные документы.

Одной из наиболее характерных бытовых черт в служебной жизни грузинского офицерства является чрезмерно развитое “кумовство”, которое играет здесь первенствующую роль, и зачастую офицерский состав части подбирается почти исключительно из родственников.

Отмечая чрезвычайно развитое казнокрадство, приходится отметить, что это явление довольно вредно отзывается на интересах республики, так как все хищения соразмерены с аппетитом не одного лица, а целой группы. Для примера обращу внимание на дело бывш[его] ген[ерал]-губернатора Шалвы Маоликелидзе и хищение в офицерском экономическом обществе. В первом случае казна пострадала на сумму свыше полумиллиона, во втором – на 2^1/2 миллиона»[781].

Близкие к власти офицеры – члены социалистических партий и им сочувствующие – стремительно получали высокие чины (в том числе производством через чин), награды и назначения. Как следствие, некоторые офицеры преднамеренно вступали в левые партии только для того, чтобы быстрее продвинуться по службе и завоевать доверие гражданских властей. Именно так, например, поступил полковник В.Д. Каргалетелли, записавшийся в эсеры. Благодаря своей партийности Каргалетелли был избран в Грузинский национальный совет и даже вошел в доверие к его председателю А.И. Чхенкели. Далее решение о назначении этого офицера на высокий военный пост было чисто политическим. Каргалетелли стал начальником дивизии (один из высших постов по меркам грузинской армии), к чему совершенно не был подготовлен. Когда его несоответствие занимаемой должности стало очевидным, он был уволен, после чего перешел в азербайджанскую армию. На новом месте офицер также преуспел в карьерном отношении. В Азербайджане было крайне мало генштабистов, что сразу дало офицеру доступ на высокие посты в азербайджанском ГУГШ, он стал генерал-квартирмейстером. После азербайджанской армии Каргалетелли перешел на сторону красных и, по некоторым данным, явно в конъюнктурных целях вступил в большевистскую партию. Советский военный атташе в Грузии охарактеризовал его следующим образом: «Беспринципный, бестактный, он является человеком, ненавидящим русских. В межнациональном совете он все время вел явную антирусскую политику. Говорят, что он примкнул к партии коммунистов – ни на одну минуту не могу поверить искренности этого…»[782]

Партийный вопрос не ускользнул и от внимания советского военного атташе в Тифлисе. Сытин сообщил в Москву, что «при укомплектовании войск офицерским составом офицерам с партийным признаком было дано преимущество перед офицерами, стоящими вне партии, благодаря чему части заполнены молодежью выпусков 1914—17 гг., а кадровые офицеры старой армии, обладающие широким общим образованием и отличной военной подготовкой, не нашли себе места в родной армии или им уделены там весьма скромные должности»[783].

Как и на Украине, в Закавказье тоже существовала проблема незнания старшими и высшими офицерами национального языка. Например, не знал родного языка один из организаторов грузинской армии генерал Г.И. Квинитадзе[784].

Что касается комплектования офицерского корпуса на случай войны, П.П. Сытин отмечал: «При переходе по мобилизации войск на военное положение офицерский состав укомплектовывается призывными из запаса.

В настоящее время комплект офицеров в армии полный, а в некоторых частях офицеры имеются сверх комплекта.

В пехоте и кавалерии на 25 солдат приходится по одному офицеру, а в специальных и технических частях по одному на 20, помимо штабных офицеров.

Всего грузинская армия насчитывает от 1300 до 1500 человек офицеров. Кроме того, в Грузии имеется около 500 кадровых офицеров бывшей Кавказской армии, оставшихся не у дел, которые в случае столкновения Грузии с Советской Россией, несомненно, вступят в ряды грузинской армии»[785].

16 ноября 1917 г. был издан приказ армии и флоту, санкционировавший формирование Армянского корпуса. 20 ноября в Эривани был проведен офицерский съезд, принявший решение о создании армянской национальной армии. Тем не менее многие участники событий склонялись к мысли о том, что формирование армии началось слишком поздно. По другую сторону фронта находились турецкие войска, занимавшиеся безжалостным уничтожением армянского населения на занятых ими территориях в целях отуречивания контролируемых районов и создания мононационального турецкого государства. Ситуация усугублялась не менее варварским поведением, как тогда говорили, татарского населения (азербайджанцев), которое под прикрытием турок или ввиду слабости армянских сил также вырезало армян. Армянские войска нередко отвечали тем же. Но в ситуации значительного превосходства сил противника вопрос создания национальной армии фактически был вопросом выживания армянского народа перед лицом тотального истребления. И конечно, важнейшую роль в этом должны были сыграть бывшие офицеры русской армии, как армяне, так и представители других национальностей, пошедшие на службу в армянские войска.

Основой создания армии стали армянские батальоны (развертывавшиеся в полки) бывшей русской армии, составившие впоследствии Армянский корпус. Назначения на высшие военные посты осуществляли Армянский национальный совет и его военная секция. Именно они утвердили командующим Армянским корпусом генерал-майора Ф.И. Назарбекова. Последний уже при формировании штаба корпуса столкнулся с отсутствием подготовленных национальных кадров. Сложность заключалась не только в нехватке подходящих по своей квалификации офицеров, но и в том, что офицеры должны были соответствовать пожеланиям национального совета, занимавшегося политиканством. По этой причине считавшиеся не вполне лояльными совету офицеры не могли рассчитывать на назначение[786]. Получившие уже назначения были вынуждены терпеть постоянные вмешательства представителей военной секции в специальные военные вопросы. Кроме того, сами офицеры были развращены революционными событиями и при поступлении на службу нередко выдвигали целые списки требований – например, добивались более высоких назначений, чем в русской армии, либо не желали служить на фронте и в удаленных местностях[787].

Исключительная роль в создании армянской армии принадлежала офицерам русского происхождения, которые стремились стать на защиту армян. В самое трудное время, в 1918 г., когда армянский народ находился на грани уничтожения, стараниями этих офицеров была создана национальная армия. В самые напряженные периоды офицеры штаба Армянского корпуса работали с 8 утра до полуночи с перерывом с 15 до 17–18 часов, то есть по 13–14 часов в сутки[788]. В армянских войсках вместе служили высококвалифицированные кадровые офицеры русской армии, в том числе с академическим образованием, и настоящие национальные партизанские вожаки без какого-либо образования и подготовки, но с огромной силой духа и стремлением к бескомпромиссной борьбе за свой народ. Такие вожаки были крайне популярны в народе, и эта популярность кружила им головы, они переставали прислушиваться к советам опытных военных профессионалов и даже могли себе позволить нарушение дисциплины и неподчинение приказам, если были с ними не согласны. К таким командирам относятся легендарные герои армянского народа А. Озанян и Д. Канаян (Дро).

Начальник штаба отдельной Армянской стрелковой бригады капитан А.К. Шнеур впоследствии вспоминал о событиях начала 1918 г.: «Люди уставшие, ни во что не верящие, развращенные грабежом и резней, совершенно не были настроены воевать дальше, а посматривали в глубокий тыл. Офицеры два-три хороших не старше чина капитана, все военного времени. Командовал полком капитан-поляк – безусловно хороший, но несколько слабоватый характером. За нач[альника] штаба [бригады] – поручик. Боже мой, что это были за офицеры! Крепкий характером, но в военном деле неопытный, очень порядочный адъютант полка Агоронян, а остальные все – ничего не кончившие, произведенные в военное время в прапорщики – настоящие четники… не привыкшие выполнять приказания и чтобы их приказания выполнялись. Вот с такими офицерами надо было мне формировать заново бригаду и притом формировать на ходу, между переходами и перестрелками»[789]. Командир бригады, по той же характеристике: «Большой оригинал и авантюрист, но храбрый, джентльменски настроенный националист»[790]. Неудивительно, что автор этих воспоминаний, окончивший лишь ускоренные курсы академии Генерального штаба, в дальнейшем стал начальником армянского Генерального штаба, причем некоторое время состоял на этом посту, даже не имея армянского гражданства.

О том, с каким трудом формировались штабы национальной армии, свидетельствует анонимный очерк об обороне Эрзинджанского района в начале 1918 г. По свидетельству автора очерка, в конце 1917 – начале 1918 г. штаб Эрзинджанского отряда формировался следующим образом: «Что касается офицерского состава, то только 5 % его были кадровые офицеры, остальные же произведены во время войны. Однако среди них было много людей достаточно подготовленных в боевом отношении в смысле опыта, выносливости и готовности к самопожертвованию за Родину. Но они мало влияли на солдат, отчасти благодаря отсутствию самостоятельного порыва и силы воли, которая, не будучи развита в них военным воспитанием, окончательно была подавлена устрашающим кошмаром революционной разрухи, когда волна поднявшегося темного пролетариата грозила поглотить все интеллигентное и сознательное.

У очень многих офицеров была сильна именно эта робость перед разнузданным солдатством, хотя бы по близкому для них примеру русских частей. Но все-таки в офицерской армянской среде нашлось много идейных тружеников и бойцов, беззаветно преданных своему долгу и искренно принесших себя в жертву за родное дело. Русские офицеры были по большей части кадровые, опытные, добровольно оставшиеся в рядах армян и идейно им сочувствовавшие. Но и они страдали общим недостатком гражданской бесстрашной воли и не владели сердцами своих подчиненных. Штаб отряда был составлен с большим трудом из 3 армян и 6 русских (в том числе и начальник штаба подполк[овник] Бурков). Офицеры эти работали и за себя и за писарей, так как русские писаря все отказались служить, а подходящих армян не нашлось… Вообще набрать штаб удалось с крайним трудом, так как большинство офицерства упорно уклонялось в тыл. Упадок чувства Родины был чрезвычайно ярок, и шкурные интересы везде брали верх над запросами общего долга и самопожертвования. Все считали войну окончательно проигранной, и на этом основании большинство махнуло рукой на все и беспокоилось только о себе»[791].

Советский военный атташе в Тифлисе П.П. Сытин сообщал в Москву в ноябре 1920 г. об офицерах армянской армии: «Офицерский состав молодой, воински малограмотный, не умеет вести правильно подготовку одиночного бойца, не интересуется военным искусством и военным делом. Высшее командование: к[оманди]ры полков недостаточно опытны и интересуются больше хозяйством и им поглощены…»[792]

Армения была наиболее близким по духу России государством Закавказья, в период Гражданской войны здесь были популярны русофильские настроения. Именно поэтому Армения была союзницей ВСЮР генерала А.И. Деникина. По этой причине вплоть до осени 1919 г. ключевые посты в армянской армии занимали русские офицеры, позднее уехавшие на белый Юг.

Когда угроза безопасности Армении спаUла, начались гонения на русских офицеров. Как и в других национальных государствах, национальная политическая элита, принадлежавшая в Армении к партии дашнаков, с недоверием относилась к элите военной, представленной бывшими офицерами русской армии, в том числе русскими по национальности. Под предлогом отсутствия у офицеров армянского гражданства и незнания армянского языка русских пытались вытеснять[793]. В результате интриг офицеры русского происхождения были вынуждены покинуть ряды армянской армии. Назначения стали осуществляться по принципу близости к национальной политической элите, а не по компетентности и опыту. В тяжелом положении оказались и добросовестные внепартийные офицеры-армяне, которые были готовы служить вместе с русскими и поддерживали их.

В качестве органа высшего военного управления в 1918 г. был создан Военный совет Республики Армения из старших офицеров под председательством Назарбекова. Отдельно существовало Военное министерство, при котором возник военный штаб из строевого и мобилизационного отделов.

Бывший военный министр Армении генерал-лейтенант И.В. Ахвердов в своих воспоминаниях «Военные очерки Армении» писал: «Во всех назначениях на более значительные должности Военное министерство было связано не только правительством, но еще больше и партией, и отдельные лица, желающие занять ту или другую должность в армии, всегда могли, благодаря знакомству с членами партии, получить желаемое назначение… Такое своего рода “кумовство”, помимо умаления роли военных властей, вредило и делу, так как таким способом добивались назначения на должности лица, совершенно не пригодные или не подходящие в лучшем случае»[794]. Неудивительно, что армия с таким командным составом не смогла противостоять советизации.

Среди офицеров военного времени, служивших в армянской армии, а затем поддержавших большевиков, оказался и будущий Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян. Почти весь командный состав вооруженных сил закавказских республик, кроме тех офицеров, которые предпочли эмигрировать, был захвачен в плен частями Красной армии в период советизации Закавказья в 1920–1921 гг. За три месяца существования советской власти на территории Армении было арестовано около 1400 офицеров, включая 20 генералов и 30 полковников[795]. Часть офицеров армянской армии была в начале 1921 г. направлена Особым отделом 11-й советской армии в концентрационный лагерь в Рязань для фильтрации. Отдельные представители высшего и старшего командного состава были отделены от младших офицеров и содержались в тюрьмах. Спустя несколько месяцев офицеры были освобождены и амнистированы, некоторая часть вступила в Армянскую Красную армию и в РККА. Достаточно отметить, что начальником штаба Наркомата по военным делам Советской Социалистической Республики Армения стал бывший полковник В.Ф. Притоманов, ранее служивший в армянской армии, причем по направлению с белого Юга. Впрочем, генштабисты-армяне не подходили большевикам в самой Армении, поскольку были ограничены национальными рамками, тогда как Красная армия формировалась в основном по интернациональному принципу. По этой причине нарком по военным делам Советской Армении А.Ф. Мясников (Мясникян) телеграфировал 23 мая 1921 г. командующему 11-й армией А.И. Геккеру: «Просил бы Вас прислать нам сюда 2–3 старых генштабистов русского происхождения»[796].

Самостоятельные национальные армии возникли и в Прибалтике. Несмотря на то что эти армии были сравнительно невелики, Латвия, Литва и Эстония сумели сохранить свою независимость в период Гражданской войны. Многие офицеры литовской, латвийской и эстонской армий до революции вместе учились в Виленском военном училище.

Первым главнокомандующим латвийской армией стал Д.П. Симонсон – бывший генерал-майор русской армии, окончивший Николаевскую академию Генерального штаба по 2-му разряду. Симонсона на посту главнокомандующего в 1919 г. сменил бывший капитан русской армии Я. Балодис, возглавивший борьбу против немцев и белых и остававшийся на этом посту до 1921 г. Поступившие в латвийскую армию офицеры-латыши слабо знали родной язык. Для пополнения офицерских кадров в Латвии было открыто военное училище. В латвийской армии имелось 11 выпускников Николаевской военной академии. За неимением собственной военной академии офицеров-латышей, стремившихся получить высшее военное образование, командировали в иностранные академии. В Риге осенью 1919 г. открылась военная школа, первый выпуск которой (300 слушателей) был осуществлен в мае 1920 г.[797] Общая численность латвийского офицерского корпуса к 1920 г. составляла более 1800 человек[798].

К осени 1917 г. в русской армии служили порядка 3000 офицеров эстонского происхождения, причем две трети офицеров-эстонцев оказались в 1918 г. и позднее на службе в эстонской национальной армии. Несколько сотен офицеров перешли в эстонскую армию из эстонских национальных частей русской армии. Эта группа офицеров проявила себя наиболее активно в период Гражданской войны, поскольку обладала достаточно высоким уровнем национального самосознания. 76 % офицеров эстонской армии периода 1918–1920 гг. были офицерами военного времени, многие из них закончили службу в русской армии штабс-капитанами. Молодежь, по всей видимости, еще недостаточно инкорпорировалась в среду офицерства русской армии и была больше связана со своей малой Родиной.

Диаметрально противоположным было поведение старших офицеров эстонского происхождения, которые отнюдь не горели желанием вставать на национальные рельсы. Из трех генералов-эстонцев в войне за независимость Эстонии не участвовал ни один, из 22 полковников-эстонцев и 32 подполковников – участвовало только по четыре человека соответственно. Таким образом, 57 генералов и штаб-офицеров эстонского происхождения дали эстонской армии только 8 руководящих работников[799]. В русской армии к 1917 г. насчитывалось до 17 генштабистов эстонского происхождения. Из них в эстонской армии оказались лишь шестеро.

Зарождению национальной эстонской армии благоприятствовал фактор немецкой оккупации Эстляндии в 1918 г. Создателем эстонских вооруженных сил может считаться офицер русской армии, выпускник академии Генерального штаба, подполковник Й. Лайдонер, ставший в 34 года главнокомандующим эстонской армией. Неудивительно, что в Эстонии не нашлось более высокопоставленных и старших претендентов на этот руководящий пост. Лайдонер сумел получить признание в офицерской среде. Несколько офицеров Генерального штаба – выходцев из русской армии смогли объединить вокруг себя националистически настроенную офицерскую молодежь и создать национальную армию. В ноябре 1918 г. в эстонской войне за независимость в рядах национальной армии приняли участие около 2000 офицеров. К июлю 1919 г. в войсках оставалось 1109 офицеров.

В эстонской армии остро ощущалась нехватка высококвалифицированных кадров, в частности офицеров Генерального штаба и лиц с командным опытом. Особенно серьезным был недостаток офицеров-генштабистов в центральных органах военного управления и в дивизионных штабах. В результате органы военного управления (штаб главнокомандующего, Генеральный штаб, штабы дивизий) были заполнены младшими офицерами, не обладавшими необходимой подготовкой и опытом. Во всей эстонской армии только два офицера имели опыт командования полками (русской армии). Офицеров с опытом командования бригадами и дивизиями не было вообще. Сам главнокомандующий Лайдонер в русской армии был начальником штаба дивизии. Отдельной проблемой был поиск подходящих кадров для артиллерии и технических частей (в соответствующих подразделениях русской армии офицеры-эстонцы служили лишь на младших должностях). По возрасту эстонские офицеры были очень молодыми. Командирам бригад и отдельных пехотных батальонов в среднем было по 32 года, командирам дивизий – по 35 лет. Не менее 80 % офицеров эстонской армии в годы Гражданской войны находились в возрасте до 30 лет. Между офицерами и солдатами были не столь сильные различия, как в старой армии.

Вследствие нехватки старшего и высшего командного состава ротации на руководящих постах почти не наблюдалось. По подсчетам эстонских военных историков, за период 1918–1920 гг. на уровне командиров бригад находилось от одного до трех офицеров. Старшие офицеры были перегружены работой. Сравнивая кадры офицеров эстонской армии и РККА, эстонские военные историки, признавая превосходство красных в старшем командном составе на фронтовом, армейском и дивизионном уровне, отмечают превосходство эстонских командиров в бригадном, батальонном и ротном звене[800]. С такой оценкой можно согласиться, поскольку квалифицированный командный состав буквально растворялся в многомиллионной Красной армии, тогда как в куда более компактных эстонских вооруженных силах был сконцентрирован. Однако рассчитывать на успех в затяжной войне с красными такая армия не могла.

Часть офицеров поступила в эстонские войска после разгрома белой Северо-Западной армии. В общей сложности не менее 250 офицеров перешло в эстонскую армию из РККА и не менее 500 из белых армий.

Помимо собственно эстонцев в эстонской армии служили офицеры других национальностей – русские, немцы, латыши, финны, шведы, поляки. Больше всего офицеров других национальностей служило в эстонском военно-морском флоте, меньше всего – в пехотных частях. Как и в других национальных армиях, руководство эстонской армии болезненно реагировало на немалый процент офицеров, не владевших национальным языком. В конце мая 1920 г. приказом военного министра всем офицерам под угрозой разжалования было предписано в течение полугода выучить эстонский язык. В 1922–1924 гг. 183 офицера и военных чиновника были уволены со службы из-за незнания языка, 13 офицеров по той же причине разжалованы в рядовые.

Офицеры-эстонцы служили и в других армиях Гражданской войны – в Красной, белых и украинских[801]. Отдельные офицеры за период Гражданской войны успели послужить во всех трех прибалтийских национальных армиях (например, бывший подполковник В.А. Озол).

После заключения РСФСР мирного договора с Эстонией туда перебрались некоторые бывшие офицеры, служившие в Красной армии. В частности, известный военный ученый, генштабист Д.К. Лебедев и некоторые другие военспецы. Сходный процесс происходил и в других республиках. Так, в 1923 г. в Латвию уехал бывший генерал-майор А.И. Аузан, ранее руководивший корпусом военных топографов в Красной армии.

По предложению Лайдонера 22 апреля 1919 г. в Эстонии открылась военная школа, готовившая офицерские кадры по принципу подготовки прапорщиков военного времени в русской армии. Первый выпуск 106 слушателей состоялся 3 августа 1919 г. В 1921 г., после Гражданской войны (в Эстонии она именуется войной за независимость), открылись курсы подготовки офицеров Генерального штаба (с 1925 г. – высшая военная школа)[802]. В 1921–1940 гг. подготовку в этом военно-учебном заведении прошли 232 офицера, в том числе 3 финских и 3 латышских.

Национальное самосознание литовцев к началу Гражданской войны было значительно ниже, чем у латышей и эстонцев. В Литве было сильно польское влияние. Офицеры-литовцы были немногочисленны и являлись в основном недавними прапорщиками без какого-либо опыта. Тем не менее в конце 1918 г. начала создаваться литовская армия. Первоначально в ней значилось несколько десятков офицеров. Военным министром и главнокомандующим стал генерал-майор русской армии С.К. Жуковский (Жаукаускас). К 3 мая 1919 г. в армии насчитывалось уже 440 офицеров, 127 чиновников и 10 729 солдат. В Каунасе 25 января 1919 г. открылась военная школа, выпустившая 6 июля 1919 г. 89 офицеров и 7 сержантов, а 16 декабря 1919 г. – 200 офицеров и 24 сержанта. К 25 сентября 1919 г. офицерский корпус литовской армии насчитывал 676 человек, а к 1 июля 1920 г. – уже 957 человек[803].

После присоединения Прибалтики к СССР в 1940 г. многие оставшиеся в живых к этому времени бывшие офицеры русской армии были депортированы вглубь СССР и подверглись репрессиям. Среди депортированных и позднее арестованных были и главнокомандующие латвийской и эстонской армиями периода Гражданской войны генералы Балодис и Лайдонер, проведшие по 12–13 лет в заключении, причем Лайдонер в заключении и скончался.

Проведенный анализ позволил свести данные об общей численности бывших русских офицеров в национальных армиях в таблицу (табл. 4).

Таблица 4

Численность бывших офицеров русской армии в армиях национальных государств периода Гражданской войны (1917–1922)

Таким образом, офицеров, перешедших из русской армии в войска новых независимых государств, возникших на окраинах разрушенной империи, было не менее 27 тысяч человек. Большинство офицеров, оказавшихся в этих армиях, были офицерами военного времени. Общей чертой всех национальных армий стали попытки националистически настроенных политиков изгнать из их рядов или вытеснить с руководящих постов офицеров русского происхождения. В некоторых армиях, где русских по происхождению офицеров почти не было, предпринимались попытки изгнания бывших офицеров русской армии безотносительно их национальности (Финляндия). Общей чертой многих национальных армий стало незнание офицерским составом национального языка. Прежде всего это касалось Украины и Закавказья. Как следствие, делопроизводство нередко велось на русском языке, понятном для всех. Подобного явления почти не было среди офицеров в Польше и Финляндии, где существовал сильный национальный дух.

Заключение

Раскол офицерства являлся одной из составляющих общей трагедии русского общества революционной эпохи. Очевидно, что раскол этот был неизбежен, даже несмотря на определенную общность взглядов кадрового офицерства. Свою роль в этом играл опыт вовлечения офицеров в события 1917 г.

К началу Гражданской войны русский офицерский корпус представлял собой неоднородную группу. Большинство (свыше 80 %) надело офицерские погоны лишь во время войны, не обладая ни должным образованием, ни серьезным боевым опытом, ни мотивацией нести службу. Наиболее ценные для создания противоборствующих армий Гражданской войны специалисты (кадровые офицеры, технические специалисты, офицеры военного времени с боевым опытом) были немногочисленны.

В Гражданскую войну у большинства офицеров часто попросту не было выбора, на чьей стороне сражаться, в силу того, что мобилизации проводили все противоборствующие лагеря. Следовательно, вопрос определялся местонахождением офицера в конкретный период времени и качеством работы мобилизационного и карательного аппарата той или иной стороны. В Красной армии эти органы функционировали достаточно эффективно, что позволило красным по максимуму использовать потенциал оказавшегося на советской территории офицерства. Хуже организованные и менее жесткие мобилизации противников большевиков давали и худший результат. Несмотря на то что офицерство выступало главной движущей силой Белого движения, многие офицеры оседали в белом тылу и уклонялись от службы.

Разумеется, в условиях маневренной войны, при быстроте изменения линии фронта, нестабильной и переменчивой военно-политической ситуации, слабости воюющих режимов и отсутствии каких-либо обязательств по отношению к ним, внутреннем характере противостояния и наличии альтернатив для службы офицер мог перейти на противоположную сторону, сделав уже сознательный идейный выбор. Такие переходы не могли предотвратить ни комиссары, ни особисты.

Сегодня биографии многих представителей офицерского корпуса той поры известны достаточно подробно. Это позволяет исследовать вовлечение офицеров в события Гражданской войны персонифицированно, на микроуровне, прослеживать родственные и служебные связи, изучать круг общения, анализировать выбор человека и его окружения. На этом уровне погружения мы видим, что по разные стороны баррикад порой оказывались близкие родственники, недавние товарищи по службе, однокашники, подчас даже люди одного мировоззрения. Причем распространялись эти особенности и на высокопоставленных лиц.

К примеру, широкую известность в качестве военных специалистов РККА в Гражданскую войну приобрели братья Раттэли Николай и Иван Иосифовичи, первый из которых в старой армии дослужился до генерала, а второй – до полковника. В рядах РККА Н.И. Раттэль занимал важный пост начальника Всероссийского главного штаба, а И.И. Раттэль служил по военным сообщениям (в том числе был начальником военных сообщений Южного фронта). Однако удалось установить, что их младший брат Евгений, полковник старой армии, успел за Гражданскую войну два раза послужить у красных, а в перерыве служил в войсках Деникина[804]. По совпадению родной брат другого начальника Всероссийского главного штаба, бывшего генерала А.А. Свечина, генерал М.А. Свечин, также служил на белом Юге. Все это демонстрирует по-настоящему братоубийственный характер Гражданской войны, притом что перечисленные выше родные братья не считали друг друга врагами.

Поразительный пример крепости семейных чувств дает история отца и сына Клембовских. Бывший генерал В.Н. Клембовский в 1920 г. оказался среди членов Особого совещания при советском главкоме С.С. Каменеве и в этом качестве среди прочих подписал знаменитое воззвание к бывшим офицерам русской армии с призывом забыть старые обиды и вступить в Красную армию для защиты России. На это с гневной и оскорбительной отповедью откликнулся знаменитый писатель А.И. Куприн, живший тогда в Финляндии. Однако сын Клембовского подполковник Г.В. Клембовский, ветеран Белого движения на Севере России, несмотря на то что участвовал в Гражданской войне по другую сторону баррикад, вызвал Куприна на дуэль (писатель от поединка уклонился). В одном из писем в связи со случившимся Г.В. Клембовский отметил: «Уверен в том, что большевизм в России придет к скорому концу и будущая правдивая история обновленной России сумеет воздать должное и моему отцу»[805].

Но, конечно, непримиримость не обошла стороной и офицерство. Многие офицеры из белых и национальных армий, равно как и красные военспецы, при попадании в плен оказались жертвами террора. Если пленных военспецов белые расстреливали лишь в исключительных случаях и чаще всего в порядке самосуда (по оценке А.Г. Кавтарадзе, речь идет о нескольких десятках человек[806]), то расстрелы пленных белых офицеров в Советской России приобрели масштабный характер[807]. На архангельском Севере в 1920–1921 гг. были расстреляны сотни офицеров и солдат белых армий[808]. Как отмечалось в советском документе, датированном сентябрем 1921 г., «красный террор стушевал все бывшие насилия белых»[809].

Если сравнивать роль офицерства в РККА и в белых армиях, очевидно принципиальное отличие. Белые армии так и не смогли преодолеть как свою разобщенность, так и партизанский, кустарный характер, тогда как Красная армия планомерно выстраивалась как единая система. И если говорить о роли личности в истории, то личные качества того или иного белого военачальника в условиях партизанской армии оказывались намного важнее, чем достоинства и недостатки красного командира, представлявшего лишь один из элементов системы. Не случайно деникинский генерал Б.А. Штейфон отмечал, что к катастрофе белых привело забвение принципа «организация не терпит импровизации»[810].

Центральное положение красных сыграло свою роль и в офицерском вопросе. Прежде всего красные, несмотря на враждебную политику по отношению к офицерству, смогли заполучить в свои ряды колоссальное количество бывших офицеров. Количество переходило в качество. Поэтому до сих пор встречающиеся даже в работах профессиональных историков утверждения о том, что вахмистры (у красных) разгромили царских генералов (у белых), далеки от реальности. В то же время белые фронты вследствие своей географической разобщенности и удаленности друг от друга не смогли наладить даже необходимый обмен командными кадрами в целях восполнения дефицита, существовавшего на некоторых фронтах (например, на Восточном), и более эффективного использования кадров при их избытке (как на Юге). Основными белыми фронтами стали Южный и Восточный, с большим отрывом от прочих лидировавшие и по количеству офицеров. В силу своей периферийности Северный и Северо-Западный фронты белых являлись второстепенными, в том числе и в отношении контингентов офицеров.

Наряду с численностью офицерства в противоборствующих лагерях не менее важен вопрос эффективности использования этих кадров. И здесь при меньшей численности военспецов в сравнении с белым офицерством организационным превосходством обладала Красная армия, строившаяся на началах строгой централизации (многое было перенято из опыта Великой французской революции) при развитом мобилизационном, политическом и карательном аппарате. Эта эффективность прослеживается по многим показателям.

Так, в РККА на высоком уровне стоял учет кадров, а следовательно, и распределение (назначения) также могло осуществляться эффективнее[811]. Белые же были связаны в этом вопросе множеством условностей, унаследованных от старой армии и старой России. Например, проблематично было назначить в казачью часть офицера-неказака и, наоборот, изъять офицера из казачьих формирований и перевести его в армейскую часть. Серьезные трения вызывали вопросы чинопроизводства и старшинства (своего рода местничества), перенесенные белыми из старой армии и сильно ограничивавшие кадровые решения. Даже представителей высшего командного состава белых всерьез беспокоил вопрос о допустимости нахождения у них в подчинении офицеров с преимуществом в старшинстве. Белым было непросто осуществлять назначения в нарушение последнего (и в особенности в нарушение старшинства службы в белой армии). Достаточно болезненным был вопрос назначений на ответственные должности перебежчиков из Красной армии.

В Красной армии наряду с чинами было отменено и старшинство, что было в обстановке Гражданской войны прогрессивным преобразованием. Устранение чинов позволило избежать многих конфликтов, от которых страдали белые (особенно в связи с неупорядоченностью чинопроизводства в Гражданскую войну). Фактически основными критериями при кадровых назначениях в РККА становились образование кандидата и его реальные заслуги на командных постах в новой армии. Таким образом проводился в жизнь наиболее эффективный меритократический принцип выдвижения на руководящие должности.

Поскольку большевики не были связаны многочисленными условностями, существовавшими в старой армии, они могли решать кадровые вопросы гибче, чем противник, и с лучшим результатом (это особенно заметно на примере специалистов Генерального штаба, использовавшихся исходя из факта обучения офицера в академии, а не из формальных критериев причисления и перевода в Генштаб, как было у белых).

Красная армия обладала преимуществом и в том, что сфера деятельности военспецов ограничивалась военными вопросами, тогда как у белых офицеры занимались самым широким спектром задач, включая вопросы организации гражданского управления, что снижало их возможности в собственно военной сфере. Должностные обязанности бывших офицеров в РККА в большей степени соответствовали задачам, стоящим перед офицерами любой армии. Касалось это и высшего командного состава. В то же время у белых на Юге России в связи с переизбытком офицеров и дефицитом солдат офицеры нередко выполняли солдатские обязанности. Наиболее яркое выражение такой подход нашел в участии некоторых белых генералов, в том числе с академическим образованием, в боях в качестве рядовых.

Еще одним преимуществом красных стало наличие контроля над офицерами и своего рода третейских судей в лице комиссаров. В Советской России РКП(б) обладала политической волей и последовательно реализовывала ее. Партийные контролеры стояли над офицерской средой и как внешний арбитр не зависели в своих решениях от влияния той или иной группировки офицерства. Между тем высшее руководство белых само происходило из офицерства и было связано множеством обстоятельств и личными взаимоотношениями со сторонами возникавших противоречий. В результате белые буквально погрязли в конфликтах внутри командования. В РККА, помимо этого, отсутствовала и присущая некоторым белым армиям неформальная иерархия офицеров, отрицательно влиявшая на возможности выдвижения способных командиров снизу.

Наконец, типичной чертой белых армий являлось наличие тысяч офицеров-едоков в тылу. Современники, описывавшие советскую действительность, не упоминают о фланировавших без дела по городам или сидевших по ресторанам офицерах. При этом существует множество описаний такого явления применительно к белому тылу, прежде всего на Юге России и в меньшей степени на Востоке. Сами участники Белого движения на Юге страны признавали серьезные просчеты командования в деле оперативного учета и постановки в строй офицерских пополнений даже на пике Гражданской войны осенью 1919 г., когда, казалось бы, мобилизационный аппарат должен был быть уже отлажен.

Помимо этого в РККА в целях покрытия кадрового дефицита ставились в строй в массовом порядке и пленные белые офицеры. У белых бывшие военспецы, наоборот, встречались крайне настороженно и подвергались преследованиям.

В революционной армии изменились сами принципы отбора командных кадров. Была организована массовая подготовка и переподготовка собственных командиров, на руководящие должности назначались способные унтер-офицеры старой армии. Нехватка кадров покрывалась использованием всех кадровых ресурсов. Минусом такой неизбирательности стал невысокий общий уровень квалификации комсостава РККА (к 1921 г. 41,55 % младших командиров до командиров взводов включительно не имели никакого военного образования или же проходили только через учебные команды).

Разумеется, в чрезвычайных условиях Гражданской войны красные не могли избежать ошибок в офицерском вопросе. В результате ряд руководящих постов заняли агенты белых. Кроме того, эффективность использования военспецов красными значительно снижалась общей тяжелой атмосферой недоверия и подозрительности к бывшим офицерам, часто необоснованными арестами и расстрелами. Этого явления в созданных кадровым офицерством белых армиях не наблюдалось, как не было в них и массового антиофицерского террора, проводившегося в Советской России.

Но большевистские лидеры сумели понять то, чего не сумели их оппоненты, военные профессионалы по другую линию фронта, – принципы ведения войны в новых условиях, соединив войну и политику, о чем писал еще выдающийся прусский военный теоретик XIX в. К. фон Клаузевиц и что не удалось белым. Именно создание массовой Красной армии под управлением квалифицированных офицеров старой армии, контролировавшихся комиссарами, а также выдвижение понятных и привлекательных для большинства населения лозунгов принесло большевикам победу. У белых были свои преимущества, но эффективно воспользоваться ими они не смогли. В итоге красная организация победила белую импровизацию.

Основная масса офицеров старой армии сражалась в рядах красных и белых. Не менее 27 тысяч оказались в национальных армиях. Но к различным антирусским выступлениям примкнули немногие. Десятки тысяч офицеров уклонились от участия в братоубийственном конфликте. По нашим оценкам, несколько больше офицеров оказалось у белых, чем у красных. Произошло это в силу того, что само Белое движение во многом являлось движением офицерства (офицеры не только почти повсеместно возглавляли это движение, но и составляли его наиболее активную, цементирующую и мотивированную часть). При этом крупный контингент бывших офицеров оказался в РККА. Если совокупно можно считать, что белых офицеров оказалось больше, чем военспецов, то каждый из белых фронтов в отдельности уступал Красной армии по данному показателю. Кроме того, офицерство в Советской России для решения военных задач использовалось эффективнее, чем в белом лагере. В конце Гражданской войны несогласные с большевистским режимом офицеры в основном покинули Россию. После этого оставшееся в стране большинство бывших офицеров оказалось на стороне РККА или вынужденно смирилось с советскими порядками.

Так или иначе, офицеры и в РККА, и в белых армиях боролись за Родину, хотя и понимали ее будущее по-разному. Думается, позицию основной их массы в ту эпоху можно охарактеризовать цитатой из письма бывшего полковника Б.А. Энгельгардта И.В. Сталину в 1946 г.: «Каковы бы ни были мои убеждения в прошлом, я всегда являлся верным сыном своей Родины, когда вставал вопрос о ее защите»[812].

Избранная библиография

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг. Орел, 2005.

Азербайджанская демократическая республика (1918–1920). Армия: Док. и мат. Баку, 1998.

Белый Север. 1918–1920 гг.: Мемуары и документы. Архангельск, 1993. Вып. 1–2.

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам: Воспоминания. М., 1957. Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 2001.

В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922 гг. М., 1999. Венков А.В. Атаман Краснов и Донская армия. 1918 год. М., 2008. Венков А.В. Донская армия в борьбе с большевиками в 1919–1920 гг. М., 2014.

Верховский А.И. На трудном перевале. М., 1959.

Верцинский Э.А. Год революции: Воспоминания офицера Генерального штаба за 1917–1918 года. Таллин, 1929.

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала: Офицерский корпус вооруженных формирований А.В. Колчака в период Гражданской войны. Иркутск, 2005.

Волков С.В. Русский офицерский корпус. М., 1993.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001.

Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). М., 1992. Ч. 1–2.

Гагкуев Р.Г. Белое движение на Юге России: военное строительство, источники комплектования, социальный состав. 1917–1920 гг. М., 2012.

Ганин А.В. Закат Николаевской военной академии 1914–1922. М., 2014.

Ганин А.В. Кадры Генерального штаба в период Гражданской войны в России: дис. … д. и. н. М., 2013.

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны в России 1917–1922 гг.: Справочные материалы. М., 2009.

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»: Статьи и документы. М., 2013.

Ганин А.В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016 (2-е изд., испр.: М., 2017).

Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева: Неизвестные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012.

Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018.

Главнокомандующий всеми вооруженными силами республики И.И. Вацетис: Сб. док. Рига, 1978.

Голдин В.И. Лихолетье. Судьба генерала М.В. Фастыковского: русский офицер, секретный агент, узник НКВД. Архангельск, 2006.

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1980. Кн. 1–2.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1987.

Гребенкин И.Н. Долг и выбор: русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. М., 2015.

Деникин А.И. Очерки русской Смуты: В 3 кн. М., 2003. Т. 1–5. Зданович А.А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК – ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М., 2008.

Зданович А.А. Отечественная контрразведка (1914–1920). Организационное строительство. М., 2004.

Иностранцев М.А. Воспоминания. Конец империи, революция и начало большевизма. М., 2017.

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988.

Карпенко С.В. Белые генералы и красная смута. М., 2009.

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания в годы независимости Грузии 1917–1921. Париж, 1985.

Коротков И.А. История советской военной мысли: Краткий очерк. 1917 – июнь 1941. М., 1980.

Красная армия в 1920-е годы. М., 2007 (Вестник Архива Президента Российской Федерации).

Красная книга ВЧК. М., 1989. Т. 1–2.

Махров П.С. В белой армии генерала Деникина: Записки начальника штаба Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. СПб., 1994.

Минаков С.Т. Военная элита 20—30-х годов XX века. М., 2004. Минаков С.Т. Советская военная элита 20-х годов (состав, эволюция, социокультурные особенности и политическая роль). Орел, 2000.

Минаков С.Т. Сталин и его маршал. М., 2004.

Минаков С.Т. Сталин и заговор генералов. М., 2005.

Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011.

Начало конца (стенограмма митингов колчаковских солдат и офицеров в Оренбурге). Самара, 1919.

Никитин В. Финская армия: русский след. Люди и оружие. СПб., 2017.

Оськин Д.П. Записки военкома. М., 1931.

Первые начавшие: К столетию Первого Кубанского («Ледяного») похода. М., 2018.

Поликарпов В.Д. Военная контрреволюция в России 1905–1917. М., 1990.

Реввоенсовет Республики (6 сент. 1918 г. – 28 авг. 1923 г.). М., 1991.

Реформа в Красной армии: Док. и мат. 1923–1928 гг. М., 2006. Кн. 1–2.

Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллин, 2012.

Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича: Биографии чинов Северо-Западной армии. М., 2002.

Симонов Д.Г. Белая Сибирская армия в 1918 году. Новосибирск, 2010.

Смирнов А.А. Боевая выучка Красной армии накануне репрессий 1937–1938 гг. (1935 – первая половина 1937 года). М., 2013. Т. 1–2.

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России (1918–1920 гг.). СПб., 1999.

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998.

Тинченко Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 годы. М., 2000.

Черушев Н.С. Жизнь военной элиты. За фасадом благополучия. 1918–1953 гг. М., 2014.

Шапошников Б.М. Воспоминания: Военно-научные труды. М., 1982. Шило Н.И., Глушко А.В. Маршал Тухачевский. Мозаика разбитого зеркала. М., 2014.

Справа «Всесоюзної вiйськово-офiцерьскої контрреволюцiйної органiзацiї (справа “Весна”, 1930–1931 рр.) за документами Державного архiву Служби безпеки України» // З архiвiв ВУЧК-ГПУНКВД-КГБ (Київ). 2002. № 1 (18); № 2 (19).

Тинченко Я.Ю. Офiцерський корпус Армiї Украiнської Народної Республiки (1917–1921). Київ, 2007. Кн. 1; 2011. Кн. 2.

Удовиченко О.I. Україна у вiйнi за державнiсть: Iсторiя органiзацiї i бойових дiй Українських Збройних Сил 1917–1921. Київ, 1995.

Erickson J. The Soviet High Command. A Military-Political History, 1918–1941. L.; Portland, 2001.

Reese R.R. Red Commanders. A Social History of the Soviet Army Officer Corps, 1918–1991. Lawrence (KS), 2005.

The Trotsky papers 1917–1922 / ed. and annotated by J.M. Meijer. L.; Hague; P., 1964. Vol. 1; Hague; P., 1971. Vol. 2.

Wyszczelski L. Wojsko Polskie w latach 1918–1921. Warszawa, 2006.

Список аббревиатур

АВИМАИВиВС – Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Санкт-Петербург)

ВСЮР – Вооруженные силы на Юге России

ВУСО – Верховное управление Северной области

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК РСФСР

ГААО – Государственный архив Архангельской области (Архангельск)

ГААР – Государственный архив Азербайджанской республики (Баку)

ГАМО – Государственный архив Мурманской области (Мурманск)

ГАОО – Государственный архив Оренбургской области (Оренбург)

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГАСБУ – Ведомственный архив Службы безопасности Украины (Киев)

ГубЧК – Губернская чрезвычайная комиссия

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба

ДРЗ – Дом русского зарубежья им. А. Солженицына (Москва)

Комуч – Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания

НАА – Национальный архив Армении (Ереван)

НАА (партийный архив) – Национальный архив Армении (партийный архив) (Ереван)

ОГАСПИ – Оренбургский государственный архив социально-политической истории (Оренбург)

ОДСПИ ГААО – Отдел документов социально-политической истории Государственного архива Архангельской области (Архангельск)

РВСР – Революционный военный совет республики

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории (Москва)

РГВА – Российский государственный военный архив (Москва)

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив (Москва)

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков) РОВС – Русский общевоинский союз

СНК – Совет народных комиссаров

УНР – Украинская народная республика

ЦДАВОУ – Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины (Киев)

ЦИАГ – Центральный исторический архив Грузии (Тбилиси)

BAR – Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры (Колумбийский университет, Нью-Йорк, США)

BDIC – Библиотека современной международной документации (Нантер, Франция)

CAW – Центральный военный архив Польши (Рембертов)

HIA – Архив Гуверовского института (Стенфордский университет, Пало-Альто, США)

LVA – Национальный архив Латвии (Рига)

Примечания

1

Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР. М., 1924. С. 51.

2

См., напр.: Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. М., 1973.

3

Ефимов Н. Командный состав Красной армии // Гражданская война 1918–1921. М., 1928. Т. 2: Военное искусство Красной армии. С. 91—109.

4

Август Корк: Док. и мат. / Сост. Я.М. Горелик. Таллин, 1981; Алдан-Семенов А.И. Слово о командарме (об И.П. Уборевиче). М., 1981; Александр Тодорский: Воспоминания друзей и соратников. М., 1986; Андрей Евгеньевич Снесарев: Жизнь и научная деятельность: [Сб. статей]. М., 1973; Виноградов А. Николай Руднев: Краткий историко-биографический очерк. Харьков, 1956; Главнокомандующий всеми вооруженными силами республики И.И. Вацетис: Сб. док. Рига, 1978; Горелик Я.М. Маршал Советского Союза Б.М. Шапошников. М., 1961; Он же. Солдат революции: О жизни и деятельности Августа Корка. Таллин, 1969 (на эст. языке); Он же. Командарм Александр Кукк. Таллин, 1983; Захаров М.В. Ученый и воин: (О Маршале Советского Союза Б.М. Шапошникове). М., 1978; Командарм Уборевич: Воспоминания друзей и соратников. М., 1964; Кондратьев Н.Д. На фронте в огне: Эпизоды из жизни Яна Фабрициуса. М., 1982; Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М., 1965; На службе в Красной армии: Док. и мат. о деятельности П.П. Лебедева. Чебоксары, 1991; Ненароков А.П. Верность долгу: О Маршале Советского Союза А.И. Егорове. 3-е изд., доп. М., 1989; Обертас И.Л. Командарм Федько. М., 1973; Познанский В.С. Сибирский красный генерал. Новосибирск, 1972; Рублев М.Р., Егоров О.Е. Сергей Павлов – герой Октября и Гражданской войны. Чебоксары, 1963; Сбойчаков М. Его подвиг: Н.Н. Петин. Архангельск, 1979; Тарасов Е.П. Краском Генрих Эйхе. М., 1975; Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. М., 1963; и др.

5

Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). М., 1978. Т. 4.

6

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1987.

7

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1980. Кн. 1; Маймескулов Л.Н., Рогожин А.И., Сташис В.В. Всеукраинская Чрезвычайная комиссия (1918–1922). Харьков, 1990; Остряков С.З. Военные чекисты. М., 1979; и др.

8

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988.

9

Реввоенсовет Республики (6 сент. 1918 г. – 28 авг. 1923 г.). М., 1991.

10

Erickson J. The Soviet High Command. A Military-Political History, 1918–1941. 3rd ed. L.; Portland, 2001.

11

Reese R.R. Red Commanders. A Social History of the Soviet Army Officer Corps, 1918–1991. Lawrence (KS), 2005.

12

Поликарпов В.Д. Военная контрреволюция в России 1905–1917. М., 1990. С. 25–26.

13

Цит. по: Там же. С. 26.

14

См., напр.: Белое движение: начало и конец. М., 1990. С. 477.

15

Волков С.В. Первые добровольцы на Юге России. М., 2001; Он же. Офицеры российской гвардии: Опыт мартиролога. М., 2002; Он же. Белое движение: Энциклопедия гражданской войны. М.; СПб., 2003; Он же. Офицеры армейской кавалерии: Опыт мартиролога. М., 2004; Он же. Офицеры флота и морского ведомства: Опыт мартиролога. М., 2004; Он же. Русская военная эмиграция: издательская деятельность. М., 2008; Он же. Генералитет Российской империи: Энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. М., 2009. Т. 1–2; Он же. Офицеры российской артиллерии: Опыт мартиролога. М., 2011; Он же. Генералы и штаб-офицеры русской армии: Опыт мартиролога. М., 2012. Т. 1–2; Он же. Офицеры казачьих войск: Опыт мартиролога. М., 2013; Волков С.В., Стрелянов (Калабухов) П.Н. Чины Русского корпуса: Биографический справочник в фотографиях. М., 2009. В 2014 г. в сети Интернет была размещена база данных С.В. Волкова «Участники Белого движения в России».

16

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001.

17

Емелин А. О книге С.В. Волкова «Офицеры флота и морского ведомства» // Генеалогический вестник (Санкт-Петербург). 2006. Вып. 24. С. 58–65; Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011. С. 58–59, 66–69, 71, 73.

18

Волков С.В. Русский офицерский корпус. М., 1993.

19

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг. Орел, 2005; Агеева Т.Г. Кавказская армия П.Н. Врангеля в Царицыне: Документальный очерк. Волгоград, 2009; Бучко Н.П. Военная элита Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке: идеология, программы, политика (1917–1922). Хабаровск, 2009; Варламова Л.Н. Военное управление правительства Колчака: (попытки сохранения имперских традиций): дис. … к. и. н. М., 1999; Венков А.В. Атаман Краснов и Донская армия. 1918 год. М., 2008; Волков Е.В. Колчаковские офицеры: опыт исторического исследования. Челябинск, 2001; Он же. Под знаменем белого адмирала: Офицерский корпус вооруженных формирований А.В. Колчака в период Гражданской войны. Иркутск, 2005; Гагкуев Р.Г. Белое движение на Юге России: военное строительство, источники комплектования, социальный состав. 1917–1920 гг. М., 2012; Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»: Статьи и документы. М., 2013; Он же. Закат Николаевской военной академии 1914–1922. М., 2014; Он же. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018; Голдин В.И. Интервенция и антибольшевистское движение на русском Севере. 1918–1920. М., 1993; Каревский А.А. Военное строительство правительств «демократической контрреволюции» в Поволжье, на Урале и в Сибири. Зима – осень 1918 г.: дис. … к. и. н. М., 2001; Кирмель Н.С. Белогвардейские спецслужбы в Гражданской войне 1918–1922 гг. М., 2008; Ковальчук М.А. Невiдома вiйна 1919 року: українсько-бiлогвардiйське збройне протистояння. Київ, 2006; Константинов С.И. Вооруженные формирования противобольшевистских правительств Поволжья, Урала и Сибири в годы Гражданской войны. Екатеринбург, 1997; Лобанов В.Б. Белое движение на Северном Кавказе (ноябрь 1917 – май 1919 г.). СПб., 2012; Посадский А.В. От Царицына до Сызрани: Очерки Гражданской войны на Волге. М., 2010; Он же. Полковник В.К. Манакин и Саратовский корпус. Эпизод Гражданской войны. М., 2018; Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллин, 2012; Симонов Д.Г. Белая Сибирская армия в 1918 году. Новосибирск, 2010; Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России (1918–1920 гг.). СПб., 1999; Цветков В.Ж. Белые армии Юга России. 1917–1920 гг.: (Комплектование, социальный состав Добровольческой армии, Вооруженных Сил Юга России, Русской армии). М., 2000. Кн. 1; и др.

20

Базанов С.Н. Первая мировая война: Историко-биографические очерки. М., 2018; Басханов М.К. Генерал Лавр Корнилов. Лондон, 2000; Белое движение: исторические портреты. М., 2011; Бондаренко В.В. Белые. М., 2018; Бортневский В.Г. Загадка смерти генерала Врангеля. СПб., 1996; Бринюк Н.Ю. Владимир Каппель. Биография эпохи. СПб., 2019; Войнаровский О.В. Е.К. Миллер: военачальник и политик: историко-психологическое исследование военно-политических аспектов деятельности неординарной исторической персоналии (1914–1937 гг.). СПб., 2006; Волков Е.В. Судьба колчаковского генерала: Страницы жизни М.В. Ханжина. Екатеринбург, 1999; Врангель А.П. Генерал Врангель: Доверие воспоминаний. Минск, 1999; Ганин А.В. Атаман А.И. Дутов. М., 2006; Он же. Черногорец на русской службе: генерал Бакич. М., 2004; Генерал Дитерихс. М., 2004; Генерал Кутепов. М., 2009; Генералы Великой войны. М., 2014; Гордеев Ю.Н. Генерал Деникин: Военно-исторический очерк. М., 1993; Дроздовский и дроздовцы. М., 2009; Дроков С.В. Адмирал Колчак и суд истории. М., 2009; Дядичев В.Н., Лобыцын В.В. Доброволец двух русских армий: военная судьба Сергея Эфрона. 1915–1921 годы. М., 2014; Заурбек. Книга о З.А. Даутокове-Серебрякове. Нальчик, 2016; Зырянов П.Н. Колчак. М., 2006; Ивлев М.Н. Диктатор Одессы. Зигзаги судьбы белого генерала. М., 2013; Ипполитов Г.М. Кто Вы, генерал А.И. Деникин? Самара, 1999; Он же. Деникин. М., 2000; Канинский Г.Г. «…Иначе не мог поступить». Русский генерал Сергей Николаевич Войцеховский: Биографический очерк. Челябинск, 2003; Каппель и каппелевцы. М., 2007; Козлов А.И. Антон Иванович Деникин. М., 2004; Кронер Э. Белая армия, Черный барон: жизнь генерала Петра Врангеля. М., 2011; Росс Н.Г. Врангель в Крыму. Франкфурт, 1982; Кручинин А.С. Адмирал Колчак: жизнь, подвиг, память. М., 2009; Ларьков Н.С. Сибирский белый генерал. Томск, 2017; Лехович Д.В. Белые против красных: Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992; Марков и марковцы. М., 2001; Морозова О.М. Генерал Иван Георгиевич Эрдели. М., 2017; Петухов А.Ю. Генерал Кутепов. М., 2014; Плотников И.Ф. Александр Васильевич Колчак: исследователь, адмирал, Верховный правитель России. М., 2002; Синюков В.В. Александр Васильевич Колчак: ученый и патриот. М., 2009. Ч. 1–2; Смолин А.В. Взлет и падение адмирала Колчака. СПб., 2018; Тучапский А.К. Петр Николаевич Краснов: судьба русского офицера: дис. … к. и. н. СПб., 2006; Ушаков А.И., Федюк В.П. Корнилов. М., 2006; Хандорин В.Г. Национальная идея и адмирал Колчак. М., 2017; Цветков В.Ж. Генерал Алексеев. М., 2014; Он же. Адмирал Колчак. «Преступление и наказание» Верховного правителя России. М., 2018; Черкасов-Георгиевский В.Г. Генерал Деникин. Смоленск, 1999; Он же. Генерал П.Н. Врангель. Последний рыцарь Российской империи. М., 2004; Шендриков А.С. Военно-государственная деятельность генерала А.С. Лукомского (1885–1917 гг.): дис. … к. и. н. Воронеж, 2003; и др.

21

Абеленцев В.Н., Гаршин А.А. Господа офицеры… Командный и военно-административный состав регулярных и казачьих войск Амурской области. 1854–1922. Благовещенск, 2016; Алабин И.М., Судравский В.Д. Донской генералитет в изгнании. М., 2001; Басханов М.К. Русские военные востоковеды до 1917 года: Биобиблиографический словарь. М., 2005; «Белые офицеры – красная власть»: именной указатель к фондам Исторического архива Омской области (конец 1919 – 1920-е гг.): Научно-справочное издание. Омск, 2017; Бойков В.А. Краткий биографический словарь офицеров, чиновников и служащих белой Северо-Западной армии (1918–1920 гг.). Таллин, 2009; Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь. М.; Жуковский, 2005; Великая Отечественная. Комдивы: Военный биографический словарь. М., 2011–2015. Т. 1–5; Великая Отечественная. Комкоры: Военный биографический словарь. М.; Жуковский, 2006. Т. 1–2; Верой и правдой служа Отечеству. Офицеры Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск. 1851—1920-е. Благовещенск, 2018; Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия: именные списки 1769–1920: Биобиблиографический справочник. М., 2004; Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны. М., 2003; Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг.: Справочные материалы. М., 2009; Ганин А.В., Семенов В.Г. Офицерский корпус Оренбургского казачьего войска 1891–1945: Биографический справочник. М., 2007; Гущин Ф.А., Жебровский С.С. Пленные генералы Российской императорской армии 1914–1917. М., 2010; Долгов Е.И., Сергеев С.В. Военные топографы Красной армии. М., 2005; Дубровин Д. Генералитет Уральского казачьего войска: Биографический справочник. М., 2016; Жалнина-Василькиоти И. «Родной земли комок сухой». Русский некрополь в Греции. М., 2012; Залесский К.А. Кто был кто в Первой мировой войне. М., 2003; Картагузов С.В. Офицерский состав частей Уральского казачьего войска 1914–1918: Биографический справочник. М., 2012; Книга учета лиц, состоявших на особом учете бывших белых офицеров в органах ГПУ Украины. Харьков, 2011–2012. Т. 1–4; Командный и начальствующий состав Красной армии в 1940–1941 гг. М.; СПб., 2005; Купцов И.В., Буяков А.М., Юшко В.Л. Белый генералитет на Востоке России в годы Гражданской войны: Биографический справочник. М., 2011; Люди Русской эскадры. М., 2015; Мартиролог русской военно-морской эмиграции по изданиям 1920–2000 гг. М.; Феодосия, 2001; Нешкин М.С., Шабанов В.М. Авиаторы – кавалеры ордена Св. Георгия и Георгиевского оружия периода Первой мировой войны 1914–1918 годов: Биографический справочник. М., 2006; Пугачев Б.Г. Офицеры и чиновники Астраханского казачьего войска 1914–1918 гг. Биографический справочник. Астрахань, 2017; Россия в Первой мировой войне. 1914–1918: Энциклопедия: В 3 т. М., 2014; Россия в 1917 году: Энциклопедия. М., 2017; Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России. М., 1997; Сергеев С.В., Долгов Е.И. Военные топографы русской армии. М., 2001; Убиты в Катыни: Книга памяти польских военнопленных – узников Козельского лагеря НКВД, расстрелянных по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года. М., 2015; Черушев Н.С., Черушев Ю.Н. Расстрелянная элита РККА: (командармы 1-го и 2-го рангов, комкоры, комдивы и им равные): 1937–1941: Биографический словарь. М., 2012; Они же. Расстрелянная элита РККА. 1937–1941: Комбриги и им равные. М., 2014; и др.

22

Жертвы политического террора в СССР: компакт-диск. 4-е изд. М., 2007. Позднее с дополнениями размещена в сети Интернет (base. memo.ru). Общий объем – свыше 3 млн записей.

23

См., напр.: Иконников-Галицкий А. Три цвета знамени: генералы и комиссары. 1914–1921. М., 2014.

24

Буравченков А.О. Офiцерський корпус росiйської армiї в роки Першої свiтової вiйни. Київ, 2011; Гребенкин И.Н. Русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. Рязань, 2010 (2-е изд.: Он же. Долг и выбор: русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. М., 2015); Кожевин В.Л. Российское офицерство и февральский революционный взрыв. Омск, 2011; Назаренко К.Б. Закат царского флота. Морские офицеры Первой мировой войны. М., 2018; Порошин А.А. Полководческое становление главнокомандующих армиями фронтов Первой мировой войны. Саратов, 2010 (2-е изд.: Он же. Проигравшие победители. Русские генералы. М., 2014); Селезнев Ф.А. Революция 1917 года и борьба элит вокруг вопроса о сепаратном мире с Германией (1914–1918 гг.). СПб., 2017; и др.

25

Журавлев В., Рынков В., Симонов Д. За пределами науки: по страницам имитационной историографии // Российская история. 2016. № 6. С. 206.

26

Абинякин Р.М. Бывшие офицеры в военных комиссариатах Орловской губернии в 1919–1923 гг. // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия «Гуманитарные и социальные науки». 2010. № 3–1 (37). С. 57–65; Он же. Особый учет бывших белых офицеров в Советской России и СССР в 1920-е гг. // Там же. С. 66–75; Он же. Нормативные документы военного ведомства о службе бывших белых офицеров в РККА в 1920–1923 гг. // Вестник Орловского государственного университета. Серия «Новые гуманитарные исследования». 2010. № 2 (10). С. 101–107; Он же. Бывшие офицеры – заключенные Орловского концентрационного лагеря. 1920–1922 гг. // Вопросы истории. 2010. № 11. С. 80–93; Он же. Завершение Гражданской войны и приказы РВСР об особом учете бывших белых офицеров в Советской России 1920–1922 гг. // Гражданская война в России и Орловско-Кромское сражение 1919 года. Орел, 2010. С. 122–127; Он же. Увольнения бывших офицеров из РККА в 1921 г.: причины и тенденции // 1921 год в судьбах России и мира: от Гражданской войны к послевоенному миру и новым международным отношениям: Сб. мат. международной научной конференции. Мурманск, 2011. С. 238–240; Он же. Увольнение бывших офицеров из РККА в 1921–1934 гг. // Вопросы истории. 2012. № 2. С. 91– 103; Он же. Изменение численности бывших офицеров среди начальствующего состава РККА в 1920-е годы // Военно-исторический журнал. 2012. № 5. С. 18–21; Он же. Настроения бывших офицеров на службе РККА в 1920—1930-е гг. // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия «Гуманитарные и социальные науки». 2013. № 4. С. 47–52; Он же. Белые генералы в Советской России: биографии забытые и неизвестные // Белая армия. Белое дело (Екатеринбург). 2013. № 21. С. 84–89; Он же. Бывшие белые офицеры в РККА в 1920-е годы // Российская история. 2013. № 4. С. 116–128; Он же. «За рюмкой водки мы коснулись ряда политических вопросов…»: Настроения бывших офицеров в Советской России и СССР в 1920—1930-е гг. // Родина. 2015. № 9. С. 110–114; Он же. «Временные правила об использовании бывших сухопутных офицеров из числа военнопленных и перебежчиков белых армий» как служебно-правовая основа их зачисления в РККА в 1920 г. // Современные аспекты гуманитарного знания. Воронеж, 2016. С. 3–8; Он же. Подготовка отмены особого учета бывших белых офицеров в 1925–1927 гг. // Studia internationalia: Мат. V Международной научной конференции «Западный регион России в международных отношениях X–XX вв.» (29 июня – 1 июля 2016 года). Брянск, 2016. С. 191–195; Он же. К вопросу о правовых основах социального положения бывших офицеров в Советской России и СССР в 1918—1930-е гг. // Studia internationalia: Мат. VI Международной научной конференции «Западный регион России в международных отношениях X–XX вв.» (9—11 ноября 2017 года). Брянск, 2017. С. 162–167; Он же. Освобождение бывших офицеров из советских концентрационных лагерей в 1920–1922 гг. // Вопросы истории. 2017. № 3. С. 139–147; и др.

27

Симонов А.А. Добровольческий период комплектования Красной армии и «офицерский вопрос» в Саратове // Новый век: история глазами молодых: Сб. науч. трудов. Саратов, 2003. Вып. 1. С. 321–336; Он же. Командные курсы Красной армии в Саратовском Поволжье // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Саратов, 2003. Вып. 5. С. 262–274; Он же. Военное образование в первые годы советской власти: По опыту краткосрочных военно-учебных заведений в Саратовской губернии (1918–1923) // Военно-исторический журнал. 2013. № 9. С. 19–23; Он же. Главком М.А. Муравьев и создание Восточного фронта (июнь – июль 1918 года) // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «История. Международные отношения». 2013. Т. 13. Вып. 1. С. 31–38; Он же. В.И. Чапаев в старой армии // От «германской» к Гражданской: становление корпуса народных вожаков русской Смуты: Сб. статей и материалов. М., 2014. С. 125–136; Он же. Комплектование военно-учебных заведений Поволжья и Урала красными курсантами во время Гражданской войны // Новый исторический вестник. 2017. № 2 (52). С. 72–83; и др.

28

Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России…

29

Назаренко К.Б. К вопросу о численности и судьбе офицерского корпуса русского флота в 1917–1921 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2. История. 2007. Вып. 4. С. 105–117.

30

Назаренко К.Б. Русские морские офицеры в 1917–1921 гг. // Российская история. 2017. № 6. С. 131.

31

Зданович А.А. Отечественная контрразведка (1914–1920). Организационное строительство. М., 2004; Он же. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК – ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М., 2008; Он же. Польский крест советской контрразведки. Польская линия в работе ВЧК – НКВД. 1918–1938. М., 2017; Кирмель Н.С. Белогвардейские спецслужбы в Гражданской войне…; Он же. Спецслужбы Белого движения. 1918–1922. Разведка. М., 2013; Он же. Спецслужбы Белого движения. 1918–1922. Контрразведка. М., 2013.

32

См. наш разбор одной из работ: Ганин А.В. В треугольнике Ленин – Троцкий – Сталин: Новые исследования о «деле» Полевого штаба // Русский сборник: Исследования по истории России. М., 2010. Т. 9. С. 336–378. Также см.: Котеленец Е.А. Битва за Ленина. Новейшие исследования и дискуссии. М., 2017. С. 214; Леонов С.В. Историография создания советской государственности (1917–1922 гг.) // Россия в годы Гражданской войны, 1917–1922 гг.: очерки истории и историографии. М.; СПб., 2018. С. 54.

33

Войтиков С.С. Троцкий и заговор в Красной Ставке. М., 2009 (2-е изд.: Он же. Армия и власть. Корнилов, Вацетис, Тухачевский. 1905–1937. М., 2016); Он же. Высшие кадры Красной армии. 1917–1921 гг. М., 2010; Он же. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. М., 2010 (2-е изд.: Он же. Советские спецслужбы и Красная армия. 1917–1921 гг. М., 2017); Он же. Узда для Троцкого. Красные вожди в годы Гражданской войны. М., 2016; и др.

34

См., напр.: Дмитриев Н.И., Рогова Е.М. Репрессии большевиков против чинов белых армий. 1919 – начало 1930-х годов. Результаты новых исследований // Труды II международных исторических чтений, посвященных памяти профессора, Генерального штаба генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина. Белград, 10–14 сентября 2011 года: Сб. статей и материалов. СПб., 2012. С. 226–251.

35

Афганские уроки. М., 2003; Белоголовый Б.Г. Один из нас. М., 2013. Кн. 1; Бадиков Р.А. Военно-управленческая деятельность Г.Х. Эйхе в период Гражданской войны на востоке России (1918–1921 гг.): дис. … к. и. н. Челябинск, 2017; Будаков В.В. Честь имею. Геополитик Снесарев: на полях войны и мира. Воронеж, 2011; Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева: Неизвестные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012; Он же. Българинът защитил Русия. Съдбата на Йордан Пехливанов. София, 2014; Генерал В.С. Михайлов (1875–1929): Документы к биографии. Очерки по истории военной промышленности. М., 2007; Глушков В.В. Николай Дмитриевич Артамонов – военный геодезист и картограф. М., 2007; Голдин В.И. Лихолетье. Судьба генерала М.В. Фастыковского: русский офицер, секретный агент, узник НКВД. Архангельск, 2006; Долг и судьба: первый командующий Северо-Кавказским военным округом генерал А.Е. Снесарев. Волгоград, 2006; Думби Ю.Ф. Военная и научная деятельность Александра Андреевича Свечина: дис. … к. и. н. М., 2002; Кантор Ю.З. Война и мир Михаила Тухачевского. М., 2005; Карпов Н.Д. Мятеж главкома Сорокина: правда и вымыслы. М., 2006; Кокошин А.А. Выдающийся отечественный военный теоретик и военачальник Александр Андреевич Свечин. О его жизни, идеях, трудах и наследии для настоящего и будущего. М., 2013; Морозов А.Я. Служил Отечеству. Генерал А.Е. Снесарев. Воронеж, 2005; Немитц И.С. Первый красный адмирал. СПб., 2017; Полторак С.Н. Военная и научная деятельность Александра Ивановича Верховского. СПб., 2014; Постижение военного искусства: идейное наследие А. Свечина. М., 2000; Сафронов Ю.И. Дневник Верховского. М., 2014; Соколов Ю.В. Красная звезда или крест? М., 1994; Шило Н.И., Глушко А.В. Маршал Тухачевский. Мозаика разбитого зеркала. М., 2014; и др.

36

Тинченко Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 годы. М., 2000.

37

Минаков С.Т. Советская военная элита 20-х годов (состав, эволюция, социокультурные особенности и политическая роль). Орел, 2000. В дальнейшем С.Т. Минаков опубликовал ряд книг, которые представляли собой переработанные редакции этой работы: Он же. Сталин и его маршал. М., 2004; Он же. Сталин и заговор генералов. М., 2005; Он же. Военная элита 20—30-х годов XX века. М., 2004; Он же. 1937. Заговор был! М., 2010; Он же. Лейб-гвардии капитан Тухачевский. Орел, 2012; Он же. Заговор «красных маршалов». Тухачевский против Сталина. М., 2016; и др.

38

На это обстоятельство обратил внимание А.А. Зданович: Зданович А.А. Органы государственной безопасности и Красная армия. С. 32.

39

Бабанков А.В. Руководство Штаба РККА 1921–1924 гг.: социокультурный анализ и политическая роль: дис. … к. и. н. Орел, 2006; Гуженков А.М. Штаб РККА 1924–1931 гг. Социокультурный состав руководства и политическая роль: дис. … к. и. н. Орел, 2006; Кабаков А.М. Русское белое зарубежье о политической роли Красной армии в Советской России в 1921–1924 гг. (источники формирования представлений и их эволюция): дис. … к. и. н. Орел, 2005; Павлова О.И. Белая армия и «красные командиры»: 1919–1924 гг. («Советская» политика генерал-майора А.А. фон Лампе): дис. … к. и. н. Орел, 2009; Поздняков А.А. Красная армия в представлении русского зарубежья, 1924–1939 гг.: дис. … к. и. н. Орел, 2006; Соколов В.В. Советские военные вожди в официальной пропаганде и общественном мнении Советской России – СССР. 1918–1925 гг.: дис. … к. и. н. Орел, 2010; и др.

40

Горохов В.В., Мильбах В.С., Саберов Ф.К., Чураков Д.Р. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Черноморский флот. СПб., 2017; Григорян А.М., Мильбах В.С., Чернавский А.Н. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Ленинградский военный округ. СПб., 2013; Лазарев С.Е. Советская военная элита 1930-х годов. М., 2016; Мильбах В.С. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007; Он же. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Тихоокеанский флот. СПб., 2013; Он же. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Амурская Краснознаменная военная флотилия. СПб., 2014; Он же. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Забайкальский военный округ и 57-й особый стрелковый корпус. СПб., 2014; Он же. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Сибирский военный округ. СПб., 2014; Мильбах В.С., Саберов Ф.К. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Краснознаменный Балтийский флот. СПб., 2016; Мильбах В.С., Сапожников А.Г., Чураков Д.Р. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Северный флот. СПб., 2014; Мильбах В.С., Фомичев С.О., Чураков Д.Р. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. Уральский военный округ. М., 2018; Печенкин А.А. Высший командный состав Красной армии в годы Второй мировой войны. М., 2002; Он же. Военная элита СССР в 1935–1939 гг.: Репрессии и обновление. М., 2003; Он же. Сталин и Военный совет. М., 2007; Он же. Гибель военной элиты 1937–1938 гг. М., 2011; Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998; и др.

41

Смирнов А.А. Боевая выучка Красной армии накануне репрессий 1937–1938 гг. (1935 – первая половина 1937 года). М., 2013. Т. 1–2. К сожалению, эта работа написана А.А. Смирновым с целью доказать тезис об отсутствии влияния репрессий 1930-х гг. на неудачи начального периода Великой Отечественной войны, что расходится с принципом научной объективности, предопределило заданность исследования и привело к игнорированию целого ряда источников, включая многочисленные свидетельства участников событий.

42

Черушев Н.С. Элита Красной армии на Голгофе. М., 2005; Он же. Из ГУЛАГа – в бой. М., 2006; Он же. 1937 год. Был ли заговор военных? М., 2007; Он же. Сын за отца не отвечает… Трагедия семей элиты Красной армии 1937–1956. М., 2010; Он же. Из эпохи Сталина: Четыре тайны тридцатых годов. М., 2016; Он же. Репрессированные командиры на службе в РККА. М., 2018.

43

Черушев Н.С., Черушев Ю.Н. Расстрелянная элита РККА: (командармы 1-го и 2-го рангов, комкоры, комдивы и им равные)…; Они же. Расстрелянная элита РККА. 1937–1941: Комбриги и им равные; «Дорогой наш товарищ Сталин!»… и другие товарищи: Обращения родственников репрессированных командиров Красной армии к руководителям страны / [сост. Н.С. Черушев]. М., 2001.

44

Черушев Н.С. Жизнь военной элиты. За фасадом благополучия. 1918–1953 гг. М., 2014; Он же. Вацетис – главком республики. М., 2015. Поверхностной и компилятивной является книга Н.С. Черушева о И.И. Вацетисе. Часть издания представляет собой многостраничный пересказ опубликованных фрагментов воспоминаний Вацетиса, причем автор книги не использовал ни сборник оперативных телеграмм Вацетиса 1918 г., ни документы его личного фонда в РГВА, ни материалы РГВИА и ГА РФ. Исключение составляет ссылка на аттестацию Вацетиса, дословно воспроизводящая фрагмент вступительной статьи В.М. Берзиньша к сборнику документов о Вацетисе (Главнокомандующий всеми вооруженными силами республики И.И. Вацетис. С. 15). Значительная часть ссылок на документы РГВА воспроизводит советские сборники документов «Директивы командования фронтов Красной армии» и «Директивы главного командования Красной армии», но вместо ссылок на указанные сборники приводятся ссылки на архив, как будто бы автор впервые вводит эти документы в научный оборот, что лишь запутывает читателя. Рассуждая о Вацетисе как о военном ученом и педагоге, Черушев даже не ознакомился с книгой своего героя «О военной доктрине будущего» (М., 1923) и цитирует отрывки из нее по хрестоматии 1965 г. Из постсоветской историографии автором использованы только книги В.Г. Краснова и В.О. Дайнеса, Ю.З. Кантор и публициста Л.М. Млечина, работу которого едва ли можно считать научной. Введенные в последнее десятилетие в научный оборот разнообразные архивные свидетельства, в том числе оставленные самим Вацетисом, в книге оказались проигнорированы.

45

См., напр.: Сергiйчук В. Своеї честi не вiддав нiкому // Всеволод Петрiв. Вiйсково-iсторичнi працi. Спомини. Київ, 2002. С. 3–4.

46

Колянчук О., Литвин М., Науменко К. Генералiтет Українських визвольних змагань. Львiв, 1995; Литвин М.Р., Науменко К.Е. Збройнi сили України першої половини XX ст. Генерали i адмiрали. Львiв; Харкiв, 2007; Тинченко Я. Армии Украины 1917–1920. М., 2002; Он же. Українське офiцерство: шляхи скорботи та забуття. 1917–1921 роки. Київ, 1995. Ч. 1: Бiографiчно-довiдкова; Он же. Офiцерський корпус Армiї Української Народної Республiки (1917–1921). Київ, 2007. Кн. 1; 2011. Кн. 2; KolanOczuk A. UkrainUscy generałowie w Polsce emigranci polityczni w latach 1920–1939: Słownik biograficzny. PrzemysUl, 2009.

47

Ковальчук М. Генерал Микола Капустянський. Київ, 2006; Сергiйчук В. Українськi державники: Всеволод Петрiв. Київ, 2008; Шандрiвський I.Г. Вiйськово-полiтична та наукова дiяльнiсть Миколи Капустянського: дис. … к. и. н. Львiв, 2003; Шатайло О.Л. Генерал Юрко Тютюнник. Львiв, 2000; Bakhtadze M. General Ilia Odishelidze. Tbilisi, 2017 (на груз. языке).

48

Kawalerowie Virtuti Militari 1792–1945. Koszalin, 1991. T. 2: 1914–1921. Cz. 1; Kosk H.P. Generalicja polska. Pruszkуw, 1998–2001; Kryska-Karski T., Żurakowski S. Generałowie Polski niepodległej. Warszawa, 1991; MierzwinOski Z. Generałowie II Rzeczypospolitej. Warszawa, 1990; Odziemkowski J. Leksykon wojny Polsko-Rosyjskiej 1919–1920. Warszawa, 2004; Stawecki P. Słownik biograficzny generałуw Wojska Polskiego 1918–1939. Warszawa, 1994; Stawecki P. Oficerowie dyplomowani wojska Drugiej Rzeczypospolitej. Wrocław; Warszawa; Krakуw, 1997; Wojtaszak A. Generalicja Wojska Polskiego 1921–1926. Szczecin, 2005.

49

Lipponen R. Itsenдisen Suomen Kenraalikunta 1918–1996: Biografiat. Porvoo; Helsinki; Juva, 1997.

50

Jēkabsons Ē., Љčerbinskis V. Latvijas armijas augstākie virsnieki 1918–1940: Biogrāfiska vārdnīca. Rīga, 1998; Lāčplēљa kara ordena kavalieri: Biogrāfiska vārdnīca. Rīga, 1995; Lietuvos kariuomenės karininkai 1918–1953. Vilnius, 2001–2015. T. 1—10; Хun M. Eesti Vabariigi kindralid ja admiralid. Tallinn, 2001; Pihlau J. Auraamat Eesti Vabariigi kaadriohvitseridele. Tallinn, 2007; Rosenthal R. Laidoner – vдejuht. Tallin, 2008.

51

Азербайджанская демократическая республика (1918–1920). Армия: Док. и мат. Баку, 1998; Армяне в Первой мировой войне (1914–1918 гг.). М., 2014; Гогитидзе М. Грузинский генералитет (1699–1921): Биографический справочник. Киев, 2001.

52

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба…; Он же. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»; Он же. Закат Николаевской военной академии…; Он же. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016 (2-е изд.: М., 2017); и др.

53

К примеру, генерал барон Г.К. Штакельберг в сражении при Вафангоу требовал от артиллеристов стрельбы с открытых позиций, что ничем не обусловливалось и вело к жестоким потерям (Гущин А.В. Русская армия 1904–1905 гг.: историко-антропологическое исследование влияния взаимоотношений военнослужащих на ход боевых действий. СПб., 2014. С. 53). Аналогичное отношение командного состава к военной технике и защите войск от огня противника являлось типичным вплоть до крушения старой России (см. примеры из дневника генерала В.И. Селивачева – Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева: Неизвестные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012. С. 90–91). В годы Первой мировой войны низкие потери в личном составе оценивались командованием скорее как недостаток соответствующих начальников и проявление их пассивности и нерешительности, чем способностей (HIA. A.P. Budberg collection. Box 1. Будберг А.П. Воспоминания о войне 1914–1917 гг. С. 82) или же приводили к выводу о слабости противника на этом участке (даже если на самом деле командир берег личный состав), а за высокие потери никакой ответственности не полагалось (Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева. С. 61, 91).

54

Марыняк А.В. «Демократизация» русского офицерского корпуса в ходе Первой мировой войны // От «германской» к Гражданской: становление корпуса народных вожаков русской Смуты: Сб. статей и материалов. М., 2014. С. 434.

55

Режепо П.А. Офицерский вопрос. СПб., 1909. С. 5.

56

Там же. С. 28.

57

ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 35. Л. 2.

58

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1268. Л. 686 об. Подробнее см.: Малинко В.И., Голосов В.П. Справочная книжка для офицеров. М., 1902. Ч. 1.

59

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 469. Л. 115.

60

Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011. С. 141.

61

Режепо П.А. Офицерский вопрос. С. 33.

62

Дневник А.Е. Снесарева. 1918 г. Л. 872 (Архив семьи Снесаревых).

63

Шапошников Б.М. Воспоминания: Военно-научные труды. М., 1982. С. 100.

64

Буравченков А.А. Роль демократического офицерства в революции. Киев, 1990. С. 8.

65

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 2001. С. 61.

66

Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М., 2005. С. 111–112.

67

Подробнее см.: Смирнов А.А. Боевая выучка Красной армии накануне репрессий 1937–1938 гг. (1935 – первая половина 1937 года). М., 2013. Т. 2. С. 339–389.

68

Гребенкин И.Н. Долг и выбор: русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. М., 2015. С. 109–110.

69

Марыняк А.В. «Демократизация» русского офицерского корпуса… С. 436–437.

70

Дмитриев Н.И., Рогова Е.М. Репрессии большевиков против чинов белых армий. 1919 – начало 1930-х годов. Результаты новых исследований // Труды II международных исторических чтений, посвященных памяти профессора, Генерального штаба генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина. Белград, 10–14 сентября 2011 года: Сб. статей и материалов. СПб., 2012. С. 246.

71

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 27.

72

Свечин А.А. Искусство вождения полка: [по опыту войны 1914–1918 гг.]. М., 2005. С. 94.

73

Там же. С. 86–87.

74

Цит. по: Буравченков А.А. Роль демократического офицерства в революции. С. 5.

75

Там же.

76

ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 35. Л. 21.

77

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. 1914–1920. М., 2016. С. 273.

78

См., напр.: Анфимов А.М. Российская деревня в годы Первой мировой войны (1914 – февраль 1917 г.). М., 1962; Вооруженные силы России в Первой мировой войне (1914–1917). М., 2014. Т. 2. С. 532–545; Петров Ю.А. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны // Забытая война и преданные герои. М., 2011. С. 52–64; Поликарпов В.В. Русская военно-промышленная политика. 1914–1917. Государственные задачи и частные интересы. М., 2015. С. 364–366; Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014; Сидоров А.Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1973, и др.

79

Подробнее см.: Колоницкий Б.И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

80

ГА РФ. Ф. Р-5827. Оп. 1. Д. 15. Л. 3.

81

Там же. Л. 4.

82

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 759. Л. 18–18 об.; Ганин А.В. Главком Западного фронта Алексей Эверт: Мы предатели своего государя! // Родина. 2017. № 2. С. 49–53.

83

Первоначально С.В. Волков оценивал численность офицерства к осени 1917 г. в 276 тысяч человек (Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 10). Позднее он провел пересчет численности офицерского корпуса периода Первой мировой войны, определив количество офицеров, остававшихся в живых к октябрю 1917 г., в 320 тысяч человек (Волков С.В. Первая мировая война и русский офицерский корпус // Вестник Православного Свято-Тихоновского богословского института. 2011. Вып. 1 (38). С. 115). К цифре в 307 тысяч офицеров на осень 1917 г. по итогам многолетних исследований пришел А.А. Буравченков (Буравченков А.О. Офiцерський корпус росiйської армiї в роки Першої свiтової вiйни. Київ, 2011. С. 72). Впрочем, расчеты С.В. Волкова как завышенные оспаривает К.Б. Назаренко (Назаренко К.Б. Закат царского флота. Морские офицеры Первой мировой войны. М., 2018. С. 130–132).

84

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты… С. 27–28, 52.

85

Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011. С. 61.

86

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг. Орел, 2005. С. 78; Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 52–53; Симонов А.А. Гарнизонные формирования Казанского военного округа на защите власти Советов // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «История. Международные отношения». 2014. Т. 14. Вып. 2. С. 111.

87

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты… С. 37. А.Г. Кавтарадзе не были учтены офицеры создававшихся национальных армий, в частности украинской.

88

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 50. Л. 16; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 667. Л. 2.

89

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7.

90

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 58. Л. 67.

91

Книга учета лиц, состоявших на особом учете бывших белых офицеров в органах ГПУ Украины. Харьков, 2011. Т. 1. С. 11; «Белые офицеры – красная власть»: именной указатель к фондам Исторического архива Омской области (конец 1919 – 1920-е гг.): Научно-справочное издание. Омск, 2017. С. 9.

92

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 58. Л. 107. По данным А.Г. Кавтарадзе, краскомов к декабрю 1920 г. было 39 914 человек (Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты… С. 176).

93

Абинякин Р.М. Увольнения бывших офицеров из РККА в 1921 г.: причины и тенденции // 1921 год в судьбах России и мира: от Гражданской войны к послевоенному миру и новым международным отношениям: Сб. мат. международной научной конференции. Мурманск, 2011. С. 239.

94

Там же. С. 240.

95

Ганин А.В. Выпускники Николаевской военной академии в годы Гражданской войны в России 1917–1922 гг.: статистический обзор // Историческая информатика (Барнаул). 2016. № 1–2. С. 54.

96

Нешкин М.С., Шабанов В.М. Авиаторы – кавалеры ордена Св. Георгия и Георгиевского оружия периода Первой мировой войны 1914–1918 годов: Биографический справочник. М., 2006. С. 12–15.

97

Егоров Н., Жебровский С. «Ни пяди земли, даже для погребения, не имею…»: Судьбы георгиевских кавалеров Первой мировой // Родина. 2014. № 8. С. 76–79.

98

Назаренко К.Б. К вопросу о численности и судьбе офицерского корпуса русского флота в 1917–1921 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2. История. 2007. Вып. 4. С. 109, 116.

99

Там же. С. 116.

100

Кузнецов Н.А. Офицеры российского флота – участники белой борьбы на Восточном фронте (лето 1918 г. – зима 1920 г.) // История белой Сибири: Мат-лы 5-й Межд. науч. конф. Кемерово, 4–5 февраля 2003 г. Кемерово, 2003. С. 195.

101

Там же. С. 196.

102

Подсчитано по: Верзунов В. Офицеры флота и чины морского ведомства, служившие в Отдельном Северном корпусе – Северо-Западной Добровольческой армии или пребывавшие в пределах Эстляндии после октябрьского переворота и Гражданской войны в России. М.; Таллин, 2006. С. 108–113.

103

Кузнецов Н.А. Русский флот на чужбине. М., 2009. С. 169.

104

Там же. С. 113.

105

Шрамченко С. Закон про державну українську фльоту та його виконавцi // За державнiсть (Львов). 1935. № 5. С. 128.

106

Павленко А.П. Офицеры Черноморского флота России в революции 1917 г. и начале Гражданской войны (март 1917 г. – апрель 1918 г.): дис. … к. и. н. Екатеринбург, 2015. С. 41, 288.

107

Кузнецов Н.А. Русский флот на чужбине. С. 218.

108

Емелин А.Ю., Емелина М.А. Выпуск Морского корпуса 1911 г.: Штрихи к коллективной биографии // Кортик. Флот. История. Люди. 2009. Вып. 9. С. 22–27.

109

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты… С. 222.

110

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 317.

111

Там же. С. 398.

112

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты… С. 177.

113

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 292–293, 317, 398.

114

РГВА. Ф. 40308. Оп. 1. Д. 72. Л. 1 об.

115

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 87. Л. 11 об. – 12; Ф. 39736. Оп. 1. Д. 58. Л. 3.

116

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала: Офицерский корпус вооруженных формирований А.В. Колчака в период Гражданской войны. Иркутск, 2005. С. 47, 118.

117

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России (1918–1920 гг.). СПб., 1999. С. 405, 424.

118

ГА РФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 3. Л. 77.

119

ГА РФ. Ф. Р-5867. Оп. 1. Д. 32. Л. 71.

120

По оценке С.В. Волкова, всего офицеров – участников антибольшевистского движения на Севере могло быть в пределах 3500–4000 (Волков С.В. Северный край в судьбах русского офицерства //Вестник Университета Дмитрия Пожарского. 2016. № 1 (3). С. 30). На наш взгляд, эта оценка представляется завышенной.

121

Тинченко Я.Ю. Офiцерський корпус Армiї Украiнської Народної Республiки (1917–1921). Київ, 2011. Кн. 2. С. 61.

122

CAW. I.303.9.3. Л. 6.

123

Подсчитано по: Preliminдr tjдnstestдllningslista цfver aktiva officerare och reservofficerare i aktiv tjдnst vid armen. Helsinki, 1919.

124

Рудиченко А.И., Тинченко Я.Ю. Награды и знаки национальных армий и правительств. Украина. Белоруссия. Литва. Киев, 2011. С. 387.

125

Jēkabsons Ē., Љčerbinskis V. Latvijas armijas augstākie virsnieki 1918–1940: Biogrāfiska vardnica. Riga, 1998. S. 522.

126

В первые месяцы советской власти в Армении были арестованы 1400 офицеров (Мартиросян Г.А. Офицеры Республики Армения в концлагере города Рязани. Рязань, 2002. С. 15).

127

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг. Орел, 2005. С. 89.

128

HIA. Vrangel collection. Box 30. Folder 30.

129

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 34. Л. 229.

130

Лукомский А.С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 2. С. 235.

131

HIA. P.A. Koussonsky collection. Box 2.

132

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов: Док. и мат. М., 1998. Т. 1: Так начиналось изгнанье. 1920–1922 гг. Кн. 2: На чужбине. С. 171–172.

133

Наш подсчет по: HIA. P.A. Koussonsky collection. Box 5.

134

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов: Док. и мат. М., 2010. Т. 5: Раскол. 1924–1925 гг. С. 495.

135

BAR. A.P. Arkhangel’skii papers. Box 2.

136

Рогова Е.М. Некоторые аспекты политики Советской власти в отношении военных специалистов и «бывших» белых во второй половине 1920-х – начале 1930-х гг. // Белая армия. Белое дело (Екатеринбург). 2011. № 19. С. 122. К сожалению, источник подобных сведений в статье не указан и неясно, за счет чего через три с половиной года этот контингент сократился на 25 тысяч человек.

137

Зданович А.А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК – ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М., 2008. С. 556.

138

Реформа в Красной армии: Док. и мат. 1923–1928 гг. М., 2006. Кн. 2. С. 6.

139

Цит. по: Верховский А.И. На трудном перевале. М., 1959. С. 420.

140

Цит. по: Голдин В.И. Лихолетье. Судьба генерала М.В. Фастыковского: русский офицер, секретный агент, узник НКВД. Архангельск, 2006. С. 174–175. Сверено с оригиналом: Архив Регионального управления ФСБ РФ по Архангельской области. Д. П-14080. Фастыковский М.В. Л. 16 об. – 17 об.

141

Снесарев А.Е. Москва – Царицын. Из дневника 1918 года (май) // Московский журнал. 1996. № 2. С. 54.

142

Там же // Московский журнал. 1996. № 3. С. 44.

143

Архив семьи Снесаревых (Москва).

144

Снесарев А.Е. Москва – Царицын. Из дневника 1918 года (май) // Московский журнал. 1996. № 3. С. 44.

145

Махров П.С. В белой армии генерала Деникина. Записки начальника штаба Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. СПб., 1994. С. 88–89.

146

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 235. Л. 66 об.

147

Городецкий Е.Н. О записках Н.М. Потапова // Военно-исторический журнал. 1968. № 1. С. 59.

148

Кедров М.С. За Советский север. Личные воспоминания и материалы о первых этапах Гражданской войны 1918 г. Л., 1927. С. 86.

149

Барсуков Е.З. В те дни. Воспоминания // Литературный Смоленск. Альманах. Смоленск, 1957. Кн. 16. С. 276.

150

BAR. P.S. Makhrov Papers. Box 4. Махров П.С. Развал русского фронта в 1917 и немецкая оккупация Украины в 1918 г. Записки командира 13[-го] Сибирского стрелкового полка и начальника штаба Юго-Западного фронта. С. 532.

151

РГВА. Ф. 102. Оп. 1. Д. 56. Л. 93.

152

ГАСБУ. Ф. 6. Д. 67093-ФП. Т. 65. Ч. 1. Л. 40.

153

Петров П.П. От Волги до Тихого океана в рядах белых (1918–1922 гг.). Рига, 1930. С. 245.

154

Свечин М.А. Записки старого генерала о былом. Ницца, 1964. С. 172.

155

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 2001. С. 297.

156

ГАСБУ. Ф. 6. Д. 67093-ФП. Т. 73 (95). Л. 11.

157

ГАСБУ. Ф. 6. Д. 67093-ФП. Т. 172 (231). Л. 14.

158

Лукомский А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 174; Нокс А. Вместе с русской армией: Дневник военного атташе 1914–1917. М., 2014. С. 34; Knox A. With the Russian Army 1914–1917. L., 1921. P. 42.

159

Любопытный анализ мировоззрения офицеров разных типов армий см.: Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011. С. 18–46.

160

Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М., 1987. С. 79.

161

Снесарев А.Е. «Вся Россия – больна». Из дневника 1918–1919 годов // Московский журнал. 1996. № 8. С. 38.

162

Станкевич В.Б. Воспоминания. С. 181.

163

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам: Воспоминания. М., 1957. С. 226.

164

Снесарев А.Е. Москва – Царицын. Из дневника 1918 года (май) // Московский журнал. 1996. № 3. С. 43.

165

ГА РФ. Ф. Р-6605. Оп. 1. Д. 7. Л. 20 об.

166

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 4613. Л. 8 об.

167

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1338. Л. 106–106 об. Впрочем, другой фигурант этого дела, генштабист А.Н. Алексеев, в годы Гражданской войны оказался в белом лагере.

168

Трамбицкий Ю.А. Генерал-лейтенант А.И. Деникин // Белое движение: исторические портреты. М., 2011. С. 143–144.

169

Клементьев В.Ф. В большевицкой Москве (1918–1920). М., 1998. С. 161.

170

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. С. 244–245; Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 68.

171

ГАСБУ. Ф. 6. Д. 67093-ФП. Т. 66. Л. 10.

172

Фрайман А.Л. Революционная защита Петрограда в феврале– марте 1918 г. М.; Л., 1964. С. 151.

173

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 754. Л. 7–8.

174

См., напр.: Клементьев В.Ф. В большевицкой Москве. С. 5—11.

175

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 754. Л. 105–106.

176

Черныш А.В. На фронтах Великой войны: воспоминания, 1914–1918. М., 2014. С. 189–190.

177

Чуйкина С. Дворянская память: «бывшие» в советском городе (Ленинград, 1920—30-е годы). СПб., 2006. С. 19.

178

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 383. Л. 35, 45.

179

Там же. Л. 54 об.

180

BAR. Memoirs of V.N. Kasatkin. Folder 1.

181

Энгельгардт Б.А. Революция и контрреволюция // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Рига, 2004. Т. 8. С. 167.

182

Там же. С. 212.

183

Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920. М., 2003. С. 118.

184

Савич Н.В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 285.

185

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля // Казачий исход. М., 2003. С. 85.

186

Там же. С. 86.

187

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 163. Л. 49.

188

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 235. Л. 63.

189

АВИМАИВиВС. Ф. 13р. Оп. 1. Д. 2. Л. 258.

190

РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1520. Л. 85.

191

Там же. Л. 133–134.

192

РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 466. Л. 97 об.

193

Там же. Л. 97–97 об.

194

Там же. Л. 98 об. Публикацию документа см.: Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»: Статьи и документы. М., 2013. С. 529–544.

195

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 406. Л. 78.

196

Подробнее см.: Стариков С.В. Павел Дыбенко: забытая страница биографии // Марийский археографический вестник (Йошкар-Ола). 1997. № 7. С. 79–88 (также напечатано в журнале «Вопросы истории» (1998. № 4) под названием «П. Дыбенко в Самаре. Весна 1918 года»); Елизаров М., Елизарова О. «Дело Дыбенко» // Морской сборник. 2008. № 9. С. 77–79.

197

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 406. Л. 167–167 об.

198

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1970. Т. 50. С. 157.

199

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 122. Л. 62 об.

200

Там же. Л. 63, 65.

201

РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1520. Л. 81.

202

«Восстание чехословаков, расстраивающее транспорт и продовольствие и вселяющее ложные надежды в сердца внешних и внутренних врагов Советской республики, должно быть раздавлено в кратчайший срок. Между тем в среде военных специалистов, бывших офицеров, состоящих на службе в Советской республике, наряду с честным выполнением воинского долга, наблюдалось несколько случаев уклонения от выполнения приказаний, вызывавшихся задачами борьбы с чехословацким мятежом. Уклоняющиеся пытаются ссылаться на то, что они не призваны вести “Гражданскую” войну. Чехословаки, в большинстве своем, наши военнопленные. Находясь на территории Российской республики, они получали жалованье от одного из иностранных правительств. Путем обмана они сохранили, а затем, путем мятежа, они захватили оружие, которого не должно было быть в их руках. Они стремятся овладеть Сибирской железной дорогой – важнейшей продовольственной артерией страны. Они пытаются соединиться с Владивостоком, откуда нам угрожает десант чужестранных империалистов. Чехословацкие мятежники являются, таким образом, орудием чужестранной оккупации и порабощения Российской республики. При этих условиях прятаться за фразу о “Гражданской войне” могут только изменники и пособники иностранных захватчиков. Объявляю: Советская власть не потерпит никаких уклонений и рассуждений со стороны военнослужащих перед лицом врага. Все негодные и гнилые элементы, которые без возмущения и негодования относятся к мятежу военнопленных чужеземных наемников против свободы и независимости рабочей и крестьянской России, будут низвергнуты, виновные в противодействии будут раздавлены. Настоящее предупреждение является первым и последним» (Известия ВЦИК. 1918. 15.06. № 121 (385). С. 3).

203

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7.

204

Подробнее см.: Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг. М., 2009. С. 45–46, 50–52.

205

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 74.

206

РГВА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 38. Л. 28.

207

РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 57. Л. 276 об.

208

Авенариус Н.А. Кремнистый путь. М., 2012. С. 79.

209

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 3. Л. 19.

210

Реввоенсовет Республики: Протоколы, 1918–1919: Сб. док. М., 1997. С. 114–115.

211

ГАСБУ. Ф. 6. Д. 67093-ФП. Т. 66. Л. 10.

212

Сталин. Труды. М., 2017. Т. 10. С. 128–129.

213

Там же. С. 126–127.

214

Там же. С. 127.

215

РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 2. Л. 105.

216

РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 17.

217

РГВА. Ф. 37618. Оп. 1. Д. 42. Л. 5–5 об.

218

РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 105. Л. 1–2.

219

Подробнее см.: Ганин А.В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016. С. 220.

220

Шкуро А.Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М., 2004. С. 234.

221

Федюкин С.А. Об использовании военных специалистов в Красной армии // Военно-исторический журнал. 1962. № 6. С. 42.

222

РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 17.

223

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 85.

224

Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция (на военной работе). М., 1923. Т. 1: Тысяча девятьсот восемнадцатый год. С. 151.

225

Всебюркомвоен – Всероссийское бюро военных комиссаров. Образовано 8 апреля 1918 г. в целях координации деятельности военных комиссаров. С 14 октября 1918 г. в подчинении РВСР. Упразднено по решению VIII съезда РКП(б) на пленарном заседании ЦК РКП(б) нового состава 25 марта 1919 г. Функции Всебюркомвоена в дальнейшем выполнял Политотдел РВСР, а с мая 1919 г. – Политуправление РВСР.

226

РГВА. Ф. 104. Оп. 5. Д. 354. Л. 155 об. – 156.

227

Цит. по: Критский М. Красная армия на Южном фронте в 1918–1920 гг. (по документам и секретным приказам, захваченным в боях 1-ым корпусом Добровольческой армии) // Архив русской революции. Берлин, 1926. Т. 18. С. 270.

228

Подробнее см.: Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 375–394.

229

Троцкий ошибочно датировал декрет о взятии заложников, изданный в 1918 г. Можно предположить, что эта ошибка памяти обусловлена тем, что в 1918 г. распоряжение Троцкого еще не нашло практического применения.

230

Троцкий Л.Д. Их мораль и наша // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1938. Август – сентябрь. № 68–69. С. 14.

231

Соколов Б.Ф. Падение Северной области // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. 9. С. 50.

232

РГВА. Ф. 37618. Оп. 1. Д. 84. Л. 36.

233

РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 71. Л. 71.

234

РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 42. Л. 79.

235

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 198, 208, 210.

236

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1970. Т. 51. С. 48–49.

237

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1974. Т. 40. С. 199, 218.

238

Молчанов В.М. Последний белый генерал: Устные воспоминания, статьи, письма, документы. М., 2009. С. 124.

239

РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 6. Л. 236.

240

Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция (на военной работе). Т. 1. С. 152.

241

Приказ РВСР по личному составу армии. 1921. 04.07. № 207.

242

Интересна характеристика Николаева, данная одним из белых офицеров: «Этот человек был… крайне отрицательной личностью; поступивши добровольцем в Красную армию, он всячески добивался порядка в своих частях и был крайне жесток со своими подчиненными» (Гершельман А.С. В рядах добровольческой Северо-Западной армии. Вооруженная борьба с III-им Интернационалом. 1919 год. М., 1997. Т. 1. С. 26). По одной из версий, незадолго до казни Николаев заявил допрашивавшим его офицерам: «Вы все – преступники, вы идете на Русь с самозваными генералами, а мы, как военные, подчинены правительству; законно или незаконно оно – не наше солдатское дело» (Маргулиес М.С. Год интервенции. Берлин, 1923. Кн. 2: Апрель – сентябрь 1919 г. С. 171).

243

Оськин Д.П. Записки военкома. М., 1931. С. 118–119.

244

Там же. С. 119.

245

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 48. Л. 36 об.

246

РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 57. Л. 180–180 об.

247

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 997. Л. 73.

248

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7 об.

249

Коротков И.А. История советской военной мысли: Краткий очерк. 1917 – июнь 1941. М., 1980. С. 30.

250

См., напр.: Акулов М.Р., Петров В.П. 16 ноября 1920. М., 1989. С. 141, 146.

251

Достовалов Е.И. О белых и белом терроре // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 1995. Т. 6. С. 660.

252

Грондейс Л. Война в России и Сибири. М., 2018. С. 272.

253

Гусев С.И. Гражданская война и Красная армия. С. 38.

254

См., напр.: Абинякин Р.М. Бывшие офицеры в военных комиссариатах Орловской губернии в 1919–1923 гг. // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия «Гуманитарные и социальные науки». 2010. № 3–1 (37). С. 57–65.

255

Военное дело. 1919. 07.04. № 11–12 (40–41). Стб. 436.

256

Военное дело. 1919. 01.09. № 25 (54). Стб. 806–811.

257

Филипп Миронов: Тихий Дон в 1917–1921 гг. М., 1997. С. 22.

258

Цит. по: Плутник А. Как Фейхтвангер грозил Гитлеру кулаком Сталина // Факел. 1990: Историко-революционный альманах. М., 1990. С. 287.

259

Литтауэр В. Русские гусары: Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920. М., 2006. С. 241–242.

260

Подробнее см.: Ганин А.В. Анатолий Носович: «Я мог сдать Царицын белым…»: Противостояние белых подпольщиков и И.В. Сталина в штабе Северо-Кавказского военного округа // Родина. 2017. № 7. С. 118–121; Он же. Бывший генерал А.Л. Носович и белое подполье в Красной армии в 1918 г. // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2017. № 2 (9). С. 6—34; Он же. Арест и освобождение сотрудников штаба Северо-Кавказского военного округа в августе 1918 г. // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2017. № 3 (10). С. 32–51; Он же. И.В. Сталин в мемуарах белого агента в Красной армии генерала А.Л. Носовича // «Гороховая, 2». СПб., 2017. (Политическая история России: Прошлое и современность. Исторические чтения; вып. 15). С. 190–199; Он же. Воспоминания генерала А.Л. Носовича о работе белого подполья в 1918 году // Исторические чтения на Лубянке. Отечественные органы безопасности: история и современность. М., 2017. С. 89–98; Он же. Воспоминания белого агента в Красной армии генерала А.Л. Носовича: характеристика и проблема верификации источника // Отечественные архивы. 2018. № 1. С. 67–77.

261

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 129. Л. 291–291 об.; Орехов В. Кончина генерала Архангельского // Часовой (Брюссель). 1959. Декабрь. № 404. С. 4.

262

Подробнее см.: Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты». С. 644–694; Он же. «Уходили мы из Крыма среди дыма и огня…»: Неизвестные факты из жизни белого генерала Николая Стогова – коменданта Севастополя, последним покинувшего город 95 лет назад // Родина. 2015. № 11. С. 36–39.

263

Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича: Биографии чинов Северо-Западной армии. М., 2002. С. 412–416.

264

Подробнее см.: Донесения белых агентов в Красной армии. 1919 г. / Публ. А.В. Ганина // Вопросы истории. 2012. № 6. С. 3—20.

265

Справа «Всесоюзної вiйськово-офiцерьскої контрреволюцiйної органiзацiї (справа “Весна”, 1930–1931 рр.) за документами Державного архiву Служби безпеки України» // З архiвiв ВУЧК-ГПУНКВД-КГБ (Київ). 2002. № 1 (18). С. 35.

266

Красная книга ВЧК. М., 1989. Т. 2. С. 276–280.

267

HIA. Vrangel collection. Box 39. Folder 1.

268

Архив ВЧК: Сб. док. М., 2007. С. 129.

269

Цит. по: Тинченко Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 годы. М., 2000. С. 357.

270

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Кн. 2. С. 548.

271

Троцкий Л. Военные специалисты и Красная армия // Военное дело. 1919. 21.01. № 2 (31). С. 67.

272

В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922 гг. М., 1999. С. 317.

273

BDIC. F. Nossovitch. F Δ rйs 843 (1) (7) (3). Box 1. Носович А.Л. Шесть месяцев среди врагов России. Ч. 3. Гл. 3. С. 112.

274

Начальником штаба армии.

275

Штаба армии.

276

РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 431. Л. 4–4 об.

277

Там же. Л. 66 об.

278

Там же. Л. 77.

279

РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 148. Л. 6 об.

280

Подробнее см.: Ганин А.В. Незаменимый коррупционер. Страницы биографии главного военного железнодорожника Советской России // Родина. 2012. № 3. С. 110–116.

281

ГА РФ. Ф. Р-1005. Оп. 1а. Д. 114. Л. 10. Подробнее см.: Ганин А.В. Хлопоты наркомвоенмора Л.Д. Троцкого об освобождении бывших генералов М.М. Загю и С.М. Языкова. 1919 г. // Вестник архивиста. 2012. № 4. С. 217–230; 2013. № 1. С. 247–258.

282

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам: Воспоминания. М., 1957. С. 340.

283

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 1047. Л. 67.

284

Там же. Л. 69.

285

Правда. 1920. № 116. 30.05. С. 1.

286

ГА РФ. Ф. Р-5972. Оп. 3. Д. 170. Л. 3.

287

Правда. 1920. № 118. 03.06. С. 1.

288

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 381а. Л. 18.

289

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М., 2001. С. 407–408.

290

Рыхлинский В.А. Плен и побег // Военная быль (Париж). 1964. № 68. С. 39.

291

Зильбер Л.А. Записки военного врача // Прометей. Историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей» (Москва). 1968. Т. 5. С. 308.

292

Там же.

293

Там же.

294

РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 33. Л. 45 об.

295

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 567.

296

РГВА. Ф. 7. Оп. 5. Д. 180. Л. 330, 338–339.

297

РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 69. Л. 34 об.

298

Рыхлинский В.А. Плен и побег. С. 40.

299

РГВА. Ф. 24696. Оп. 1. Д. 172. Л. 13.

300

Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь. М., 2006. Т. 1. С. 298.

301

РГВА. Ф. 24696. Оп. 1. Д. 186. Л. 29 об.

302

РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 33. Л. 46.

303

Отчет Народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. М., 1925. С. 91 (РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 167).

304

Эти данные не соответствуют действительности. В «Списке лиц с высшим общим военным образованием» к 1 августа 1922 г. приведены поименные данные на числившихся в РККА 559 выпускников военных академий, а также 23 переведенных в Генштаб или причисленных к нему, в том числе без обучения в академии (см.: Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба… С. 84).

305

Отчет Народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 92 (РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 167).

306

Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция (на военной работе). М., 1924. Т. 3. Тысяча девятьсот двадцать первый – третий годы, кн. 1. С. 276.

307

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, подчеркнуто К.Е. Ворошиловым.

308

Подчеркнуто автором записки.

309

Подчеркнуто автором записки.

310

Подчеркнуто автором записки.

311

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 104. Л. 69 об. – 70 об.

312

Красная армия в 1920-е годы. М., 2007 (Вестник Архива Президента Российской Федерации). С. 86–87.

313

Там же. С. 93.

314

Там же.

315

Там же. С. 107.

316

Там же. С. 106.

317

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 92. Л. 21 об.

318

Там же. Л. 19–19 об.; Рогова Е.М. Некоторые аспекты политики Советской власти в отношении военных специалистов и «бывших» белых во второй половине 1920-х – начале 1930-х гг. // Белая армия. Белое дело (Екатеринбург). 2011. № 19. С. 123.

319

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 92. Л. 21 об.

320

Советская армия: годы реформ и испытаний: [в 2 т.]. М., 2018. (Вестник Архива Президента Российской Федерации). Т. 1. С. 27.

321

Там же. С. 28.

322

Александров К.М. Драма военспецов // Родина. 2011. № 2. С. 38.

323

Имеются и другие данные. Так, по материалам секретного издания Главного управления РККА, к 1 января 1930 г. бывшие офицеры составляли 10,6 % начальствующего состава (в том числе 14,1 % командного состава и 9 % административного состава). Самый высокий процент был в высшем комсоставе – 65,9, в старшем – 41,6, в среднем – 4,4. Из этих материалов ясно и то, где концентрировались военспецы: в высшем комсоставе сухопутных частей «бывшие» составляли 74,1 %, в старшем – 45,1 %, в комсоставе центрального аппарата их было 52,2 %, в комсоставе окружного аппарата – 51,5 %, в военно-учебных заведениях – 31,6 %, в прочих учреждениях и заведениях – 23,4 % (Характеристика личного состава РККА. М., 1931. Кн. 2: Кадровый начальствующий состав РККА. С. 30–31, 42; РГВА. Ф. 37837. Оп. 1. Д. 11. Л. 13 об., 14, 19 об.).

324

Там же. С. 32 (Л. 14 об.).

325

Книга учета лиц, состоявших на особом учете бывших белых офицеров в органах ГПУ Украины. Харьков, 2011. Т. 1.

326

Абинякин Р.М. «За рюмкой водки мы коснулись ряда политических вопросов…»: Настроения бывших офицеров в Советской России и СССР в 1920—1930-е гг. // Родина. 2015. № 9. С. 111.

327

Айрапетов О.Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907–1917. М., 2003. С. 201–203.

328

«Оттянуть гражданскую войну не удастся». К истории формирования Добровольческой армии / Публ. Л. Павликовой // Источник. 1999. № 3. С. 18; Лукомский А.С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1. С. 280.

329

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 605. Л. 14.

330

Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками: Воспоминания. Париж, 1931. С. 159.

331

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 11.

332

Там же. Л. 41.

333

Цветков В.Ж. Белые армии Юга России. 1917–1920 гг.: (Комплектование, социальный состав Добровольческой армии, Вооруженных Сил Юга России, Русской армии). М., 2000. Кн. 1. С. 15.

334

ДРЗ. Ф. 1. Е-166. Л. 76; Первые начавшие: К столетию Первого Кубанского («Ледяного») похода. М., 2018. С. 109.

335

Столыпин А.А. Дневники 1919–1920 годов. Романовский И.П. Письма 1917–1920 годов. М.; Брюссель, 2011. С. 226.

336

РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 61. Л. 3.

337

Там же. Л. 97 об.

338

Карпенко С.В. Белые генералы и красная смута. М., 2009. С. 53.

339

ДРЗ. Ф. 1. Е-166. Л. 92; Первые начавшие: К столетию Первого Кубанского («Ледяного») похода. М., 2018. С. 126.

340

Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Б. м., 1937. Кн. 5. С. 77.

341

ДРЗ. Ф. 1. Е-166. Л. 126.

342

Там же. Л. 114.

343

Грондейс Л. Война в России и Сибири. М., 2018. С. 159–160.

344

ГА РФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 29.

345

РГВА. Ф. 39751. Оп. 1. Д. 3. Л. 9.

346

ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 210. Л. 7 об.

347

Там же. Л. 7 об.—8.

348

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. Кн. 3. С. 117.

349

ГА РФ. Ф. Р-6559. Оп. 1. Д. 5. Л. 14.

350

BAR. E.E. Messner collection. Box 3. Месснер Е.Э. Мои воспоминания. Ч. 4. Л. 223; Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 546.

351

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 222. Л. 3.

352

ГА РФ. Ф. Р-6559. Оп. 1. Д. 6. Л. 74.

353

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 29. Л. 303; HIA. P.A. Koussonsky collection. Box 2.

354

ГА РФ. Ф. Р-6051. Оп. 1. Д. 3. Л. 16 об.

355

Махров П.С. В белой армии генерала Деникина: Записки начальника штаба Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. СПб., 1994. С. 53.

356

РГВА. Ф. 39751. Оп. 1. Д. 3. Л. 9.

357

В документе несогласованно – стремившегося.

358

ГА РФ. Ф. Р-6051. Оп. 1. Д. 3. Л. 15 об. – 17 об.

359

ГА РФ. Ф. Р-7332. Оп. 1. Д. 3. Л. 103.

360

Там же. Л. 103 об.

361

Скрылов А.И. Кто совершал Первый Кубанский ген. Л.Г. Корнилова поход // Первопоходник (Лос-Анджелес). 1917. Декабрь. № 10. С. 32. Также см.: Волков С.В. Первые добровольцы на Юге России. М., 2001. С. 9.

362

Подсчитано по поименным спискам в кн.: Дроздовский и дроздовцы. М., 2006. С. 390–459.

363

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. Кн. 2. С. 326.

364

Гагкуев Р.Г. Источники комплектования и социальный состав Марковских полков // Марков и марковцы. М., 2001. С. 436.

365

Критский М.А. Корниловский Ударный полк. Париж, 1936. С. 227; Левитов М.Н. Материалы для истории Корниловского Ударного полка. Париж, 1974. С. 563.

366

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг. Орел, 2005. С. 97–98.

367

Гагкуев Р.Г. Источники комплектования и социальный состав… С. 447.

368

Штейфон Б.А. Кризис добровольчества. Белград, 1928. С. 62.

369

Левитов М.Н. Материалы для истории… С. 305.

370

Андоленко С. Преображенцы в Великую и Гражданскую войны. 1914–1920 годы. СПб., 2010. С. 328.

371

Там же. С. 335.

372

Там же. С. 341.

373

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии… С. 171. Интересны статистические данные по потерям гвардии в Первую мировую и Гражданскую войны. Так, в лейб-гвардии Измайловском полку в Первую мировую войну погибли или умерли от ран 29 офицеров, а в Гражданскую – 19. Но в Гражданскую войну существенными были другие категории потерь: 6 офицеров пропали без вести, 11 были расстреляны красными, 2 погибли в тылу, 4 умерли в походах и 8 умерли в тылу. Итого за Гражданскую войну полк потерял 50 офицеров. Всего за две войны ушли из жизни 79 офицеров полка (BAR. Leib-Gvardii Izmailovskii polk papers. Box 48. Киселевский Н.М. Мои воспоминания за время моего командования Л.-гв. Измайловским полком. 1908–1914).

374

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии… С. 178.

375

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 204, 207.

376

См., напр.: Гагкуев Р.Г. Белое движение на Юге России: военное строительство, источники комплектования, социальный состав. 1917–1920 гг. М., 2012. С. 600.

377

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 34. Л. 229.

378

Гагкуев Р.Г. Белое движение на Юге России… С. 307.

379

Сводные помесячные данные боевого состава ВСЮР с января по ноябрь 1919 г. по документам РГВА систематизированы нами в таблицу в: Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева: Неизвестные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012. С. 272.

380

Столыпин А.А. Дневники 1919–1920 годов. Романовский И.П. Письма 1917–1920 годов. С. 106; Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии… С. 101.

381

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии… С. 93.

382

Венков А.В. Атаман Краснов и Донская армия. 1918 год. М., 2008. С. 254.

383

Денисов [С.В.]. Записки. Гражданская война на Юге России 1918–1920 гг. Константинополь, 1921. Кн. 1. С. 29.

384

Поляков И.А. Донские казаки в борьбе с большевиками. 1917–1919. М., 2007. С. 496. Подробнее см.: Венков А.В., Зубков В.Н. Донская армия. Организационная структура и командный состав. 1917–1920 гг. Ростов-на-Дону, 2016–2017. Вып. 3, ч. 1–2.

385

Поляков И.А. Донские казаки в борьбе с большевиками. С. 362.

386

Венков А.В. Атаман Краснов и Донская армия. С. 273.

387

Поляков И.А. Донские казаки в борьбе с большевиками. С. 362.

388

Подробнее см.: Венков А.В. Донская армия. Организационная структура и командный состав 1917–1920 гг. Ростов-на-Дону, 2014. Вып. 1: Донские партизанские отряды. Командование Донской армии. Молодая армия. Военно-учебные заведения. С. 396–416.

389

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. Кн. 3. С. 131.

390

См., напр.: Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. С. 507.

391

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии… С. 82.

392

Дрейер В., фон. Крестный путь во имя Родины. Двухлетняя война красного севера с белым югом 1918–1920 года. Берлин-Шарлотенбург, 1921. С. 113.

393

Письмо ОТТУДА // Борьба за Россию (Париж). 1928. № 70. С. 4.

394

Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М., 1996. Т. 2. С. 359–360.

395

Письмо ОТТУДА // Борьба за Россию (Париж). 1928. № 70. С. 4.

396

РГВА. Ф. 39694. Оп. 1. Д. 69. Л. 359.

397

Дрейер В., фон. Крестный путь во имя Родины. С. 113.

398

«Ход жизни» (лат.) – автобиография.

399

Корсак В. У белых. Париж, 1931. С. 12–14.

400

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 44. Л. 109.

401

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 479. Л. 113–113 об.

402

Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии… С. 180.

403

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 386. Л. 9.

404

Протокол совещания см.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 45.

405

Поляков И.А. Донские казаки в борьбе с большевиками. С. 584.

406

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 209. Л. 37.

407

ГА РФ. Ф. Р-6838. Оп. 1. Д. 46. Л. 22.

408

Там же. Л. 24.

409

ГА РФ. Ф. Р-6559. Оп. 1. Д. 6. Л. 18.

410

Дроздовский и дроздовцы. С. 102.

411

Достовалов Е.И. О белых и белом терроре // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 1995. Т. 6. С. 670.

412

РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 150а. Л. 236.

413

ГА РФ. Ф. Р-6051. Оп. 1. Д. 3. Л. 15–15 об.

414

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 17. Л. 266 об.

415

Подробнее см.: Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. С. 529–530.

416

Там же. С. 530.

417

РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 150а. Л. 220 об. – 221.

418

Гагкуев Р.Г. Последний рыцарь // Дроздовский и дроздовцы. С. 107–111; Рейд 4-го Донского корпуса генерала К.К. Мамантова (август – сентябрь 1919 г.): Док. и мат. Подольск, 2018. С. 552.

419

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 39. Л. 201 об.

420

В документе несогласованно – казаков.

421

HIA. P.A. Koussonsky collection. Box 6.

422

ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 85. Л. 2.

423

РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 34. Л. 158 об.

424

Карпенко С.В. Белые генералы и красная смута. С. 248–249.

425

Там же. С. 255.

426

Там же. С. 391.

427

Там же.

428

Цит. по: Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). М., 1992. Ч. 1. С. 327.

429

Цит. по: Епанчин Н.А. На службе трех императоров: Воспоминания. М., 1996. С. 488.

430

Из документов белогвардейской контрразведки. Секретная сводка о работе Харьковского ОСВАГа. / Публ. В.Г. Бортневского // Русское прошлое. Историко-документальный альманах (Санкт-Петербург). 1991. № 2. С. 346.

431

Уильямсон Х. Прощание с Доном: Гражданская война в дневниках британского офицера. 1919–1920. М., 2007. С. 79.

432

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля // Казачий исход. М., 2003. С. 28.

433

Егоров А.И. Разгром Деникина. 1919 г. // Гражданская война в России: Разгром Деникина. М., 2003. С. 364.

434

ГА РФ. Ф. Р-6051. Оп. 1. Д. 3. Л. 234.

435

Уильямсон Х. Прощание с Доном… С. 85–86.

436

ГА РФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 32.

437

Соколов К.Н. Правление генерала Деникина // Кубань и Добровольческая армия. М., 1992. С. 181.

438

Подробнее см.: Ганин А.В. «Опрошенный, спустившийся на аэроплане…»: Документы генерал-майора ВВС Михаила Строева (Рихтера) // Родина. 2013. № 1. С. 131; Он же. Семь «почему» российской Гражданской войны. С. 722–744.

439

HIA. P.A. Koussonsky collection. Box 10. Folder 41.

440

Там же.

441

ГА РФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 165.

442

HIA. P.A. Koussonsky collection. Box 10. Folder 41.

443

Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. С. 401.

444

Подробнее см.: Абинякин Р.М. Смена главнокомандующих Вооруженными силами на Юге России в 1920 г.: проблема сочетания «добровольческих» и «регулярных» устоев // Крым. Врангель. 1920 год. М., 2006. С. 15–25.

445

Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Ч. 1. С. 475; Махров П.С. В белой армии генерала Деникина. С. 182; Раковский Г.Н. В стане белых // Белое дело: Избранные произведения: В 16 кн. М., 2004. Кн. 9: Донская Вандея. С. 325–326.

446

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. Кн. 3. С. 796.

447

Раковский Г.Н. В стане белых. С. 339.

448

Там же. С. 340.

449

Подробнее о новороссийской эвакуации см.: Венков А.В. Донская армия в борьбе с большевиками в 1919–1920 гг. М., 2014. С. 366–373; Дробязко С.И. Эвакуация войск ВСЮР с кавказского побережья (январь – май 1920 г.) // Донские казаки в борьбе с большевиками. Альманах (станица Еланская). 2010. № 4. С. 20–52.

450

ГА РФ. Ф. Р-6051. Оп. 1. Д. 1. Л. 14.

451

Подробнее см.: Ганин А.В. «То убожество, которое я встретил в области работы Генерального штаба на Дону, меня поразило». Неизвестное письмо полковника В.В. Добрынина генерал-лейтенанту А.К. Келчевскому от 21 апреля 1922 г. // Культурное и научное наследие русской эмиграции в Чехословацкой республике: Док. и мат. М.; СПб., 2016. С. 54–75.

452

HIA. Vrangel papers. Box 162. Folder 37.

453

Черкасов А.А. Трагедия войск генерала Шкуро на территории Сочинского округа в апреле – начале мая 1920 г.: Материалы исследования. Сочи, 2003. С. 23.

454

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 221. Л. 69.

455

ГА РФ. Ф. Р-6559. Оп. 1. Д. 5. Л. 142.

456

Публикацию доклада см.: Секретный доклад генерала Махрова // Грани. 1982. № 124. С. 183–243.

457

Залесский П.И. Возмездие (Причины русской катастрофы). Берлин, 1925. С. 252–253.

458

Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). М., 1992. Ч. 2. С. 176.

459

Там же. С. 268–269.

460

Слащов Я.А. Белый Крым 1920 г.: Мемуары и документы. М., 1990. С. 88.

461

Там же. С. 134.

462

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 39. Л. 177 об.

463

Новая русская жизнь (Гельсингфорс). 1920. 10.06. № 123. С. 2.

464

Октябрь 1920-го. Последние бои Русской армии генерала Врангеля за Крым. М., 1995. С. 98.

465

Русская армия и флот в изгнании (1920–1923 годы). Севастополь, 2007. С. 3; Карпов Н. Крым – Галлиполи – Балканы. М., 2002. С. 20.

466

РГВА. Ф. 33988. Оп. 3а. Д. 41. Л. 304; Литвин А.Л. Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг. М., 2004. С. 105; Тумшис М., Папчинский А. 1937. Большая чистка. НКВД против ЧК. М., 2009. С. 152–153. Списки части расстрелянных см.: Абраменко Л.М. Последняя обитель. Крым, 1920–1921 годы. Киев, 2005.

467

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала: Офицерский корпус вооруженных формирований А.В. Колчака в период Гражданской войны. Иркутск, 2005. С. 221.

468

Атаман Семенов. О себе (Воспоминания, мысли и выводы). М., 1999. С. 126; Романов А.М. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. Иркутск, 2013. С. 182.

469

РГВА. Ф. 7. Оп. 8. Д. 331. Л. 167.

470

Ларьков Н.С. Начало Гражданской войны в Сибири: Армия и борьба за власть. Томск, 1995. С. 128, 233.

471

В частности, казанская организация генерала И.И. Попова насчитывала порядка 450 членов (прежде всего офицеров), однако к началу лета 1918 г. была раскрыта (Красная книга ВЧК. М., 1989. Т. 1. С. 101). Подпольные организации существовали также в Самаре, Пензе, Саратове и Симбирске.

472

Картагузов С.В. Офицерский корпус Уральского казачьего войска в годы Первой мировой войны (1914–1918 годы) // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «История. Международные отношения». 2011. Т. 11, вып. 2, ч. 1. С. 44.

473

РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 582. Л. 122–122 об.

474

Филимонов Б.Б. На путях к Уралу: Поход степных полков: лето 1918 года. Шанхай, 1934. С. 11.

475

Подробнее см.: Ганин А.В. Закат Николаевской военной академии 1914–1922. М., 2014.

476

РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 3. Л. 247–247 об.

477

Начальника штаба Верховного главнокомандующего.

478

Цит. по: «Россия погибнет в волнах новой анархии» / Публ. Н.Д. Егорова и Н.В. Пульченко // Военно-исторический журнал. 1996. № 6. С. 81.

479

Журналы заседаний, приказы и материалы Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (июнь – октябрь 1918 г.). М., 2011. С. 260.

480

РГВА. Ф. 40308. Оп. 1. Д. 72. Л. 1 об.

481

ГА РФ. Ф. Р-446. Оп. 2. Д. 51. Л. 87 об.

482

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала… С. 59.

483

Каревский А.А. В.О. Каппель и Народная армия: к истории антибольшевистской борьбы в Поволжье в 1918 г. // Каппель и каппелевцы. М., 2007. С. 635.

484

Эйхе Г.Х. Опрокинутый тыл. М., 1966. С. 148.

485

Подсчитано по: ГАОО. Ф. Р-1912. Оп. 2. Д. 106. Л. 1–5.

486

Подробнее см.: Ганин А.В. Атаман А.И. Дутов. М., 2006. С. 255–256.

487

РГВА. Ф. 39512. Оп. 1. Д. 72. Л. 35.

488

Напр.: Волегов И.К. Воспоминания о Ледяном походе. Данденонг, 1988. С. 37.

489

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 58. Л. 3.

490

Там же. Л. 57.

491

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 87. Л. 2.

492

Там же. Л. 11 об. – 12.

493

Там же.

494

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 63. Л. 169 об., 171.

495

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 59. Л. 56 об.

496

Записки Ивана Ивановича Сукина о Правительстве Колчака //За спиной Колчака: Док. и мат. М., 2005. С. 414–415.

497

«Россия погибнет в волнах новой анархии». С. 81.

498

ГА РФ. Ф. Р-6605. Оп. 1. Д. 7. Л. 6 об.

499

Грондейс Л. Война в России и Сибири. М., 2018. С. 239.

500

Там же. С. 391.

501

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 269.

502

Подсчитано с уточнением по: Купцов И.В., Буяков А.М., Юшко В.Л. Белый генералитет на Востоке России в годы Гражданской войны: Биографический справочник. М., 2011.

503

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. 1914–1920. М., 2016. С. 313.

504

Романов А.М. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. С. 186.

505

HIA. A.P. Budberg collection. Box 1. Л. 5 об.; опубл в: Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 599.

506

Подробнее см.: Ганин А.В. «Академическая группировка»: участие в подготовке и реализации омского переворота 18 ноября 1918 года // Личность, общество и власть в истории России: Сборник научных статей, посвященный 70-летию д. и. н., проф. В.И. Шишкина. Новосибирск, 2018. С. 272–294.

507

Петров П.П. От Волги до Тихого океана в рядах белых (1918–1922 гг.). Рига, 1930. С. 50.

508

Молчанов В.М. Последний белый генерал: Устные воспоминания, статьи, письма, документы. М., 2009. С. 109–110.

509

Начальник дивизии.

510

«Россия погибнет в волнах новой анархии». С. 81.

511

ГАОО. Ф. Р-1912. Оп. 2. Д. 24. Л. 70.

512

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 172. Л. 2.

513

В документе ошибочно – действующем.

514

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 38; Иностранцев М.А. Воспоминания. Конец империи, революция и начало большевизма / Под ред. А.В. Ганина. М., 2017. С. 748–749.

515

Будберг А.П. Дневник // Архив русской революции. Берлин, 1924. Т. 14. С. 235; Сахаров К.В. Белая Сибирь: [Внутренняя война 1918–1920 гг.]. Мюнхен, 1923. С. 91.

516

HIA. S.A. Shchepikhin collection. Сибирский Ледяной поход белых армий в 1919—20 гг. Л. 28.

517

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 33. Д. 884. Л. 3–4.

518

Цит. по: Ситников М.Г. Полковник Е.И. Урбанковский и его штурмовики // Белая армия. Белое дело (Екатеринбург). 2003. № 12. С. 44.

519

Симонов Д.Г. Белая Сибирская армия в 1918 году. Новосибирск, 2010. С. 135.

520

ГА РФ. Ф. Р-6605. Оп. 1. Д. 7. Л. 6 об.

521

Ганин А.В. Выпускники Николаевской военной академии в годы Гражданской войны в России 1917–1922 гг.: статистический обзор // Историческая информатика (Барнаул). 2016. № 1–2. С. 54.

522

Андоленко С. Преображенцы в Великую и Гражданскую войны. 1914–1920 годы. СПб., 2010. С. 326–352, 359.

523

Боевые расписания армий Восточного фронта. 1918–1919 гг. / Публ. А.А. Каревского и Р.Г. Гагкуева // Белое движение на Востоке России. Белая гвардия. Исторический альманах. 2001. № 5. С. 156.

524

Будберг А.П. Дневник // Архив русской революции. Берлин, 1924. Т. 15. С. 342.

525

Кислицын В.А. В огне Гражданской войны. М., 2016. С. 72–73.

526

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. С. 368.

527

«Россия погибнет в волнах новой анархии». С. 80–81.

528

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала… С. 233.

529

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. С. 385.

530

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 135. Л. 642.

531

ГА РФ. Ф. Р-176. Оп. 4. Д. 9. Л. 70.

532

Так в документе.

533

РГВА. Ф. 39711. Оп. 1. Д. 4. Л. 117.

534

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 243. Л. 2.

535

РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 62. Л. 126. Подробнее см.: Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. С. 573–575.

536

Записки Ивана Ивановича Сукина… С. 462.

537

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 19; Иностранцев М.А. Воспоминания… С. 689–690.

538

Этот фактор не следует недооценивать. Трения в офицерской среде ощущались достаточно болезненно. Порой важны были даже мелочи. Так, например, генерал С.Н. Розанов на параде в Челябинске (по всей видимости, это произошло летом – осенью 1918 г.) лишь кивнул генералу А.И. Андогскому вместо приветствия, что было воспринято как проявление неуважения и послужило основанием для далеко идущих выводов. Исключение из Военной академии генерала А.Ф. Матковского за дисциплинарный проступок летом 1918 г. сделало его непримиримым врагом академического руководства на протяжении 1918–1919 гг.

539

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 56. Л. 77а об.

540

Записки Ивана Ивановича Сукина… С. 412.

541

Вырыпаев В.О. Каппелевцы // Каппель и каппелевцы. С. 321.

542

Иностранцев М.А. История, истина и тенденция. По поводу книги ген[ерал]-лейт[енанта] К.В. Сахарова «Белая Сибирь» (Внутренняя война 1918–1920 гг.). Прага, 1933. С. 8.

543

ГА РФ. Ф. Р-952. Оп. 3. Д. 28. Л. 2.

544

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 89; Иностранцев М.А. Воспоминания… С. 798.

545

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. С. 375.

546

РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 752.

547

Кручинин А.С. Адмирал Колчак: жизнь, подвиг, память. М., 2009. С. 380.

548

Будберг А.П. Дневник // Архив русской революции. Т. 15. С. 332.

549

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 106; Иностранцев М.А. Воспоминания… С. 815.

550

Будберг А.П. Дневник // Архив русской революции. Т. 15. С. 332.

551

Там же. Т. 14. С. 332–333.

552

ГА РФ. Ф. Р-5868. Оп. 1. Д. 12. Л. 2.

553

ГА РФ. Ф. Р-6605. Оп. 1. Д. 8. Л. 78 об.; Петров П.П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 76.

554

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 69; Иностранцев М.А. Воспоминания… С. 779; Будберг А.П. Дневник // Архив русской революции. Т. 15. С. 340–341.

555

Клерже Г.И. Революция и Гражданская война: Личные воспоминания. Мукден, 1932. Ч. 1. С. 138–139.

556

Александр Ильич Дутов: Войсковой атаман Оренбургского казачьего войска, генерал-лейтенант. Краткая биография, выборки из печати, статьи и проч., относящееся к деятельности Войскового атамана. Составлено согласно пожеланий, выраженных депутатами 3-го Чрезвычайного Войскового Круга войска Оренбургского партизанами отряда атамана Дутова. [Троицк, 1919]. С. 64.

557

Сахаров К.В. Белая Сибирь. С. 103.

558

Там же. С. 111.

559

Сулавко А.В. Этюды по тактике в Гражданской войне. Никольск-Уссурийский, 1921. С. 19.

560

См., напр.: Записки Ивана Ивановича Сукина… С. 412.

561

ГАОО. Ф. Р-1912. Оп. 2. Д. 32. Л. 30.

562

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 69. Л. 66.

563

Гоппер К.Я. Четыре катастрофы: Воспоминания. Рига, 192?. С. 161.

564

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. С. 341, 342, 397.

565

Там же. С. 340.

566

РГВА. Ф. 39483. Оп. 1. Д. 57. Л. 59.

567

Симонов Д.Г. Адаптация офицерского корпуса антибольшевистских вооруженных формирований Востока России к условиям Гражданской войны (середина 1918 – начало 1920 г.) // Власть и общество в Сибири в XX веке. Новосибирск, 2014. С. 100.

568

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 137. Л. 427.

569

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 139. Л. 22.

570

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 172. Л. 20.

571

Так в документе.

572

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 59. Л. 149 об. – 150.

573

Сахаров К.В. Белая Сибирь. С. 108–109.

574

Записки Ивана Ивановича Сукина… С. 416.

575

Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. С. 389.

576

Там же. С. 416–417.

577

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала… С. 164.

578

Критский М.А. Корниловский Ударный полк. Париж, 1936. С. 227.

579

Купцов И.В., Буяков А.М., Юшко В.Л. Белый генералитет на Востоке России… С. 405–406, 485.

580

РГВА. Ф. 40215. Оп. 1. Д. 12. Л. 17; Д. 138. Л. 54; Ф. 7. Оп. 8. Д. 328. Л. 164. Подробнее см.: Ганин А.В. Белые страницы биографии Маршала Советского Союза Л.А. Говорова // Омский научный вестник. Серия «Общество. История. Современность». 2018. № 4. С. 10–14.

581

РГВА. Ф. 185. Оп. 3. Д. 1191. Л. 66.

582

Войнов В.М. Офицерский корпус белых армий на Востоке страны (1918–1920 гг.) // Отечественная история. 1994. № 6. С. 61.

583

РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 69. Л. 184 об.

584

Цит. по: Тимошков С. Разгром Южной армии Колчака (август-сентябрь 1919 г.) // Военно-исторический журнал. 1940. № 3. С. 53.

585

Подробнее об оренбургских казачьих офицерах см.: Ганин А.В., Семенов В.Г. Офицерский корпус Оренбургского казачьего войска 1891–1945: Биографический справочник. М., 2007.

586

Алескеров Ю.Н. Интервенция и гражданская война в Средней Азии. Ташкент, 1959. С. 138; Иностранная военная интервенция и гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964: Док. и мат. Т. 2: Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 75; Кирюхин Н.И. Из дневника военного комиссара. Гражданская война 1918–1919 годов. М., 1928. С. 163; М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны: Сб. док. М., 1941. С. 211, 217; Начало конца (стенограмма митингов колчаковских солдат и офицеров в Оренбурге). Самара, 1919. С. 21; Тимошков С. Разгром Южной армии Колчака… С. 51.

587

Начало конца… С. 28.

588

Подробнее см.: Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. С. 747–749.

589

ОГАСПИ. Ф. 6002. Оп. 1. Д. 211. Л. 9—10; ГАОО. Ф. Р-2900. Оп. 1. Д. 172. Л. 121; Ганин А.В. Казни пленных белых офицеров на Южном Урале в 1918–1919 годах // Гороховские чтения: материалы девятой региональной музейной конференции / Сост., науч. ред. А.Н. Лымарев. Челябинск, 2018. С. 50–55.

590

ГАОО. Ф. Р-2900. Оп. 1. Д. 172. Л. 48; Ганин А.В. Казни пленных белых офицеров на Южном Урале.

591

Дмитриев Н.И., Рогова Е.М. Репрессии большевиков против чинов белых армий. 1919 – начало 1930-х годов. Результаты новых исследований // Труды II международных исторических чтений, посвященных памяти профессора, Генерального штаба генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина. Белград, 10–14 сентября 2011 года: Сб. статей и материалов. СПб., 2012. С. 238.

592

Подробнее об истории этого побега и его последствиях см.: Дмитриев Н.И. Побег из застенка // Белая армия. Белое дело (Екатеринбург). 2011. № 19. С. 98—121; 2012. № 20. С. 81—103.

593

Шишкин В.И. Неудавшийся политический зигзаг атамана Г.М. Семенова. Август 1920 г. // Вестник архивиста. 2018. № 1. С. 200.

594

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 6. Л. 23.

595

РГВА. Ф. 39817. Оп. 1. Д. 10. Л. 2.

596

ГА РФ. Ф. Р-7598. Оп. 1. Д. 6. Л. 1.

597

По данным на 1 июня 1921 г., армия имела лишь 86 винтовок, через месяц эта цифра возросла до 252, а еще через месяц – примерно до 500 винтовок (ГА РФ. Ф. Р-7598. Оп. 1. Д. 6. Л. 4).

598

HIA. Colonel Vorotovov collection. Folder VW Russia V954. Л. 37–38.

599

ГА РФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 135. Л. 18.

600

ГАМО. Ф. Р-919. Оп. 1. Д. 3. Л. 42.

601

Кедров М.С. За Советский север. Личные воспоминания и материалы о первых этапах Гражданской войны 1918 г. Л., 1927. С. 96–97.

602

Свечников М. Союзническая интервенция на севере Советской России с 2 июля 1918 г. по 1 октября 1919 г. // Кто должник? Сборник документированных статей по вопросу об отношениях между Россией, Францией и другими державами Антанты до войны 1914 г., во время войны и в период интервенции. М., 1926. С. 446.

603

Голдин В.И., Журавлев П.С., Соколова Ф.Х. Русский Север в историческом пространстве российской гражданской войны. Архангельск, 2005. С. 88.

604

Марушевский В.В. Год на Севере (август 1918 – август 1919 г.) // Белый Север. 1918–1920 гг.: Мемуары и документы. Архангельск, 1993. Вып. 1. С. 279.

605

Волков С.В. Северный край в судьбах русского офицерства // Вестник Университета Дмитрия Пожарского. 2016. № 1 (3). С. 30.

606

Дерябин А.И. Белая армия на Севере России 1918–1920 гг. М., 2002. С. 5.

607

ГАМО. Ф. Р-919. Оп. 1. Д. 12. Л. 33.

608

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 213.

609

Там же. С. 243.

610

Игнатьев В.И. Некоторые факты и итоги 4 лет Гражданской войны (1917–1921 гг.). Ч. 1 // Белый Север. Вып. 1. С. 108, 119; Тучков А.И. Исторический фон // Гражданская война на Севере России глазами британцев. Из фондов Имперского военного музея (Лондон). СПб., 2008. С. 164.

611

Зеленов Н.П. Трагедия Северной области // Белый Север. 1918–1920 гг.: Мемуары и документы. Архангельск, 1993. Вып. 2. С. 232.

612

Там же. С. 212.

613

Белое движение на Севере России. Белая гвардия. Исторический альманах. 2006. № 9. С. 78.

614

ГА РФ. Ф. Р-6817. Оп. 1. Д. 18. Л. 21.

615

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 244.

616

Зеленов Н.П. Трагедия Северной области. С. 205.

617

ГА РФ. Ф. Р-6817. Оп. 1. Д. 6. Л. 327.

618

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 200.

619

Айронсайд У.Э. Архангельск. 1918–1919 // Заброшенные в небытие: Интервенция на Русском Севере (1918–1919) глазами ее участников. Архангельск, 1997. С. 240–242.

620

Там же. С. 240.

621

Добровольский С. Борьба за возрождение России в Северной области // Архив русской революции. Берлин, 1921. Т. 3. С. 23.

622

ГА РФ. Ф. Р-6817. Оп. 1. Д. 20. Л. 22.

623

Там же.

624

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 214.

625

Данилов И.А. Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков // Архив русской революции. Берлин, 1924. Т. 14. С. 46.

626

Там же. С. 55–56; Добровольский С. Борьба за возрождение… С. 48, 51–52.

627

Данилов И.А. Воспоминания о моей подневольной службе… С. 69.

628

Там же. С. 76.

629

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 332.

630

ГА РФ. Ф. Р-6817. Оп. 1. Д. 6. Л. 80.

631

Добровольский С. Борьба за возрождение… С. 41.

632

Соколов Б.Ф. Падение Северной области // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. 9. С. 55.

633

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 200.

634

Свечин А.А. Искусство вождения полка: [по опыту войны 1914–1918 гг.]. М., 2005. С. 72–73.

635

Дерябин А. Белая армия на Севере России. С. 6.

636

Бессонов Ю.Д. Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков. Париж, 1928. С. 66.

637

Игнатьев В.И. Некоторые факты и итоги… С. 142.

638

Данилов И.А. Воспоминания о моей подневольной службе… С. 68.

639

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 263, 264.

640

ГААО. Ф. Р-2834. Оп. 1. Д. 47. Л. 172 об.

641

Добровольский С. Борьба за возрождение… С. 73.

642

ГА РФ. Ф. Р-5867. Оп. 1. Д. 5. Л. 151.

643

Тучков А.И. Исторический фон. С. 172.

644

По имеющимся данным, Мурузи служил у красных по принуждению и возглавлял подпольную антибольшевистскую офицерскую монархическую организацию «Белый крест» в Архангельске (Там же. С. 147; Чаплин Г.Е. Два переворота на Севере (1918 г.) // Белое дело: Летопись белой борьбы. Берлин, 1928. Т. 4. С. 16–17).

645

Добровольский С. Борьба за возрождение… С. 74.

646

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 213.

647

ГААО. Ф. И-32. Оп. 5. Д. 1. Л. 134.

648

Добровольский С. Борьба за возрождение… С. 73.

649

Марушевский В.В. Год на Севере… С. 213.

650

ГААО. Ф. Р-5915. Оп. 1. Д. 3. Л. 16.

651

ГАМО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 9. Л. 42.

652

Дерябин А.И. Белая армия на Севере России. С. 10.

653

ГААО. Ф. Р-2834. Оп. 1. Д. 47. Л. 89.

654

ГА РФ. Ф. Р-5867. Оп. 1. Д. 32. Л. 71.

655

ОДСПИ ГААО. Ф. 8660. Оп. 3. Д. 720. Л. 1.

656

ГА РФ. Ф. Р-5867. Оп. 1. Д. 4. Л. 21.

657

ГА РФ. Ф. Р-5867. Оп. 1. Д. 97. Л. 5 об.

658

ГА РФ. Ф. Р-5867. Оп. 1. Д. 98. Л. 14.

659

Там же. Л. 5–5 об.

660

Добровольский С. Борьба за возрождение… С. 132.

661

Соколов Б.Ф. Падение Северной области. С. 66.

662

Голдин В.И., Тетеревлева Т.П., Цветнов Н.Н. Русская эмиграция в Норвегии. 1918–1940 // Страх и ожидания: Россия и Норвегия в XX в. Архангельск, 1997. С. 112.

663

Белый Север. Вып. 2. С. 437, 453.

664

Волков С.В. Северный край в судьбах русского офицерства. С. 31. Следует отметить, что нередко в учетных документах офицеры указывались вместе с военными чиновниками. К сожалению, очевидной тенденцией является завышение сведений о попавших в плен белых офицерах. Так, С.В. Волков утверждает, что в Покровском лагере в Москве к маю 1920 г. содержались 1300 офицеров в основном из белых формирований Севера России (Там же. С. 32; Он же. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 220). Однако документы Московского политического Красного Креста содержат именной список пленных офицеров и чиновников архангельской группы Северного фронта белых, в котором значатся только 153 человека, включая 5 чиновников (ГА РФ. Ф. Р-8419. Оп. 1. Д. 119. Л. 6 об.). В списке, в частности, указаны генералы П.М. Баранов, Б.Н. Вуличевич, В.И. Замшин, взятые в плен в разных местах. Эти данные подтверждаются мемуарами одного из высланных, генерала И.А. Данилова, отметившего, что из Архангельска в Москву отправлялась партия в 150 человек (Данилов И.А. Воспоминания о моей подневольной службе… С. 79). Утверждения о том, что 826 офицеров были взяты в плен на фронте, а сверх того в Архангельске попали в плен еще порядка 2000 офицеров (Волков С.В. Северный край в судьбах русского офицерства. С. 32; Дойков Ю.В. Красный террор. Россия. Украина… 1917–1924. Архангельск, 2008. С. 120), также представляются ошибочными, поскольку такого количества офицеров на Севере просто не было. Причина ошибки заключается в некорректном анализе имеющихся учетных материалов Ю.В. Дойковым, который утверждал, что в Государственном архиве Архангельской области хранятся учетные карточки на 2028 пленных белых офицеров-северян (Дойков Ю.В. Красный террор. Россия. Украина… С. 120). В действительности это учетные карточки не пленных, а вообще всех офицеров (в том числе эмигрировавших), упоминавшихся в документации белых, к тому же содержащие многочисленные повторы (ГААО. Ф. Р-2617. Оп. 1. Д. 6—30).

665

Утверждения о том, что из армии Миллера были расстреляны 2000 офицеров и военных чиновников (Волков С.В. Северный край в судьбах русского офицерства. С. 36), не соответствуют действительности, поскольку превышают общее количество офицеров, взятых в плен на этом фронте.

666

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России (1918–1920 гг.). С. 29.

667

HIA. B. Gerua collection. Box 8. Folder 11.

668

Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной армии. М., 2000. С. 11–12.

669

Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллин, 2012. С. 22.

670

Там же. С. 25.

671

Там же. С. 621.

672

Там же. С. 61.

673

Там же. С. 67.

674

Беннигсен Э.П. Записки (1917–1955). М., 2018. С. 183.

675

Лейман К. Рецензия на «Воспоминания» Родзянко // Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича: Биографии чинов Северо-Западной армии. М., 2002. С. 476.

676

Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной армии. С. 170.

677

Там же. С. 165.

678

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 62. Л. 7.

679

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России. С. 424. Впрочем, есть и другие данные. Так, в боевом составе на 2 октября 1919 г. значились 839 офицеров (HIA. N. Iudenich collection. Box 2).

680

Верзунов В. Офицеры флота и чины морского ведомства, служившие в Отдельном Северном корпусе – Северо-Западной Добровольческой армии или пребывавшие в пределах Эстляндии после октябрьского переворота и Гражданской войны в России. С. 16. Утверждение, что около половины морских офицеров Северо-Западной армии погибли (Кадесников Н.З. Краткий очерк белой борьбы под Андреевским флагом на суше, морях, озерах и реках России в 1917–1922 годах. М., 1993. С. 30; Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 229), не соответствует действительности, поскольку даже с учетом жертв эпидемий и казненных за воинские преступления в 1918–1919 гг. погибли лишь отдельные офицеры (подсчитано по: Верзунов В. Офицеры флота и чины морского ведомства…).

681

Доронин Ю.П. Авиация Северо-Западной армии в годы Гражданской войны // Белая армия. Белое дело (Екатеринбург). 2001. № 9. С. 23.

682

Таким образом, общая оценка численности офицеров-северо-западников до 5000 человек, из которых около 1000 погибли (Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 227, 229), представляется существенно завышенной.

683

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России. С. 326–327.

684

Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной: Из записок 1912–1959 гг. М., 2011. С. 51.

685

Там же. С. 156.

686

BAR. N.N. Iudenich collection. Box 9. Folder 61.

687

Розенталь Р. Северо-Западная армия… С. 249–251.

688

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России. С. 400–401.

689

Беннигсен Э.П. Записки (1917–1955). М., 2018. С. 179.

690

Розенталь Р. Северо-Западная армия… С. 292–293.

691

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1375. Л. 81.

692

Там же. Л. 3.

693

Боевое расписание см.: Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной армии. С. 125–127. Уточненный вариант см.: Гершельман А.С. В рядах Добровольческой Северо-Западной армии. Вооруженная борьба с III-им Интернационалом. 1919 год. Т. 1. С. 79–81.

694

См., напр.: Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной армии. С. 94.

695

HIA. P.A. Tomiloff collection. Box 1. Л. 183.

696

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 62. Л. 322.

697

Кручинин А.С. Генералы С.Н. и И.Н. Балаховичи // Белое движение: исторические портреты. М., 2011. С. 1155.

698

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России. С. 342.

699

РГВА. Ф. 40147. Оп. 1. Д. 9. Л. 32 об.

700

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 62. Л. 261.

701

Подробнее см.: HIA. P.A. Tomiloff collection. Box 1. Л. 388–389; Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной армии. С. 145–149; Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича. С. 162–166.

702

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 125. Л. 1–2.

703

ГА РФ. Ф. Р-7332. Оп. 1. Д. 9. Л. 40.

704

Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича. С. 231. Известно людоедское высказывание начальника штаба Вируского фронта эстонской армии Н. Реека (бывшего капитана русской армии) о северо-западниках и русских беженцах: «Если зараза среди них распространится, нам не будет слишком больно и даже слишком жалко, если количество русских в Причудье немного уменьшится… Совершенно точно то, что у руководства Эстонии и эстонского командования было значительно больше возможностей улучшить положение своих бывших союзников, спасти и облегчить судьбу многим из них» (Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной. С. 73).

705

HIA. P.A. Tomiloff collection. Box 1. Л. 534; Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России. С. 405.

706

Скоропадський П.П. Спогади. Київ; Фiладельфiя, 1995. С. 72.

707

РГВИА. Ф. 96. Оп. 1. Д. 29. Л. 12 об.

708

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. Т. 1. С. 459.

709

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 174. Л. 10.

710

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1364. Л. 41.

711

Там же. Л. 312.

712

Там же.

713

Там же. Л. 313.

714

РГВА. Ф. 33221. Оп. 1. Д. 272. Л. 3.

715

Тинченко Я.Ю. Офiцерський корпус Армiї Украiнської Народної Республiки (1917–1921). Київ, 2011. Кн. 2. С. 60.

716

ГА РФ. Ф. Р-446. Оп. 2. Д. 43. Л. 110.

717

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг.: Справочные материалы. М., 2009. С. 93.

718

Там же. С. 95–96.

719

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1294. Л. 58.

720

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 174. Л. 15–16.

721

Там же. Л. 18.

722

Ковальчук М.А. Невiдома вiйна 1919 року: українсько-бiлогвардiйське збройне протистояння. Київ, 2006. С. 50.

723

Удовиченко О.I. Україна у вiйнi за державнiсть: Iсторiя органiзацiї i бойових дiй Українських Збройних Сил 1917–1921. Київ, 1995. С. 42 (перевод мой).

724

Тинченко Я.Ю. Офiцерський корпус Армiї Украiнської Народної Республiки (1917–1921). Київ, 2007. Кн. 1. С. 7.

725

Подчеркнуто А.И. Деникиным.

726

Далее предложение отчеркнуто на полях А.И. Деникиным.

727

Копия письма любезно предоставлена А.И. Рудиченко (Нью-Йорк).

728

Герасименко Н.В. Батько Махно: Мемуары белогвардейца. М., 1990. С. 25.

729

Подробнее о нем см.: Ганин А.В. Александр Владимирович Сливинский // Вопросы истории. 2015. № 12. С. 19–45.

730

Удовиченко О.I. Україна у вiйнi… С. 127–128.

731

Офицеров (укр.).

732

ГА РФ. Ф. Р-7440. Оп. 1. Д. 1. Л. 32 об.

733

Там же. Л. 88.

734

Там же. Л. 33 об.

735

ЦДАВОУ. Ф. 3172. Оп. 6. Д. 13. Л. 3. Выражаю благодарность к. и. н. М.А. Ковальчуку (Киев) за указание на этот источник. При цитировании отдельные украинские слова, имевшиеся в документе, переведены на русский язык.

736

Здесь и далее – подчеркнуто в документе.

737

Там же. Л. 4 об. – 5 об.

738

Там же. Л. 10 об. – 11 об.

739

ЦДАВОУ. Ф. 1075. Оп. 2. Д. 838. Л. 353.

740

Тинченко Я.Ю. Офiцерський корпус… Кн. 2. С. 61.

741

Dowbor MusOnicki J. Moje wspomnienia. Warszawa, 1935. S. 184–185.

742

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 2: Ноябрь 1918 г. – апрель 1920 г. С. 76.

743

Wyszczelski L. Wojsko Polskie w latach 1918–1921. Warszawa, 2006. S. 75.

744

CAW. I.303.9.3. Л. 6. Внесены исправления при пересчете.

745

CAW. I.303.9.3. Л. 7.

746

Wojtaszak A. Generalicja Wojska Polskiego 1921–1926. Szczecin, 2005. S. 122–123.

747

Никитин В. Финская армия: русский след. Люди и оружие. СПб., 2017. С. 11.

748

Лайдинен Э.П., Веригин С.Г. Финская разведка против Советской России: Специальные службы Финляндии и их разведывательная деятельность на Северо-Западе России (1914–1939 гг.). Петрозаводск, 2004. С. 83.

749

Никитин В. Финская армия: русский след. С. 12.

750

Там же. С. 18.

751

Подсчитано по: Preliminдr tjдnstestдllningslista цfver aktiva officerare och reservofficerare i aktiv tjдnst vid armen. Helsinki, 1919; Virkaikдluettelo upseereista vakinaisessa sotapalveluksessa 1.3.1921.

752

Никитин В. Финская армия: русский след. С. 20.

753

Там же. С. 22.

754

Здесь и далее – так в документе.

755

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 138. Л. 64.

756

НАА. Ф. 1267. Оп. 1. Д. 29. Л. 2.

757

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. Кн. 2. С. 398.

758

Стеклов А. Армия мусаватского Азербайджана. Баку, 1928. С. 16.

759

ГААР. Ф. 2894. Оп. 1. Д. 26. Л. 16–16 об.

760

ГААР. Ф. 970. Оп. 1с. Д. 61. Л. 8.

761

Дарабади П.Г. О вооруженных силах Азербайджанской демократической республики (1918–1920 гг.) // Известия Академии наук Азербайджана. Серия истории, философии и права. 1991. № 1. С. 29–30; Гогитидзе М. Грузинские офицеры в вооруженных силах Азербайджанской демократической республики в 1918–1920 гг. // Азербайджанская республика – 100: История, политика, культура: Сб. статей. СПб., 2018. С. 155–168.

762

ГААР. Ф. 2901. Оп. 1. Д. 12. Л. 24 об.

763

ГААР. Ф. 2898. Оп. 2с. Д. 5. Л. 3.

764

Там же. Л. 467.

765

Там же. Л. 383.

766

Подробнее см.: Ганин А.В. Разведчики эпохи дилетантов // Известия Лаборатории древних технологий (Иркутск). 2016. № 4 (21). С. 98—123.

767

РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 584. Л. 216.

768

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания в годы независимости Грузии 1917–1921. Париж, 1985. С. 15; Безугольный А.Ю. Демократическая республика Грузия и ее вооруженные силы. 1918–1921 гг. // Вопросы истории. 2009. № 10. С. 91.

769

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания… С. 16.

770

Безугольный А.Ю. Демократическая республика Грузия… С. 91.

771

Подробнее см.: Rukkas A. Georgian Servicemen in the Polish Armed Forces (1922–1939) // The Journal of Slavic Military Studies. 2001. Vol. 14, № 3. P. 93—106.

772

ЦИАГ. Ф. 1969. Оп. 1. Д. 670. Л. 20.

773

ГААР. Ф. 2901. Оп. 1. Д. 12. Л. 24–25 об.

774

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания… С. 20.

775

ЦИАГ. Ф. 1969. Оп. 1. Д. 670. Л. 1.

776

ЦИАГ. Ф. 1969. Оп. 2. Д. 127. Л. 3.

777

Там же.

778

ЦИАГ. Ф. 1969. Оп. 1. Д. 670. Л. 11–12.

779

Там же. Л. 20.

780

Там же. Л. 18–19.

781

Там же. Л. 17–17 об.

782

РГВА. Ф. 33988. Оп. 3. Д. 41. Л. 43.

783

ЦИАГ. Ф. 1969. Оп. 1. Д. 670. Л. 18.

784

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания… С. 18.

785

ЦИАГ. Ф. 1969. Оп. 1. Д. 670. Л. 19.

786

НАА. Ф. 45. Оп. 1. Д. 13. Л. 22.

787

Там же. Л. 24 об.

788

НАА. Ф. 45. Оп. 1. Д. 15. Л. 45 об.

789

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 552. Л. 42.

790

Там же. Л. 15.

791

НАА. Ф. 1267. Оп. 1. Д. 38. Л. 6.

792

ЦИАГ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 236.

793

ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 552. Л. 87.

794

НАА. Ф. 45. Оп. 1. Д. 32. Л. 12.

795

Мартиросян Г.А. Офицеры Республики Армения в концлагере города Рязани. Рязань, 2002. С. 15.

796

НАА (партийный архив). Ф. 1435. Оп. 1. Д. 42. Л. 1.

797

Rutkiewicz J. Wojsko Łotewskie 1918–1940. Warszawa, 2005. S. 133.

798

Jēkabsons Ē., Љčerbinskis V. Latvijas armijas augstākie virsnieki 1918–1940: Biogrāfiska vardnica. Riga, 1998. S. 522.

799

Juhid ja juhtimine eesti vabadussхjas 1918–1920. Tartu, 2010. P. 608.

800

Ibid. P. 611.

801

Krццnstrцm M. Eesti sхjavдe juhtivkoosseis Vabadussхjas 1918–1920. Tartu, 2008. P. 303–309; Абисогомян Р. Роль русских военных деятелей в общественной и культурной жизни Эстонской республики 1920—1930-х гг. и их литературное наследие: дис. … magister atrium. Тарту, 2007. С. 45–46.

802

Juhid ja juhtimine eesti vabadussхjas. P. 602.

803

Рудиченко А.И., Тинченко Я.Ю. Награды и знаки национальных армий и правительств. Украина. Белоруссия. Литва. Киев, 2011. С. 386–387, 432.

804

РГВА. Ф. 7. Оп. 8. Д. 319. Л. 109–109 об.

805

ГА РФ. Ф. Р-5867. Оп. 1. Д. 94. Л. 2. Подробнее см.: Ганин А.В. Проигранный поединок Куприна // Родина. 2017. № 4. С. 45–48; Он же. «Я готов вам дать удовлетворение оружием…»: Несостоявшийся поединок писателя А.И. Куприна и сына генерала В.Н. Клембовского в 1920 г.: опыт микроисторического исследования // Новое прошлое (Ростов-на-Дону). 2017. № 2. С. 63–76.

806

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 224.

807

См., напр.: РГВА. Ф. 33988. Оп. 3. Д. 41. Л. 304; Литвин А.Л. Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг. М., 2004. С. 105; Тумшис М., Папчинский А. 1937. Большая чистка. НКВД против ЧК. М., 2009. С. 152–153; Абраменко Л.М. Последняя обитель. Крым, 1920–1921 годы. Киев, 2005.

808

Архангельск. Расстрельные списки 1921 года / Подгот. текста и послесл. Ю.В. Дойкова. Архангельск, 2000. С. 3. По официальным данным, Архангельской губЧК в 1920 г. было приговорено к смертной казни 258 человек (Кубасов А.Л. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией на Европейском Севере России (март 1918 – февраль 1922 г.). М.; Вологда, 2008. С. 164). Расстрельные приговоры выносили и другие органы – Петроградская ЧК, ревтрибуналы, расстрелы осуществлялись и по личному распоряжению Ф.Э. Дзержинского. В литературе приводятся нуждающиеся в проверке данные о расстреле летом 1920 г. в районе Холмогор более тысячи кубанских казаков, о расстреле в марте – апреле 1921 г. 422 пленных белых офицеров (Там же. С. 166). К 1 января 1921 г. в Северном крае находились под арестом органов ЧК 245 человек, в 1921 г. на территории Северного края Архангельской, Вологодской и Северо-Двинской губЧК было арестовано 1993 человека, 1102 заключенных были освобождены, 582 перечислены, 358 осуждены и 21 скончался, остались в местах заключения 175 (Мозохин О.Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности. М., 2011. С. 349, 352). За период с февраля по октябрь 1920 г. Архангельской губЧК в лагеря принудительных работ было направлено 419 человек, за тот же период было освобождено 660 заключенных. К концу 1922 г. во всех местах лишения свободы на территории РСФСР содержалось 68 297 человек (Упадышев Н.В. ГУЛАГ на Архангельском Севере: 1919–1953 годы. Архангельск, 2004. С. 18–20). Эти данные соответствуют известным на сегодня спискам расстрелянных на Севере, в которых числятся несколько сотен человек. Также см.: Волков С.В. Северный край в судьбах русского офицерства // Вестник Университета Дмитрия Пожарского. 2016. № 1 (3). С. 30–37.

809

Дойков Ю. Красный террор на Севере. Архангельск, 1993. Вып. 1. С. 12.

810

Штейфон Б.А. Кризис добровольчества. Белград, 1928. С. 105.

811

Особенно ярко это прослеживается на примере такого дефицитного кадрового ресурса, как бывшие офицеры Генерального штаба. Подробнее см.: Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг.: Справочные материалы. М., 2009. С. 34—145.

812

LVA. Ф. 1987. Оп. 1. Д. 16925. Л. 4.

Content

Андрей Владиславович Ганин
Русский офицерский корпус в годы Гражданской войны
Противостояние командных кадров
1917–1922 гг

Введение

Глава 1 Накануне Гражданской войны

Глава 2 Раскол офицерства: грани статистики

Глава 3 Мотивы поступления в противоборствующие армии

Глава 4 Военные специалисты Красной армии

Глава 5 Офицеры в Белом движении На Юге России

Глава 6 Офицерство и антибольшевистский лагерь на Востоке России

Глава 7 Офицерство и антибольшевистский лагерь на Севере России

Глава 8 Офицерство и антибольшевистский лагерь на Северо-Западе России

Глава 9 Офицерство и национальные армии

Заключение

Избранная библиография

Список аббревиатур

Примечания