Дженет Хартли

Волга. История главной реки России

Посвящается моему мужу Уиллу Райану

The Volga: A History of Russia's Greatest River by Janet M. Hartley

© 2021 by Janet M. Hartley

Originally published by Yale University Press Published by arrangement with The Van Lear Agency LLC

© Коробейников А.Г., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Иллюстрации

ФОТОГРАФИИ

1. Волга в Болгаре зимой (март). Фото автора.

2. Волга в Твери летом (сентябрь). Фото автора.

3. Казанские татары.

4. Группа крещеных чувашей.

5. Реплика укреплений Симбирской засечной черты, 1648–1654, Ульяновск. Фото автора.

6. Крестьянская деревушка на берегу Волги. benoitb / Getty Images.

7. Астрахань в XIX веке. Гравюра из: Alfred Rambaud, History of Russia, vol. 2, 1898, opposite p. 168.

8. Вид старого Саратова. ИТАР-ТАСС / Alamy Stock Photo.

9. Главное здание ярмарки во время Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде в 1896 году. Фотография Максима Дмитриева.

10. «Вид Сюкеевских гор на Волге в Казанской губернии», Григорий Чернецов, 1840. The History Collection / Alamy Stock Photo.

11. «Развалины ханской усыпальницы и Малый минарет в Болгарах», Иван Шишкин, 1861.

12. «Бурлаки на Волге», Илья Репин, 1870–1873.

13. «Вечерний звон», Исаак Левитан, 1892.

14. Исток Волги. Фото автора.

15. «Философский диван», памятник персонажу Ивана Гончарова Обломову в Ульяновске. Фото автора.

16. Поволжские немцы, 1930. Everett Collection Historical / Alamy Stock Photo.

17. Верхняя часть памятника «Родина-мать зовет», Волгоград/Сталинград. Фото автора.

18. Набережная Брюгге, Йошкар-Ола, Республика Марий Эл. Фото автора.

19. Жигулевская ГЭС на Волге. ShinePhantom / CC-BY-SA-3.0.

20. Мечеть Кул-Шариф в Казанском кремле. Фото автора.

21. Ледостав на Волге в Ульяновске в ноябре. Фото автора.

22. Татарский квартал в Казани. Фото автора.

КАРТЫ

1. Река Волга.

2. Хазария.

3. Золотая Орда и русские княжества.

4. Казанское ханство.

5. Установление русского контроля над Волгой.

6. Пугачевское восстание на Волге.

7. Гражданская война в России.

8. Контрнаступление советских войск под Сталинградом.

9. Российская Федерация и Казахстан.

10. Гидроэлектростанции и водохранилища на Волге.

От редакции

Транслитерация русских слов в примечаниях и библиографии выполнена в соответствии с системой Библиотеки Конгресса. В основном тексте в систему внесены изменения: мягкие знаки опущены; окончания ‘ii’ и ‘yi’ в русских фамилиях изменены на единое ‘y’.

Русские имена, отчества и фамилии по большей части следуют измененной системе (например, Nikolai Ivanovich Ilminsky), за исключением царей, когда используется англизированная форма, если таковая более распространена (например, Ivan III, но Peter I, Catherine II, Alexander I, Nicholas II), и тех случаев, когда существует закрепившееся английское написание имен и фамилий знаменитых русских – например, писателей (Tolstoy, а не Tolstoi, Alexander Pushkin, а не Aleksandr).

Слова «Россия» и «русские» применительно к Средним векам не вполне уместны. Я пользуюсь словом «Русь» для обозначения восточнославянских народов этого периода и княжеств, располагавшихся в то время в современной европейской части России и на части современной Украины. Иван IV во время коронации в 1547 году принял титул «царя всея Руси»; после этой даты я начинаю называть Московское княжество Россией, а его население – русскими.

В примечаниях, касающихся российских архивов, используются российские обозначения: фонд, опись, том, дело, листы (сокращенно л. или лл.).

Полное собрание законов Российской империи (I и II собрания) в этом тексте сокращается до ПСЗ; Сборник Императорского Русского исторического общества сокращается до СИРИО.

Расстояния и массы даны в метрических единицах; русские меры расстояния и веса объясняются в тексте.

С января 1700 по февраль 1918 года в России использовался юлианский календарь, который в XVII веке отставал от григорианского, принятого на Западе, на 10 дней, в XVIII веке на 11 дней, в XIX веке на 12 дней и в XX веке (до февраля 1918 года) на 13 дней. Даты в этой книге до февраля 1918 года приводятся по юлианскому календарю (поэтому в 1917 году были Февральская и Октябрьская революции, а не мартовская и ноябрьская). Даты после февраля 1918 года даны по григорианскому календарю.

О географических названиях

Значительное количество упомянутых в тексте городов, по большей части на Волге, меняли свои названия на протяжении истории (чаще всего в советское время, но не всегда). Следующие географические наименования встречаются в тексте по нескольку раз. Они перечислены ниже в алфавитном порядке нынешних наименований, а название, чаще всего употребляемое в книге, выделено жирным шрифтом.

ВОЛГОГРАД: ЦАРИЦЫН (ок. 1589–1925), СТАЛИНГРАД (1925–1961), ВОЛГОГРАД (с 1961)

Царицын был основан на слиянии Волги и реки Царицы (отсюда и название Царицын, которое не имеет никакого отношения к царям, а означает «желтая вода» или «желтая река» по-татарски). В 1925 году переименован в Сталинград в ознаменование роли Иосифа Сталина, которую тот якобы сыграл в защите города от белых в Гражданскую войну. Переименован в Волгоград в 1961 году в рамках процесса десталинизации, запущенного Никитой Хрущевым после смерти Сталина. Город сохраняет название Волгоград, хотя постоянно раздаются призывы вернуть название Сталинград.

ДИМИТРОВГРАД: МЕЛЕКЕСС (1714–1972), ДИМИТРОВГРАД (с 1972)

Деревня[1] в Симбирской губернии (ныне Ульяновская область) у слияния рек Мелекесска и Большой Черемшан – притока Волги. Мелекесс получил название в честь реки, а в 1972 году был переименован в честь Георгия Димитрова – болгарского революционера, первого руководителя Коммунистической партии Народной Республики Болгарии. Сохраняет это название.

ЙОШКАР-ОЛА: ЦАРЕВОКОКШАЙСК (1584–1919), КРАСНОКОКШАЙСК (1919–1927), ЙОШКАР-ОЛА (с 1927[2])

Город находится на реке Малой Кокшаге. Он был основан в 1584 году, вскоре после смерти Ивана IV, как «царский город на реке Кокшаге» на территории, некогда входившей в состав Казанского ханства. Был переименован в Краснококшайск – «красный город на Кокшаге». Прежнее[3] марийское название города – Чарла. Город переименован в 1927 году – название переводится с марийского как «красный город». Ныне это столица граничащей с Волгой на западе Республики Марий Эл в составе Российской Федерации.

НИЖНИЙ НОВГОРОД: НИЖНИЙ НОВГОРОД (1221–1932), ГОРЬКИЙ (1932–1990), НИЖНИЙ НОВГОРОД (с 1990)

Город был основан в 1221 году владимирским князем Юрием Всеволодовичем на слиянии Волги и Оки. С 1932 по 1990 год назывался в честь писателя Максима Горького (псевдоним Алексея Пешкова), родившегося в Нижнем Новгороде в 1868 году и описавшего город в нескольких произведениях. В 1990 году возвращено историческое название Нижний Новгород.

ОРАЛ: ЯИЦКИЙ ГОРОДОК (1613–1775), УРАЛЬСК (1775–1991), ОРАЛ (с 1991)

Город основан в 1613 году как казачий форт на реке Яик. После подавления пугачевского восстания город был переименован в Уральск, а река в Урал. Ныне город находится в независимом Казахстане и был в 1991 году переименован в Орал[4].

ОРЕНБУРГ: ОРЕНБУРГ (1734–1938), ЧКАЛОВ (1938–1957), ОРЕНБУРГ (с 1957)

Город был основан в 1734 году, хотя в течение последующего десятилетия был перенесен на новое место – к слиянию рек Урала (бывшего Яика) и Самары. Здесь с 1788 по 1917 год находилось Духовное управление мусульман, в чьей юрисдикции находились мусульмане Казани и других волжских и сибирских регионов. С 1920 по 1925 год Оренбург был столицей недолго просуществовавшей Киргизской Автономной Советской Социалистической Республики, а затем вошел в состав Казахской ССР[5]. С 1938 по 1957 год город носил название Чкалов в честь летчика-испытателя Валерия Чкалова.

РЫБИНСК: УСТЬ-ШЕКСНА (ок. 1071–1504), РЫБНАЯ СЛОБОДА (1504–1777), РЫБИНСК[6] (1777–1946), ЩЕРБАКОВ (1946–1957), РЫБИНСК (1957–1984), АНДРОПОВ (1984–1989), РЫБИНСК (с 1989)

Рыбинск – чемпион по переименованию! Он был основан как поселение Усть-Шексна (то есть «в устье реки Шексны»). С 1504 по 1777 год был известен как Рыбная слобода, позднее был переименован в Рыбинск и получил статус города в связи с расположением на важном торговом пути переброски товаров с Волги на систему каналов, связывавшую реку с Санкт-Петербургом. С 1946 по 1957 год Рыбинск носил название Щербаков в честь советского политика Александра Щербакова, а с 1984 по 1989 год – Андропов, в честь Юрия Андропова, генерального секретаря ЦК КПСС с 1982 года вплоть до смерти в 1984 году (он получил образование в Рыбинском речном техникуме, одно время был комсоргом техникума, а затем Рыбинской судоверфи). Название Рыбинск было возвращено городу в 1989 году. Мне не доводилось слышать о других городах, которые меняли бы названия с той же скоростью.

САМАРА: САМАРА (1586–1935), КУЙБЫШЕВ (1935–1991), САМАРА (с 1991)

Самара была основана в 1586 году на левом (восточном) берегу реки Самары и получила название в ее честь: город расположен на слиянии Самары и Волги. С 1935 по 1991 год город носил название Куйбышев в честь Валериана Куйбышева – большевика-революционера и советского политика, председателя Самарского совета и Самарского революционного комитета во время Гражданской войны. Название Самара возвращено в 1991 году.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ: САНКТ-ПЕТЕРБУРГ (1703–1914), ПЕТРОГРАД (1914–1924), ЛЕНИНГРАД (1924–1991), САНКТ-ПЕТЕРБУРГ (с 1991)

Санкт-Петербург (изначально Санкт-Питер-бурх на голландском) был основан Петром I в 1703 году на месте небольшой шведской крепости Ниеншанц. В сентябре 1914 года, вскоре после начала Первой мировой войны, город был переименован в Петроград («город Петра»), чтобы избавиться от немецких слов «Санкт» и «бург». В 1924 году его переименовали в Ленинград в честь Владимира Ленина, через пять дней после смерти последнего. Название Санкт-Петербург возвращено в 1991 году.

ТВЕРЬ: ТВЕРЬ (ок. 1135–1931), КАЛИНИН (1931–1990), ТВЕРЬ (с 1990)

Тверь была основана на слиянии Волги и Тверцы около 1135 года и располагается на обоих берегах Волги. С 1931 по 1990 год город носил название Калинин в честь Михаила Калинина – революционера-большевика и советского политика, родившегося в одной из деревень Тверской губернии. Прежнее название Тверь возвращено в 1990 году.

ТОЛЬЯТТИ: СТАВРОПОЛЬ (1737–1964), ТОЛЬЯТТИ (с 1964)

Ставрополь («город креста») был основан в 1737 году как крепость для калмыков-буддистов, перешедших в православие. Он расположен на левом, восточном берегу Волги в Самарской области; иногда его называли Ставрополем-на-Волге, чтобы отличить от города с тем же названием на юго-западе России. Город пришлось перенести на новое место после строительства Куйбышевской плотины и ГЭС: при создании Куйбышевского водохранилища прежний город был затоплен. Новый город получил название Тольятти в честь Пальмиро Тольятти – с 1927 по 1964 год секретаря Итальянской коммунистической партии, во многом благодаря тому, что здесь располагается огромный завод по выпуску автомобилей «Лада», изначально получавший техническую помощь от специалистов Fiat. Название Тольятти сохраняется поныне.

УЛЬЯНОВСК: СИМБИРСК[7] (1648–1924), УЛЬЯНОВСК (с 1924)

Город был основан в 1648 году на правом, западном берегу Волги. В 1924 году был переименован в Ульяновск в честь Ленина (Владимира Ильича Ульянова), который родился здесь в 1870 году и жил вплоть до поступления в Казанский университет в 1887 году. Название Ульяновск сохраняется до сих пор.

ЭНГЕЛЬС: ПОКРОВСКАЯ СЛОБОДА (1747–1914), ТАКЖЕ КОЗАКЕНШТАДТ, ПОКРОВСК (1914–1931), ЭНГЕЛЬС (с 1931)

Энгельс находится в Саратовской области на левом, восточном берегу Волги, напротив города Саратова. Город был основан как Покровская слобода («слобода» в данном контексте означает поселение). В 1914 году населенный пункт получил статус города и стал Покровском, а в 1918 году – столицей недолго просуществовавшей Автономной Республики Немцев Поволжья[8]. Город был с XVIII века также известен как Козакенштадт («город казаков» на немецком). В 1931 году город переименовали в Энгельс в честь Фридриха Энгельса, название сохраняется.

Хронологическая шкала

РУССКИЕ ЦАРИ

Иван IV (1547[9] –1584)

Федор I (1584–1598)

Борис Годунов (1598–1605)

Монархи Смутного времени (1605–1612)

Михаил (1613–1645)

Алексей (1645–1676)

Федор III[10] (1676–1682)

Софья (правительница) (1682–1689)

Иван V (вместе с Петром I) (1682–1696)

Петр I (1682–1725)

Екатерина I (1725–1727)

Петр II (1727–1730)

Анна (1730–1740)

Иван VI (1740–1741)[11]

Елизавета (1741–1761)

Петр III (1761–1762)

Екатерина II (1762–1796)

Павел I (1796–1801)

Александр I (1801–1825)

Николай I (1825–1855)

Александр II (1855–1881)

Александр III (1881–1894)

Николай II (1894–1917)

РУКОВОДИТЕЛИ СССР[12]

Владимир Ленин (1922–1924)

Иосиф Сталин (1924–1953)

Георгий Маленков (1953)

Никита Хрущев (1953–1964)

Леонид Брежнев (1964–1982)

Юрий Андропов (1982–1984)

Константин Черненко (1984–1985)

Михаил Горбачев (1985–1991)

ПРЕЗИДЕНТЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Борис Ельцин (1991–1999)

Владимир Путин (2000–2008)

Дмитрий Медведев (2008–2012)

Владимир Путин (с 2012)

Введение

ВОЛГА! Во всех могучих реках есть своя загадка и очарование, что всегда побуждает смотреть нас с тем же интересом, что и на другие великие и славные места, но вид крупнейшей из европейских рек – царицы всех многократно воспетых потоков, приливов и отливов – вызывает наслаждение, превосходящее все прочие удовольствия того же рода. Те из нас, кто представляет себе момент крайней радости, которую дает первая встреча с каким-либо величественным объектом, о котором мы прежде читали, мечтали или о котором имели смутные воспоминания, простят нам тот неумный восторг, что мы ощутили, впервые ступив на обзорную площадку и начав поглощать взором чудесный величавый поток, катящий внизу свои воды во всем своем мрачном великолепии[13].

Эта цитата принадлежит Роберту Бремнеру, наблюдавшему реку в Нижнем Новгороде в 1830-е годы. Его восхищение шириной Волги, которая, по его замечанию, в четыре раза превосходила ширину Темзы у моста Блэкфрайарс[14], вот уже на протяжении столетий разделяют многие другие – и русские, и иностранцы.

Легко понять причины, по которым эта река производит такое впечатление. Волга – одна из величайших рек в мире, наряду с Амазонкой, Нилом и Миссисипи. Ее длина составляет 3530 километров (2193 мили). Эта самая длинная река в Европе начинается к северо-западу от Москвы и течет к Каспийскому морю через лесную зону северной части Европейской России, степи и засушливые полупустыни российского юга.

Бассейн Волги – крупнейший в Европе. Вместе с основными притоками (Окой, впадающей в Волгу в Нижнем Новгороде, и Камой – к югу от Казани) река обеспечивает водой и стоком самый населенный регион России к западу от Урала, включая Москву. Сама простота имени, данного реке различными народами, обитавшими на ее берегах, свидетельствует о том, что для них это Река – и не только Река. Слово «Волга» образовано от славянских слов со значением «влажность», «сырость»[15]. Тюркоязычные народы, жившие на ней, знали реку как Итиль (или Итель/Атиль; в современном татарском это Идел, а в современном чувашском – Атэл[16]), то есть «большая река». Мордовское название Рав происходит от скифского Ра, то есть «влага»[17].

Волга течет по самому центру современной Европейской России, и на ее берегах возникли значительные города. Исток реки находится на Валдайских холмах в Тверской области, к северо-западу от Москвы. Это всего лишь небольшой пруд на краю леса, из которого вытекает ручей. Это место полно обаяния: над ручьем построена новая деревянная часовня в том же стиле, что и прежняя, воздвигнутая еще в XIX веке. Две таблички на стене сообщают, что воды были благословлены патриархами Московскими и всея Руси в 1995 и 2017 годах. Это место полно мира и покоя; неподалеку расположились несколько киосков, торгующих сувенирами и сушеной рыбой.

1. Река Волга

На лугу близ истока стоит церковь конца XIX века, недавно отреставрированная после забвения в советский период и повреждений времен Второй мировой войны, когда этот регион был оккупирован немецкими войсками.

Река проходит через несколько стремнин и затем расширяется у Ржева – города на важном торговом пути, места одной из главных битв Второй мировой. Затем река становится крупной артерией, по которой перемещаются товары и люди: она протекает через древний город Тверь, а затем поворачивает на северо-восток к Рыбинску, ставшему в XVIII веке после создания системы каналов, по которым волжские товары перебрасывались в Санкт-Петербург, ключевым транзитным пунктом волжской торговли. В ранний советский период здесь была построена большая гидроэлектростанция. Огромная статуя женщины – «Мать-Волга» – на Рыбинской ГЭС протягивает руку к водохранилищу, а на постаменте выбито ленинское изречение 1920 года: «Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны»[18].

Затем река поворачивает на юго-восток, проходя через важные торговые города – Ярославль и Кострому. Затем она течет на восток через Нижний Новгород (чуть более чем в 400 км от Москвы), разросшийся благодаря главной ярмарке в имперской России во второй половине XIX века: место было выбрано в первую очередь в связи с удачным расположением на слиянии Волги и Оки. Когда историки и географы говорят о «Верхней Волге», они имеют в виду участок как минимум от истока до Рыбинска, но часто включают в это понятие и Ярославль, и Кострому, а часто и Нижний Новгород. Однако определение это нельзя считать четким, а Нижний Новгород нередко считают границей Верхней и Средней Волги.

После Нижнего Новгорода Волга через Чебоксары течет к Казани. В XVIII–XIX веках Чебоксары были небольшим городком (в котором, однако, жило несколько крупных купеческих семейств), но сейчас это столица Чувашии. Казань была столицей Казанского ханства вплоть до его покорения Иваном IV в 1552 году. Город оставался важным торговым, административным и культурным центром и в имперский, и в советский период, а при советской власти стал столицей Татарстана и сохраняет этот статус поныне. В апреле 2009 года Казань получила от Роспатента официальное право именоваться «третьей столицей» России (после Москвы и Санкт-Петербурга). От Казани до Москвы по дороге чуть более 800 км. К югу от Казани, на восточном берегу Волги, лежат руины города Болгара, столицы Волжской Булгарии – государства, существовавшего с VIII по XIII век.

Далее к югу от Казани расположен портовый город Ульяновск (ранее Симбирск; переименован в 1924 году, поскольку Ульянов – настоящая фамилия родившегося здесь Ленина). Потом река поворачивает на восток и делает «большой загиб», вплоть до XIX века бывший пристанищем разбойников. По дороге на восток река минует крупный промышленный город Тольятти, получивший в советское время известность Волжским автозаводом и ГЭС; при создании водохранилища для ГЭС был затоплен небольшой город Ставрополь (дословно «город креста» с греческого), основанный в 1737 году как крепость для калмыков, обратившихся из буддизма в христианство. Самара расположена на слиянии Волги и реки Самары более чем в тысяче километров от Москвы.

К югу и востоку от Самары начинается степь. Это безлесное пространство протянулось в обоих направлениях. Сам город был основан русскими как крепость в 1586 году, а в XVIII–XIX веках стал важным торговым и коммерческим центром. Он играл важную роль в Гражданской войне (1918–1922), когда здесь какое-то время располагалось белогвардейское правительство[19]; впоследствии, в 1941 году, он должен был стать новой столицей СССР, если бы Москву захватила немецкая армия. Течение реки от Казани до Самары обычно характеризуется как «Средняя Волга», а Самара считается границей между Средним и Нижним Поволжьем.

Затем река поворачивает на юго-запад, к Саратову. Этот город, основанный как крепость в 1590 году, в XVIII–XIX веках стал не только важным коммерческим и административным центром, но и неофициальной столицей немецких колонистов, расселившихся в 1760-е годы по приглашению Екатерины II в основном в Саратовской губернии. По меньшей мере часть Саратовской области расположена на плодородной черноземной почве; здесь располагались крупные поместья русской аристократии. К югу от Саратова находится город Волгоград (до революции – Царицын, с 1925 по 1961 год – Сталинград). Волгоград стоит у впадения в Волгу реки Царицы (отсюда его первое название). Он был основан как крепость в 1589 году, но стал крупным городом только в конце XIX века, когда железные дороги связали его с Доном и центром России. Это место самой кровавой битвы Второй мировой войны (Сталинградской) – возможно, самой кровавой из всех, что знала история. Ныне Сталинградской битве посвящен огромный мемориальный комплекс.

Земля на Нижней Волге плохо подходит для сельского хозяйства, особенно на восточном берегу реки; с востока дуют сухие и жаркие ветра, неся засуху и уничтожая урожаи. Недалеко от Волгограда, к югу от него, находятся руины города Сарая, бывшего в XIII–XIV веках столицей Золотой Орды и построенного, в свою очередь, неподалеку от руин города Итиля – столицы Хазарского каганата с середины VII до конца X века.

Далее к югу стоит портовый город Астрахань, в 1393 километрах от Москвы по автотрассе. Иногда он включается в состав Нижнего Поволжья; другие выделяют отдельный регион дельты Волги. На протяжении века Астрахань была столицей Астраханского ханства[20], завоеванного Иваном IV в 1556 году. Волга впадает в бессточное Каспийское море, образуя крупнейшую речную дельту в Европе: ее площадь оценивается в 27 224 квадратных километра; река тянется здесь на 160 километров, распадаясь на полтысячи меньших рек и каналов. Дельта много веков была богата рыбой, в том числе осетровыми – белугой и стерлядью, из которых получают черную икру. В ХХ веке она понесла серьезный экологический ущерб.

* * *

Волга играла и играет важнейшую роль в истории народов, живущих ныне в Российской Федерации. Особенно велико было значение реки в следующих аспектах:

1. Для торговли и коммерции.

2. Как место встречи разных людей, национальностей, религий и культур.

3. В качестве зоны конфликта при создании Российской империи и Советского государства.

4. Для эволюции культуры и идентичности русского и других народов.

Волга одновременно объединяла и разделяла земли, через которые протекала. Волжская торговля и коммерция объединяли страну с севера до юга, с юга до севера, с запада до востока, даже несмотря на то, что река из-за морозов была несудоходной на протяжении 5–6 месяцев в году (важность этому торговому пути придавало еще и плохое качество дорог, улучшившихся лишь недавно). Однако торговая конкуренция приводила к конфликтам между ранними государствами на реке. Расположение главных городов Хазарского каганата и Волжской Булгарии определялось рекой и нуждами торговли. Викинги плавали вниз по Волге из Балтийского моря и своих поселений на Ладожском озере; особенно их привлекали поступавшие с Востока серебряные монеты. Они привозили на рынки Хазарии и Булгарии меха и рабов, а увозили товары с Востока и Юга. Появление монголов в XIII веке привело к опустошению множества городов, но Золотая Орда и возникшие на ее месте Казанское и Астраханское ханства тоже вели успешную торговлю по Волге. Иван IV после завоевания этих ханств сумел распространить русский контроль на все течение реки, и со временем Волга стала главной торговой артерией в пределах Российской империи.

Река во многом формировала торгово-меновые отношения в Российской империи и в СССР, ее значение велико и поныне. Строительство каналов шло полным ходом с XVIII века, сделало Волгу магистральным путем для поставки таких жизненно важных продуктов, как зерно, рыба, древесина и соль, с Нижней и Средней Волги в северные города и балтийские порты, а оттуда и в другие порты Европы. Поставлялись и товары из Персии (Ирана) и Индии – через Каспийское море и Астрахань, а также из Китая, Центральной Азии и Сибири – через крупные волжские города: Самару, Казань и Нижний Новгород. С началом строительства железных дорог во второй половине XIX века торговые пути изменились и появилось новое разделение между левым и правым берегом Волги ниже Нижнего Новгорода, пока через реку не стали возводить крупные железнодорожные (а затем и автодорожные) мосты. Развитие коммерции и портов на Волге – как и сама роль реки в экономике страны – с XVIII века по наше время во многом определяется инициативами царей, советских и постсоветских лидеров по стимулированию модернизации и индустриализации. Сегодня течение Волги сдерживают плотины и водохранилища – от Рыбинского до Волгоградского. Предполагалось, что их строительство будет способствовать развитию экономики всей европейской части России, но это решение, как оказалось, имело и серьезные экологические последствия.

Хотя Волга никогда не была географической границей между Азией и Европой, во многих отношениях Среднее и Нижнее Поволжье – это действительно граница между христианским, русским, европейским Западом и исламским, азиатским Востоком. «Я в Азии»[21], – заявляла Екатерина II в письме Вольтеру из Казани в 1767 году[22]. Топография правого и левого берегов в Среднем и Нижнем Поволжье только усиливает это чувство разделения: земля на западном (правом) берегу более холмистая, более обработанная, она богаче растительностью; земля на восточном (левом) берегу низинная, плоская, неплодородная; она тянется до границ Казахстана. Определенно те немецкие поселенцы, которых пригласила в 1760-е годы в Поволжье Екатерина II, считали, что тем, кому удалось получить землю в западной, «холмистой» части Саратовской губернии, очень повезло, и не только потому, что почва здесь была плодороднее, чем на восточной, «луговой», но и потому, что жители холмов были лучше защищены от опасных набегов калмыцких и ногайских всадников. В их глазах река была водоразделом между европейской цивилизацией и азиатским варварством.

Однако Волга была не просто границей между Востоком и Западом, Европой и Азией. Она была местом встречи и (до определенной степени) плавильным котлом множества народов, обитавших в многонациональной Российской империи, а затем в СССР. В Астрахани поселились армянские, персидские и индийские купцы: все они имели свои кварталы, религиозные и торговые сооружения, собственные организации. Казань – современный город татар и русских; к северу, востоку и западу от Казани в селах живут народы славянского, тюркского и финно-угорского происхождения. В советское время в пределах РСФСР были образованы национальные автономные республики, до сих пор существующие в составе Российской Федерации (за исключением недолго просуществовавшей Автономной Республики Немцев Поволжья[23]). Во всех республиках, однако, имеется значительное количество этнических русских, и эти регионы вносят существенный вклад в создание национальных идентичностей в новой России.

Религиозный состав населения Поволжья сложен. Финно-угорские племена изначально придерживались шаманизма, хотя многие по меньшей мере номинально обратились в православие после вхождения в состав Российской империи. Каган и элита Хазарии, скорее всего, обратились в иудаизм где-то в начале IX века. Калмыки на юге и юго-востоке Поволжья были буддистами (единственные буддисты в Европе). Волжская Булгария, Золотая Орда, Казанское и Астраханское ханства были (или со временем стали) мусульманскими государствами. В Российской империи и СССР были обеспокоены потенциальной угрозой распространения ислама в Поволжье со времен покорения Казани в 1552 году. История Волги – это, в частности, история обращения (часто насильственного) российскими властями местных жителей в православие и реакции на это населения. Во многих случаях процесс перехода в православие был неполным или же, в случае ислама, обратимым. Отдаленность волжской глубинки привлекала староверов – раскольников, отделившихся от Русской православной церкви, не приняв изменений в литургии и церковной практике в середине XVII века. Немецкие поселенцы, прибывшие в XVIII веке, могли быть католиками или протестантами. Города и села на Волге представляли собой микрокосм этнической и культурной сложности, характерной для Российской империи и Советского Союза. В этом исследовании мы рассмотрим взаимоотношения между различными народами Поволжья, а также между нерусскими народами и российским правительством.

Волга сыграла ключевую роль в появлении и развитии ранних государств, Российской империи и СССР. Важность торговли и стратегического доступа к Волге и Каспийскому морю привела к вражде и стычкам между Хазарским каганатом, Волжской Булгарией и Киевской Русью, а затем между Золотой Ордой (и наследовавшим ей Казанским ханством), Московским и другими русскими княжествами на европейской части современной территории России. После завоевания Казани и Астрахани русские цари включили в свою титулатуру слова «царь Казанский, царь Астраханский (и Царь Сибирский)», а также «царь всея Руси». С этого времени Россию можно считать империей, хотя западный титул императора, а не царя, принял только Петр I в 1721 году[24]. Среднее и Нижнее Поволжье были первыми крупными нерусскими и нехристианскими территориями, на которых Российской империи требовалось взять и удерживать власть. Во многом отношении эти земли стали тестовым полигоном, а затем и моделью для имперской (а до некоторой степени и советской) политики по отношению к другим национальностям.

Крупные казачьи восстания в конце XVII и XVIII веке были по сути поволжскими восстаниями: мятежные войска Стеньки Разина и Емельяна Пугачева перемещались вниз и вверх по реке и грабили крупные поволжские города. Поселения на обоих берегах Волги опустошались кочевыми племенами с востока и юга. В конце XIX – начале XX века в регионе участились мятежи как в городах, так и в селах. Царское и советское правительства отвечали на них жестоким подавлением и усилением административного контроля, а также усилением культурного и образовательного присутствия в регионе. Во многом облик Российской империи и СССР был сформирован опытом управления землями, приобретенными на Волге в XVI веке.

В XX веке борьба за Поволжье стала еще более напряженной: регион оказался жизненно важен для становления и выживания Советского государства. Как сама река, так и некоторые важнейшие города на ней сыграли ключевую роль в том, что победа в Гражданской войне в России (1918–1922) оказалась на стороне красных. Самара ненадолго стала центром сопротивления новому Советскому государству, а города Среднего и Нижнего Поволжья имели огромную стратегическую значимость и для красных, и для белых. Неудачная попытка белых армий соединиться на Волге во многом предопределила исход войны. Во время Второй мировой войны битва под Сталинградом стала поворотным пунктом в деле разгрома немецкой армии и выживания Советского Союза. И в то время, и впоследствии эта операция считается величайшей из всех «патриотических» жертв, принесенных советскими людьми. В 1942–1943 годах Волга под Сталинградом считалась ключевой границей – Рубиконом, который не должны были перейти немецкие войска. В огромном мемориальном комплексе, посвященном битве, показывается, как немецкие солдаты все-таки пересекают реку, но уже как разгромленные и деморализованные военнопленные.

Наконец, Волга – предмет изображения в поэзии, литературе и искусстве; река помогла сформировать чувство русской идентичности благодаря общему восприятию Волги. В одах Екатерине II, созданных в конце XVIII века, река одновременно и воспевалась, и «смирялась», склоняясь перед правительницей. В XIX веке писатели, художники и туристы сполна «открыли» Волгу как уникальное явление, присущее только России и всем русским. Волга стала «Волгой-матушкой», защитницей русских людей. «Мрачное великолепие» Волги (если пользоваться словами Бремнера, приведенными в начале этого введения) было весьма распространенной темой русской поэзии, литературы и живописи. В знаменитой картине Ильи Репина «Бурлаки на Волге» этот образ используется для изображения эксплуатации и страданий простых людей в поздней Российской империи. Сталинградская битва усилила ощущение особой важности реки как барьера, защищающего Советское государство и всех его жителей, русских и нерусских, от тех, кто мечтает его погубить, что отразилось в поэзии и популярных песнях того времени.

Смена восприятия Волги – от границы с «другими» (Азией) до символа всего русского внутри России – частично отражает эволюцию русской идентичности, в которой Волга сыграла значительную роль. Однако эта река родная и для многих других народов и часто встречается в поэзии и прозе на других языках, а не только на русском. В наше время Волга играет столь же значительную роль в идентификации татарстанских татар как «волжских татар», наследников волжских булгар, сколь и в формировании русской идентичности.

Река очень много значит для всех, кто живет по ее берегам, как, впрочем, и для всех русских и нерусских жителей Российской империи и СССР. В популярной «Песне о Волге» из фильма 1938 года «Волга-Волга» пелось[25]:

Красавица народная —

Как море, полноводная,

Как Родина, свободная…

Эта книга – попытка описать и объяснить важность Волги и наше восхищение ею.

I

Древнейшая история Волги

Глава 1

Первые государства на Волге

Хазарский каганат, Волжская Булгария и русские княжества

Воды реки Атил [Волги] текут, ударяясь о подножия скал. Пруды наполняются рыбой И лягушками после ее разлива.

Махмуд ал-Кашгари[26]

Ни одна из территорий, о которых пойдет речь в этой главе, – Хазария, Булгария, Киевская Русь, русские княжества на севере современной европейской части России, – не была государством в нашем современном понимании. Их можно скорее охарактеризовать как нечетко очерченные географические регионы, в каждом из которых был правитель (или несколько правителей), поддержанный элитной армией и имевший возможность взимать дань с кочевых, полукочевых и оседлых народов, а также пошлины с местных и приезжих купцов. У этих «государств» были общими некоторые территории, поскольку никаких общепризнанных границ не существовало; некоторые подвластные народы (тюркские, славянские или финно-угорские), платившие им дань; своеобразной была и власть, распространяемая на другие территории. Например, Волжская Булгария и Киевская Русь продолжали платить дань Хазарскому каганату даже после того, как стали превосходить его по богатству и военной мощи.

Волга была одной из главных (если не самой главной) артерий товарооборота с юга на север и с востока на запад для всех этих «государств». Товары, которые перевозились по реке и продавались на ее берегах, были крайне ценными: мед, вино, меха, специи, рабы, оружие, серебряные монеты. Таможенные пошлины, поступавшие от торговцев по Волге и другим рекам и торговым путям, были важным источником дохода для Хазарии и Булгарии и средством укрепления авторитета их правителей. Волжская торговля и получаемые от нее доходы определили расположение столиц Хазарии и Булгарии и других крупных городов. Контакты и конфликты между правителями во многом были связаны с борьбой за контроль над торговлей по Волге. Города и поселения на Волге были местом встречи и взаимодействия людей разных национальностей и религий, что заложило основы и для будущих контактов и конфликтов.

Конечно, и до образования этих «государств» земли не пустовали. По степям современной Украины и юга России к востоку и западу от Волги шли миграции кочевников с востока примерно с 1000 года до нашей эры. Считается, что примерно до 370 года нашей эры здешние кочевники были в основном ираноязычными; затем их сменили тюркоязычные гунны. В IX веке еще одно тюркоязычное кочевое племя печенегов мигрировало на запад через Поволжье на земли к востоку от Днепра, откуда в течение всего следующего столетия угрожало как Хазарскому каганату, так и Киевской Руси. Кочевники были неграмотными, так что свидетельства об их деятельности оставили в основном их соседи – жертвы их набегов. Поэтому их по большей части изображали «нецивилизованными» варварами, бесцельно блуждающими по степям и безудержно убивающими, насилующими и берущими в рабство мирных оседлых жителей этих земель. На самом же деле кочевники были высокоорганизованными племенами. Они делились на кланы и кочевали в строгом соответствии с годичным циклом, чтобы их стада овец (и табуны лошадей) в любое время года могли иметь доступ к обильным пастбищам. Набеги же не были ни случайными, ни постоянными: их целью было заполучить только что собранный урожай или ценности (в том числе рабов), которые можно было бы продать или оставить у себя[27]. Более того, археологические раскопки доказали, что в кочевых культурах было много искусных ремесленников[28].

Большая часть южной России в период, о котором говорится в этой главе, была все еще заселена кочевыми и полукочевыми племенами, которые были ассимилированы Российской империей лишь во второй половине XVIII века. Можно говорить о противостоянии оседлых и кочевых народов, леса и степи, которое так никогда и не завершилось в мире русских степей.

* * *

Хазария, также известная как Хазарский каганат, существовала примерно с 650 года до конца X века. Она тянулась от Аральского моря на востоке до Днепра на западе, от Северного Кавказа на юге до поволжского Болгара на севере (примерно в 190 километрах к югу по трассе от современной Казани). Во время своего расцвета Хазария включала Киев и большую часть территории современной Восточной Украины, а также широкую полосу южнорусских степей. По сути Хазария представляла собой буферную зону между Византийской империей на западе и мусульманскими государствами на востоке (на Северном Кавказе и в Персии).

Волга была душой и сердцем Хазарии. Она протекала через самый центр государства, а его столица примерно с 750 по 965 год называлась Итиль (или Атил). Этот город располагался на обоих берегах Волги, к северу от дельты – об этом можно говорить с уверенностью, хотя предполагаемое расположение Итиля нельзя определить абсолютно точно, так как его руины погребены под илом дельты Волги. Итиль переводится как «большая река»: это тюркское название как самой Волги, так и столицы Хазарии.

2. Хазария

Происхождение хазар продолжает вызывать вопросы, в особенности из-за отсутствия памятников хазарского языка. Правитель-каган и правящая элита говорили на одном из тюркских языков, а в состав Хазарии входили обширные территории, заселенные кочевыми и полукочевыми племенами, которые тоже почти наверняка разговаривали главным образом на различных тюркских языках. Не знаем мы и того, как хазары выглядели, хотя арабские источники, на которые мы полагаемся в этом вопросе в первую очередь, сообщают о разнице между так называемыми «белыми хазарами», то есть правящей кастой, и «черными хазарами» – подданными. Первых обычно называют «светлыми и красивыми», а представителей подчиненной расы – смуглыми, «черными, как индусы»[29].

Не так много известно нам и о том, как функционировало хазарское общество. Мы знаем, что в Хазарии было два правителя, что типично для организации кочевников: один царь, старший, или великий, командовал армией; другой, рангом младше, занимался в основном религиозными и сакральными делами. Со слов Ибн-Фадлана – арабского путешественника, посланного в конце X века с дипломатической миссией к волжским булгарам багдадским халифом Муктадиром, – мы знаем, что похороны великого царя хазар сопровождались сложными ритуалами, причем большую роль в церемонии играла Волга: «И обычай (правило) (касательно) большего царя тот, что если он умрет, то строится для него большой двор, в котором (имеются) двадцать домов, и вырывается для него (хакана) в каждом из домов его (этого двора) могила… А под этим двором и этой могилой (?) есть большая река, которая течет, и они помещают (проводят) эту реку над этой могилой…»[30]

В стране существовала землевладельческая элита – знать, происходящая из девяти племен или кланов, чьи владения располагались в южных степях. На пике могущества Хазарии ее правитель располагал армией в 7–12 тысяч человек, причем эту цифру можно было удвоить или даже утроить, призвав дружины представителей знати. Хазарские купцы в основном жили в Итиле (подробнее об этом будет рассказано ниже), торговали по всей Волге и на сухопутных путях с юга и востока в Восточную Европу через современную европейскую часть России.

В Итиле была установлена хорошо организованная фискальная и правовая система. Торговцы, передвигавшиеся в пределах Хазарии по Волге или сухим путем, платили существенные пошлины деньгами или натурой (шкурами, медом, серебром или скотом). С подданных, включая русов и волжских булгар (об этом подробнее ниже), взималась дань. В середине IX века восточнославянские племена платили хазарам по беличьей шкуре с хозяйства[31]. Волжские булгары платили хазарам сходную дань вплоть до X века. Царь булгар платит «от каждого дома в его государстве – шкуру соболя»[32], сообщал в X веке Ибн-Фадлан.

Хазария была многоконфессиональным государством. Подданные исповедовали традиционные анимистские и шаманистские верования; по меньшей мере некоторые из них почитали бога неба Тенгри (эти верования получили название тенгрианства): поклонялись грому и молнии и приносили в жертву лошадей. Хазария была буферной зоной между двумя прозелитическими религиями: византийским христианством на западе и исламом на юге (на востоке были еще и буддисты, но свидетельств влияния буддизма на хазарских подданных немного). Нам известно, что в Итиле жили христианские, языческие, иудейские и мусульманские купцы, есть свидетельства того, что некоторые жители обращались в ислам.

Историки по большей части сходятся в том, что в начале IX века хазарские правители и знать приняли иудаизм[33]. В конце X века персидский путешественник и географ Ибн Руста писал: «Верховный глава их исповедует веру еврейскую; той же веры равным образом как Иша, так военачальники и вельможи, которые состоят при нем; прочие же хозары исповедуют религию, сходную с религией турок»[34].

Причина обращения доподлинно неизвестна, но возможно, что это был способ обеспечить независимость от христианской Византии на западе и исламских государств юга и ослабить давление тех, кто требовал обращения в христианство или ислам. Похоже, иудаизм был избран как религия книги, при этом не являющаяся верой соседних стран-соперников, мечтавших захватить хазарские земли[35]. Иудеи мигрировали в Хазарию с Балкан, из Крыма и из Армении на юге, в Итиле жили еврейские купцы. Нет никаких свидетельств того, что это обращение повлекло за собой принуждение к обращению в иудаизм и подданных. Согласно Ибн-Фадлану, в 922 году хазарский царь разрушил минарет мечети в отместку за разрушение синагоги с такими словами: «Если бы, право же, я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной синагоги, которая не была бы разрушена, обязательно я разрушил бы мечеть»[36]. Помимо этого замечания, мы мало что знаем о взаимоотношениях между иудейской элитой и мусульманскими, христианскими и языческими подданными и купцами.

Основой экономики для большей части населения Хазарии служило скотоводство, главным образом пастбищное: держали овец, крупный рогатый скот и лошадей (как и, например, кочевники-печенеги). Это привело к тому, что Хазарию в основном изображали как чисто торговое государство, живущее лишь товарообменом по Волге и другим речным и сухопутным маршрутам. Это подчеркивается в следующем комментарии современника: «Хазарская страна не производит ничего, что можно было бы вывезти в другие земли, кроме рыбьего клея. Что же до рабов, меда, воска, бобровых и других шкур, то их в Хазарию ввозят»[37]. На самом деле сельскохозяйственные земли вокруг столицы Итиля были достаточно плодородны, чтобы обеспечить крупный город зерном, бараниной, медом, фруктами и вином. Рыболовство в Волге и менее крупных реках тоже было весьма развитым, рыбу продавали по всей Хазарии и за ее пределы. Хазарская армия была конной, так что продажа лошадей, в том числе на экспорт, была тоже налажена неплохо. Археологи обнаружили сельскохозяйственные инструменты для пахоты, сбора урожая и молотьбы, а также керамику и ювелирные изделия.

Однако именно транзитная торговля по Волге и различным сухопутным маршрутам обеспечивала Хазарии процветание – не в последнюю очередь благодаря таможенным пошлинам, которые взимались с торговавших здесь купцов. Пошлины брали со всех кораблей, перевозивших товары[38]. Караваны из Китая и Персии тянулись в Итиль, груженные тканями, шелками, корицей и другими специями. Товары шли вниз и вверх по Волге и через Русь, от Балтийского до Каспийского моря. В исламском мире высоко ценились меха. Они поступали с севера европейской части России и из Сибири, перевозились по Оке и Волге и продавались в Итиле на восток и юг. Особенно хазарским правителям нравились лисьи шкуры, но на кафтаны и шляпы хазарская знать охотно брала и соболиные, и куньи. Работорговля тоже имела огромное значение: в Итиле русы продавали рабов-славян, главным образом язычников, и их покупали как домашних служителей, работников или воинов[39]. Торговый путь по Волге в Итиль был источником хазарских богатств; он был их конкурентным преимуществом по сравнению с другими государствами, но впоследствии, как мы увидим, привел к упадку и поражению Хазарии.

Волга была и главным путем попадания исламских серебряных монет на север, на Русь. Меха, которые привозили с севера русские купцы, в Итиле продавались за серебро[40]. Изучение погребений на севере европейской части России и в Балтии показало, что серебряные монеты появились в этом регионе около 800 года. По большей части они имели хазарское и персидское (а не среднеазиатское) происхождение и, таким образом, завозились с севера на юг через Кавказские горы и Каспийское море, а затем вверх по Волге – из Хазарии в северорусские города и поселения. Серебряными монетами русы платили дань хазарам[41]. Анализ торговых путей по монетным кладам в погребениях – дело непростое; например, не всегда ясно, как долго монеты находились в собственности усопшего до того, как их поместили в погребение. Тем не менее само количество монет, находимых в погребениях, показывает, что торговля была активной. Предполагается, что с юга на север Европы по Волге – через хазар и волжских булгар – попадали сотни тысяч серебряных монет.

Столица Хазарии Итиль со временем превратилась в крупный многонациональный и многоконфессиональный город, важный торговый и политический центр. Ибн-Фадлан так писал о нем: «У царя хазар (есть) огромный город на реке Атиль [Волге]. Он состоит из двух частей (сторон, «концов») – в одной из этих двух частей (живут) мусульмане, а в другой части – царь и его приближенные»[42]. В западной части города жили царь хазар, знатная элита, здесь же находились административные учреждения – суды и казначейство. Торговцы селились в восточной части: среди них были мусульмане, христиане, иудеи и язычники, они приезжали из Персии, Средней Азии, с Кавказа, из Византии, Волжской Булгарии и Киевской Руси, а также с севера современной европейской части России. В главном суде по торговым делам в Итиле работали семеро судей: двое разбирали дела мусульман, двое – иудеев, двое – христиан, один – язычников. Для обслуживания хазарской элиты и царя требовались таможенники, судебные клерки и слуги. Общее население города подсчитать невозможно, но утверждалось, что мусульман там жило около 10 тысяч, так что всего горожан должно было быть несколько десятков тысяч[43]. В городе было около 30 мечетей, а также религиозные школы, базары и общественные бани[44].

Купцы хазарского происхождения тоже играли значительную роль в торговле – как в самом Итиле, так и в товарообороте по Волге: на своих судах они добирались вверх до самой Волжской Булгарии. В 943 году арабский путешественник и историк аль-Масуди записал:

«У хазар есть суда, на них они плывут по реке вверх от своего города [Итиля], которая впадает в большую реку [Волгу]… Река, текущая из земли булкар [булгар], несет суда обоих царств… Хвосты черных и красных лисиц… ввозятся из их страны… Черный мех носят арабские и другие цари, которые ценят его больше, чем соболиный, горностаевый и другие похожие меха… Верхние пределы реки хазар [Волги] через один из своих рукавов сообщаются с заливом Понта [Черным морем, но здесь, возможно, имеется в виду Азовское море], также именуемого Русским морем, потому что русы единственные плавают по нему, так как живут на его берегах. Это огромный языческий народ, живущий без власти и писаного закона. Многие из их купцов торгуют с булкарами»[45].

Булгары имели собственное государство (оно известно как Булгария, или Волжская Булгария), но подчинялись хазарам и платили им дань вплоть до разрушения Итиля русами в конце X века. Булгары почти наверняка были тюркскими племенами и изначально жили в Северном Причерноморье. Первое государство булгар – Великая Болгария[46] – было разрушено хазарами в 668 году. После этого булгары переселились на северо-восток и в VIII веке пришли на территорию Среднего Поволжья к югу от современной Казани.

Среди коренного населения земель, занятых булгарами, почти наверняка преобладали финно-угорские племена (предки современных марийцев и удмуртов; более подробно о них см. в главе 3). Надписи, найденные археологами в булгарских землях, сделаны на арабском (Волжская Булгария приняла со временем ислам), но содержат слова на тюркских языках, в том числе родственные современным чувашским[47]. Сейчас как чуваши, так и волжские татары возводят свою родословную к Волжской Булгарии.

В 922 году элита булгар приняла ислам. Тогдашний правитель булгар Алмуш запросил наставлений в религии у багдадского халифа Муктадира (годы правления 908–932), поэтому Ибн-Фадлан был отправлен секретарем миссии к булгарскому царю. Главным образом благодаря его запискам – а также записям других арабских и персидских путешественников и ученых – мы вообще что-то знаем о булгарском государстве. Ибн-Фадлан, который должен был получить аудиенцию у царя булгар, отметил его чрезвычайно высокое положение в булгарском обществе. Согласно его запискам, все болгары «носят (особые) шапки», которые должны снимать в присутствии правителя[48]. Хотя царь и элита обратились в ислам, обычные подданные в массе своей сохранили шаманистские верования, напоминавшие хазарские, а следовательно, родственные (или типологически подобные) тенгрианству. Археологи находили в погребениях на территории Волжской Булгарии языческие символы. Официальное принятие ислама сказалось на культуре элиты, в особенности городской и правовой, а также на обычаях людей и их образе жизни. Волжская Булгария была частью большого исламского мира[49].

Ибн Руста в конце X века так описывал булгар: «Живут болгаре на берегу реки, которая впадает в море Хазарское (Каспийское) и прозывается Итиль (Волгою)… Хазаре ведут торг с болгарами; равным образом и Русь привозит к ним свои товары. Все из них (т. е. руссов), которые живут по обоим берегам помянутой реки, везут к ним (т. е. болгарам) товары свои, как то: меха собольи, горностаевые, беличьи и другие… Большая часть их исповедует ислам, и есть в селениях их мечети и начальные училища с муэдзинами и имамами… Одежда их похожа на мусульманскую; равным образом и кладбища их как у мусульман. Главное богатство их составляет куний мех»[50].

Процветанием и самим своим длительным существованием государство волжских булгар было обязано торговле, которая не пострадала даже от конкуренции с Русью (об этом см. ниже). Средоточием этой торговли была Волга. Все булгарское государство являло собой огромный рынок. Как в Хазарии скапливались товары с востока, юга и севера, так и булгары сумели стать посредниками между Русью на севере и государствами на востоке (мусульманская Средняя Азия и Китай) и юге (хазарские и мусульманские купцы, а также Персия и Индия). Из Средней Азии в столицу Волжской Булгарии и другие города страны прибывали караваны из Средней Азии (в ходе раскопок найдены были кости верблюдов). «Караваны уходят отсюда постоянно», – писал современник[51]. В Волжской Булгарии существовало армянское землячество: здесь были найдены фрагменты армянских тканей и надписи на армянском языке[52]. Булгарские купцы тоже ездили в другие страны со своими товарами: в XI веке они бывали в древнерусском Владимиро-Суздальском княжестве. В ходе торговли важнейшую роль играла Волга, хотя существовал и альтернативный маршрут по Оке (которая впадает в Волгу у современного Нижнего Новгорода).

Разнообразие товаров, которые можно было найти в Болгаре, было даже выше, чем в Хазарии. Современник даже предпринял попытку перечислить их полностью: «Соболя, белый мех [особый мех для отделки парадного платья], горностаи, степные звери, куницы, бобры, пятнистые зайцы, козы [имеются в виду шкуры], а также воск, стрелы, березовая кора, высокие меховые шапки, рыбий клей, рыбий зуб [возможно, моржовые бивни], бобровая струя [выделения бобра, используемые в медицине и парфюмерии], выделанные лошадиные шкуры, мед. Орехи, соколы, клинки, броня, древесина, славянские рабы, овцы и крупный рогатый скот»[53].

Город Болгар и Волжская Булгария представляли собой один огромный рынок, и благодаря этой торговле в X–XI веках государство нажило огромные богатства. Особенным спросом пользовались мед, воск и зерно, вывозившиеся из булгарских земель; драгоценные меха, соколы и мамонтовые бивни с севера и из Сибири; а также военнопленные, которых привозили на продажу в рабство русы и другие народы. В X веке Болгар стал крупнейшим в Европе рынком меха. В захоронениях в Финляндии и Швеции найдены клинки и палки с особым узором, которые, как считается, либо сделаны в Болгаре, либо попали через Болгар из Персии по Волге[54]. В середине XII века персидский ученый и путешественник Абу Хамид писал:

«И привозят люди [булгары] мечи из стран ислама, которые делают в Зенджане, и Абхаре, и Тебризе, и Исфахане, в виде клинков, не приделывая рукоять и без украшений, одно только железо, как оно выходит из огня. И закаляют эти мечи крепкой закалкой, так что если подвесить меч на нитку и ударить ногтем или чем-нибудь железным или деревянным, то будет долго слышен звон… А эти мечи, которые привозят из стран ислама в Булгар, приносят большую прибыль. Затем булгарцы везут их в Вису, где водятся бобры… и [ее жители] покупают их за соболиные шкуры, и за невольниц и невольников»[55].

На руинах Болгара нашли бисер из Египта и Сирии[56]; украшения из Индии, датируемые XI–XIII веками; керамику и посуду с Кавказа[57]. На территории Волжской Булгарии были и плодородные черноземные земли, так что булгары выращивали злаки – пшеницу, рожь и овес. В XI–XII веках часто случался неурожай, и булгары экспортировали зерно на Русь[58]. Булгарские товары попадали в Новгород (на северо-западе современной европейской части России), Киев и Суздаль (город к востоку от Москвы)[59]. Русские товары, включая иконы и церковную утварь, тоже прибывали в Болгар с севера и продавались здесь на юг и восток[60].

Обмен товаров на серебряные монеты, как мы уже видели, имел огромное значение для Руси. Волжская Булгария, как и Хазария, исправно платила серебряными монетами за меха и рабов, а со временем превзошла хазар по экономическому благополучию и влиянию. К X веку Волжская Булгария начала чеканить собственные серебряные монеты с именами булгарских правителей на одной стороне: эту идею они переняли у арабов. С этого времени булгары уже не зависели от экспорта монет из Средней Азии и Персии[61]. Это усилило позиции Волжской Булгарии в торговле с Русью и сделало булгар первым народом на территории современной европейской части России, чеканившим собственную монету. Булгарские монеты находят в погребениях во многих современных российских городах: в Твери (город на Волге к северу от Москвы), в Пскове на северо-западе России, а также на территории Украины, Беларуси, Польши, Финляндии, Дании, Швеции и Норвегии[62]. Волжская Булгария стала основным экспортером серебряных монет в русские княжества, и этот экспорт в X веке существенно превосходил соответствующий хазарский экспорт в IX веке[63]. Такой сдвиг влияния, впрочем, отражал еще и рост важности Руси и северорусских княжеств. Приток монет из Булгарии на Русь не прекращался в течение XI–XII веков.

В Волжской Булгарии существовала развитая городская культура: здесь были мечети, медресе, гостиные дворы, бани и системы ирригации. Крупнейшим городом был Болгар, но существовали и другие: Биляр, Сувар и Ошель. Всего археологи раскопали на территории бывшей Волжской Булгарии более 140 поселений. К началу XIX века путешественники и ученые, посетившие руины Болгара, отмечали наличие здесь развалин дворца, мечетей, нескольких царских мавзолеев и высоких башен (почти наверняка минаретов), что свидетельствовало о важности и богатстве столицы Волжской Булгарии. На планах и рисунках этого периода можно увидеть ныне уже исчезнувшие памятники[64]. Город располагался на возвышенности над Волгой и был хорошо укреплен[65]. Стены огораживали значительную площадь, есть свидетельства существования и других небольших поселений вокруг города. В 1930-е годы советские археологи проводили на месте исторического Болгара масштабные раскопки. Судя по их результатам, население Болгара вместе с прилегающими деревнями составляло от 10 до 20 тысяч человек[66].

Раскопки помогли установить местонахождение и других булгарских городов, а также типы построенных там когда-то мечетей, гостиных дворов и других зданий. Многие из этих поселений тоже имели укрепления и находились на возвышенности для удобства обороны. В Биляре во время раскопок в начале 1970-х годов было обнаружено большое сооружение со складами, кухнями, столовой, теплым полом и небольшой мечетью. Все указывает на то, что это был караван-сарай для мусульманских (но, возможно, и не только) купцов[67]. Находки весов и гирек не только в Болгаре и Биляре, но и в небольших поселениях показывают, что активную торговлю вели и последние.

Болгар был также художественным и культурным центром: археологические находки свидетельствуют о том, что местные ремесленники, помимо прочего, искусно выделывали кожу и занимались косторезным делом, производили сложные керамические изделия, изящные и элегантные ожерелья, кольца, броши и амулеты из серебра и других металлов. Все эти изделия выставлены в прекрасном музее в Болгаре[68]. Богато украшенные наконечники копий, клинки и ножны, найденные в Скандинавии, как считается, произведены в Биляре и других городах Волжской Булгарии. Керамические изделия, созданные на гончарном круге (в том числе одна амфора), найдены в Биляре и других городах, что свидетельствует о значительном развитии этого ремесла[69]. В булгарские города ввозились и предметы роскоши: во время раскопок руин мечети в Биляре в 1974 году были найдены бисер, янтарь и серебряные монеты, а также глазурованная керамика иранского, северорусского, среднеазиатского и византийского происхождения[70].

Кто же были эти русы, которые так активно торговали с булгарами и хазарами и которые, согласно аль-Масуди, представляли собой «огромный языческий народ, живущий без власти и писаного закона»? Ответить на этот вопрос не так просто, поскольку этнические истоки русов давно вызывают споры, связанные с образованием современных России и Украины. Так называемая «норманская» теория утверждает, что русы – это скандинавы (скорее всего, шведы), проникшие на территорию современной России с Балтийского моря по Волге и другим торговым путям. «Повесть временных лет», составленная около 1113 года, но сохранившаяся только в более поздних списках, утверждает, что русы явились с Балтийского моря. Поэтому они считаются викингами (викингами-русами, русскими викингами) – на Руси их называли варягами. Само название «русь», возможно, происходит из шведского или финского языка (финны называют шведов словом Ruotsi – от старонорвежского «гребцы»)[71]. «Норманская» теория вызывала серьезные возражения у русских и советских ученых, поскольку, как будет показано ниже, из этой группы людей появилась первая правящая династия тех княжеств, которые положили начало современной России и Украине (кроме того, от слова «русы» произошли слова «русские» и «Россия»). Эту теорию русские ученые сочли возмутительной еще в XVIII веке, когда она была впервые сформулирована научно (тем более что впервые по этому вопросу в Российской академии наук в 1749 году выступили этнические немцы[72]), поскольку тем самым предполагалось, что восточные славяне (русские, украинцы и белорусы) пригласили скандинавов править ими и создавать будущие славянские государства (современные Россию, Украину и Беларусь); грубо говоря, таким образом утверждалось, что наследники норманнов (скандинавов) приспособлены для власти, а славяне – нет.

Археологические и лингвистические свидетельства подтверждают, что высокопоставленные русы, встречавшиеся на Волге с хазарами и булгарами, были по происхождению скандинавами, но они очень быстро ассимилировались с коренным восточнославянским населением (как произошло с викингами и в Западной Европе – например, в Великобритании и Ирландии). Один историк так выразился по этому поводу: «В 839 году русы были шведами; в 1043 году русы были славянами»[73].

Нам известно, что шведские поселенцы (викинги) появились на берегах Ладожского озера к востоку от современного Санкт-Петербурга, вероятно, в середине VIII века. Раскопки в современной Старой Ладоге на реке Волхов близ Ладожского озера показали, что с середины VIII по середину X века здесь располагалось важное торговое поселение. Среди находок – серебряные монеты, бисер, украшения, гребни, инструменты для работы по дереву и металлу, а также обувь[74]. Возможным оказалось воссоздать планировку деревянных домов в этом поселении: она оказалась сходной с домами викингов в Скандинавии. В других городищах на севере России, на побережье Балтийского моря и на Волге тоже обнаруживались объекты шведского происхождения, изготовленные в VIII – начале XI века.

Что побуждало викингов-русов продвигаться так далеко, причем нередко в сложных природных условиях, от своих домов в Швеции и Норвегии? Обычно считается, что именно невероятная привлекательность волжского торгового пути гнала этих поселенцев в лесистые и болотистые земли севера России, а места поселений выбирались исходя из удобства речных путей, как поступали викинги и в других частях Европы и в Исландии[75]. Торговля приводила к контактам и конфликтам с другими народами, торговля была причиной, по которой русы установили отношения с хазарами и булгарами. Как мы уже видели, русы обменивали меха и рабов на серебряные монеты, мед и оружие[76].

Как и в случае с хазарами и болгарами, первое описание русов на Волге сделал Ибн-Фадлан, видевший их там во время своей миссии в Болгаре:

«Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились (высадились) на реке Атиль [Волге]. И я не видел (людей) с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни хафтанов, но носит какой-либо муж из их числа кису[77], которой он покрывает один свой бок, причем одна из его рук выходит из нее. С каждым из них (имеется) секира, и меч, и нож, и он (никогда) не расстается с тем, о чем мы (сейчас) упомянули».

Восхищение, с которым Ибн-Фадлан отнесся к физическим кондициям русов, умерялось традиционными мусульманскими предрассудками по отношению к язычникам, которых он счел нечистыми и примитивными:

«Они грязнейшие из тварей Аллаха – (они) не очищаются от испражнений, ни от мочи, и не омываются от половой нечистоты и не моют своих рук после еды, но они как блуждающие ослы… И вот один (из них) сочетается со своей девушкой, а товарищ его смотрит на него»[78].

Он также отметил, что они приносят дары деревянным идолам, совершают жертвоприношения животных, а после смерти важного человека погребают с ним молодых рабынь.

Так или иначе, в описании Ибн-Фадлана можно прочесть, что у русов были искусные ремесленники, которые умели изготавливать ювелирные изделия и оружие; что они вели активную торговлю и были свирепыми воинами; но прежде всего – что они умели строить корабли, которые могли ходить по Волге и другим рекам (не будем забывать, что викинги пересекали даже Атлантический океан), и сооружать и защищать поселения на берегах рек. Плавание по Волге, как мы увидим, было делом непростым даже в XVIII–XIX веках (см. главу 10); климат региона тоже не был особенно благоприятным, так что только благодаря выдающимся навыкам кораблестроения и навигации им удалось осесть по всей длине Волги – с севера и до Каспийского моря – и укрепить свои позиции на реке.

Ибн-Фадлан также отмечает, что у русов был царь с избранной дружиной из 400 мужей, причем царя он называет тем же титулом «хакан», что и царей хазар. Судя по всему, кое-какая политическая организация, состоящая из правителя и военной элиты, существовала у викингов с первой трети IX века, когда они начали отправлять послов в Константинополь; последующие замечания Ибн-Фадлана это подтверждают.

Ибн Руста в начале X века изображает русов похожим образом:

«Русь имеет царя… Они производит набеги на славян; подъезжают к ним на кораблях, выходят на берег и полонят народ, который отправляют потом в Хазеран [рынок рабов в Итиле] и к болгарам и продают там. Пашен русь не имеет и питается лишь тем, что добывает в земле славян… Руси мужественны и храбры. Когда они нападают на другой народ, то не отстают, пока не уничтожат его всего. Женщинами побежденных сами пользуются, а мужчин обращают в рабство. Ростом они высоки, красивы собою и смелы в нападениях»[79].

Ибн Руста отмечал также, что русы живут «на острове, окруженном озером», причем «покрыт он лесами и болотами; нездоров и сыр до того, что стоит наступить ногою на землю, и она уже трясется, по причине (рыхлости от) обилия в ней воды»[80]. Эту информацию он, разумеется, от кого-то услышал, но на статус «столицы» русов может претендовать несколько скандинавских поселений на севере России, каждое из которых имело доступ к Волге и/или другим рекам. Весьма вероятный кандидат – Рюриково городище, расположенное на холме над тремя реками (то есть фактически напоминающее остров), важнейшая из которых, Волхов, вытекает из озера Ильмень. Археологические раскопки показывают, что это поселение имело мощные укрепления (в отличие от Старой Ладоги) и было важным центром торговли. Другой кандидат – Сарское городище на реке Которосль, которая впадает в Волгу в пределах современного Ярославля на Верхней Волге[81]. В оба этих поселения поступали с севера меха, которые можно было обменять на серебряные монеты. Ясно, однако, что русы перешли от разрозненных или временных поселений по берегам рек к строительству более-менее постоянных баз на территории современной европейской части России. Вероятно, к середине IX века они наложили дань на местные славянские и финские племена. К тому времени они уже активно беспокоили хазар и булгар, заявляя свои права на важный торговый путь.

Волга была не единственной жизненно важной для русов речной артерией. Они плавали вниз по Дону и Днепру и, как считается, около 860 года достигли Киева, откуда стали совершать набеги на хазар (а также на степняков-печенегов и даже на сам Константинополь). Присутствие русов в Поднепровье неизбежно привело их к столкновению с хазарами. В VII–VIII веках Хазария уже несколько раз воевала с мусульманами-арабами на Северном Кавказе. В этот ранний период Хазария по сути защищала южные границы поселений русов в Поднепровье, в какой-то мере контролируя набеги кочевников, в том числе и печенегов. К концу IX века династия Рюриковичей, имевшая шведское, варяжское происхождение, основала государство, известное ныне как Киевская Русь, со столицей в Киеве. Этот город некогда был хазарским форпостом и платил хазарам дань, но в конце IX века был взят русами во главе с новгородским князем Олегом – членом династии Рюриковичей. В период своего расцвета в середине XI века Киевская Русь простиралась от Балтийского до Черного моря.

Мы уже говорили, что ни один из регионов, о которых идет речь в этой главе, нельзя считать государством в современном понимании этого слова. Киевская Русь по сути являлась федерацией славянских и финских племен, собранной воедино династией Рюриковичей. Великокняжеский киевский престол не передавался от отца к сыну: права на него мог заявить любой старший член дома Рюриковичей. Власть передавалась не в соответствии с современным пониманием права наследования и легитимности: ее распределяли и перераспределяли между группой родственников[82]. Само название Киевская Русь имеет позднее происхождение. В то время все земли, составлявшие Киевскую Русь, в обиходе назывались «землями русов»[83]; лишь в XIX веке русские историки ввели термин «Киевская Русь» для обозначения того периода, когда центром власти был Киев (в отличие от более позднего превосходства Москвы и московитов, о котором пойдет речь в следующей главе).

Ясно, однако, что со временем Киевская Русь стала очень богатым государством, и в основе этого богатства лежала торговля. Киев занимал выгодное положение для контроля речного пути по Днепру, которым можно было попасть в Каспийское море (через Хазарию) и Византию. Киевская Русь включала также новгородские земли на северо-западе европейской части России, что давало контроль над путем с Волги через Волхов в Балтийское море. Как и Хазария и Волжская Булгария ранее, Киевская Русь стала перекрестком торговых путей с востока на запад и с севера на юг. Киев и Новгород росли в размерах и богатели; на пике процветания население Новгорода составляло порядка 25–30 тысяч человек, а Киева – 30–40 тысяч[84].

В 988 году великий князь киевский Владимир принял греческое православное христианство, что в культурном смысле связало Киевскую Русь с Византией и в то же время отодвинуло от исламской Волжской Булгарии и иудейско-исламской Хазарии. Христианство со временем приняли все славяне в Киевской Руси (хотя на дальних рубежах государства сохраняло позиции язычество). К середине XI века Киев был хорошо укрепленным городом с прекрасным княжеским дворцом, впечатляющим Софийским собором, монастырями, церквями и гостиными дворами. Город укрепился в качестве центра ремесел (здесь производили, среди прочего, стекло и керамику) и культурного центра восточного христианства.

* * *

В конце IX века Хазарии начала угрожать с севера Киевская Русь, а с юга – государства Северного Кавказа. В X веке, как мы уже видели, и Волжская Болгария превзошла в силе и влиянии Хазарию, хотя и продолжала платить ей дань. Для Хазарии наступил упадок; государство рушилось со всех сторон[85]. Противостояние между хазарами и русами было главным образом сосредоточено вокруг контроля над чрезвычайно прибыльным волжским торговым путем[86]. В 912 году русы атаковали Итиль со стороны реки, однако хазары отразили нападение и перебили русов – в количестве, как утверждается, около 30 тысяч[87]. На следующий год хазары закрыли для русов волжскую торговлю, что только побудило тех совершать набеги по реке вплоть до Каспийского моря в течение нескольких последующих десятилетий. В начале 960-х годов правитель хазар Иосиф так писал об угрозе со стороны русов: «Я охраняю устье реки и не пускаю русов, приходящих на кораблях, приходить морем, чтобы идти на исмаильтян, и [точно так же] всех врагов [их] на суше приходить к «Воротам». Я веду с ними войну. Если бы я их оставил [в покое] на один час, они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада и до страны…»[88]

Однако заявления Иосифа о том, что он в состоянии защитить свои земли, оказались чересчур оптимистичными. В 960-е годы русы напали на несколько хазарских городов и крепостей и разграбили их; сам Итиль был уничтожен в 968 или 969 году[89]. Город стерли с лица земли, на его месте не осталось, по словам современников, «ни виноградины, ни изюмины». Представители знати бежали, а подвластные жители стали подданными новых государств (или влились в состав последующих кочевых орд; см. следующую главу). Некогда процветавшие города еще просуществовали некоторое время, но уже в куда худших условиях. В конце X века арабский географ ал-Макдиси[90] так описывал Хазарию и Итиль: «Хазария – мрачная, отталкивающая земля, полная скота, меда и евреев… Итиль, большой столичный город, стоит на реке с тем же названием [Волге], которая впадает в озеро [Каспийское море]»[91]. Со временем от некогда могущественного государства остались только несколько топонимов и артефактов да руины.

К XI веку Киевская Русь стала более могущественным государством, чем Хазария. Династическая структура Киевской Руси приводила к регулярной борьбе за власть – по большей части между братьями и их дружинами: великий князь киевский боролся с князьями других русских княжеств (сам термин «княжество» уже современный; в описываемое время территории назывались просто «землями»: например, «Суздальская земля»)[92], в принципе ему подчинявшимися, включая Новгородское княжество на севере и Владимиро-Суздальское на северо-востоке.

В XII веке Владимиро-Суздальское княжество стало соперничать по влиянию с Киевским. Оно было идеально расположено для контроля над Волгой, поскольку включало верхневолжские города – Тверь, Кострому и Ярославль. Княжество установило контроль и за основными притоками Волги, включая Клязьму, соединявшую Оку (тоже крупный приток Волги) с Москвой, и Шексну, текущую в Волгу из Белого озера на северо-западе[93]. Кроме того, Владимиро-Суздальское княжество располагалось далеко от Киева, и контролировать его оттуда было трудно, если не невозможно. Владимиро-Суздальскому княжеству, возможно, удалось бы перехватить у Волжской Булгарии статус крупнейшего торгового перекрестка, если бы внимание правящих там князей не отвлекалось постоянно на соперничество с великими князьями киевскими. Между Волжской Булгарией и Владимиро-Суздальским княжеством в XII веке происходили постоянные конфликты. В 1152 году булгары напали на Ярославль в 250 километрах от Москвы. К тому времени и сами владимиро-суздальские войска систематически грабили города булгар, нападая с севера и запада. Булгарам пришлось перенести столицу дальше от Волги – из Болгара в Биляр, чтобы защититься от набегов по Волге. В 1184 году владимиро-суздальский князь[94] осадил Биляр, но не смог взять город.

Суть конфликтов между Владимиро-Суздальским княжеством и булгарами заключалась в контроле над Волгой, прежде всего в контроле над чрезвычайно прибыльной торговлей мехами и шкурами по обеим рекам[95]. Князья выказывали решительные намерения отодвинуть Волжскую Булгарию подальше от собственно Волги. Около 1152 года[96] на Волге была основана крепость Городец (в 50 км к северо-западу от современного Нижнего Новгорода) – именно для укрепления контроля над рекой с севера. В 1221 году владимиро-суздальский князь основал город Нижний Новгород на стрелке Волги и Оки, тем самым установив контроль над северной частью Волги, а следовательно, и над торговлей мехами[97].

Однако и болгарам, и славянам угрожал куда более серьезный враг. Эта угроза пришла с востока, и мощь ее стала очевидной лишь в начале XIII века, когда армии Батыя, внука Чингисхана, вторглись в земли восточных славян и булгар. Противостояние Золотой Орды (и ее наследников – Казанского и Астраханского ханств) и древнерусских княжеств – тема следующей главы.

Глава 2

Волга и завоевания

Орды, ханства и Москва

Эта река (Итиль, т. е. Волга), говорит он, размером в Нил (взятый) три раза и (даже) больше; по ней плавают большие суда и ездят к русским и славянам. Начало этой реки также в земле славян[98].

Египетский географ ал-Омари, XIV век

С XIII по середину XVI века Волга была эпицентром драматических событий, в ходе которых захватывались земли и возникали новые государственные образования. Люди с востока и севера приходили сюда воевать, управлять и селиться. Разграблялись города, опустошались или оставлялись деревни; в то же время появлялись другие крупные города, где процветало ремесло, продолжали развиваться торговые пути. В течение этого периода Волга сохраняла важное значение. Она оставалась крупнейшей торговой артерией на территории современной европейской части России, по ней перевозились товары с севера на юг и с юга на север, а также с востока в Европу. Административный контроль был тесно связан с этой торговлей, так что важнейшие города Золотой Орды, Казанского и Астраханского ханств располагались в Среднем и Нижнем Поволжье. На севере разгорелась борьба за ведущее положение между Московским и Тверским княжествами. Хотя Тверь находилась непосредственно в верховьях Волги, оба княжества были выгодно расположены в плане борьбы за контроль над волжской торговлей. К XVI веку победившая Москва контролировала Верхнее Поволжье вплоть до Нижнего Новгорода. Иван IV был решительно настроен подчинить все Поволжье – от истока до Каспийского моря, что и было достигнуто после завоевания Казанского и Астраханского ханств. После этого Волга полностью оказалась в составе будущей Российской империи. Началась новая эра.

* * *

В 1223 году войска Киевской Руси при поддержке кочевников-половцев (тюркского племени, родственного печенегам и поселившегося в Северном Причерноморье и на Волге на их месте) вступили в бой с монгольской армией на реке Калке на территории современной Донецкой области на востоке Украины[99]. Монголы разбили союзные войска и казнили многих русских князей. Однако монголы решили не идти дальше и вернулись в Среднюю Азию. В 1232 году они вернулись, напали на город Болгар, «поплениша и покориша многу Нижнюю землю Болгорскую и грады разориша»[100]. Через четыре года они вторглись вновь – на сей раз с войском, размер которого оценивается по-разному: от 25 до 140 тысяч человек. Под предводительством Батыя, внука Чингисхана, они завоевали Волжскую Булгарию и остались там. Болгар был взят в 1236 году, а Биляр и Сувар были разграблены. После этого войско Батыя обратило взгляд на города древнерусских княжеств: Рязань разграбили в 1237 году, Владимир (столицу Владимиро-Суздальского княжества) сожгли дотла в 1238-м; Киев взяли штурмом и уничтожили в 1240-м. Разграбили и все города Верхнего Поволжья: Городец, Кострому, Нижний Новгород, Ярославль, Углич и Тверь. Москва, в то время небольшой городок во Владимиро-Суздальском княжестве, была разграблена в 1238 году.

3. Золотая Орда и древнерусские княжества

В 1241 году монголы оказались на территории современной Венгрии. Затем они отступили на восток, но под их прямым или косвенным контролем оказались огромные территории на востоке Европы и в европейской части России. Монгольское нашествие не только оказало глубокое воздействие на покоренные земли и их население, но и сыграло значительную роль в развитии Московского княжества, которое постепенно выдвинулось на передний план среди всех русских княжеств. К середине XVI века Москва подчинила другие ключевые территории европейской части России и стала контролировать Волгу от истока до Каспийского моря.

Название Золотая Орда изначально относилось к западной части Монгольской империи. Когда после 1259 года империя распалась, Золотая Орда стала отдельным ханством. Термин «Золотая Орда» появляется в русских летописях с XVI века, хотя употребляются и названия «Кыпчакское ханство»[101] и «улус [царство] Джучи». Происхождение названия Золотая Орда не выяснено: по одной из версий, оно связано с цветом шатров монголов или их вождя – хана Батыя; по другой – с богатством хана; по третьей – гораздо более прозаичной – это выражение просто обозначало главный лагерь. Золотая Орда занимала значительную часть современной Российской Федерации: Западную Сибирь, Урал, юг европейской части России, а также часть Украины. Южными границами Золотой Орды служили берега Черного моря (включая Крым), Северный Кавказ и Каспийское море.

Волга имела огромное значение для торговой жизни всех этих регионов. Столицы Золотой Орды, Казанского и Астраханского ханств располагались на ее берегах.

Монгольские орды представляли собой довольно рыхлые образования, подчинявшиеся, однако, правителю – хану (или «царю», как его называют русские летописи), потомку Чингисхана (ум. в 1227). Его поддерживала военная элита монгольского и тюркского происхождения. Общество имело племенную организацию; племена, в свою очередь, делились на кланы. Орды наложили дань на завоеванные племена тюрков, славян и финно-угров (подробнее речь о них пойдет в следующей главе). Для этих народов повинности перед Золотой Ордой (и другими монгольскими ордами) во многом напоминали те, что были наложены ее предшественниками – Хазарией и Волжской Булгарией. Как и в Хазарии, подчиненные народы Орды имели иное этническое происхождение, чем хан и правящая элита, и часто исповедовали другую религию. Монголы сначала были шаманистами, но хан Золотой Орды Берке в какой-то момент своего правления (1257–1266) принял ислам. Однако ордынцы не предпринимали никаких попыток обратить в ислам восточных славян или финно-угорские племена Центральной и Северной России (равно как и буддистов на востоке). Таким образом, можно утверждать, что жизнь обычных людей – крестьян, охотников, рыбаков – в результате монгольского нашествия практически не поменялась; однако это значило бы преуменьшать значение управления. Большинство сельских жителей отдаленных, покрытых густым лесом районов современной европейской части России, да и более открытых южных степей сравнительно редко вступали в контакт с правящими элитами – и в описываемое время, и позже, пока на них не накладывались повинности. Эти повинности были в основном фискальными и военными, и их вовсе нельзя было назвать незначительными.

Орде платили дань московские, владимиро-суздальские и тверские князья, но и Хазария могла требовать дань от Волжской Булгарии, а вероятнее всего, что и от Киевской Руси. Но теперь князьям древнерусских княжеств нужно было с севера Руси ездить в Сарай или другие города Золотой Орды, чтобы получить формальное право, или ярлык, на княжение в собственных землях: таких требований Хазария никогда не накладывала ни на Киевскую Русь, ни на Волжскую Булгарию. Следующее описание середины XIII века показывает, что хан обладал исключительной властью при назначении русских князей и установил для этого соответствующую церемонию: «Егда прииде Ярослав [князь Владимирский, отец Александра Невского] во Орду, и хан прият его с честию, даде ему доспех и повеле обвестити его по чину на великое княжение. Коня же его повеле вести Володимеру Резанскому да Ивану Стародубскому, бывшим тогда во Орде. И августа месяца [1264 года] отпусти его с послом своим Жанибеком и с ярлыком на великое княжение»[102].

Из этого отрывка очевидно, что монголы управляли Россией, пусть и косвенно.

У монголов была «дурная репутация». И в народе, и в современных и позднейших русских летописях, на которые в значительной степени опираются историки, их изображали кровожадными чудовищами, уничтожающими все на своем пути, разрушающими до основания города и безжалостно убивающими всех жителей независимо от их пола и возраста. Утверждается, что с русских княжеств требовалась непомерная дань, которая подорвала финансы и экономику Северо-Западной Руси. Монголы считаются виновниками снижения численности населения и экономического упадка городов, разрушителями торговли и ремесла. Косвенным образом монголов винили и в том, что Московское княжество в своем развитии вынуждено было применять явно некрасивые методы: дескать, чтобы победить ханства, Москве пришлось усвоить некоторые черты общественной и политической организации монголов, в частности унаследовать от них идеологию и практику «восточного деспотизма»[103].

Нельзя отрицать, что военные успехи монголов привели к разграблению крупнейших городов Волжской Булгарии, Киевской Руси и других русских княжеств. Современники писали, что Киев «был град очень велик и многонаселен, а ныне обращен почти в ничто»[104]. В Коломне, городе к юго-востоку от Москвы, согласно русскому источнику, «не осталось открытых глаз, чтобы оплакать мертвых»[105]. После первой волны нашествия монголы, вероятно, установили режим террора и сурово казнили всех, кто пытался им воспротивиться. Разрушения и грабежи часто совершались в наказание, но иногда набеги были беспричинными: например, Нижний Новгород был разграблен и в 1377-м, и в 1378 году. В 1382 году, как утверждается, в результате карательного набега на Москву погибло около 24 тысяч человек[106]. Но монгольское нашествие не ограничивалось разрушением только городов севера и запада Руси. Монголы разграбили и Болгар на Волге, а земли Волжской Булгарии включили в состав Золотой Орды.

Однако некоторые города остались нетронутыми монгольскими набегами: например, Новгород, Тверь и сама Москва довольно быстро сумели вновь стать важными культурными и экономическими центрами[107]. Более того, русские князья часто заключали союзы с монголами, чтобы укрепить свое положение в ряду других князей: например, разграбление Москвы в 1382 году произошло из-за того, что другие, враждебно настроенные к московскому правителю князья, пришедшие в составе ордынского войска, убедили москвичей открыть ворота, дав ложное обещание, что их не тронут. Это был не единственный период грабежей городов на Волге и в других регионах России (набеги Стеньки Разина и Емельяна Пугачева по разрушительности не уступали монгольским, а с жуткими событиями ХХ века и вовсе ничто не сравнится).

Оценить влияние монголов на экономику довольно трудно. Киев так и не смог вернуть себе ведущие позиции в торговле во многом потому, что новые сухопутные торговые маршруты были проложены мимо него. Однако в землях Золотой Орды торговая и коммерческая деятельность продолжалась и даже становилась активнее, как мы увидим ниже. Болгар продолжал оставаться важным торговым городом на Волге. Сбор дани действительно стал тяжелым бременем для городов и деревень Руси, мятежи и убийства сборщиков дани показывают крайнюю степень отчаяния населения. В 1262 году Ярославль на верхней Волге стал одним из ряда городов, где произошли восстания против сборщиков дани[108]: убивали всех, кто выглядел «как мусульманин». Однако, судя по всему, дело было в конкретном ордынском сборщике: он только что обратился из христианства в ислам, «творяше хрестьяном велику досаду» и «кресту и святым церквам поругаяся»[109]. Так что, возможно, этот инцидент был исключением, вызванным провокационным поведением одного человека.

Организация и функционирование Золотой Орды тоже не заслуживают эпитетов «примитивные» и «нецивилизованные». На самом верху вокруг центрального совещательного органа сложилась бюрократическая структура, было учреждено казначейство с чиновником во главе[110]. Сами размеры ордынских земель требовали формирования административной структуры с региональными вождями, избираемыми из вождей клана, близких к хану и служащих в его войске. Для сбора и организации дани и урегулирования правовых вопросов появились свои механизмы, проводилась перепись населения. Золотая Орда могла сохранять непрямой контроль над русскими княжествами (назначая представителей, которые собирали дань и проводили набор в войска) и вмешиваться в их внутреннюю политику. С принятием ислама в Орде появились религиозные учреждения – мечети и медресе – и религиозная иерархия. Монголам обычно приписывается и создание первой почтовой системы, ведь им требовалось общаться на огромном расстоянии[111]. Они установили дипломатические отношения не только с русскими князьями, но и с Византией, Кавказом и Египтом.

Более того, Золотая Орда устанавливала торговые связи и строила для торговли города[112]. Столицей Золотой Орды был город Сарай[113] в Нижнем Поволжье, построенный рядом (а то и на том же месте) с бывшей столицей Хазарии Итилем (а затем перенесенный вверх по течению в 1340-е годы и ставший Новым Сараем[114]). Это был большой город, население которого в лучшие годы доходило до 75 тысяч. Таким образом, он превосходил по численности населения и сам Итиль, и Болгар в его бытность столицей Волжской Булгарии. Археологические раскопки показали, что по меньшей мере самые состоятельные жители Сарая одевались в шелка и другие дорогие ткани, а женщины носили искусно выполненные ювелирные изделия[115]. В Сарае были те же дома и инфраструктура, что и в любом большом мусульманском городе: акведуки, каналы с водой, дворцы, административные здания, мечети, медресе, магазины и караван-сараи. Город производил впечатление широкими улицами и богатыми кирпичными особняками. В Сарае процветало ремесло: работали со стеклом, кожей, керамикой, золотом и другими металлами. В городе чеканили собственную монету[116]. Хан, по словам современников, жил в роскоши и ел из серебряной и золотой посуды[117]. Здесь принимались дипломатические миссии от русских князей и зарубежных правителей.

Современники восторгались богатством и красотой города на Волге. Марокканский путешественник Ибн Баттута посетил его в начале XIV века и записал: «Город Сарай – один из красивейших городов, достигший чрезвычайной величины, на ровной земле, переполненной людьми, с красивыми базарами и широкими улицами… И все это сплошной ряд домов, где нет ни пустопорожних мест, ни садов. В нем тринадцать мечетей для соборной службы… В нем живут разные народы… Каждый народ живет в своем участке отдельно; там и базары их»[118].

Египетский географ ал-Омари сам в Сарае не бывал, но описывал его со слов других:

«…город Сарай построен Беркеханом на берегу Туранской реки (Итиля). Он (лежит) на солончаковой земле, без всяких стен. Место пребывания царя там большой дворец, на верхушке которого (находится) золотое новолуние, (весом) в два кынтаря египетских. Дворец окружают стены, башни да дома, в которых живут эмиры его. В этом дворце их зимние помещения»[119].

Торговля между Востоком и Западом продолжала процветать: через Сарай из Китая и Средней Азии в Европу поступали шелка (вверх по Волге они отправлялись на север), а из Персии и Индии по Каспийскому морю товары шли с юга на север. Сарай стал важным центром работорговли, приводили сюда и пленников. Новгородское и Московское княжества получали свою выгоду от торговли с Золотой Ордой по Волге, а затем Оке и Москве. С севера и северо-востока современной европейской части России в Сарай прибывали меха (дань часто взималась именно мехами, а не деньгами). Булгарские купцы даже активизировали торговлю мехами с Востоком в связи с тем, что новым монгольским хозяевам требовалось больше дани[120]. Среди других товаров, поступавших из Руси, были рыба, икра и соль. В XIV веке в Новгород продолжали попадать серебряные монеты с юга.

Обширная территория, которую Золотая Орда прямо или косвенно контролировала, благоприятствовала устойчивости торговых путей на севере европейской части России и в Прибалтике. Купцы поднимались от Сарая по Волге через русские княжества к балтийским портам. Есть записи о том, что в 1474 году 3200 купцов и 600 посланников съездили из Сарая в Москву, где продали местным жителям 40 тысяч лошадей[121]. В Сарае жило множество купцов из различных городов и стран – из Нижнего Новгорода и других волжских городов, а также из куда более отдаленных краев: Китая, Венгрии и Генуи[122]. Ибн Баттута, процитированный выше, отмечал, что среди купцов были и мусульмане (осетины, кипчаки, черкесы), и христиане (русские и греки).

Однако Монгольскую империю постоянно сотрясали споры претендентов на ханский престол. Во второй половине XIV века Золотая Орда пришла в упадок из-за почти постоянных междоусобных войн и многочисленных эпидемий. «Черная смерть» в 1340-е годы пронеслась через Астрахань и Сарай по дороге в Крым (в последующие столетия Волга тоже сыграет значительную роль в распространении эпидемий – см. главу 7). В 1364 году чума вновь пришла в Сарай, откуда поднялась по Волге до самого Нижнего Новгорода[123].

В 1380 году Орда была разбита московским князем Дмитрием Ивановичем в битве на Куликовом поле на реке Дон (на территории современной Тульской области к югу от Москвы)[124]. Это была первая в истории крупная победа над ордынцами, одержанная под предводительством русского князя, однако отношения Руси и Орды почти не изменились – во многом потому, что московские войска понесли в битве такой урон, что не смогли ни развить успех, ни предотвратить дальнейшие ордынские набеги (как мы уже писали, Москва была разорена в 1382 году)[125]. Однако хану пришлось отказаться от дальнейшей военной кампании на Руси, поскольку с востока на Орду напали войска Тамерлана (Тимура). Тамерлан захватил власть в западном (Чагатайском) улусе, откуда вторгся в Среднюю Азию, на Северный Кавказ и в низовья Волги, основав могущественную, хотя и недолго просуществовавшую империю Тимуридов.

Как и прежние конфликты Руси с хазарами и булгарами, большая часть стычек Золотой Орды с войсками Тамерлана была сосредоточена вокруг прибыльной торговли по Волге. Тамерлан совершал набеги на волжские города, в 1390-е годы разграбил оба Сарая – Старый и Новый, в результате чего торговля специями стала идти в обход Каспийского моря с юга, тем самым минуя неспокойные нижневолжские земли[126]. Торговля и таможенные пошлины, ставшие основой благосостояния Сарая, катастрофически пострадали. В конце XIV – первой четверти XV века Золотая Орда ненадолго возродилась, но к середине XV века окончательно распалась на более мелкие ханства, включая Казанское и Астраханское, расположенные на Волге.

* * *

Казань была основана как пограничный пункт в Волжской Булгарии. Археологические раскопки свидетельствуют, что город появился, вероятнее всего, в самом начале XI века. Восхождение Казани было связано с упадком Золотой Орды, но важным было и благоприятное расположение города на слиянии Казанки и Волги, недалеко от впадения в Волгу Камы. В начале XV века Казань, судя по всему, стала столицей ханства и затмила Болгар; иногда ее даже называли «Новым Болгаром»[127]. Казанское ханство наследовало Золотой Орде и сохранило многие ее черты. Казанский хан и его приближенные, вероятно, были этническими монголами, но большинство землевладельцев были по происхождению тюрками-булгарами. Исламскую элиту в Казани возглавляли семьи, заявлявшие о своем происхождении от пророка Мухаммеда; они выполняли также дипломатические функции, особенно при контактах со среднеазиатскими государствами. Подданные, с которых взималась дань, были финно-уграми, восточными славянами или тюрками. Элита и часть тюркского населения исповедовали ислам; финно-угорские племена в основном придерживались шаманистских верований.

Казань укрепилась в качестве крупного торгового и коммерческого центра Среднего Поволжья (хотя в ханстве были и другие города). Город получал товары с севера (в основном меха и рабов), с востока – из Китая и Средней Азии, с юга – с Кавказа. Казанское ханство торговало с Русью и одновременно соперничало с нею за контроль над торговлей мехами по Волге. Среди купцов, постоянно живших в Казани или приезжавших на местные ярмарки, были армяне, славяне и персы. В городе было много искусных ремесленников, работавших с кожей, деревом, керамикой, золотом и другими металлами. В 1552 году, по мнению ученых, в Казани работало около 5000 ремесленников[128].

Астрахань впервые упоминается в XIII веке в арабских источниках под названием Хаджи-Тархан. Стада монгольского скота с июня по август паслись в районе современного Саратова, а с августа по декабрь их отводили вниз по берегам реки в сторону Астрахани[129]. Ибн Баттута отмечал, что зимой хан переезжал в Астрахань, когда становилось слишком холодно, чтобы оставаться на севере. Город был в 1395 году разрушен Тамерланом, воевавшим с Золотой Ордой (см. выше), но вскоре был отстроен заново.

4. Казанское ханство

Расположение Астрахани в дельте способствовало укреплению ее позиций как естественного центра торговли между Каспийским морем и Волгой, и впоследствии она стала многонациональным и многоконфессиональным торговым городом (см. главу 9). Окружавшие город мелкие воды дельты Волги изобиловали рыбой, в том числе белугой – источником икры.

О коммерческой и повседневной жизни Астраханского ханства с середины XIV века по 1556 год, когда оно было завоевано Иваном IV, мы знаем очень мало: имеется только список правителей[130]. Одно из немногих свидетельств по поводу здешней торговли оставил Сигизмунд фон Герберштейн, отправленный в Россию посланником Священной Римской империи и много написавший об истории и географии страны. Он отметил, что в 1520-е годы между русскими и Казанским ханством случился конфликт: русские попытались продавать меха в Нижнем Новгороде, а не в Казани, но это имело серьезные последствия для их торговли с Астраханью: «Но от такого перенесения ярмарки Московия претерпела ущерб не меньший, чем казанцы, так как следствием этого явились дороговизна и недостаток очень многих товаров, которые привозились по Волге от Каспийского моря с астраханского рынка, а также из Персии и Армении, в особенности же превосходной рыбы, в том числе белуги, которую ловят в Волге выше и ниже Казани»[131].

Из Астрахани в Москву отправлялись посланцы с шелком и лошадьми из Китая и Персии, привозя в обмен меха, клинки и седла.

Сначала Казанское ханство продолжало политику Золотой Орды и постоянно совершало набеги на русские княжества. Казанцы несколько раз приходили на русские земли, вынуждая князей платить им дань. В 1439 году казанский хан[132] захватил Нижний Новгород и пошел на Москву. В 1444–1445 годах хан в битве у Суздаля взял в плен Василия II, великого князя владимирского, и заставил заплатить большой выкуп[133]. Однако с 1470-х годов Казанское ханство стало клониться к упадку, раздираемое внутренними сварами членов ханской семьи. К этому времени на сцену вышло новое русское государство – Московское княжество (иногда называемое Великим княжеством Московским или просто Московией)[134].

* * *

Объяснение возвышения Московского княжества за счет других русских княжеств выходит за пределы этой книги[135]. Стоит, однако, отметить, что доминирование Москвы не было чем-то неизбежным. В середине XIII века ведущую роль на Руси играли владимирские князья, в особенности Александр Невский, который, как считается, сумел отразить нападения тевтонских рыцарей и шведов с запада. В начале XIV века крупнейшим и самым процветающим городом в русских землях был Новгород. Однако княжества обычно дробились между сыновьями и другими претендентами на престол после смерти князя. Во второй половине XIII века на северо-востоке современной европейской части России существовало 14 княжеств. Одно из них – Костромское на берегах Волги – могло даже составить конкуренцию Москве. Однако просуществовало Костромское княжество недолго: оно возникло в 1250-е годы и утратило самостоятельность в 1277 году после смерти своего князя Василия[136].

Возвышение Москвы, проходившее с начала XIV по XVI век, имело ряд причин: личные качества ряда московских князей; их успехи в централизации административных и фискальных институтов; их способность эффективно собирать налоги и платить из этих доходов своему войску; улучшение и модернизация московского войска; культурное и идеологическое преимущество, возникшее после переезда в Москву митрополита православной церкви[137]; развитие системы земельных жалований знати в обмен на службу князю, что (обычно) помогало добиться ее лояльности; умение московских князей вести переговоры с Золотой Ордой и Казанским ханством, даже при условии выплаты дани и формальной зависимости от них; разумные союзы, заключавшиеся московскими князьями с другими противниками Орды и Казанского ханства, в особенности с крымскими ханами и кочевыми ордами ногайцев (см. об этом в следующей главе); приглашение многих представителей татарской знати на московскую службу; междоусобицы в других княжествах, ослаблявшие их на фоне Москвы.

Самым важным оказался результат соперничества Московского княжества с Тверским, расположенным на севере от него. Тверь была основана на слиянии Волги и Тверцы (которая соединяет Волгу с Новгородом и с появившимся позже Санкт-Петербургом) и стала отдельным княжеством, видимо, только в 1247 году. Княжество занимало земли по обоим берегам Волги – от Кашина на востоке до Зубцова на западе. И Москва, и Тверь занимали достаточно выгодное положение на реках, чтобы развиться в крупные центры торговли, но если бы победила Тверь, то русская столица оказалась бы прямо на Волге.

В XIV веке Московское и Тверское княжество боролись за контроль над Владимирским княжеством, а следовательно, и за политическое господство на северо-востоке современной европейской части России и над ее реками. Сначала чаша весов склонялась в сторону Твери: местный князь Михаил[138] сумел заручиться поддержкой ордынского хана и получил ярлык на владимирское княжение. Однако Михаил допустил ряд политических просчетов дома, восстановив против себя город-государство Новгород и митрополита Русской православной церкви. Московский князь Юрий[139] не преминул этим воспользоваться. В 1312 году[140] на трон Золотой Орды взошел новый хан, который отдал предпочтение Юрию, немедленно совершившему визит в Сарай по Волге. Между Тверью и Москвой произошел вооруженный конфликт. Михаил Тверской победил, но эта победа только заставила хана подозревать в Михаиле потенциальную военную угрозу. В 1318 году Юрий и Михаил были вызваны в Сарай на ханский суд, где Михаила обвинили в задержке выплаты дани и казнили (позднее, в 1549 году, он был канонизирован православной церковью[141]). Владимирское княжение отошло Москве.

Сарай вообще был опасным городом для русских князей. Через семь лет сын Михаила Дмитрий убил там самого Юрия, когда хан все еще пытался наконец-то определиться с тем, кому отдать ярлык на владимирское княжение. Ненадолго ярлык отошел Твери, но в 1327 году случилась беда: город заняли татарские войска во главе с двоюродным братом хана[142], который, по слухам, собирался сам править Тверским княжеством. Граждане Твери восстали и казнили всех татар и мусульман, которых только нашли; неудивительно, что в итоге хан снова склонился на сторону Москвы. Новый московский князь Иван I Калита (годы правления 1331–1340) немедленно выступил против Твери и разрушил город. Москва вновь стала пользоваться поддержкой хана. Эта победа имела большое значение для Москвы, хотя и продемонстрировала, что русские князья все еще полностью зависимы от ханов и не могут проявлять самостоятельные амбиции. Борьба за главенство на Руси между Москвой и Тверью продолжалась в течение нескольких десятилетий; решительная победа долго не доставалась никому. Однако к 1375 году Москве удалось укрепиться в качестве главного города русских земель, а Тверь смирилась с подчиненным положением[143].

Победа на Куликовом поле (см. выше) в 1380 году была очень важна для повышения престижа московского князя Дмитрия, который к тому времени был и великим князем владимирским, но этот триумф сам по себе не означал достижения независимости от Золотой Орды. В 1392 году, еще в правление Дмитрия, были выпущены монеты с надписями «Великий князь Дмитрий Иванович» на одной стороне и «Султан Токтамыш хан, да продлится его жизнь»[144]. В следующем веке Москве удалось подчинить себе город-государство Новгород, а также Тверь. Новгороду пришлось признать главенство Москвы в середине XV века, а формальное присоединение произошло в 1478 году. В результате земли московских князей полностью окружили Тверское княжество. Многие видные представители тверской знати почуяли, откуда ветер дует, и перешли на службу к великому князю московскому Ивану III (годы правления 1462–1505). В этот момент Михаил III, последний князь тверской, попросил помощи у Литвы, что только дало великому князю московскому повод вторгнуться в Тверское княжество. В 1485 году Тверь сдалась силам Москвы, и история Тверского княжества тотчас подошла к концу. Город остался важным торговым центром на Волге, но больше уже никогда не играл серьезной политической роли. Вскоре Москва захватила и Псковское княжество на северо-западе современной европейской части России.

После этого Московское княжество стало безоговорочным лидером всего севера и северо-востока европейской части России. Как заметил один историк, Москва стала «во всех смыслах крупной силой»[145]. Притязания московских князей доказывают титулы, принятые Иваном III. В дополнение к титулу великого князя он стал называться «царем» – имперским титулом (хотя и не признанным таковым в европейских странах того времени), который можно было даже считать православным эквивалентом императора Священной Римской империи. Иван стал также выпускать монеты с двуглавым орлом – возможно, в подражание Габсбургам. Более того, он добавил к своим титулам слова «всея Руси», заявляя права на управление всеми русскими княжествами на современной территории европейской части России и возможное завоевание земель Киевской Руси, ныне вошедших в состав Литвы[146].

К концу XV века Московское княжество превратилось в достойного соперника Казанского ханства. В правление Ивана III оно оказывало серьезное давление на Казань, предъявляя права на долю прибыли от торговли мехами на севере и оказывая военную помощь соперникам ханства. В 1469 году московские войска вторглись на территорию Казанского ханства, но были отбиты. В 1480 году армии хана и великого князя московского (поддержанного крымскими войсками) сошлись в стоянии на реке Угре (ныне на территории Калужской области на западе России, к западу от Оки), и в итоге хан отступил, не рискуя вторгнуться на русскую землю[147]. В то время и позднее это событие описывалось как момент свержения Москвой и всей Русью «татарского ига». Сам по себе этот инцидент, однако, не привел к значительным изменениям в отношениях между Москвой и ханами, но остается одним из мифов, возникших вокруг итогового поражения наследников Орды. В честь этого события была отчеканена монета с изображением православного всадника на коне (возможно, святого Георгия) с одной стороны и с именем Ивана III на арабском языке (а не именем монгольского хана) на другой, что символически означало, что его династия сменила династию ханов[148].

К тому времени Москва почти наверняка прекратила платить дань Казанскому ханству (хотя в моменты слабости продолжала посылать ханам «подарки») и успешно вмешивалась в его внутренние дела, когда в ханстве происходила смена режима – а бывало это часто. В 1487 году Иван III захватил Казань, сместил хана и посадил на его место собственного марионеточного правителя. К тому времени ханство явно переживало упадок, но слишком смело было бы утверждать, как это делают некоторые историки, что Казанское ханство уже «зависело» от Москвы[149]. Одной из причин, по которым Москва не могла сохранять косвенный контроль над Казанью (и превратить ханство в зависимое государство), были именно частые смены ханов: удержать на троне промосковских кандидатов было почти невозможно.

Иван IV (годы правления 1547–1584)[150] стал первым царем, коронованным как «великий князь владимирский, новгородский и московский и царь всея Руси». Во время этой церемонии он сознательно утверждал себя в роли единственного независимого православного правителя, который тем самым может считать себя «императором» восточной церкви[151]. С этого момента я буду называть жителей Московского княжества русскими, а не русами или московитами, а само Московское княжество – Россией.

Иван изначально придерживался той же политики сохранения косвенного контроля над ханством через марионеточных правителей: в 1546 году он посадил на казанский престол хана Шигалея (Шах-Али). Только когда его кандидата свергли уже через месяц, Иван решил перейти к военному решению. Первые две кампании потерпели неудачу, но в 1551 году его положение значительно укрепилось: он не только вновь посадил на престол Шигалея, но и привлек на свою сторону кочевые и полукочевые ногайские племена из Ногайской Орды и значительную часть неисламской элиты с западного берега Волги, пообещав подтвердить их привилегии. Чтобы взять Казань, Ивану, однако, требовалось установить контроль над рекой с севера и с запада, чтобы не допустить прибытия подкреплений. Царь основал крепость Свияжск на мысу при впадении в Волгу реки Свияги к западу от Казани – «на плечах Казани», как говорится в одной русской летописи[152]. Это дало Ивану IV контроль над западным берегом Волги и по сути помогло разделить территорию ханства надвое, отделив запад от востока.

Крепость Свияжск позволила русским войскам заполучить военную базу на Волге, с которой можно было снабжать войска, осаждающие Казань с севера. Сначала Иван пытался потребовать от Казани полной зависимости от Москвы, включая вход в саму Казань постоянного русского гарнизона. Когда это предложение было отвергнуто традиционным образом (хана свергли, а русский гарнизон перебили), Иван собрал новую огромную армию из 150 тысяч человек и осадил город, отрезав его не только от Волги, но и от рек к северу и югу от Казани. У русских были обученные саперы и лучшая артиллерия, а также 12-метровая осадная башня, на которой можно было укрепить пушку и обстреливать из нее стены и валы цитадели.

Полностью отрезанные татарские силы в цитадели, значительно уступавшие в количестве, смогли оказать жесточайшее сопротивление, но все же не смогли ничего противопоставить русским и их осадной тактике. 2 октября 1552 года русские и их союзники штурмом взяли цитадель Казани. Всех выживших защитников, за исключением хана, истребили, а здания в цитадели разрушили.

Контроль над западным берегом Волги стал ключевым фактором успеха кампании Ивана IV. В народных песнях описывается «укрощение» реки по воле царя, которое и помогло добиться победы. Среди песен, собранных Николаем Аристовым в конце XIX века, был рассказ о том, как Иван IV заставил бурную реку смириться перед его волей, чтобы его войска смогли успешно пересечь Волгу и подойти к Казани:

«“Палача сюда подать, – крикнул царь, – вот я тебя проучу!”

Пришел палач, мужчина здоровенный, и велел ему царь сечь реку кнутом, чтобы она не бунтовала против царской рати. Взял кнут палач, засучил рукава красной рубахи, разбежался да как свистнет по Волге – вдруг кровь из воды на аршин вверх брызнула и лег на воде кровяной рубец в палец толщиной. Потише пошли волны на реке, а царь кричит: «Не жалей, валяй крепче!»

Разбежался палач дальше прежнего и хватил сильнее: кровь брызнула еще выше и рубец лег толще. Волга утишилась больше прежнего. После третьего удара, который палач отвесил изо всей мочи, кровь махнула на три аршина, и рубец оказался пальца на три толщины, – совсем присмирела тогда Волга. «Довольно, – сказал Грозный царь, – вот как вас надо проучивать».

После того благополучно переправилось через реку все войско и ни один солдатик не утонул, хотя много приняли страху»[153].

Более чем в тысяче километров к югу от Казанского ханства лежало ханство Астраханское, находившееся в Нижнем Поволжье и в дельте Волги. В 1554 году Иван IV посадил на ханский трон марионеточного правителя, но, когда тот оказался недостаточно лояльным, по Волге спустилось войско из 30 тысяч человек и вместе с ногайцами осадило Астрахань. В 1556 году город пал, почти не оказав сопротивления.

В краткосрочной перспективе последствия военных кампаний для местного населения были чудовищными. Ногайцы, поддержавшие нападения Ивана IV на Казань и Астрахань, оказались в подчиненном по отношению к русским положении и должны были теперь платить им дань. Их вождь Исмаил-бий обратился за помощью к Ивану IV, заявив, что Волга (и Яик) ранее были ногайскими реками, но «ныне Волга у тебя, как у нас же потому что есмя в братстве… А на усть Волги люди брата нашего белово Царя. И то как нашижь люди, потому есмя улусных людей своих голодных и нужных там пооставили были»[154].

Иван IV не просто разорил Казань, но и изгнал из города татар. Даже сейчас деревни вокруг Казани преимущественно русские, а татарские села находятся не ближе чем в 30 километрах от города. Англичанин Энтони Дженкинсон в 1558 году ездил по югу России по поручению английской Московской компании в поисках торговых путей вниз по Волге и по Каспийскому морю в Персию. Он отметил не только завоевание Казани, но и опустошительное воздействие военных кампаний на татарское население, бежавшее из города и переселившееся в Астрахань:

«Во время моего пребывания в Астрахани население страдало от сильного голода и мора; в особенности они свирепствовали среди татар и ногайцев, которые в это самое время пришли сюда в большом числе, чтобы отдаться своим врагам русским и искать их помощи вследствие того, что, как я уже сказал выше, вся страна их была опустошена. Однако их плохо приняли и мало им помогли: большое число их умерло от голода; их мертвые тела кучами валялись по всему острову, непогребенные, подобно зверям; жалко было смотреть на них. Многих из оставшихся в живых русские продали в рабство, а остальных прогнали с острова. В это время было бы легким делом обратить в христианскую веру этот беззаконный народ, если бы сами русские были добрыми христианами: но как могли они выказать сострадание к другим народам, когда они так немилосердны к своим собственным соотечественникам?

Когда я был в Астрахани, я мог бы купить много красивых татарских детей, целую тысячу, если бы захотел, у их собственных отцов и матерей, а именно мальчика или девочку за каравай хлеба, которому цена в Англии 6 пенсов, но в это время мы сами нуждались в съестных припасах более, чем в каком бы то ни было товаре. Астрахань – самая отдаленная крепость, которую русский царь завоевал в сторону Каспийского моря; он старается, чтобы она была очень сильной, и ежегодно посылает туда людей, припасы и лес для постройки замка. Здесь производится некоторая торговля нужными населению товарами, столь малая и нищенская, что не стоило бы о ней упоминать»[155].

Город Болгар, переживший монгольское нашествие, после завоевания Казани тоже пришел в полное запустение[156]. «Булгар, ислама дом святой, – теперь он превращен в руины», – писал поэт Гали Чокрый в поэме «Восхваление Казани»[157]. Город действительно обратился в развалины, и есть своя ирония в том, что восстановить его приказал в начале XVIII века Петр I, который в то время проводил активную и порой насильственную политику обращения мусульман в христианство в Среднем и Нижнем Поволжье. Однако поэма Гали Чокрыя была написала в середине XIX века – в период интеллектуального возрождения волжских татар. Волжская Булгария и город Болгар много значили (и значат до сих пор) для развития идентичности волжских татар в XIX веке и в наши дни.

Завоевание Казани, а затем и Астрахани в то время и впоследствии воспринималось как триумф православия над исламом и, соответственно, оправдывалось и легитимизировалось в этих рамках, что стало плацдармом для утверждения православия во всем регионе. В русской летописи сообщалось: «…благочестивый царь и всей Руси самодержец, получив помощь от Вседержителя и всемилостивого Бога, со всем своим христолюбивым воинством сражался с нечестивыми и одолел их, и в свое царство здрав возвратился… И повелел благочестивый царь и великий князь… в честь победы петь молебные песнопения, воссылая благодарности всесильному Богу. И повелел он тогда же поставить животворящий крест и заложить церковь в честь Нерукотворного образа Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа на том месте, где стояло его знамя, ибо на знамени его царском был запечатлен нерукотворный образ Господа нашего Иисуса Христа»[158].

На следующий день после взятия цитадели был заложен первый камень в основание православного собора, оконченного уже в 1557 году. Фундамент православного собора в Свияжске заложили еще до взятия Казани. В январе 1553 года от имени Ивана IV была послана официальная дипломатическая грамота к литовскому дворянству, где среди титулов царя указывался и титул царя казанского. В грамоте говорилось:

«…бусурманской род из Казани ото многих лет христьянскую кровь проливал и государю нашему до его возрасту многую досаду делал, и тот бусурманской род Казанской, Божиею милостью, государя нашего [Ивана IV] саблею померли; и на Казани ныне государь наш своих наместников и воевод учинил, и православною верою христьянскою то место бусурманское обновил, мечети разбив, церкви учинил, и христьянскою верою Божие имя в том месте ныне славитца, и та земля вся на государя нашего уста смотрит, и с государя нашего государьствомъ поспол учинена… И мы о том Богу хвалу воздаем, дай Боже нам и вперед видеть, чтоб и иным бусурманским родом христьянская кровь отомстилась»[159].

Падение Казани и Астрахани дало русским возможность получить контроль над всей Волгой – от истока до Каспийского моря. Татаро-монгольская власть сменилась русской. С этого момента Россия стала многонациональной и многоконфессиональной империей, правитель которой утверждал, что управляет всей Россией и является не только светским главой православной церкви, но и правителем преимущественно мусульманских Казани и Астрахани. О том, как русские цари заселяли новоприобретенную территорию Среднего и Нижнего Поволжья и управляли ею, рассказывается в части 2.

II

Волга в составе Российской империи

Кровь и борьба на реке

Глава 3

Русский и нерусские народы на новом Волжском рубеже

Завоевание Казани и Астрахани сделало Россию многонациональной и многоконфессиональной империей. Границы этой империи сильно продвинулись на юг, а Среднее и Нижнее Поволжье стали порубежной территорией. Этот регион был первым этнически нерусским и нехристианским в составе Российской империи, и во многих отношениях методы, которых придерживались русские цари во второй половине XVI и XVII веке, стали моделью для управления пограничными территориями и нерусским населением на протяжении всего имперского периода, а в определенной степени – и в течение советского и постсоветского периодов. Среднее и Нижнее Поволжье – яркий образец того, как «империя» работала в начале Нового времени.

Власть должна была укрепить контроль над регионом, что достигалось четырьмя основными способами:

• сила, в частности военная;

• управление посредством учреждения на новых территориях административных органов Русского государства;

• идеология – распространение христианства, строительство церквей и монастырей, обращение мусульман и язычников в православную веру;

• ассимиляция – включение нерусских элит в Русское государство посредством приема их на службу и жалования земель.

Этот последний элемент был особенно важен для этнически неоднородного нехристианского региона. Российская империя показала, что может быть решительной и гибкой одновременно. Историки порой называют ее «империей различий»: на периферии ради общественной стабильности допускалось некое разнообразие, лишь бы регионы признавали центральную власть[160].

* * *

Первыми нерусскими народностями, которые встретились русским на пути вниз по Волге, были финно-угорские племена. Одной из таких народностей была мордва, говорившая на одном из финно-угорских языков. Мордва жила близ Нижнего Новгорода и ниже по Волге. Трудно оценить реальное количество и этнический состав населения России до первых переписей населения, проведенных в XVIII веке (да и этим цифрам нужно доверять с осторожностью, считая их лишь приблизительными). Во второй половине XVIII века по разным переписям в Среднем Поволжье жило от 114 до 176 тысяч мордвинов, а в Нижнем Поволжье еще от 32 до 59 тысяч[161]. Сегодня мордвинами считают себя около 700 тысяч жителей Российской Федерации[162]. Удмурты (иногда называемые также вотяками) – тоже финно-угорский народ: они жили к северу от Казанской губернии, на территории современной Республики Удмуртии. Проживали удмурты и в Нижегородской губернии, хотя и составляли там незначительное меньшинство по сравнению с русскими.

Марийцы (которых русские ранее именовали черемисами) – еще один финно-угорский народ, осевший в северной части Среднего Поволжья – между Волгой и Камой. Они делятся на так называемых горных марийцев, живших на западном берегу Волги, и луговых марийцев на восточном берегу. Их язык тоже относится к финно-угорским и подразделяется на четыре взаимно понятных региональных диалекта. Во второй половине XVIII века марийцами, согласно переписи населения в Среднем Поволжье, называли себя от 48 до 54 тысяч человек. В современной России марийцев около 500 тысяч; большинство из них проживают в Республике Марий Эл. Финно-угорские народы в середине XVI века, когда была взята Казань, главным образом практиковали шаманизм и анимизм, хотя некоторые мордвины, жившие к северу от Нижнего Новгорода, обратились в православие еще до того, как эти земли были включены в состав России.

Иностранные путешественники оставили этнографические свидетельства о поволжских народах. Их описания нерусских народностей, однако, почти всегда пренебрежительны по сравнению с описанием внешности и физических данных жителей Западной и Центральной Европы, а также самих русских. Иоганн Готлиб Георги, немецкий ботаник, работавший в Российской академии наук в Санкт-Петербурге в конце XVIII века, отзывался о марийцах и мордвинах без особенного уважения: марийским женщинам, по его словам, «недостает пригожества; бодрости и суетности россиянок», а мордвинов описывал так: «Волосы у них, по большей части, русые и прямые, бороды жидкие, лица сухощавые, а женщины их редко бывают красивы»[163]. Чаще всего, однако, иностранные путешественники отмечали склонность марийцев к магии и колдовству (что, впрочем, приписывалось и другим финно-угорским племенам Российской империи и в описываемое время, и позже): «это вероломный, разбойничий и чародействующий народ»; они «племя варварское, склонное к предательству, жестокости, ведовству и чародейству»[164].

Чуваши расселились на Волге к юго-западу от марийцев, на западном берегу реки, на территории современной Республики Чувашии. И народ, и его язык относятся к тюркским, хотя в науке идут споры относительно происхождения чувашей, в особенности по поводу того, являются ли они потомками волжских булгар. Однако они долгое время жили среди финно-угорских племен, в том числе марийцев, которым Георги даже отдавал предпочтение перед ними: «Лицом они по большей части бледны, неповоротливее и разумом еще тупее черемис, да и около себя они не опрятнее; и в избирании пищи и приготовлении не рачительнее черемис [марийцев]»[165]. Чувашский народ был многочисленнее марийского, удмуртского и мордовского. Во второй половине XVIII века в Среднем Поволжье насчитывалось от 240 до 300 тысяч чувашей, некоторое их количество жило и на Нижней Волге. К XVIII веку некоторые чуваши приняли ислам, но многие все еще оставались анимистами. Сейчас в Российской Федерации проживает около 1,5 миллиона чувашей, большая часть – в районе Чебоксар, столицы Республики Чувашии.

Крупнейшей этнической группой, встреченной русскими в Поволжье, были и остаются татары. Они образовывали крупнейшую неславянскую этническую группу в Российской империи и остаются таковой в современной Российской Федерации. Подсчитано, что в 1795 году в Российской империи жило около 800 тысяч татар (общее население тогда составляло около 40 миллионов)[166]. Сейчас в Российской Федерации живет более 5 миллионов татар – в основном в Татарстане, Башкортостане и Западной Сибири (а также в Крыму, захваченном Россией у Османской империи в 1783 году); значительно число татар в Узбекистане и Казахстане. Английское слово ‘Tatar’ вызывает образ жестоких завоевателей с Востока – во многом потому, что часто служит синонимом слова ‘Mongol’, а также из-за прежнего написания ‘Tartar’, напоминающего о Тартаре – в греко-римской мифологии так называлась часть загробного мира, где наказывались грешники. Сегодня слово ‘Tatar’ имеет более узкое значение – так называют тюркоязычных людей. Этническое происхождение волжских татар продолжает вызывать споры, и мы увидим, что в XIX веке сами волжские татары предпочитали возводить его к волжским булгарам, а не к монголам.

Крупнейшая группа татар в Российской империи была сосредоточена в Среднем Поволжье рядом с Казанью. В начале XVIII века русские не составляли большинства ни в Казани, ни в Свияжске, но к концу XVIII века ситуация изменилась: на татар приходилось уже около 12–14 % населения Казанской губернии. В то время в Среднем Поволжье жило более 300 тысяч татар, еще 43 тысячи обитало на Нижней Волге[167]. Некоторые татары, в отличие от большинства финно-угров и чувашей, жили не только в деревнях, но и в городах, были и довольно успешные татарские купцы. У татар была аристократия, в которую входили княжеские семейства и класс землевладельцев. Некоторые знатные татары служили в царском войске еще до взятия Казани. Это были первые мусульмане, встреченные русскими.

Иностранные путешественники отмечали более высокое общественное и экономическое положение татар в Поволжье. Возможно, этим объясняется тот факт, что описание внешности татар в целом более благоприятно, чем других этнических групп этого региона. Георги писал: «Изо всех их редко кто бывает ростом очень велик. Они худощавы лицом и продолговаты и кажутся здоровы. Нос у них суховатый, рот и глаза малые, но вострые и по большей части черные, волос русый и начинает уже в средних летах седеть. Сложение их вообще не дурное, походка добрая. А прямое худощавое тело в соединении с кротким и как будто несколько робким взглядом придает им милый вид.

Они честолюбивы, горды, ума не дальнего, не ленивы, но любят покоиться, ко всем ремеслам способны, по воспитанию и вере, которую они содержат крепко, чистоплотны, трезвы, умеренны и жалостны»[168].

Барон Август фон Гакстгаузен, немецкий ученый, экономист и фольклорист, путешествовал по России в середине XIX века и писал о татарах следующим образом: «Лица у них овальные, глаза черные и живые, нос благородный и изогнутый, рот имеет изящное выражение, зубы великолепные, вообще по лицу татары относятся к кавказской расе… все их движения активны, грациозны и часто полны достоинства; женщины невелики ростом и красятся… Характер татар весьма приятен, они общительны, исполнены достоинства, дружелюбны, доверчивы, опрятны и чисты. Их прежняя антипатия и недоверие к русским не исчезли до конца, но они верны и покорны государству»[169].

До сих пор шла речь об оседлых инородцах, живших в городах и деревнях. Однако когда русские направились после завоевания Казани на юг, к Астрахани, они вступили в контакт с кочевыми племенами, территории которых включали Волгу, но далеко ею не ограничивались: ногайцами, казахами, киргизами (или кыргызами) и калмыками. Происхождение ногайцев можно возвести как к монгольскому племени мангытов, так и к тюркским племенам; говорят они на одном из тюркских языков. Однако в XVI веке Ногайская Орда состояла из 18 тюркских и монгольских племен, которыми управляла собственная династия. Ногайцы кочевали по Северному Кавказу, Нижней Волге и Яику (переименованному в XVIII веке в Урал) к востоку от Волги; к середине XVI века ногайцы разделились на более мелкие орды (самая большая кочевала между Волгой и Яиком)[170]. К тому времени, как Иван IV завоевал Казань и Астрахань, ногайцы обратились в ислам. Сейчас в Российской Федерации живет около сотни тысяч ногайцев, но в Астраханской области их меньше 5000. Ногайцы часто нападали на поселение, и к ним относились с подозрением или даже неприкрытой враждебностью. Английская путешественница Мэри Холдернесс в XIX веке так писала о ногайцах: «Моральные качества ногайцев можно описать только наихудшим образом, и вряд ли нашлось бы злодеяние, чрезмерно для них гнусное»[171].

Казахи в XVI веке представляли собой конфедерацию тюркских и тюркифицированных монгольских племен, состоящую из трех орд – жузов. Большая часть земель казахов лежала к востоку от Волги (в том числе и современный Казахстан), но земли Младшего жуза располагались в том числе и неподалеку от Астрахани. Киргизы имеют смешанное монгольско-китайско-тюркское происхождение и, скорее всего, пришли с запада современной Монголии[172]. Их язык тоже принадлежит к тюркским. Европейские путешественники XVIII–XIX веков часто считали казахов и киргизов одним и тем же народом и иногда называли их киргиз-койсаками.

Среди указанных выше народов были мусульмане (татары, ногайцы, казахи, киргизы и некоторые чуваши), анимисты (марийцы, чуваши, удмурты, мордва) и православные (мордва). А к югу от Волги русские вступили в контакт еще и с буддистами. Калмыки – западная ветвь монголов, известная также как ойраты; их язык родственен монгольскому. В конце XVI века калмыки обратились в тибетскую разновидность буддизма. Они стали своего рода аномалией: как заметил один историк, калмыки стали «аванпостом буддизма на юго-восточных рубежах Европы, инородным телом среди тюркоязычных мусульманских народов степи»[173]. Большинство калмыков в XVI веке были данниками казахов, но группа калмыков из племени торгутов населяла Южную Волгу как минимум до 1771 года, когда около 150 тысяч калмыков откочевали с Волги обратно в Китай (см. главу 5). Вряд ли удивительно, что само слово «калмык» восходит к тюркскому «оставаться, отделяться»: возможно, в знак того, что они считались вечными «чужаками», так и не ставшими частью Монгольской империи или образованных после ее распада государств[174].

С точки зрения русских поселенцев и иностранных путешественников, кочевые племена были опасными, буйными степняками, и контакты с ними по большей части сопровождались насилием: кочевники совершали набеги с востока и юго-востока на города и деревни поселенцев и на отдельных путешественников. В этом отношении Волга была границей: восточная степь была куда более дикой и опасной, чем заселенные и обработанные земли на западном берегу реки.

* * *

Завоевание Казани и Астрахани было лишь первым шагом к установлению русского господства над землями Среднего и Нижнего Поволжья. Государству нужно было контролировать ключевые стратегические пункты на реке и стабилизировать обстановку вокруг них. Для этого регион был передан под русское управление, а территории заселены русскими землевладельцами и крестьянами. В то же время шло активное обращение местного населения в православие. Это были сознательные действия по внутренней колонизации, которые продемонстрировали намерения Ивана IV и последующих царей установить свою власть над новыми землями и новой империей.

Сразу же после взятия Казани все татарские воины, защищавшие крепость, были убиты, а все мечети разрушены. Это должно было ясно дать понять, что теперь город был в русских, христианских руках. Татар принудительно выселили из города. В последующие годы восстания чувашских и марийских крестьян в Поволжье неоднократно подавлялись военной силой, что в итоге привело к установлению временных острогов на марийских и чувашских землях.

Более зримым и постоянным знаком присутствия российских властей стали построенные дорогой ценой крепости на Волге. В 1551 году была основана крепость Свияжск с церковью – еще до взятия Казани и в предвкушении этого события. Вскоре появились крепости Чебоксары на западном берегу Волги и Тетюши вниз по реке, к югу от Казани, а также Самара на восточном берегу. В середине XVII века были основаны новые крепости в рамках строительства так называемой Симбирской засечной черты к югу от существующих поселений. Эта черта вела с запада на восток – от Козлова[175] и Тамбова через Саранск и Сурск (на реке Суре, которая течет параллельно Волге к западу от нее по современной Пензенской области) до Симбирска на Волге (основан в 1648 году). Новая линия укреплений ответвлялась от этой и вела к Сызрани на Волге – к западу от Самары и к югу от Симбирска[176]. Далее к югу были основаны крепости на Волге Саратов, Царицын и Черный Яр[177]. Они должны были усилить административные и военные позиции России на Нижней Волге[178]: это было необходимо в связи с продолжающимися набегами ногайцев, киргизов и калмыков с юга и востока.

Крепости обычно представляли собой окруженные частоколом и земляными валами деревянные здания. Четкой демонстрацией намерений русского государства были первые каменные сооружения в новых поселениях: кремль и православная церковь. Кремлями назывались крепости, построенные либо на высоком берегу реки, либо на холме; их окружали сначала деревянные, а затем и каменные стены. В кремлях находились главные административные здания, казармы и православные церкви. Кремли строились не только для защиты, но и для того, чтобы произвести впечатление: они служили символом военной мощи русского государства и законности его действий. Однотипность архитектуры кремлей и церквей тоже была сознательной: это был подлинно русский стиль, сильно отличающийся от местной татарской архитектуры. Это свидетельствовало о том, что теперь территория принадлежала России.

Из этих крепостей в разных пунктах на Волге осуществлялась власть над поволжскими землями. Собственно говоря, контроль над рекой по сути равнялся контролю надо всеми новыми территориями. Эти поселения в первую очередь были военными аванпостами и лишь впоследствии обрели торговое и экономическое значение. Об этом можно судить по принудительному переселению служилых людей в новые города на Волге. Иван IV основал особые воинские подразделения стрельцов, участвовавших во взятии Казани в 1552 году. Они были пехотинцами и набирались изначально из вольных крестьян и торговых людей. Во второй половине XVI века эта сила была довольно эффективной; именно стрельцы составили становой хребет гарнизонов в новых волжских крепостях. В 1560-е годы казанский гарнизон включал в себя уже около 600 стрельцов[179].

5. Установление российского контроля над Волгой

В начале XVII века Адам Олеарий, секретарь голштинского посольства, писал о Саратове, что «здесь живут одни лишь стрельцы», обязанные защищать город от калмыков. Спустившись вниз по Волге, он записал, что крепость Черный Яр имеет восемь башен для защиты и что «ввиду многих бродящих здесь кругом татар и казаков город занят исключительно стрельцами»[180].

К середине XVII века в гарнизоне Симбирска было 1776 стрельцов, 6–8 тысяч воинов находилось в Астрахани и более 2000 – в Царицыне[181]. Помимо стрельцов, на территориях жили и казаки (подробнее о них в следующей главе), которых можно было быстро перебросить с предыдущих границ Российской империи (то есть с территории современной Украины и Белгородской области России) на Волгу. Казаки спускались вниз по цепочке волжских крепостей по мере того, как северная часть становилась более безопасной и обжитой и нужно было защищать от кочевых набегов южные и восточные города.

Стрельцам и казакам помогали татары, служившие в русском войске – как рядовыми, так и офицерами, в том числе и командирами. Так повелось еще задолго до взятия Казани, и мусульманская вера солдат и офицеров не служила здесь препятствием (иными словами, в то время необязательно было принимать православие, чтобы служить царю). Татары воевали за царя в войнах с Литвой в первой половине XVI века. Число татар в русской армии могло быть значительным: утверждается, что в битве при Ржеве (город в верховьях Волги) из 7100 русских воинов более 5000 были татарами-мусульманами[182]. В некоторых городах татар на русской службе было больше обычного. Например, в 1669 году в Свияжске из 149 гарнизонных солдат было 82 татарина[183]. Татары воевали в русской армии в войнах с Польшей в начале XVII века, в русско-польской войне 1654–1657 годов и в Северной войне 1700–1721 годов[184]. Татары, служившие таким образом русскому государству, получали особые торговые льготы[185]; кроме того, ассимилируя татар, приглашая их на русскую службу и предоставляя татарским элитам возможности стать верными подданными царя, Россия получала возможность эффективно контролировать завоеванные татарские земли. Многие татары в Российской империи возвысились и влились в русскую аристократию.

Русское правительство создало и особую бюрократическую структуру для управления новыми землями – Казанский приказ. Этот орган отвечал не только за саму Казань, а управлял всем бассейном Волги от Казани до Астрахани, то есть всей новоприобретенной территорией. Во второй половине XVI века Казанский приказ стал одним из важнейших приказов в государстве: в его обязанности входили сбор налогов, надзор за войском на новых территориях, строительство оборонительных сооружений, охрана торговых караванов по Волге и по суше и урегулирование локальных споров. Однако основной его функцией был сбор средств – налогов и пошлин за проход торговых судов вниз и вверх по Волге. Расположен приказ был в Москве, в сердце государственной власти, и действовал от имени царя, то есть был централизованным учреждением – по сути колониальной службой в метрополии, а не местным органом[186]. Тем самым Русское государство сохраняло централизованный контроль над своими границами: порубежные территории фактически были колониями. Независимого управления, подобного тому, например, что осуществлялось в Индии Ост-Индской компанией, не было. Казанский приказ продолжал играть важнейшую роль в формулировании колониальной политики (наряду с Сибирским приказом, выполнявшим те же функции для новых земель, присоединенных за Уралом). Только в начале XVIII века, при Петре I, произошла крупная реорганизация центрального управления и Казанский приказ был поглощен другими государственными учреждениями. В то же время Русское государство увеличило количество русских чиновников в Поволжье (и в Сибири), хотя оно по-прежнему оставалось незначительным: всей империей в 1690-е годы управляли 1739 чиновников в Москве и 1918 на местах[187].

Российская власть на Волге во второй половине XVI и в XVII веке во многом оставалась чисто городской и осуществлялась из городов как аванпостов Русского государства. В них размещались не только солдаты, но и местные чиновники, назначаемые Москвой. Чтобы полностью контролировать территорию, России нужно было переселить на новые места и русских крестьян. Этот процесс был долгим и по сути так и не завершился, поскольку различные этнические и религиозные группы, как правило, жили отдельно друг от друга, в разных деревнях. В XVII веке состав населения на Волге стал меняться по трем причинам: 1) выделение земель за военную службу – как правило, хотя и не обязательно, русским; 2) переселение русских крестьян – плановое и спонтанное; 3) жалование земель и крестьян православным монастырям.

В Русском государстве действовала система, при которой земли жаловались в обмен на военную службу знатного землевладельца. Эти земли продолжали оставаться в собственности царя и жаловались временно (по меньшей мере в принципе), пока знатный землевладелец продолжает служить государству, либо участвуя в текущих военных кампаниях, либо неся пограничную службу. На этих землях обычно жили крестьяне, и доход, который землевладелец получал из своих владений, извлекался из выплат крестьян. Эти выплаты могли быть денежными, но изначально чаще были товарными: зерном, курами, яйцами, медом и т. д. Такова была примитивная система вознаграждений того времени (известная и в других странах этого же периода, главным образом в Османской империи). Состоящему на военной службе землевладельцу могли жаловаться имения по всей стране, и только после принятия Уложения 1649 года такие землевладельцы получили право обмениваться имениями, чтобы консолидировать свои владения. Но и на это нужно было получать разрешение у государства (в том же Уложении перечислялись наказания – битье кнутом и конфискация имущества, которым подвергался такой землевладелец, если он переставал служить государству или платить особую пошлину за отказ от службы)[188]. В результате землевладелец часто отсутствовал в собственных имениях и по сути не мог ни контролировать работу крестьян, ни препятствовать их бегству со своих земель.

На военной службе эти землевладельцы были довольно ненадежны: собирать организованную таким образом армию было трудно и долго, офицеры приезжали в войско плохо экипированными и неподготовленными. Именно поэтому Иван IV учредил войско стрельцов – профессиональных военных, однако большая часть армии по-прежнему зависела от системы земельных наделов. Главной проблемой в этом случае была неспособность государства набрать армию на иных условиях и платить ей. Положение изменилось только в начале XVIII века, когда Петр I сделал офицерские должности в армии профессиональными и учредил регулярный рекрутский набор. Однако земли продолжали выделяться в обмен на службу и стали полностью наследственными только в 1762 году[189].

Ценой такой системы жалования земель стало крепостное право, закрепленное тем же Уложением 1649 года. Крепостными назывались крестьяне, жившие на землях, жалуемых государством знатным служивым людям. Вплоть до середины XVI века крестьяне имели возможность уходить из таких имений, хотя это право в столетие перед принятием Уложения все больше урезалось. После этой даты крестьяне были прикреплены к своим знатным землевладельцам и не могли покинуть его земли без разрешения; их можно было переводить – с семьями или без – в другие поместья или заводы на Урале; они должны были несколько дней в неделю (как правило, три) работать на полях помещика, который мог творить суд над ними во всех случаях, кроме самых серьезных преступлений. По сути помещики «владели» своими крепостными, у которых фактически не было отдельного от поместья существования. В 1649 году такие ограничения на передвижение крестьян вытребовали у царя Алексея Михайловича самые бедные дворяне, то есть те, кто служил в армии и получал земли в обмен на свою службу, но не принадлежал к высшей аристократии: таким людям было сложнее удержать крестьян в своих поместьях. Крепостное право существовало вплоть до 1861 года: сначала потому, что земельные наделы с крестьянами были обычной наградой за государственную службу, а затем потому, что крепостной труд стал восприниматься как единственный способ возделывать землю в русской деревне.

Несмотря на все недостатки системы жалования земель за военную службу и крепостного права, она позволяла даровать государственным служащим земли на новых приволжских территориях, а получившие такие земли помещики становились лояльными Русскому государству. Среди получателей были как мелкие дворяне, которым выделялись имения с 10 душами крестьян, так и крупные земельные магнаты, уже имевшие обширные поместья в других частях страны. В любом случае землевладелец получал все деревни на своих новых землях, а крестьяне, будь то марийцы, чуваши, удмурты, мордва или татары, становились собственностью нового хозяина, его крепостными. К 1568 году дворянам и боярам было пожаловано 30 деревень с 485 крестьянскими домохозяйствами в Свияжском уезде[190]. Впрочем, часть земель под Свияжском пустовала: регион был слабо заселен. Считается, что деревни были лишь примерно на половине земель, пожалованных в Среднем Поволжье в то время[191].

Туда, где земля пустовала, новые землевладельцы переводили своих русских крепостных из своих имений в других частях России. Размер владений во многом зависел от качества земли. К северу от Казани было много лесов, и марийцы занимались подсечно-огневым земледелием. Там, где землю можно было пахать, государство выделяло большие имения. Князю Г. Ф. Долгорукому, одному из крупнейших земельных магнатов на Руси, пожаловали земли с более чем 400 марийскими крестьянами, а М. Г. Собакин получил не менее 47 марийских деревень, где жило более 2000 крестьян[192]. Не всем русским дворянам нравились земли на отдаленных и опасных территориях, в особенности на восточном берегу Волги, где велика была опасность набегов кочевых ногайцев и казахов. Новый землевладелец был обязан защищать эти земли, а также служить в армии. Некоторым русским офицерам удавалось отказываться от пожалованных земель или по крайней мере выторговывать себе лучшие условия.

Для царей государственная служба была важнее национальности и даже религии тех, кто ее несет. Это был способ включения нерусских элит в состав знати и обеспечения их лояльности режиму. Татарам на русской военной службе часто жаловались земли на Средней и Нижней Волге. В целом крещеные татары могли рассчитывать на более щедрые пожалования, но земли давались и тем, кто оставался мусульманином. Например, в Казанской губернии земли получили как крестившийся Яков Асанов, так и мусульмане Хозаишевы[193]. Татарам-мусульманам из Астрахани в 1570-е годы также выделялись земли[194].

Неудивительно, что нерусские крестьяне часто протестовали против вторжения новых землевладельцев на их земли и поборов. Марийцы и чуваши некогда платили дань Золотой Орде, а теперь обнаружили, что должны продолжать платить русским землевладельцам, до налоговой реформы Петра I в начале XVIII века обычно натурой. Чувашские крестьяне в Ядринском уезде жаловались, что стрельцы приходили в их деревни, заставляли платить подати и наказывали «без жалости», когда заплатить было нечем. В результате некоторые крестьяне попали «в долговое рабство», а другим пришлось бежать из своих деревень[195]. Они жаловались и на насильственное обращение в христианство, о чем будет подробнее рассказано в главе 6.

Многих русских крестьян переселяли в Среднее и Нижнее Поволжье насильно. Среди переселяемых были крепостные крупных землевладельцев (например, уже упомянутых князей Долгоруких), которые имели право переводить своих крестьян из имения в имение. Особенно интенсивно землевладельцы переводили русских крестьян на плодородный чернозем Саратовской губернии. Подсчитано, что уже к 1678 году в Саратовскую губернию было выведено более 300 тысяч русских крестьян, а к 1719 году это число достигло почти полумиллиона[196]. К концу XVIII века большинство крепостных в Поволжье были по национальности русскими. Они составляли 64 % населения в Среднем Поволжье, 71 % населения в Нижнем Поволжье и 41 % населения дельты Волги. Это соотношение примерно сохранялось до середины XIX века[197].

Некоторые русские крестьяне прибывали по собственному желанию: это были беглецы из других земельных владений. Среди этих беглецов были безземельные крестьяне из центральной части Европейской России, обнищавшие от неурожая или сильно задолжавшие землевладельцам, а также раскольники (староверы – см. главу 6), которые подвергались преследованиям после раскола в Русской православной церкви в середине XVII века. В 1662 году чиновники из Саранской губернии отмечали, что, помимо служивых людей, в регионе много «беглых крестьян и других людишек». Другие крестьяне, по словам чиновников, бежали на юг из Костромы и Нижнего Новгорода (оба города стоят на Волге) из-за «голода», «скудости» и «недорода»; в 1671 году описываются, кроме того, некие «Васька, да Ермолка, да Демка… с женами и с детьми от церковного расколу»[198]. На самом деле правительство никак не могло контролировать перемещения крестьян (да и других социальных групп, а тем более кочевников) на волжские земли по меньшей мере до середины XVIII века, когда появились новые способы следить за передвижениями крепостных и возвращать беглецов хозяевам.

Важнейшей была и роль русских православных монастырей, притом не только как физического символа Русского государства: они помогали контролировать как новоприбывших, так и местных крестьян и способствовали экономическому развитию Поволжья в середине XVI и XVII веке. Можно с уверенностью сказать, что в это время государство и церковь вместе работали на закрепление русского присутствия на Волге: миссионерская деятельность дополняла военную и административную. Монастырям жаловались земли и крестьяне в Среднем и Нижнем Поволжье, часто непосредственно на берегах реки; давалось право на рыбную ловлю и другие привилегии. Государство давало монастырям земли и часто платило за их строительство. Настоятели считались практически государственными служащими: они распространяли православную идеологию и требования лояльности царю как защитнику православной веры. Монастыри же, в свою очередь, обрабатывали землю и способствовали торговле, которая часто велась на ярмарках на монастырских землях. Это было удобно, так как торговцев надежно защищали монастырские стены.

Монастыри на Волге часто выполняли обязанности государства. С одной стороны, их крепкие стены были еще одной линией обороны от врагов; с другой, по меньшей мере в поздний период они должны были заниматься обращением местных крестьян-язычников в христианство. Это, в свою очередь, теоретически должно было еще больше насаждать среди местных крестьян идеологию русского православного государства. Однако на практике монастыри не имели ничего против неправославных крестьян на своих землях, если от них можно было получить солидные доходы. Крестьяне на монастырских землях могли быть как коренными жителями любой национальности, так и русскими, переведенными с других монастырских земель в Центральной России. Они назывались монастырскими, или церковными, крестьянами и в принципе мало отличались по статусу от крепостных. Только во второй половине XVIII века монастырские и церковные земли были секуляризированы и эти крестьяне стали государственными, то есть начали нести налоговые и иные повинности непосредственно перед государством, после чего финансовая мощь церкви уменьшилась как на Волге, так и в других частях империи.

Первое монастырское поселение на новых землях появилось в Свияжске, основанном в 1551 году Иваном IV в качестве сборного пункта для войск перед нападением на Казань. Здесь русские войска получили благословение перед битвой. К 1568 году монастырю принадлежало 14 деревень и 83 крестьянских домохозяйства[199]. Монастыри быстро укрепляли свои позиции в Казани, а затем их начали учреждать по всему течению Волги от Казани до Царицына. Они служили своеобразными аванпостами Русского государства. Некоторые монастырские комплексы были так велики, что больше напоминали небольшие города. Спасо-Преображенский монастырь под Самарой на Средней Волге в 1670-е годы имел обширные земельные владения и более 1000 крестьян, включая чувашей и беглых[200]. Макарьевский Желтоводский монастырь был основан в селе Макарьево на Волге и к 1650 году владел почти 250 крестьянами. Помимо выращивания пшеницы, монастырь имел два зернохранилища, сады и конезавод, занимался торговлей рыбой. Общий доход монастыря в начале XVIII века составлял внушительную сумму – более 2000 рублей (для лучшего понимания скажем, что в конце XVIII века вице-губернатор получал 1000–2000 рублей в год, а губернатор – 3000–4000 рублей)[201]. В монастыре проводилась главная волжская ярмарка, пока ее во второй половине XIX века не перенесли выше по течению, в Нижний Новгород.

Монастыри получали значительные доходы не столько благодаря сельскому хозяйству, сколько благодаря привилегиям по ловле рыбы и контролю рыбной промышленности на Волге. До 1750-х годов за транспортировку товаров вверх и вниз по Волге взимались пошлины; монастыри часто располагались на речном пути и могли эти пошлины брать, а также транспортировать собственную рыбу и другие товары. Многие монастыри нажили на такой торговле поразительные богатства. Например, Зилантов Успенский монастырь получил право взимать пошлины со всех товаров, провозимых по его землям на Волге[202]. Торговля рыбой Савво-Сторожевского монастыря в Симбирске в 1700 году оценивалась в невероятную сумму – 10 миллионов рублей[203].

Волга становилась ключевым внутрироссийским торговым путем, и контроль со стороны монастырей был способом укрепления государственного контроля над транспортировкой товаров по реке. Большое значение имела торговля солью – не в последнюю очередь потому, что на соль была установлена царская монополия. Соль поступала с озера Эльтон – крупнейшего соляного озера в Европе неподалеку от современной границы с Казахстаном. Эту торговлю в 1630-е годы описывал Олеарий: «Русские ведут обширную торговлю солью, свозят ее на берег Волги, насыпают большими кучами и развозят по всей России»[204]. Богородский монастырь в Свияжске играл важную роль в этой прибыльной волжской торговле после того, как получил разрешение ввезти из Астрахани более 135 тонн соли[205]. Монастыри могли взимать пошлину за транспортировку соли по Волге. Даже когда внутренние пошлины в середине XVIII века были отменены, оставались еще монополии на такие товары, как соль, водка и аптечный ревень. В 1600 году в Самаре построили отдельную пристань для судов, перевозящих соль из Астрахани и с озера Эльтон.

Русское правительство проявляло недвусмысленные намерения поглотить новые земли на юге и управлять ими. Это достигалось сочетанием демонстрации силы – учреждением гарнизонов с солдатами – и заселением земель посредством жалования имений служилым людям и монастырям и либо переводом на эти земли крестьян, либо закрепощением уже проживавших там местных народов. Принятие титула «царь Казанский и Астраханский», создание Казанского приказа для управления новыми территориями и поощрение учреждения на них монастырей ясно говорило о том, что эти земли должны быть полностью включены в Российскую империю.

Однако земли Среднего и Нижнего Поволжья по-прежнему были дикими рубежами. Города и монастыри обязательно окружались оборонительными стенами, но и те не всегда могли сдержать нападения кочевых ногайцев, киргизов, казахов и калмыков. Военные гарнизоны были призваны защищать города, но на практике, как оказалось, были недостаточно сильны для отражения набегов. Ногайцы нападали на Самару в 1615 и 1622 годах[206], а калмыки взяли город в 1639 и 1670 годах и сожгли его[207]. В начале XVIII века Джон Белл, шотландский врач и путешественник, отмечал, что укрепления Казани призваны отражать нападения татар[208]. Самара была особенно уязвима, поскольку стояла на восточном берегу Волги и тем самым была в большей мере подвержена набегам кочевых племен с востока, но и Саратов, построенный на западном берегу, подвергся нападению в 1612 году, а в 1620-е и 1630-е годы несколько раз разграблялся ногайцами[209]. Каждый набег влек за собой постройку новых укреплений и появление новых гарнизонов, но и это не останавливало кочевников. А если уж и города были уязвимыми, то деревни оставались почти беззащитными.

Среднее и Нижнее Поволжье служили границей между более оседлыми западными землями и открытой степью на востоке, уязвимой для нападений кочевых племен. Но Царицын подвергался атакам и с юга: калмыки совершали набеги на город в 1681 и 1682 годах. А в 1705 году кубанские татары тоже напали на Царицын с юга, похитили скот, взяли в плен многих русских и по сути «разрушили» город[210]. Он продолжал подвергаться набегам татар с Причерноморья и Северного Кавказа. И «враг» не всегда был внешним. Крепостные – русские и нерусские – нередко поднимали восстания против помещиков и государственных сборщиков налогов, да и солдаты, расквартированные в волжских городах, – стрельцы и казаки, – были ненадежны и могли с вызывать волнения в той же степени, что и усмирять их. К истории войн и восстаний на Волге мы и переходим.

Глава 4

Опасности на Волге

Пираты, разбойники и казаки

В 1743 году британский торговец Джонас Хенвей плыл по Волге в Персию и стал свидетелем ужасного наказания воров, которое должно было послужить примером для остальных. Их пустили по Волге на плотах, где были устроены виселицы:

«…довольно много железных крюков, на которые их подвесили за ребра. Этот плот пустили по реке, над головами преступников прикрепили таблички с именованием их злодеяний, а жителям всех городов и деревень на берегах реки дали строгий наказ под страхом смерти не только никак не помогать несчастным, но и отталкивать плот от берега, если он пристанет рядом… эти преступники порой висели так живыми по три, четыре и даже пять дней»[211].

Эта мучительная смерть должна была служить предостережением остальным. Вместе с тем эта казнь свидетельствует о серьезности угроз со стороны разбойников на Волге.

Убийства и другие преступления ежедневно случались в стране, где какая бы то ни было полиция отсутствовала вплоть до самого конца XVIII века[212] и где власти полагались на небольшие и часто ненадежные гарнизоны в деле подавления мятежей или поиска беглецов и разбойников. Крестьяне могли нападать на своих помещиков или монастыри, могущественные бояре и дворяне силой забирали поместья своих более бедных соседей, в Москве и других городах нередко вспыхивали жестокие бунты, особенно во время чумы или экономического кризиса; солдаты, расквартированные в городах и деревнях, вступали в стычки с хозяевами, не расположенными их кормить; набеги на деревни с целью собрать налоги или рекрутов часто приводили к преступлениям с обеих сторон; шайки беглых крестьян, дезертиров и сбежавших преступников грабили кого попало и нападали на отдаленные села. Религиозные праздники почти всегда заканчивались пьянством и драками. Самым опасным временем была Пасха: один дипломат отмечал, что «разгул и безумие русских в эти дни неописуемы»[213]. Нечетко очерченные границы России были уязвимы для набегов враждебно настроенных соседей, но даже города Центральной России порой оказывались в кольце разбойников. В 1728 году в Нижнем Новгороде на Средней Волге пришлось расквартировать целый пехотный полк для борьбы с разбойниками в городе и вокруг него[214]. Деревянным городам часто угрожали пожары, в ходе которых лихим людям всегда было чем поживиться. В 1750 году в Нижнем Новгороде публично выпороли нескольких крестьян за мародерство на пожаре[215]. Кровавые стычки между жителями могли возникнуть почти в любое время – что на Волге, что в других местах. Как правило, больше всего доставалось бедным и безгласным. Русские, по словам Адама Олеария, посетившего Россию в составе посольства герцога Голштейн-Готторпского, «вообще весьма бранчивый народ и наскакивают друг на друга с неистовыми и суровыми словами, точно псы»[216]. В 1767 году купцы из Сызрани на Средней Волге жаловались, что один богатый купец «захватя весьма долговременно одного из купцов, Федора Заварзина, бил мучителски плетми неведом за что»[217].

Любая поездка была крайне рискованным предприятием для путешественников. Перед тем как отправиться в нее, обычно совершали некие магические ритуалы. Дороги были ужасны, из-за выбоин телеги и экипажи часто переворачивались. Весной и осенью лили дожди, превращавшие дороги и вовсе в непролазные болота. Санные пути зимой часто оказывались более быстрыми, но внезапно налетавшие метели и бури несли смертельную опасность. Но угрожала не только стихия, но и люди: шайки грабителей и дезертиров бродили по всей Руси, нападая на беззащитных путешественников. В Сибири банды беглых преступников располагались вдоль всех немногочисленных дорог, ведущих по обширной территории. Их прозвали «армией воеводы Кукушкина», поскольку появлялись они весной, вместе с кукушками. Все деревья вдоль одной из дорог на Санкт-Петербург были спилены, чтобы разбойники не могли среди них укрыться. Однако дорога по Волге между Нижним Новгородом и Астраханью славилась как одна из самых опасных, не в последнюю очередь из-за того, что альтернативных путей здесь попросту не было. В состав шаек разбойников входили казаки, дезертиры, беглые крестьяне и заводские рабочие с Урала.

В 1466 году Афанасий Никитин, тверской купец, поплыл вниз по Волге, направляясь в Индию. Его отряд без особых приключений миновал Казань, но в Астрахани был атакован и ограблен татарами. Один из его товарищей был убит, а четырех русских взяли в плен, несмотря на яростное сопротивление (купцам удалось застрелить двоих нападавших)[218]. Адам Олеарий плыл по Волге в 1633 году на корабле, снабженном «всякого рода зельем и снарядами, пушками для металлических и каменных ядер, гранатами и другим оружием на случай нападения разбойников». Его предупреждали о казаках, «которые разбойничают на Волге и вряд ли оставят нас в покое», и о местных марийцах, описанных как «жестокий, бесчеловечный народ, любящий разбои более Господа Бога своего»[219]. В 1734 году шайка беглых крестьян разбила лагерь на волжском острове близ Чебоксар и начала «убивать и грабить» многих купцов, ходивших по реке[220]. Автор путевых заметок 1742 года пытался приободрить будущих путешественников, но не скрывал возможных опасностей: «Сплав по Волге ниже Саратова вовсе нельзя считать опасным, если у вас хороший корабль и отлично вооруженный отряд. Тогда можно не опасаться калмыков или русских разбойников»[221]. Хенвей, процитированный выше, путешествовал в 1740-е годы и отмечал, что на реке часто встречаются шайки разбойников, состоящие из 30, 40 или даже 80 человек, так что суда приходится проводить под конвоем.

При этом разбойники могли лишить денег и ценностей не только незадачливых путешественников. Шайки бандитов стекались на Волгу, привлеченные огромной стоимостью товаров, которые ввозились из Персии и с востока (главным образом это были рыба, соль и шелка), а также вниз по течению из северной России (меха). К тому же все эти товары были удобны для транспортировки и ликвидны. Награбленное можно было легко сбыть в таких городах, как Астрахань, где почти не задавали вопросов о происхождении товара. Разбойники должны были полностью использовать краткий период навигации (обычно с марта–апреля до ноября), а затем отступить на сушу или перенести свои нападения на пограничные территории. У разбойников были весельные плоскодонные лодки (так называемые струги), отлично приспособленные для стремительных набегов на торговые суда. Эти лодки могли быстро перемещаться и легко маневрировать среди множества песчаных отмелей, островков и небольших притоков на Средней и Нижней Волге (см. главу 10), что позволяло легко совершать неожиданные нападения на одиночные суда и быстро ретироваться с добычей. Особенно удобным местом для разбойничьих судов была «великая излучина» реки к северу от Саратова и к западу от Самары.

Разбойники могли безнаказанно орудовать по всей Волге. Корабли, идущие вверх по реке против течения, были тяжело нагружены товарами и двигались медленно. Даже если суда шли караваном, одно или два из них легко могли отбиться от основной группы, особенно если навигация была затруднена из-за отмелей и низкого уровня воды. Вооружить же судно так, чтобы оно смогло отбить нападение целой шайки разбойников, было почти невозможно. Даже если и попадались профессиональные солдаты, нанимать и кормить их было так дорого, что такая цена была попросту заградительной: все путешествие оказывалось невыгодным. Более того, существовала опасность того, что вооруженная охрана при нападении может попросту перейти на сторону бандитов, как и недовольные корабельщики вместе со всей командой. Поэтому купцы заранее мирились с тем, что часть груза будет утрачена – либо из-за разбойников, либо из-за каких-либо неблагоприятных природных явлений. В 1744 году Сенат приказал местным властям «искоренять разбойников и воров», но это указание было бессмысленным без вооруженной помощи со стороны правительства[222]. Только когда грабеж и набеги переросли в подобие общего восстания, решено было привлечь регулярную армию, о чем и пойдет речь ниже.

Река была главным источником добычи, но поселения на Средней и Нижней Волге тоже подвергались набегам разбойников. На восточном берегу кочевые всадники часто вторгались в села, пугая жителей и сея разрушения. Особенный ужас вызывали кочевники-ногайцы. Враждебность ногайцев во многом была связана с тем, что поселенцы наступали на их пастбища, распахивали землю и ограничивали передвижения стад; но нельзя забывать и о том, что деревни поселенцев можно было попросту как следует пограбить. Особенно ценились лошади, но похищали также и людей обоих полов, чтобы продать их в рабство по высокой цене или потребовать выкупа. Немецкие колонисты, заселившие восточный берег Волги, часто страдали от опустошительных набегов ногайцев и других кочевников. Весной 1774 года на несколько колоний на восточном берегу напали всадники-киргизы; одна деревня была разрушена до основания, ее жителей истребили после жестоких мучений, 300 человек были взяты в плен[223].

* * *

В прошлой главе мы видели, что на русские крепости и города часто нападали ногайцы и калмыки. Однако на Волге наибольшую угрозу закону и порядку несли казаки. Набеги казаков начались с середины XVI века – примерно со времен завоевания Казани и Астрахани. В 1554 году сообщалось, что около 300 казаков «воруют на Волге»[224]. В 1600 году отряд из 500 казаков разграбил Царицын: пограбив «на Волге и на море» «торговых людей», «воровские казаки… хотят, придя к городу, и людей побить»[225]. В 1631 году более тысячи казаков прибыли на Волгу с Дона и стали совершать набеги на дельту Волги, на саму Астрахань, а также на побережье Каспийского моря, включая Персию[226]. Порой казаки враждовали с кочевыми племенами и другими инородцами с востока и юга (например, в 1655 году казаки взяли в плен 400 татар)[227], но наибольшую угрозу они несли, когда им удавалось привлечь кочевников и озлобленных жителей городов и сел на свою сторону; в этом случае набеги представляли значительно более серьезную опасность для стабильности государства.

Кто такие казаки? В русском языке слово «казак» имеет тюркское происхождение. Изначально оно обозначало разбойников, воинов и бродяг, живших в XV веке в степях. Они могли иметь как тюркское, так и славянское происхождение. К XVII веку большинство казацких общин на рубежах империи состояли из русских или украинцев. Многие из них происходили из беглых крепостных или государственных крестьян, бежавших на юг и образовавших на рубежах страны и на берегах великих рек (Дона, Днепра, Яика-Урала, Терека и Волги) своеобразную вольницу. Таким образом, казаки – это не отдельная этническая группа, хотя в Советском Союзе таковая и выделялась; однако они, безусловно, сформировали внутри Российской империи отдельную идентичность и уникальный образ жизни, сохранившийся до падения империи и вновь проявившийся в постсоветской России.

По мере продвижения Российской империи на юг основывались «черты» крепостей на Волге и других важнейших маршрутах, о чем мы писали в прошлой главе. Дело не ограничивалось отправкой в крепости солдат: новые земли должны были заселяться новыми жителями. Для этого некоторые казацкие общины – казачьи «войска» – были либо формально учреждены русским государством, либо образовались на границах и в южной части великих рек самостоятельно. Казаки должны были служить государству, образуя на юге защитный барьер; входить в состав гарнизонов и участвовать в военных кампаниях. Взамен им давали земли, права на вылов рыбы и платили за военную службу; более того, они могли пользоваться значительной автономией – выбирать собственных лидеров (атаманов), проводить массовые казачьи сходы, бывшие примером своеобразной демократии, и вершить собственный суд.

Хотя на практике в казачьих общинах всем заправляли богатые и могущественные старейшины, а за военную службу казакам платило Русское государство, сами они считали себя подлинно «вольными» по духу людьми, действующими по собственным правилам. Более того, так считали и остальные. Выше всего ценились успехи в верховой езде и личная храбрость; занятия сельским хозяйством презирались – по крайней мере, в начале XVII века. Для Русского государства казаки были явлением неоднозначным: они были неоценимы для отражения нападений татар, ногайцев и калмыков, привлекались к военным походам в качестве нерегулярного войска; однако казаки были постоянным источником смуты и угрозы закону и порядку в стране. Только в конце XVIII – начале XIX века казаков удалось окончательно обуздать (см. следующую главу), так что они стали опорой царской власти и начали ассоциироваться с репрессиями в отношении всех, кто выступал против нее.

Казаки расселились по волжским крепостям вскоре после взятия Казани и Астрахани. Одним из самых известных первых волжских казаков был Василий Тимофеевич, прославившийся под прозвищем Ермак[228]. В начале 1580-х годов он поступил на службу к богатому и влиятельному семейству Строгановых, возглавил казачий отряд, посланный Строгановыми за Уральские горы, и разбил сибирского хана в битве у его столицы Искера. После этого Ермак объявил Сибирь владением царя Ивана IV, продемонстрировав большое значение нового региона с помощью невероятно ценных мехов, отправленных в подарок царю. О происхождении Ермака известно мало, как и о его внешности (Ремезовская летопись утверждает, что он был «велми мужествен и разумен, и человечен, и зрачен, и всякой мудрости доволен, плосколиц, черн брадою и власы прикудряв, возраст [рост] средней, и плоск, и плечист»[229], но все это лишь предположения).

Все это не помешало городу Новочеркасску на Дону объявить Ермака своим уроженцем и поставить ему памятник. В постсоветской России в 2009 году выпустили 10-рублевую марку с его портретом. Мы знаем, что Ермак проводил суда Строгановых по Каме и Волге, а до того на Волге разбойничал, так что можно предположить, что и родом он был с Волги. Ермак был отважным, бесстрашным, беспокойным удальцом; он возглавил небольшой отряд, состоявший главным образом из казаков, и привел его к целому ряду удивительных побед над инородцами, значительно превосходившими казаков числом, пусть и вооруженными куда более примитивно. После смерти Ермака (примерно в 1585 году) его фигура мифологизировалась: в частности, в народных песнях он обрел волшебную способность излечивать от недугов, что роднит его со Стенькой Разиным и Емельяном Пугачевым, о чьих деяниях на Волге пойдет речь ниже.

Формально войско волжских казаков было образовано в начале XVIII века, и тысяча казачьих семейств переехала в город (по-казачьи – станицу) Дубовку на правом берегу Волги, к северу от Царицына. Волжских казаков всегда было сравнительно мало, и, хотя они участвовали в восстаниях XVIII века на Волге, их нельзя назвать подстрекателями этих бунтов. Эту честь следует оказать донским казакам.

Донское казачье войско в конце XVII века стало самым крупным и значительным казачьим сообществом в Российской империи. Донские казаки жили в основном рыболовством и скотоводством, время от времени совершая набеги по Черному и Каспийскому морю. Донские казаки гордились своей самостоятельностью: они имели свою столицу Черкасск, где проводились сходы, и настаивали на том, чтобы общаться с русским правительством через Посольский приказ – тогдашнее министерство иностранных дел. Однако на деле донские казаки зависели от русского правительства, получая от него выплаты за военную службу, а в конце XVII века у донцов наметились серьезные общественные и экономические проблемы. Частично они были связаны с повышением налогов в военное время и неурожаями, частично – с притоком в Придонье новых беглых крестьян, тоже желавших пользоваться ограниченными ресурсами, что привело к усилению противоречий внутри казачества между «старыми» и «новыми» поселенцами, между богатыми и бедными; наконец, еще одной причиной стало укрепление баз Османской империи на северном берегу Черного моря. Это сочетание факторов привело к тому, что самые отчаянные казаки направились на восток – в сторону Волги и Каспийского моря – в поисках добычи. По сути донские казаки вели безнадежную борьбу с Русским государством, которое все более прочно брало под контроль свои границы. Однако в то время это было неочевидно, да и вряд ли могло послужить утешением жертвам двух крупнейших казачьих восстаний того периода на Волге. Возглавляли эти восстания Стенька Разин (1667–1671 годы) и Емельян Пугачев (1773–1775 годы).

Стенька Разин происходил из семьи коренных и сравнительно зажиточных донских казаков, однако в какой-то момент – возможно, после казни брата за дезертирство во время Русско-польской войны 1654–1667 годов – стал ненавидеть любую власть. Он был харизматическим предводителем – храбрым, видным собой, смелым стратегом, который, судя по всему, инстинктивно понимал настроения простых казаков, крестьян и горожан. Среди его сторонников были небогатые казаки, жаждавшие добычи; обнищавшие горожане, разделявшие ненависть Разина к богатым купцам и царским чиновникам; солдаты из недоукомплектованных гарнизонов, изменившие присяге ради собственного спасения; эксплуатируемые речные работники (дядя Разина три года работал бурлаком на Волге)[230]; крестьяне (русские и нерусские), стремившиеся отомстить своим хозяевам из знати или монастырей; калмыки, пользовавшиеся беспорядками, чтобы совершать набеги на левый берег реки; насильно обращенные в православие татары; староверы (раскольники, отказавшиеся в середине XVII века принять изменения в ритуалах православной церкви, о чем подробнее речь пойдет в главе 6), бежавшие из Центральной России и расселившиеся в отдаленных деревнях на Волге.

На протяжении четырех лет Разин благодаря значительному таланту и способности вести за собой приверженцев сеял разрушения в низовьях Волги. Его отряд, состоявший примерно из тысячи человек, вышел с Дона в апреле 1667 года и почти немедленно напал на крупный караван судов с богатым грузом и захватил его; уцелевшим предложили присоединиться к разбойникам, а всех, кто отказался, сбросили в реку. Разинцы прошли по реке мимо Царицына на Нижней Волге (откуда по ним не стали стрелять из крепости) и вскоре взяли Яицкий городок (после пугачевского восстания город переименовали в Уральск, ныне – Орал в Казахстане) на реке Яик. Одни солдаты перебежали к Разину, других, оставшихся верными коменданту крепости, истребили. В следующем марте Разин и его отряды вышли из Яицкого городка и поплыли в Каспийское море, совершая набеги на области современного Дагестана вплоть до Баку. Казаки Разина сдерживали персидскую армию и флот в течение следующих полутора лет, но очень дорогой ценой, и в августе 1669 года Разин вернулся на Волгу. Здесь он заключил договор с астраханским губернатором: царь милует казаков, если они сдадут пушки и суда и возвратят награбленные у персов товары и пленников. Разин согласился и триумфально вошел в Астрахань, где, однако, весьма разумно отказался расставаться с судами и орудиями.

Разин уже начинал обретать легендарный статус, который только укрепился после рассказа (скорее всего, вымышленного) о том, что ради спокойствия своих товарищей-казаков он бросил в Волгу прекрасную персидскую (или татарскую) княжну. Людвиг Фабрициус, голландец на русской службе, уверял, что был свидетелем эпизода, и приводил такое красочное объяснение:

«Стенька, уже три года так удачлив, столько захватил добра и денег с помощью водяного бога Ивана Гориновича, а обещаний своих не сдержал. Ведь когда он впервые пришел на своих челнах на реку Яик, он пообещал богу Гориновичу: «Буду я с твоей помощью удачлив – то и ты можешь ждать от меня лучшего из того, что я добуду». Тут он схватил несчастную женщину и бросил ее в полном наряде в реку с такими словами: “Прими это, покровитель мой Горинович, у меня нет ничего лучшего, что я мог бы принести тебе в дар или жертву, чем эта красавица”»[231].

В сентябре 1669 года Разин со своим отрядом ушел из Астрахани с большой добычей и вернулся на Дон, остановившись только в Царицыне, чтобы выпустить узников из острога.

Все описанные деяния Разина можно назвать довольно традиционными, хотя и очень частыми разбойничьими набегами на Нижнюю Волгу, однако его следующее предприятие, состоявшееся в 1670 году, было куда более опасным: это была прямая атака на общественную элиту и чиновников – якобы с целью защитить царя от их тлетворного влияния. Он заявил, что поведет своих людей, числом около 7000, «итти з Дону на Волгу, а с Волги итти в Русь против государевых неприятелей и изменников, чтоб им из Московского государства вывесть изменников-бояр и думных людей и в городех воевод и приказных людей» и «чорным людем дать свободу»[232]. Его месть государственным элитам была ужасной. Первым пал Царицын, где испуганные горожане открыли ворота в надежде на то, что их пощадят. Разин приказал казнить губернатора[233] и нескольких оставшихся верными тому солдат, а последнего выжившего, Тимофея Тургенева, подвергли мукам: его истыкали пиками, пронзили копьем и бросили в Волгу[234]. Гарнизон вынужден был сдаться Разину: всех офицеров утопили в Волге, а простым солдатам пришлось стать гребцами на судах мятежников.

Затем восставшие повернули на юг, захватив Черный Яр – крепость на Волге, где солдаты взбунтовались против офицеров. Заодно удалось захватить деньги и товары у местных купцов. Потом силы Разина взяли Астрахань: помимо тактики внезапных нападений, в этом помогла поддержка мятежных и охваченных паникой солдат гарнизона, обративших оружие против своих офицеров. Разин устроил настоящее царство террора. В правительственном документе говорилось, что он «подобен волку, напавшему на христианское стадо»[235], мучая и убивая чиновников и их детей, а также богатых торговцев (русских и приезжих) и духовенство. Кровь рекой текла по улицам. Фабрициус писал, что шайки Разина «вешали людей за ноги или прокалывали человеку ребра и затем подвешивали его на железные крюки»[236]. Такова была участь секретаря астраханского губернатора; сам губернатор подвергся пыткам и был сброшен с башни. Не щадили никого из богатых и привилегированных слоев общества:

«Два сына боярина Прозоровского были повешены за ноги, и после того, как они провисели целые сутки, казацкий офицер Лазарь сжалился над ними и срезал их обоих с виселицы. Младший [8 лет] был еще в полном сознании, только ноги у него совсем омертвели. Его отнесли к матери, а старшего [16 лет], полумертвого, тоже сбросили с высокой башни, и бедному юноше пришлось повторить путь отца»[237].

Летом 1670 года Разин вместе с 6000 верных казаков поплыл вверх по Волге из Астрахани, по дороге набирая новых сторонников в Черном Яре и Царицыне. Саратов, где был слишком небольшой гарнизон, сдался без боя. На всем пути Разина крестьяне – русские, чуваши, марийцы, мордвины – с сочувствием воспринимали его призыв расправляться с «недобрыми боярами» и мстили своим хозяевам, а иногда и представителям духовенства, не поддерживавшим мятеж. На одно из своих судов Разин посадил фальшивого «патриарха Никона» и приглашал крестьян целовать его крест. При этом Разина поддерживали и староверы, яростно выступавшие против реформ православной церкви, проведенных настоящим Никоном, но тот родился на Волге[238], так что Разин, вероятно, считал, что присутствие самозванца придаст серьезности его намерениям. К сентябрю мятежники дошли по реке до Симбирска, откуда надеялись двинуться к Казани и Нижнему Новгороду. Однако, несмотря на численное превосходство, даже после месячной осады они не смогли взять отлично укрепленную крепость.

В октябре правительственные войска достигли Симбирска и разбили войско Разина. Вместе со многими казаками он бежал на лодке вниз по Волге, оставив остальных своих сторонников погибать. Покинутый большинством приспешников, Разин обнаружил, что ворота Саратова и Самары перед ним закрыты, и ему пришлось бежать на Дон, где его, однако, схватили и выдали царю оставшиеся верными тому казаки. Его отправили в Москву и ввезли город на телеге, в кандалах и в рубище, вместе с братом Фролкой, которого приковали к телеге, как цепного пса. Разина подвергли жестоким пыткам и в июне 1671 года четвертовали на Красной площади. Его голову и конечности насадили на колья, а туловище скормили собакам. Мятеж закончился.

Бунтовщики совершали ужасные преступления в каждом взятом городе. Однако ответ правительственных войск всегда оказывался еще более жестоким и был призван не только наказать виновных, но и устрашить местное население. Убиты были десятки тысяч человек – как в битвах, так и при отступлениях или во время карательных операций. Мятежников подвергали пыткам, сажали на кол или забивали до смерти кнутом. Публичные казни и пытки проходили во всех городах, а изувеченные тела выставлялись на рыночных площадях городов и деревень или пускались на плотах вниз по Волге. До основания разрушались казачьи и крестьянские деревни; подсчитано, что казнено было более 11 тысяч бунтовщиков[239]. Применялись репрессии и к нерусскому населению: около 400 марийских крестьян были биты кнутом, более сотни изувечены[240]. Жестокость и размах карательных операций позволяли проявить себя натуральным психопатам: когда князь Яков Одоевский взял у разинцев Астрахань, многих жителей замучили или сожгли заживо:

«Под конец, когда народу уже осталось мало, он приказал срыть весь город. По его приказу люди стали вновь строить дома за городом. Когда дома уже были наполовину выстроены, их приказали снова разобрать, и людям пришлось снова перевозить срубы в кремль. При этом им приходилось самим с женами и детьми таскать телеги взад и вперед, ибо лошадей не было. Часто бывало даже, что беременные женщины падали от тяжкой и непосильной работы и подыхали вместе с младенцем, как скотина… После такого его длительного тиранства не осталось в живых никого, кроме дряхлых старух да малых детей»[241].

Жестокость в подавлении восстания призвана была отвратить население от последующих мятежей. В краткосрочной перспективе эта тактика была успешной, но в более долгой эти ужасы только привели к нарастанию народного недовольства и новым возмущениям на Волге. Астрахань была полностью разграблена Разиным, но, похоже, власти не извлекли из этого никаких уроков: ни в плане изучения причин мятежа, ни в плане обороны города. В 1705 году мятеж вспыхнул среди гарнизонных солдат, а затем перекинулся и к горожанам. Солдаты слышали, что им собираются урезать рацион зерна, а горожане ненавидели губернатора-лихоимца Тимофея Ржевского[242], который, как утверждалось, вот уже на протяжении восьми лет вымогал у жителей взятки и забирал их лошадей, тем самым «разорив необычайно» многих. Более глубинной причиной восстания стала реакция на модернизационные реформы Петра I, включавшие ношение «немецкого» (по сути европейского) платья и принуждение к бритью бород, возмущавшее как крестьян, так и купцов. Как и в случае с восстанием Разина, непосредственно самого царя не бранили, однако распространялись слухи о том, что Петр I – «подменный царь», который «старую веру переменил и ввел все латынское, платье велел носить немецкое, бороду и усы брить»[243]. Ржевский после импровизированного суда был казнен, убили еще около 300 дворян и чиновников. Бунтовщики последовали далее к Царицыну, но были разбиты регулярной армией; пленных подвергли пыткам и казнили. В 1708 году Царицын был снова взят. Казаки под предводительством Кондратия Булавина убили губернатора и разграбили город[244].

* * *

Последнее крупное казачье восстание в России в 1773–1775 годах возглавил Емельян Пугачев. Представители многих социальных групп, участвовавших в восстании Разина, присоединились и к этому восстанию. Основную ударную силу составили казаки, крестьяне, инородцы и староверы. Однако восстание Пугачева не ограничилось Волгой, а распространилось и на восток; его частью стал бунт башкир против проникновения новых поселенцев на их старинные пастбища и установления государственных налогов. Среди восставших было много рабочих уральских заводов – часто это были крепостные, которых хозяева принудительно отправляли из родных деревень на работу в шахтах в ужасных условиях. Волга сыграла важную роль во втором этапе восстания, когда пугачевцы поплыли вниз по реке, нападая на крупнейшие волжские города. Бунт распространился на оба берега Волги: Пугачев активно призывал крепостных восставать против своих хозяев.

Пугачев следовал за Стенькой Разиным в своей ненависти к дворянам и чиновникам и стремлении им отомстить, однако он сделал следующий шаг и объявил себя настоящим царем Петром III – мужем Екатерины II, которого в 1762 году низложили, а затем и убили сторонники Екатерины. Самозванство в России было весьма распространено, особенно в дальних уголках и на границах страны, поскольку самозванцы придавали дух законности восстаниям и помогали убедить простых людей, что те не делают ничего дурного[245]. Пугачев поддерживал иллюзии, учредив у себя гротескный «двор» в своей столице Берде[246] под Оренбургом: он одевался в роскошное платье, садился под портретом сына Петра III (будущего Павла I) и называл его собственным сыном. К нему раболепно обращались такие же казаки, которых он стал звать именами главных советников Екатерины. То, что он нисколько не был похож на Петра III, вовсе не служило препятствием, по крайней мере пока его не разбили и не предали другие казаки, прекрасно понимавшие, что Пугачев просто один из них.

6. Пугачевское восстание на Волге

Как и Разин, Пугачев был донским казаком; более того, они были родом из одной станицы[247]. К 1770-м годам ситуация на Дону значительно успокоилась, во многом благодаря тому, что Придонье стало куда более обжитым местом, а в казачестве появилось значительное социальное расслоение. К тому же государство получило больше контроля над казачьим войском. Поэтому Пугачев обращался в основном к более примитивным казачьим поселениям на реке Яик, к востоку от Волги, где многие симпатизировали старообрядцам, а правительственные чиновники еще не полностью нарушили традиционный казачий образ жизни.

За год до прибытия Пугачева был жестоко подавлен мятеж яицких казаков, вызванный слухами о том, что они будут полностью включены в состав регулярной армии и это повлечет за собой бритье бород. Поэтому регион был готов к новому восстанию, и заявление Пугачева о том, что он «истинный царь», который восстановит свободы казаков и накажет власть имущих, было принято с большим энтузиазмом. Крепости и станицы на Яике встречали отряды Пугачева хлебом-солью (хорошо укрепленный гарнизон самого Яицкого городка он благоразумно миновал). В войска Пугачева поступило много добровольцев из числа заводских рабочих и башкир – в то время они составляли почти половину его армии. Затем началась шестимесячная осада Оренбурга, в то же время башкирские племена осадили Уфу. Оба этих города были основаны как административные центры для контроля над новыми землями и людьми, включенными в состав России, и потому рассматривались как символы государственной власти, населенные ненавистными сборщиками налогов и другими чиновниками. В обоих городах гарнизоны оказали ожесточенное сопротивление, понимая, что сдача не убережет их от кары. В марте осада с обоих городов была снята: силы регулярной армии при поддержке артиллерии нанесли сокрушительные поражения башкирам под Уфой и пугачевцам у Татищевой крепости[248]. Погибли тысячи мятежников, но самому Пугачеву удалось бежать.

Казалось, что восстание выдохлось, но в это время Пугачев двинулся на Волгу по направлению к Казани, рассчитывая затем отправиться прямо на Москву. В июле 1774 года во главе отряда из 7000 человек он штурмом взял город, где сразу же началась оргия грабежей и убийств почти что разинских масштабов. Всего за один день 162 человека были убиты, 129 ранены, 468 «пропали», а 2063 дома из 2873 уничтожены огнем. Город был сожжен до основания. Мятежники разгромили государственные учреждения, спалили дотла здания суда и казначейства (большую часть казны к тому времени уже эвакуировали) и открыли ворота тюрем. Многие богатые жители уже успели бежать из города, так что жертвами Пугачева стали бедные ремесленники, чиновники низкого ранга и женщины[249]. Однако солдаты в казанском кремле не сдались, а на следующий день прибыли регулярные войска, что заставило мятежников отступить от города и бежать через Волгу.

* * *

Нельзя не отметить, что Пугачеву вновь удалось перегруппироваться: на сей раз он пошел на юг вдоль реки, вызывая по пути вспышки крестьянских бунтов. В то время в городах и селах на обоих берегах Волги от Нижнего Новгорода до Саратова жило около 3 миллионов человек. Пугачев играл на ненависти крестьян к власть имущим, обещая уничтожить угнетателей-землевладельцев и чиновников и освободить крестьян от повинностей перед государством (главным образом налогов и рекрутчины); он обещал пожаловать их «древним крестом [старообрядческим] и молитвою, головами и бородами, вольностию и свободою»[250]. Иными словами, он предлагал им полную свободу и восстановление всего, что простые люди считали старой верой и обычаями, и получал должный отклик. Крестьяне – русские и нерусские – собирались в верные Пугачеву отряды, бродили по селам, поджигали амбары, гумна и усадьбы, убивали помещиков, чиновников и священников, пытавшихся им противостоять.

Поволжье погрузилось в ужас. Дворянин Андрей Болотов писал, что после разграбления Казани пошли слухи о том, что Пугачев убил «всех дворян и помещиков» и идет к Москве[251]. Иван Козырев, управляющий поместьем, докладывал своему хозяину из Симбирска:

«…и всех попавших в их руки помещиков, прикащиков и всякого звания начальников умерщвляли и умерщвляют смертно. Домы господские и всякую пожить разоряют и грабят до основания и без остатка и при сделанном (не оставливая ни одного жила) смертном убийстве, присвояют к себе невеждов в свою толпу, тем умножая свое зверство над человеки»[252].

По подсчетам генерала Павла Панина, всего было убито 1572 дворянина (796 мужчин, 474 женщины, 302 ребенка), из которых 665 были повешены, 635 забиты или замучены до смерти, 121 застрелен, 72 заколоты, 64 обезглавлены и 15 утоплены[253]. Небольшие города поддавались панике и открывали ворота восставшим, что не мешало тем уничтожать суды и казначейства, мучить и убивать городских чиновников и богатых купцов. Полностью уничтожена была немецкая колония Сарепта, ее поля «опустошены»[254].

В августе 1774 года перед Пугачевым открылись ворота Саратова, и началась трехдневная оргия пьянства, грабежей и разрушения. Многие богатые купцы успели покинуть город, но мятежники все же нашли остававшихся «врагов» и казнили 22 дворян, 11 чиновников и 10 купцов[255]. Полностью разграблены были правительственные учреждения, а все официальные бумаги бросили в Волгу[256]. Та же судьба ждала и казачий город Дубовку[257]. При поддержке бурлаков из Саратова Пугачев вместе с тысячным отрядом отправился по Волге к Царицыну. Тем временем его войско осадило Царицын, но гарнизон стоял насмерть, применил артиллерию и заставил нападающих отступить. Флотилия Пугачева не успела к битве и только подверглась массированному артобстрелу. Пугачев бежал дальше на юг, к крепости Черный Яр, где его ныне по большей части крестьянская армия сразилась с регулярными частями; в решающей битве войска Пугачева были полностью разбиты. Сам он снова бежал, но вскоре был выдан властям разочаровавшимися в нем казаками.

Пугачева сначала доставили в Яицкий городок, а оттуда в Москву в специально сделанной клетке, где ему приходилось ползать, словно животному. Екатерина II не только не хотела создавать миф вокруг еще одного мученика вроде Разина, подвергшегося в свое время мучительной казни, но и понимала, какое впечатление подобная дикость произведет за границей, и решила не пытать Пугачева. Его судили на тайном суде, хотя вердикт «виновен» был предрешен, и приговорили к повешению и последующему четвертованию, но, к неудовольствию толпы, Екатерина повелела сперва отрубить ему голову. Его последователям было назначено более суровое наказание: повешения, бичевания, пытки и членовредительства в волжских городах и деревнях продолжались в течение нескольких месяцев.

* * *

Хотя эти два восстания и были подавлены, они продолжали жить в народной памяти и фольклоре. Разину, как некогда Ермаку, приписывались волшебные способности: утверждалось, что Разин мог перелетать Волгу на особом плоту[258]. В фольклоре и легендах Пугачев представал христоподобным святым царем, кротко принявшим предательство своей жены (Екатерины II) и ее приспешников, низложивших его, и вернувшимся в Россию только после совершения паломничеств в Иерусалим и Константинополь; руководство же восстанием он взял на себя только ради спасения своих людей. Пугачев уверял, что имеет особые знаки на груди и голове, доказывающие, что он настоящий царь[259]. Волшебная способность скрываться от врагов, приписывавшаяся Разину, перешла и к Пугачеву: тот якобы однажды бежал из тюрьмы на коне, которого нарисовал на стене камеры. Разин и Пугачев фигурировали в легендах о втором пришествии, и оба в народных стихах и балладах именуются «красным солнышком» – эпитетом, связанным с другими мессианскими фигурами и восходящим к киевскому князю Владимиру, крестившему Русь.

Легенды о Разине и Пугачеве слились воедино. Некоторые считали, что Разин на самом деле не был казнен в Москве; другие рассказывали, что Разин вообще не умер, а просто заперт в горной пещере и восстанет в Судный день. Сто лет спустя многие простые люди видели в Пугачеве нового Разина-мессию. Пугачева не забывали жители Поволжья: рассказывают, что еще много лет после его смерти саратовские крестьяне отсчитывали свой календарь не от Рождества Христова, а от рождения и смерти Пугачева[260]. Через шестьдесят лет после разгрома восстания поэту Александру Пушкину крестьянин из Берды (где находился «двор» Пугачева) сказал: «Он для тебя Пугачев, а для меня он был великий государь Петр Федорович»[261]. В свою очередь, казнь Пугачева никак не помешала появлению других «Петров Третьих» в Поволжье и других регионах страны.

Волга играла особенно важную роль в фольклоре, сложившемся вокруг восстания Разина. Описанная выше история Разина, жертвующего своей любимой и бросающего ее в Волгу в Астрахани, живет в народных сказах и песнях. В неопубликованном «Путешествии Онегина» Пушкина Онегин встречает бурлаков, которые так поют о Разине:

Надулась Волга. Бурлаки,

Опершись на багры стальные,

Унывным голосом поют

Про тот разбойничий приют,

Про те разъезды удалые,

Как Стенька Разин в старину

Кровавил волжскую волну.

Поют про тех гостей незваных,

Что жгли да резали…[262]

Слова популярной песни «Стенька Разин», или «Волга, Волга, мать родная»[263], были написаны в 1883 году, но и стихи, и музыка основаны на фольклорной песне о жертве реке:

Волга, Волга, мать родная,

Волга – русская река,

Не видала ты подарка

От донского казака!

Чтобы не было раздора

Между вольными людьми,

Волга, Волга, мать родная,

На, красавицу прими!

В самой Волге видели символ вольности, о которой мечтали казаки и которую они обещали другим[264]. Река была их домом, их союзницей, их защитой; способом нападения на врагов и отходным путем при столкновении с превосходящими силами; дорогой на юг, к богатствам Каспия, и на север, к Москве-столице. Сохранилось около 200 песен про Разина, где он изображается не только как речной разбойник, но и своеобразный Робин Гуд – защитник бедных. То, что собирать такие песни стали только в XIX–XX веках, свидетельствует об их глубоком и долгосрочном влиянии. В 1820-е годы подобные песни даже пользовались популярностью у образованных кругов в Москве. Скалы, холмы, овраги и курганы на берегах реки получали имя Разина. Имя Разина носит утес к югу от Саратова, который может открыть тайну «классовой войны» любому, кто вскарабкается на него ночью[265].

Не только русские или казаки помнили Разина и ожидали его второго пришествия. Популярная чувашская песня «Вдруг Стенька Разин» рассказывает о том, как, когда тело Разина лежало в церкви, он вдруг «поднял голову и сел». А чувашское стихотворение «В семьдесят третьем году» повествует о Пугачеве:

Схватили его, поймали его, связали его.

Ох, поймали они Пугача,

Поймали его, повесили его на осине,

Да на самой верхушке[266].

Как радикалы, так и консерваторы XIX века прибегали к фигурам Разина и Пугачева, чтобы доказать, что крестьянские массы могут снова восстать. Когда в 1812 году Наполеон вступил в Москву, он запросил для изучения из архивов и публичных библиотек документы, относящиеся к пугачевскому восстанию. Он рассчитывал, что к нему явятся делегации крестьян в поисках поддержки в борьбе за свободу, однако эти предположения не сбылись. На самом деле Наполеон боялся крестьянской войны, поскольку она помешала бы поставкам продовольствия и осложнила бы вопрос заключения мира с императором Александром I[267]. Боязнь очередного восстания наподобие пугачевского после отмены крепостного права в 1861 году действительно материализовалась, и где? Конечно, в Поволжье. Вождя крестьянского восстания, старовера Антона Петрова, после его казни стали изображать таким же христоподобным мучеником, отдавшим жизнь за бедных, как Разина и Пугачева. Рассказывали, что на его могиле сам собой занялся огонь, после чего появился ангел и провозгласил его скорое воскрешение[268].

В 1870-е годы радикалы, так называемые народники, ездили по деревням в попытках привлечь крестьян к революционному движению, приурочивая свои действия к годовщинам восстаний Разина и Пугачева. В 1880-е годы анархист Михаил Бакунин ссылался на обоих как на источники вдохновения в деле социальной революции. Однако Разин и Пугачев были героями не только для левых политиков: в 1911 году харизматичный монах Илиодор (Сергей Михайлович Труфанов), яростный антисемит и черносотенец, организовал паломничество на двух пароходах вверх по Волге из Саратова в Казань, якобы для возвращения чудотворной иконы в скит в Казанской губернии. Это было довольно странное путешествие, особенно учитывая, что, как выяснилось в процессе, эта самая икона была давно испорчена; важно, однако, отметить, что Илиодор, родом из Области войска Донского, рассматривал свое предприятие как первый шаг на пути к массовым паломничествам по Волге и прямо ассоциировал себя с Разиным: «Дон – река народного гнева», – заявлял он[269]. Неудивительно, что, когда в начале XX века в Россию пришел синематограф, фильм «Стенька Разин», снятый в 1908 году Александром Дранковым, стал невероятно популярен[270].

Русские марксисты считали крестьянско-казачьи бунты по сути своей ориентированными на прошлое, бессмысленными вспышками жестокости в ответ на феодальное угнетение. Однако после Октябрьской революции, когда возникла необходимость считать, что по меньшей мере беднейшие русские крестьяне должны рассматриваться как революционный класс, крестьянские восстания стали изображать в более благоприятном свете. В 1920-е годы советские фольклористы собрали ряд исторических песен о Разине. В Историческом музее в Москве был зал, посвященный крестьянским восстаниям Разина и Пугачева (к сожалению, теперь там другие экспонаты). Однако воспевание восстания «народа» против государства само по себе было опасным прецедентом. В 1960-е годы писатель и режиссер Василий Шукшин написал роман о Разине под названием «Я пришел дать вам волю», но попытки его экранизировать провалились, поскольку тема была признана советскими властями слишком провокационной. Роман опубликовали только после смерти автора в 1974 году. Он умер на волжском теплоходе, снимая очередной фильм[271].

В советский период имена Разина и Пугачева были присвоены городам, селам и улицам. В Твери на верхней Волге есть две набережные: левобережная носит имя Афанасия Никитина – тверского купца, путешествовавшего в 1460-е годы по Волге в Индию и Персию; правобережная все еще называется в честь Разина, который вообще никак не связан с городом! Было возведено несколько памятников Разину – некоторые из них оказались временными, а некоторые воздвигли в довольно странных местах (хотя, учитывая массовую резню, которую он учинил, например, в Астрахани и Казани, возможно, почитать его память там сочли неприличным). 1 мая 1919 года Владимир Ленин открыл временный памятник Разину в Москве и охарактеризовал его как «одного из представителей мятежного крестьянства»[272]. Еще один памятник Разину в 1972 году был открыт в более подходящем городе – в Ростове-на-Дону. Разин на этом памятнике находится в лодке, вместе с товарищами-казаками и своей княжной, и, вероятно, вот-вот бросит ее в воды Волги. Небольшой памятник Разину есть в Средней Ахтубе – поселке городского типа в Волгоградской области с населением около 14 тысяч человек. На постаменте в Саранске установлена большая, массивная статуя Пугачева: город в свое время открыл ему ворота. Музей Пугачева находится в деревянном доме в Орале (бывшем Яицком городке; Пугачев не взял город, но сейчас это административный центр области, в которой началось восстание), что в современном Казахстане. Помимо прочего, в музее можно увидеть его трон, бронзовый колокол, знамя мятежников, их оружие и реплику клетки, в которой вождя бунтовщиков привезли в Москву. Изображение Пугачева (надо сказать, очень похожего на Ермака) появилось на советских почтовых марках в 1973 году – к 200-летию начала восстания.

Разин – речной разбойник, грабивший богачей, – стал героем детективного романа «Пелагия и красный петух», написанного Борисом Акуниным в 2003 году. Действие разворачивается на Волге в начале ХХ века. Сюжет завязывается на волжском теплоходе, где вор-карманник характеризуется как «разинец». Автор поясняет:

«Про «разинцев» что известно? Такой речной народишко, собою незаметный, но без него и Река не Река, как болото без комаров. На берегу тоже мастера чистить чужие карманы имеются, название им «щипачи», но те публика мелкая, рваная и по большей части приблудная, нет им за это большого уважения, а «разинцам» есть, потому что они испокон веку.

Про то, откуда это слово взялось, толкуют двояко. Сами они считают, что от Стеньки Разина, который тоже на Реке-кормилице жирных «гусей» щипал. Обыватели по-другому говорят – мол, потрошат раззяв и разинь, оттого и «разинцы»[273].

Увековечение памяти о Разине и Пугачеве не может, однако, замаскировать того, что вообще-то их мятежи закончились поражениями. Войска Разина смогли добиться нескольких поразительных военных успехов, но не сумели их закрепить. Пугачев же и вовсе в битвах с регулярными войсками неизменно бывал бит. Оба рассчитывали на быстрый успех, основываясь на смеси народной поддержки и страха: гарнизоны сдавались им без боя, горожане из страха наказания открывали им ворота, легковерные русские и нерусские крестьяне позволяли убедить себя в том, что мятежи справедливы. Хотя биться и погибать за Разина и Пугачева были готовы тысячи, хорошо обученными и дисциплинированными среди них были только казаки (в случае Пугачева еще и башкиры). А когда казаки из ближнего круга Разина и Пугачева осознали, что поражение неизбежно, они попытались спасти собственные шкуры, выдав вождей. Более того, мятежи были подняты во имя безнадежного дела. Россия была динамичным, экспансионистским, адаптирующимся к современности государством, так что возвращения к старинной «вольнице» казаков, кочевников и крестьян (частично реальной, а частично уже мифической) произойти просто не могло. Однако восстания высветили слабости Российской империи на границах в целом и на Волге в частности. Во второй половине XVIII века и в начале XIX века Российская империя приняла ряд мер для усиления контроля над этими регионами, к ним мы и переходим.

Глава 5

Укрощение Волги

Российская империя на рубежах

Пристойно, Волга, ты свирепо протекала,

Как для побед Татар тобой царь Грозный шел;

Ты шумом вод своих весь полдень устрашала,

Как гром тобою Петр на гордых Персов вел;

Но днесь тебе тещи пристойно с тишиною:

Екатерина мир приносит всем собою.

Г. Р. Державин «На шествие императрицы в Казань» (1767)[274]

Ода Гавриила Державина отражает контраст «поведения» Волги во времена Ивана IV, Петра I и Екатерины II, показывая, что во время путешествия императрицы в начале правления воды реки утихомирились – были по сути «усмирены» Российским государством. Российская империя, как и все прочие империи, должна была упрочить контроль над новыми территориями и новыми границами, но экономическое и стратегическое значение Волги делало эту задачу еще более важной.

Мы уже видели, что российское правительство быстро перешло от завоевания Казани и Астрахани к попыткам контролировать и обживать новую границу на юге. Мятежи и смуты конца XVII–XVIII веков тем не менее обнаружили полную анархию в среднем и нижнем течении реки и показали, насколько трудно подавить возникающие здесь крупные восстания. Только во второй половине XVIII века правительство смогло взять под контроль все Поволжье, в особенности участок от Казани до Астрахани. Политика государства отличалась решительностью и в то же время гибкостью. С одной стороны, правительство физически увеличивало российское присутствие в регионе, посылая полки, гарнизоны и чиновников в города и заселяя крестьянами деревни и села. С другой стороны, нерусским народам предоставлялась определенная институциональная автономия: при условии согласия на подчинение России они тоже получали определенные выгоды. Терпимость Российской империи к культурной самобытности, не угрожающей центральной власти, привела к возникновению термина «империя различий». Это был весьма практичный способ управления периферией ограниченными силами бюрократии и армии. В результате уже к началу XIX века волжские земли вдоль всего течения полностью вошли в состав империи. Нельзя сказать, чтобы мятежи совсем перестали вспыхивать в городах и селах (это случалось и в ХХ веке) или чтобы кочевые племена полностью осели на земле, но так или иначе эра великих казацких и крестьянских восстаний на Волге подошла к концу. Новой беспокойной южной границей Российской империи стала уже не Волга, а Северный Кавказ.

* * *

После разгрома восстаний Разина и Пугачева власти первым делом, как мы видели в прошлой главе, проводили масштабные и жестокие репрессии. На самом деле Екатерина II, понимая, что жесткое подавление предыдущих восстаний вызвало возмущение именно в тех районах, которые первыми откликнулись на зов Пугачева, просила местные власти ограничить число казней, но тщетно. Впрочем, в иных отношениях Екатерина проявила безжалостность, стирая с карты все отсылки к зачинщикам и основным территориям поддержки восстания Пугачева. Реку Яик, соответствующее казачье войско и городок переименовали: река и поныне зовется Уралом. Казачья станица, в которой родились и Разин, и Пугачев, была перемещена на другой берег Дона и названа Потемкинской в честь фаворита Екатерины Григория Потемкина[275]. Волжское казачье войско, размещавшееся главным образом в Дубовке на правом берегу Волги к северу от Царицына (его члены не были зачинщиками мятежа, но многие из них примкнули к Пугачеву, когда он дошел до Волги), было расформировано, а оставшихся 540 казаков перевели на Северный Кавказ, где они вошли в состав оборонительной линии по Тереку[276].

Однако подобные репрессии не могли полностью решить проблему мятежей на Волге. Разин смог успешно вскрыть слабость обороны поволжских городов. Пугачев терпел поражения в каждой битве с регулярной армией, но быстро сокрушить его мятеж или помешать разрушению большей части Казани оказалось невозможно. В Астрахани и Казани кровавая баня, устроенная не только военным, но и чиновникам, показала уязвимость назначенцев из центра. Требовалось усилить военный контроль над регионом. Это было достигнуто после того, как у казаков и других нерегулярных воинских формирований отобрали независимость, усилили присутствие правительственных вооруженных сил (главным образом армии, но также и военного речного флота) и укрепили гарнизоны.

Разин и Пугачев были донскими казаками. Однако к моменту начала пугачевского восстания район войска Донского уже был полностью интегрирован в Российскую империю. Вот почему Пугачев опирался на проживавших восточнее яицких казаков, сопротивлявшихся распространению государственного контроля на их территории. После пугачевского восстания ощущение «казацкой вольницы» стало быстро исчезать. Самым очевидным проявлением этого стал тот факт, что казачьи войска теперь легко расформировывались, создавались и переводились в другую часть империи. Отмена волжского казачьего войска стала не единственным наказанием за казачье своеволие. В 1775 году Запорожская Сечь – гораздо более крупное казачье формирование на берегах Днепра на территории современной Украины – была расформирована, а самих казаков оттуда переселили на Северный Кавказ. С Дона, как и с Волги, казаков тоже перевели на Терек на Северном Кавказе, который стал новым южным рубежом империи. Кроме того, с Волги и Дона казаков насильно перемещали в Оренбургскую губернию и Сибирь. Новые казаки и новые казачьи войска могли формироваться и распускаться государством, что подрывало их ощущение независимости и ощущение собственной идентичности. В 1788 году тысячу ямщиков – государственных крестьян, чьей задачей было держать лошадей на крупнейших почтовых станциях в России, – попросту произвели в казаки[277], а в 1824 году оренбургскими казаками стало более 8000 солдат регулярной армии[278].

В то же время искоренялось любое подобие демократического принятия решений в казацкой среде – они были полностью под властью местной российской администрации во всех губерниях, где проживали. Казаки всегда хорошо дополняли регулярную российскую армию в качестве легкой кавалерии и разведчиков. Во время наполеоновских войн начала XIX века они уже полностью входили в состав армии Российской империи и были важным элементом почти во всех крупных битвах; казачья конница сыграла важнейшую роль в битве при Бородино и в преследовании наполеоновских войск во время их отступления из России в 1812–1813 годах. К этому времени казачий генерал Матвей Платов уже мог призывать казаков «пожертвовать всем ради защиты… престола»[279]. Таким образом, за одно поколение казаки превратились из потенциальных волжских мятежников в самых преданных слуг царя и защитников царского режима.

Во время восстания Разина в конце XVII века города на Волге и в других регионах защищались членами особой военной касты – так называемых стрельцов, появившихся при Иване IV и принимавших участие в 1552 году во взятии Казани. К XVII веку стрелецкое войско стало уже устаревать. Многие из стрельцов, размещенных в отдаленных волжских городах, были плохо вооружены, их дисциплина хромала, а местной торговле они уделяли не меньше времени, чем делам обороны. Часть стрельцов, защищавших Астрахань от Разина и его войска в 1670 году, на самом деле перешли на сторону мятежников. В 1680-е годы, после восстания Разина, в Царицын и Астрахань были направлены большие подкрепления: более 10 тысяч человек в Астрахань и более 2 тысяч – в Царицын[280]. Путеводитель того времени отмечал, что в 1690-е годы в Астрахани было 80 пушек и город был «укреплен деревянными бастионами»[281]. Однако такое укрепление не помешало очередному восстанию стрельцов в Астрахани в 1705 году, описанному в предыдущей главе.

В 1680–1690-е годы в Москве стрельцы участвовали во многих мятежах и восстаниях. После этих выступлений стрельцы перестали быть отдельным военным сословием, а большинство уцелевших вошло в состав новой петровской регулярной армии. Петр I модернизировал армию, введя новую современную боевую тактику и новые училища для офицеров, а также учредив промышленность, позволившую российской армии стать самодостаточной. В то же время непривилегированные члены общества – крестьяне и городские простолюдины – должны были нести воинскую повинность и избирались от общин голосованием (этот процесс более подробно описан в главе 8). За XVIII век русская армия стала крупнейшей в Европе. Согласно крупнейшему советскому исследователю истории русской армии, на момент начала правления Екатерины II в 1762 году она насчитывала 104 654 человека; в 1774 году ее численность составила 180 879 человек, а в 1791 году – 279 575[282]. Эти числа, впрочем, скорее формальны, нежели реальны: на самом деле многие рекруты по дороге в расположение армии умирали или дезертировали; так или иначе это было огромное войско, которое побеждало пугачевских повстанцев во всех организованных битвах. Неспособность армии подавить пугачевское восстание после освобождения Оренбурга и Казани была частично связана с иными факторами: занятость большей части русских вооруженных сил на Балканах в Русско-турецкой войне (которая закончилась только в июле 1774 года); самоуспокоенность многих командиров и правительственных чиновников после битвы под Оренбургом; удача Пугачева, сумевшего ускользнуть по степи вниз по Волге; просто огромные размеры и удаленность Поволжья, позволившие Пугачеву перегруппироваться. К 1801 году в русской армии было уже более 440 тысяч человек; к концу наполеоновских войн эта цифра достигла 700 тысяч[283]. Более того, армия состояла из одних и тех же людей. Неудачливые крестьяне и горожане забривались в солдаты на всю жизнь (после 1793 года – на 25 лет, но для большинства рекрутов это и был пожизненный срок). Это значило, что со второй половины XVIII века постоянная обученная армия могла подавлять любые волнения и не была склонна к переходу на сторону восставших. Войска регулярно использовались для подавления мятежей крепостных – как на Волге, так и на уральских заводах.

Армия по преимуществу была русской и православной. Большинство офицеров во второй половине XVIII века были этнически русскими, хотя в офицерском корпусе всегда было много остзейских немцев (чаще всего лютеран по вероисповеданию) и иностранных наемников. Армия, победившая под Оренбургом восставших башкир и подчинившая население после восстания, была в первую очередь русской армией, служащей интересам империи, однако инородческие волжские племена тоже обязаны были становиться рекрутами или заниматься принудительным трудом в интересах армии. В 1718 году мордовских и чувашских крестьян заставили валить лес по берегам Волги для строительства русского флота[284]. В 1722 году рекрутский набор в регулярную армию стал распространяться на татар, мордвинов и марийцев (а татарских мальчиков в возрасте 10–12 лет могли забрать в юнги) на тех же основаниях, что и на русских крестьян[285]. Кочевые племена Поволжья, в том числе башкиры и калмыки, в XVIII и начале XIX века использовались как нерегулярные войска[286]. Во время Наполеоновских войн из башкир было сформировано 28 полков, каждый по 500 человек; они сражались при Бородине, Дрездене и Лейпциге[287].

Быть солдатом-мусульманином в русской императорской армии в то время не считалось проблемой – во многом потому, что по сути пожизненная служба означала большую лояльность армии или своему полку, чем месту происхождения солдата. Многие мусульмане Поволжья записывались в казачьи войска на Тереке на Северном Кавказе. В 1826 году Черниговский пехотный полк, служивший на Кавказе, включал в себя нескольких представителей нерусских народностей из Казанской и Симбирской губерний. Среди них были 28-летний Платон Егоров, мордвин из Симбирской губернии; 21-летний Якуб Тиморалеев, татарин из Казанской губернии; 28-летний Козьма Михайлов, крещеный мариец из Казанской губернии; 22-летний Семен Симонов, крещеный чуваш из Симбирской губернии» 21-летний Мустай Баязитов, татарин из Казанской губернии[288].

Проблемой России в начале XIX века был не недостаток войск для подавления мятежей и контроля населения, а сложность размещения их в империи в мирное время и логистические сложности отправки их на места народных волнений. Плохое качество дорог оставалось серьезным препятствием: войска можно было отправить из Московской губернии по большому тракту в Нижний Новгород или Казань, но в Среднее и Нижнее Поволжье приходилось добираться только по реке или проселочными дорогами. Большая часть регулярной армии была расквартирована в центральных и западных губерниях для готовности к кампаниям в Центральной Европе, а не в Поволжье[289]. В XVIII веке была предпринята попытка улучшить главные дороги – не только ради перемещения войск и улучшения торговли, но и для того, чтобы чиновники из Москвы могли доехать до губерний и провести ревизии; однако к югу от Нижнего Новгорода коммуникации оставляли желать много лучшего.

Правительство, как мы уже упоминали, также устроило дополнительные «линии» гарнизонов для защиты и контроля границ. Эти гарнизонные войска были дополнением к регулярным и насчитывали в 1764 году около 65 тысяч человек по всей империи. К 1774 году их численность достигла почти 90 тысяч, но к 1800 году упала до 77 500[290]. По мере того как Российская империя расширялась на юг и восток, «линии» становились все длиннее, а также добавлялись новые. В 1731 году была создана так называемая Царицынская сторожевая линия, связавшая Дон и Волгу, и для ее охраны с Дона было переселено 500 казаков. После башкирских восстаний 1730-х годов появилась новая линия – от Самары на левом берегу Средней Волги (там, где река поворачивает на восток[291]) до Яика. Там разместили 200 казаков, а к 1840 году на линии проживало уже 16 тысяч человек (мужчин и женщин). Эти укрепления были устроены для защиты от «других» жителей Поволжья: татар на Средней Волге; калмыков на юге; ногайцев и киргизов на востоке.

В 1737 году для охраны города было основано астраханское казачье войско, доходившее до крепости Черный Яр к югу от Царицына. Сначала войско было небольшим, но в 1760-е годы значительно увеличилось, и к 1770 году в Астрахани было расквартировано уже шесть полков казаков и татар. Набегов все еще страшились, и калмыков в городе не размещали, поскольку, по словам одного британского путешественника, «калмыкам не очень доверяют, особенно в Астрахани»[292]. Гарнизон был настолько силен, что Пугачев предпочел его обойти и разумно сосредоточиться на атаке хуже укрепленных крепостей. В 1830-е годы астраханское казачество насчитывало более 18 тысяч человек[293]. Гарнизон Саратова после восстания Разина тоже укрепили, но это не спасло город, который сдался Пугачеву без боя. Неудивительно, что Пугачев обходил стороной крупные и хорошо укрепленные крепости вроде Яицкого городка, но легко брал небольшие отдаленные крепости. В «Капитанской дочке» Пушкина – повести о пугачевском бунте, написанной в 1836 году, – герой прибывает в дальний гарнизон и поражается тому, что видит:

«Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой – скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. «Где же крепость?» – спросил я с удивлением. «Да вот она», – отвечал ямщик, указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали»[294].

Расширение гарнизонных войск увеличило и возможности Российской империи по контролю границы по Волге. Кроме того, теперь эти войска могли лучше оборонять города от мятежников и быстрее мобилизоваться на подавление восстаний в городах, селах и на заводах Поволжья. Конечно, это не значило, что теперь рубежные земли были полностью безопасны, а противники усмирены. Расстояния, на которые простирались «линии», были просто слишком велики, чтобы их можно было адекватно охранять. Даже гарнизоны крупнейших крепостей не особенно впечатляли. Путешественник Джордж Фостер писал, что гарнизон Астрахани в начале XIX века состоял из «примерно полутора тысяч человек, больше напоминавших ополчение, чем регулярные войска, и явно лишенных какой-либо военной дисциплины»[295]. И действительно, гарнизонную службу часто несли пожилые и физически малопригодные воины. Она была своего рода пособием для старых солдат, которым некуда больше было податься. Гарнизонные документы, которые попадали мне в руки, свидетельствуют о значительном количестве солдат старше 60 лет, а некоторым было даже за 70! Другие пожилые солдаты на старости лет женились на местных уроженках (нередко нерусского происхождения), тем самым часто заводя вторую семью[296]. Гарнизоны были лучшим вариантом в стране, где не было домов инвалидов для солдат на пенсии: в конце XVIII века в Москве многие ветераны попросту побирались. Гарнизонные войска, таким образом, были надежнее и многочисленнее, чем во время казачьих восстаний, но сами по себе не могли обеспечить стабильность на Средней и Нижней Волге.

Нельзя было ожидать от регулярной армии и гарнизонных служб и прекращения волжского пиратства, о котором говорилось в прошлой главе. Саму Астрахань защищала Каспийская флотилия, учрежденная Петром I в 1722 году для Персидской кампании 1722–1723 годов. В 1750 году эта маленькая флотилия состояла из трех кораблей с матросами[297]. Пугачевское восстание, однако, обнажило слабость государственного контроля над рекой, а немногочисленные корабли, которые все же защищали волжские города, были захвачены пугачевцами. Силы речной обороны были учреждены только Павлом I (годы правления 1796–1801) в 1797 году. Он приказал построить девять вооруженных гребных судов: три должны были курсировать между Астраханью и Царицыном, три – между Царицыном и Казанью и еще три – от Казани выше по течению. В 1800 году число этих заградительных судов увеличилось до 12, но все равно этого было недостаточно, чтобы контролировать все среднее и нижнее течение Волги[298]. В начале XIX века ответственность за постройку заградительных судов частично была возложена на сами волжские города.

Однако шайки разбойников продолжали орудовать на Волге. В 1820-е годы путешествовавших по реке в Астрахань предупреждали, что нужно брать с собой пистолеты из-за угроз со стороны воров и бандитов[299]. В 1821 году правительство получило отчет о разбое «в нижнем течении Волги, от Костромы до Астрахани, особенно в Казанской и Нижегородской губерниях»[300]. В 1829 году Николай I подошел к вопросу более серьезно и издал особые распоряжения о защите главных рек, в том числе Волги и некоторых ее притоков – например, Камы и Оки. Например, он приказал разместить в Казани 18 судов с 90 солдатами и 9 офицерами для защиты от речных пиратов. У офицеров были значительные официальные полномочия: они могли пытать пойманных разбойников, бить их кнутом или прогонять сквозь строй. В результате к 1850-м годам опасностей на Волге стало гораздо меньше. К этому времени разбойники стали значительно меньше угрожать торговле, что позволило развить и речной туризм[301].

Российское государство в конце XVIII века расширяло свое присутствие на Волге, не только увеличивая количество солдат, но и назначая больше правительственных чиновников. Пугачевское восстание обнажило тот факт, что управляется Россия плохо и недостаточно. Пугачев получил поддержку во многом благодаря осуждению коррумпированных чиновников, в том числе судей-лихоимцев. Губернаторы в волжских городах не смогли защитить ни города, ни села от пугачевцев и их пропаганды. По мнению Екатерины II, первоначальный успех восстания был связан со «слабостью, ленью, нерадением о должностях своих, праздностью, ссорами, несогласием, лихоимством, притеснением и неправосудием частных правителей»[302]. Не то чтобы российское правительство до восстания не догадывалось о недостатках губернского руководства. Одним из первых деяний Екатерины II после восшествия на престол стал созыв большой Уложенной комиссии, состоявшей из представителей со всей России (142 депутата от дворян, около 200 представителей государственных крестьян и других общественных групп, в том числе 44 от казаков и 54 от нерусских народов)[303]. Выборы представителей проходили довольно хаотично: например, Астрахань и Саратов послали по пять человек, а Казань – всего двоих (одного русского и одного татарина)[304]. Комиссия собралась в 1767 году и тотчас получила от Екатерины длинный «Наказ», во многом скопированный с трактата Монтескье «О духе законов» и других современных трудов европейских мыслителей и призванный задать направление последующим дебатам.

Прежде чем комиссия собралась, группам выборщиков было предложено дать собственные «наказы» выбранным представителям. Эти «наказы» с мест очень отличались по тону от принципов, содержавшихся в «Наказе» самой Екатерины. Вместо того чтобы искать в будущем новые формы управления, судебной практики и общественного порядка, эти «наказы» были обращены в прошлое и требовали прежде всего защиты и сохранения традиционных привилегий. Это было характерно как для казаков и представителей нерусского населения, обеспокоенных потерей своей «воли», так и для русских дворян, настаивавших, что только они могут владеть крепостными. В этом отношении взгляды местных представителей не особенно отличались от позиции сторонников Разина или Пугачева. В местных «наказах» также, впрочем, критиковались продажные судьи и чиновники, недостаток врачей в губерниях и общая слабость управления в сельской местности. «Наказы» из Поволжья в этом отношении не отличались от остальных, но отражали также и местные заботы нерусского населения. Например, татары из Симбирской губернии жаловались, что их право не платить подушный налог нарушается; казаки с Волги и Астрахани были обеспокоены необходимостью защитить свои права на рыболовство; новообращенные чуваши из Симбирской губернии указывали, что суды не защищают их от крепостных из соседних крупных поместий; звучали сетования на набеги калмыков, на слишком медленное судебное производство; татары из Казанской губернии возмущались нарушениями в ходе рекрутского набора и «лихоимством» местных судов[305].

Таким образом, Екатерина II была полностью в курсе ограниченных способностей местных управляющих органов, но с 1768 по 1774 год она была слишком занята внешними делами и не успевала решить эти проблемы. Только после заключения в 1774 году мира с Османской империей она сумела переключить внимание на губернское управление – пугачевское восстание сделало этот вопрос еще более насущным. В 1775 году она подписала закон о новой структуре губернского управления. Империя делилась на провинции (губернии), а в их пределах на районы (уезды). Новые, гораздо более продуманные структуры должны были прийти на место прежних в судах, финансовых учреждениях и других органах управления. В губерниях создавались новые должности – как для штатных чиновников, так и для избранных на эти посты оплачиваемых представителей разных общественных групп (нижние суды были устроены по сословному принципу, так что существовали отдельные суды для дворян, мещан и государственных крестьян). В 1782 году вступил в силу указ об учреждении полицейских сил в губернских городах. В 1785 году Екатерина II выпустила «Жалованную грамоту городам», согласно которой в каждом городе для решения административных и финансовых вопросов учреждался особый совет – дума – с представителями разных слоев городского населения, разбитого теперь на шесть групп.

Может показаться странным, что в ответ на жалобы о плохих чиновниках было создано еще больше должностей для чиновников, большинство из которых к тому же не имели никакой юридической или управленческой подготовки, а просто были избраны на соответствующие посты представителями собственной социальной группы. В XVIII веке управление в России было совершенно недостаточным, и чиновников в стране (в процентном отношении) было намного меньше, чем в других европейских государствах: в 1763 году в центральном и местном управлении было задействовано около 16 500 чиновников, в то время как в Пруссии, занимавшей менее одного процента от территории России, чиновников было около 14 тысяч, при этом государственная служба была намного более структурирована[306]. Возмущение, на котором отлично сыграли и Пугачев, и тем более Разин, вызывало представление, часто на редкость точное, о могущественных губернаторах (в то время воеводах), бравших взятки и/или несправедливо угнетавших городскую и сельскую бедноту. Например, один правитель региона, населенного главным образом марийскими крестьянами, как утверждалось, в 1762–1763 годах брал взятки рожью, овсом, медом и другими товарами[307]. Число местных чиновников по всей империи с 12 712 в 1774 году выросло до 27 000 в 1796 году. Существенно увеличив количество и распространение местных правительственных чиновников, государство надеялось уменьшить власть отдельных представителей бюрократии. На практике это хотя и не могло помешать коррупции среди первых лиц губерний, но хотя бы увеличило шансы на то, что об особенно наглых злоупотреблениях сообщат в столицу. В начале XIX века после сообщений о пытках в судах было проведено расследование в отношении казанского губернатора, а новый губернатор Иван Борисович Пестель (отец Павла Пестеля, вождя крупного восстания 1825 года) был подвергнут следствию в 1803 году после сообщений о непорядках в его хозяйстве и огромных взятках, которые он брал[308].

В простом увеличении количества губернских чиновников были и другие преимущества. В городах и селах стало проще собирать налоги, а сборщики стали более профессиональными. Более эффективной стала борьба с бегством крепостных, которые часто вливались в шайки волжских разбойников. К концу XVIII века были введены работающие методы выслеживания и ловли беглых крестьян и либо возвращения их к хозяевам, либо продажи (задешево) местным помещикам[309]. Городская администрация стала более эффективна и обеспечила жалованье и статус по крайней мере самым богатым купцам. Увеличение числа судов и судейских чиновников привело к определенным подвижкам во множестве неразрешенных дел, на которые часто жаловались в «наказах». Законами Екатерины II в России вводились зачатки полиции. Указ 1775 года назначал в каждый уезд исправника, избираемого из числа местной знати, во всех городах тоже появлялся полицмейстер с широкими полномочиями по поддержанию закона и порядка. В 1782 году в городах была формально учреждена полиция с широким спектром обязанностей: от арестов и наказаний мелких воров и поддержания порядка до обеспечения морали путем недопущения смешивания полов в общественных банях!

В то время никто не утверждал, будто местная администрация внезапно стала эффективной и свободной от коррупции. В Ярославле на северной Волге должности на всех уровнях удалось укомплектовать способными людьми – по крайней мере, согласно официальному отчету 1778 года[310]; но в более отдаленных городах на Средней и Нижней Волге, подверженных нападениям бунтующих казаков или инородцев, этого сделать не удавалось. Например, в Астраханской губернии в низовьях Волги просто не удалось найти достаточно дворян, чтобы они заняли открывшиеся для них должности: в этой губернии представителей русской знати попросту было мало[311]. Юридическое образование и рост того, что мы сейчас назвали бы правовым самосознанием, развивались медленно. Первый русский по национальности профессор юриспруденции в Московском университете был назначен в 1773 году и сам он получил образование в Глазго. «О праве здесь можно говорить только в шутку. Его не существует, а то, что здесь выдается за право, скрывает такие пороки, которые заставляют меня вздрагивать», – писала путешественница англо-ирландского происхождения в начале XIX века[312]. Взятки были распространены повсеместно: не только в судах, но и среди сборщиков налогов и полицейских[313]. Развивать государственную службу на должном уровне в России стали лишь в XIX веке. Большинство судей и исправников, назначенных в губернии из числа знати после 1775 года, были отставными армейскими офицерами без малейшего юридического или управленческого опыта.

Постепенно ситуация становилась лучше, но на это требовалось время. В конце 1780-х годов саратовские крестьяне составили жалобу, которую словно бы писал Разин или Пугачев:

Теперь же известно всему свету,

Что от исправника и секретарей житья нам нету.

По повелению их головы сотские воры

Поминутно делают поборы.

Поступают с нами бесчеловечно,

Чего не слыхано было вечно.

Прогневали Тебя, Небесного Царя,

Что имеем у себя

Исправника дурака,

Вора заседателя,

А плута секретаря,

Кои разорили нас вконец.

Не оставили ни кур, ни овец.

Прежде тиранили, ненавидя христианские веры,

Ныне же мучают нас, если не дадим денег или овса меры.

И мы все свои прибытки и доход

Употребляем для земского суда на расход[314].

Новые губернские чиновники были преимущественно русскими или русифицированными остзейскими немцами, что укрепляло власть российского правительства и над русскими подданными, и над нерусскими народами. Главные выборные должности в новых организациях местного самоуправления, особенно в судах, занимали русские помещики, поэтому на некоторые должности в губерниях, где помещиков было мало, кандидатур найти не удавалось (нерусские крестьяне в Поволжье были государственными, а не крепостными на землях дворян). Впрочем, в то время российское правительство позволяло нерусским народам иметь собственные институты низкого уровня, в том числе суды, и до известной степени пользоваться собственными правовыми системами. Это было не столько свидетельство государственной терпимости, сколько практичный и дешевый способ управлять подданными разных этноконфессиональных групп. Например, как мы увидим, собственные городские учреждения были в Астрахани у армян, а казанские татары имели собственные суды (глава 9). В этих судах использовались национальные языки, хотя часто требовался и перевод на русский. Только в конце XIX века государство посчитало нужным вмешаться и провести стандартизацию учреждений и права, объявив русский язык языком управления на всех уровнях.

* * *

Российская империя (а также СССР) осуществляла контроль за своими подданными, насильно перемещая их на другие территории. Ограничение передвижений было основой крепостного права (см. главу 3), окончательно введенного в России в 1649 году. Но горожане тоже были прикреплены к своему месту жительства: для переезда им требовалось формальное разрешение. Все это было верно для Европейской России (в Сибири крепостных было очень мало, однако применялись иные формы ограничения в передвижении), но сама природа Поволжья препятствовала контролю над расселением и перемещением людей: по обоим берегам реки жили скотоводы-кочевники; многонациональное и многоконфессиональное население традиционно пользовалось большей автономией, чем русские крепостные и мещане; река и ее берега служили убежищами беглым крестьянам, которые могли влиться в артели речных работников без необходимости отвечать на лишние вопросы. В XVIII–XIX веках государство смогло значительно лучше контролировать размещение волжского населения и в процессе изменило его социально-этнический состав и до определенной степени добилось большей лояльности оседлых жителей.

Как мы уже видели, российское правительство могло в любой момент переместить в любой другой регион казаков, каковы бы ни были их связи с прежними районами и реками. В XVII веке другие категории служилых людей тоже были переведены правительством к границам ради укрепления контроля над этими территориями. Стрельцов, как мы уже говорили, расквартировали в Астрахани. Так называемые однодворцы были отдельной категорией служилых: им давали мелкие участки земли на южных границах в обмен на военную службу, которая главным образом означала защиту границ государства от набегов[315]. В XVIII веке и однодворцы, и стрельцы устарели как класс, однако продолжали проживать в городах и селах Поволжья, занимаясь сельским хозяйством и мелочной торговлей. В 1780 году в одной только Казанской губернии было зарегистрировано 447 однодворцев мужского пола[316].

Правительство пыталось ввозить в Поволжье новых людей, которые, как предполагалось, будут лояльны к режиму. В 1730–1740-е годы отставных солдат (в основном из русских крестьян) поощряли селиться на «пустых» поволжских землях, снабжая клочком земли и выделяя на семью 5–10 рублей[317]. В 1764 году те же стимулы были предложены вышедшим в отставку солдатам за согласие переехать в Астраханскую губернию[318]. Однако соглашались немногие. На 1763 год в Казанскую губернию переехали только 3480 отставных солдат с семьями[319]. В 1737 году на Волге к западу от Самары был основан город Ставрополь (то есть «город креста»), как военное поселение калмыков, обратившихся из буддизма в христианство. Две тысячи калмыков были насильно переселены сюда из Саратовской губернии. Однако город развивался медленно, к тому же многие калмыки присоединились к пугачевскому восстанию. После его подавления город пришлось реорганизовать, поскольку там почти не осталось населения.

Екатерина II взяла вопрос заселения Волги в собственные руки, своим указом учредив колонии немецких иммигрантов на землях по обоим берегам реки близ Саратова. На Екатерину большое впечатление произвели идеи того времени о том, что увеличение населения приводит к увеличению благосостояния страны, а также представление о том, что отсталость России во многом коренится в низкой плотности населения. В 1762 году она выпустила манифест, принимавший «на поселение в Россию» любых иностранцев, за исключением евреев, что должно было пойти на пользу отечественному сельскому хозяйству и ремеслам. Манифестом следующего года отдельно поощрялось расселение в Саратовской губернии. Предлагались существенные блага: земля, помощь в основании поселений, право свободного вероисповедания, освобождение от налогов на несколько лет и от рекрутской повинности. Манифесты не были рассчитаны специально на иммигрантов из немецких государств, но на практике именно они (особенно Гессен) оказались наиболее восприимчивы к призывам документов. Екатерина (сама будучи немкой), вероятно, была только довольна этим обстоятельством: она и ее советники предполагали, что трудолюбивые немецкие крестьяне принесут пользу экономике империи и, возможно, подадут пример ленивым русским крестьянам. В 1764 году земли для поселения в Саратовской губернии были выделены. Через два года прибыло около 30 тысяч колонистов. Часто они оказывались в чистом поле без какого-либо жилья, так что пережидать первую зиму им пришлось в вырытых землянках. С 1764 по 1768 год по обоим берегам Волги было основано 104 колонии[320]. Из-за болезней, засухи и нехватки семян число поселенцев сократилось до 23 тысяч, но колонии постепенно развивались: в 1798 году численность колонистов составила 39 тысяч, а в 1811 году – 55 тысяч человек[321].

Расселяя немецких колонистов в Поволжье, русское правительство, однако, исходило из ряда предположений. Первое состояло в том, что колонии улучшат методы ведения сельского хозяйства в Поволжье и приведут к процветанию региона. На деле же, как мы увидим в главе 8, немецкие колонисты были сильно ограничены в действиях и передвижениях, что препятствовало какому бы то ни было сельскохозяйственному или коммерческому развитию. Второе – в том, что земли, выделенные российским правительством, «пустуют», хотя на самом деле они использовались местными кочевниками под пастбища. Колонии оказали значительное отрицательное воздействие на кочевые племена, чей образ жизни и так уже находился под угрозой из-за постепенного наступления на их земли помещиков и крестьян и урезания былых привилегий. Немецкие колонии на восточном берегу Волги мешали традиционным путям передвижения кочевых ногайских и киргизских племен[322]. Те ненавидели поселенцев и часто совершали на колонии опустошительные набеги.

Калмыки, жившие на западном берегу Волги и в степях между Волгой и Доном, были стеснены Царицынской сторожевой линией гарнизонов и новыми поселениями немецких колонистов. Один из них так красноречиво описал положение:

«Посмотрите, как ограничивают ваши права. Русские чиновники обманывают вас, а правительство хочет обратить вас в крестьян. Берега Яика и Волги застроены казачьими станицами, а северные границы ваших степей заселили немцы. Еще немного – и Дон, Терек и Куму тоже колонизируют и вас отбросят в безводные степи, а ваши стада, единственный источник вашего существования, исчезнут»[323].

Выбор был неутешителен: «Либо нести ярмо рабства, либо покинуть Россию и тем самым положить конец всем вашим страданиям». Так и произошло. В 1771 году около 150 тысяч калмыков с земель между Волгой и Доном просто свернули шатры и вместе с семьями и стадами отправились в земли предков на границе с Китаем. Екатерина II была в ярости: ее планы заселения Волги не предусматривали «потери» подданных. Однако она никак не могла помешать их долгому пути на восток. Переход стал трагедией калмыцкого народа: по дороге их неоднократно атаковали враждебные племена, а зима оказалась слишком суровой. Погибло до 100 тысяч человек[324]. Те же, кто выжил, поступили на службу к китайскому императору, тем самым просто променяв угнетение со стороны одной империи на гнет со стороны другой.

Тщательное наблюдение велось и за другими потенциально ненадежными социальными группами. Судя по всему, слежка за реакцией населения на императорские указы и сообщения о местонахождении, правовом статусе и занятиях людей отнимали непропорционально большое количество времени у губернских чиновников, возможно потому, что от второразрядных служащих здесь практически не требовалось проявлять инициативу. В 1843–1844 годы местные чиновники после приказа Сената произвели подсчет цыган в своих уездах. Екатерина II отнесла цыган к государственным крестьянам, но они до сих пор считались отдельной категорией общества: к ним относились с подозрением, считая ворами и барышниками. Подсчитали, что в середине XIX века во всей империи было около 47 тысяч цыган. За их перемещениями следили. После указа Сената в Казанской губернии выявили 25 цыганских семей в Спасском уезде и 7 семей в Царевококшайске (ныне Йошкар-Оле – столице Республики Марий Эл). В самой Казани цыган оказалось 44 мужского пола и 39 женского пола; город спрашивал, не переселить ли их из центра в деревни[325].

Описаний цыган на Волге очень мало. Одно из исключений – свидетельство Чарльза Скотта, совершившего путешествие вниз по Волге в середине XIX века. В Нижнем Новгороде он слышал впечатляющий хор, участники которого «происходили из цыганской расы»:

«Их было около двадцати человек обоих полов, но преобладали женщины. Было бы трудно по их костюму или манерам установить какую-либо связь между этими людьми и теми бродягами, которых можно найти в России и в других частях Европы. Мужчины были одеты в вечерние костюмы и сияющие туфли и были очевидно горды собою, выставляя вперед груди в белых галстуках; прекрасные фигуры женщин были облачены в шелковые и атласные платья, покрой которых одобрили бы и в «Пальмире» [Санкт-Петербурге]; но смуглый цвет лица, правильные черты и сверкающие черные глаза сразу выдавали их происхождение. В их песнях была дикая, завораживающая гармония; мимикой и жестами они с большой достоверностью передавали страсти, о которых пели»[326].

В 1854 году самарский губернатор получил запрос о подробностях нахождения всех киргизов, живших в губернии без письменного дозволения, включая названия всех деревень и число лошадей, находящихся в их собственности[327]. В 1861 году в Самарской губернии переписали всех калмыков, живущих в городах и селах губернии[328]. Впоследствии производилась также перепись иудеев и баптистов. Ситуация с обращенными язычниками и мусульманами будет изложена в следующей главе. Многонациональный и многоконфессиональный состав Поволжского региона продолжал считаться потенциально ненадежным и подвергался пристальному наблюдению.

* * *

Были и другие, не столь очевидные способы придания русской имперской идентичности изначально нерусскому региону. Одним из них стала архитектура. Ранним проявлением российской доминации были кремли, которые строились во всех городах, захваченных у татар или вновь построенных в качестве опорных пунктов на реке. Кремли строились на возвышении – не только в оборонительных целях, но и для визуальной демонстрации власти Российского государства над городским населением. В стенах кремля находились основные символы власти империи – православный собор и дом губернатора, а также другие главные административные здания. Когда Пугачев подошел к Казани, он занял и практически уничтожил нижнюю часть города, включая татарский квартал, но взять кремль не смог.

Во второй половине XVIII века Екатерина II предложила крупным городам перестроить деревянные здания в новые каменные в духе классицизма. Но действовать нужно было не как попало: она потребовала представить подробные планы, которые должна была одобрить лично. Улицы должны были быть прямыми и широкими, а городские планы – радиальными или в виде решетки. Правительственные здания должны были производить внушительное впечатление и располагаться в районе центральной площади; нужно было предусмотреть строительство школ и других важных для общества заведений[329]. Иными словами, города должны были быть «европейскими», а не «азиатскими», что утверждало русское культурное превосходство. На самом деле указ имел такое же значение для Москвы и других городов в Центральной России (конечно, за исключением Санкт-Петербурга, изначально выстроенного по плану) и основанных русскими волжских городов (Саратова, Самары, Царицына), как и для традиционно нерусских городов вроде Казани и Астрахани.

Первым городом, перестроенным в соответствии с утвержденным планом, стала Тверь на Верхней Волге, центр которой незадолго до того практически сгорел. Кроме того, Екатерина II выделила 200 тысяч рублей на перестройку Казани после разрушений, вызванных пугачевским восстанием[330]. Новые города должны были отличаться не только большей гигиеной и меньшей пожароопасностью: их единообразие показывало, что все это составные части одной империи, которые служат той же административной цели, что и представители государственной власти. Доминирование русской культуры укрепляли и другие памятники. После победы над Наполеоном на холме недалеко от кремля был воздвигнут мемориал в честь павших во время взятия Казани в 1552 году[331].

Еще одним путем утверждения единой культуры – по большей части русской, европейской – было образование и искусство. Программы национальных школ, в которые допускались как русские, так и дети других народностей, утверждались государством. В школах при Екатерине II, помимо других предметов, требовалось изучать специально созданный учебник «О должностях человека и гражданина», который побуждал учащихся отдавать гражданский долг государству. При Александре I в 1819 году учебник был отозван: было решено, что он содержит революционные идеи, и программа стала более консервативной, большее внимание стало уделяться изучению православной веры. Однако русское правительство совершенно не возражало против устройства школ для нерусских учащихся – армян в Астрахани и татар в Казани – и даже поощряло их создание. Контролировать мусульманские школы при мечетях в волжских городах государство стало лишь в конце XIX века. Только тогда использование русского языка в школах стало важным средством русификации нерусских народов Поволжья.

Екатерина II очень заботилась о своем образе и о необходимости стать «российской императрицей» для всех своих подданных – не в последнюю очередь потому, что трон она узурпировала, свергнув легитимного царя – своего мужа Петра III. По рождению она, конечно же, была немкой и воспитывалась в лютеранской вере. Ее чувствительность в этом вопросе, разумеется, была задета, когда она узнала, что Пугачев заявляет о себе как об «истинном царе».

Одним из способов укрепления своей легитимности было посещение своих разнообразных владений со всевозможными приличествующими церемониями. Она собиралась показать себя своим «людям» – по крайней мере, тщательно отобранным для этих целей. Это было вполне в русле европейских традиций: короли и королевы устраивали «монаршие процессии», а местные бароны приносили им клятвы верности, что по сути устанавливало королевский контроль над их владениями. Цари обычно совершали паломничества по святым местам, укрепляя тем самым свои связи с православием, но светских путешествий по стране обычно не предпринималось. Петр I, впрочем, посетил многие крепости и города России, имевшие значение для его военных кампаний. В июне 1722 года он побывал в Астрахани, готовясь к Персидскому походу, посетил местный кремль и осмотрел флот[332]. Однако маршруты поездок Екатерины были с самого начала избраны так, чтобы установить ее власть над новыми подданными и новыми землями. Неудивительно, что первым из таких путешествий стала в 1767 году поездка по Волге, кульминацией которой стала остановка в многонациональной Казани.

Екатерина отплыла в мае 1767 года с флотилией из четырех галер, специально построенных для этой поездки и получивших знаменательные имена «Тверь», «Волга», «Ярославль» и «Казань»; еще от 10 до 20 судов перевозили свиту из 2000 человек[333]. В ходе путешествия, длившегося более шести недель, императрица посетила села, монастыри, исторические достопримечательности (в том числе руины древнего города Булгара на Волге, где она выразила озабоченность из-за того, что памятники истории подвергаются вандализму со стороны местного духовенства), все крупные города на Верхней и Средней Волге: Тверь, Углич, Рыбную слободу (переименованную в ее правление в Рыбинск), Ярославль, Кострому, Нижний Новгород, Чебоксары, Казань и Симбирск. Повсюду, где она появлялась, ей выказывали всяческую преданность местные дворяне, купцы и священнослужители. Она проводила мероприятия для местных элит, ездила по церквям и монастырям и бывала на народных празднествах.

С одной стороны, путешествие призвано было дать Екатерине более четкое представление о ее империи перед сбором Уложенной комиссии. Она отметила, например, что купцам Нижнего Новгорода недостает капитала; повидала города на Верхней Волге – Тверь и Ярославль, игравшие ключевую роль в поставке зерна и других товаров в Санкт-Петербург и Москву. Она сполна оценила красоту и потенциал своего царства, о чем и сообщила несколько скептически настроенной аудитории в России и за ее пределами. 5 мая она писала Вольтеру, что «час от часу берега Волги становятся лучше». О том же самом она писала и своим ближайшим советникам в России. Никите Панину она сообщала: «Люди здесь по всей Волге богаты и благополучны». Михаилу Воронцову писала: «Река Волга намного превосходит Неву [в Санкт-Петербурге]»[334]. Она сумела проявить себя как истовая приверженка православия, посещая религиозные обряды, в том числе крестный ход в Твери. В то же время на встрече со староверами в небольшом процветающем городке кораблестроителей Городце на Волге к северу от Нижнего Новгорода она сумела выступить как просвещенная, веротерпимая государыня, спокойно относящаяся к неправославным христианам. Простые люди охотно выражали благодарность императрице, тем более что ее приезды сопровождались массовыми торжествами и фейерверками.

Посещение Казани, однако, имело наибольшую значимость (в «Санкт-Петербургских ведомостях» ее путешествие описывалось как «Плавание Ее Императорского Величества в Казань», хотя вообще-то круиз завершался в Симбирске). Этот город был завоеван Иваном IV у мусульманских ханов и имел смешанное русско-татарское население (в то время русских в Казани жило больше). Екатерина встретилась в Казани с мусульманскими лидерами, а также с православным духовенством, как она поступала и в Городце. Владимир Григорьевич Орлов, младший брат фаворита Екатерины, даже посетил службу в мечети и погостил у татарских купцов. В то время он был директором Академии наук и, как типичный деятель Просвещения, хотел классифицировать и идентифицировать встреченных во время путешествия людей (позже он выступил спонсором этнографических экспедиций по России, в том числе и волжской экспедиции немецкого натуралиста Петра Симона Палласа, описанной в главе 7).

Для Екатерины это была граница между Европой и Азией в пределах ее империи. «Наконец-то я в Азии», – писала она Вольтеру. Далее она с энтузиазмом добавляла: «В городе здесь население состоит из двадцати различных народностей, совсем не похожих друг на друга»[335]. Она специально посетила татарский квартал города, где в ее честь устроили народный праздник. Современному читателю зрелище может показаться довольно гротескным: представители разных народов – татары, чуваши, мордвины, удмурты, марийцы – представлялись ей и ее свите в доме губернатора и танцевали для нее в национальных костюмах[336].

Плавание Екатерины вниз по Волге отразилось во множестве од. Они были написаны в духе того времени, но имеют большое значение с точки зрения изображения Волги. В середине XVIII века реки и моря стали частыми гостями поэзии, но Волга по-прежнему считалась просто одной из крупных рек империи, подобно Дону и Днепру. Однако накануне путешествия Екатерины реку стали связывать с крупнейшими историческими событиями, сформировавшими Российскую империю.

Поэт Василий Майков написал две оды о Екатерине и Волге. В первой оде, созданной в 1763 году, когда Екатерина уже побывала в Ярославле, но еще не отправилась в плавание по Волге, он писал, как река неохотно течет на юг к Каспийскому морю, хотя хотела бы остаться у ног Екатерины. Река спрашивает:

Почто мне не дано судьбою

Свой бег сдержать и быть с тобою,

Монархиня, российский свет?

Во второй оде, написанной уже в 1767 году, Волга по сути становится верной подданной императрицы и так восхищается ею, что усмиряет свои воды, дабы облегчить монаршее путешествие:

Я зрю перед собой прекрасные луга;

Там вижу грады я, как кедры возвышенны,

Обременяющи крутые берега,

В которых Волга льясь, в восторге удивилась,

Увидя по себе Екатеринин ход,

Стремление свое сдержав, остановилась

И тем умножила быстротекущих вод,

Которыми покрыв каменья все и мели,

Творя владычице своей свободный путь[337].

Ода Державина, процитированная в начале главы, увековечивала поездку императрицы и отражала ту власть, которую обрело над Волгой Российское государство. Конечно, поэты писали ради славы и удовольствия императрицы и преумножения славы Российской империи. Однако в процессе Волга впервые начинает считаться русской рекой – верной подданной русской императрицы.

Однако укротить Волгу в поэзии было проще, чем в реальности. Так или иначе, к началу XIX века Поволжье стало более интегрированным в Российскую империю регионом, а традиционные свободы казаков и местных народов были значительно сокращены. Военное и бюрократическое присутствие государства укрепилось, а автономия казаков и нерусских народов значительно ослабела. Границы империи, которые нужно было охранять, сместились к югу (Северный Кавказ) и востоку (Оренбург и Сибирь). Это не означало, что Поволжье стало однородной территорией. «Двадцать народностей», поразивших Екатерину и Орлова в 1767 году, представляли многонациональный и многоконфессиональный состав населения Среднего и Нижнего Поволжья. Власть империи нужно было распространить и на нехристиан – язычников, мусульман, буддистов. Этот процесс был сложен и часто включал в себя противоречащие друг другу меры, но был необходим для поддержания нормального функционирования идеологически единой империи. К нему мы и обратимся.

Глава 6

Православие и ислам на Волге

Российская империя определяла себя прежде всего как православную, христианскую и русскую. Однако на самом деле империя была многонациональной и многоконфессиональной, а территории на Средней и Нижней Волге были первыми крупными неправославными регионами, завоеванными русским государством. Нехристианское население было довольно значительным и в городах, и в селах. Хотя большинство нехристиан были мусульманами (о них главным образом и пойдет речь в этой главе), в регионе жили также исповедовавшие шаманизм финно-угорские народы и буддисты. Сопротивление изнутри Русской православной церкви оказывали староверы и члены религиозных сект, основывавших свои скиты в отдаленных районах Поволжья. К концу XVIII века Волга уже перестала быть границей Российской империи, но местные религиозные проблемы и способы их решения имеют фундаментальное значение для понимания того, как правительство Российской империи пыталось обращать подданных в православие, управлять и владеть ими. Волга разделяла восток и запад: согласно уже приведенным словам Екатерины II из письма Вольтеру, Волга служила границей между христианским «Западом» и нехристианской «Азией».

Политика правительства по отношению к нехристианам в XVIII–XIX веках часто менялась, что частично определялось личными взглядами конкретных царей, частично – деятельностью православного духовенства на местах, а частично – степенью успеха обращения местного населения в христианство. Опыт Среднего и Нижнего Поволжья показал, что русское правительство твердо настроено следить за перемещениями нехристианского населения в империи и контролировать его, но в то же время политика в отношении обращения его в христианство могла быть гибкой и прагматичной. Прежде всего государству нужно было признать существование большого количества подданных империи, не являющихся ни русскими, ни христианами, и заручиться их лояльностью.

Этнический и религиозный состав населения Поволжья в XVIII веке точно определить невозможно. Регулярная перепись – и то лишь мужского населения – началась только в конце правления Петра I, чтобы удобнее было собирать подушный налог. Во всей империи этнических русских к концу столетия стало меньше половины[338], хотя славяне – русские, украинцы и белорусы – всегда составляли значительное большинство. Этнический и религиозный состав населения Поволжья в целом отличался от остальной страны. Согласно одним данным, около 1860 года в Казанской губернии проживало 418 504 татарина, в Самарской – 152 908, в Симбирской – 85 412, в Саратовской – 59 897, в Нижегородской – 31 950 (в то же время в Оренбургской губернии их было 858 695, а в Пермской – 71 965)[339]. Примерно тогда же в Казанской губернии насчитывалось 338 440 чувашей и 89 728 марийцев[340].

Впрочем, национальность, конечно, не всегда соотносилась с религией. Не все татары Поволжья были мусульманами: среди обратившихся в христианство выделялись так называемые «старокрещеные», «новокрещеные» и «отступники», о чем речь пойдет ниже. Большинство чувашей и марийцев к концу XVIII века обратилось в христианство – по крайней мере номинально. В результате христиан стало значительно больше, чем мусульман. Подсчитано, что в 1861 году в Казанской губернии жило около 74 % христиан и всего 24 % мусульман[341]. Местные власти живо и очень настойчиво интересовались, сколько именно приверженцев каждой веры пребывает в каждой губернии. В 1854 году была предпринята попытка выяснить точное количество мусульман, иудеев и «идолопоклонников» (язычников) в Казанской губернии и каждом ее уезде. Оказалось, что там проживало 380 601 мусульманин и 8246 язычников и имелось 794 мечети[342].

* * *

Российское правительство в деле обращения нехристиан в православие действовало сочетанием убеждения и силы. Проще всего было убедить обратиться самые богатые и самые бедные слои общества[343]. Землевладельцам – представителям элиты – можно было предложить при обращении те же титулы и права, что и русским помещикам, включая право иметь крепостных. Обращать язычников, исповедовавших анимизм и шаманизм, было намного проще, чем мусульман. Прагматизм и даже толерантность таких правителей, как Петр I и Екатерина II, шли вразрез с убеждениями в том, будто язычники – это «нецивилизованные дикари», которых спасет лишь приобщение к русской, европейской цивилизации посредством обращения в православие (впрочем, такой подход был, разумеется, не уникально русским: его придерживались во многих многонациональных империях, в том числе Французской и Британской). Язычниками были в основном чувашские, марийские и мордовские крестьяне Поволжья, не имевшие ни религиозного лидера, ни общественной организации, которые помогли бы им противостоять пропаганде православия. Кроме того, проще было обращать крестьян – как крепостных, так и государственных – в небольших поселениях, чем жителей городов со смешанным населением. Например, торговые нехристианские сообщества в приволжских городах цари попросту оставили в покое; очевидный пример – город Астрахань, вероятно, самый многонациональный по населению во всей Российской империи.

Для обращения в христианство крестьян, исповедовавших шаманизм, использовались различные посулы; еще больше, впрочем, предлагалось их знатным землевладельцам. В конце XVI века крестьянам угрожали, но если они соглашались перейти в христианство, то им давали одежду и деньги[344]. В Соборном уложении 1649 года, которое институционализировало крепостное право, утверждалось, что обращенных крестьян нельзя приравнивать к рабам, то есть людям без всяких прав[345]. В 1681 году помещики получали вознаграждение за татар, обратившихся в христианство: пять рублей за крестившегося мужчину и два рубля – за женщину[346]. Впрочем, систематического принудительного крещения в то время русским правительством не велось. Многое зависело от деятельности крупнейших поволжских монастырей. В 1685 году государство объявило, что при обращении в православие не должна использоваться «сила»[347], но сам тот факт, что на протяжении XVIII века этот аргумент повторялся неоднократно, свидетельствует о том, что на деле силу все же применяли, особенно в отношении чувашских и марийских крестьян. В конце XVII века чувашские крестьяне из Симбирской губернии жаловались, что их заставляют креститься и «безжалостно наказывают» в случае отказа[348].

Петр I (годы правления 1682–1725) занял более активную позицию по отношению к обращению в православие. Эта позиция объяснялась не столько его личной верой (если он таковую и имел), сколько тем, что он рассматривал мусульман как потенциальную «пятую колонну» внутри Российской империи во время кампаний против Османской империи и Персии. Петр опасался, что в «отвратительную магометанскую веру» могут перейти не только язычники, но и православные христиане[349]. Особенно беспокоила Петра лояльность мусульманской землевладельческой элиты. Он даже пригрозил отобрать их земли, если они не крестятся в течение шести месяцев. Впрочем, Петр придерживался прагматизма и был готов терпеть иную веру, если ее приверженцы готовы были за нее платить. Староверы, например (речь о них пойдет ниже), с 1716 года вынуждены были платить двойной налог. Для крестившихся предусматривались и льготы: например, освобождение от рекрутской повинности и временное освобождение от налогов.

Советник Петра Иван Посошков, тем не менее, сравнивал действия России с практикой католических империй не в пользу первой и открыто выражал свои взгляды на «детское» состояние язычников:

«И эти люди – подданные Российской империи уже двести лет, но так и не стали христианами и души их погибают из-за нашего небрежения. Католики отправляют своих миссионеров в Китай, Индию и Америку. [Хотя] наша вера праведная и чего проще было бы крестить мордву, черемисов и чувашей, мы не можем этого сделать. И наши поганые подобны детям: без писаного языка, без закона – а ведь они живут не за тридевять земель, а в Российской империи, на Волге и Каме; они не сами по себе, но подданные России»[350].

Резка смена тона и методов произошла в правление Елизаветы (1741–1761), дочери Петра I. Частично это отражало ее личную неприязнь к нехристианам, а частично было связано с ее желанием наказать мусульман за башкирское восстание, поднятое в Оренбургской губернии в 1730-е годы. В ее правление активизировались миссионеры; императрица учредила даже особую Комиссию новокрещенских дел для ускорения процесса. Миссионерская деятельность была сосредоточена в Казанской губернии, во многом потому, что первый глава комиссии отец Дмитрий Сеченов охарактеризовал ее как центр «всех нехристиан, обитающих в юго-восточной России»[351]. Утверждалось, что за 1747 год крестилось более 100 тысяч человек только в Казанской губернии: главным образом это были чувашские, мордовские и марийские крестьяне-язычники. Льготы продолжали действовать: в 1747 году чувашам, татарам, марийцам и мордвинам обещалось освобождение от рекрутской повинности и трехлетнее освобождение от налогов в случае крещения[352]. Преступники в случае крещения тоже могли избежать наказания – соблазнительный стимул, учитывая жестокость биения кнутом в России XVIII века. Например, в 1743 году три чувашских крестьянина, обвиненных в краже, приняли практичное решение креститься, а не подвергаться суровой каре: они «не признались в краже овцы, но приняли святое крещение» – а также немного денег![353]

Однако в правление Елизаветы пряник смешивался с кнутом. Крестьян-язычников грозили при отказе от крещения переселить в другие районы, уничтожались языческие святилища и кладбища. Сносились мечети, расположенные близ православных церквей или христианских кварталов. С 1740 по 1762 год было снесено 418 из 536 мечетей Казани. Оставшиеся 118 мечетей уцелели лишь потому, что были построены еще до взятия Казани в 1552 году. В Астраханской губернии снесли 29 мечетей из 40. Татарам позволили сохранить или построить новые мечети только в Казанской, Воронежской, Нижегородской, Астраханской и Сибирской губерниях в деревнях, населенных исключительно мусульманами или имеющих по меньшей мере 200 мусульман мужского пола[354]. К концу правления Елизаветы политика правительства немного смягчилась – возможно, из-за беспокойства по поводу того, что от такого обращения может случиться новое башкирское восстание. В 1756 году вышел указ о том, что можно строить новые мечети, но с прямого согласия царя. Правда, в результате мечетей открылось всего две, и обе в Казани.

Сложнее оказалось крестить мусульман на Верхней Волге: к 1749 году в Нижегородской губернии крестилось только 226 мусульман[355].

Татары, ставшие христианами во время новых волн обращений XVIII века, именовались «новокрещеными». Они не идентифицировали себя с татарами, обращенными ранее, в XVI–XVII веках, и называвшимися «старокрещеными». Это различие обрело важность в конце XIX века, поскольку «новокрещеные» с большей вероятностью вновь переходили в ислам (см. главу 12). В целом «новокрещеные» чаще происходили из более бедной и уязвимой среды – были волжскими бурлаками, заводскими рабочими или просто хотели избежать рекрутчины. В это время порой в православие переходили целые татарские деревни[356].

Явно изменилась политика в отношении мусульман в правление Екатерины II (1762–1796). Веротерпимость была неотъемлемым компонентом Просвещения, идеи которого Екатерина разделяла по крайней мере в принципе (а часто и на практике) в своей стране и проецировала на остальную Европу. Однако в политике она руководствовалась и прагматизмом. Народ возмущался насильственными и часто жестокими «крещениями» времен Елизаветы, что отразилось в «наказах» депутатам Уложенной комиссии 1766 года от марийских и чувашских крестьян Поволжья[357]. Личные религиозные убеждения Екатерины, судя по всему, не были особенно твердыми: она, похоже, без каких-либо сомнений перешла из лютеранства в православие, чтобы выйти замуж за своего супруга – будущего Петра III, которого сама же и сместила в ходе переворота 1762 года. В результате она смогла усвоить прагматичный подход по отношению к нехристианам, в том числе мусульманам и иудеям. Одним из первых указов она отменила елизаветинскую Комиссию новокрещенских дел. Как мы уже видели, во время посещения Казани в 1767 году она встретилась с мусульманским духовенством и побывала в исламском квартале города. В 1773 году Екатерина разрешила вновь строить мечети, хотя на это все еще требовалось формальное разрешение. Она не меньше Петра I стремилась ассимилировать мусульманскую элиту. В 1788–1789 году она учредила центральное управление для мусульман – Магометанское духовное собрание в Оренбурге, где жило много башкир-мусульман (многие из них за несколько лет до того принимали участие в пугачевском восстании). Собрание призвано было отвечать за всех мусульман империи, подобно Святейшему Синоду Русской православной церкви. Собрание имело полномочия определять вопросы вероучения, брака и развода, назначать мулл и управлять мусульманскими школами. Главе собрания и другим высшим мусульманским чиновникам пожаловали дворянство, и они влились в элиту империи.

Меры, принятые Екатериной, были прагматичными и отличались большей терпимостью, чем у Елизаветы, но это не значило, что к нехристианам относились так же, как к православным, или что они не подвергались наказанию в определенных обстоятельствах. Екатерина не предприняла никаких попыток изменить законы, которые ставили нехристиан (а также неправославных христиан) ниже православных. Перемена веры, разумеется, разрешалась только в одну сторону. Мусульманам запрещалось вести миссионерскую деятельность в среде христиан – согласно Уложению 1649 года, это считалось уголовным преступлением[358]. Православная церковь считала брак таинством, и для вступления в брак с православными русскими мусульмане и язычники (и даже протестанты и католики) должны были обратиться в православие и креститься по православному обряду[359].

Более того, Екатерина могла проявлять к мусульманам мстительность или по меньшей мере закрывать глаза на жестокости по отношению к ним, как и Елизавета. В ее правление прошли две войны с Османской империей, и победы в них она недвусмысленно представила как триумф христианства над исламом. На камее, представляющей победу русских в Чесменской битве 1770 года, коленопреклоненный турок простирал руки перед бюстом Екатерины II, которую венчал лавровым венком пролетавший над ее головой орел. В клюве он держал лист лавра как символ мира[360]. Во время правления Екатерины население Российской империи пополнилось татарами: в 1783 году был захвачен Крым. Многие татары бежали с Крымского полуострова в Османскую империю (подобно калмыкам в 1771 году, о чем говорилось в прошлой главе) – не менее 35 тысяч (иногда называется даже цифра в 100 тысяч). Частично это было следствием намеренного разрушения мечетей русскими войсками (хотя некоторые мечети были разрушены уже после отбытия татар). Последовал опустошительный и преднамеренный грабеж мусульманских святынь. В 1800 году британский путешественник писал, что русские «опустошили страну, срубили деревья, сровняли с землей дома, снесли святыни татар и все их общественные сооружения, разрушили общественные водопроводы, ограбили жителей, осквернили религиозные здания мусульман, выбросили из могил тела их предков на навозные кучи и скормили их свиньям, уничтожили все древние памятники, разграбили гробницы как язычников, так и святых, а останки развеяли по воздуху»[361]. Казанские татары, вероятно, знали о судьбе своих менее покладистых единоверцев.

Александр I (1801–1825) продолжил политику веротерпимости, проводившуюся Екатериной. Однако в 1820-е годы миссионерская деятельность среди татар в Поволжье активизировалась, что во многом отражало духовное развитие самого царя. Во время наполеоновского нашествия на Россию в 1812 году царь получил «откровение», и его религиозные настроения после 1815 года только усиливались. В 1817 году он учредил Министерство духовных дел и народного просвещения, которое занималось делами не только христиан, но и нехристиан. Он также способствовал деятельности Британского и Иностранного Библейского общества в России, чья миссионерская деятельность не ограничивалась распространением Библий, но в ряде случаев приводила к первой письменной фиксации национальных языков. К концу 1818 года общество выпустило в России 79 изданий Библии общим тиражом 371 тысяча экземпляров на 25 языках и диалектах.

Миссионерская деятельность в России продолжилась в правление Николая I (1825–1855) и была особенно активной в 1830-е годы. По мере инфляции стимулы к обращению становились все более лакомыми: в 1849 году новообращенные до конца жизни освобождались от подушного налога, а также на шесть лет от других налогов. Кроме того, им выплачивалось от 15 до 30 серебряных рублей на человека[362]. К концу XIX века, по подсчетам, в христианство обратилось почти полмиллиона жителей, включая 336 911 чувашей, 88 272 марийца, 18 670 мордвинов и 7751 удмурта[363]. Политика Екатерины II по разрешению строительства мечетей была продолжена, и в 1858 году в одной только Казанской губернии было уже 430 мечетей[364].

* * *

Искренность многих обращений была сомнительной. Особенно справедливо это было для исповедовавших шаманизм чувашских и марийских крестьян Поволжья, многие из которых крестились под давлением или из мелочной корысти и часто не имели ни малейшего понятия о вере, которую якобы приняли, и не интересовались ею. Это приводило к стычкам между обращенными язычниками и священниками, однако чаще всего язычники просто продолжали практиковать свою прежнюю веру, принимая лишь внешние формы православия. В 1770-е годы немецкий ботаник Иоганн Готлиб Георги путешествовал по России и отметил, что чуваши лишь «внешне приняли христианство» и в значительно большей степени остались язычниками, а мордвины хоть и крещены, но «все еще привержены своему прежнему идолопоклонству»[365]. Князь Михаил Щербатов, придворный Екатерины II, сурово критиковал православную церковь за жестокость в крещении язычников:

«…но токмо так, как в баню, так их ко крещению водили, и дав им крест, которой они, по грубости своей, неким талисманом почитают, образ, который они чтят за идола, и запрет им есть мясо по постам, чего они не исполняют, а духовный чин и благочинные из онаго берут с них за сие взятки»[366].

В XIX веке ситуация не улучшилась, хотя язычники были христианами уже долгое время. В 1827 году исправник Царевококшайского уезда доносил, что чувашские и удмуртские крестьяне не почитают священников и скрывают свои «языческие привычки»[367]. В 1828 году архиепископ Филарет отмечал, что чуваши будут оставаться язычниками, глухими к христианской вере, пока будут жить отдельно от православных русских, а удмурты продолжают соблюдать свои языческие обряды, в том числе культ предков[368]. Эти страхи были небезосновательны. Например, в 1837 году крещеная чувашка Наталия Петрова (имя и фамилия уже русские) из деревни Хочашево в Ядринском уезде (к юго-западу от Чебоксар) обвинялась в том, что склонила нескольких крещеных чувашей к «идолопоклонству» «ведовством»[369].

«Новокрещеные» татары считались особенно склонными к обращению в ислам. Казанская духовная консистория в 1829 году подсчитала, что из 12 129 новокрещеных татар Казанской губернии, обратившихся в православие в XVIII веке, к исламу вернулись 10 526[370]. И опасения на этот счет также были небезосновательны. Например, в 1866 году исправник Чистопольского уезда (к юго-востоку от Казани, на берегах Волги и Камы) сообщал, что один татарин из села Верхний Никиткин не просто вернулся к исламу, но даже построил молельный дом «в виде мечети без минарета»; он рекомендовал опечатать сооружение, чтобы в нем не молились другие крестьяне[371].

По отношению к татарам-отступникам основным методом правительства было переселение – как отдельных лиц, так и всей деревни. Это шло в русле традиционного обращения государства с теми, кто доставлял ему неприятности: например, в XVII–XVIII веках перемещали казаков – и поодиночке, и целыми войсками, о чем шла речь в прошлой главе. В процессе местные власти прилагали огромные усилия для контроля над обращением и возвращением в свою веру отдельных людей, семей и целых деревень. Такие случаи заставляли заниматься длительной бумажной работой местную полицию, судейских чиновников и даже высшие учреждения. Впрочем, все это вряд ли можно назвать нетипичной ситуацией для деятельности местной администрации в империи, где указ из Санкт-Петербурга мог привести к появлению обширной кипы бумаг, но почти ни к каким другим результатам не приводил. Случаи, порой касавшиеся лишь одного или двух человек, не всегда можно было решить на низовом уровне: они поступали в администрацию губернатора и в Казанскую духовную консисторию. Для самих отступников, разумеется, опыт всегда был травматичным. Их срывали с места и насильственно переводили в другие деревни, как правило, расположенные на изрядном расстоянии, а подчас и в другой губернии. Родителей отделяли от детей; мужей от жен. Переселить при этом могли в какую-нибудь слаборазвитую губернию с неблагоприятными условиями для сельского хозяйства. Это было суровое наказание, вряд ли соответствовавшее провозглашенной в Просвещение политике «веротерпимости».

Случаи, произошедшие в Казанской и Самарской губерниях, демонстрируют человеческую цену правительственной политики по отношению к вероотступничеству и сложность ситуации в деревнях, где вместе жили мусульмане, крещеные татары и православные русские. В 1854 году велось расследование эпизода, имевшего место в 1835 году; сохранилось множество отчетов местных чиновников и опросов свидетелей. Все началось с того, что пожилого «новокрещеного» татарского крестьянина с несколько неудачным именем Алексей Романов заподозрили в том, что он вновь обратился в ислам. Вскоре дело расширилось до подозрений в адрес сразу 132 крещеных татар из деревень Оренбургской губернии, которые жили среди православных русских. Следствие показало, что 22 семейства «новокрещеных» татар вновь вернулись к исламу, и было принято решение отселить эти семьи по меньшей мере на 100 верст (чуть более 100 км) в пределах Казанской или Оренбургской губернии. Детей отправляли с родителями, если им было меньше 15 лет, а детям постарше разрешалось остаться, только если они могли доказать свое истинное православие[372]. Процесс растянулся до 1850-х годов, поскольку крестьяне активно сопротивлялись переселению: по меньшей мере один татарин утверждал, что он никогда и не обращался в православие. Метод, однако, продолжали практиковать. Около 1200 крещеных татар, вновь обратившихся к исламу, в 1843 году было приказано выселить из Чистопольского уезда[373]. В 1860 году татар-мусульман из того же уезда переселили из-за их якобы «религиозного фанатизма»[374].

Более разумные русские миссионеры понимали, что тяжелые на руку чиновники тем самым только отвращают крещеных татар от христианства. В 1865 году один миссионер следующим образом подытожил провал методов правительства:

«С 1827 по 1864 год приходские священники и консистории при всем своем рвении ничего не сделали, чтобы заставить отступников среди крещеных татар внять доводам рассудка; они действовали без любви и сострадания к отступникам, без должной подготовки… Полицейское вмешательство только злило крещеных татар, отвращало их от православия, а такие меры, как переселение, разоряли татар и лишали их духа, а вовсе не укрепляли в православной вере и благочестии. Неудивительно, что крестить татар в христианство получалось редко, а отступничество происходило повсеместно»[375].

Переселяли не только татар-отступников. Та же судьба могла постигнуть и действительно крестившихся. В 1840-е годы «новокрещеный» татарин Дмитрий Гаврилов с семьей был отправлен из мусульманской деревни в православную[376] – вероятно, чтобы опасность возвращения к исламу была поменьше. Никаких свидетельств тому, что Гаврилов или его односельчане-мусульмане вели себя неподобающе, не было.

«Старокрещеные» татары в целом считались более крепкими в православии, чем «новокрещеные», но в 1866 году эти убеждения были поколеблены, когда на Волге начались массовые случаи отступничества среди «старокрещеных». В Чистопольском уезде пошли слухи, что царь издал указ, дозволявший татарам, некогда крестившимся, свободно исповедовать ислам. В то время в деревнях было неспокойно – следствие освобождения крепостных несколькими годами ранее. Движение быстро распространялось от одной поволжской деревни к другой; появилось множество прошений о возвращении в ислам (сопровождавшихся символическим бритьем бороды у мужчин и переодеванием в мусульманское платье у женщин). Первым делом местные власти отклонили все прошения и арестовали девятерых татар, которых сочли вожаками. Когда мятеж на этом не остановился, власти обеспокоились и стали арестовывать всех подряд. Обнаружилось, что в ислам вернулись очень многие татары. В итоге 21 зачинщик был приговорен к каторжным работам, еще 20 заключены в тюрьму, а 260 других вместе с семьями подвергнуты принудительным духовным наставлениям[377]. Большинство других татар выпустили из тюрьмы, что привело только к новым волнам отступничества в последующие несколько лет.

Фундаментальное значение для ассимиляции обращенных татар имели вопросы языка и образования. Политику правительства и церкви критиковали, в частности, за отсутствие материалов на национальных языках. Первый перевод катехизиса на татарский язык вышел лишь в 1803 году. Школы для новообращенных мусульман учредили еще в XVIII веке, но тогда они не рассматривались как способ насаждения русских «ценностей». Одной из основных целей школ для крещеных татар была подготовка переводчиков для российской армии и государства – вопрос чисто практический, а вовсе не идеологический[378]. Только в конце XIX века под руководством ученого и миссионера Николая Ильминского акценты сместились в сторону пропаганды не только православных, но и «русских» ценностей при обучении татарской молодежи (о чем речь пойдет в главе 12).

* * *

Иностранные путешественники описывали Россию как страну глубоко православную. И действительно, степень христианского благочестия далеко превосходила разумные пределы и граничила с фанатизмом. В конце XVII века Самуэль Коллинс, английский врач русского царя, писал: «во время некоторых обрядов стоят в церкви целую ночь, крестятся, кладут земные поклоны и бьют головами об пол»[379]. Примерно 130 лет спустя Кэтрин Уилмот, протестантка из числа мелкого англо-ирландского дворянства, отмечала: «На восходе и заходе солнца и в других случаях они начинают креститься, и так яростно, что процесс длится до четверти часа. Они кланяются почти до земли и потом не только выпрямляются заново, но и отклоняются в той же степени назад, широко крестясь при этом»[380].

Однако православная церковь сталкивалась с трудностями не только извне – со стороны язычников и мусульман, но и изнутри. Эти проблемы имели место по всей Российской империи, но на Средней и Нижней Волге стояли особенно остро – просто из-за того, что в связи с недоступностью региона злоупотребления могли пройти безнаказанно и расцветали различные секты.

Низовое православное духовенство пользовалось в России дурной славой. По сути это была закрытая каста. Приходские священники должны были искать жену в своем кругу, их сыновья тоже обычно становились со временем священниками, как только образовывались подходящие вакансии. Плату приходские священники получали очень скромную, что в сочетании с обычной обширностью их семейств приводило к тому, что попы обычно жили ничем не лучше тех крестьян, которых окормляли. Существовали семинарии, но уровень[381] образования в них чаще всего был очень низок; в любом случае эти учебные заведения славились скорее не ученостью, а жестокостью. В результате приходскими священниками становились люди дурно образованные, нищие и не имевшие особого призвания к своей работе. Неподобающее поведение и пьянство были для них нормой. Петр Левшин, тверской епископ, в 1770-е годы лишил сана нескольких приходских священников за пьянство и драчливость и «за поведение, не подобающее их положению». Епископов избирали из среды монашества, а не из приходского священства, так что обычно их интеллектуальный и моральный уровень был несравнимо выше, хотя бывали и исключения. Джон Паркинсон, путешествовавший по России в конце XVIII века, язвительно писал из Астрахани:

«Пристрастиями архиепископа были лень и пьянство. В деревне он полностью посвящает себя этим порокам. В городе ему приходится держать себя в большей строгости, и потому он предпочитает деревню»[382].

Невысокие моральные качества многих приходских священников часто мешали им завоевать уважение обращенных язычников или мусульман на Волге. В 1880-е годы появился отчет о предполагаемом «брожении умов» крещеных чувашей в Чебоксарском уезде Симбирской губернии. Они сорвали религиозный праздник и отказались идти в церковь, хотя в данном случае протест мог быть вызван не столько отказом от православной веры, сколько выражением разочарования в местных священниках, в особенности в их методах венчания[383]. Приходские священники часто жизненно нуждались в плате за такие таинства, как крещение, венчание и похороны, что нередко вызывало негодование, особенно в бедных деревнях.

Однако православная церковь столкнулась с более серьезной внутренней угрозой, чем моральный облик своих приходских священников. В середине XVII века православную церковь поразил раскол. Патриарх Никон попытался реформировать ряд церковных текстов и литургических практик. Те, кто выступил против реформ, стали известны как староверы; возглавил их в то время протопоп Аввакум. Внесенные изменения казались незначительными, чисто ритуальными и внешними (в отличие от раскола западной церкви в эпоху Реформации): это были, например, упрощение ряда ритуалов, изменение числа пальцев, используемых в крестном знамении, количества вознесений «аллилуйя» и написания ряда слов в богослужебных текстах. Особенное возмущение у верующих всех сословий вызвала перемена метода крещения: этот ритуал был самым распространенным во всей православной службе. Однако для многих верующих, в том числе и церковных иерархов, это была не просто атака на любимые ритуалы, а фундаментальное и еретическое нападение на саму уникальную чистоту православной церкви. Существовало глубоко укоренившееся мнение о том, что русское православие – единственная чистая форма христианства, а Москва после падения Константинополя в 1453 году стала «Третьим Римом». Реформы Никона многие верующие рассматривали как попытку внедрить греческие обычаи в чистую русскую церковь, а сами эти обычаи считались чуть ли не дьявольскими (к тому же староверы отмечали, что реформы начались в 1666 году, а эта дата содержит три шестерки, которые в Откровении Иоанна Богослова названы «числом зверя», то есть Антихриста).

В конце XVII века многие староверы бежали в отдаленные уголки Российской империи. Некоторые из них оказывали яростное сопротивление регулярным войскам, что практически всегда приводило к трагическим массовым самосожжениям и гибели тысяч людей. Самосожжения продолжились и в XVIII веке, особенно в правление Елизаветы, когда преследования староверов усилились. Староверы бежали и на южные рубежи империи. Одни становились казаками, другие образовывали небольшие тайные общины на малодоступных территориях, в том числе и по всему течению Волги. Протопоп Аввакум, вождь сопротивления, утверждал, что в волжских городах и селах живут «десятки тысяч» ревнителей древнего благочестия, которые «возьмут меч свой против Антихриста»[384]. Число староверов во всей империи точно подсчитать не представляется возможным, поскольку многие из них избегали участия в переписи. Подсчитано, что в середине XVII века их было от 800 тысяч до миллиона человек; к 1911 году в империи жило около 2 миллионов старообрядцев[385].

Старообрядчество стало настоящей проблемой для церкви и государства: оказывалось, что значительная часть православного населения не признавала авторитета официальной церкви. К концу XVIII века старообрядцы разделились на два типа общин: «поповцы» и «беспоповцы». Первые признавали священников, рукоположенных православной церковью, а вторые нет; однако те и другие подрывали авторитет приходского духовенства, либо полностью игнорируя его, либо принимая лишь в случае насущной необходимости. Приходские попы жили среди крестьян, немногим от них отличаясь, и зависели от своих прихожан материально. Они редко доносили на староверов, так как нуждались в плате за обряды. Более того, некоторые приходские священники сочувствовали их взглядам. Для государства старообрядчество выглядело центром притяжения всех, кому не нравились изменения. Мы видели, что Разин и Пугачев обращали во время восстаний свои манифесты к старообрядцам, что помогало им получить поддержку не только со стороны казаков, но и от местного поволжского крестьянства. Таким образом, пока миссионеры проповедовали, а местные власти следили за деятельностью татар-отступников, православная церковь не могла установить контроль над собственными священниками, которые почти не пользовались уважением среди прихожан.

Местные власти записывали сведения о существовании и местоположении старообрядцев примерно так же, как контролировали нехристиан, крещеных татар и отступников. Они фиксировали численность, половой и возрастной состав старообрядцев, чтобы взимать впоследствии налоги с каждой семьи. Эти записи свидетельствуют, что старообрядцы жили по всей Волге, причем не только в Среднем и Нижнем Поволжье рядом с нехристианами. Например, в 1766 году в Чебоксарском уезде Симбирской губернии было отмечено 53 старообрядца, большая часть которых (29) была неквалифицированными горожанами, семеро были членами гильдий (то есть квалифицированными ремесленниками) и трое – крепостными[386]. В 1778 году старообрядцы были зафиксированы на землях помещиков в Ярославской губернии на верхней Волге. Например, в поместье Шереметевых их обнаружилось 213 мужчин и 321 женщина, а в поместье дворянина Ивана Лобанова – 164 мужчины и 280 женщин. Всего в шести поместьях Ярославской губернии проживало 1912 мужчин и 3571 женщина[387]. В 1856 году британец Уильям Споттисвуд видел купцов-старообрядцев в Саратовской губернии[388]. В Костромской губернии старообрядцы жили с XVII века, и к началу XX века их насчитывалось около 31 тысячи обоих полов; были среди них и состоятельные купцы[389].

Екатерина II была более терпима к старообрядцам, чем ее предшественники. Она специально посетила город Городец на Волге к северу от Нижнего Новгорода и встретилась с местной старообрядческой общиной во время своего путешествия по Волге в 1767 году. Городец в XVIII веке был почти полностью старообрядческим городом и играл важную роль в кораблестроении и производстве деревянных изделий. Александр I продолжал политику бабки и во время поездки в Ржев в 1824 году принял у себя Василия Образцова, известного старовера и городского голову[390]. В 1830 году в Ржеве Тверской губернии жило более 2000 староверов (40 % всех старообрядцев губернии), а к середине века это число достигло 6000[391]. Политика государства по отношению к староверам резко изменилась в правление Николая I. Царь, как и его министр внутренних дел Дмитрий Бибиков, видел в старообрядцах подрывной элемент. Поэтому он предпринимал сознательные попытки искоренить их силой и воспрепятствовать их успешной экономической деятельности в Москве и на верхней Волге[392].

Записи о существовании староверов показывают, что власти рассматривали их как потенциальную угрозу порядку и законности. Они беспокоились о том, что православные крестьяне могут стать старообрядцами, часто с одобрения тех. В 1724 году один поп из Нижегородской губернии сообщал, что некий Иван Иевлев в воскресенье говорил «неподобающие слова», отказывался крестить детей и мешал венчаниям, а в конце концов даже пытался убить попа[393]. Были подозрения, что это попытка сманить крестьян в старообрядчество. В правление Николая I староверов попросту стали считать преступниками. Царь и Бибиков хотели искоренить старообрядчество в рамках общего стремления устранить всех несогласных, способных бросить вызов режиму; однако их убеждения в том, что староверам нельзя доверять, укрепились в результате действий разбойничьей шайки на Волге, которая скрывалась в старообрядческой деревне Сопелки Ярославской губернии, а также открытия на Волге одной из старообрядческих сект – бегунов, которые отвергали царя как Антихриста[394]. Это, в свою очередь, привело к еще более настойчивым выяснениям мест проживания старообрядцев на Волге и в других районах империи.

Смерть Николая I в 1855 году устранила непосредственную угрозу старообрядцам (например, его запрет на регистрацию старообрядцев в русские торговые гильдии, принятый в 1853 году, новый царь не продлил), однако подозрительность в их отношении не утихала и во второй половине XIX века.

В 1856 году в канцелярию казанского губернатора поступил тайный донос на государственного крестьянина Зиновия Рыжева, который в 1849 году крестился в православие из старообрядчества, но разрешил дочери выйти замуж за старообрядца и теперь подозревался в том, что вместе со всей семьей вернулся в староверы[395]. Три года спустя правительство расследовало деятельность старообрядческой секты, возникшей в селе Коробово Костромской губернии на Верхней Волге; она привлекала в свои ряды дезертиров и бродяг и якобы вызывала смущение народа из-за «религиозного фанатизма»[396]. В 1862 году самарская городская полиция и губернская канцелярия получила доносы на двух крестьян – Петра Ковалева и Алексея Авуничева, якобы ставших староверами[397]. На следующий год министерство внутренних дел требовало выяснить места проживания старообрядцев в Саратовской губернии, напоминая, что местная полиция имеет право выселять их на 50 верст от дома (чуть более 50 км)[398]. В 1868 году священник деревни Мураса в Спасском уезде Казанской губернии докладывал, что около 200 крестьян отказались соблюдать православные ритуалы на Пасху и украли икону, потому что стали старообрядцами. Зачинщиками выступили два отставных солдата, вернувшихся в родную деревню после военной службы[399].

Главным образом правительство старалось не допустить, чтобы православные стали старообрядцами. Были, однако, случаи, когда старообрядцы возвращались к православию (или просто становились православными). В 1852 году канцелярия ярославского генерал-губернатора получила имена 215 староверов из 30 деревень, которые, по данным отчета, «вернулись» к православию. В списке были целые семьи, включая детей в возрасте 11–12 лет и мужчин и женщин всех возрастов – от 20 до 60. Никакой причины такого обращения не приводилось[400].

В России существовали и другие религиозные секты – главным образом в отдаленных регионах. Местные власти проявляли интерес к членам этих сект и местам их пребывания на Волге. Одной из таких сект были молокане, прозванные так за то, что пили молоко во время Великого поста, то есть отвергали один из важнейших ритуалов народного православия[401]. Зародилась секта в Тамбовской губернии в Центральной России, но жили молокане и на Волге. В 1856 году в Самарскую губернскую канцелярию поступил донос на молокан, появившихся в деревне Ивановка. Расследование показало, что в секту входило восемь семей, хотя неизвестно, были ли против них предприняты вообще какие-то действия[402]. К концу XIX века новая угроза православию стала исходить от баптистов. Власти были обеспокоены ростом влияния этой секты и установили тщательный контроль над ее членами. В 1881 году полиция должна была давать отчет о пребывании баптистов в Казанской губернии[403]. В 1893 году Казанская духовная консистория получила отчет о том, что в одной из деревень Тетюшинского уезда живут 13 практикующих баптистов[404].

Несмотря на все беспокойство и тщательный контроль со стороны местных властей, иногда происходили такие обращения, которые не поддавались никакой логике и доказывали, что личные отношения могут приводить к странным результатам. Один из таких поразительных случаев произошел в 1867 году в Казани. В Казанскую духовную консисторию обратились два человека с прошением о переходе из православия в иудаизм. Это были мещанин Степан Матвеевский и унтер-офицер Дмитрий Юсупов, желавший обратиться вместе с женой и тремя детьми. Оказалось, что Матвеевский жил в одном доме с неким евреем и попал под его влияние. Просителей допросили в казанской полиции, которая установила, что Юсупов на самом деле обращаться в иудаизм не хотел, в отличие от Матвеевского. Прошение последнего было отклонено, и его выслали из города – как и его соседа-еврея[405]. Такова была участь тех, кто шел против правил!

Глава 7

Эпидемии и наука на Волге

Вполне привычной уже кажется поступающая каждый год в июле информация о случаях холеры на Волге. Потом отмечается, что в других городах заболело столько-то и столько-то человек, столько-то из них умерло. Каждый год появляются новости о том, что случаи холеры зафиксированы на юге, в центральных регионах и на периферии[406].

Река Волга приносила на Русь множество заболеваний, в особенности чуму и холеру, главным образом с юга, через Астрахань. Затем эпидемии поднимались на север, вверх по реке. Они путешествовали на судах – их переносили крысы и блохи в трюме или же матросы на своей одежде. Волжские корабельщики и другие речные работники, а также купцы играли в распространении заболеваний ключевую роль[407]. Серьезные эпидемии на Волге вызывали значительные сложности как у местной администрации, так и у русского правительства, и с этими проблемами удавалось справляться лишь кое-как. Власти осознали, что эпидемии поднимаются по реке, и потому во время крупных эпидемий на Волге запрещалось судоходство и устраивались кордоны для ограничения перемещений жителей зачумленных поволжских городов. Со временем опыт борьбы с эпидемиями помог добиться лучшего понимания природы инфекционных болезней и улучшить их профилактику и лечение. Кроме того, Волга была предметом научного интереса и сама по себе. В XVIII веке в Российской империи, как и по всей Европе, начались попытки научного описания жителей, флоры, фауны и почвы. Экспедиции на Волгу спонсировались царями или ведущими государственными академическими учреждениями. Знание – сила, и процесс обретения знания о новых землях и живущем на них нерусском населении был средством укрепления контроля над многонациональной империей со стороны царей и русского правительства.

Чума – это бактериальная инфекция, которая передается человеку с укусом зараженной блохи. Блохи – основные переносчики заболевания, которое сами они получают, укусив зараженных бактерией крыс. Когда зараженные крысы умирают, блохи начинают искать нового хозяина, которым может оказаться другая крыса или человек (особенно если все крысы уже вымерли); так и происходит распространение инфекции. Бубонная чума передается блохами от зараженной крысы к здоровой или к человеку, однако от человека к человеку блохи чуму обычно не передают, поскольку у людей редко вырабатывается достаточное количество вредоносных бактерий, чтобы заразить блох. Бактериальная атака на лимфатические узлы, особенно в паху (слово «бубонный» восходит к древнегреческому слову со значением «пах», а бубонами называются вздутые лимфатические узлы). Среди симптомов – сильные головные боли, лихорадка, рвота, мышечные конвульсии, учащенный пульс, налитые кровью глаза и бред. Доктор Густав Ореус, военный врач из российской Финляндии, так описывал ужасающее воздействие заболевания на русских солдат на северных Балканах:

«Болезнь всегда начинается с сильной головной боли. В то же время почти все зараженные испытывают тошноту, хотя рвота начинается лишь у некоторых. Вскоре больной впадает в крайнее отчаяние, начинает сильно тревожиться, у него начинается жар – в это время у большинства наблюдается бред. Бубоны и карбункулы порой появляются с самого начала болезни, и в этом случае она длится недолго; но порой новообразования выступают через 12–24 часа с первых симптомов. На третий, четвертый, максимум пятый день бубоны лопаются или просто исчезают, а карбункулы начинают отделяться от здоровой части тела. В этом случае надежда на успех лечения наибольшая – или же, наоборот, больной умирает. Многие больные полностью приходят в себя за несколько часов до конца, утверждают, что чувствуют себя лучше, и порой даже просят поесть. Во время смерти или сразу после нее бубоны и карбункулы и места вокруг них становятся темно-синими, под кожей распространяются темные пятна»[408].

Уровень смертности от бубонной чумы различается, но во время эпидемий может достигать 60–90 %. Если чуму не лечить, больные могут умереть на пятый-седьмой день с момента проявления болезни. Подсчитано, что в XIV веке около 50 миллионов жителей Европы погибли от эпидемии «черной смерти». Единственным лечением в то время не только в России, но и во всей Европе была изоляция зараженных и быстрые похороны мертвых, хотя использовалось также кровопускание. Бактерии чумы очень чувствительны к температуре и активно размножаются в теплой и влажной среде, так что основным способом контроля эпидемий было наступление холодов – без всякого участия человека.

«Черная смерть», опустошившая в середине XIV века территории Золотой Орды, Киев и русские княжества, а также Центральную и Западную Европу, вероятно, распространилась из Персии. В народе, однако, чаще всего винили татар, так как видели, что эпидемия идет с востока. Вторая волна чумы захлестнула территории Золотой Орды в 1365–1366 годах и, вероятно, поднялась с юга по Волге. В конце XIV века фиксировались новые вспышки; утверждали даже, что из-за эпидемии 1396 года был отменен набег татар на Москву. Вспышки чумы продолжались и в XV–XVI веках. В 1654 году чума стала распространяться вверх по Волге из Астрахани, в июле 1654 года достигла Казани (где унесла, как считается, 48 тысяч жизней), потом попала в Нижний Новгород, а оттуда в Москву и Центральную Россию, а также добралась до Вологды на севере. В начале 1655 года чума в Центральной России выдохлась, но в 1656–1657 годах вновь появилась в низовьях Волги. В 1692–1693 годах чума вновь началась в Астрахани – на сей раз умерло около 10 тысяч человек.

Следующее десятилетие прошло практически без эпидемий. Чума вновь вспыхнула в 1727–1728 годах, и вновь в Астрахани. Зима в тот раз была особенно теплой и сырой, к тому же терские казаки в то время возвращались в Россию с персидской кампании, и солдаты легко могли принести с собой зараженных блох. В одном только апреле 1728 года от «бубонов, злокачественной лихорадки и кровоизлияний» умерло 411 человек. Тот месяц, по словам очевидцев, был влажным и туманным; в жарком июне ситуация усугубилась: умерло еще 1300 человек. Местный губернатор приказал эвакуировать город, но в то же время все движение грузов и транспорта было запрещено на шесть недель, что, видимо, вызвало в городе продуктовый кризис. В Царицын и вокруг него были направлены пикеты для защиты жителей. Всего в Царицыне за время той эпидемии умерло около 3000 человек[409]. Русское правительство понимало исходящую от реки опасность: оно запретило доставку грузов по Волге, устроило кордоны и карантинные зоны в прибрежных городах и селах и на границах соседних губерний.

Хотя ни российские власти, ни кто-либо другой в то время не понимали, что чуму переносят блохи, которых заражают крысы, все отлично понимали, что чума часто зарождается на юге и распространяется по России водным путем, в особенности вверх по Волге. Астрахань уже была известна как место первых проявлений чумы и источник ее распространения. В этом городе, как мы увидим в главе 9, часто собирались купцы, корабли и корабельщики с юга и востока. Теснота и скученность, плохая гигиена, стоячая вода в городе, канализация, проложенная через город и принимавшая в себя всяческие нечистоты, теплый и по большей части влажный климат, который британский путешественник середины XVIII века назвал «тлетворным»[410], – все это делало Астрахань отличной питательной средой для чумы. Зимой нечистоты выливались на лед, а весной вливались в каналы и протоки.

Дальнейшие вспышки эпидемии, происходившие в XVIII веке, вызывались по большей части движениями войск. Самая серьезная вспышка во второй половине XVIII века произошла в Москве в 1770–1771 годах; ее кульминацией стал ужасный бунт в сентябре 1771 года, когда архиепископа Амвросия зверски забила до смерти разъяренная толпа, заподозрив его в том, что он собирается спрятать якобы чудотворную икону. Число жертв бунта никто не подсчитывал, но их могло быть до 1000 человек. Причиной московской эпидемии стал приход солдат и их зараженных пожитков с севера Балкан, где в 1770 году началась эпидемия. В ходе вспышки в Москве умерло, по некоторым оценкам, до 70 тысяч человек. Уязвимость Москвы для эпидемии была обусловлена рядом факторов: через центр текли грязные ручьи, имело место перенаселение, среди жителей было много солдат и путешественников.

Эпидемия распространилась на восток в города и села северной Волги, чему способствовало бесконтрольное бегство из Москвы жителей, разносивших заразу. В августе из Москвы сообщалось:

«Многие местные жители уезжают, больные покидают Москву… даже по ночам многие уезжают и уходят, а из отчетов можно видеть, что чума появилась уже в некоторых селах и деревнях»[411].

Московский купец Иван Толченов в своих воспоминаниях писал, что его дед умер в Тверской губернии в разгар московской чумы. Он вспоминал, что «люди начали разъезжаться по ближайшим городам и селам, и многие из них были уже заражены, а другие имели с собой одежду или другие вещи, зараженные смертельным ядом, так что зараза распространилась по многим городам и весям»[412]. По оценкам, в Ярославле случилось около сотни смертей, а в селах губернии – почти 2000. Смерти фиксировались и в поволжских Костроме и Угличе. Вероятно также, что корабельщики из Нижнего Новгорода внесли свой вклад в распространение заболевания из Москвы в другие центральные регионы России. Нижнего Новгорода чума достигла в сентябре 1771 года, когда от нее умер какой-то кучер. Его труп был захоронен тремя осужденными преступницами, которых затем поместили в карантин, так что инфекция дальше не пошла. В результате подавить эпидемию почти наверняка помогла холодная погода, а не эффективность кордонов, карантина и лечения[413].

Вспышки чумы продолжались и в XIX веке. В 1808 году правительство оградило кордонами Саратовскую и Тамбовскую губернии, чтобы защитить Москву от дальнейших вспышек[414]. Однако следующей значительной вспышкой стала эпидемия холеры, которая опустошила Волгу и перекинулась в Центральную Россию. Холера – это бактериальная инфекция тонкого кишечника, которая переносится в основном загрязненными водами и содержащими бактерию продуктами питания. Симптомы начинаются с головокружения и тревожности, потом наступают сильный понос, рвота и конвульсии, затем снижается давление и пульс, наступает летаргия. Это заболевание иногда называют «синей смертью», потому что из-за обезвоживания кожа приобретает синеватый оттенок, в особенности вокруг губ и у кончиков пальцев. Если посинение наступило, человек почти наверняка умрет. По оценкам, без лечения холера убивает примерно половину зараженных.

Холера – пришедшая, вероятно, из Индии и из Средней Азии, – разразилась в Астрахани в 1823 году. К 15 сентября умерло 29 человек. Местные власти устроили кордоны по периметру Саратовской и Казанской губерний, и сначала казалось, что болезнь удалось изолировать[415]. Однако на следующий год эпидемия началась вновь – на сей раз в Оренбурге на берегах Урала. На сей раз барьеры оказались не так эффективны, и болезнь перебралась с востока на запад. Частично в этом были виноваты власти, не желавшие отменять невероятно прибыльную Макарьевскую ярмарку под Нижним Новгородом (см. главу 10). На следующий год холера вновь пришла в Астрахань. По состоянию на май 1830 года в городе было отмечено 3633 случая, а в селах губернии – 2935 (в то время население Астрахани составляло около 37 тысяч, а всей губернии – почти 330 тысяч). В городе поднялась паника, начались бунты: люди пытались бежать, а жертв силой сгоняли в карантинные госпитали, из которых мало кто выбирался живым.

Затем холера стала подниматься вверх по Волге и затронула Саратов, Казань и Нижний Новгород. Оттуда эпидемия распространилась на запад – в Москву, Новгород и Тверь. Ректор Казанского университета называл город, охваченный холерой, «осажденным»[416]. Между Тверью и Рыбинском в 1830 году были устроены кордоны, что, вероятно, помогло сдержать заболевание; однако в 1831 году холера вновь пришла в Тверь из Ярославля вверх по реке. Согласно официальным документам, в Тверской губернии в 1831 году скончалось около 1000 человек, хотя эта оценка выглядит слишком скромной. В июне 1831 года в Твери случились бунты после смерти нескольких значительных людей, в том числе тверского епископа Амвросия[417].

Холера опустошила немецкие колонии в Саратовской губернии[418]; там, а также в Астраханской и Оренбургской губерниях был отменен рекрутский набор[419]. Местные власти организовали детский приют для злополучных сирот, чьи родители умерли во время эпидемии[420]. Особенно сильно пострадала Астрахань; несколько лет спустя, по свидетельству британского путешествия, в городе все еще царила «меланхолия», вызванная холерой[421]. Однако по мере продвижения вверх и на север по Волге эпидемия выдыхалась. В Астрахани погибло 90 % заболевших (всего в городе умерло около 10 тысяч человек), в Саратове – 70 %, в Казани – 69 %, в Москве – уже около 50 %[422].

Правительство по большей части боролось с холерой, помещая в карантин зараженных людей и товары. Тех, кто пересекал карантинный кордон, изолировали на 14 дней. Этот процесс, однако, никогда не доводился до конца. Кордоны в основном устраивались на больших дорогах, в то время как по проселочным люди и товары вполне могли передвигаться. Не ограничивалось и судоходство по Волге, хотя корабельщики из Нижнего Новгорода уже подхватили заразу. Внутри городов на карантин помещали отдельные дома или целые кварталы. Правительство требовало хоронить тела умерших глубже обычного, причем на отдельных участках кладбищ или даже на особых кладбищах. Однако нежелание наносить ущерб важным волжским торговым путям с юга и Средней Азии ослабляло потенциальные карантинные меры.

Эпидемии – главным образом холеры – продолжали терзать волжские города и в середине XIX века. В Казани вспышки отмечались в 1847–1848, 1853–1854, 1857, 1859 и 1860 годах[423]. В 1848 году несколько тысяч человек умерли от холеры в Саратове. Доктор Николай Толмачев оставил заметки о поездках по Казанской губернии в 1848 году и отметил множество смертей от холеры в деревнях, которые проезжал. Например, в апреле 1848 года он записал, что в деревне Кирмени (православная деревня с 400 жителями) от холеры умерло семеро и двое выздоровели, а в соседней деревне Змеево умерло 13 крестьян[424].

В Тверской губернии во время вспышки холеры 1848 года умерло почти 10 тысяч человек, из них 922 в самом губернском центре: болезнь поднялась вверх по Волге. В середине XIX века лечить больных еще не умели, хотя больниц и стало больше. Записи городской больницы Твери того времени свидетельствуют о том, что многие умерли за считаные часы, если не минуты после того, как туда поступили. Отец Тимофей Городецкий вспоминал, что, когда соборовал умирающих от холеры в тверской больнице, ему часто «приходилось ходить чуть ли не по лодыжки в нечистотах страдающих от холеры». Иван Лажечников писал поэту Федору Глинке, предупреждая его, чтобы он не ехал через город, потому что «у нас тут в Твери разгулялась холера». Два местных священника умерли буквально через несколько часов после обеда с ним, и «печальный звон колоколов по мертвым священникам разбудил меня ночью от и без того беспокойного сна, и сердце мое так и не успокоилось за следующий день». Похоронные процессии в городе собирали большие толпы, что лишь способствовало заболеваемости[425].

В 1870-е годы на Средней и Нижней Волге случилось несколько вспышек холеры. С июня по август 1872 года в Саратове было зафиксировано 4211 случаев холеры и более 2000 смертей[426]. Эпидемия чумы разразилась в 1879 году в деревне Ветлянка в 200 километрах от Астрахани[427]. Согласно отчету, представленному в Тайный совет в Лондоне, деревня весьма процветала, но некоторые предпосылки для распространения чумы в ней были: свиньи копались «в деревенских отходах» и стадами бегали «на болотистых берегах волжского русла»; через этот район проходили войска после кампаний против Османской империи – все это и привело к эпидемии. Большинство заболевших умерло в течение двух-трех дней после первых симптомов, включая первых трех врачей, отправленных на борьбу с заразой[428].

В 1891–1892 годах новая эпидемия холеры стала опустошать поволжские города, а затем перекинулась в Центральную Россию и Украину. Последствия были чудовищны: в регионе начался ужасный голод. Вспышка случилась в июне 1891 года в Астрахани, несмотря на улучшения в системе водоснабжения, сделанные в 1880-е годы. В Астрахани каждый день умирало по двести человек, всего погибло 3500[429]. Город охватила паника; на врачей, пытавшихся изолировать пациентов, нападали. После этого эпидемия стала быстро распространяться вверх по Волге – через Царицын, Саратов, Казань и Нижний Новгород она к августу достигла Твери. Река по-прежнему играла важнейшую роль в распространении холеры, и с появлением пароходов можно связать скорость наступления эпидемии (правда, в это время эпидемии могли распространяться и по железным дорогам и трактам).

Блестящее исследование, посвященное Саратову того времени, помогает увидеть, как и почему в городе появилась холера, и показывает, что местные власти никак не могли справиться с эпидемией. Город во второй половине XIX века рос очень быстро: за это время его население удвоилось. Такой быстрый рост оказывал серьезное давление на жилищные условия и городские удобства, а также привлекал большое количество сезонных рабочих, в том числе волжских корабельных мастеров. «Обычная» смертность на тысячу человек (в те времена, когда крупных эпидемий не было) в Саратове была выше, чем во многих других городах Российской империи (например, чем в Твери на Верхней Волге)[430]. Порт процветал, туда прибывало все больше судов, которые приносили в город инфекцию – особенно в высокий сезон в июне и июле. Саратов стоял на нескольких узких оврагах, по которым стоки беспрепятственно попадали в Волгу. На склонах оврагов в скученной обстановке жило около 4000 человек. Гигиены почти не было, а чистой воды и вовсе было не достать. К набережной оттуда вели крутые, грязные, зловонные улочки. Именно там была отмечена самая высокая смертность во время эпидемии холеры 1892 года.

Эпидемия началась в Саратове в июне 1892 года. Вероятно, холеру занес в город по Волге матрос какой-то баржи, хотя она могла попасть сюда раньше и просто остаться незамеченной. Все волжские города охватила паника, жители пытались бежать из них, тем самым распространяя холеру вверх по реке. Беглецы прибывали в Саратов из Астрахани, что затрудняло возможности бегства на пароходе самим саратовцам. «Саратовский листок» 23 июня 1892 года писал:

«Нам сообщили, что с недавнего времени отмечается огромное количество пассажиров с судов, следующих из Царицына. Ходят слухи, что это астраханцы, бегущие вверх по реке и в другие губернии. Они заполняют собой все классы пароходов, так что мест для саратовцев, желающих уехать, практически не остается»[431].

Городские власти закрыли мелкие лавки на набережной на следующий день, пытаясь остановить продажу зараженной еды. Но это не только ударило по самим лавочникам, но и ухудшило условия на судах, поскольку теперь несчастным пассажирам нечего было есть. Саратовские власти оказались неспособны справиться с инфекцией. Городская полиция пыталась отделить больных от здоровых, но насильное перемещение жертв в переполненные больницы в сочетании со слухами о дальнейших карантинах вело к смущению умов. Произошел мятеж, из 2000 восставших трое было убито. Конечно, до масштабов московского Чумного бунта 1771 года было далеко, но события показали полную некомпетентность местных властей в вопросе борьбы с эпидемиями и слабую работу здравоохранения. Условия в саратовских больницах, как вспоминал один рабочий, были ужасающими:

«Больница была переполнена, даже слишком переполнена; медсестер было мало, и за больными никто не ухаживал. Я не могу без ужаса вспоминать эти мрачные бараки, куда положили сотни больных. Народу была просто уйма.

Здесь рвет одного беднягу, там понос у другого, все это идет прямо на пол – на тот же самый пол, где в предсмертных мучениях извиваются их ближайшие соседи. И стоны – о эти стоны! В какой жуткой агонии должны быть больные, из уст которых исходили подобные стоны?!»[432]

Подсчитано, что за время эпидемии в Астрахани умерло 10 980 человек, в Саратове 21 091, в Самаре 18 115, в Казани 3703[433]. Как и ранее, число смертей уменьшалось с удалением от первоисточника – Астрахани, хотя вряд ли это могло утешить тех, кто умер от этой ужасной и болезненной инфекции, или их родственников.

Волжские города страдали от эпидемий и далее – в конце XIX и начале ХХ века. Вспышки холеры отмечались в Астрахани в 1902 году, в Самаре в 1904 году, в Саратове в 1907 году. В Царицыне эпидемии холеры фиксировались в 1879, 1892, 1904, 1907 и 1908 годах[434]. К тому времени власти по крайней мере уже понимали, что железные дороги могут способствовать распространению инфекции, и дезинфицировали во время эпидемии станции и вагоны. В 1908 году медики отметили особенно опасный пункт в месте пересечения железной дорогой Волги в Вольском уезде Саратовской губернии: здесь холера «каждый раз при своем появлении вьет себе гнездо вплоть до внешних границ губернии»[435].

По сравнению с государствами Германии, Францией или Великобританией Россия запоздала с развитием медицинской профессии. Обучение медицинского персонала для армии началось только в правление Петра I. Новым вооруженным силам требовались врачи, большинство из которых были немцами по происхождению (помимо прочего, врачам нужно было знать латынь, которую редко преподавали в России). В 1803 году во всей империи все еще насчитывалось лишь 2000 врачей[436] – определенный прогресс по сравнению с 1700 годом, когда их было менее 200, но все еще значительное отставание от Центральной и Западной Европы. В XIX веке врачебное дело продолжало развиваться медленно: в Казани в 1861 году было всего 32 врача[437], а в Самаре в середине века – всего две больницы.

Медики слишком медленно подходили к пониманию причин холеры, но эта проблема была общемировой и касалась не только России. К концу XVIII века пришло осознание того, что жизнь в грязи и плохое питание играют определенную роль в происходящем, но привычное лечение – кровопускание, ванны, опиум – никак не помогало. В основном жертв холеры – как в России, так и в других странах – просто старались изолировать и ждали, пока болезнь не выдохнется самостоятельно либо благодаря карантину, либо с наступлением холодов, которые убивали бактерии. Однако к концу XIX века в России и других странах наступило понимание того, что хорошие гигиенические условия, чистая вода и своевременная медицинская помощь помогают в профилактике холеры и других заболеваний. Стало ясно, что эпидемии сильнее всего бьют по самым бедным кварталам города[438], и это удалось связать с антисанитарными условиями и перенаселением. Отмечено было также, что особую опасность представляют большие скопления народа, как, например, на ярмарке в Нижнем Новгороде, где «толчея» вызвала «развитие эпидемии», как писал один путешественник[439]. Здравоохранение в поволжских городах развивалось медленно; например, в 1875 году Самара получила новую городскую больницу на 2000 человек[440]. Улучшения в области водоснабжения и канализации коснулись в конце XIX века многих поволжских городов. В то же время российские врачи проводили серьезные анализы причин и особенностей распространения холеры[441], что способствовало лучшему пониманию заболевания и помогло контролировать его ход в России и СССР.

Волга и судоходство были признаны основным средством распространения заболевания. В начале ХХ века были введены новые профилактические меры по контролю над эпидемиями. Суда нужно было дезинфицировать, больных пассажиров – изолировать, а на борту парохода обязательно должен был быть врач. На берегах Волги построили специальные холерные бараки, снабженные необходимым оборудованием и персоналом. Однако в это время население продолжало резко расти: города расширялись, а условия жизни в них часто ухудшались.

* * *

Астрахань можно считать источником многих эпидемий, опустошавших Волгу и Центральную Россию в XVII–XX веках. Однако этот же район привлекал большое внимание российского правительства и ученых-ботаников благодаря уникальной фауне и флоре. У некоторых это внимание было чисто научного свойства, но правительство интересовалось также потенциальной экономической и медицинской ценностью продуктов новых земель, присоединенных при Иване IV. Такие интересы, разумеется, характерны были не только для России, но правительство торопилось лучше познать и использовать новоприобретенные территории. В конце XVII века в Астрахань была отправлена экспедиция для изучения шелковичных деревьев с намерением привезти их в Москву и начать развивать шелковую промышленность. Членам экспедиции было поручено «…в садах жителей Астрахани и всех правительственных чиновников счесть все шелковичные деревья, молодые и старые, и записать, плодоносят ли они, собрать от этих плодов семена и отправить в Симбирск»[442].

Экспедиция заехала также в Царицын и Симбирск, изучила виноградники и методы возделывания арбузов, которые выращивались в регионе и были, по словам очевидцев, особенно сладкими и вкусными.

В правление Петра I англичанин Джон Перри был отправлен в Астрахань для исследования возможности строительства канала между Волгой и Доном (этот водный путь в итоге был открыт лишь в 1952 году). Перри оставил заметки об Астрахани, где писал об интересе царя к возможности винного промысла на Каспии после того, как тот попробовал астраханский виноград:

«Царь предполагал насадить виноградинки и улучшить способ винокурения по эту сторону Каспийского моря, в Терки и Астрахани, где растет превосходный виноград, красный и белый, весьма крупный и вкусный, который в большом количестве ежегодно привозится в Москву, равно как и отличный плод, известный под именем арбуза»[443].

Предприятию, однако, положил конец бунт в Астрахани в 1705 году.

Петр I посетил Астрахань в 1722 году, но еще до визита, в 1720 году, он приказал учредить в городе аптекарский огород, чтобы через Астрахань можно было ввозить в Россию лекарственные растения из Персии, и наказал отправить туда врача с лекарскими инструментами[444]. Медицинская канцелярия действительно основала небольшую аптеку и огород «для возделывания лекарственных трав». Аптека и огород должны были предназначаться для целей армии и стать своеобразным форпостом снабжения российских войск астраханского гарнизона и вдоль всей новой южной границы империи по Северному Кавказу. В 1731 году огород посетил и описал Иоганн Якоб Лерхе, немецкий военный врач, приписанный к астраханскому полку. Он писал: «Здесь так много деревьев и других странных растений, что любитель ботаники получит здесь большое удовольствие». Он отметил также, что жители города держали свои сады и имели собственные ирригационные системы[445]. В 1740 году в Астрахани открылась вторая аптека[446]. В то время сады лекарственных трав набирали популярность по всей Европе, а дельта Волги была настоящей экзотикой как для жителей Санкт-Петербурга и Москвы, так и для иностранцев.

В XVIII веке Санкт-Петербургская Академия наук при помощи и поддержке государства организовала несколько экспедиций для описания и каталогизации новых земель, главным образом в Сибирь и Крым[447]. Средняя и Нижняя Волга тоже были предметом научного интереса, и не только потому, что местное нерусское население можно было считать довольно экзотическим (в главе 5 мы упоминали, что в Казани Екатерину II развлекали музыкой и танцами местных народов), но и потому, что регион и его жителей нужно было лучше понять и узнать, учитывая их потенциальную нелояльность режиму, которая проявилась в народных бунтах XVII–XVIII веков. В начале XVIII века Джон Перри описал внешность и привычки калмыков и их отношения с русскими, а также, по его собственным словам, «некоторые Татарские Орды» близ Астрахани. Он отмечал: «Некоторые из этих Татар, преимущественно Калмыки, находятся под покровительством Царя, другие же живут в дружественных отношениях с Русскими и приезжают ежегодно на восточный берег Волги, для торговых сношений с Царскими подданными»[448].

В правление Екатерины II Петр Симон Паллас, немецкий ученый-ботаник, профессор Санкт-Петербургской Академии наук, был послан Екатериной II в экспедицию в отдаленные части империи для описания людей, флоры, фауны, климата, минералов, погоды и условий для рыбной ловли. Ему предписывалось отмечать состояние сельского хозяйства, в особенности там, где возможны улучшения и развитие – как в конкретном регионе, так и во всей империи: экономику империи нужно было поднимать. Первая его экспедиция на Волгу проходила в 1769–1770 годы. В 1793 и 1794 годах Паллас ездил из Санкт-Петербурга в Крым через Царицын и Астрахань (поскольку дело было зимой, то по Волге он ехал по льду). Он отмечал особенности здешней сельской местности для Академии наук, описывая качество почвы, горные породы, фауну, флору, птиц. Он собирал растения, каталогизировал их и отправлял образцы в Санкт-Петербург.

Паллас заметил, что по реке проходит и климатический, и сельскохозяйственный раздел, а «пустыня» между Волгой и Яиком (ныне Уралом) была бы благоприятнее, «если бы ее не делали такой засушливой горы на Западном берегу Волги, которые собирают все облака, так что насилу один раз в десять лет сюда приходит дождь»[449]. Он отмечал негативное воздействие горячих пыльных ветров с востока летом, которые вредили посевам пшеницы, зато хвалил чернозем Среднего Поволжья. В Астрахани он отдельно остановился на различных видах рыбы в дельте Волги, на шелковичных деревьях и винограде, зная о попытках царя наладить здесь винный промысел[450]. Таким образом русское правительство получило описание природы и населения Поволжья и оценку потенциала его экономического развития. Работа Палласа и руководителей других экспедиций внесла также существенный вклад в научные изыскания Академии наук.

Экспедицию Палласа спонсировала сама императрица. Образованные россияне понимали, что в стране есть ресурсы, которыми можно воспользоваться. В 1765 году в России было образовано Вольное экономическое общество с целью продвижения идей экономического и сельскохозяйственного развития страны. Императорское Русское географическое общество было основано в 1845 году и сейчас является одним из старейших географических обществ в Европе (первым было Французское географическое общество, основанное в 1821 году; за ним последовало британское Королевское географическое общество в 1830 году)[451] и быстро стало важной и солидной организацией. К этому времени немцы перестали преобладать в российских академических учреждениях, а русские провели еще много экспедиций в Поволжье и другие регионы. В 1876 году Вольное экономическое общество поручило Василию Докучаеву провести исследования в плодородном черноземном регионе. Докучаев и его подчиненные изучили большую часть степной зоны, включая Саратовскую губернию. В 1877, 1878 и 1881 годах они сделали подробные записи и провели вычисления, что привело к публикации книги «Русский чернозем», ставшей основополагающей работой в области почвоведения[452].

Поволжье, как и другие части империи, стало предметом интереса этнографов, которые, помимо прочего, фиксировали обычаи, традиции и костюмы, принятые в регионе. В это время местные исторические журналы и публикации епархий рассказывали о повседневной жизни и печатали серьезные исследования Поволжья и его обитателей, включая и нерусское население. В Этнографическом музее Санкт-Петербурга хранится хорошая коллекция крестьянского платья Поволжского региона, в том числе костюмы удмуртов, марийцев, чувашей и татар[453].

К середине XIX века Поволжье и само стало одним из центров научного знания и его популяризации. Казанский университет, учрежденный в 1804 году, стал центром образовательного округа, в который входили города на Средней и Нижней Волге, Оренбургская и Сибирская губерния. При университете была школа, а в конце XIX века были организованы учительские курсы для крещеных татар. Мальчики, желавшие учиться в университете, приезжали изо всех регионов страны, а учителя, получившие образование в Казани, поступали на работу в местные школы. К концу XIX века города на Волге стали учреждать собственные литературные и географические общества. В начале XX века наблюдался прогресс в образовании и науке, который должен был пойти на пользу как Поволжью, так и империи в целом. Однако, несмотря на эти достижения, Поволжье очень сильно пострадало от эпидемий и голода в 1920–1930-е годы. Эти трагедии, впрочем, случились скорее из-за действий советского правительства, чем из-за природных катастроф, и за них, как мы увидим, пришлось заплатить дорогую цену.

III

Волга в Российской империи

Жизнь на реке и волжская идентичность

Глава 8

Волжская деревня

В начале романа «Дети мои» современной татарской писательницы Гузели Яхиной говорится о контрасте левого и правого берегов Волги глазами немецких колонистов на левом (восточном) берегу, при этом река воспринимается как рубеж:

«Волга разделяла мир надвое.

Левый берег был низкий и желтый, стелился плоско, переходил в степь, из-за которой каждое утро вставало солнце. Земля здесь была горька на вкус и изрыта сусликами, травы – густы и высоки, а деревья – приземисты и редки. Убегали за горизонт поля и бахчи, пестрые, как башкирское одеяло. Вдоль кромки воды лепились деревни. Из степи веяло горячим и пряным – туркменской пустыней и соленым Каспием.

Какова была земля другого берега, не знал никто… С правого берега вечно тянуло холодом – из-за гор дышало далекое Северное море»[454].

Из-за ширины Волги крестьяне редко бывали на другом берегу, даже если, как описано выше, на другом берегу жили люди той же национальности и религии. Мир крестьян ограничивался их деревней, на каком бы берегу реки она ни стояла, но при этом не был абсолютно замкнутым. В волжских деревнях жили не только русские крестьяне, но и татары, чуваши, марийцы и удмурты, а со второй половины XVIII века еще и немецкие колонисты. В православный мир входили не только русские, но и крещеные татары и язычники, многие из которых сохраняли и свои традиционные верования. Крестьяне различных национальностей, языков, культур и религий, по большей части жили раздельно, но при этом все равно сосуществовали в одном регионе.

Волга протекала через несколько различных природных зон: зону смешанных лесов в верховьях; степь к югу от Самары; плодородный чернозем в некоторых уездах Саратовской губернии; полупустынные степи к востоку от Царицына, доходящие на юге до Астрахани.

В среднем и нижнем течении Волга резко делила надвое территорию, по которой протекала: западный, он же «горный», берег был более холмистым, но пахотная земля здесь была лучше; на восточном берегу почва была не так плодородна, а растительности в целом было меньше.

Тем не менее жизнь крестьян на Волге была во многом одинаковой: в одно и то же время они выращивали примерно одни и те же злаки с помощью одних и тех же приспособлений; ели одни и те же плоды земли и реки (Волги и ее притоков); климатические условия тоже по сути были одни и те же, равно как и пошлины и иные повинности; они строили дома, делали одежду и обувь из примерно одних и тех же материалов. Обычаи и привычки в общинах, однако, были свои – в зависимости от национального происхождения, веры и традиций. Некоторые из них были уникальны для определенных сообществ; другие распространились по всему региону, оказав влияние на всех крестьян в нем. Многонациональный и многоконфессиональный состав сельского населения выделял волжскую деревню из числа других. Об особенностях этих взаимоотношений и пойдет речь в этой главе.

* * *

Россия была крестьянской страной: в 1719 году крестьяне составляли более 90 % населения, и вплоть до Первой мировой войны их количество составляло от 80 до 90 %. Поволжье было в основном населено крестьянами, и его экономика оставалась крестьянской, хотя, как нам уже известно, на юге и востоке обитали кочевые племена. Крестьяне не только на Волге, но и по всей Российской империи и Европе имели много общего в обычаях и жизненном укладе; однако между самими поволжскими крестьянами существовали различия правового характера, которые были во многом обусловлены национальными особенностями и которые, в свою очередь, были причиной разницы в их повинностях. По Соборному уложению 1649 года в стране было установлено крепостное право (правовой статус крепостных описан в главе 3), но далеко не все крестьяне были крепостными. Большая их часть относилась к так называемым «государственным» крестьянам, которые жили на государственной земле, управлялись государством и платили пошлину непосредственно в казну. Были также «церковные» крестьяне, жившие на церковных или монастырских землях, однако впоследствии, после секуляризации церковных земель в 1764 году, они вошли в состав государственных. В начале 1760-х годов к крепостным относилось более половины русского населения империи, но к 1795 году этот показатель составлял уже менее 50 %. Количество же государственных крестьян по всей империи выросло с 19 % в 1724 году до 40 % в 1781–1782 годах, хотя в 1816 году вновь упало до 35 % (впрочем, эти колебания во многом зависели от формального определения государственных крестьян)[455].

Крепостных среди всех крестьян больше всего было в центральных провинциях Российской империи; с удалением от Москвы их количество сокращалось, а в Сибири крепостного права почти вовсе не было. Во многом это было связано с качеством почвы, но в результате статус крестьянина оказался тесно связанным с его национальным происхождением. Подавляющее большинство крепостных крестьян Поволжья было русскими, в то время как татары, чуваши и марийцы были чаще всего крестьянами государственными. Например, в Казанской губернии в Среднем Поволжье на восточном берегу государственные крестьяне с начала XVIII до начала XIX века составляли 75 % сельского населения[456]. Было подсчитано, что 86 % сельских жителей чувашского происхождения, обитавших в основном на западном берегу Волги, в 1763 году были государственными крестьянами[457].

Земли в России было предостаточно, а вот тех, кто мог бы ее обрабатывать, – мало. Поэтому статус русской знати определялся числом крепостных, которыми они владели. Как заметила одна английская путешественница, «богатство знатного человека в России исчисляется не землями, которыми он владеет, или зерном, которое он может поставить на рынок, но числом его рабов [крепостных]»[458]. Однако лишь некоторых дворян в империи можно было назвать сказочно богатыми: у них были обширные земли, десятки тысяч крепостных в различных губерниях, прекрасные дома в имениях и в Санкт-Петербурге; 60 самых богатых дворян имели от 5 до 30 тысяч душ[459].

На Верхней Волге, которая исторически была этнически русской территорией и вошла в состав Московского княжества уже к концу XV века, имелись крупные поместья, как и на западном берегу среднего течения Волги в Саратовской губернии, где земля была самой плодородной. Самым богатым семейством Российской империи были Шереметевы. Граф Н. П. Шереметев в конце XVIII века владел 185 610 крепостными и более чем 10 500 кв. км земли по всей империи, а его годовой доход превышал 600 тысяч рублей. Одно из поместий Шереметева, Молодой Туд в Тверской губернии на Верхней Волге, простиралось на 800 квадратных километров, а жило там около 15 тысяч крепостных[460]. В Ярославской губернии были земли знаменитых семейств Шереметевых и Голицыных, а также Лобановых и князя Барятинского[461]. Орловы, еще одно известное семейство (двое братьев Орловых помогали Екатерине II захватить трон в 1762 году), владели поместьем Усольск в Самарской губернии на Средней Волге, которое состояло из 36 деревень, где жили 26–27 тысяч крестьян[462].

Размер вотчин знати, впрочем, мог быть самым разным. Так, в Симбирской губернии, где земля была далеко не так плодородна, как в Саратовской, одним из самых богатых помещиков был А. Н. Зубов, владевший 193 крестьянскими семьями (869 крестьянами), а многие имения на Средней и Нижней Волге насчитывали всего 100–200 крепостных или даже меньше; в районе дельты поместий почти не было[463]. Когда крепостные присоединялись к крупным казачьим восстаниям на Волге в XVII–XVIII веках, это часто было связано с желанием отомстить особенно жестоким помещикам и их управляющим. Утверждается, что с особой жестокостью участники пугачевского бунта относились к владельцам мелких поместий, где крестьяне видели своих хозяев почти ежедневно; в других частях империи богатые дворяне доверяли ведение дел управляющим и со своими крестьянами непосредственно почти не контактировали.

Государственные крестьяне русского и нерусского происхождения, по мнению крепостных, находились в несколько лучшем положении, поскольку не испытывали непосредственного угнетения (или, во всяком случае, вмешательства в свою жизнь) со стороны помещиков или их управляющих. Напротив, крепостным приходилось мириться с тем, что помещики и управляющие решали, сколько дней они будут работать на помещичьей земле; их могли произвольно переводить в другие поместья или брать на двор, тем самым изымая из деревни. Когда крепостные говорили о «воле», то имели в виду волю государственных крестьян вести жизнь без вмешательства помещиков и управляющих. Сибирь считалась «вольной», поскольку там почти не было крепостных; до 1649 года крепостные Поволжья бежали через Урал и становились государственными крестьянами в Сибири в поисках лучшей, «вольной» жизни. Это не значило, что государственные крестьяне жили более зажиточно: в конце концов, в дворянских поместьях пахотная земля обычно была лучшего качества, к тому же при неурожае крепостные могли рассчитывать на кое-какую защиту. Один англо-ирландский путешественник отметил, что «обращаться с ними [крепостными] мягко в интересах хозяина. Его богатство составляют его крестьяне, и если он начинает их угнетать или не обращает внимания на их страдания, то быстро страдает от этого сам и разоряется»[464]. Государственные крестьяне тоже были прикреплены к своей деревне коллективной повинностью общины перед государством, как и крепостные (см. ниже).

После завоевания Казанского и Астраханского ханств в середине XVI века язычники и мусульмане Поволжья были обложены налогом-ясаком, то есть данью, которую можно было платить деньгами или натурой (мехами или зерном). Выплата дани (которую часто насильно взимали солдаты или казаки) считалась угнетением, и потому так называемые «данники», к которым относилось местное население Сибири и нерусские народы Поволжья, считались менее «полноценными», чем обычные русские крестьяне. Петр I уравнял налогообложение, введя в 1718 году подушный налог, который изначально рассчитывался с тем, чтобы покрыть затраты на армию. Этот налог должны были платить все не освобожденные от него мужчины в империи (то есть крестьяне и мещане). Тем самым произошло уравнение не только обязанностей, но и правового статуса крестьян-нехристиан на Волге и на других рубежах империи. Бывшие крестьяне-«данники» просто превратились в государственных крестьян, а нерусские жители Поволжья стали платить такие же налоги, что и русские. В XVIII веке в Поволжье одним из стимулов к принятию крещения было обещание освобождения от подушного налога на несколько лет. А в 1760-е годы немецких колонистов набирали с условием, что они не будут платить подушный налог на протяжении тридцати лет.

С введением подушного налога в России было официально отменено рабство. К числу рабов относились военнопленные, которые могли быть, например, татарами, однако большинство рабов в России составляли не они, а этнические русские, попавшие в рабство за долги (по сути это была пожизненная кабала)[465]. Подсчитано, что в середине XVII века в рабстве находилось около 10 % населения России. За XVIII век рабство в Российской империи исчезло, хотя на практике долговая кабала случалась, а некоторые чуваши, марийцы и другие инородцы фактически оставались рабами, будучи прикрепленными к помещичьим домам.

Немецкие колонисты на Волге были технически «свободными». На самом же деле, однако, у них было немногим больше автономии или свободы передвижения, чем у крепостных или государственных крестьян. У колонистов не было возможности переехать в другую колонию или в город. Это значило, что им нужно было оставаться там, куда их распределили: колонии были основаны на обоих берегах Волги, главным образом в Саратовской губернии. Их приглашали как «фермеров», фермерами они и оставались – по крайней мере до самого конца XIX века, когда состоятельные немцы организовали торговлю зерном в Саратове, а сельскохозяйственные реформы привели к большей свободе передвижения. Немцам запрещено было заниматься своими привычными ремеслами и профессиями. Они должны были обрабатывать землю, хотя более половины колонистов на родине не были крестьянами. В Саратове учредили особую контору по делам немецких колонистов.

Организация и обязанности крестьянских общин в Поволжье мало отличались от положения во всей империи: ни правовой статус, ни национальность, ни религия здесь определяющего значения не имели. Крестьянская община (по-русски «мир») была стандартной формой самоуправления как крепостных, так и государственных крестьян. Община распределяла и перераспределяла наделы внутри деревни на основании приблизительного соотношения между доступными в хозяйстве рабочими руками и площадью обрабатываемой земли (как правило, судя по числу взрослых и способных к работе мужчин); определяла правила пользования общинными лесами и прудами; распределяла подушный налог между крестьянскими хозяйствами; назначала рекрутов; принимала судебные решения в случаях мелких споров. Община встречалась на общей сельской сходке, но решения почти всегда принимали старейшие и самые состоятельные крестьяне-мужчины, чаще всего главы крупных домохозяйств. В крупных поместьях представители землевладельца сообщали общине обязанности крестьян, но в целом зажиточные крестьяне, как крепостные, так и государственные, могли пользоваться значительной автономией. Немецкие колонисты на Волге тоже имели свою форму общины – так называемый душ (Dusch), где производилось такое же распределение земель и налогов[466].

В дополнение к государственному подушному налогу все государственные крестьяне – русские и нерусские – платили так называемый оброк. Размер оброка в XVIII веке рос быстрее, чем размер подушного налога, хотя именно подушный налог был основной причиной возмущения во время крестьянских восстаний – возможно, из-за того, что считался «новым», дополнительным налогом. Крепостные либо платили оброк напрямую своим помещикам, либо работали на них (такая отработка в России называлась барщиной), обычно три дня в неделю. Часто предусматривалось какое-то сочетание обеих повинностей. К концу XVIII века помещики стали предпочитать барщину оброку: увеличилась цена зерна, что сделало крестьянский труд более ценным. Особенно характерно это было для плодородных черноземных земель, включая землю в Саратовской губернии, где урожаи были наиболее высокими. В поместье Борисоглеб[467] богатой семьи Куракиных (в Саратовской губернии), например, крестьяне в 1780-е годы должны были работать на помещичьей земле три дня в неделю[468]. Когда помещик попытался увеличить это число до четырех, многие крестьяне попросту бежали из поместья[469]. Крепостные эту работу ненавидели, отчего главным образом и завидовали государственным крестьянам, которые работали на собственной земле, пусть и плохого качества.

К XVIII веку всех крестьян, независимо от их национальности и религии, могли забрать в русскую армию. Исключение было сделано лишь для немецких колонистов (сначала оно планировалось как вечное, но в конце XIX века было отменено) и для новообращенных в христианство (на несколько лет). Эти освобождения были серьезным побудительным мотивом, поскольку с XVIII и вплоть до конца XIX века рекрутская служба была пожизненной (с 1793 года она стала составлять 25 лет, но и это немногим отличалось от пожизненного срока). Крестьянин, взятый в рекруты, был практически «мертв», и его отъезд сопровождался погребальными причитаниями. Если он был женат, его жену часто считали вдовой и действительно нередко позволяли вновь выходить замуж. Набор крестьян был неодинаковым в зависимости от потребностей военного времени: с 1705 по 1825 год по всей империи в солдаты взяли около 4 миллионов человек.

Рекрутов выбирали крестьянские общины – и среди крепостных, и среди государственных крестьян. Обычно бросался жребий, но в некоторых крепостных общинах от этой участи были защищены люди семейные и члены небольших домохозяйств. Некоторые помещики стремились защитить семейных крепостных – кто-то по соображениям гуманизма, но главным образом потому, что их благосостояние зависело от числа крепостных, так что не было никакого смысла терять женатых мужчин, которые могли завести семью или уже ее имели. Так, дворянин В. И. Суворов возмущался действиями чиновника в его поместье в Костромской губернии на Верхней Волге: тот «противозаконно» забрал в рекруты женатого мужчину без разрешения крестьянской общины[470]. Богатые крестьяне часто могли «купить» себе замену из числа более бедных соседей, что часто поощрялось помещиками, которым, разумеется, хотелось сохранить наиболее способных крестьян для себя. В поместье Манилово в Тверской губернии, принадлежавшем семейству Гагариных, богатые крестьяне с 1812 по 1857 год потратили 34 тысячи рублей на откуп от рекрутского набора[471]. Откупаться в этот период было особенно дорого, ведь он включает годы наполеоновских войн и Крымской войны, когда требовалось много солдат.

Вышеописанные методы касались крепостных крестьян Поволжья, которые были по преимуществу русскими по национальности. Однако рекрутчина касалась всех крестьян – крепостных и государственных, русских и нерусских, и во всех случаях крестьянская община играла главную роль в выборе рекрутов. В интересах всех крестьян было отправить на военную службу наименее продуктивных членов общины: пьяниц, лентяев, инвалидов, а также мальчишек из бедных домохозяйств, которые не могли внести свой вклад в общее налоговое бремя деревни. На деле крестьянские общины – как крепостные, так и государственные – могли быть гораздо более жестокими, чем помещики, поскольку их экономическое выживание зависело от способности деревни выполнять свои финансовые и трудовые повинности. Например, в 1788 году крепостная община в деревне Молодой Туд в Тверской губернии решила «сдать в рекруты 71 человека за небрежение пахотой, за недоимки, подозрительное поведение, а также безземельных крестьян»[472]. В деревне Баки Костромской губернии в 1819 году забрали в рекруты трех крестьян за «разврат, пьянство и недоимки»[473]. На деле крепостные общины иногда даже вступали в конфликт со своими помещиками, если последние пытались сохранить семьи, которые не могли внести достаточный вклад в коллективные повинности.

Среди других обязанностей крестьян были общественные работы и повоз – тележная повинность. В правление Петра I чувашей и татар насильно забирали на работы в Адмиралтейство, к тому же они должны были предоставлять телеги для транспортировки соли с озера Эльтон. В это время Петр I пытался построить флот на юге России. Марийские крестьяне наряду с остальными были отправлены в XVIII веке на работы по строительству Петербурга и порта Азова.

Налоги и другие повинности рассчитывались исходя из размера крестьянского домохозяйства, которое часто включало расширенную семью – братьев с их семьями. Крупнейшие в Российской империи размеры домохозяйства были в Сибири и в плодородном черноземном регионе (нормальным считался размер в 7–9 человек, но людей в домохозяйстве могло быть и 20–30). На Средней Волге размер домохозяйства был меньше – в Казанской губернии в среднем домохозяйстве было менее 7 человек[474]. Но были и исключения. Семьи православных священников часто были очень большими (приходские священники в православии обязаны были жениться, а вакансии священников оставлялись за их сыновьями), как и семьи немецких колонистов, у которых нормально было иметь 10–12 детей. В интересах крупных землевладельцев было женить своих крепостных как можно раньше, чтобы у них были большие семьи: это увеличивало богатство помещиков. Крепостным из поместья Шереметевых в Тверской губернии нужно было получать у барина формальное разрешение брать жену за пределами деревни, после чего платить за эту привилегию пошлину, которая в 1803 году составляла целых 200 рублей[475]. В имении Шереметевых Вощажниково (Ярославская губерния) в первой половине XIX века крепостные не только платили за брак, заключенный за пределами села: крестьяне (включая вдов и вдовцов) вынуждены были платить штраф за холостое состояние – от двух до шести рублей в год за каждый год, когда они оставались холостыми после 20 лет![476]

* * *

И у русского, и у нерусского населения на Волге повинности были во многом одни и те же, но сильно ли отличалась друг от друга их повседневная жизнь? И насколько контактировали обе группы друг с другом? По большей части крестьяне разного происхождения, придерживавшиеся разных верований, жили в отдельных деревнях. Браки между представителями разных религиозных групп случались нечасто, их не поощряли ни правительство, ни общество (мусульманам для брака с православными нужно было обратиться в православие, а самим мусульманам проповедовать свою веру было запрещено). Один русский крестьянин в 1864 году заметил о мусульманах: «Мы с ними не близки и не враждуем; нам не о чем спорить. У нас свое окружение, свое село и своя земля. И у татар все свое»[477].

На практике татары и русские все же порой жили в одних и тех же приволжских деревнях, но, как правило, только в тех случаях, когда татары принимали христианство. В селе Алкеево Чистопольского уезда Казанской губернии в XVIII веке проживал 151 татарин и 60 русских, а в близлежащей деревне Мамыково – 182 русских и 42 татарина[478], хотя все эти татары почти наверняка были крещеными. В 1830-е годы Самарская канцелярия получила из Оренбургской губернии отчет о количестве сел, где вместе с русскими проживали крещеные татары. Отчет был отправлен главным образом из-за того, что многие татары вернулись к исламу; но в процессе его написания выяснилось, что русские живут в одних селах с крещеными татарами и чувашами[479]. В середине XIX века по Казанской губернии проезжал доктор Толмачев. Он отмечал, кем населена та или иная деревня – русскими, татарами или крещеными татарами, и отдельно писал о случаях, когда мусульмане жили вместе с крещеными татарами. В татарском селе Бердебяковы Челны он насчитал 7 мусульманских семей и 12 «татар-христиан»[480].

Крестьяне разных национальностей и религий вступали в общение на рынках и ярмарках, хотя обычно ездили лишь в окрестные села и редко пересекали Волгу. Некоторые крестьяне знали отдельные слова чужих языков. В середине XIX века отмечалось, что на Средней Волге «русские крестьяне очень хорошо говорят по-чувашски и по-мордовски, как будто бы это были их родные языки»[481], но почти наверняка это было исключением или преувеличением. В 1860-е годы экономическая интеграция, как принято считать, началась в отдельных деревнях Нижегородской губернии, так что русские крестьяне заговорили по-татарски, а татары по-русски[482]. Но все это было очень редким явлением, тем более что в Нижегородской губернии было довольно мало татар. Большинство этнических групп жило отдельно друг от друга и знало лишь самые основные слова чужих языков (в первые годы власти большевиков звучала критика из-за того, что распоряжения правительства не переводятся на местные языки, так что их никто не понимает). Конечно, существовали заимствования, особенно в сфере продуктов питания; географические названия тоже часто оставлялись татарские или чувашские. Например, в чувашском и марийском языках много общих слов, хотя первый относится к тюркским, а второй – к финно-угорским.

Российское правительство старалось не смешивать разные религии. В прошлой главе мы видели, что крещеные татары, возвратившиеся от христианства к исламу, подвергались высылке из своих сел, а в православные села переводили новокрещеных татар. Согласно закону 1756 года, татарам дозволялось сохранять или строить новые мечети только в селах, полностью заселенных татарами-мусульманами, причем в таком селе должно было жить не менее 200 татар-мусульман[483].

Политика правительства могла по меньшей мере частично быть следствием конфликтов между крещеными татарами и мусульманами. В 1770 году из-за «ссор и драк» Сенат одобрил переселение крещеных татар из мусульманских деревень в Казанской губернии, отметив, что в 56 деревнях живет всего 601 крещеный татарин, притом что общее население составляет почти 5000[484]. Еще серьезнее эта проблема встала к концу XIX века, когда татары стали в большей степени развивать собственную мусульманскую идентичность. В Казанской губернии в 1873 году местный учитель школы для крещеных татар писал о том давлении («тиранстве», как назвала это одна из жертв), которое оказывают на его учеников татары-мусульмане из той же или соседней деревни, в том числе родители и близкие родственники. Он приводил ряд личных свидетельств, в том числе рассказ 14-летнего мальчика, которого выбранили и избили родители и другие родственники в попытках убедить его вернуться к исламу. На подходе к церкви крещеных татар поджидали толпы татар-мусульман, утверждавших, что вышел новый закон, позволяющий вновь обратиться в ислам, мешавших пройти к церкви, нападавших на прихожан и оскорблявших их. На рынках на крещеных татар плескали водой, а порой и бросали в них камнями. В результате многие ученики этого учителя действительно обратились в ислам[485]. В еще одном отчете того же года тоже рассказывалось о том, как прихожане не могут попасть в крепость, и приводилась история мужчины, избившего жену за отказ вернуться к исповедованию ислама[486]. В 1897 году религиозная процессия православных крестьян-чувашей в Симбирской губернии проходила через деревню татар-мусульман и столкнулась с тем, что татары загородили им дорогу, стали бросаться камнями и оскорблять участников крестного хода. Пришлось вмешаться полиции и сопроводить чувашей, хотя и отмечалось, что крестьяне вели себя разумно и при входе в деревню перестали петь и убрали с видного места крест[487].

Среди немецких колонистов были и протестанты, и католики: изначально было создано 71 протестантское и 31 католическое поселение (а также две смешанные колонии). Они почти не имели культурных контактов как с русскими, так и с нерусскими деревнями, – и даже колонисты разных вер мало общались друг с другом. Немецкие колонии были разделены не только религией, но и рекой. Поселения находились по обоим берегам Волги, а коммуникация между ними зачастую была невозможна. На западном берегу было основано 45 колоний, а на восточном – 59. Многие колонии приобрели размер небольших городов с населением от 10 до 15 тысяч человек, так что стимулов переезжать оттуда почти и не было. В 1856 году математик и физик Уильям Споттисвуд, путешествуя по России, отметил: «…занимательно наблюдать, как мало эти колонисты сливаются с русскими. Они сохраняют собственный язык, традиции и привычки; нельзя не отметить, что и русские остаются при своем. Ни большая склонность немцев к чистоте, ни их предприимчивость, ни их бережливость, похоже, не оказывают ни малейшего влияния на людей, меж которых они живут. Они живут как чужаки в чужой стране», – заключал он[488]. Немецкие колонисты неохотно учили русский язык и стали делать это активнее только после введения рекрутского набора в 1870-е годы. Колонисты даже сохраняли местные диалекты немецкого, так что в дополнение к русскому им приходилось учить верхненемецкий.

Зарубежные посетители немецких колоний часто хвалили предприимчивость и трудолюбие колонистов и нередко сравнивали их с русскими крестьянами и селами не в пользу последних. Однако колонисты были ограничены в своих занятиях, почти не вводили новшеств в области сельского хозяйства и не торопились с механизацией оборудования. Со временем, когда число колонистов выросло, они стали нищать, так как выделенную им землю приходилось дробить. К тому же в Сарепте, к югу от Царицына на Нижней Волге, была учреждена крупная колония моравских братьев, сильно отличавшихся от других немецких колонистов. Эта колония была разорена пугачевцами (хотя самим колонистам удалось спастись), но быстро восстановилась. Петр Симон Паллас, сам немец, в 1790-е годы нашел колонию «прекрасной, в состоянии все укрепляющегося процветания»[489]. Население Сарептинской колонии составляло от 400 до 500 человек до конца XIX века, когда оно начало резко расти.

Крестьянские села в Поволжье отличались в основном религиозными сооружениями: это были православные, протестантские, католические церкви или мечети. Кладбища, обычно расположенные на некотором отдалении от деревень, тоже отличались друг от друга религиозными и языческими символами: например, на вроде бы православных кладбищах чувашей и марийцев наряду с крестами и другими христианскими символами встречались вырезанные рисунки и жертвоприношения. Большинство сел было расположено как по линейке, и место богослужений находилось неподалеку от центра. В татарской деревне, где, как мы писали выше, произошел конфликт между православными татарами и местными мусульманами, последние смогли заблокировать крестный ход, заняв мост, который вел из деревни к церкви.

На берегах Волги существовали рыбацкие деревни, но большая часть сел была все же расположена на определенном расстоянии от берега. Западный берег был крутым, на нем часто были утесы – особенно на Средней Волге, так что села строились на холмах, а к реке выходили по крутым тропинкам или оврагам. Восточный берег был пологим, но из-за риска наводнения жилье строили подальше от кромки воды. Селам нужна была, конечно, вода, но проще было воспользоваться впадающими в Волгу мелкими речушками или озерами и прудами, а не самой Волгой, к которой к тому же бывало трудно подступиться.

Крестьянские жилища строились из дерева, хотя на восточном берегу древесины было не так много, так что и избы были меньше. В крестьянском хозяйстве на дворе часто находился отдельный сруб, который служил либо отдельной спальней женатых детей, либо складом, было и несколько амбаров. Двор мог быть закрытым или открытым, но в татарских деревнях выносные строения делались отдельно от главного дома, эту манеру переняли и русские. У татар часто бывали большие, искусно декорированные ворота во двор, а подчас и расписной забор между разными деревянными строениями; этот стиль скопировали и в некоторых русских деревнях. Русские и татары использовали различные резные узоры на ставнях и на карнизах домов: у татар преобладали звезды, кроме того, они красили ворота и дома в более яркие цвета, чем русские. До сих пор татарские деревни бывшей Казанской губернии и в других регионах легко отличить не только по мечетям, но и по ярким домам и высоким воротам, отличающимся от традиционных русских низких заборчиков. К XIX веку состоятельные татарские крестьяне строили уже двухэтажные дома с искусной резьбой. Все поволжские стили резьбы повлияли друг на друга, хотя каждая губерния и каждая деревня в губернии могла разработать собственный стиль независимо от национальности жителей.

Внутри главной избы были деревянные лавки, столы и полати; но во второй половине XIX века эти элементы убранства стали дополняться мебелью нового типа, а также кроватями и часами. Краеугольным камнем всех крестьянских изб была печь, на которую могло приходиться до четверти всего помещения. Она использовалась для обогрева и приготовления пищи. Зимой вокруг печи и на ней спали люди. В 1720-е годы Фридрих Христиан Вебер писал из Твери:

«У них чрезвычайно большие печи, которые занимают одну четверть комнаты… В Твери я видел целое семейство из двадцати человек – хозяина и хозяйку, женатых и неженатых детей, со слугами, которые все вместе лежали на кучах сена на печи и на полатях над нею; а когда я спросил их, почему они лежат просто так, хотя у них достаточно места для ночлега, они весьма убедительно ответили, что им очень тепло и кровати им не нужны»[490].

Русские печи обычно находились в углу избы (как правило, диагонально противоположном красному углу с иконами); в татарских избах печи были переносные и чаще располагались в центре, подальше от стен[491]. Такие печи назывались соответственно русскими или татарскими и свидетельствовали о национальности жителей избы, хотя некоторые русские в XIX веке перешли на печи татарского типа[492]. Печи были единственным источником тепла, и у беднейших крестьян для отвода дыма была лишь дыра в крыше. Более состоятельные могли позволить себе кирпичный дымоход.

Иностранные путешественники по России часто писали о бедности и грязи в русских избах, хотя надо признать, что многие из них были изначально настроены считать судьбу крепостных чрезмерно печальной, поскольку считали, что отсутствие гражданских прав неизбежно должно вести к бедности и отчаянию. Так или иначе, обычно считалось, что татарские дома чище русских. Джон Ледьярд, совершивший путешествие по России в конце XVIII века, считал «татар в целом чище, чем русские, особенно в своих домах»[493]. Барон Гакстгаузен, немецкий агроном и ученый, писал о татарах, что «все в доме очень чисто»[494]. Кроме того, в татарских деревнях, по отзывам, было больше открытых, зеленых пространств, чем в русских, которые часто отличались большой скученностью.

Немецкие колонии имели весьма характерный внешний вид. Уильям Споттисвуд в 1856 году писал, что моравская колония Сарепта «полностью немецкая; на ней нет ни малейшего покрова русской формы или манеры. Дома чистые и устроены удобно, но не жестко. Есть деревья, дорожки и сады, каких мы не видели уже несколько сотен миль»[495].

Барон Гакстгаузен, писавший примерно в это же время, нашел колонии хорошо обустроенными и спланированными, но отмечал, что внутренности домов были «смешением русского с немецким» – по меньшей мере в плане материальных предметов. В одном доме был самовар и, как ни странно, русская икона в красном углу, но вся мебель и утварь были немецкими[496].

Русское сельское хозяйство было по большей части крестьянским. Лишь в некоторых поместьях брали на вооружение новейшие методы хозяйствования – как правило, крестьянам давали обрабатывать поля так, как они хотели. Впрочем, и на Волге, и во всей империи существовали и исключения. Русские крестьяне, жившие на Средней Волге, принесли с собой методы обработки земли из Центральной России. Основным злаком на Руси была рожь, которую убирали в июле и августе; весной был урожай овса и ячменя; растили также просо, лен и пшеницу. Земля делилась на полосы, и все крестьяне придерживались трехпольной системы, при которой одно из полей каждый сезон по очереди остается под паром. Крестьяне на Волге и в Центральной России использовали деревянный плуг – легкую соху с металлическими лемехами; для вспашки ею требовалась только одна лошадь, но борозда оставалась неглубокой. В отдельных районах Поволжья имел применение традиционный татарский плуг сабан: им пользовались и татары, и некоторые русские. Этот плуг был более тяжелым и эффективным, но при вспашке требовалось четыре лошади или восемь волов. Из ручных инструментов главными были коса для уборки сена и серп для жатвы.

По стандартам Центральной и Западной Европы урожаи были низкими. Это было характерно и для крепостных, и для государственных крестьян; для русских и нерусских. Конечно, многое зависело от климатических условий. На Верхней Волге климат был типичным для севера европейской части России; на Средней и Нижней Волге лето обычно было сухим и жарким, осень дождливой, а зима холодной. Когда Петр Паллас в 1769–1779 годах путешествовал по Волге, температура в Симбирске падала до минус 27 градусов. В 1803 году, как рассказывали, вороны насмерть замерзали не только в степи, но даже в городах[497]. Напротив, лето на Средней и Нижней Волге могло быть сухим и жарким, восточный ветер иссушал поля, что приводило к неурожаю и голоду. Джон Перри писал, что «в разгар лета, с конца июня до середины августа, когда жара полностью входила в свои права на континенте, восточный ветер приносил еще больше удушающего зноя»[498]. Засуха 1833 года была особенно губительной. Она затронула Украину, Северный Кавказ и некоторые районы Саратовской губернии. Один немецкий колонист писал: «В целом 1833 год был очень неблагоприятным. Совершенно удивительная засуха продолжалась с весны по осень: совсем не уродилось ни зерно, ни трава»[499]. В дальнейшем засухи происходили примерно раз в десять лет вплоть до конца XIX века (особенно тяжелой для Самарской губернии стала засуха 1873 года). В то же время в районе летом случались краткие, но яростные грозовые дожди и ливни, которые тоже могли побить урожай.

В целом качество земли на западном берегу Волги было выше, чем на восточном, из-за чего немецкие колонисты печалились, когда им выпадал жребий поселиться на восточном побережье. Однако в пределах одной губернии и даже одного уезда условия могли значительно разниться. Например, на севере Казанской губернии почва была бедной: на северо-западе лесистой, а на северо-востоке болотистой. Но на юге почвы были куда лучше, а уж юго-восточные районы губернии вообще могли похвастаться плодородным черноземом[500]. В Саратовской губернии на западе тоже были очень плодородные черноземные почвы, а на востоке земли были хуже.

Все крестьяне держали коров, овец, кур и гусей. Русские держали также свиней, а татары-мусульмане и чуваши – коз (многие татары считали, что козье молоко для детей полезнее коровьего). Татары славились пчеловодством и производством прекрасного меда. В середине XIX века барон Гакстгаузен отзывался о татарах как о «весьма предприимчивых людях, прекрасных пчеловодах»[501]. На юге в XIX веке стали выращивать и табак, в особенности немецкие колонисты (в том числе и из Сарептинской колонии). Крестьяне выращивали множество фруктов, а Астраханская губерния славилась своими арбузами. В начале XVIII века Петр I привез в Россию картофель. Староверы называли картофель «евиными яблоками» или «чертовыми яблоками» и отказывались его выращивать; однако в итоге картошка стала основой питания русского крестьянства и на Волге, и в других частях империи.

В рацион крестьян на Волге, как и в других районах европейской части России, входили местные продукты, главным образом злаковые – черный хлеб и крупы. Однако русские крестьяне ели такое количество разнообразных овощей – лук, свеклу, чеснок, капусту, – что зарубежные путешественники отмечали: питание здесь лучше, чем у крестьян из Западной Европы. Марта Уилмот, англо-ирландская путешественница по России, была восхищена платьем и питанием крестьян, которых встретила в западной части России в начале XIX века, и одна из немногих признавала, что по материальному благосостоянию русские крестьяне даже превосходят европейских: «Крестьянство в этой стране поистине невероятным образом имеет не только самое необходимое, но и даже избыточное… те, кто воображает русских крестьян погрязшими в лени и нищете, удивительно обманываются. Если бы только наши пэдди… были бы хоть вполовину так хорошо одеты или сыты круглый год, как русские крестьяне!»[502]

Русские православные крестьяне соблюдали посты и воздерживались от мяса не только во время Великого поста, но и до 30 недель в году. Немецкий дипломат Фридрих Христиан Вебер, который посетил Россию в начале XVIII века, заметил «с непередаваемым удивлением, как ревностно они блюдут свои посты»[503]. Он зашел даже так далеко, что заявил, будто бы о присутствии русского крестьянина рядом всегда можно догадаться по стойкому запаху лука!

Считается, что русские ели больше овощей и фруктов, чем татары, чуваши и марийцы, хотя это и не означает, что последние не ели овощи вовсе. Существенным элементом рациона русского крестьянина были грибы, которые у татар не были так популярны. Русские ели мало сыра, если не считать творога, и нечасто пили свежее молоко, хотя активно использовали во многих блюдах сметану; татары ели больше молочного и готовили на сливочном масле.

Русские крестьяне на южной Волге ели особый вид топленых сливок – каймак. Считается, что этот продукт появился под влиянием татарской и башкирской кухни (его варианты сейчас существуют в Средней Азии, Иране, Ираке и на Балканах). Все крестьяне ели много рыбы из Волги и ее притоков. В 1830-е годы Роберт Бремнер утверждал, что половина рыбы во всей империи вылавливается в Астраханской губернии, включая осетра, стерлядь, карпа, лосося и щуку. «Без этой реки русские не могли бы жить», – заключал он[504].

Основным напитком русского крестьянства был квас – слегка ферментированное пиво, которое могли делать из осоложенной ржи, ячменя, пшеницы, старой выпечки или хлеба и добавлять фрукты и ягоды. Татары и русские готовили и напитки на основе меда. Чай, вероятно, попал в Россию в XVII веке, но популярность приобрел только в конце XVIII века. Чай пили и русские, и татары, и в XIX веке во всех крестьянских избах можно было найти самовар.

Трудно понять, привели ли изменения в рационе к разнице в здоровье между этническими группами или категориями поволжских крестьян (крепостных или государственных). Было проведено исследование здоровья 20 тысяч рекрутов в Саратовской губернии на Средней Волге с середины XVIII до середины XIX века. Оказалось, что государственные крестьяне, среди которых было много татар, чувашей и марийцев, были в среднем на 2 см выше, чем крепостные, которые по преимуществу были русскими. Кроме того, городские жители были выше всех сельских.

Исследование показало также, что неурожаи в 1859–1862 годах и в 1875 году оказали негативное воздействие на рост рекрутов во всех этнических группах[505]. Предположительно у детей татар было больше шансов пережить первые несколько лет жизни, поскольку они были на грудном вскармливании до двух-трех лет, в то время как русским младенцам давали сосать соску – кусок ткани с частично пережеванной пищей. Кроме того, смертность у русских детей была выше летом, когда женщины работали в поле на сборе урожая. Чувашки тоже работали в поле, в то время как татарки (и приверженки старообрядства) в целом выполняли менее тяжелую физическую работу.

Крестьянское платье делалось из местных домотканых материалов и соответствовало местным климатическим условиям и занятиям крестьян. Все крестьяне носили длинные рубахи, но татарские рубахи – как мужские, так и женские – обычно были более длинными и не подпоясывались (отсюда поговорка: «Без креста и без пояса, как татарин»). Однако есть свидетельства того, что длинные татарские рубахи могут быть результатом влияния русского (а также марийского и чувашского) костюма, поскольку русские мужчины в Поволжье часто носили более длинные и не подпоясанные рубахи, в отличие от своих сородичей в Центральной России. Маркиз де Кюстин в 1840-е годы заметил в Нижегородской губернии, что «в этой части России крестьяне часто носят белые с красной вышивкой рубахи навыпуск; такой костюм заимствован у татар»[506]. Татары носили свободные штаны, что также было заимствовано русскими и другими крестьянами.

Причиной такого распространения татарского костюма могло быть то, что татарские портные странствовали по русским деревням, продавая там обувь и одежду в татарском вкусе. Татарские ткацкие станки, как правило, были шире, чем русские крестьянские станки, и на них можно было ткать более широкую одежду. Самая распространенная крестьянская обувь производилась из лыка (обычно липового) и носилась с хлопковыми обмотками; кожаная обувь была только у богатых крестьян. Татары славились искусно украшенной кожаной обувью, часто раскрашенной, но стоила она дорого. Татары носили особые квадратные шапки, которые на ярмарках покупали и россияне. Замужние женщины независимо от национальности носили сложные головные уборы. Татарские женщины, например, носили маленькие шапочки-калфаки с декоративной лентой. У крещеных татар появились свои элементы национального костюма, однако и мужчины, и женщины носили длинные татарские халаты, а незамужние девушки – калфаки[507] с лентами, часто украшенными монетами.

Народные празднества русских (и украинских) крестьян совпадали с крупнейшими христианскими праздниками. Святки проходили в январе – от православного Рождества до Крещения; это было время традиционных песен, танцев и игр молодежи, которые наряжались как могли и пользовались случаем, чтобы познакомиться друг с другом. Эти праздники описывались в Поволжье в течение всего XIX века и практически не отличались от аналогичных торжеств в Центральной России, хотя в отдельных деревнях могли существовать свои костюмы и традиции.

По всей Российской империи православные праздновали Масленицу перед началом Великого поста. Торжества в Среднем Поволжье включали в себя катание на санях и другие забавы: жгли костры, готовили особую еду. Они мало отличались от соответствующих празднеств в центре и на севере России. При праздновании Пасхи тоже готовили ритуальную еду и обменивались крашеными яйцами. В Поволжье развились и некоторые собственные ритуалы: например, в Чистопольском уезде играли в изобретенную здесь игру с мячом, здесь придумали и особые местные блюда, которые подавались на крупных праздниках, на свадьбах и по другим важным семейным поводам.

Трудно понять, насколько эти празднества затрагивали жизнь нерусского и в особенности нехристианского населения. Особенно сложно выяснить культурные традиции крещеных татар. В конце XIX века русские этнографы записали множество обычаев крестьян Российской империи, в том числе и поволжских; однако они не всегда проводили разграничение между крещеными татарами и другими христианами. Крещеные татары участвовали в православных праздниках, но сохраняли связь и с татарскими – и, как утверждалось, участвовали в главном из татарских праздников – Сабантуе (см. ниже)[508].

Марийские и чувашские крестьяне имели традиционные шаманистские верования, и, как мы могли убедиться в предыдущей главе, их обращение в православие часто было чисто номинальным. В некоторых деревнях, особенно отдаленных, их древние языческие ритуалы прекрасно сосуществовали с православными праздниками. Исследователь мордовских обычаев М. Е. Евсеев вспоминал, как в его детстве мордвины во время уборки урожая призывали помощь своих древних богов[509]. В любом случае провести границу между христианскими и языческими праздниками иногда очень сложно, потому что православные праздники часто совпадали с наступлением нового времени года, солнцестоянием или определенным моментом сельскохозяйственного календаря. Религиозные традиции совпадали – как совпадают и сейчас, причем далеко не только в России – со старыми, дохристианскими ритуалами. Святки были древним языческим праздником, который в итоге наложился на Рождество, а многие пасхальные ритуалы в православных церквях связаны с наступлением весны и зарождением новой жизни, как и в Центральной и Западной Европе.

Все крестьяне любой веры (да и не только крестьяне) верили в «злых духов» и «дурной глаз», имели свои суеверия и волшебные ритуалы, которые позволяют удовлетворить главные человеческие потребности: найти жену или мужа, стать счастливым, исцелиться от болезней, отомстить врагам и т. д. Эти верования могли порой сочетаться самым причудливым образом, что и записал в начале XX века чувашский православный священник: «В моем приходе есть одна женщина, ревностная христианка, у мужа которой была эпилепсия. Она отслужила [заказала] отчитку в церкви, но когда это не помогло, то обратилась к юмзе [шаману]. Потом она повела своего мужа за 12 верст к татарскому мулле. И, наконец, снова вернулась ко мне»[510].

Есть свидетельства того, что русские и нерусские – возможно, христиане и нехристиане – участвовали в праздниках друг друга в Поволжье. Утверждалось, что русские крестьяне дарили в православные праздники подарки не только единоверцам, но и татарам. В лошадиных бегах на Масленицу могли принимать участие чуваши, марийцы и татары, не все из которых были христианами. На Масленицу происходили также кулачные бои на широком открытом месте; порой бои имели массовый характер – между деревнями или представителями разных национальностей. Некоторые праздники, впрочем, не были связаны с отдельной религией или национальностью. Например, именины царей могли праздновать люди любой веры. Все мужчины всех национальностей, в том числе татары и калмыки, как правило, умели играть в шахматы.

Русские могли участвовать в крупных татарских национальных праздниках, таких как Сабантуй и Джиен. Сабантуй знаменовал собой начало самой важной стадии сельскохозяйственных работ – он наступал перед посевом яровых и, таким образом, часто совпадал с пасхальными праздниками у русских. Как и на Пасху, на Сабантуй дарили крашеные яйца, хотя в некоторых татарских общинах специально выбирали другие дни для обмена подарками – для отличия от Пасхи. Джиен праздновался между окончанием посевной и началом уборочной, когда в крестьянских работах наступал перерыв. На Джиен происходили лошадиные бега, соревнования по борьбе, пели песни и готовили традиционные блюда. Ни один из этих праздников не имел четкой даты, так что крещеные татары тоже могли по-своему праздновать Сабантуй: он обычно устраивался на Пасху, так что можно было отметить как православную, так и татарскую идентичность общины. Джиен в деревнях крещеных татар часто отмечали в день одного из христианских святых[511].

Ограниченное участие нехристиан в татарских праздниках не означало, что у мусульман не было собственных религиозных праздников. Священные для мусульман дни – праздник окончания поста (Ураза-байрам) и праздник жертвоприношения (Курбан-байрам), а также ключевые даты в истории ислама и жизни пророка Мухаммеда – были исключительно исламскими. У татар были свои музыкальные инструменты, на важнейших семейных мероприятиях, в том числе свадьбах, играли традиционную музыку и пели татарские песни.

Немецкие колонисты были христианами, но свои праздники отмечали отдельно. У них была особая праздничная еда, которая часто происходила из их деревень в Германии (где порой бывала полностью забыта). Чуваши, марийцы и удмурты вступали в контакты с татарами и заимствовали их традиции, особенно там, где проживало много татар. Священник из Тетюшинского уезда Казанской губернии в конце XIX века отмечал влияние татар на их чувашских соседей. По его словам, чуваши пели татарские песни, усваивали татарские блюда и даже усы носили «на татарский манер»[512].

В течение XVIII – первой половины XIX века в жизни крестьян – государственных и крепостных, русских и нерусских – почти не было больших перемен. Серьезные попытки изменить обязанности крестьян и образ их жизни начались лишь после 1861 года. Об этом пойдет речь в главе 12.

Глава 9

Волжский город

Существовало ли такое понятие, как типичный поволжский город? На первый взгляд между такими историческими русскими городами, как Тверь, Ярославль и Кострома в сердце старой России, городами, основанными как форпосты для контроля над ключевыми пунктами реки, такими как Саратов и Самара, и нерусскими городами, возникшими или развивавшимися в период Золотой Орды, общего было мало. Однако они все были связаны торговлей вниз и вверх по реке, которая подразумевала перемещение не только товаров, но и людей. Все города в Российской империи формировались с учетом требований российского правительства. Однако поволжские города сильно отличались по своему этническому составу. Среди их жителей были нерусские, нехристиане и неправославные. Это оказывало воздействие практически на все аспекты жизни городов, включая их внешний облик, занятия городских жителей, городское управление и культуру. Астрахань была уникальна по своему национальному составу, и о ней речь в конце этой главы пойдет отдельно.

Города строились по берегам Волги, обычно при впадении в нее другой реки: Оки (Нижний Новгород), Казанки (Казань), Которосли (Ярославль), Тверцы (Тверь). Города могли стоять и на высоком (правом), и на низменном (левом) берегу, но лишь города на Верхней Волге, где река была уже, могли быть расположены на обоих берегах. На Средней и Нижней Волге ширина реки одновременно соединяла и разделяла города: суда ходили по реке вверх-вниз, но жителям города часто бывало очень трудно пересечь реку, и они редко имели такое желание, если другой берег был мало заселен. В любом случае дороги шли по тому берегу, где находился город. Строительство первых железнодорожных, а затем и автодорожных мостов через Волгу наконец соединило берега, но города по-прежнему развивались только на одном из них. Даже сейчас на Средней и Нижней Волге сравнительно мало мостов, даже в крупных городах.

Маленький Ржев (его население в начале XX века составляло 22 тысячи человек), первый город вниз по течению Волги от истока на Валдайской возвышенности, был построен на обоих берегах реки: его центр находится на высоком берегу и сначала сообщался с другим берегом деревянным наплавным мостом. Тверь стала первым крупным городом на Верхней Волге; планы начала XIX века, созданные в процессе перестройки после обширного пожара, показывают, что она строилась примерно одинаково на обоих берегах, хотя главные административные здания до сих пор находятся на правом, южном, берегу. Берега были соединены понтонным мостом, пока в 1898 году не был построен «старый мост». В конце XVIII века Тверь была одним из важнейших провинциальных городов, губернатором здесь был реформатор Яков Сиверс[513]; в 1790-е годы Паллас писал, что Тверь «так похорошела, что ее можно смело считать одним из самых элегантных и правильно спланированных провинциальных городов в Европе»[514]. Однако в XIX веке город ждал экономический спад, и другие верхневолжские города обошли Тверь по населению и коммерческой значимости. Расположенные ниже Твери Рыбинск, Ярославль и Кострома построены на обоих берегах реки. Ярославль в период Российской империи был крупнейшим городом на Верхней Волге и производил, согласно барону Гакстгаузену, «величественное впечатление»[515]. В начале XVIII века в Ярославле, согласно документам, жили представители 36 различных ремесленных профессий, однако особенно славился город ткацкой и кожаной промышленностью; кроме того, издревле здесь жили судостроители. Это был город богатых купцов, о чем свидетельствует количество основанных ими частных часовен – впрочем, советский период пережили лишь немногие из этих сооружений.

Нижний Новгород расположен на слиянии Волги и Оки. Город находится на обоих берегах реки, но большей частью на западном. Он был крупнейшим центром торговли (об этом мы поговорим в следующей главе – о роли торговли в жизни реки). В 1797 году здесь было зарегистрировано более 2000 купцов и более 3000 ремесленников[516]. В 1840-е годы маркиз де Кюстин писал, что это «самый прекрасный город, какой я только видел в России»[517],[518]. К 1897 году его постоянное население составляло 98 503 человека, но в ходе ярмарки оно значительно увеличивалось.

Чебоксары на западном берегу Волги до XX века оставались маленьким городом, но здесь жило несколько крупных купеческих семейств, и несколько их усадеб сохранилось в городе по сей день. Казань на восточном берегу Волги тоже играла важнейшую роль в торговле востока с западом. Ее население с 30 тысяч в начале XIX века неуклонно росло: в 1843 году – 43 900, в 1863-м – 63 100, в 1897-м – 131 508 жителей. О космополитическом характере города мы подробнее поговорим позже.

Ниже Казани по реке на западном берегу находился Симбирск. Город развивался медленно и в 1897 году насчитывал всего 41 702 жителя. Лоренс Олифант, писатель и путешественник середины XIX века, описывал его как «посредственный и малозначительный… улицы пустынны, лавки бедны, и общее впечатление самое тягостное» (хотя местные дыни он счел «восхитительными»!)[519]. В 1860 году капитан русского парома отозвался о городе еще более пренебрежительно: «дворянское собрание без собраний, театр без актеров, кирка без пастора и ксендз без капеллы»[520]. Симбирск обошли главные железнодорожные магистрали, что в конце XIX века привело его к полному упадку. Далее Волга поворачивает на восток, к Самаре, расположенной на восточном побережье в излучине реки. Город развивался как центр торговли зерном и расцвел к концу XIX века (в 1897 году его население составляло 91 659 жителей). Несмотря на это, путешественник того времени нашел его «отвратительно пыльным» и «очень неудобным для жизни»[521].

Саратов на западном берегу стал важным торговым центром во второй половине XIX века (его население в 1897 году выросло до 133 116 человек). Царицын, тоже на западном берегу, ниже Саратова, сначала был маленьким городком, но с конца XIX века стал испытывать настоящий бум (в 1897 году – 55 186 жителей, в 1913 году – уже 131 782 жителя)[522]. Основной причиной быстрого роста Царицына стало то, что город оказался важнейшим железнодорожным узлом для экспорта зерна после окончания строительства ветки Царицын – Рига в 1871 году[523]. Пока Царицын расширялся, расположенный к северу от него город Дубовка (бывшая казачья станица) приходил в упадок, поскольку железная дорога обошла его стороной. На юге крупным портовым городом оставалась Астрахань (в 1897 году ее население составило 113 075 человек).

В русском языке нет отдельных слов для большого и маленького города, подобных английским city и town, в отличие от сельской местности: слово village может переводиться по-разному в зависимости от размера населенного пункта и наличия в нем церкви. Двумя исключительными по размеру, статусу и нахождению в них правительства (реальному или потенциальному) были Санкт-Петербург и Москва – по сути две столицы. В Великобритании город становится city, когда получает соответствующий статус от монарха; в США city – это юридически определяемая сущность, обладающая административными правами, которыми ее наделяет штат. Но в России разница между типами городов была чисто административной и определялась государством. В результате реформ Екатерины II, проведенных в 1775 году, Российская империя была разделена на губернии с примерно одинаковым населением (300–400 тысяч жителей), которые, в свою очередь, делились на уезды (20–30 тысяч жителей). Главный город губернии назывался губернским (эквивалент столицы графства в Британии), там находились органы губернского управления и высшие учебные заведения. Главный город уезда назывался, соответственно, уездным. Юридический статус города мог совершенно не соответствовать его экономическому значению. Самара стала губернским городом в 1851 году, когда там было всего 20 тысяч жителей[524]. Царицын после реформ Екатерины в конце XVIII века стал уездным городом, что в то время имело смысл (еще в 1825 году в городе было чуть более 4000 жителей)[525]; однако этот статус сохранялся за ним до падения империи, хотя город быстро рос и превзошел по населению многие губернские города.

* * *

Многие города России имели смешанный этнический состав – например, Одесса или Санкт-Петербург; но национальный и конфессиональный состав поволжских городов отражал их истоки и тот факт, что речная торговля приводила к передвижению не только товаров, но и людей.

Особенно своеобразным было население Казани: здесь жило множество как русских, так и татарских купцов и ремесленников. Процентное соотношение русского и татарского населения выяснить сколь-нибудь точно почти невозможно. В Казанской губернии в целом русских жило намного больше, чем татар (примерно 75 % против 22 %), но в самой Казани, в особенности среди купцов, татар было очень много. Согласно одной оценке, в 1858 году в Казани жило 61 714 татар[526]; однако кроме татар и русских жили здесь и другие народы. Барон Гакстгаузен в середине XIX века побывал на базаре в Казани, где нашел «русских, татар, черемисов [марийцев], вотяков [удмуртов], мордву и т. д.»; он писал, что на базаре «царили шум и суматоха, было много толстых, уродливых женщин и привлекательных мужчин»[527]. Казань была исключением, поскольку всегда была татарским городом и столицей ханства, но торговали татары и в других городах. По подсчетам 1858 года, в небольшом городе Чистополе (получившем статус уездного города Казанской губернии в 1781 году) жило более 10 тысяч татар[528]. Татары жили и торговали в Нижнем Новгороде и Симбирске; по меньшей мере один татарский промышленник – Хасан Тимербулатович Акчурин – в конце XIX века владел бумагоделательным заводом в Симбирске[529]. Барон Гакстгаузен также отмечал присутствие украинцев, чувашей, мордвы, калмыков и башкир в Саратове[530].

Очерк экономических контактов между русскими и татарами можно найти в документах одного суда – татарской ратуши (русское слово, соответствующее немецкому Rathaus) – в конце XVIII века. Это был суд первой инстанции, имевший дело с мелкими спорами, хотя решал он и вопросы административного и правового характера. Многие дела касались споров между татарами по поводу неуплаты по счету или невыполнения договора или же исков местных властей против отдельных татар – например, против одного татарина, подделавшего паспорт. Суд рассматривал дела о неподобающем поведении в татарских семьях – например, о домашнем насилии мужа над женой или над неподчинением детей родителям. Были, однако, и записи о конфликтах русских людей различного общественного статуса с татарами – почти все они касались финансовых вопросов. Когда Екатерина II в 1775 году учредила губернские суды, она, видимо, считала, что конфликты могут быть исключительно между представителями одной и той же этнической и социальной группы – так появились отдельные суды для дворян, мещан и государственных крестьян. Однако от реальности повседневных взаимоотношений жителей города это предположение было далеко. Вот несколько примеров, доказывающих разнообразие проблем: крепостной обвинил татарина в том, что тот украл его лошадь; тяжба по договору между чиновником дворянского происхождения Степаном Поповым и татарином Мухаметом Исаевым; обжалование казанским купцом Ф. Полярковым договора с казанским татарином, жившим в новой татарской части города; тяжба из-за долга казанского купца А. Савина татарину из старой татарской части города; дело казанского ремесленника Х. Галеева, ссудившего деньги у казанского татарина из нового татарского района[531].

Жили в волжских городах и инославные христиане. В Нижегородской губернии было много старообрядцев, многие из которых занимались торговлей. Староверы жили и в Ярославле: как мы уже знаем, в Ярославской губернии 215 из них «вернулись» в лоно православной церкви в 1852 году[532]. Барон Гакстгаузен во время своих поездок видел старообрядцев в Рыбинске. Староверы занимались торговлей и в Казани: например, известным казанским купцом-старообрядцем был И. С. Курбатов[533].

В поволжских городах встречались также протестанты и католики. В Нижнем Новгороде в 1840-е годы жило 364 протестанта и 471 католик – немного по сравнению с более чем 39 тысячами православных, но больше, чем старообрядцев (в то время в городе их числилось всего 260)[534]. Немцы – не только балтийские немцы, бывшие подданными царя, но и немцы из Германии – работали в России купцами, управленцами и преподавателями. Например, городским архитектором Твери в 1776–1784 годах был Иоганн Штенгель, немец из Саарбрюккена[535]. Польских католиков ссылали после восстаний 1830 и 1863 годов в отдаленные части империи: по 20–50 тысяч после каждого восстания. Большинство польских «мятежников» были отправлены в Сибирь, но часть оказалась в Казани, по сути, во внутренней эмиграции и сформировала значительную польскую общину. В 1850-е годы католикам было дозволено возвести в Казани костел на том условии, что он не будет отличаться внешне от существующих зданий, то есть не будет слишком католическим на вид (сейчас на его месте новая католическая церковь). Первая католическая церковь на Волге была построена в 1805 году в Саратове для немецких католиков, а в конце XIX века в городе появились католический и лютеранский соборы (католический собор в советский период был разрушен, но его отстроили и вновь открыли в 2002 году).

После трех разделов Речи Посполитой в составе Российской империи в конце XVIII века оказалось значительное еврейское население. Русское правительство занимало по отношению к его расселению непоследовательную позицию. Сначала евреям была отведена территория за «чертой оседлости» на бывших польско-литовских землях в западной части империи; но в 1820-е и в 1830-е годы им разрешили селиться и в других губерниях. Еврейские мальчики также служили «кантонистами»[536], то есть солдатами российской армии, в правление Николая I, когда евреев не брали в армию на тех же основаниях, что русских крестьян и мещан. По завершении службы этим евреям разрешалось прописываться в различных городах России. Фотографии еврейских кантонистов, осевших в Казани, выставлены сейчас в небольшом музее при Казанской синагоге. Однако еще в 1860-е годы за чертой оседлости имели право жить лишь определенные категории еврейского населения. Евреи действительно жили на Волге, но в небольшом количестве и в основном в городах. За их численностью строго следили власти: в статистике, приведенной выше для Нижнего Новгорода, числилось 354 еврея[537], а в 1855 году был составлен отчет о численности мусульман, евреев и раскольников (старообрядцев) в Казанской губернии, из которого выяснилось, что в большинстве уездов евреев либо нет, либо очень мало (11 – в Чебоксарском, 16 – в Чистопольском, 4 – в Ядринском, 2 – в Тетюшинском уезде)[538]. Почти все евреи были мужчинами, что позволяет заподозрить в них странствующих торговцев. В то же время в Казани жило 10 евреев мужского и женского пола. В Нижнем Новгороде в 1870 году проживал 541 еврей, а к 1913 году это число увеличилось почти до 3000. В Ярославле в конце XIX века было более тысячи евреев[539].

Некоторые городские профессии стали ассоциироваться с определенными этническими и религиозными группами. Так, в Нижегородской губернии староверы доминировали в различных ремеслах: изготовление деревянной посуды, валенок, шапок из овчины и гвоздей[540], однако занимались они также крупной торговлей и судостроением (особенно в небольшом городке Городце в 50 километрах к северо-западу от Нижнего Новгорода по Волге). В конце XIX века несколько состоятельных немецких купцов, многие из которых были колонистами, контролировали торговлю зерном в Саратове. Татары заправляли торговлей шелком в Казани.

Занятия евреев установить легко, поскольку их постоянно проверяла полиция, чтобы подтвердить их право проживать в поволжских городах. Еврейские военные «кантонисты» середины XIX века к концу века стали купцами и мелочными торговцами[541]. В 1875 году среди евреев Казанской губернии были портные, торговцы, работники винокурен, учителя еврейских школ и один музыкант[542]. В 1882 году в Рыбинске жило семеро евреев: учитель иврита, портной, часовщик, торговцы мелочным товаром и мясники[543]. Список, составленный в 1913 году в Самаре, показывает, насколько разнообразными профессиями овладели евреи в XX веке – впрочем, большинство занятий осталось традиционными: несколько аптекарей, врачей и портных, двое часовщиков, два дантиста, два слесаря по металлу, два шляпных мастера, один торговец яйцами, токарь, сапожник и акушерка – возможно, обслуживавшая еврейскую общину[544].

* * *

Российское правительство в XVIII–XIX веках неоднократно предпринимало попытки реорганизации городского управления. Частично это было вызвано борьбой с широко распространенным взяточничеством и коррупцией, на которые регулярно жаловались жители городов. Однако реформы были еще и признанием того, что русские города в целом не развивались экономически в той же мере, что и города в Центральной и Западной Европе. Городское население в XVIII веке делилось на привилегированные и не столь привилегированные группы. Среди первых были купцы, разделенные в 1785 году на три гильдии в соответствии с заявленным капиталом; эти привилегии проявлялись в освобождении от подушного налога и других унизительных обязанностей: например, у них нельзя было расквартировывать войска. Ниже купцов стояли ремесленники, а еще ниже – категория «подлого городского народа», занимавшегося неквалифицированным трудом. В то же время правительство учредило несколько административных органов, должности в которых занимали выбранные члены городского сообщества в соответствии со своим статусом. В основе этих организаций лежали «общества», то есть коллективные органы купцов и ремесленников, которые проводили выборы в суды и думы низших инстанций, которые занимались административными и фискальными делами.

У реформ было две основных проблемы. Во-первых, в Российской империи было мало городов, кроме Москвы и Санкт-Петербурга, где жило достаточно богатых людей, которые могли стать членами гильдий и занять выборные городские должности. Города на Волге подтверждали наличие проблемы. В Ярославле, важном торговом городе, в 1800 году было 4095 торговцев, но лишь семеро из них обладали достаточным для первой гильдии капиталом, а еще 122 смогли попасть во вторую[545]. Самара к 1853 году стала важным центром торговли зерном, но купцов первой гильдии в городе не было вовсе, во вторую входило восемь человек, а в третью – 701[546]. В менее развитых Чебоксарах в 1775 году в первой гильдии состояли лишь двое[547]. Второй, притом более фундаментальной российской проблемой была общая структура общества, состоявшая в основном из двух социальных групп: дворян и крестьян. Дворяне владели заводами, играли ведущую роль в торговле зерном и водкой и в целом смотрели на купцов сверху вниз. В Ярославле в 1810 году купец по фамилии Кузнецов при поддержке других купцов из местного «общества» бросил вызов праву дворян участвовать в рыбной торговле на Волге, но чем кончилось дело, в итоге не известно[548]. Более того, крестьяне торговали ремесленными товарами без каких-либо ограничений на свою продукцию (в то время как в Центральной и Западной Европе торговые гильдии контролировали качество и производство), что постоянно снижало цену на продукцию городских ремесленников. Если эти так называемые «торговые крестьяне» были крепостными, то их хозяева даже поддерживали их, надеясь получить больше оброка.

Положение нерусских и неправославных жителей поволжских городов только запутывало бюрократические структуры и препятствовало развитию нормальных институтов городского самоуправления. Русские и татарские купцы жили отдельно друг от друга, имели отдельные организации и отдельные торговые и ремесленные «общества». Как мы уже знаем, у татар был собственный суд первой инстанции – Татарская ратуша – для решения правовых и экономических вопросов, а также суды низших инстанций – так называемые устные суды – для разрешения мелких уголовных дел. Некоторые татары, впрочем, все же регистрировались и в русских торговых и ремесленных обществах Казани. В 1790-е годы ратуша получала от татар прошения зарегистрироваться в Казани в качестве ремесленников[549].

Староверы тоже с недоверием относились к новым городским структурам. В 1834 году казанские купцы попросили, чтобы старообрядцев можно было выбирать на городские должности, за исключением должности городского головы – самого важного выборного чиновника. Возможно, это свидетельствует о том, что казанские купцы считали эти городские должности не привилегией, а бременем. В их прошении утверждалось, что старообрядцы уже принимают участие в торговле и ремеслах, так что эта инициатива, по их мнению, ничему не навредит. Отмечалось также, что многие староверы обладают значительным капиталом и могут, таким образом, записаться в первую и вторую гильдии. Авторы прошения даже предполагали, что такой шаг может побудить старообрядцев вернуться в лоно православной церкви![550] Однако проблема решена не была, и в 1856 году был подан повторный запрос, где указывалось, что католикам-полякам эти должности занимать разрешается[551]. Интерес полиции к статусу евреев – очередной пример наложенных сверху ограничений. Многие из упомянутых в этой главе евреев приводили свидетельства купеческих и ремесленных «обществ» поволжских городов о том, что торгуют честно[552].

Во всех поволжских городах были укрепления и кремль, где располагались главные административные здания и собор. Кроме этих сооружений, города в основном строились из дерева, из-за чего они были очень уязвимы для пожаров. Например, в Самаре были большие пожары в 1765 (погибло 418 зданий), 1772 и 1850 годах, когда сгорел 521 дом, 126 зернохранилищ и 2 церкви[553]. Ярославль в пожаре 1768 года лишился 210 домов, 15 церквей, 2 монастырей, 583 лавок, 13 амбаров и 37 кузниц[554]. С конца XVIII века, в особенности после пожаров, города строились по плану: широкие улицы, которые часто вели к кремлю или собору, классического стиля административные здания, нередко обрамляющие большую круглую площадь. Новые города выглядели весьма величественно: в 1850-е годы Уильям Споттисвуд отмечал, что Казань после большого пожара 1842 года «выглядит чрезвычайно хорошо»[555]. В то же время были разбиты сады и парки. В конце XIX века во всех поволжских городах начали строиться впечатляющие, основательные купеческие дома. В Самаре, например, до сих пор сохраняются прекрасные образцы купеческих особняков в стиле ар-нуво недалеко от городского театра. Во второй половине XIX века в волжских городах были проложены, а часто и реконструированы набережные: бедные лачуги и грязные переулки сменились красивыми бульварами и эффектными купеческими домами.

Это не значит, впрочем, что в российских городах было комфортно жить, особенно беднякам. Чистая вода и канализация были редкостью. В Ярославле, где располагались кожевенный и бумажный заводы, качество воздуха было таким, что в 1760-е годы люди, как сообщалось, даже боялись выходить на улицу[556]. Не лучше обстояли дела и в Казани: сообщалось, что в 1872 году летом и осенью нельзя было даже открыть окон из-за разлитой в воздухе вони[557]. Одной из причин проблемы было строительство заводов на самом берегу реки. Чебоксары, в то время небольшой город, стояли на болотистой земле в низине, но качество воды и воздуха стали еще хуже после того, как на берегах Волги построили семь кожевенных заводов и четыре мыловаренных.

Другой малоприятной особенностью поволжских городов были грязные, немощеные улицы. В описании Казани, сделанном в 1812 году, говорилось, что «в дождливую погоды из-за грязи невозможно было ходить даже по лучшим улицам»[558]. Художник Иван Шишкин – уроженец Вятской губернии, который учился в Казани в гимназии, находил Казань утомительной из-за чрезмерного холода и грязи[559]. В Саратове условия тоже оставляли желать лучшего, особенно в прорезавших город оврагах, где жили бедняки, и на переполненной и не отличавшейся гигиеной набережной. В одном сатирическом стихотворении говорилось, что в Саратове по улицам ходят козы и свиньи, а грязь такая, что люди «заляпаны по уши»[560]. В небольших городах ситуация была хуже, чем в крупных, поскольку до конца XIX века в них было меньше каменных зданий и мощеных дорог. Все русские города страдали от тех же социальных проблем, что и другие крупные города Европы. Дешевые кабаки и столовые приводили к пьянству (в Казанском университете были даже официальные общества пьяниц); в 1852 году, по подсчетам, в Казани была зарегистрирована 1361 проститутка[561].

В городах были отдельные кварталы для нерусских, и выглядеть они могли совершенно по-иному, хотя этого мог и не заметить обычный путешественник, который, как правило, бывал только в русском центре. Исключением стала Екатерина II: в ходе поездки по Волге в 1767 году она настояла на посещении татарского квартала Казани. Филипп Вигель, дворянин шведского происхождения и чиновник министерства иностранных дел, в 1805 году побывал в Казани и отметил, что она очень напоминает Москву, но признался, что был только в русских районах. Французский путешественник XIX века писал о Казани: «Здесь нет ничего азиатского, только европейское»[562]. Два татарских квартала – пригорода Казани (старый и новый) были (и остаются) совершенно иными внешне, чем выстроенный в духе классицизма центр. Татарские дома в национальных кварталах были деревянными, но при этом ярко раскрашены, украшены искусной резьбой и имели яркие, цветастые ворота. Кроме того, в татарских кварталах, разумеется, имелись мечети, большинство из которых были построены во второй половине XVIII века после того, как Екатерина сняла запрет на их строительство.

Казань была весьма необычным поволжским городом, как и Астрахань (см. ниже), но и в других городах на Волге могли быть отдельные кварталы для разных этнических групп. В Чистополе, небольшом городе в Казанской губернии, был ярко выраженный татарский квартал между двумя главными улицами[563]. В 1805 году, согласно отчету губернатора, в Саратове был отведен специальный квартал для 455 «бездомных крестьян» и 17 цыган[564]. В конце XIX века в некоторых саратовских районах жили только немецкие колонисты. Колония меннонитов в Сарепте сперва располагалась в 20 километрах от Царицына, но в XX веке влилась в город, который расширялся быстро и при этом почти исключительно в длину – вдоль Волги (здания Сарепты, пережившие Сталинградскую битву, ныне входят в состав музея под открытым небом в границах города).

Очень богатые жили примерно одинаково, независимо от национальности или религии. В середине XIX века богатые татарские купцы в Казани жили так же комфортно, как и их русские коллеги, и часто украшали свои дома «западными» предметами роскоши – например, зеркалами и часами[565]. В 1870-е годы один путешественник отмечал, что дома богатых татарских купцов «выглядят вызывающе европейскими»[566]. Барон Гакстгаузен называл мебель их домов «европейской», но отметил и мягкие перины, которые считал признаком восточного стиля[567]. Эдвард Турнерелли писал, что в домах богатых татар «диваны, стулья и столы расставлены по комнатам на европейский манер»[568]. Однако многие татары в Казани по-прежнему предпочитали ставить печи по-своему, принимали гостей в отдельной комнате, ценили восточные диваны и редко вешали на стены картины (а те, что имелись, вероятно, были видами Мекки и Медины). Русские купцы же не так охотно, как русские дворяне, переходили на западное платье, отчего, вероятно, и воспринимались путешественниками как люди «восточные». В Рыбинске в середине XIX века барон Гакстгаузен нашел купца (почти наверняка русского: у него была борода) в кафтане, но заметил, что «дом его, впрочем, был обставлен самым роскошным образом и по-европейски»[569]. Турнерелли писал, что богатые татарки в Казани проводили жизнь в роскоши и неге, что считал очень восточным по духу: «Богатая татарская дама, лишь встав с кровати, начинает ежедневную работу по умащению лица румянами и белилами; затем она одевается в роскошные одеяния, шитые золотом и серебром, надевает различные украшения: кольца, ожерелье, браслеты; проделав все это, она бросается на мягкий турецкий диван, с которого в дальнейшем почти и не встает»[570].

* * *

Города начали развиваться как культурные центры в конце XVIII и в XIX веке. Первым волжским городом, взявшим на себя эту роль, стала Тверь: с XVIII века здесь велась литературная жизнь, были салоны. Сестра Александра I Екатерина участвовала в них лично, и отрывки из первой истории России, написанной Николаем Карамзиным, якобы читались на собраниях с ее участием. В 1840-е годы в городе действовал литературный кружок, неформальным главой которого был композитор Михаил Глинка.

В начале XIX века, однако, ведущим культурным центром на Волге стала Казань. В XVIII веке к городе было несколько школ: духовная академия (правда, в 1723 году, согласно источникам, из 52 студентов 14 бежали, 9 были отосланы домой как слишком бедные, шестеро умерли, а двоих исключили; на следующий год из исходного набора оставалось только пятеро!)[571]; школа для крещеных татар, марийцев и удмуртов (учреждена в 1735 году для 30 учеников в возрасте от 10 до 15 лет за счет правительства и обошлась в 2000 рублей)[572]; и гимназия – третья в империи, после Москвы и Санкт-Петербурга.

Вплоть до XIX века в России университеты были только в Москве и Санкт-Петербурге (Санкт-Петербургский университет родился из Академии наук, основанной в 1724 году); в империи были также университеты в Варшаве и Дерпте (современный Тарту в Эстонии). Александр I основал в 1804 году два новых университета – в Казани и Харькове (ныне на территории Украины). Александр не объяснял, почему решил основать университет именно в Казани. Это могло быть сознательное решение по поддержанию русского культурного доминирования на территории со смешанным населением, но Казань попросту была очень важным городом, перевалочным пунктом на торговом пути с запада на восток и воротами на Урал и в Сибирь. В 1839/40 учебном году в университет поступило 250 студентов, и он быстро стал культурным центром всего Поволжья. Университет стимулировал учреждение литературных обществ и книжных магазинов, а с 1812 года при его поддержке давались публичные лекции по истории, науке и технологии (в период с 1858 по 1861 год было дано 440 публичных лекций)[573]. Студентов брали из других поволжских губерний, с Урала, из Сибири. В университете с 1829 года преподавали арабский язык, а с 1833-го – монгольский; издавали книги на арабском и татарском. Он стал настоящим связующим звеном между востоком и западом.

Образовательные и культурные учреждения открывались и в других поволжских городах. В 1786 году Екатерина II учредила систему национальных школ в Российской империи, включавшую «старшую школу» из четырех классов в каждом губернском городе и «младшие школы» из двух классов во всех уездных. Теоретически российские национальные школы были в то время самыми передовыми: они были созданы по лучшим образцам Австрийской империи. Там учили не только закону Божьему, чтению, письму и арифметике, но и географии, истории, естественным наукам и иностранным языкам. В 1792 году такие школы были организованы в Твери, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Казани, Саратове и Симбирске, а младшие школы – в большинстве районов. К этому времени в Твери, Ярославле, Казани и Саратове было уже по сотне учеников, а в менее развитом Симбирске – 65[574]. Более медленно шло развитие в Самаре: в конце XVIII века сообщалось, «что в Самаре и дома нет для училища, да и учеников состоит там только четырнадцать человек»[575]. К середине века, однако, в городе уже была гимназия с 53 учениками, а к 1875 году число учащихся возросло до 424 (в том числе 166 детей дворян и офицеров, 154 – купцов и ремесленников, 54 – духовного происхождения, 50 – крестьян и «остальных»). Число учащихся в начальных школах Саратова увеличилось с 634 в 1865 году до более чем 3000 в 1881 году и наконец до более чем 6000 в 1905[576]. Образование в Саратове, как и в некоторых сибирских городах, очень выиграло благодаря ссыльным. Например, знаменитый историк Николай Иванович Костомаров был сослан в Саратов в 1859 году и преподавал там в гимназии[577]. В гимназии работал и Николай Чернышевский – сын священника, родившийся в Саратове в 1828 году, получивший образование в местной семинарии и преподававший литературу. Впоследствии он переехал в Санкт-Петербург и вдохновил революционеров, опубликовав роман «Что делать?» (1862).

Следует отметить, что Екатерина II и Александр I вовсе не были склонны к насильственной русификации. Более того, Екатерина прямо указывала, что в национальных школах следует преподавать языки и пограничных народов, в том числе татарский, монгольский и китайский. Казанский университет был открыт, по крайней мере теоретически, для всех национальностей. За первые сто лет университет окончило 63 татарских студента[578]. В автобиографической повести Сергей Аксаков, вспоминая об учебе в казанской гимназии в начале XIX века, писал, что русскую литературу и математику ему преподавал Николай Ибрагимов, чья фамилия, по его предположению, была татарской или башкирской. Только впоследствии язык и национальность превратились в чувствительную проблему, связанную с идентичностью и лояльностью престолу.

В XIX веке в крупных городах, таких как Ярославль, Нижний Новгород и Казань, издавались газеты, литературные и краеведческие журналы. К концу столетия уровень грамотности в городах вроде Казани превышал 50 процентов, хотя в городах поменьше этот показатель составлял, например, 34 процента, как в Чистополе[579]. Клубы для дворян и купцов, а также организации по интересам (литературные и географические общества) были открыты для всех национальностей (например, в Саратове литературное общество было учреждено в конце XIX века и просуществовало до 1918 года; в 1885 году в городе открылся музей имени писателя и радикального политического деятеля Александра Радищева). Во второй половине XIX века татары и русские основывали филантропические организации, хотя они действовали отдельно друг от друга, часто друг друга дополняя. Состоятельные купцы делали существенные индивидуальные пожертвования. В Астрахани семья Тетюшиновых, владевшая верфями, на которых строились военные корабли, участвовала в традиционных «пожертвованиях на Пасху в пользу бедных». Григорий Тетюшинов с 1858 по 1862 год ежегодно жертвовал определенные суммы городской библиотеке[580].

Екатерина II сознательно стремилась задействовать провинциальную знать в управлении губерниями и в рамках этого процесса учредила в крупных городах «благородные собрания»[581]. Основной их целью был выбор представителей дворянства на административные и судебных должности в губерниях и определение того, кто из дворян имеет право голосовать и быть внесенными в дворянскую родословную книгу, но Екатерина, кроме того, хотела предоставить дворянам возможность встречаться и общаться не только в собственных домах и поместьях и в целом стимулировать развитие «губернской культуры» для дворян среднего достатка, не вхожих в самые блестящие дома Санкт-Петербурга и Москвы. Сначала обедневших дворян было трудно уговорить посещать собрание, да и найти достаточно кандидатов на то, чтобы занять выборные должности, во многих губерниях оказалось нелегко, особенно там, где знатных землевладельцев было мало, как в Астраханской губернии. За XIX век выбранные чиновники из собраний стали принимать более деятельное участие в местных делах[582]. В 1812 году благородные собрания по всей России принимали пожертвования в пользу российской армии. Самым важным социальным мероприятием на таких собраниях был бал, который проходил после выборов. На собраниях могли принимать и благотворительные пожертвования: в 1805 году Нижегородское собрание выдало ссуды на суммы от 400 до 5000 рублей обедневшим представителям дворянства[583]. Часто собрания не пользовались популярностью: в 1862 году в Тверской губернии только 15 % выборщиков приняли участие в выборах; в 1902 году в Саратовской губернии было 1275 помещиков, из которых голосовать могли 600, но озаботились осуществить свое право только 225 из них[584].

Во второй половине XIX века дворянство получило больше возможностей для общения и развлечений в крупных городах. Главный зал Казанского благородного собрания мог вместить 800 человек. Молодой Лев Толстой, будучи в 1840-е годы студентом в Казани, посещал концерты, балы и театральные представления; в особенности ему нравился актер Александр Мартынов, который выступал и в русских, и в зарубежных постановках. Но больше всего молодой Толстой любил вечера живых картин – актеров, представлявших разные сцены, – которые проходили в домах местной знати[585].

Первые провинциальные театры в России были крепостными театрами при усадьбах местных помещиков, но во второй половине XVIII века открылось несколько городских театров. В 1760 году Михаил Веревкин поставил в Казани «Школу мужей» и объявил: «Теперь Мольера знают и татары!»[586] К середине XIX века большие каменные театры открылись в Твери, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Казани, Самаре и Саратове. Самарский городской театр существует до сих пор и очень хорош. Когда в 1850-е годы барон Гакстгаузен посетил Нижний Новгород, то заметил, что в театре играют крепостные[587], но в 1860–1870-е годы театр расцвел, поскольку смог привлечь широкую публику из числа купцов всех национальностей, приезжавших на расположенную рядом ярмарку. Турнерелли отмечал, что театр в Казани очень популярен, хотя и ругал актера, игравшего Гамлета(!), который, по его словам, «мог бы стать отличным призраком, но в роли сына призрака производил печальное впечатление»[588].

Сливки московского и петербургского общества скептически воспринимали идею того, что «провинциалы» смогут понять всю сложность театральных представлений. Судя по всему, саратовская публика, состоявшая в основном из купцов, заходилась смехом в трагические моменты пьесы; но журналист, сообщавший об этом, предполагал, что дело было не столько в необразованности аудитории, сколько в преувеличенной жестикуляции и плохой игре самих актеров[589]. Городская дума в 1870-е году выдавала на театр по 2500 рублей в год[590], доказывая тем самым, что городские элиты хорошо понимали его ценность. В приволжские города приезжали знаменитости: Ференц Лист играл не только в Москве и Петербурге, но и в городах Поволжья[591]. Кроме того, в этих городах были и собственные знаменитости, такие как Любовь Никулина – крепостная актриса и певица, быстро завоевавшая себе известность и выступавшая в «Грозе» Александра Островского[592]. Театральный директор Михаил Лентовский родился в 1843 году в Саратове и стал знаменитым актером, выступал на родине и в Казани, а затем переехал в Москву, где учредил театр в саду «Эрмитаж». Он организовал также драматический театр в Нижнем Новгороде и руководил официальными торжествами по случаю восшествия на престол Александра III в Москве[593]. Помимо стационарных театров, по Волге на пароходах путешествовали бродячие труппы актеров, выступавшие на различных площадках. В XIX веке И. И. Лавров возил труппу актеров из Нижнего Новгорода в Царицын[594]. В начале XX века труппа под руководством Сергея Кусевицкого играла классические пьесы в различных волжских портовых городах[595].

В городах, как мы уже видели, существовали отдельные кварталы для разных национальностей. Несмотря на такую сегрегацию, нерусские жители городов не могли полностью отгородиться от русских, как в сельской местности. В середине XIX века в России уже сложилась городская культура, которая позволяла, пусть и не всегда, преодолеть этнические и религиозные различия. Городские театры и концертные залы были доступны образованной элите всех вер и национальностей. Уличные театры и народные праздники обеспечивали досуг на открытом воздухе жителям города любой национальности и общественного положения. В Казани горожане «совершали променад» вокруг Черного озера: армейские офицеры, чиновники, купцы, студенты, модные дамы[596]. Шахматы были популярны и у русских, и у татар, причем во всех сословиях. В городах условия для смешивания были гораздо более подходящими, чем в сельской местности. Татары участвовали в развлечениях на открытом воздухе на Святки и на Масленицу: качались на качелях, катались с горок. В Казани русские принимали участие в праздновании татарами Сабантуя на озере Кабан. Деревня приезжала в город, и организованные бои между деревнями на сельских праздниках легко превращались в уличные кулачные бои в городах между разными национальностями и социальными группами.

* * *

Мы пока что не говорили об одном из поволжских городов – Астрахани. Во многих отношениях Астрахань напоминала остальные города на Средней и Нижней Волге. Однако, в отличие от других городов Поволжья, Астрахань воспринималась как настоящий пограничный город между Российской империей и землями на востоке и юге: Персией, Средней Азией и Индийским субконтинентом. Это был огромный склад товаров, поступавших по Каспийскому морю, перекресток торговых путей между Востоком и Западом. Эта торговля станет предметом следующей главы, а в данной главе мы сосредоточимся на уникальном, совершенно необычном этническом составе торгового сообщества Астрахани и его важности для жизни города.

Астрахань была крупным центром торговли, и национальный состав города вполне отражал этот факт. Помимо русских коммерсантов, которые составляли большинство, в Астрахани с XVII века начали складываться национальные общины армян, индийцев, татар и персов. К концу столетия один путешественник отметил: «Здесь проживают разнообразные народы, привлеченные удобством торговли и сладостностью воздуха»[597]. Британский путешественник середины XIX века выразился более прямо: «Я встречал восточных людей всех сортов»[598]. Еще один вспоминал, что в Астрахани собралось «едва ли не более пестрое сообщество наций, чем где-либо в мире»[599]. В 1740-е годы на нерусское население, то есть «азиатов», приходилось 25–30 процентов всего населения города: 776 армян мужского пола, 76 индийцев и 109 так называемых агрыжан – детей индийцев-мусульман и татарок[600]. Разные национальности жили в разных частях города, хотя торговля велась на всех языках сразу. Астрахань была разделена на национальные кварталы: в одном жили татары и индийцы, в другом персы и некоторые татары, в третьем выходцы из Средней Азии. Помимо мечетей, в городе были армянские церкви и даже индуистский храм[601].

Крупнейшим после русского торгового сообщества было армянское, притом многие армяне были очень богатыми[602]. Первая армянская церковь открылась в Астрахани в 1669 году[603]. В 1779 году, согласно одной оценке, в городе жило почти 2000 армян (вероятнее всего, имелись в виду только взрослые мужчины), многие из которых обитали в «богатых каменных домах»[604]. В 1867 году армянская община насчитывала около 5000 человек[605]. Армяне играли главную роль в шелковой торговле и занимались ростовщичеством[606]. Их одежда отличалась от других: говорили, что они одеваются «по-немецки». С середины XVII века в Астрахани действовала индийская община. Они жили в своем квартале, или «дворе». Главным образом астраханские индийцы происходили из Пенджаба, Синда и Афганистана; они играли важную роль в транзитной торговле вверх по Волге и выступали кредиторами. Индийские купцы были особенно активны в 1670–1680-е годы, так что в 1684 году русские купцы даже жаловались, что «индийцы живут… в Москве и Астрахани по многу лет безвылазно и ложно зовут себя астраханскими жителями, хотя у них жены и дети в Индии»[607]. Их численность после этой жалобы уменьшилась, но индийцы оставались значительной общиной[608]. «В Астрахани лавки держат в основном армяне и индийцы», – писал путешественник в 1730-е годы[609]. В 1702 году в городе жили 260 татар, и в течение XVIII века их число росло[610]. Так называемые бухарцы были купцами из Средней Азии, которые привозили товары с Востока в Россию через Астрахань. В конце 1770-х годов в Астрахани проживало и около 400 персов[611].

Другие купцы приезжали в город на временной основе. В XVI веке была даже британская торговая колония: крупная британская экспедиция в Персию в 1579 году спустилась по Волге до Астрахани, где и оставалась в течение полугода, изучая возможности для торговли, после чего двинулась со своими товарами в Персию. Британцы оставались в Астрахани, пока в 1584 году их право торговать отсюда с Персией не было отменено. Французский источник, написанный в 1606 году, отмечал, что при Иване IV «англичане торговали здесь, а отсюда с Персией»[612]. К XIX веку в городе открылись и лавки немецких купцов. В то же время здесь начали селиться евреи, но в 1835 году их из города изгнали[613].

Нерусским купцам в Астрахани даровали особые привилегии, что вызывало постоянные конфликты с русскими купцами. Право свободной торговли даровалось и несколько раз на протяжении XVIII века подтверждалось армянам, индийцам и бухарцам, им дозволялось переходить в русское подданство и записываться в русские купцы; кроме того, до 1836 года они освобождались от различных обременительных обязанностей, в том числе ряда пошлин[614]. Те же привилегии были у персов, но они имели право лишь временно становиться подданными царя[615]. В XVIII веке разным национальностям – в том числе армянам, татарам, бухарцам и агрыжанам – позволили иметь собственные суды для разбора мелких преступлений и споров. У армян был собственный кредитный банк, открытый в 1776 году[616], а в 1804 году по инициативе одного состоятельного армянского купца была открыта армянская школа, которая с переменным успехом действовала до 1917 года[617].

Однако отдельные учреждения имели не только преимущества, но и недостатки, как мы видели в случае с Татарской ратушей в Казани. В 1799 года один армянский купец пожаловался на слишком медленное течение процессов в «азиатском» суде Астрахани. Дело касалось предполагаемого сокрытия шелка. Оно пролежало под сукном в «азиатском» суде два года, и за это время, по утверждению купца, он потерял больше 8000 рублей и оказался «разорен»[618]. Одной из основных слабостей российской судебной системы было то, что она основывалась на том предположении, что тяжущиеся стороны принадлежат к одной и той же социальной и этнической группе. Реальность была куда более сложной, как мы уже знаем на примере Казани. В Астрахани в 1798 году в азиатском суде было зарегистрировано больше дел между русскими и нерусскими, чем между сторонами из одной и той же национальной группы. Решением проблемы, по типичной удивительной имперской логике, стало слушание дел между русскими и нерусскими в русских судах, между армянами – в армянском суде, а для «остальных», в том числе персов, индийцев и бухарцев, были учреждены особые суды[619].

Национальное разнообразие Астрахани придало городу богатство и жизненные силы, которые превосходили даже другие волжские города: «…величавые персы и бойкие русские кадеты, суетливые европейские и азиатские торговцы, непонятно какие татары, немецкие лавочники, грузные бухарцы и полудюжина молодых офицеров… Тут же можно встретить линейных солдат – одних в шлемах, других в овчинных шапках с красными и золотыми полосатыми коронами, снующих на своих проворных лошаденках казаков с покачивающимися копьями и развевающимися позади крыльями, бесшумно семенящих вкрадчивого армянина и хитрого вида еврея»[620].

Привлекательность для иностранцев Астрахани и других городов, а также разнообразие местного населения объяснялись торговлей, в которой важнейшую роль играла Волга. К этому аспекту мы теперь и обращаемся.

Глава 10

Жизнь и торговля на реке

Английская путешественница Кэтрин Гатри, в 1870-е годы ездившая в Персию через Россию, отмечала экономическую важность Волги:

«…эта гордая река несет по своим волнам хлопок, механизмы и корабли из Англии; рыбу, масло и меха с Белого моря; руды и мрамор из Сибири; тюки дорогих товаров из Индии и Персии; вино, шелк, фрукты и коноплю с Каспийского моря; а ее собственное течение и берега дают в завидном количестве соленую рыбу, икру, кожи, жир и костную муку, идущие в основном на экспорт»[621].

Волга вместе с притоками была ключевой торговой артерией России: подсчитано, что в XIX веке по Волге совершалась треть всей речной торговли империи, а в 1895 году по Волге ходило более половины всех российских пароходов – 1329 из 2539 (а также 3549 барж)[622]. Река стимулировала и торговлю в городах, стоящих на ее берегах. В этой главе мы рассмотрим особенности и значение этой торговли, способы ее ведения, то, насколько изменили речную торговлю новые технологии и железные дороги, и поговорим о людях, которые на реке работали.

* * *

«В одном Волгу можно считать самой удивительной рекой в мире: она судоходна от самого истока до устья», – восхищался английский армейский офицер, путешествовавший по России в 1880-е годы[623]. И действительно, навигация невозможна только на протяжении первых 80 километров от истока Волги по Валдайской возвышенности; кроме того, на реке очень мало стремнин, притом все расположены в верхнем течении. От Ржева и Старицы на Верхней Волге река уже судоходна; в Твери же, где в Волгу впадает Тверца, образуется уже широкая водная магистраль.

Это не значит, впрочем, что судоходство по Волге было и остается простым делом: «Из всех судоходных рек Европы, возможно, самой трудной и коварной можно считать навигацию по Волге», – отмечал в 1852 году Лоуренс Олифант[624]. Большую часть года река скрыта льдом. Она открывается для навигации в конце марта или начале апреля и закрывается в конце октября или начале ноября. Если зима особенно сурова, то лед тает медленнее или встает быстрее, что затрудняет планирование дел судовладельцам. Весной возможны серьезные наводнения: вода поднимается на 10–15 метров. В конце XVIII века Петр Симон Паллас предпринял научную экспедицию по Волге и отметил, что в 1772, 1773 и 1798 годах происходили наводнения: вода поднималась в высоту до 12 метров[625]. Джон Перри, нанятый Петром I исследовать возможность строительства канала между Волгой и Доном, свидетельствовал, что наводнения в Астрахани «в последней части апреля несутся с великой быстротой в продолжение двух месяцев». Он подсчитал: «Основываясь на всех этих соображениях, я пришел к тому заключению, что одна Волга в течение целого года изливает более чем 445 522 тонны в минуту. Но, кроме Волги, еще многие другие реки со всех сторон впадают в Каспийское море, протекая такое же большое пространство, как и эта река; и, по скромному моему соображению, я рассчитываю, что сложность всех этих вод должна составить в итоге количество почти втрое больше того, которое изливается рекою Волгою, т. е., 1 336 566 тонн в минуту»[626].

В некоторых местах Волга образует озера, в которых могут действовать собственные погодные системы – с сильными ветрами и жестокими бурями, которые даже сейчас оказывают влияние на судоходство.

Однако основной проблемой для навигации была не глубина и ширина реки, а мели, особенно в июле, когда уровень воды падал чуть ли не до метра. Адам Олеарий в 1630-е годы плыл по Волге, и его корабль сел на мель к югу от Чебоксар на правом берегу Волги. Он отмечал:

«Около этого места Волга на протяжении нескольких миль везде мелка, так что мы едва перешли через мели. Поэтому в течение этого и следующих дней у нас с переходом (при помощи заноса якоря и наматывания якорного каната) было очень много трудов и хлопот, и в течение десятого числа того же месяца мы подвинулись вперед всего на полмили. На корабле только и раздавалось: “Тяни! Греби! Назад!”»[627]

В низкой воде таилось множество банок и отмелей (как видимых, так и скрытых для глаза). Между Рыбинском и Саратовом насчитывалось около 35 мелей.

Роль штурманов (подробнее о них ниже) в успехе поездки была невероятно велика, но даже самые опытные штурманы порой не могли уследить за движением песчаных отмелей, так что баржи все равно на них часто попадали. Баржи часто двигались при помощи так называемого верпования, когда более мелкое судно бросало якорь[628] в отдалении вверх по течению. После этого баржу вытягивали канатами к этому якорю – либо с помощью бурлаков на берегу, либо лебедкой; якоря часто путались в водорослях и прибрежной растительности. Олеарию как раз не повезло: их якорь застрял. Даже сегодня низкая вода препятствует судоходству, несмотря на значительные изменения, вызванные строительством плотин и шлюзов в XX веке.

Роль бурлаков мы опишем ниже, однако самая изматывающая работа для них наступала тогда, когда нужно было стаскивать баржи с песчаных отмелей. В 1826 году вся артель бурлаков покинула судно, которое село на мель близ городка Пучежа на Верхней Волге (в 1952 году он был затоплен водохранилищем)[629]. В 1826 году уровень воды в Волге был особенно низким, и товары пришлось оставлять на берегу: между Нижним Новгородом и Рыбинском хранилось около 200 тысяч мешков с зерном, и перевозить их стало можно, только когда вода к концу лета немного прибыла[630]. Иногда товары просто забирали с больших барж, севших на мель, и перебрасывали на более мелкие суда. Этот процесс был долгим, изматывающим и приводил к тому, что на поездку тратилось больше времени и денег.

Из-за этих проблем время транспортировки товаров по Волге могло существенно увеличиваться, в особенности это было характерно для плаваний вверх по реке, против течения. При этом нужно отметить, что большая часть товаров перевозилась как раз вверх по Волге, а не вниз. Когда в 1742 году двор Российской империи потребовал доставлять скоропортящиеся персики и виноград в Москву из Астрахани, было предложено использовать почтовых лошадей, чтобы транспортировка была более быстрой[631]. Большие баржи с тяжелыми товарами двигались по течению очень медленно – их скорость даже в благоприятных условиях составляла от 4 до 11 км/ч. Если же баржу приходилось тащить бурлакам, то она проходила 11 километров в день или даже меньше, и то если бурлаки работали по 10 часов в день[632]. В 1794 году было подсчитано, что на путь из Казани в Рыбинск потребовалось 53 дня. В 1830-е годы из Астрахани в Нижний Новгород по-прежнему могли добираться по два-три месяца. Для ускорения процесса были предусмотрены специальные станции, где менялись бурлаки (эквивалент почтовых станций на главных дорогах империи); они были устроены через каждые 80 километров: 3 между Рыбинском и Ярославлем, 13 между Костромой и Нижним Новгородом, 15 между Нижним Новгородом и Казанью и 80 между Казанью и Астраханью[633]. Вниз по течению нередко плавали пассажиры, особенно после внедрения пароходов; во второй половине XIX века всю Волгу можно было пройти за 5–7 недель.

* * *

Волга считалась источником процветания всей страны, о чем свидетельствует эта запись, сделанная в 1830-е годы в Угличе в верховьях реки:

«Волга – мать Русских рек, как Москва – мать Русских городов. От Балтийского моря и до Уральских гор, от Северного Океана и до Каспийского моря – Волга благодетельствует обширной России, кормит Русское Царство и произведения всех его климатов передает иностранным державам. Какое Русское сердце не порадуется, видя ежедневно возрастающими промышленность и торговлю России! Почти все Русские моря Волга соединяет посредством каналов, все приволжские города цветут, богатеют, распространяются и украшаются, будучи обязаны своим благоденствием матушке Волге. Как величественна, как прелестна Волга, увенчанная множеством судов больших и малых, лодок и лодочек! Как очаровательно отражает она обе стороны Углича в хрустале вод своих!»[634]

Все поволжские города и все Поволжье играли в этом процветании ключевую роль. Астрахань была бесспорным центром рыбной промышленности в России (и сохраняет свое значение и сегодня, несмотря на загрязнение реки). Размах и разнообразие рыбной торговли производили большое впечатление на зарубежных путешественников. В XVIII веке Джон Белл, шотландский врач и путешественник, писал о волжской рыбе, что «ни одна другая река в мире не может предложить рыбы разнообразнее, лучше и в большем количестве»[635]. В конце XIX века Астрахань описывалась как «огромный и богатый рыбный рынок»[636]. Крытый рыбный рынок в современной Астрахани продолжает впечатлять разнообразием и количеством продаваемой рыбы. Важность торговли не только для Астрахани, но и для всей империи привела к вмешательству государства: необходимо было обеспечить достаточно рабочих рук, чтобы ловить и солить рыбу. В 1744 году, например, Сенат издал указ, разрешающий городу использовать для этих целей ссыльных и заключенных, а при необходимости и гарнизонные войска[637].

Товары по преимуществу отправлялись вверх по Волге – с юга на север. Помимо рыбы, Астрахань была важна как ключевой центр транзитной торговли с Персией по Каспийскому морю, а также со Средней Азией. Сюда прибывал персидский шелк – эта торговля велась армянскими купцами, добившимися права экспортировать его в 1667 году[638]. С Востока поступали ткани, меха, кожа, специи, орехи, вино, перец и другие товары – тут всем заправляли купцы из Индии. В результате некоторые армянские и индийские купцы стали сказочно богатыми. В 1760-е годы российское правительство попыталось учредить Персидскую компанию для борьбы с такой монополией, чтобы русские купцы тоже получили доступ к этой торговле; однако компания не смогла работать так, как ожидалось, и торговля с Персией через Астрахань в конце века совсем завяла[639]. Однако Астрахань продолжала принимать около 300 кораблей в год еще в начале XIX века. В это время астраханская торговля оценивалась в 3,5 миллиона рублей ежегодно[640].

К товарам из Астрахани в Камышине на правом берегу Волги (ныне в Астраханской области) к югу от Саратова присоединялись баржи с солью с озера Эльтон. Цена соли была так высока, что подводы с солью, которые везли к Волге волы, охранялись казаками Астраханского казачьего войска[641]. В середине XVIII века семья Строгановых добывала на озере Эльтон более 4 миллионов пудов (около 65 тысяч тонн) соли в год; в 1900 году ежегодно добывалось 12–15 миллионов пудов (196–245 тысяч тонн)[642]. От Саратова до Казани товары, перевозимые баржами по реке, были в основном сельскохозяйственной продукцией: это была пшеница и другие зерновые из черноземного региона, граничащего с Саратовской губернией. После 1860 года в Саратове также стали выращивать табак, в особенности в немецких колониях, и отправлять его на продажу вверх по реке. Самара рано обозначила себя как главное зернохранилище на Волге, поскольку расположение города на восточной излучине реки давало ему доступ к зерну из Оренбургской губернии на востоке и из Саратовской губернии на юге. В 1760-е годы о Самаре было сказано, что «От Самары верст за 20 [около 21 км] находится уже везде высокая степь с черноземом, на котором растет трава почти с человека вышиною»[643]. В середине XIX века в городе было много зернохранилищ и ветряных мельниц, и путешественники писали, что это «один из самых загруженных портов на Волге»[644] и «одно из самых процветающих мест в Поволжье»[645].

Близ Казани в Волгу впадает река Кама. По ней поступало значительное количество товаров с востока (руды из Сибири; шелка, ткани, специи и лекарственный ревень из Китая) и древесина с севера России. Эти товары, в отличие от тех, что обсуждались в данной главе ранее, сплавлялись вниз по Волге, а также направлялись на запад и север страны – в Москву и Санкт-Петербург. Сама Казань, как мы видели в предыдущей главе, была важным центром торговли русских и татарских купцов; здесь торговали зерном и лесом, а также рыбой и другими продовольственными товарами. В 1811 году через Казань прошло более 2000 судов с грузом общей стоимостью более 25 миллионов рублей вверх по течению и более 6 миллионов рублей вниз по течению[646]. Между Казанью и Нижним Новгородом на Волге появлялись новые суда с сельскохозяйственной продукцией, главным образом рожью, овсом, животным жиром и лесом.

В Нижнем Новгороде в Волгу впадает река Ока, по которой перевозились новые товары – главным образом древесина. В XIX веке городская ярмарка стала огромным центром купли-продажи и обмена товарами между западом и востоком, югом и севером, о чем речь пойдет ниже. Уже в 1796 году, до открытия ярмарки, торговля в Нижнем Новгороде оценивалась в 25 миллионов рублей[647]. В 1861 году в Нижний Новгород прибывало более 3000 судов в год с грузом на сумму более 25 миллионов рублей[648]. Далее вверх по течению на реку поступали новые зерновые товары, добавлялись также мануфактурные товары из Ярославля и Костромы, в том числе бумага, текстиль и кожа. В начале XVIII века в Ярославле 57 семей имели кораблестроительные дворы[649]; занимались судостроением и в других городах на Верхней Волге – в Городце, Угличе, Нижнем Новгороде, Балахне и Рыбинске.

В конце XVIII – начале XIX века в Рыбинск заходило около 5000 судов в год, а в начале 1830-х годов – более 7000[650]. К середине XIX века город казался «настоящим лесом мачт», а «летом судов разного сорта было так много, что можно было перейти с одного берега Волги на другой от судна к судну по мосткам»[651]. Здесь товары перегружались на более мелкие суда, которые отбывали в Санкт-Петербург, Москву и Тверь по сети рек и каналов. Существовало три системы каналов, по которым товары можно было доставить из Рыбинска в Санкт-Петербург. Первой стала Вышневолоцкая водная система, построенная в правление Петра I и выводившая к Ладожскому каналу и Неве (общий путь составлял 1273 километра); второй была Мариинская система каналов, созданная в 1810–1814 годах на реке Шексне и Онежском озере (общий путь – 1167 километров); третьей – Тихвинская шлюзовая система, открытая в 1811 году. Путь по ней был кратчайшим (909 километров), но каналы здесь были самыми узкими, так что пройти по ним могли лишь мелкие суденышки.

Рыбинск и системы каналов были очень важны, поскольку благодаря им население Санкт-Петербурга получало доступ к зерну и другим сельскохозяйственным товарам, доставляемым по Волге. Из порта Санкт-Петербурга товары экспортировались и за границу: зерно, лес, сушеная рыба и шелк из Астрахани, ревень из Китая, руда из Сибири. Однако само существование Санкт-Петербурга, как и необходимость поставлять туда товары и экспортировать их оттуда, стало результатом сознательных действий царя Петра I и может служить примером того, как политика царей и русского правительства влияла на речную волжскую торговлю. Петр I основал Санкт-Петербург в 1703 году в ходе Северной войны на территории, которую в то время удерживали шведы. Петр был настроен решительно: он мечтал сделать свою новую, ориентированную на запад столицу на Балтике великим городом и заставил многих дворян и купцов переехать туда (и даже ненадолго запретил экспортировать коноплю из порта Архангельска, чтобы стимулировать экспорт из Санкт-Петербурга). Население города росло быстро: в 1800 году оно составляло 200 тысяч, в 1897 году – уже 1 миллион 265 тысяч. Во многих отношениях Санкт-Петербург был искусственным образованием, однако основной проблемой было то, что его население нельзя было прокормить продукцией окружающих деревень, поскольку в регионе нельзя было выращивать зерно, так что требовалось полагаться на поступления продуктов из более отдаленных российских регионов, в особенности из Поволжья[652].

Вся система каналов из Рыбинска в Санкт-Петербург была создана для обеспечения столицы товарами. Волга играла настолько важную роль в этой цепочке, что правительство установило в отношении речной торговли особые законы. Необходимо было устранить любые препятствия к торговле, и в итоге был принят ряд указов – от строительства пристаней до (впоследствии) улучшения условий труда на реке. Екатерина II поручила надзор за всей речной сетью Адмиралтейской коллегии (министерству) и разделила все реки Российской империи на четыре «региона». Она потребовала регулярно инспектировать все эти «регионы», но Волга была настолько важна, что пересекала три региона из четырех[653]. Важность волжской торговли для Санкт-Петербурга можно понять из переписки Екатерины II с ярославским губернатором А. П. Мельгуновым в 1760-е годы. Губернатор регулярно посылал лично императрице отчеты о количестве проходивших через Ярославль в Санкт-Петербург судов и подробно описывал все их грузы, в том числе зерновые[654].

Строительство канала из Рыбинска в Санкт-Петербург – пример действий правительства, направленных на контроль над цепочкой поставок. В XVIII–XIX веках существовали планы развивать систему каналов дальше на юг и возродить проект Петра I по связи Дона с Волгой, но физические и технические трудности привели к тому, что канал между этими реками появился только в 1950-е годы. Путь из Волги в Белое море облегчился после появления в 1820-е годы так называемой Вюртембергской системы[655], которая связала Волгу через реки и озера по Шексне с Архангельском на севере. Были планы связать Волгу непосредственно с Москвой, но их положили на полку[656]. Единственным крупным строительством в самом Поволжье в период империи была система каналов в Астрахани, защищавшая город от наводнения.

Виды грузовых судов на Волге были самыми разными в зависимости от перевозимых грузов и участка реки. Согласно путешественнику середины XIX века, на водном пути можно было встретить «любопытное скопище речных судов – от огромных восточных астраханских барж до маленьких каноэ, которые курсируют по реке»[657]. На многочисленных волжских притоках тоже имелись суда собственного типа, наилучшим образом приспособленные для соответствующих условий и грузов. До появления пароходов – и еще долгое время после – товары перевозились на баржах. В середине XIX века около 21 500 подобных судов ежегодно ходили из Астрахани в Рыбинск[658].

Самые большие баржи – так называемые беляны[659] – использовались на Нижней Волге, где было глубже всего, а также на Каме. Они могли перевозить более 1000 тонн сыпучего груза, такого как лес или соль. Размер их мог быть разным, но максимально они могли достигать в длину 100 метров, а в ширину 26; осадка могла превышать 4 метра. Более распространены в нижнем и среднем течении Волги и на Каспийском море были так называемые расшивы[660] – тоже довольно крупные плоскодонные парусные баржи, не достигавшие, однако, размера белян. В 1840-е годы таких расшив на Волге было около тысячи. Их размер был разным, но в целом длина составляла от 30 до 50 метров, ширина – 12 метров, а осадка при полной загрузке – 2 метра или меньше. Они имели парус и могли перевозить почти 300 тонн груза[661]. Для этих больших барж требовались огромные артели бурлаков – до 300 человек – главным образом для снятия с мелей; даже более мелким нужно было 20–50 бурлаков и несколько штурманов. Некоторые баржи ходили по 7–10 лет, но многие строились так плохо, что их эффективность снижалась невероятно быстро; часто они совершали всего один рейс вверх по течению, после чего их оставляли гнить на берегу реки[662].

Пароходы закрепились на Волге не сразу (по сравнению, например, с Миссисипи; волжские пароходы, кстати, строились по образцу пароходов с Миссисипи)[663]. Первый пароход в России построил в 1815 году шотландец Чарльз Блэр. Первый пароход на Волге появился в 1817 году благодаря В. А. Всеволожскому; в 1820-е годы Д. П. Евреинов уже владел несколькими пароходами, которые ходили по Волге. У этих первых судов был ряд проблем: они с трудом шли против течения; имели слишком большую осадку, так что часто садились на мель, особенно выше Казани; двигатели были ненадежными; механиков, способных обслуживать пароходы, было еще мало.

В 1840-е годы пароходы стали уже более надежными и имели меньшую осадку. Одним из них был пароход «Сокол», который проделывал путь от Нижнего Новгорода до Астрахани за восемь-девять дней. В это время российское правительство стало поощрять организацию частных пароходных контор на Волге. Консорциум во главе с британским предпринимателем Эдвардом Кейли основал в 1843 году «Общество пароходства по Волге»[664]. В 1849 году возникла компания «Меркурий», в составе руководства которой были в основном русские. Как пренебрежительно отметил один британский комментатор, ею «управляют, а точнее, не управляют россияне»[665]. В 1852 году по реке ходило семь пароходов, действовало пассажирское сообщение, а на бортах были купцы всех национальностей. Один британский путешественник отмечал:

«…палуба уже была заполнена разношерстной толпой людей – русскими почти со всех восточных губерний, татарами из Казани, немцами из-под Саратова, персами и армянами из Астрахани, бухарцами и бухарскими евреями из Оренбурга, были и люди, направлявшиеся в Ташкент»[666].

В 1850-е годы пароходы доказали свою полезность в деле как грузового, так и пассажирского сообщения, хотя по-прежнему не могли курсировать при низком уровне воды. Были также проблемы с качеством их постройки и обслуживания. Например, в 1849 году на пароходе «Ока», ходившем по Каме и Волге до Рыбинска, взорвался котел – погибли четыре члена экипажа. В 1856 году «Ярославль» наскочил на скалу и затонул[667]. Торговле помешало начало Крымской войны в 1854 году, но уже в 1856 году «Общество пароходства по Волге» заработало 390 327 рублей и перевезло 40 тысяч тонн товаров[668]. Число пароходов в последние десятилетия XIX века только росло с ростом речной торговли. В 1862 году только в Нижнем Новгороде работало 15 пароходных компаний, владевших 150 пароходами[669], и количество пароходов и их водоизмещение продолжали расти в 1880–1890-е годы.

Пароходы не смогли полностью заменить баржи в перевозке всех типов товаров. На пароходах перевозился более дорогой груз – чай, пшеница и металлические изделия, а более тяжелые и неудобные грузы – лес и менее ценные зерновые – продолжали возить на баржах. В 1870-е годы британский путешественник писал о раскрашенных баржах на реке и о вырезанных на бортах черно-белых «глазах» – оберегах от темных сил[670]. Крупные баржи ходят по Волге до сих пор – возят древесину и крупногабаритные товары, иногда при помощи буксиров.

Первая железная дорога в России была построена в 1837 году – она связала Санкт-Петербург с летней резиденцией[671] в Царском Селе. Линия Санкт-Петербург – Москва открылась в 1842 году. Сначала железные дороги не оказывали никакого влияния на волжскую торговлю, но после того, как Москва была связана с Санкт-Петербургом рельсами, система каналов в Рыбинске стала утрачивать значение – во всяком случае, для малогабаритных грузов. Более важным было то, что железные дороги стали связывать с Москвой города по всей империи. Новая сеть пошла на пользу торговле зерном и позволила землевладельцам, да и крестьянам более эффективно и быстро перевозить зерно в Москву и Санкт-Петербург и экспортировать его за границу. По железной дороге товары перемешались куда быстрее, чем пароходами или баржами по реке (иногда в 4–5 раз), так что речная торговля потенциально оказалась под ударом[672].

На самом же деле речной транспорт избежал немедленного удара со стороны железных дорог, а Поволжью новые возможности перевозки зерна пошли только на пользу. Однако железные дороги не способствовали равномерному распределению богатств по всему Поволжью. Самым значительным географическим последствием появления железных дорог стало разделение волжской торговли зерном на западную и восточную (в еще большей степени, чем само наличие реки). Главная для торговли зерном железнодорожная линия открылась в 1871 году и пролегла из Риги в Царицын. В результате Царицын стал важнейшим центром торговли зерном, соединяя север с югом и юго-востоком: через него стали поступать в Москву и товары из Придонья. На западном берегу Волги появились и другие железнодорожные линии, в результате еще одним крупным центром экспорта зерна стал Саратов. Восточный берег Волги был отрезан от этой торговли просто из-за сложностей со строительством мостов через широкую реку.

Первый мост через Среднюю Волгу, который в течение нескольких десятилетий оставался еще и единственным, был открыт в 1880 году и пересек реку в районе Сызрани. Это пошло на пользу развитию Самары, куда теперь можно было добраться по железной и обычной дороге из Сызрани, так что город стал ключевым транзитным пунктом для грузов с востока (оренбургского зерна и сибирских товаров), направляемых в Москву. В путеводителе по Волге, составленном в 1914 году, говорилось, что за период с 1904 по 1907 год из города было вывезено по железной дороге в два раза больше зерна, чем по реке (46 миллионов пудов, или 750 тонн, и 22 миллиона пудов, или 360 тонн, соответственно)[673]. Другие мосты через Волгу появились гораздо позже: в 1912 году в Казани, которая к тому времени была обойдена главной дорогой на Москву, но развила прямое железнодорожное сообщение с севером благодаря открытию линии Казань – Вятка; в 1913 году в Ярославле и Свияжске; в 1915 году в Симбирске, который уже пребывал в упадке, поскольку оказался в стороне от главных железнодорожных маршрутов[674]. К началу ХХ в. железные дороги стали играть большее значение в торговле: в 1908–1909 годах по ним было перевезено зерна втрое больше, чем по водным путям России[675].

* * *

Кто работал на Волге? Вплоть до Рыбинска баржи тянули лошади (до 10 животных на одну баржу), но ниже Рыбинска это делали люди – бурлаки, которых обессмертило полотно Ильи Репина (о чем пойдет речь в следующей главе). Количество бурлаков вызывало споры между советскими историками. Наиболее значительное исследование предпринял в 1970-е годы историк Федор Родин. По его подсчетам, уже к концу XVI века на Волге работали 54 тысячи бурлаков, а в дальнейшем это число неуклонно росло: 100 тысяч к концу XVII века, 340 тысяч к концу XVIII века, 600 тысяч в 1840-е годы и более 700 тысяч в 1870-е годы[676]. Другой историк русского речного транспорта, Энесса Истомина, поставила эти цифры под сомнение, предположив, что к концу XVIII века бурлаков было менее 200 тысяч, а в середине XIX века это число выросло до 500 тысяч[677].

Так или иначе, не может быть сомнений в том, что труд был очень тяжелым: баржи нужно было тянуть против течения или стаскивать их с мелей. Правда, возможно, благодаря тому, что бурлаков требовалось очень много, условия для них на Волге были лучше, чем на других русских реках. Бурлаки говаривали, что Волга для них когда матушка, а когда мачеха. На знаменитой картине Репина люди словно впряжены в баржу, на их лицах читаются физические усилия, они, за единственным исключением, пригнулись вперед и опустили головы. Из-за тяжелого труда бурлаки часто испытывали боль в груди, истощение, усиленное потоотделение. Они работали по 10 часов в день, а иногда от них требовали работать и дольше, чтобы соблюсти расписание. Они тянули баржи независимо от погоды: летом могла стоять изнуряющая жара, а осенью бывали холодные ливни. Платили мало, и работа, разумеется, была сезонной (примерно с апреля по ноябрь). Бывший бурлак в 1924 году вспоминал, что как-то раз они всей артелью бежали с работы по буксировке расшивы из-за того, что было слишком тяжело. Владелец впоследствии настиг беглецов и попытался взыскать с каждого по восемь рублей штрафа, что оставило бы их попросту без средств к существованию; спасла их лишь своевременная смерть владельца[678].

Условия для проживания были спартанскими – и это при тяжелейшей работе. Из еды часто были только черный хлеб, каша (главным образом гречневая) и щи. Спали во время работы на берегах реки в импровизированных хижинах; когда они искали работу, то жили в ночлежках (одна из них до сих пор сохранилась в Нижнем Новгороде в районе порта). О больных бурлаках никак не заботились и ничего не платили: если они заболевали, их просто оставляли на берегу. Кроме того, бурлаков могли наказывать телесно: например, в 1761 году 53 бурлака пожаловались, что их «часто бьют палками без всякой причины»[679]. Как мы помним, бурлаки участвовали в бунтах Разина и Пугачева, что само по себе свидетельствует об их крайнем отчаянии.

Писатель Максим Горький, чье собственное детство прошло в жутких условиях, вырос в Нижнем Новгороде и записал рассказ деда о том, как тот в юности был бурлаком на Волге:

«Ты вот пароходом прибыл, пар тебя вез, а я в молодости сам, своей силой супроти Волги баржи тянул. Баржа – по воде, я – по бережку, бос, по острому камню, по осыпям, да так от восхода солнца до ночи! Накалит солнышко затылок-то, голова, как чугун, кипит, а ты, согнувшись в три погибели, – косточки скрипят, – идешь да идешь, и пути не видать, глаза по́том залило, а душа-то плачется, а слеза-то катится, – эхма, Олеша, помалкивай! Идешь, идешь, да из лямки-то и вывалишься, мордой в землю – и тому рад; стало быть, вся сила чисто вышла, хоть отдыхай, хоть издыхай! Вот как жили у Бога на глазах, у милостивого Господа Исуса Христа!.. Да так-то я трижды Волгу-мать вымерял: от Симбирского до Рыбинска, от Саратова досюдова да от Астрахани до Макарьева, до ярмарки, – в этом многие тысячи верст!»[680]

Одной из причин, по которым с бурлаками имелась возможность так обращаться, являлось то, что они, по крайней мере до 1861 года, часто были беглыми крепостными, дезертирами из армии или просто отчаявшимися людьми, так что особого выбора у них не было. Мало кто из бурлаков оставил воспоминания о своей жизни, но у нас все же есть ряд примеров того, почему они стали заниматься бурлачеством. Так, Павел Екимов ушел из дома в Смоленске и оказался в Астрахани, где сначала был подмастерьем, а в 1659 году нанялся в бурлаки. Василий Мартынов был сиротой, он оставил свою деревню и нашел работу на барже в Казани. Максим Пьянков был крепостным, бежавшим из поместья Строгановых; он справил себе поддельный паспорт и в 1767 году поступил на работу на судно в Казани[681]. В 1722 году в Нижнем Новгороде было 11 119 судовых работников, из которых 8593 являлись крестьянами (из них 3945 крепостных и 400 государственных); также среди бурлаков было 1943 ремесленника, 22 сына священников и даже – по невыясненным причинам – один бурлак-дворянин![682]

Распространено мнение о том, что крепостным приходилось хуже, чем государственным крестьянам. Возвращения беглых крепостных могли потребовать хозяева, так что они были «беспаспортными», и это делало их более уязвимыми и заставляло мириться с дурными условиями труда. Многие бурлаки были крепостными, которых изгнали из деревень по разным причинам: за лень, за неспособность обрабатывать землю или просто из-за того, что в семье было слишком много молодых мужчин и слишком мало земли[683]. Именно таких молодых мужчин община обычно и выбирала рекрутами, так что работа на баржах, при всех ее тяготах, была предпочтительнее службы в армии. Порой работа на баржах была равносильна продаже себя в рабство.

Большинству бурлаков было от 20 до 40 лет, но исследование бурлаков, работавших на Верхней Волге в середине XVIII века, показало, что почти 20 процентов бурлаков были либо моложе 20 лет, либо возрастом от 40 до 60 лет[684]. Предполагалось, что бурлаки могли наниматься на работу лишь на определенное время, но бывали и исключения: в начале XVIII века крестьянин с монастырских земель в Нижегородской губернии по фамилии Заварзин якобы проработал на баржах 44 года![685] Большинство бурлаков были этническими русскими, хотя много было и чувашей. Чебоксары были центром найма бурлаков – как чувашей, так и русских: в 1752 году в этом городе наняли 1763 бурлака; в 1807 году эта цифра составила 3588, а на следующий год и вовсе 5958[686]. В Нижнем Новгороде среди бурлаков были татары, а в Саратове – татары, марийцы и чуваши. В 1860-е гг. русский крестьянин Василий Кочкин из деревни Нижегородской губернии говорил, что в числе бурлаков есть «чуваши, мордва, татары и очень много русских»[687].

В XIX веке между судовладельцами и бурлаками стали заключаться формальные контракты. Анализ, проведенный в Нижнем Новгороде в середине века, показал, что часто эти контракты заключались в конце ярмарки на следующий сезон, а жалованье платили помесячно[688]. Эти контракты могли быть индивидуальными (главным образом такие подписывались с русскими, но были и договоры с чувашами, мордвой и татарами); или же набор ложился на посредников, которые обязывались найти определенное количество работников. Например, в одном таком договоре упоминались две группы по сорок человек, которые должны быть «здоровыми взрослыми мужчинами не моложе 22 лет и не старше 45», которым нужно было платить по 28 рублей в месяц; им разрешалось брать аванс в обмен на паспорта (чтобы они с этим авансом не сбежали). В итоге вторая группа была сочтена неудовлетворительной: треть ее участников отстранили – они оказались слишком молодыми, слишком старыми или просто непригодными для подобной работы. Подрядчик в этом случае еще и бежал с частью денег судовладельцев. Посредники могли обманывать и самих бурлаков, которые часто не получали причитавшихся им денег или просто отстранялись от работы без каких-либо причин. Неудивительно, что неудовольствие бурлаков часто приводило к вспышкам насилия или же они просто бежали (с паспортами или без).

На баржах и пароходах требовались и квалифицированные работники, главным образом лоцманы и водоливы – нечто вроде боцманов. Лоцманы часто происходили из государственных или крепостных крестьян, были по большей части русскими (хотя нанимали в лоцманы и татар) и часто набирались из конкретных деревень, стоявших на берегах Волги. Хорошие лоцманы очень ценились, потому что навигация по Волге была делом трудным, и найти таких было сложно[689]. Лоцманам платили больше, чем бурлакам, в три-четыре раза[690], но и они не имели никаких гарантий: если судно все-таки садилось на мель, их увольняли или отказывали в новом договоре. Работа эта, разумеется, тоже была сезонной.

Описанные выше виды работ выполняли мужчины. Но в конце XIX века появляются фотографии, на которых женщины при помощи таких же ремней, что и мужчины, тянут баржи вверх по течению. Женщины, безусловно, работали в доках, грузили и разгружали суда. Это была очень тяжелая работа, серьезно влиявшая на здоровье: утверждалось, что заниматься этим женщины могли на протяжении максимум 8–10 лет. В описании работы женщин в доках Нижнего Новгорода говорится, что они работали с 7 утра до 8 вечера (с перерывом на два часа) и что «в течение этих одинадцати часов они взбирались на палубу с двухпудовыми [около 33 кг] мешками на голове и также вниз… Все эти работы бабы исполняют непременно с песнями»[691].

В настоящей главе мы пока что сосредоточивали внимание на товарах и людях, передвигавшихся вниз и вверх по Волге. Но, как нам уже известно, река была также удобным местом для товарообмена на берегу. Вдоль течения реки было множество местных рынков и ярмарок, в том числе рынки в Дубовке, Царицыне и Балакове (все – в Саратовской губернии). Подсчитано, что в середине XIX века в Поволжье проходило 419 ярмарок – правда, большинство из них сельские, с небольшим товарооборотом[692]. Крестьяне и мелочные торговцы (русские, татары и евреи) двигались вдоль реки, продавая домашние ткани, шляпы, обувь и продукты питания.

Волга была главной артерией, по которой товары с юга и востока попадали в Европейскую Россию и Западную Европу. «Большая часть сырья прибывает с востока – вниз по Каме или вверх по Волге», – отмечал Лоуренс Олифант в 1852 году[693]. В предыдущей главе мы видели, что торговое население Астрахани было чрезвычайно разнообразным: в городе жили армяне, индийцы, бухарцы и персы. Это свидетельствовало о важности торговли с Персией, Северным Кавказом и Средней Азией: товары оттуда поступали в Россию через Астрахань, откуда поднимались вверх по Волге. Торговлю с Азией контролировали индийские купцы, но купцы из Средней Азии тоже привозили товары в Астрахань. Другие города тоже привлекали восточную торговлю: особенно удачно была в этом отношении расположена Самара. В 1753 году самарский купец Д. Ф. Рукавкин торговал в Хиве (ныне в Узбекистане)[694]. В Казань товары поступали с севера России и из Сибири, а в Сибирь из Китая. Однако центром торговых встреч Востока и Запада была Нижегородская ярмарка, процветавшая с 1820 года до конца века.

Изначально ярмарка располагалась в селе Макарьеве, к югу от Нижнего Новгорода, на восточном берегу Волги. Ярмарка появилась в XVII веке на землях монастыря с тем же названием, и уже в 1622 году здесь насчитывалось более 500 складов[695]. С 1624 года ярмарка работала раз в год – сначала всего один день, но с 1660-х годов – уже две недели. В конце XVIII века общая стоимость товаров, продававшихся на Макарьевской ярмарке, составляла около 30 миллионов рублей[696].

Мы уже видели, что российское правительство в XVIII и начале XIX века играло важнейшую роль в строительстве каналов для снабжения молодого Санкт-Петербурга. Таким образом, попытка организовать торговлю на Волге имела и политические цели. Правительство также решило судьбу Макарьевской ярмарки. Оно снизило торговые пошлины на ярмарке, но, что более важно, в 1818 году приказало перенести ярмарку из Макарьева в Нижний Новгород (после того как опустошительный пожар разрушил большую часть складов), посчитав, что на новом месте торговая деятельность будет еще более успешной[697].

Новая ярмарка в Нижнем Новгороде, в соответствии с планом правительства, была построена на огромной плоской равнине напротив местного кремля. Строить мосты было всегда проще через притоки Волги, и в Нижнем Новгороде появился деревянный понтонный мост (в то время самый длинный в России) через Оку на ярмарку. В 1860-е годы британский путешественник увидел толпы людей и записал: «Это сцена непередаваемого смятения. Массы людей постоянно ездят туда-сюда на телегах, в каретах, на дрожках, на лошадях, на ослах; мужчины бранятся, божатся, толпятся и толкаются весь день»[698].

В ярмарочный комплекс входило большое трехэтажное главное здание, где продавались предметы роскоши, была биржа и банк. С трех главных улиц – по 21 магазину на каждой – можно было попасть в другие лавки. Со временем вокруг этих улиц и вдоль набережных появились новые лавки – одни постоянные, другие временные. Изначально на ярмарке было около 2500 магазинов, но к середине XIX века их количество выросло до 3–4 тысяч. В принципе предусматривались отдельные ряды лавок для отдельных товаров, но на практике с расширением ярмарки все перемешалось, создавая хаотичную, шумную, пеструю и переполненную арену для торговли. Основное здание производило большое впечатление, а впоследствии комплекс еще и расширили, построив православный собор, мечеть, армянскую церковь и «пагоду» для китайских торговцев.

Ярмарка работала только в течение нескольких недель летом. Она открывалась примерно 1–5 августа, и крупные торговцы заканчивали свою работу до 23 августа, в то время как остальные продолжали торговать до первой недели сентября. Товары поступали со всей России, из Сибири, из Средней Азии, Китая, Персии и – в меньшей степени – из Европы. Преобладали российские товары: хлопок, шерсть, меха, металл, кожа, зерно, изделия из дерева, посуда, гончарные изделия, стекло, мануфактурные товары и продукты питания. Меха и руды поступали из Сибири; чай, шелк, сухофрукты, ревень, драгоценные камни и краски – из Средней Азии и Китая; шелк и ткани – из Персии. Мануфактурные товары и моды прибывали из Центральной и Западной Европы, хотя в целом европейских товаров на ярмарке было меньше, чем русских и азиатских. Ярмарка располагалась на низком, часто подтопляемом берегу Волги и Оки. Сочетание наводнений и толп людей, мулов и лошадей приводило к тому, что территория ярмарки превращалась в настоящее грязевое болото. Лоуренс Олифант писал, что грязи было на два фута[699], а позже другой путешественник утверждал, что «все были по пояс в чавкаюшей грязи»[700].

В первые две трети XIX века самым важным товаром на ярмарке, вероятно, был чай. В 1860-е годы на ярмарку привозилось около 60 тысяч цыбиков[701] чая – почти 40 % всего чайного импорта Российской империи. Московские купцы покупали на Нижегородской ярмарке примерно половину всего своего чая[702]. Серьезность, с которой относились к покупке и продаже чая, отметил Уильям Форсайт, посетивший ярмарку в 1860-е гг.:

«Нюхальщик чая, эксперт, сидит на тюке; перед ним раскрыта упаковка чая. В нее он погружает длинный острый металлический инструмент с желобком и вынимает образец чая. Он нюхает его и, если ему не нравится, откладывает чай в сторону как непригодный для продажи»[703].

Чай был настолько важным товаром, что его стали продавать на ярмарке первым.

На Нижегородскую ярмарку приезжало множество людей, притом не только купцов, но и рабочих, разносчиков, крестьян, бродячих артистов и даже туристов. Роберт Бремнер в 1830-е годы писал о «бесконечной толчее с утра до ночи» и об «оживленной деятельности, с которой не сравнится ничто в Европе»[704]. Подсчитано, что в 1858 году ярмарку посещало по 120 тысяч человек в день[705]. Но иностранных путешественников поражало не только количество людей на ярмарке, но и их чрезвычайное этническое разнообразие. Яркие и экзотические сцены на ярмарке лучше всех, хотя и не без национальных предрассудков, описал Роберт Бремнер: «…костюмы и лица более разнообразные и более странные, чем где-либо еще, собрались на таком небольшом участке… вот белолицый плосконосый купец из Архангельска со своими мехами. За ним – бронзоволицый длинноухий китаец, который наконец избавился от своего чая… Дальше идет пара татар из Пятигорска, а за ними – молодец, чьи правильные черты говорят о черкасской крови… Там казаки привезли кожи с Украины… Следующие, в развевающихся платьях и черноволосые, должно быть, персы; им Россия обязана своими духами… Вот дикого вида башкир с Урала… Гляньте в другую сторону – и вы увидите жеманного грека из Молдавии, с четками в руках, торгующегося с калмыком, столь же диким, что и лошади, среди которых он вырос… Ногайцы смешаны с киргизами, а парижские галантерейщики торгуются за кашемировые шали с членом какого-то азиатского племени с непроизносимым названием. Евреи из Бродов [в Западной Украине] улаживают дела с трабзонскими турками… торговцы хлопком из Манчестера, ювелиры из Аугсбурга, часовщики из Невшателя, виноторговцы из Франкфурта, торговцы пиявками из Гамбурга, бакалейщики из Кенигсберга, продавцы янтаря из Мемеля, изготовители трубок из Дрездена и меховщики из Варшавы»[706].

Трудно оценить общую ценность ярмарки для российской экономики, но можно отметить, что количество продаваемых на ней товаров неуклонно росло вплоть до 1880-х годов. Подсчитано, что общая годовая стоимость товаров на ярмарке выросла с 48,8 миллиона рублей в период с 1840 по 1844 год до более чем 100 миллионов рублей в период с 1860 по 1864 год и более 160 миллионов рублей с 1870 по 1874 год, а пика этот показатель достиг в 1880–1884 годы, когда составил 215 миллионов рублей. Возможно, еще более показательна другая оценка: в 1850-е годы на Нижегородскую ярмарку приходилось более половины стоимости товаров, проданных на всех 4670 ярмарках России[707]. Бремнер в 1830-е годы писал, что товары, продаваемые на ярмарке, могли стоить около 12 миллионов фунтов и что ярмарка была гораздо богаче, чем хорошо известная европейцам ярмарка в Лейпциге[708].

Нижегородская ярмарка, безусловно, была невероятно впечатляющим примером живости, разнообразия и размаха торговли в России, сосредоточенной на Волге, и демонстрировала географическую важность реки для торговли между Востоком и Западом, Азией и Европой. Однако путешественники и того, и более позднего времени описывали ярмарку и как свидетельство отсталости России по сравнению с принятыми в Европе более передовыми транспортными и торговыми системами. Лоуренс Олифант, британский писатель и путешественник родом из Южной Африки, побывавший на ярмарке в середине XIX века как представитель куда более индустриализированной страны, был беспощаден. «Ярмарки», как писал он, свидетельствовали о «примитивных условиях торговли»; их место должны были занять большие индустриальные города. Ярмарки, по его мнению, «говорили о варварстве»[709].

На самом деле деловая жизнь на Нижегородской ярмарке не была статичной; на протяжении XIX века преобладали разные товары, появились помещения для обмена валюты и для выдачи кредитов. В 1880-е годы ярмарка действительно сократила масштабы и, хотя в начале ХХ века наметилось небольшое оживление, к 1913 году она быстро клонилась к упадку. Во многом дело было в международной конкуренции и изменениях в международном климате. Например, чай, который прибывал в Нижний Новгород из Китая, в конце XIX века уже не мог конкурировать с так называемым кантонским чаем, который завозился в Европу из Китая через Лондон. Перестроились в пользу рынков в Центральной и Западной Европе и торговые пути из Персии и Средней Азии.

Еще одной причиной упадка ярмарки стало развитие в России железнодорожного сообщения, о котором говорилось выше. Железная дорога пришла в Нижний Новгород в 1862 году и сначала никак не вредила ярмарке – наоборот, по ней в город приезжали товары и люди. Но со временем альтернативные и более дешевые маршруты, предлагаемые железными дорогами, заставили производителей уходить с ярмарки в поисках более гибких возможностей для экспорта. Весьма примечательно, что Волга и волжские города сохраняли серьезное экономическое значение, несмотря на изменения в международной торговле и транспортных путях. Впрочем, это тоже можно рассматривать как признак экономической отсталости России и слишком медленных темпов индустриализации и урбанизации. Однако эти темпы резко ускорились в конце XIX и начале XX века, о чем и пойдет речь в главе 12.

Глава 11

Волга и русское самосознание

Литература, искусство, туризм

О Волга! после многих лет

Я вновь принес тебе привет.

Уж я не тот, но ты светла

И величава, как была.

Кругом все та же даль и ширь,

Все тот же виден монастырь

На острову, среди песков,

И даже трепет прежних дней

Я ощутил в душе моей,

Заслыша звон колоколов.

Все то же, то же… только нет

Убитых сил, прожитых лет…

О Волга!.. колыбель моя!

Любил ли кто тебя, как я?

Один, по утренним зарям,

Когда еще все в мире спит

И алый блеск едва скользит

По темно-голубым волнам,

Я убегал к родной реке.

О, горько, горько я рыдал,

Когда в то утро я стоял

На берегу родной реки, —

И в первый раз ее назвал

Рекою рабства и тоски!..

Н. А. Некрасов, «На Волге»

Это стихотворение написал Николай Некрасов, который вырос в поместье в Ярославской губернии на Верхней Волге. Оно создано в 1860-е годы и иллюстрирует некоторые темы этой главы, посвященной развитию русской идентичности: сентиментальные мысли о красоте и величественности Волги, подлинную «русскость» реки, изображение ее как «матери» или «Руси-матушки», а также до определенной степени ее сакрализацию. В то же время образ реки используется для критики общественных условий в России во второй половине XIX века: это была река не только славы, но и горя. Со временем Волга внесла огромный вклад в процесс развития русской идентичности и русского самосознания.

Волге посвящали поэтические оды еще во второй половине XVIII века, о чем мы писали в главе 5. Оды писались для Екатерины II, особенно после ее посещения Казани в 1767 году, для утверждения «укрощения» реки царями. Волга в то время все еще воспринималась как разграничительная линия между Востоком и Западом, между Европой и Азией; теперь же она стала послушной приказам царя. Эти крайне формальные оды писались ради императрицы и для утверждения престижа российской имперской власти за границей; однако к XIX веку стихи стали доступны гораздо более широкой образованной российской аудитории. Стихотворения публиковались отдельно и выходили в литературных журналах; их читали в салонах, на собраниях и в домах известных дворян и купцов. Таким образом, выраженные в этих стихах идеи относительно Волги затрагивали куда больший процент населения России.

В первой половине XIX века преобладающим культурным движением в Европе был романтизм. Он подчеркивал важность эмоций, оттеснив на второй план ценности Просвещения, которые воспринимались как холодный рационализм. В поэзии и живописи романтизм привел к открытию красоты природы, особенно непокорных диких пейзажей гор и рек. Это движение возникло в Германии, но распространилось на весь остальной континент, включая Россию. Русские поэты и художники тоже приняли участие в этом культурном движении, но на первых порах им сложно было найти положительные моменты в бледности и однообразии русской деревни с суровыми зимами и почти что не тронутыми человеком лесами или же обширными степями на юге. Все это разительно отличалось от красоты гор и водопадов Швейцарии, колорита прибрежных средиземноморских деревенек с романтичными руинами древнеримского времени или живописных лесных опушек Англии или Германии. Но со временем русские писатели и художники не просто приняли русский пейзаж, но и осознали, что в некоторых отношениях он даже превосходит европейские. И особую роль в этом процессе сыграла Волга.

Уже в начале XIX века некоторые русские писатели защищали русский пейзаж, утверждая, что он не просто не уступает пейзажам Европы, но и превосходит их в живописности, притом ключевую роль в этом их убеждении играла Волга. В опубликованных в 1816 году «Письмах русского офицера» Федор Глинка критиковал «суждения иноплеменников о суровости нашего климата, о грубости народа» и акцентировал внимание на мощи Волги и особых качествах этой реки, отличающих ее от более привычной и приземленной пасторали других европейских пейзажей того времени: «Все почти умеют наслаждаться весенними днями, расцветающею природою, журчанием веселых ручьев; но мы испытали, что можно наслаждаться и осенью, стоя на высоких берегах реки (мы были на берегах Волги) и смотря, как буря пенистыми браздами роет поверхность вод и завывает в туманах!..»[710]

Русские писатели (и художники, о которых речь пойдет ниже), впрочем, часто изображали русский пейзаж и Волгу в русле романтической традиции сентиментализации природы, весьма похоже на живописные пасторальные картины европейской природы. Этот отрывок из «Вечера на Волге» Петра Вяземского, написанного в 1820-е годы, легко мог быть написан о каком-нибудь ландшафте Западной Европы:

Здесь темный ряд лесов под ризою туманов,

Гряда воздушная синеющих курганов,

Вдали громада сел, лежащих по горам,

Луга, платящие дань злачную стадам…[711]

Точно так же о детстве в приволжской деревне русские писатели вспоминали как о мирном, спокойном и живописном времени. В своем полуавтобиографическом романе «Детские годы Багрова-внука», созданном в 1850-е годы, Сергей Аксаков описывает идиллическую жизнь в поместье своего дедушки в Симбирской губернии (а позднее в Оренбургской губернии, куда переехал вместе с дедом) и сравнивает ее с потрясениями, которые испытывал в Казани, где учился в гимназии. В «Обломове» Ивана Гончарова (опубликован в 1859 году) заглавный герой видит во сне свое благословенное и безмятежное детство в деревне близ Волги: «Весь уголок верст на пятнадцать или на двадцать вокруг представлял ряд живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей. Песчаные и отлогие берега светлой речки, подбирающийся с холма к воде мелкий кустарник, искривленный овраг с ручьем на дне и березовая роща – все как будто было нарочно прибрано одно к одному и мастерски нарисовано»[712].

Сам Гончаров был уроженцем Симбирска и происходил из семьи богатого купца. Сейчас в Симбирске (ныне Ульяновск) установлен своеобразный памятник обломовской лени[713]: в бетоне воплощены диван и пара домашних тапочек, а рядом, на подставке, экземпляр романа! (Илл. 15)

Однако в 1850-е годы Волга уже наделялась отчетливой, особой красотой, которая отличала ее от пейзажей Западной и Центральной Европы и во многом превосходила их. Исключительная длина и ширина Волги часто упоминается в других произведениях XIX века: «Волгой-матушкой» называл ее Владимир Гиляровский[714]. Это новое изображение совпало по времени с открытием красот природы Кавказа, но эта земля для большинства русских была чужой, расположенной на самом краю их империи, в то время как река Волга, некогда тоже бывшая рубежом государства, теперь рассматривалась как чисто русская. Драматург Александр Островский побывал на Волге в рамках писательского путешествия, организованного в 1855–1856 гг. Морским министерством (в состав группы входили также писатели Алексей Потехин и Алексей Писемский). Каждый писатель получил задание описать «кусок» реки; Островскому достался район от истока до Нижнего Новгорода. Волга играет главную роль в его пьесе «Гроза» (1859), и в первых ее строках персонаж восторгается непередаваемой красотой реки: «Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу»[715].

Река, впрочем, играет в пьесе и трагическую роль. Замученная и обесчещенная Катерина бросается с утеса в волжские воды, кончая жизнь самоубийством в последнем действии.

Одной из главных тем, вновь и вновь возникающих в стихах о Волге, стала персонификация реки как «матушки» или «матери-России». Выражение «Волга-матушка» использовалось задолго до XIX века. Евфросин, монах-старообрядец, еще в 1691 году якобы произнес в адрес другого монаха, которого критиковал за то, что он переворачивает мир вверх ногами(!): «Волгу ты матку вспять возвращаешь, Геона же и Дунава вверх посылаешь»[716]. Образ Волги как «матушки» был обусловлен ее русскостью, мощью и способностью защитить своих детей – русских людей. Василий Пушкин (дядя Александра Пушкина) в своем стихотворении 1812 года «К жителям Нижнего Новгорода» призывает Волгу защитить своих детей во времена великого кризиса, когда Москва была занята Наполеоном:

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов!

Примите нас, мы все родные!

Мы дети матушки Москвы!..

Как нежна мать, нас всех питала!

Москва, что сделалось с тобой?

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов![717]

«Гой, ты, Волга-матушка, русская река», – призывает одно из стихотворений, приведенных в путеводителе по реке, изданном в 1900 году[718]. Еще одно стихотворение, цитируемое в том же путеводителе, на сей раз А. Лугового «Опять на Волге», начинается с сентиментального изображения реки («Волга!.. родная! красавица! мать!»); поэт умоляет: «Волга, прими ты усталого сына» – после того как «кончились годы печальной разлуки». Поэма заканчивается мольбой: «Волга! Я здесь пред тобой; с покаяньем / Исповедь сердца тебе приношу»[719]. В начале XX века Василий Розанов выпустил сборник рассказов «Русский Нил», где описывалось путешествие автора вниз по реке и часто упоминалась «матушка-Волга» и «кормилица-Волга». Женский образ Волги связан с ее способностью даровать жизнь. В поэзии Волга иногда ассоциируется с нянькой или кормилицей. Река дарует России свои плодородные поля и служит подательницей жизни для обитателей страны. «Мы – дети ее: кормимся ею, – писал Розанов. – Она – наша матушка и кормилица”. Что-то неизмеримое, вечное, питающее…»[720]

Персонификация реки как «матушки-России» вошла в обиходный язык. В воспоминаниях о службе на пароходе в 1860-е годы можно прочитать о «берегах нашей матушки Волги»[721]. В конце XIX века Александр Наумов, видный самарский дворянин, отмечал в своих мемуарах как человек, родившийся на Волге и знающий ее «склонности», что река может быть опасна в любое время года своими мелями, бурями, льдом и снегом, но все равно называл ее «Волгой-матушкой»[722]. В 1866 году был опубликован сборник песен, в который вошла песня волжских бурлаков «Эй, ухнем!». Она стала невероятно популярной: это «рабочая песня», под которую бурлаки тянут судно; она содержит такие строки:

Эх ты, Волга, мать-река,

Широка и глубока,

Ай да, да ай да, ай да, да ай да,

Широка и глубока.

Конечно, воплощение в реках мужского и женского начала не уникально для Волги: например, Дунай и Янцзы тоже считаются «реками-матерями», в то время как Темза и Миссисипи воспринимаются как мужчины («Старик Темза» и просто «Старик»). В России Дон иногда называют Доном Ивановичем – возможно, потому что он вытекает из озера Иван[723], однако придание реке отчества свидетельствует и о ее важности для России. «Волга-матушка» ассоциируется с «Русью-матушкой», и река часто служит полным синонимом этого термина, так что река оказывается неотличимой от всей страны[724]. Риторическая характеристика «Русь-матушка», «Родина-мать» использовалась и в имперской России, и в Советском Союзе для сплочения нации вокруг врага, «чужака», и это, в свою очередь, закрепляло особый статус Волги как воплощения национальных особенностей русской нации.

Как мы видели в главе 4, река ассоциировалась с пиратством и народными восстаниями XVII–XVIII веков. Волга фигурирует во множестве народных песен и стихотворений о восстаниях Разина и Пугачева. В этом случае Волга предстает как река свободы, которая скорее противостоит государству, чем служит ему опорой; река защищает тех, кто выступил против власти. В недавнем исследовании священных рек России указывалось (хотя и без каких-либо этимологических доказательств), что слово «Волга» может быть связано с русским словом «воля», то есть свобода[725].

Во второй половине XIX века, однако, Волга приобрела в литературе не столь положительные характеристики. По мере того как интеллектуалы стали все громче обличать царский режим, который считали угнетающим, искусство начало все чаще изображать страдания простых людей. Это хорошо иллюстрирует стихотворение Некрасова «На Волге», открывающее нашу главу. Тема угнетения повторяется в его стихотворении 1858 года «Размышления у парадного подъезда», в котором страдания бурлаков на Волге помещены в более широкий контекст угнетения крестьян и простых людей во всей Российской империи. Стихотворение начинается с того, как швейцар захлопывает дверь перед лицом «оборванной черни», и далее описываются страдания «деревенских русских людей», крестьян, живущих, в частности, и на Волге:

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовется —

То бурлаки идут бечевой!..

Волга! Волга!.. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля…[726]

Писатель Максим Горький вырос в Нижнем Новгороде и в юности перебивался случайной низкооплачиваемой работой на берегах Волги и в приволжских городах. Хотя в его рассказах река редко называется по имени, совершенно очевидно, что различные сценки, описываемые им, происходят именно на Волге. Для Горького река меланхолична, что отражает бедствия и трудности, которые испытывали многие нищие и отчаявшиеся представители русского общества. В рассказе «Ледоход» действие происходит в 1880-е годы. Описывается таяние льда на реке: «Томительной скукой веет от реки: пустынная, прикрытая ноздреватой коростой, она лежит безотрадно прямою дорогой во мглистую область, откуда уныло и лениво дышит сырой, холодный ветер»[727].

В рассказе «Однажды осенью» река «чувствовала близость зимы и в страхе бежала куда-то от оков льда, которые мог в эту же ночь набросить на нее северный ветер», в то время как «опрокинутый челн с проломленным дном и ограбленные холодным ветром деревья, жалкие и старые… Все кругом разрушено, бесплодно и мертво, а небо точит неиссякаемые слезы. Пустынно и мрачно было вокруг – казалось, все умирает, скоро останусь в живых я один, и меня тоже ждет холодная смерть»[728].

Евгений Чириков, представитель социально-критического реализма, знакомый Горького, родился в Казани, жил и работал в конце XIX века во многих поволжских городах, в том числе в Самаре, а в 1921 году эмигрировал. Волга играет важную роль в его романе «Марька из Ям» – частично благодаря своей красоте, а частично как разрушительная стихия, вызвавшая смерть отца Марьки и обрекшая ее на печальную судьбу (мать Марьки покончила жизнь самоубийством, бросившись в реку после того, как узнала о неверности мужа). Первый абзац книги описывает чудовищное состояние жилищ в оврагах у реки, которое Чириков сравнивает с богатством верхнего города: «жалкие домики, лачужки и чуланы, маленькие, грязные и мокрые, напоминавшие издали незамысловатые постройки первобытного человека»[729]. Жители города называют домишки в овраге «ямами», а людей, которые жили в «ямах», – «мартышками». В полуавтобиографической книге «Отчий дом» Чириков, рассказывая об ужасах голода 1892 года, саркастически называет реку «матушкой-Волгой»: «И вот всколыхнулась и матушка-Волга, и все Приволжье от бродячего голодного люда: из деревень и сел по городам и городкам стали, как тараканы, расползаться»[730].

* * *

Эволюция изображения Волги в живописи во многом была параллельна эволюции реки в литературе. Первая серьезная попытка живописного представления реки произошла по инициативе правительства, как в свое время визит Екатерины II в города на Волге вызвал к жизни оды второй половины XVIII века. В 1838 году Николай I отправил братьев Никанора и Григория Чернецовых, известных пейзажистов, по Волге из Рыбинска в Астрахань, повелев изображать речные ландшафты (как Морское министерство впоследствии отправило Островского и других писателей в литературную командировку вниз по Волге в 1855–1856 годах). Их деятельность привела к созданию огромной панорамы метров в шестьсот длиной. Она выставлялась в Санкт-Петербурге в зале, напоминавшем каюту парохода; при этом издавались особые звуки для «полного погружения» в атмосферу речного путешествия[731]. К сожалению, панорама не сохранилась, но наброски показывают, что лучше всего художникам удавались виды Верхней Волги, где они писали города и монастыри по берегам рек.

Нижняя Волга, однако, оказалась слишком крепким орешком для Чернецовых, поскольку они не смогли понять, как живописным образом изобразить пейзаж, который казался им, очевидно, слишком пустынным и неинтересным (точно так же, как с описанием русских пейзажей испытывали сложности поэты-романтики). Для них степь на восточном берегу Нижней Волги была совершенно пустой: «Ни деревца, ни кустика; сплошная полынь»[732]. Они взбирались на Жигулевские горы, вздымающиеся над рекой к северу[733] от Самары, в поисках подходящей натуры. Наконец они остановились в деревне Моркваш[734], откуда открывался «замечательно живописный» вид на долину, холмы и реку. Эти холмы можно было изобразить в романтическом стиле – с утесами странной формы и тому подобными затеями, так что результат весьма напоминал современные им романтические картины итальянских и греческих руин, которые братья тоже писали[735].

Русские художники позже, чем поэты и писатели, сполна оценили великолепие Волги. В начале XIX века русские пейзажисты специализировались на изображении ландшафтов, напоминавших европейские. Большая часть картин изображала жизнь в идеализированной сельской местности, где не было места такой широкой реке, как Волга. На этих картинах Волга служит лишь фоном для (идеализированных) трудов (главным образом) крепостных в поместьях Верхневолжского региона. Здесь преобладали широколиственные леса, и пасторальные сцены на картинах напоминали пасторальные сцены из других частей Европы. Например, художник Алексей Венецианов изображал жанровые сельские сценки с натуры: каждое лето с 1819 года он проводил в своем имении в Тверской губернии. Его картина «На пашне. Весна», созданная в 1830-е годы, показывает счастливых крестьян, работающих на фоне идиллической природы[736]. Как сухо заметил один автор, «венециановские крестьяне всегда хорошо одеты и сыты, солнце всегда светит ярко, а урожай изобилен»[737]. Подобные сентиментальные полотна активно поддерживались и царями, и Императорской Академией художеств. В 1822 году Александр I купил за 1000 рублей картину Венецианова «Очищение свеклы»; «Гумно» – картину, действие которой происходит в Тверской губернии, – Эрмитаж приобрел за 3000 рублей[738]. В то же время провинциальные художники, в том числе жители Углича и Ярославля на Верхней Волге, рисовали традиционные портреты представителей местного дворянства, чиновников и купцов[739].

Отражение в поэзии страданий простого народа было воспринято русской живописью в 1870-е гг. В то время после освобождения крестьянства в 1861 году (подробнее об этом в следующей главе) молодые интеллектуалы «открыли для себя» простых людей и сельскую местность. Они уверились в том, что необходимо «идти в народ», нести послание прогресса, которое, с их точки зрения, сразу же падет на благодатную почву. Эту задачу решало в основном политическое движение народничества, но оказала она влияние и на художников, посчитавших, что искусство должно сыграть свою роль в народнической идеологии. В 1870 году несколько художников образовали группу, ставшую известной под названием передвижников. Они стали возить свои картины по губерниям, чтобы развивать в местных посетителях выставок любовь к искусству. Некоторые из них также бросали вызов существовавшему режиму.

Самая известная картина, изображающая Волгу, – это «Бурлаки на Волге» Ильи Репина. Она была написана после того, как Репин вместе с несколькими коллегами совершил поездку вниз по реке и на протяжении нескольких летних сезонов с 1868 по 1870 год делал наброски реки и бурлаков за работой. Репин в основном жил примерно в 60 км от Самары в городе Ставрополе, где река делает резкий поворот, поскольку, как он отмечал в воспоминаниях, во время плавания ему сказали, что места ниже Саратова «скучные и однообразные». Как и братьям Чернецовым, ему посоветовали съездить на Жигули выше по течению, близ Самары. Однако Репину Волга близ Ставрополя показалась «прекрасной» – по крайней мере на западном берегу, являвшем разительный контраст с восточным песчаным[740]. На его картине показана группа бурлаков, согбенных от тяжелейшей работы. Под бременем мужчины наклонились вперед, их лица потемнели от усилий, они одеты практически в лохмотья, никак не защищающие от беспощадного палящего солнца. Бурлаки, кажется, выражают покорность судьбе, за исключением одного молодого парня, который держится за свой ремень и возводит глаза к небу, словно бы в поисках лучшего будущего для себя – и, возможно, для России (Илл. 12).

Неудивительно, что картину сразу же оценили (и продолжают оценивать) как великолепный пример реалистической живописи и образец убедительной социальной критики. Трудно не согласиться со словами критика того времени Владимира Стасова: «Кто взглянет на «Бурлаков» Репина, сразу поймет, что автор глубоко проникнут был и потрясен теми сценами, которые проносились перед его глазами. Он трогал эти руки, литые из чугуна, с их жилами, толстыми и натянутыми, словно веревки»[741].

Сам размер картины призван был производить незамедлительный эффект, и это действительно чрезвычайно сильное изображение человеческого страдания среди сурового пейзажа, хотя, если приглядеться, открываются довольно странные детали. Сразу же другой художник отметил, что баржу такого размера должны тащить три или четыре артели бурлаков, а не одна, изображенная на картине[742]. Кроме того, судя по теням, судно тащат вниз по течению, в то время как на самом деле большинство барж нужно было тянуть против течения, вверх по Волге. Самое удивительное то, что веревка, за которую тянут бурлаки, прикреплена, судя по всему, к верхушке мачты, отчего мачта наверняка бы быстро сломалась! Баржи, как мы говорили в предыдущей главе, тянули по реке верпованием – бросали якорь выше по течению и подтаскивали баржу к нему при помощи лебедки на палубе.

Но даже если оставить фактическую точность в стороне, то надо отметить, что многие передвижники не стремились поставить под сомнение существующие в стране условия. Им просто нужно было зарабатывать на жизнь, и причиной организации их передвижных выставок было не столько желание шокировать зрителей радикализмом картин, сколько эти самые картины продать[743]. Художники были скорее прагматиками, чем романтиками или радикалами; а большинство тех, кто мог купить картины, составляли – и в крупных волжских, и в других городах – состоятельные россияне из среднего класса. Для своих передвижных выставок художники выбирали картины, потакавшие вкусам потенциальных покупателей, и «Бурлаки на Волге» там никогда не выставлялись. Царский режим тоже не находил в картинах ничего предосудительного – лишь в советский период этих художников стали поднимать на щит за то, что они изображали страдания людей при царизме. А в то время работы передвижников выставлялись на международных выставках и приобретались членами императорской семьи и Сергеем Третьяковым – богатым купцом-филантропом, завещавшим свою коллекцию картин городу Москве. Для публики коллекция Третьякова была открыта в 1893 году и легла в основу современной Третьяковской галереи[744]. «Бурлаки на Волге» были куплены великим князем Владимиром Александровичем, вице-президентом Императорской Академии наук[745], и нашли место в его столовой[746]. Ныне картина находится в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге – бывшем музее Александра III.

Русские художники написали множество пейзажей Волги (и других мест), на которых не встретишь угнетенных бурлаков, крестьян и других несчастных бедняков. Некоторые из этих картин – например, работы Исаака Левитана – представляли собой наполненные светом панорамы реки с монастырями или другими зданиями на ее берегах. Левитан работал в колонии художников и писателей в Плесе на западном берегу реки, примерно в 50 км к югу от Костромы, между 1887 и 1890 годами (сегодня здесь открыт музей Левитана). Ему понравился городок с красивой церковью и удивительным светом[747]. Здесь он написал «Вечер на Волге» (1888), «После дождя. Плес» и «Вечер. Золотой Плес» (обе – 1889), где изобразил не только ширину и величие Волги, но и огромные пространства неба с облаками, которые могут возвещать дождь или грозу.

Другие известные картины того времени сосредоточены на изображении русского леса и воспроизводят в мельчайших подробностях подлесок и листву. На картине Евгения Вишнякова «Волга, загроможденная упавшими и догнивающими в ней деревьями» (1890-е годы) художник подробно изобразил деревья в болотистой ложбинке в верховьях Волги, где река еще представляет собой ручей[748]. Иван Шишкин, чьи картины с изображением леса исключительны по деталям и колориту, создал также ряд полотен с руинами города Болгара. Они напоминают романтические картины итальянских развалин: представлены остатки городских башен и бань, но отсутствуют виды Волги. Многие другие русские путешественники, в том числе и Чернецовы, ездили обучаться в Италию и другие европейские страны в то же самое время, когда открывали для себя Волгу и ее романтические руины.

Тема «матушки-Волги» проявлялась не только в картинах, но и в скульптурах, персонифицировавших Волгу в образе женщины. Александр Опекушин, Михаил Микешин и Дмитрий Чичагов в 1882 году создали для Всероссийской промышленной выставки статую реки Волги в образе крестьянки, кормящей грудью двуглавого орла(!)[749]. В советский период образ матери-Волги неоднократно будет воплощен в скульптурной форме, но корни этой традиции лежат в царских временах.

Живопись и литература не были изолированы друг от друга. Художники и писатели встречались в колонии художников в Плесе. Рассказ Антона Чехова «Попрыгунья» изображает тех, кого писатель иронически называл «не совсем обыкновенными людьми»: подающих надежды художников, писателей и музыкантов, отправившихся в «поездку художников на Волгу». На пароходе однажды вечером Ольга (предположительный прототип – художница Софья Кувшинникова), которую друзья убеждают в том, что ей хватит таланта стать художницей, писательницей или певицей, переживает романтический момент с художником Рябовским (почти наверняка это любовник Кувшинниковой – художник Левитан), который рассуждает о том, что «в виду этой колдовской воды с фантастическим блеском… хорошо бы забыться, умереть, стать воспоминанием»[750]. Чехов высмеивает сантименты ветреной и тщеславной Ольги, которая зачарована внешним обликом и словами Рябовского: «А Ольга Ивановна прислушивалась то к голосу Рябовского, то к тишине ночи и думала о том, что она бессмертна и никогда не умрет. Бирюзовый цвет воды, какого она раньше никогда не видала, небо, берега, черные тени и безотчетная радость, наполнявшая ее душу, говорили ей, что из нее выйдет великая художница и что где-то там за далью, за лунной ночью, в бесконечном пространстве ожидают ее успех, слава, любовь народа…»

На следующее утро идет дождь, и Волга «уже была без блеска, тусклая, матовая, холодная на вид». Рябовский жалеет, что связался с Ольгой, решает, что у него нет таланта художника, и царапает ножом свой лучший этюд: «Одним словом, он был не в духе и хандрил»[751].

Такой же обреченный роман изображен в рассказе Ивана Бунина «Солнечный удар», написанном в начале ХХ века и повествующем о связи молодого армейского офицера с дамой, которую он встретил на волжском пароходе прекрасным романтическим вечером: «Впереди была темнота и огни. Из темноты бил в лицо сильный, мягкий ветер, а огни неслись куда-то в сторону: пароход с волжским щегольством круто описывал широкую дугу, подбегая к небольшой пристани». На следующий день молодой офицер приходит в отчаяние, когда оказывается, что дама не желает продолжать отношения, и думает, что жизнь его потеряла смысл[752].

Художник Кузьма Петров-Водкин писал в совершенно другой манере, чем уже упомянутые живописцы. Он известен прежде всего по своей знаменитой картине «Купание красного коня» (1912) и по позднейшим работам советского периода на революционные и социальные темы. Но он родился в небольшом городе Хвалынске на Волге и в 1927 году написал воспоминания, в которых проявил по отношению к реке не меньшую сентиментальность, чем Аксаков и Гончаров. В мемуарах он признавался в «географическом патриотизме», но уверенно заявлял, что весна на Волге – в том числе в Хлыновске[753] – была особенной из-за сочетания цветов и запахов. Он вспоминал также прекрасный вкус рыбы, в том числе белуги, которую ели на городских праздниках[754]. Позднее он написал вид Волги в Хвалынске в более традиционном стиле, чем его последующие работы, где изобразил людей, смотрящих с лодок на противоположный берег, словно бы в неясное будущее.

* * *

Сентиментальное отношение к Волге граничило с ее сакрализацией в прозе, поэзии и живописи. Конечно, изображение в искусстве Волги как великой русской реки неразрывно связывало ее с православием. Эта тема рано появилась в русской поэзии и имела корни в уникальной истории и культуре России. Еще в 1793 году Николай Карамзин писал о Волге в одноименном стихотворении:

Река священнейшая в мире,

Кристальных вод царица, мать![755]

Стихотворение Петра Вяземского «Вечер на Волге», написанное в начале XIX века, связывает реку с русской историей и православием:

Люблю в вечерний час, очарованья полн,

Прислушивать, о Волга величава!

Глас поэтический твоих священных волн;

В них отзывается России древней слава[756].

В очерке Ореста Сомова «О романтической поэзии», написанном в 1823 году, говорится о Волге «с ее дальним течением и благословенными берегами»[757].

На многих картинах XIX века на берегу Волги изображен монастырь или храм. И действительно, по берегам Волги стояло много церквей – в частности, во имя святого Николая, покровителя моряков. На знаменитой картине «Грачи прилетели» Алексея Саврасова (экспонировавшейся на Всемирной выставке в Вене в 1873 году) изображена русская церковь (хотя без характерных православных куполов) на переднем плане и Волга на заднем. Конечно, церкви часто просто обрамляли пейзаж, но при этом они придавали ему особую русскость, тем самым выделяя из других речных пейзажей в Европе.

Во многом такое придание картине духовности стало частью сентиментального изображения Волги. Придание реке эпитета «священной» не уникально: священными считаются и Ганг, и его приток Ямуна, а также реки в других уголках земного шара – например, Осун в Нигерии и Уонгануи в Новой Зеландии. Однако исток (или предполагаемый исток) Волги четко связан с православием[758]. В середине XVII века на его месте была воздвигнута часовня, но в 1724 году она сгорела. Восстановленная часовня была маленькой и неказистой, на нее почти никто не обращал внимания. Исток Волги расположен между Санкт-Петербургом и Москвой, но в XVIII веке путешественники редко посещали это место (собственно говоря, до него и сейчас нелегко добраться). Часовню перестроили в 1870-е годы – как раз тогда, когда происходило «открытие» Волги в живописи, поэзии и, как мы увидим, туризме. В 1870 году муниципальные власти Твери (ближайшего к истоку крупного города) постановили построить на месте новую церковь вдобавок к маленькой часовне и призвали делать пожертвования на это строительство. Иными словами, в данном случае инициатива создания церкви исходила из образованных кругов населения, а не от самой православной церкви или царя. В 1910 году близ истока была открыта Преображенская церковь.

В постсоветской России исток стал не только охраняемым памятником, но поистине сакральным местом. Новая деревянная часовня была возведена в стиле прежней (которую можно увидеть на фотографиях начала ХХ века) и освящена (две таблички на стенах часовни извещают, что воды были освящены Его Святейшеством Патриархом Московским и Всея Руси Алексием II 9 июля 1995 года, а затем Его Святейшеством Патриархом Московским и Всея Руси Кириллом 9 июня 2017 года). Преображенская церковь тоже была отреставрирована. Религия и магия часто ходят под руку: в полутора километрах от истока можно увидеть табличку «Пусть воды будут чистыми!».

* * *

«Открытие» Волги в поэзии и живописи в XIX веке совпало с открытием Волги как туристического направления. Появление пароходов увеличило количество пассажиров на реке, а для туристов стали строить отдельные пароходы: в середине века пароходы могли взять на борт около 250 туристов, которые имели возможность разместиться как в роскошных каютах первого класса, так и на палубе (пассажиры третьего класса)[759]. На картине Репина «Бурлаки на Волге» на заднем плане можно увидеть пароход, что подчеркивает контраст между миром пара и традиционной эксплуатацией человеческого труда, но на первом наброске фигурировала еще и группа отдыхающих, расположившихся на пикник. Это обеспечило бы еще более резкий контраст с теми страданиями, которые испытывали бурлаки, но вместе с тем и свидетельствовало о том, что Волгу в то время уже активно посещали туристы.

С 1850 по 1900 год было написано более 40 книг, множество статей и брошюр, знакомивших россиян с Волгой[760]. В трех путеводителях создавался образ Волги как особого памятника природы, которым россияне могут и должны гордиться и который позволяет им развить свое понимание окружающей среды, своей страны и своей собственной русскости. Намерения авторов были совершенно ясны. В книге Н. П. Боголюбова «Волга от Твери до Астрахани», опубликованной в 1862 году, автор задавался целью дать «ясное и верное понятие о всех замечательных поволжских местностях». В том же году вышел «Путеводитель по Волге» П. П. Нейдгарта, где провозглашалось, что каждый русский обязан познакомиться с этой рекой. Подробный трехтомный путеводитель по Волге Виктора Рагозина призывал читателей совершить путешествие вниз по Волге с детьми, чтобы дать им понятие о реке с самого раннего возраста. Писатель А. Н. Молчанов предлагал нанять пароход на 500 пассажиров, чтобы познакомить образованных городских россиян с видами Волги и жизнью поволжских крестьян.

Однако потребовалось время на то, чтобы Волга из места, которое, по мнению писателей, должен был увидеть каждый русский, превратилась в настоящую туристическую достопримечательность. В этом отношении восприятие Волги образованной элитой повторяло достижения поэзии и живописи: новое значение Волга обретала постепенно. Даже сам Молчанов называл реку «грязной», «серой» и «однообразной». В 1870-е годы, когда количество пароходов на реке увеличилось, путеводители стали больше уделять внимания природным красотам реки, перспективе хорошего отдыха и удовольствиям путешествия. Волга стала особенным местом – уникальным для России, заслуживающим особого внимания. Автор путевых заметок Василий Немирович-Данченко в своем путеводителе 1877 года «По Волге» высокопарно писал: «Вообще – Волга это бесконечная поэтическая песня, бесконечное эпическое стихотворение». И добавлял: «Как бы ты ни был грустен, приезжай на Волгу – и печаль забудется!»[761]

К концу века Волга превратилась в модное среди русских туристов направление. Ее рекламировали как не только красивое, но и уникальное для России место, превосходящее все, что может предложить Центральная и Западная Европа. Путеводитель Э. П. Циммермана «Вниз по Волге», опубликованный в 1896 году, утверждал, что найти «таких поражающие своею живописною дикостью видов… ни на Рейне, ни на иных реках Западной Европы» невозможно[762]. В путеводителе «Волга», изданном А. С. Расмадзе в 1895 году, критиковалось противоестественное, с точки зрения автора, сохранение развалин замков на берегах Рейна и в пример приводилась Волга, где все естественно и все прекрасно в своем натуральном состоянии[763].

Путеводители начала ХХ века делали акцент и на чудеса технологии, которые можно увидеть на берегах реки и которыми могут гордиться русские туристы. Путеводитель Г. П. Демьянова «Путеводитель по Волге от Твери до Астрахани», изданный в 1900 году, указывал, что мост в Саратове – «…сооружение одно из величайших не только в Европе, но и в целом мире» и обошелся более чем в 7 миллионов рублей[764]. Отмечался также тот факт, что железная дорога помогает развитию города Царицына. В путеводителе были напечатаны также некоторые стихотворения о Волге[765]. «Иллюстрированный путеводитель по Волге и ее притокам, Оке и Каме» Н. Андреева тоже привлекал внимание к мостам через реку, включая только что (в 1913 году) построенные мосты в Ярославле и Свияжске. Мост в Сызрани, открытый в 1880 году, именовался самым высоким в Европе (его постройка обошлась более чем в 7 миллионов рублей). В путеводителе также отмечался упадок Нижегородской ярмарки и приводилась статистика количества зерна, экспортируемого из Самары по железной дороге (в то время оно уже вдвое превышало количество зерна, поступавшего по реке)[766].

В конце XIX века туристы уже могли купить почтовые открытки в качестве сувениров[767]. На многих открытках были изображены местные достопримечательности: города, монастыри, церкви, Жигулевские горы; имелись и открытки с изображением пароходов. На других открытках можно было увидеть сентиментальные фотографии людей, наслаждавшихся плаванием, с рекой на заднем плане. Такие открытки в то время были типичными для всей Европы: прекрасные дамы отдыхают на палубе; счастливые влюбленные держатся за руки на фоне заката солнца на реке; маленькие, миленькие, прекрасно одетые, ангельского вида дети играют на берегу. На некоторых открытках были изображены экзотические татарские наряды, но по большей части открытки были ограничены опытом русского туриста, а изображенные здания были в основном русскими православными церквями и монастырями.

Нужно, однако, отметить, что как русские, так и зарубежные путешественники не всегда высоко ценили особую красоту Волги. В 1890 году Антон Чехов совершил поездку по Верхней Волге и Каме. Путешествие ему не понравилось, и он писал сестре: «Первое впечатление Волги было отравлено дождем, заплаканными окнами каюты и мокрым носом Гурлянда, который вышел на вокзал встретить меня. Во время дождя Ярославль кажется похожим на Звенигород… грязно, по мостовой ходят галки с большими головами.

На пароходе я первым долгом дал волю своему таланту, т. е. лег спать. Проснувшись, узрел солнце. Волга недурна; заливные луга, залитые солнцем монастыри, белые церкви; раздолье удивительное; куда ни взглянешь, всюду удобно сесть и начать удить.

Пароход неважный… Кострома хороший город… Холодновато и скучновато, но в общем занятно…

Солнце спряталось за облако, стало пасмурно, и широкая Волга представляется мрачною. Левитану нельзя жить на Волге. Она кладет на душу мрачность. Хотя иметь на берегу свое именьице весьма недурно»[768].

Путеводитель Бедекера за 1914 год писал довольно пренебрежительно:

«О «Волге-матушке», «Волге-матери» в России говорят так часто и в таких выражениях, что легко начать питать чрезмерные надежды на приятность путешествия по ней. Пейзаж нигде не выглядит привлекательным, а сама продолжительность поездки утомляет».

Далее путеводитель предупреждает, что «в июле и августе пароходы часто сильно опаздывают», а «залы ожидания на пирсах вовсе не так комфортабельны, как могли бы быть», хотя кухня на большом пароходе была «превосходна», особенно в отношении икры, рыбных блюд и крабов[769]. Однако это не отпугивало иностранных путешественников: многие сообщения о реке и приволжских городах того времени оставили иностранные туристы, которым весьма понравился круиз вниз по реке.

Несмотря на выражавшиеся некоторыми опасения, в целом в конце XIX – начале ХХ века Волга получила статус чисто русской реки, объединившей все слои общества в их русскости. Анна Петровна Валуева-Мунт ярко выразила это в своей книге 1895 года «По великой русской реке»: «Волга имеет для нас [русских] значение не только одной из самых больших и интересных рек земного шара: она – река чисто русская и, в силу этого, бесконечно дорогая каждому русскому человеку. Взгляните, с какою любовью смотрят на нее пассажиры 3-го класса – мужики, мастеровые, мелкие купчики. Хороша Волга не только в тех частях, которые поражают всякого своею живописностью, как, например, у Нижнего Новгорода, Жигулей, Васильсурска, – для большинства русского люда она мила даже в тех местах, где только и видны низкий тальник, белые песчаные отмели и бегающие по ним кулики. Чем-то родным, задушевным, поэтичным веет от них»[770].

Глава 12

Реформы, раздоры и русификация на Волге

В этой главе рассказывается о том, как Российская империя, города и села на Волге менялись на протяжении конца XIX – начала XX века. Благодаря железным дорогам улучшился оборот жизненно необходимых продуктов и транзитных товаров, что привело к резкому росту населения некоторых поволжских городов, а это, в свою очередь, вызвало увеличение давления на городские ресурсы. Новые экономические силы обернулись возможностями для одних и социальными потрясениями и тяготами для других жителей городов и сел. Недовольство привело к массовым политическим и социальным волнениям в 1905 году, после унизительного поражения в Русско-японской войне. Революция 1905 года была подавлена сочетанием репрессий и уступок – самой значительной из последних стал октябрьский манифест, которым впервые в русской истории учреждалась выборная дума. Во второй половине XIX и начале XX века русское правительство провело невероятной важности законы о крестьянстве: отмену крепостного права в 1861 году и столыпинские реформы 1906–1907 годов. Поволжье оказалось идеальным тестовым полигоном для изучения воздействия этих инициатив – не в последнюю очередь потому, что в регионе использовались самые разные методы ведения сельского хозяйства: от гигантских помещичьих латифундий до натурального хозяйства. Напротив, для облегчения условий, вызвавших городские волнения 1905 года, сделано было очень мало.

В то же время жители городов и сел все больше осознавали свою религиозную и национальную идентичность, что во многом было обусловлено политикой русификации, которую русское правительство стало вести в конце XIX века. В прошлой главе мы говорили об эволюции понятия «русскости» в поэзии и искусстве и об «открытии» Волги как чисто русского явления. В этой главе мы расскажем об опыте и развитии идентичности нерусских поволжских народов в ходе экономических и социальных изменений. Мы уже говорили о том, как во второй половине XIX века возникли конфликты между «новокрещеными» православными татарами и татарами-мусульманами. Большее осознание мусульманской идентичности, новые инициативы в области образования и быстрый рост числа публикаций на татарском языке обостряли эти конфликты с конца XIX века, но вместе с тем и породили новую, образованную, культурно и политически осознанную татарскую элиту, которая к 1905 году стала считать себя отдельным народом – волжскими татарами. Жители многонационального и многоконфессионального Поволжья сталкивались с определенными проблемами в ходе модернизации Российской империи, и в этой главе говорится о том, как решались эти проблемы в начале XX века.

* * *

В 1861 году царь Александр II (годы правления 1855–1881) освободил крепостных. На то было несколько убедительных причин: представление о том, что крепостное право мешает экономическому развитию России; страх перед крестьянскими восстаниями; моральные возражения против рабства, выдвигавшиеся не только писателями, но уже и крупными чиновниками. В середине XIX века в правительственных кругах уже бытовало мнение о том, что крепостное право – анахронизм, и это представление только укрепилось после унизительного поражения России в Крымской войне, которое обнажило слабость экономической инфраструктуры России и поставило под сомнение эффективность армии, состоящей в основном из рекрутов из числа крепостных крестьян. Манифест об освобождении крестьян официально сделал их свободными и выделил им наделы из земель помещиков; он отменил их трудовые и фискальные повинности перед помещиками и судебную власть дворян в своих поместьях.

Значение Манифеста об освобождении крестьян трудно переоценить. Хотя институт крепостного права критиковался уже со всех сторон, отобрать у дворянства больше половины земель было со стороны русского правительства радикальным и весьма смелым шагом. Возможно, только из-за шока от поражения в Крымской войне элиты и решились на такой риск. Российская империя была не очень богатой страной, так что компенсацию помещикам выплатили в форме долгосрочных казначейских обязательств. Крепостные впервые получили собственную землю. Правда, им приходилось все же платить за нее землевладельцам на установленном правительством уровне – изначально в течение 49 лет (в 1861 году – по завышенной цене, хотя стоимость земли существенно увеличилась за следующие четыре десятилетия). Государственные крестьяне получили землю по отдельному закону 1866 года, но и им нужно было выплачивать за нее государству в течение 45 лет.

Реализация манифеста была невероятно трудной задачей, и возмущение крестьян, считавших, что их обманывают, было практически неизбежно. Всего крестьяне потеряли около одной пятой части земли, которую прежде обрабатывали. Выделение наделов бывшим крестьянам зависело по большей части от самих землевладельцев – неудивительно, что в империи этот процесс проходил по-разному. Вполне естественно, что чем лучше было качество земли, тем больше помещик хотел ее сохранить (или, по крайней мере, получить полную компенсацию за свои потери) и тем меньшие участки выделялись крестьянам; наоборот, чем хуже была земля, тем больше получали крестьяне. Тем крестьянам, которые не могли заплатить за землю, выделялись очень маленькие участки, известные как «нищенские наделы»[771]. Таких участков, как все понимали, часто не хватало просто для существования. Хотя крестьяне были официально освобождены, оставались некоторые ограничения. Самым существенным из них стало то, что крестьянам не дозволялось покидать деревню без разрешения общины, которая продолжала принимать решения относительно цикла сельскохозяйственных работ в деревне (хотя роль общины в рекрутском наборе была отменена с введением в 1874 году обязательной краткосрочной воинской службы). По сути это означало сохранение многих экономических недостатков крепостного права при его отмене, в том числе ограничения свободы передвижения, чересполосицы, возможности перераспределения земель общиной в пределах одного села ради уравнения налогового и земельного бремени крестьян, а также неохотного внедрения общинами рискованных новшеств в сельском хозяйстве.

Поволжье представляет собой отличный полигон для изучения результатов отмены крепостного права, поскольку здесь практиковались различные формы землевладения и жили крестьяне разного статуса. Крупнейшие дворянские поместья существовали на прекрасных черноземных землях на западном берегу, прежде всего в Саратовской губернии, где большинство крепостных крестьян были русскими. Однако даже внутри губернии или уезда результаты освобождения крестьян различались в зависимости от качества земли, доступности воды (рек и прудов) и просто действий отдельных помещиков и крестьян. Крестьяне были убеждены, что единственным «справедливым» решением было бы отдать им всю землю, которую они обрабатывали. В результате освобождения крестьяне Саратовской губернии потеряли примерно четверть земли, на которой работали раньше, а некоторым и вовсе пришлось довольствоваться половиной (то есть здесь крестьяне потеряли больше земли, чем в среднем в европейской части России), что свидетельствовало о хорошем качестве по меньшей мере части земли в губернии. Небольшие наделы в сочетании с ростом населения затрудняли само существование крестьян, не говоря уже о возможностях воспользоваться расширением объемов зерновой торговли в этой губернии в конце XIX века, вызванным строительством железных дорог.

Во всей Российской империи освобождение крестьян привело, что, вероятно, и неудивительно, к волнениям, которые продлились несколько лет. Изначально народ смущали совершенно дикие слухи об условиях указа, но когда крестьяне узнали о его истинных положениях, то были раздосадованы потерей земель, в том числе лесов и общинных пастбищ, а также продолжающимися пошлинами и повинностями перед государством и землевладельцами. В черноземных губерниях, таких как западная часть Саратовской, возмущение было массовым и приводило к мятежам. В некоторых деревнях конфликты затянулись на несколько лет: например, в селе Романовка, которое принадлежало несметно богатому семейству Воронцовых, но руководилось управляющим, массовое неповиновение выливалось в мятежи в 1861, 1862 и 1863 годах. В село направлялись солдаты, зачинщиков ожидало суровое наказание, в том числе порка и проведение сквозь строй, но это не останавливало крестьян от новых мятежей[772].

За период до 1905 года в Саратовской губернии крестьяне и представители других сословий (купцы и ремесленники) приобрели больше помещичьих земель – либо покупая их, либо арендуя. С 1877 по 1905 год землевладельцы-дворяне в Саратовской губернии продали 238 900 десятин земли (более 2600 кв. км) больше чем в 500 имениях, и процент земель, которыми владели крестьяне, за это время несколько увеличился – с 48 до 49 %[773]. Однако крестьяне помещичью землю чаще арендовали, чем приобретали, особенно в крупнейших имениях. К концу XIX века крестьяне в трех уездах Саратовской губернии арендовали около трети своих земель (этот показатель был выше, чем в среднем в европейской части России)[774]. Поджоги помещичьих усадеб (известные как «красный петух») пугали дворян и заставляли некоторых из них продавать свои владения как до, так и после революции 1905 года. Многие знатные землевладельцы переходили на другие занятия, переезжая из сельской местности в город, хотя некоторые из них пытались применить и новшества в области сельского хозяйства. Например, графиня Елена Шувалова, которой принадлежали усадьбы в Саратовской и Самарской губерниях, наняла в 1884 году управляющего-новатора Морица Роланда. Он экспериментировал в одном из ее саратовских поместий с методами орошения, за что в 1889 году получил золотую медаль на Саратовской сельскохозяйственной выставке. Урожай на орошаемых землях Роланда вдвое превысил обычный[775].

Среднее и Нижнее Поволжье часто страдали от суровых климатических условий – сильных морозов зимой и засух весной и летом. Особенно тяжела была зима 1891 года: температура опускалась до –31°C, а весной началось наводнение, погубившее посевы. Весна 1892 года выдалась ветреной, верхний слой почвы сдуло, потом началось жаркое, сухое лето. В результате в центральном черноземном регионе начался голод, от которого страдали и западные губернии, и районы к северу и востоку от Уральских гор. Но наибольший удар пришелся на Поволжье. Писатель Алексей Толстой так вспоминал о голоде в своем имении под Сызранью на средней Волге: «Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увядала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте лежал тусклый вал мглы, сжигавшей все. В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекладинам (к поветам)»[776].

Центральное правительство не сумело достаточно быстро прекратить вывоз зерна, на местном уровне помощь тоже была неэффективной и сумбурной. Особенно тяжелой была ситуация к югу от Нижнего Новгорода, где железнодорожная сеть была недостаточно развита для подвоза продовольствия в пострадавшие районы, а по Волге доставить продукты тоже вскоре стало невозможно, так как она замерзла. Несмотря на эти проблемы, около 13 миллионов крестьян в 1891–1892 годах все же получили государственную помощь – серьезное достижение, учитывая логистические сложности[777]. Это являет собой удивительный контраст с голодом 1920–1921 годов, когда советское правительство надеялось только на зарубежную помощь, и голодом 1930–1931 годов, само наличие которого в Советском Союзе отрицали. Кроме того, ситуацию 1891–1892 годов можно сравнить в лучшую сторону и с борьбой с голодом в других европейских странах, в особенности с действиями британского правительства во время голода в Ирландии в середине XIX в. Голод 1891–1892 годов стал особенно опустошительным для Самарской и Саратовской губернии; утверждают, что половина жителей Саратовской губернии в результате обнищала[778]. Подсчитано, что погибло две трети лошадей и почти 90 процентов крупного рогатого скота: либо их забили на мясо, либо они пали из-за бескормицы. В конце века вновь случился неурожай, а крестьяне еще не успели восстановиться. За голодом последовали холера и тиф, и их летальность только усугублялась из-за плохого питания. Всего от голода 1891–1892 годов, как считается, погибло около 300 тысяч человек – и это без учета последующей смертности от холеры[779].

Скудные наделы земли хорошего качества и высокая стоимость выплат за нее в сочетании со значительным увеличением крестьянского населения во второй половине XIX века (несмотря на голод) привели к усилению недовольства в среде бывших крепостных. Их ярость в 1905 году испытала вся Российская империя: он проявился в неоднократных вспышках насилия в сельской местности. Крестьяне мстили бывшим помещикам, рубя их лес и уничтожая изгороди, а в некоторых случаях и захватывали землю. Доступ к лесу имел для крестьян очень большое значение: важна была не только древесина – в лесу крестьяне пасли скот, собирали грибы и ягоды. Крестьяне прибегали к насилию, захватывали земли и сжигали постройки в поместьях, в том числе и сами усадьбы. В Симбирской губернии хищения древесины, как описывалось, имели «массовый характер», но крестьяне также забирали зерно и другие товары и жгли амбары и господские дома. В ноябре 1905 года дворянин из Курмышского уезда (ныне в Нижегородской области) сообщал, что более двадцати имений разграблено и превращено в развалины, а дворяне бежали; на следующий год говорилось о нападениях на 30 имений[780]. В Саратовской губернии только за 1905 год было разрушено около 300 поместий[781]. Бывшие крепостные особенно проявляли себя на черноземных землях (например, на западе Саратовской губернии), причем протестовали в 1905 году и позже вовсе не только беднейшие крестьяне, имевшие мало земли. В Самарской губернии Александр Наумов, видный местный помещик, предводитель дворянства и председатель самарского земства (местный либеральный административный орган при царизме), ужаснулся, вернувшись в 1906 году в свое имение Головкино на берегу Волги: крестьяне не демонстрировали ему никакого уважения и пребывали в «возбужденном» расположении духа. Особенно отличались молодые и малоземельные крестьяне, возбужденные агитаторами и теперь выдвигавшие требования «свобод»[782].

События 1905–1906 годов показали, что освобождение крестьян не решило «крестьянский вопрос». Это признало и правительство, отменив будущие компенсационные выплаты за землю в пользу государства. В 1906 году премьер-министр Петр Столыпин предложил новый набор важных реформ, касающихся крестьянства. Столыпин хорошо знал Поволжье: у его семьи были поместья в Казанской и Нижегородской губерниях, а в 1903–1906 годах он был саратовским губернатором и подавлял крестьянские выступления. Закон 1906 года позволял крестьянам (и даже поощрял их) уходить из крестьянской общины и основывать отдельные хуторские хозяйства, если на сельском сходе это решение наберет две трети голосов. Отдельным крестьянам также дозволялось выходить из общины на свои «отруба» вместо нескольких полос на разных полях. Целью реформы было создание нового класса зажиточных крестьян, независимых фермеров, которые не только повысили бы производительность крестьянского труда, но и придали бы стабильности государству, став опорой царского режима. Чтобы крестьяне могли больше вкладывать в землю, были учреждены новые крестьянские банки.

Реакция на столыпинские реформы в Поволжье оказалась различной в зависимости от качества земли: она отличалась не только в разных губерниях, но и от уезда к уезду и даже от деревни к деревне. В целом крестьяне, жившие на плодородных землях, в том числе в Саратовской и Самарской губернии, с радостью приняли столыпинскую реформу, так что в некоторых деревнях общинную землю полностью распределили между крестьянами. Жители менее плодородных земель реже «выделялись» и чаще основывали свои решения на существующих факторах внутри своей деревни – например, на площади пастбищных земель и доступе к воде – рекам, ручьям и прудам. В Ярославской губернии на Верхней Волге к 1914 году из своих общин коллективно или поодиночке вышли около 15 тысяч крестьян, но этот показатель колебался от уезда к уезду (от 7 до 13 процентов в зависимости от уезда); в целом чаще всего общину покидали беднейшие крестьяне, желавшие получить работу или землю где-то в другом месте (в городах или в Сибири)[783]. В Казанской губернии из общины вышло всего 8,5 процента домохозяйств, хотя, как и в Ярославской губернии, этот показатель значительно колебался в зависимости от уезда[784].

Частично нежелание крестьян выходить из общины можно объяснить рисками единоличного хозяйствования. В Саратовской губернии один крестьянин объяснил: «Сейчас у меня участки в шести местах. Если будет градобитие или туман, то часть зерна пропадет, но ведь можно будет собрать его на другой полосе»[785]. Крестьяне небезосновательно опасались влияния стихийных бедствий (бурь и пожаров), если решат отрезать себя от села. По большей части правом выделиться без желания общины могли воспользоваться с выгодой только богатые крестьяне (такие выделенные хозяйства называли хуторами, а выделившихся крестьян – единоличниками); к тому же только они имели достаточно уверенности в себе, чтобы обращаться в новые крестьянские ссудные банки. Один крестьянин, некий М. В. Савинов из Казанской губернии, заявил: «Хуторское хозяйство, конечно, хорошо только тем, у кого надел земли достаточен»[786].

Зависть к «единоличникам» впоследствии будет использована советской властью после 1917 года, когда у крестьян экспроприировалось зерно, а затем и во время коллективизации.

Опыт Поволжья ставит вопрос о том, в какой мере освобождение крестьян и столыпинские реформы достигли успеха. Во всей Российской империи около 10 процентов крестьян к концу 1915 года потребовали выделиться, но это не означает, что они действительно соединили свои участки и отделились от остальной деревни. Статистику реакций крестьян на реформы трудно оценить точно, не в последнюю очередь из-за того, что как сторонники Столыпина, так и его противники (в том числе марксисты, а затем и советские историки) использовали имеющиеся цифры для доказательства того, что крестьяне были (или не были) готовы к революции или что в результате реформ возник (или не возник) новый класс зажиточных крестьян. В исследовании, посвященном Тверской губернии, где земля по большей части была неплодородной, выяснилось, что в конце XIX века здесь стали сажать больше видов злаков, а после 1906 года в ответ на требования рынка произошли и другие, впрочем, довольно скромные изменения, однако основные методы ведения сельского хозяйства остались прежними, несмотря на освобождение крестьян и столыпинские реформы[787]. Исследование, предпринятое правительством в 1908 году, выявило, что даже в Саратовской губернии, где по меньшей мере в некоторых уездах земля была плодородной и где крестьяне в целом более благосклонно восприняли реформу, новые отдельные хутора и общины не изменили принципиальным образом методов ведения сельского хозяйства: «В большинстве случаев мы не находим в единоличных хозяйствах изменений по сравнению с общинными»[788]. Однако в то время со времени столыпинских реформ прошло всего два года, а на изменения, разумеется, требовалось время.

Освобождение крепостных оказало меньшее влияние на нерусских крестьян Поволжья, поскольку большинство из них были не крепостными, а государственными крестьянами. Подсчитано, например, что лишь 8,6 % чувашских крестьян были крепостными. Однако эти крепостные по сути не отличались от русских крестьян. Бывшие чувашские крепостные получили после отмены крепостного права меньше земли, чем ожидали и чем (по их мнению) заслужили и считали необходимым. Для чувашских крестьян прослеживаются те же схемы, что и для русских: постепенная потеря земель помещиками, увеличение покупки и аренды земли крестьянами. Во всей Симбирской губернии, где жило большинство чувашских крестьян, количество земли, которой владело дворянство, сократилось с 12 % в 1877 году до 8,9 % в 1905 году, в то время как количество крестьянской земли увеличилось за то же время с 45 до почти 48 процентов. Процесс перехода земли из рук дворянства ускорился после столыпинских реформ 1906 года[789]. После 1861 года наблюдались волнения и в среде нерусского крестьянства. Особенно суровое наказание ждало марийских крестьян, взбунтовавшихся из-за налогового бремени в южной части Вятской губернии в 1889 году. Их выступления были подавлены прибывшим из Казани батальоном, и многим крестьянам дали по 60–80 ударов розгами[790].

Реакция нерусских крестьян на столыпинские реформы была сдержанной. Многие из них жили на земле дурного качества и в меньшей степени могли воспользоваться новыми возможностями для сбыта зерна и других сельскохозяйственных товаров, которые открывала сеть железных дорог. Очень мало кто из татар, марийцев, чувашей и мордвы стал «единоличником» после столыпинских реформ. И действительно, примитивные условия во многих марийских и чувашских деревнях подразумевали, что в этих крестьянских общинах почти не проводилось перераспределение земли. После 1906 года наблюдалось некоторое увеличение кредитной и кооперативной деятельности, но нерусские деревни оно затронуло мало.

Не произошло значительных изменений и в сельскохозяйственной деятельности поволжских немцев того времени. Хотя современники считали, что немецкие колонисты были богаче русских крестьян, на самом деле это было не так из-за сочетания упорного следования традиционным методам хозяйствования и высокой рождаемости[791]. Возможно, из-за этого, однако, поволжские немцы смогли воспользоваться большей свободой передвижения, которую обеспечили реформы 1906 года, и частично двинулись в Сибирь в поисках лучшей земли и лучшей жизни[792]. Во многом это было связано еще и с тем, что многие колонии так и не оправились от разрушительных последствий голода 1890-х годов. Многие другие поволжские немцы в то время и вовсе эмигрировали в Соединенные Штаты – «в больших количествах», как писал из Саратова один британский путешественник[793].

Возникает вопрос: что значил «успех» реформ для крестьянского земледелия? Один историк утверждает, что Столыпин не собирался разрушать крестьянскую общину или преобразовать сельское общество, но скорее хотел со временем изменить крестьянскую экономическую деятельность[794]. Другие историки рассматривают реформы как средство полного изменения крестьянского общества и считают, что в этом качестве они провалились. Правда в том, что задача реформирования российской деревни была «такого масштаба»[795], как выразился один историк, что ее нельзя было решить без более фундаментальных политических и социальных реформ, тем более так быстро. Если бы Российская империя имела время консолидироваться после этих реформ до начала Первой мировой войны, стала бы экономическая и политическая ситуация в деревнях более стабильной? Мы никогда этого не узнаем.

Очень важна была проблема восприятия. Все крестьяне – ярославские, саратовские и казанские, русские и нерусские – считали, что у них недостаточно земли. И винили они в этом как помещиков, так и государство. По мнению крестьян, вся земля должна была принадлежать им, потому что они ее и обрабатывали; в их глазах освобождение 1861 года только лишило их части земли, которую они считали «своей», и заставило их платить за остальную. Русскому правительству явно не удалось удовлетворить интересы большинства крестьян в канун войны и революции. Впрочем, этого, вероятно, и нельзя было достигнуть: только революционное правительство могло задуматься о полной экспроприации всей собственности землевладельцев.

Пламя революции 1905 года разожгла искра Кровавого воскресенья: 9 января войска расстреляли сотни людей, мирно пытавшихся вручить царю в Зимнем дворце петицию об учреждении конституционного собрания[796]. Кровавая расправа породила волны забастовок на заводах и фабриках и митинги в городах по всей Российской империи.

В поволжских городах было неспокойно, потому что в конце XIX – начале XX века здесь наблюдался значительный подъем промышленности и рост населения, что сопровождалось соответствующими социальными проблемами (пусть и не в том масштабе, что в Санкт-Петербурге). В каком-то смысле поволжские города стали жертвами собственного успеха: промышленность и экспорт Российской империи росли быстрее, чем в любой другой европейской стране. Разумеется, это было связано и с эффектом низкой экономической базы, но рост примерно на 8 % в 1890-е годы все равно не может не впечатлять. Новые возможности для торговли зерном, возникшие благодаря железным дорогам, тоже привели к росту числа рабочих в городах Поволжья. Например, в Саратове промышленность стала развиваться после того, как город стал центром торговли зерном после строительства железнодорожной ветки на Москву. Были учреждены крупные кожевенные, кирпичные, металлические заводы, фабрики по производству жировых смесей и поташа. Если Саратов рос в промышленном отношении, то Царицын (в то время скромный уездный город Саратовской губернии) испытывал настоящий бум и получил прозвище «Русский Чикаго»[797]. Выгодное расположение на железной дороге и реке привело к быстрому увеличению количества заводов и рабочих. Население увеличилось с 6700 человек в 1861 году до 67 650 человек в 1900-м и 134 683 человек в 1915 году. На заводах города трудилось множество рабочих: на Урало-Волжское металлургическое общество (с франко-бельгийским руководством), например, работало более 3000 человек[798].

В 1905 году стачки и демонстрации прошли почти во всех крупных городах Российской империи. Не исключением были и города Поволжья, даже те, где не было особых беспорядков в период с 1895 по 1904 год, как, например, Саратов и Самара[799]. Портовые рабочие вышли на забастовку в Рыбинске, бастовали 10 тысяч работников текстильных фабрик в Костроме. Часто фабричные рабочие были сезонными работниками, но и сезонные, и постоянные работники страдали от плохих жилищных условий (холостые мужчины часто жили в бараках), низкой оплаты и тяжелых условий работы, так что их привлекали программы социалистических и революционных партий, обещавших решить их насущные проблемы. В 1905 году заводские рабочие вышли на передний край протестов. На них влияла социалистическая пропаганда, но их требования чаще заключались в увеличении оплаты труда и улучшении жилищных условий, чем в изменении политического и общественного строя. Иван Гаврилов, рабочий франко-бельгийского металлургического завода в Царицыне, в 1940 году в своих воспоминаниях писал, что работать приходилось по 12 часов в день, а оплата и условия были скромными. Они потребовали восьмичасового рабочего дня и перерыва на обед. Солдаты отказались стрелять в протестующих, но стачка выдохлась после ареста стачечного комитета[800]. В Астрахани рабочие требовали рабочего дня продолжительностью в 9 с половиной часов[801]. Рабочие на крупных железнодорожных узлах Поволжья бастовали, пытаясь добиться восьмичасового рабочего дня, увеличения перерыва на обед и снижения штрафов[802].

Во многих случаях форма протеста и уровень конфронтации зависели от индивидуальных обстоятельств: масштаба и профиля заводов и фабрик, наличия военного гарнизона, деятельности местных социалистических партий и настроения местных губернаторов. Например, в Твери радикально были настроены в основном рабочие текстильных фабрик, которых в начале XX века насчитывалось около 22 тысяч. Они получали низкую оплату (значительно меньше, чем их коллеги в Санкт-Петербурге) и часто работали на крупных фабриках (из которых самой большой была фабрика Морозовых), куда легче было попасть агитаторам социалистических партий и где вождям рабочего движения легче было вербовать сторонников. Тверские текстильщики участвовали в крупных забастовках в 1902 и 1903 годах. Неудивительно потому, что на следующий день после Кровавого воскресенья на собрании, где присутствовало около 600 человек, призвали к немедленной забастовке. Однако эта попытка провалилась не только из-за действий фабрикантов (пригрозивших закрыть предприятия), но и из-за совместного ответа квалифицированных рабочих и подмастерьев, которые вступили в конфликт с неквалифицированными работниками и передали вождей забастовки полиции. В течение лета продолжались периодические выступления, но настоящая вспышка началась после того, как толпа ультраправых молодчиков во главе с полицией напала в октябре на здание губернского земства – якобы из-за поддержки земцами рабочих. Толпа неистовствовала, подожгла здание и агрессивно атаковала местных жителей. Когда бесчинства улеглись, оказалось, что 64 человека убиты или тяжело ранены. Вслед за инцидентом началась демонстрация рабочих, которую жестоко подавили казаки с шашками. В декабре 1905 года рабочие построили баррикады на Морозовской мануфактуре и других фабриках, но стачки пришлось прекратить после того, как власти пригрозили отправить вооруженных солдат. По итогам этих событий многие рабочие были арестованы, а забастовок и других проявлений политической активности среди тверских рабочих стало меньше, но память о жестоком подавлении выступлений сохранилась. После падения царизма в марте 1917 года тверские рабочие устроили масштабные двухдневные погромы, что служит явным доказательством того, что настроения, вызвавшие к жизни революцию 1905 года, были не связаны ни с государством, ни с конкретными фабрикантами[803].

События в Твери показали, что поволжские города порой охотно воспринимали правые идеи, проявившиеся на поздних этапах революции 1905 года. Возникли так называемые черные сотни – ультранационалистические, антисоциалистические и антисемитские группы. Основано черносотенное движение было около 1900 года, но расцвет его начался после революции 1905 года. Особенно активны черносотенцы были в верхневолжских городах. Например, в марше черносотенцев 20–21 октября 1905 года приняло участие около тысячи человек, а закончился он погромами еврейских магазинов и нападениями на рабочих[804]. 19 октября погром случился в Костроме: более сотни человек, многие из них совсем молодые, атаковали еврейские магазины и принялись «бить жидов». Один человек был убит, сорок получили тяжелые травмы. Подстрекателями были купцы и приказчики, но были среди них и семинаристы, и крестьяне, приехавшие в город из своих деревень[805]. Как и демонстрации, погромы 1905 года доказали неустойчивость общественных отношений в городах, которая не исчезла до начала Первой мировой войны.

* * *

Общественные и экономические перемены конца XIX века повлияли и на развитие в это время особой идентичности волжских татар. В Поволжье всегда были образованные татары, и в конце XIX века многие из них достигли высокого экономического положения в поволжских городах. Это укрепило уверенность по меньшей мере городских мусульман в их важности для империи. Например, среди состоятельных татар в Казани (где была сосредоточена элита татарских купцов и промышленников) был Измаил Апаков, который в конце XIX века проявил себя не только как богатый купец, но и как член городской элиты: он заседал в окружном суде и был членом Казанского[806] Императорского экономического общества[807]. Богатые татарские промышленники были и в других городах на Волге. В 1892 году в Саратове существовало 10 татарских торговых домов, а к 1914 году их количество выросло до 154[808]. Многие богатые татарские купцы основывали филантропические общества для помощи бедным татарам в городах со значительным мусульманским населением. Например, в Казани Общество пособия бедным мусульманам было учреждено в 1901 году[809].

Эта новая уверенность в себе городской элиты волжских татар проявлялась и в стремлении укреплять свою независимость при помощи собственных городских институтов. В XVIII веке правительство стремилось организовывать отдельные правовые и административные институты для нерусских жителей империи (не только татар, но и нерусского населения Кавказа и западных границ страны). Вопрос о том, могут ли нерусские входить в городские выборные органы, был источником потенциального напряжения. В 1868 году в Мамадышском уезде Казанской губернии начались беспорядки после того, как мусульмане обнаружили, что больше не могут выбирать в старосты своего представителя[810]. Это произошло вскоре после освобождения крепостных, когда в сельской местности вообще было много беспорядок. В 1885 году местные власти попытались объединить «общества» татарских и русских ремесленников. Против выступили татары Казани и Чистополя, посчитавшие это угрозой своей автономии. Слияние действительно случилось, но выборы прошли раздельно; сообщалось также, что на первом заседании русские и татарские делегаты сидели в разных концах зала[811].

Однако для татар самым очевидным способом утверждения своей идентичности и новообретенной уверенности была религия – ислам. Главным образом это достигалось посредством строительства новых мечетей в городах и селах. Например, в 1892 году богатые татары подали властям прошение о постройке новой мечети в Казани, приводя заявления других городских богачей[812]. Другим способом утверждения собственной идентичности было основание при этих мечетях мусульманских школ, где (в основном) мальчиков учили основам ислама и арабского языка. Именно в этих двух сферах и разгорелся конфликт русских властей с волжскими татарами: вокруг попыток обращения (с точки зрения православия) или возвращения (с точки зрения мусульман) в ислам тех татар, кто ранее принял христианство, и вокруг учебных школьных программ и использования русского языка в татарских школах.

Мы уже видели, что в Поволжье на местном уровне предпринимались попытки убедить православных татар (строго говоря, «новокрещеных» татар, принявших православие в XVIII веке) обратиться в мусульманство. Это движение стало более активным и наступательным в конце XIX – начале XX века. На сельском уровне это во многом стало отражением возрождения народного ислама, в котором главную роль играли сельские мусульманки[813]. В татарских деревнях, где татары возвращались в лоно ислама, постоянно строились нелегальные мечети.

Движение против православных татар набрало обороты после революции 1905 года, когда правительство выпустило указ о «свободе совести». По словам премьер-министра Сергея Витте, «после двухвековой политики религиозных стеснений Россия вступает теперь на путь широкой веротерпимости»[814]. В Поволжье практическим результатом этого указа стало то, что русское правительство разрешило православным татарам подавать прошения о возвращении к исламу. Подсчитано, что с 1905 по 1910 год 32 тысячи православных татар в Казанской губернии вернулись к мусульманству, после чего, как утверждается, в губернии осталось всего 3000 православных татар. В тот же период в Симбирской губернии мусульманами стали 4360 православных татар (были отдельные случаи и в Самарской и Саратовской губерниях)[815]. В итоге в Среднем Поволжье прошение о переходе в ислам подало столько православных татар, что русское правительство занервничало и стало эти прошения отклонять. Местные власти также следили за случаями насильственного обращения. В 1909 году казанский крестьянин Алексей Степанов был признан виновным в том, что заставлял православных татар переходить в ислам против их воли[816].

После 1905 года волжские татары-мусульмане стали все увереннее требовать права открыто исповедовать свою религию. Например, они были решительно настроены отмечать в Казани мусульманские религиозные праздники и не отмечать русские. Это, во-первых, отражало осознание своей мусульманско-татарской идентичности, а во-вторых, позволяло прагматичным мусульманским купцам открывать свои магазины во время русских праздников. В русских и татарских казанских газетах велась активная кампания по этому поводу, и в итоге в 1910 году около 2000 казанских мусульман вышли на митинг в поддержку собственных праздников[817].

Вопрос образования татар – как мусульман, так и православных – тоже стал в то время камнем преткновения. Русское правительство всегда непосредственно вмешивалось в образование, утверждая обязательные программы государственных школ (в стране, где не было занимавшихся образовательной деятельностью религиозных орденов, так что дело просвещения находилось в руках государства или частных гувернеров). Вплоть до конца XIX века мусульманам разрешалось устраивать начальное образование для своих детей (главным образом мальчиков). Татарское образование традиционно было напрямую связано с мечетью, при которой функционировали начальные школы (мектебы) и старшие школы (медресе). Чаще всего там просто читали тексты из Корана и зазубривали арабские слова. Однако к этому времени русское правительство обеспокоилось тем, что в таких школах поощряется вероотступничество и не достигается главная, с точки зрения властей, цель образования – формировать не только грамотных, но и верноподданных жителей Российской империи. В 1872 году в отчете, полученном Государственным советом, утверждалось, что учредить для татар-мусульман светское образование и «объединить их» с русскими «в русских школах или посредством миссионерской деятельности» невозможно[818]. Под руководством Николая Ильминского, профессора тюркских языков Казанской духовной академии и Казанского университета, был принят новый подход.

Ильминский признавал, что в противовес влиянию ислама и для развития лояльности к Российской империи необходимо изучать русский язык и светские предметы. Однако в то же время он считал невозможным полное исключение преподавания ислама или отказ от обучения на местных языках. В программе новых, так называемых русско-татарских школ преобладал русский язык. Например, в русско-татарской школе в Астрахани за 1896/97 учебный год было 11 часов русского языка, а также 3 часа татарского в младшей и средней школе и 14 часов в старшей школе – куда больше, чем других предметов[819].

Школы набирались медленно – во многом потому, что татары подозревали (и не без оснований), что новый подход поставит под удар собственно татарскую образовательную систему и приведет к ассимиляции татарской молодежи в русском обществе. Эти страхи подтверждались и статутами об учреждении школ, где четко говорилось: «Русификация татар-мусульман может быть достигнута только посредством распространения русского языка и образования». В традиционных сельских школах тоже теперь нужно было уделять больше времени русскому языку. В некоторых школах Поволжья протестовали против введения новой учебной программы, порой открыто заявляя: «Мы не хотим учить русский язык». Но другие высказывали более глубокие опасения:

«У нас недостаточно денег, чтобы нанять учителя русского… причина введения [уроков русского языка] в том, что незнание русского вредит мусульманам. Так вот у нас никогда не было проблем из-за того, что мы не знаем русского. Мы работящие крестьяне и платим налоги»[820].

Однако более образованные татары вполне понимали, что прежняя образовательная система довольно отсталая. Они осознавали, что секуляризация образования полезна, а знание русского языка необходимо молодым мусульманам для успеха в жизни и позволяет воспользоваться открывающимися перед ними возможностями. В 1874 году в Казани было 29 русско-татарских школ; в 1913–1914 годах это число увеличилось до 155[821]. К XX веку в Астрахани было 19 русско-татарских школ, а в Астраханской губернии еще 137[822]. В то же время в учительской семинарии в Казани обучалось множество татар – как православных, так и мусульман, – призванных внедрять новые образовательные программы в сельских школах. Новые школы также, впрочем, позволили развить новую образованную татарскую элиту, чувствительную к новым интеллектуальным подходам к национальной идентичности и религии. Потенциальную опасность этого усматривал директор самарских национальных школ Д. Богданов, который в 1914 году писал: «Части исламской интеллигенции русское образование дало оружие для борьбы всей их жизни, которая идет вразрез с интересами российского правительства»[823].

В Поволжье новая образовательная политика затронула не только татар. Чуваши, марийцы и мордвины были по большей части православными (хотя, как мы уже видели, христианство переплеталось на этой территории с прежними языческими верованиями). Русскоязычное преподавание в школах поволжских народов тоже было усилено, хотя часто не пользовалось популярностью. Многие нерусские народы считали увеличение часов преподавания на русском языке ненужным вторжением в их образ жизни, в то время как русские власти, как нам уже известно, считали этот подход средством большей интеграции «инородцев» в империю. Практические проблемы, проистекавшие из такой разницы в восприятии, описал в 1860-е годы миссионер Евгений Большаков:

«Как только я вошел в комнату, все на меня стали кричать на марийском и русском, что они против школы, но впоследствии они на нее согласились… Я вполне уверен, что школа должна быть основным средством воздействия на инородцев, но ее влияние на массы очень незначительно, почти не видно, в то время как черемисы [марийцы] остаются во мраке невежества – факт прискорбный»[824].

У поволжских немцев были собственные школы при церквях – как лютеранских, так и католических. В 1913 году в 192 немецких колониях Поволжья было 327 школ, в которых училось около 68 тысяч учеников[825]. Государство по большей части разрешало этим школам учиться по собственным программам, пока в 1897 году преподавание русского языка не стало обязательным. Отношение колонистов к русскоязычному образованию было двояким. С одной стороны, они хотели сохранить свои культурные отличия: например, в 1905 году немецкие колонисты не поддержали революцию, но требовали сохранения контроля над обучением своих детей[826]. С другой стороны, колонисты понимали, что русский язык нужен их детям для экономического процветания, особенно по мере того как расширялась торговля зерном в Саратовской губернии, где находились многие колонии. Вдобавок к этому в 1874 году колонисты потеряли привилегию освобождения от воинской службы, так что немецким новобранцам нужно было уметь хоть немного говорить по-русски.

Именно в этот период волжские татары осознали свою собственную, отдельную и особенную идентичность среди всех мусульман Российской империи и стали собственно волжскими татарами. Интеллектуальные корни этого осознания лежали в новом реформистском подходе к исламу, который разделяли многие исламские мыслители в Казани[827]. В середине XIX века богослов Шигабутдин Марджани, учитель в казанском медресе, а затем и в учительской семинарии, исследователь реформистского ислама, написал первую серьезную историю волжских татар на арабском и стал первым исламским автором, назвавшим волжских мусульман татарами. К концу XIX – началу XX века многие либеральные исламские богословы со Среднего Поволжья бросили вызов статус-кво, установленному консервативными религиозными мыслителями из Средней Азии. Эти дискуссии порой велись в татарских газетах в Казани, что само по себе служит показателем важности споров о религии и образовании среди просвещенной татарской элиты того времени. В то же время стали более открыто обсуждаться вопросы положения женщины в исламе: их образование (в начале XX века в Казани открылись школы для девочек), использование чадры, полигамия.

Наряду с религиозными спорами, в конце XIX – начале XX века существовало движение за развитие татарского литературного языка и книгопечатания на арабском языке. Ведущей фигурой этого движения был Каюм Насыри, родившийся в купеческой семье под Свияжском и преподававший татарский язык в Казанской духовной семинарии, а затем в Русско-татарской учительской семинарии[828]. Ему удалось разработать татарский литературный язык на основе волжских татарских говоров. Впоследствии татарские исследователи из Казани на основе его идей создали грамматику, книги и брошюры о татарской истории и текущем положении дел. Вплоть до XIX века все исламские религиозные книги в Поволжье печатались в Бухаре или Константинополе, но с 1802 года печатные станки заработали и в Казани. Активность этих станков значительно возросла в первые годы XX века. Например, издательский дом Харитоновых был основан в 1896 году, но первую татарскую книгу выпустил лишь в 1902-м, зато к 1917 году издал уже 666 наименований тиражом более 3000 экземпляров. С 1900 по 1917 год в одной только Казани работало около 20 татарских печатных станков. Издано было более 5000 книг общим тиражом почти 39 миллионов экземпляров[829]. При этом многие книги носили светский характер и были посвящены естественным наукам, истории и географии. Некоторые из книг вызвали беспокойство русского правительства – особенно те, что были предназначены для православных татар и могли побудить их подать прошение о переходе в ислам. В 1907 году правительство запретило торговать книгами в татарских деревнях, и местная полиция ревностно следовала этому запрету, конфискуя книги на волжских ярмарках.

После революции 1905 года, в особенности после указа о «свободе совести», волжские татары стали больше заниматься национальным вопросом. Неформальные студенческие политические кружки существовали и до 1905 года, а в 1906 году студентами Русско-татарской учительской семинарии была учреждена политическая партия под названием «Союз»[830]. Большая часть политической активности волжских татар в 1905 году и позже проходила через мусульманские съезды, а не политические партии, что в результате после 1917 года не пошло на пользу интересам татарского народа. Первый Всероссийский мусульманский съезд должен был пройти в Нижнем Новгороде в августе 1905 года, но в обстоятельствах, напоминавших фарс, губернатор отказался дозволить его открыть, так что съезд прошел на корабле, плывшем по Оке, поскольку закон о праве на собрания не затрагивал водный транспорт! Импровизированный съезд одобрил ряд основных целей, в том числе объединение российских мусульман для проведения реформ, уравнения мусульман в правах с русскими и достижения свободы мусульманского образования и книгопечатания[831]. В первой Государственной Думе, учрежденной после революции 1905 года, волжские татары представляли партию кадетов, но по мере того, как последующие Думы становились все более консервативными, количество депутатов-татар и их влияние постоянно сокращалось. В мусульманскую фракцию четвертой, последней Думы царской России (1912–1917 годы) входило всего шесть человек, пять из которых представляли Волго-Уральский регион.

Важной частью нового самосознания стало то, что волжские татары начали возводить свои корни к булгарам, то есть считать себя наследниками тюркского или даже европейского булгарского государства на Волге, а не считавшихся тогда менее цивилизованными монголов с востока. В то же время тем самым утверждалось, что волжские татары отличаются по происхождению от татар астраханских или сибирских[832]. Привожу несколько отрывков из поэмы о взятии Булгара Гали Чокрыя, исламского богослова. Важно здесь то, что, оплакивая судьбу великого исламского города, он обвиняет в ней монголов (которые на самом деле город пощадили), а не русских (оставивших от него руины):

Булгар, ислама дом святой, – теперь он превращен в руины.

Увы, в былые времена там были книги, письмена,

То мусульман была страна, то был ислама дом старинный.

Пришел Аксак-Тимур, злодей, убийца старцев и детей,

Чтоб мусульман разбить скорей, чтоб город превратить в руины.

Он городу нанес удар, ворвался, как степной пожар,

Унизил, сокрушил Булгар, погибли женщины, мужчины[833].

К началу XX века Поволжье переживало значительный экономический и интеллектуальный подъем. Однако этот процесс привел к конфликтным ситуациям в городах и деревнях, а также внутри общин – русских и нерусских. И в этой потенциально нестабильной ситуации регион столкнулся с двумя тяжелейшими вызовами: Первой мировой войной и революцией.

IV

Советская и постсоветская волга

Конфликты, идентичность и власть на реке

Глава 13

Волга во время войны, революции и гражданской войны

«В Волгу их, в Волгу!»[834]

1914–1921 годы – период трансформации и травмы Российской империи. Первая мировая война нанесла стране повреждения, не совместимые с жизнью, и в феврале 1917 года царский режим пал; однако и новое Временное правительство не смогло сохранить власть в стране. Большевистская революция в октябре 1917 года не провозгласила новую эру немедленно – почти сразу же разгорелась чудовищная Гражданская война. В 1921 году большевики основали новое государство, но в процессе объявили войну не только белому движению и тем, кого считали врагами режима, но и крестьянам в сельской глубинке.

Главные события с февраля по октябрь 1917 года происходили в Санкт-Петербурге, но поволжские города сыграли важную роль в исходе революции. События в этих городах подтвердили мощь тех общественных сил, которые устроили революцию, и показали, какое влияние на исход восстаний оказывают местные факторы, будь то местные политические партии, наличие гарнизона или просто роль отдельных личностей. Этнический и религиозный состав поволжского населения тоже имел значение: в событиях принимали участие татары, немецкие колонисты и другие нерусские народы. Более того, Волга стала важнейшим полем битв Гражданской войны. Одно время в Поволжье, в Самаре, существовало альтернативное правительство. Река во время Гражданской войны была серьезнейшим стратегическим плацдармом. То, что белые не смогли удержаться в поволжских городах, а части белой армии с востока и юга не смогли сомкнуться в Нижнем Поволжье, во многом предопределило исход Гражданской войны. Кроме того, именно на Волге развернулась вторая война – между большевистским государством и крестьянами, имевшая трагические последствия. Иными словами, Волга сыграла ключевую роль в исходе Гражданской войны, что помогло сформировать будущее советское государство.

* * *

Во время Первой мировой войны все города Российской империи страдали от недостатка продовольствия. Особенно уязвимы были поволжские города: они очень сильно зависели от реки в плане поставок товаров, а многие пароходы были переведены на Днепр для поддержки австро-венгерского фронта[835]. Цены во время войны выросли в разы. Утверждалось, что в Твери «цены на еду увеличились в десять раз»[836], а в Сызрани «все выросло вдвое, втрое, вчетверо». В Саратове, как подсчитали исследователи, цена на гречневую крупу увеличилась более чем на 2000 процентов, а на подсолнечное масло – более чем на 600 процентов, в то время как некоторых продуктов, например подсолнечного масла, было просто не достать. В большинстве поволжских городов с 1916 года была введена карточная система для таких товаров, как сахар и хлеб, и люди с низкими доходами, разумеется, страдали больше всех. Усугублялась ситуация внезапностью дефицита: так, в Ярославле не было сахара в сентябре 1915 года, в Сызрани он исчез только в 1916 году, а в Самаре перебои с молоком и сливочным маслом начались в январе 1916 года[837].

Первая патриотичная реакция на начало войны в 1914 году вскоре сменилась недовольством и пораженчеством; на призывных пунктах в Казани и других поволжских городах стало неспокойно. Наличие гарнизонов и дезертиров приводило к беспорядкам, а попытки контролировать продажи алкоголя раз за разом проваливались. Солдаты, в том числе раненые, пропагандировали пораженческие настроения: например, есть свидетельства того, как один солдат в Астрахани в октябре 1916 года говорил, что война уничтожит всех людей и никогда не закончится[838]. Ситуация на заводах была еще более острой, частично из-за роста потребности в военной промышленности (например, в Саратове стало меньше работы на пищевом производстве и в легкой промышленности, но больше на химических, нефтяных и металлургических заводах)[839], а частично потому, что рабочих больше всего затронул дефицит и повышение цен на самое необходимое. В поволжские города, особенно на Верхней и Средней Волге, к тому же в первые годы войны хлынул поток беженцев, в том числе поляков, литовцев и евреев, что добавило нестабильности в обществе. В Рыбинск в июле 1915 года прибыло более 400 беженцев из Курляндии (Западная Латвия), а в Саратове к февралю 1916 года оказалось уже более 28 тысяч беженцев[840].

Как мы уже выяснили, поволжские города имели исключительно сложный этнический и религиозный состав населения. Во время войны татары-мусульмане и немецкие колонисты в городах и селах воспринимались властями как потенциальный источник нестабильности. Правительство сомневалось в лояльности нерусских призывников, в особенности остерегаясь измены со стороны немецких колонистов и нежелания татар воевать с Турцией. При этом страхи по большей части были беспочвенными, хотя немецких колонистов (из которых в армию было призвано около 40 тысяч) в основном отправляли на Кавказский фронт. Татары сражались офицерами и простыми солдатами и жаловались главным образом на то, что из-за плохого знания русского их не торопятся производить в следующие звания. Муллы-патриоты молились за победу, а городские татары делали пожертвования на военные нужды.[841] Большинство татар в поволжских городах куда больше переживали из-за дефицита продуктов, чем из-за антитурецкой политики российского правительства.

Но все это не могло умерить подозрительности властей. В Казани поместили под надзор «нежелательных лиц», в том числе немцев (как колонистов, так и городских жителей), татар и беженцев-евреев. В 1915 году полиция докладывала о «враждебном отношении» населения Самары и Саратова к немцам, которое усугублялось предполагаемыми прогерманскими настроениями непопулярной императрицы Александры Федоровны – немецкой принцессы из Гессена. В Самаре и Саратове на немцев, внешне поддерживавших войну, поступали анонимные доносы. Полиция в расследовании предполагаемой измены доходила до абсурда: в немецкой колонии Сарепте возбудили следствие по поводу того, что один из колонистов якобы сказал: «Дурак наш царь»[842]. На железнодорожной станции в Нижегородской губернии арестовали одного немца, якобы выражавшего «враждебные» чувства к русским. В феврале 1915 года сообщалось о 13-летнем мальчике, проявившем неуважение к царю во время катания на лыжах с приятелем в Камышине (город на Волге в 190 км к северу от Царицына): он якобы сказал, что царь не заботится о бедных, после чего добавил: «К черту богачей!»[843][844]

Немцы, поселившиеся на Волге и строившие там жизнь и карьеру, столкнулись с тем, что полиция разрушает их жизнь. В Ярославле полиция депортировала немецкого профессора, который протестовал, указывая, что спокойно живет в городе на протяжении уже пяти лет[845]. Некоторых немцев в поволжских городах ограбили, а кое-кого даже арестовали за шпионаж. Ситуацию усугубляло наличие в нескольких поволжских городах немецких военнопленных. В 1916 году в Астрахани находилось 23 000 немцев – главным образом военнопленных[846]. В канун Февральской революции Николай II расширил права государства экспроприировать земли немцев – с территорий на западной границе на все земли немецкого населения Российской империи. Это привело бы к конфискации земли немецких колонистов на Волге, если бы в феврале 1917 года не сменился режим[847].

В Саратове мусульманин по имени Саттар Манафов был арестован и обвинен (среди прочего) в том, что носил фрукты из своей лавки больному турецкому офицеру, а также, что более серьезно, в том, что помогал турецким пленным бежать в Сибирь. Манафов был арестован и заключен в тюрьму, но освобожден по суду[848]. Чрезмерно суровые действия властей по отношению к нерусскому населению на Волге доказывали их нервозность касательно настроений в обществе.

В 1917 году нехватка еды и общее ощущение того, что война никогда не закончится, сделали ситуацию в России очень напряженной. После серии массовых забастовок и мятежей в армейских частях в Петрограде (Санкт-Петербург в 1914 году был переименован в Петроград с целью избавиться от звучащего по-немецки названия) царь Николай II в марте 1917 года отрекся от престола. Отречение было с энтузиазмом встречено большей частью населения: в письме Александра Маркова члену Симбирской архивной комиссии (то есть вовсе не рабочему, а представителю царской администрации) говорилось: «Не имея возможности сейчас послать телеграмму, спешу, хотя бы письмом, поздравить Вас, дорогой Петр Александрович, с торжеством революции и с новой свободной Россией!»[849]

В университетской Казани студенты с энтузиазмом принимали участие в демонстрациях вместе с рабочими: «В то время Казань была городом демонстраций, одна сменяла другую. Играли оркестры. Пели «Марсельезу». Красные полотнища пламенели на солнце»[850]. В Нижнем Новгороде отречение царя вышли праздновать 20 тысяч человек, из тюрьмы выпустили заключенных[851]. В Саратове тоже проходили и демонстрации, и коллективное пение «Марсельезы», и освобождение узников[852].

Не так быстро новости достигли более мелких городов и сел на Волге. Но и там проходили демонстрации, особенно там, где были фабрики. Один из участников впоследствии вспоминал, как рабочие с его завода в Мелекессе – небольшом городе в Симбирской губернии на реке Мелекесске (ныне Димитровград – в честь болгарского революционера) – решили провести демонстрацию, и в итоге 300 человек прошли по городу, размахивая красными флагами, а затем провели собрание в местном театре[853]. Однако в сельской местности падению царского режима радовались в основном русские. Активист из села Кумор в Казанской губернии (преимущественно русского по населению) сообщал, что татары, марийцы и удмурты с окраины села не проявляли особого энтузиазма по поводу революции и «в целом не выказывали особого доверия русскому населению, представляя темные силы и будучи сторонниками реакции»[854].

Февральская революция в большинстве городов оказалась практически бескровной. Но Российская империя была велика и разнообразна, так что в местных условиях события могли приобретать совсем иной характер – и в Поволжье, и в других регионах. Мы знаем из предыдущей главы, что революция 1905 года в Твери была исключительно кровавой, а забастовки рабочих были жестоко подавлены. Рабочие сильно ненавидели губернатора Николая фон Бюнтинга, запретившего собрания и безуспешно пытавшегося скрыть полученные из Петрограда новости. За время войны цены в городе резко выросли, а зарплаты за ними не поспевали. Не хватало основных продуктов и нефти. 2 марта началась крупная демонстрация, в которой участие приняли 20 тысяч рабочих и других жителей. Вскоре события вышли из-под контроля: стали крушить винные погреба, взбунтовался местный резервный полк. В этой неспокойной атмосфере губернатор фон Бюнтинг решился на смелый, хотя и неосторожный и даже вызывающий шаг. Он решил встретить толпу в великолепном черном кителе с красными эполетами. Свидетель вспоминал: «Он стоял как каменный; ни один мускул на его теле не дрогнул. Наконец толпа потеряла всякое терпение, и он пал в дверях гауптвахты от двух пуль и множества штыковых ран». Толпа, пьяная и разгневанная, поволокла его тело на главную улицу и растоптала; китель, символ его власти, разорвали, а обрывки забросили на верхние ветки дерева. После этого разгромили рынок, разграбили несколько лавок и полицейский участок. События того дня потрясли всех – и левых, и правых (глава тверских большевиков писал, что это «дурное дело: опьянение пробудило в массах все худшее»), и объяснить их можно разве что сочетанием общего опьянения и провокационного поведения губернатора. Октябрь 1917 года, напротив, прошел в Твери мирно, как если бы вся кровь уже была пущена ранее[855].

После февраля 1917 года в Петрограде существовало несколько неловкое соглашение о разделе власти между Временным правительством (сформированным на основе четвертой Думы) и Петроградским советом (где заседали рабочие, солдаты и матросы). Оно действовало только до тех пор, пока не будет созвано учредительное собрание, которому предстояло определить будущее правительство страны. Временная двойная структура управления была воспроизведена во всех больших и малых городах Российской империи: власть делилась между органом прежней администрации, обычно именовавшимся Временным исполнительным комитетом[856], и советом (или советами) рабочих и солдат. Эти структуры по природе своей были нестабильными и в течение 1917 года стали распадаться, особенно после августа, когда генерал Лавр Корнилов, верховный главнокомандующий силами Временного правительства, направил войска на Петроград, где они были отражены рабочими.

Поразительно, что на Волге (да и во всех остальных регионах, исключая Петроград) по меньшей мере на первых порах этим органам удавалось с успехом сотрудничать, в отличие от конфронтации в Петрограде. С одной стороны, это могло быть вызвано тем, что в губерниях политические различия не были такими резкими, как в столице. С другой стороны, это может попросту свидетельствовать о том, что в хаосе 1917 года ни один орган не мог поддерживать порядок – ни в городах, ни в селах, где крестьяне начали понемногу брать власть в свои руки, присваивая земли (см. ниже).

Временные исполнительные комитеты и советы работали, например, в Казани, Нижнем Новгороде и Саратове непосредственно после Февральской революции, и во всех этих городах представители советов входили в исполкомы. В каждом из городов были свои особенности: так, в нижегородском исполкоме заседали в основном члены бывшей городской думы, а в казанском, напротив, было столько представителей разнообразных организаций, что число его участников достигло 260, среди которых, по слухам, был даже делегат от общества пчеловодства![857] Этнический состав волжских городов тоже мог вносить свои коррективы в состав временной администрации. В Казани существовали отдельные мусульманские и еврейские политические партии, желавшие быть представленными в исполнительном комитете, причем таких партий было много: 15 у мусульман и три у евреев.

В сельской местности было трудно преодолеть подозрительность татарских и чувашских крестьян и убедить их принять участие в выборах. Во многом дело было в том, что у партий было мало возможностей переводить свою пропаганду на нерусские языки, но и без того крестьяне не проявляли особого интереса к происходящему. Особенно сопротивлялись в мусульманских деревнях идее дать женщинам право голоса на выборах в Учредительное собрание. Один крестьянин просто отказался позволить своей жене голосовать отдельно: «Ты говоришь, что я не хозяин своей женщины, ты что, слабоумный? Какие у моей женщины могут быть от меня тайны?»[858]

Но прежде всего на ситуацию 1917 года в поволжских городах влияло присутствие солдат. Многие города на Волге держали гарнизоны солдат-резервистов, потому что регион находился в глубоком тылу, но в то же время благодаря разветвленной железнодорожной сети отправить солдат на фронт отсюда можно было при необходимости довольно быстро. Солдаты-резервисты, как правило, придерживались самых радикальных взглядов, поскольку опасались, что их пошлют на фронт (в июне 1917 года началось крупное и безуспешное наступление). В результате в течение 1917 года они все больше склонялись на сторону большевиков – единственной партии, пропагандировавшей немедленное окончание войны. Один солдат, избранный от Саратова в Учредительное собрание, так обрисовал общие чувства: «Мы люди темные, необразованные. Какие из нас большевики? Нам все равно, лишь бы они закончили проклятую войну и мы бы сразу пошли домой, а то невозможно уже»[859].

В Нижнем Новгороде и Казани имелись гарнизоны, насчитывавшие 40 и 50 тысяч человек соответственно. Эти гарнизонные солдаты поддерживали демонстрации большевиков и вызывали волнения в городах, выпивая и бесчинствуя. Кроме того, в поволжских госпиталях лечились многие раненые солдаты. В Саратове солдаты образовали собственный военный комитет, который оказывал давление и на местный совет, и на местный исполком. Царицынский гарнизон насчитывал всего 15–20 тысяч человек, но, в отличие от Саратова, солдаты были расквартированы у местных жителей, а не в казармах, так что принимали более непосредственное участие в событиях и способствовали радикализации настроений городских рабочих.

В этой неспокойной обстановке решающим часто становился личностный фактор. В Чебоксарах, в то время небольшом, еще не подвергшемся индустриализации городе-порте со значительным марийским и чувашским населением, молодой и горячий латышский большевик Карл Грасис едва ли не в одиночку убедил солдат, матросов и рабочих отказаться от сотрудничества с другими социалистическими партиями и городским исполнительным комитетом. В город на полевые работы было отправлено около 500 солдат, которые тут же поддались пропаганде. Когда представитель Временного правительства, посланный из Петрограда, на общем собрании попытался низложить Грасиса, его избили и заключили в тюрьму. Впоследствии Грасис возглавил большевиков в Казани[860].

Радикализм Царицына после февраля 1917 года частично был обусловлен большим количеством рабочих (в том числе около 12 тысяч на металлургических и оружейных заводах) и солдат, а также, возможно, присутствием польских военнопленных. Однако партия большевиков возникла здесь не сразу (в совете преобладали меньшевики) и вышла на передний план лишь благодаря Семену Минину. Этот сын священника и сам бывший семинарист был в 1905 году арестован и сослан за революционную деятельность, но в феврале 1917 года вернулся в город, организовал местных большевиков и радикализировал их. Городские власти отреагировали жестко, послав в Саратов за отрядом из 500 казаков, которые арестовали местных большевиков; к тому же были запрещены собрания, но все это только вызвало сочувствие к большевикам и способствовало увеличению их популярности, особенно среди гарнизонных солдат. После того как казаки уехали из города, большевики заполучили новых избирателей и фактически контролировали город еще до Октябрьской революции[861].

Большевики взяли власть в Петрограде в ночь на 26 октября 1917 года. К тому времени партия большевиков доминировала во многих поволжских городах, а не только крупных промышленных центрах. Основную поддержку она получала от гарнизонных солдат, матросов и рабочих. По большей части Октябрьская революция в поволжских городах прошла мирно, в частности потому, что многие ожидали введения новой, основанной на широкой поддержке масс организации после первого заседания Учредительного собрания в январе 1918 года. Однако кое-где все же были волнения. Одним из немногих крупных волжских городов, где передача власти в октябре произошла насильственным путем, стал Саратов. Несколько членов временного исполнительного комитета забаррикадировались в здании городской думы и при поддержке вооруженных офицеров и юнкеров попытались дать отпор большевикам. Роль в этом решении могло сыграть наличие в городе офицерского училища – или же некоторые члены исполкома попросту страдали недостатком реализма. Так или иначе, большевики сломили их сопротивление, начав бомбардировать здание. Один офицер был убит, один юнкер получил смертельное ранение, тяжелые ранения получили еще семеро. Члены комитета вынуждены были сдаться, их вывели из здания, приказав держать руки за головой. Их штыками погнали по главной улице, где враждебно настроенные толпы кричали: «В Волгу их, в Волгу!»[862] В итоге, впрочем, и юнкера, и члены исполнительного комитета отделались легким испугом, но гнев и враждебность, проявленные народом к представителям «старого порядка», намекали на скорое начало Гражданской войны.

* * *

Вооруженное сопротивление большевикам началось почти сразу же, но Гражданская война отсчитывает свое начало с 1918 года – после того, как в январе Учредительное собрание было принудительно разогнано большевиками[863]. За этим последовало подписание в марте Брест-Литовского мира, в результате которого новое государство отказалось от участия в войне ценой уступки огромных территорий бывшей Российской империи на западе. Разношерстная коалиция монархистов, консерваторов, офицеров императорской армии, казаков, либералов и социалистов-небольшевиков выступила против большевистского государства на востоке, севере и юге при поддержке стран Антанты. Волга, в особенности Среднее и Нижнее Поволжье, сыграла ключевую роль в исходе Гражданской войны. Именно в поволжском городе действовало альтернативное правительство, состоявшее не из красных или белых. Дело было в Самаре, и неудача этого правительства доказала, что умеренный исход революции практически невозможен.

Самарский эксперимент разворачивался на фоне того, что выборы в Учредительное собрание принесли большинство голосов партии социал-революционеров (эсеров), получивших около 40 процентов, в то время как большевики довольствовались 24. Больше ни одной партии не удалось получить существенной поддержки (например, либеральная партия кадетов собрала менее 5 процентов голосов). Эсеры были партией социалистической и революционной и корни свои имели в движении народников конца XIX века, которое пыталось привлекать крестьян к делу свержения монархии. Поддержка эсеров в сельской местности была сильнее, чем в городах, поскольку партия обещала отдать крестьянам все оставшиеся земли дворян. Большевики же пользовались поддержкой большинства городских рабочих и, что особенно важно, солдат. На выборах в Учредительное собрание за большевиков активнее всего голосовали в тех поволжских городах, где стояли гарнизоны. Например, в Саратове за большевиков проголосовало около 20 тысяч жителей (треть из них – солдаты), за эсеров – 8000, за меньшевиков – 2000, за либеральную кадетскую партию – 12 000[864]. В то время многие полагали, что Учредительное собрание сформирует некую социалистическую коалицию, но, когда большевики собрание разогнали, их противникам пришлось попытаться свергнуть их насильственным образом.

Эта ситуация породила дилемму для других социалистических партий, которым не нравилось как единоличное правление большевиков, так и присоединение к реакционным силам белых. Эсеры решили сделать ставку на новый созыв Учредительного собрания как основы для нового правительства. Поскольку сделать это в Петрограде или Москве было невозможно, они избрали местом пребывания такого органа Самару. Город был признан подходящим не только благодаря стратегически удачному положению на Волге, но и потому, что здесь уже начались вооруженные беспорядки, а крестьяне, по сведениям эсеров, противились власти большевиков. Эсеры планировали поднять восстание против большевиков в сентябре и надеялись, что смогут убедить чешский легион[865] (который воевал за освобождение чешских земель от Австро-Венгрии) к ним присоединиться. Легион изначально состоял из чешских и словацких добровольцев и во время войны входил в Третью российскую армию[866]. В 1917 году соединению разрешили доукомплектоваться военнопленными в России, и на следующий год в легион входило около 40 тысяч человек. 25 мая 7–8 тысяч человек из легиона вступили в Самару и взяли город. Новое правительство назвало себя Комитетом членов Учредительного собрания – сокращенно Комучем.

Комуч сформировал собственную армию, которая, соединившись с частью чешского легиона, добилась нескольких побед на Волге, взяв в июле 1918 года Сызрань и Симбирск. В это время начались дискуссии о стратегическом направлении армии: двигаться ли на юг, вниз по реке, чтобы взять Саратов и консолидировать южный фланг, или к Казани, что могло открыть путь на Нижний Новгород и Москву. В итоге было принято решение атаковать Казань, и город действительно пал; однако к этому времени силы Комуча были слишком растянуты: нужно было удерживать все взятые поволжские города. Большевики в сентябре 1918 года отбили Казань, а через два дня и Симбирск, заставив армию Комуча отступить на восток от Волги, в Уфу, где она соединилась с сибирской армией адмирала Александра Колчака. «Для них взятие Казани – острый нож. За взятием Казани последует взятие Самары, Симбирска, Челябинска, Уфы, будут освобождены Екатеринбург, Оренбург, т. е. Волга, Урал и Сибирь вернутся в семью Советской России»[867], – заявил Лев Троцкий – и, как оказалось, был прав. 24 сентября Самара была взята Красной армией, а членам Комуча пришлось бежать. В ноябре 1918 года Комуч был распущен, и недолгий эксперимент эсеровского правительства подошел к концу.

7. Гражданская война в России

Почему Комуч потерпел неудачу? В принципе комитет обладал легитимностью, которой не могли похвастать большевики: он утверждал, что представляет Учредительное собрание – законно избранный орган. Эсеры действительно составляли большинство в Учредительном собрании, и этот факт тоже придавал правительству больше законности, чем красным или белым. Комуч обладал «народной армией», в которой служили многие бывшие имперские офицеры и которая имела опытного военачальника – генерала Владимира Каппеля, пользовавшегося к тому же поддержкой хорошо вооруженного чешского легиона. Более того, поведение большевиков в первые месяцы их власти было не только непопулярным среди промышленников и либералов, но и не понравилось некоторым рабочим (поскольку заводское производство остановилось) и крестьянам (протестовавшим против реквизиций зерна – см. ниже). Однако Комучу так и не удалось добиться серьезного уровня поддержки. Он так и остался исключительно эсеровским правительством, не сумев привлечь ни либералов, ни других социалистов, так что комитет не мог претендовать на то, что представляет всю страну или даже хотя бы разогнанное Учредительное собрание. Он не мог решить земельный вопрос так, чтобы это устроило и землевладельцев, и крестьян, и вместе с тем не мог добыть у крестьян достаточно зерна, чтобы поддерживать жизнь в городах под своим контролем. Комуч попытался провести ряд промышленных реформ, в том числе закрепив восьмичасовой рабочий день, однако это не принесло немедленной пользы изнемогающим заводам, к тому же рабочие были недовольны ограничением полномочий заводских комитетов. Пытаясь принимать в расчет потребности фабрикантов и рабочих, землевладельцев и крестьян, Комуч не получил серьезной поддержки ни у одной из этих групп[868].

Но важнее всего оказалось то, что для восстания против большевиков Комучу требовалась армия, которую можно было набрать только из крестьян. А те, устав от войны и желая лишь работать на новообретенной земле, противились призыву, а те, кого все же удавалось призвать, массово дезертировали. Армия, в которой вроде бы насчитывалось 50–75 тысяч человек, на самом деле ни в один из моментов не могла выставить больше 10 тысяч. С другой стороны, большевикам лучше удавалось мобилизовать крестьян, поскольку они обещали, что землевладельцы обратно землю не получат, а Комуч не мог дать таких четких уверений. Крестьяне к тому же боялись красного террора больше, чем репрессий со стороны «народной армии»[869]. Сибирские армии Колчака тоже не оказывали «народной армии» достаточной поддержки, поскольку считали комучевцев «красными», а земельная программа Комуча не нравилась белым офицерам-землевладельцам. Это была гражданская война, и выиграть ее можно было только на поле боя.

На этом этапе Гражданской войны Волга играла ключевую роль. В 1918 году большевики в Нижнем Новгороде основали новую Волжскую флотилию[870] (в тот момент большевики не контролировали Волгу ниже Нижнего Новгорода). Эта флотилия вступила в ряд стычек с судами белых на Волге и Каме[871]. Однако Волга имела большее значение для транспортировки промышленных товаров, продовольствия и людей на различные фронты, чем как театр речных сражений. Среднее и нижнее течение реки оставалось важной границей между красными и белыми после поражения Комуча. Если бы войска Колчака из Сибири и войска Деникина с юга смогли соединиться на Волге, исход Гражданской войны мог бы быть совершенно иным. Но после того, как поволжские города, прежде находившиеся под контролем Комуча, были взяты большевиками, сибирская армия так и не смогла продвинуться на запад дальше Перми и Уфы. В ноябре 1919 года большевики захватили главную ставку Колчака в Омске в Западной Сибири.

На юге силы генералов Антона Деникина и Петра Врангеля главным образом состояли из казаков с Дона и Кубани (на Северном Кавказе). Деникин опасался отходить слишком далеко на север от казачьих территорий и предпочитал сосредоточивать силы на юге, но его все же удалось уговорить двинуться к Волге – в сторону Царицына и Астрахани. Его армии удалось добиться в 1919 году ряда успехов, из которых самым значительным стало взятие Царицына в июне. В плен было взято более 40 тысяч человек, захвачены припасы и вооружение[872]. После этого успеха какое-то время казалось, что силы белых могут двигаться дальше на Москву вверх по Волге с юга, и была реальная возможность, что белые армии с юга и востока смогут соединиться на Волге близ Саратова. Однако силы Колчака были отброшены на восток, что позволило большевикам сосредоточиться на нападении на армию Деникина в степях Украины и перерезать связь между южными армиями, форсировав Дон. В то же время большевики стабилизировали свои силы к северу от Царицына, что позволило предотвратить дальнейшее продвижение белых вверх по Волге. Южный фронт Белой армии в любом случае был чрезмерно растянутым, так что войскам Деникина пришлось отступить. В январе 1920 года большевики отбили Царицын (в 1925 году город был переименован в Сталинград в связи с той ролью, которую Сталин якобы сыграл в его возврате). К тому времени белые отступали уже на всех фронтах: на юге деникинские войска в феврале 1920 года с тяжелыми потерями эвакуировались из Новороссийска в Крым, а последняя эвакуация войск Врангеля из Крыма произошла в ноябре 1920 года. На востоке армия Колчака перестала существовать: в 1920 году его захватили в плен и расстреляли. В октябре 1922 года было окончательно сломлено последнее сопротивление во Владивостоке.

* * *

Поволжские города находились в Гражданскую войну на переднем краю конфликта. Некоторые города на Средней и Нижней Волге – Царицын, Самара, Симбирск, Сызрань, Казань – захватывались поочередно обеими сторонами, а другие, такие как Саратов и Астрахань, постоянно находились под угрозой нападения. Однако война шла не только на поле боя: в те годы велась и другая, внутренняя война: большевики вели ее против городской буржуазии, а все армии – против крестьян. И поволжские деревни и села оказались в эпицентре конфликта.

Дефицит продуктов, поразивший поволжские города во время войны, за 1917 год только усугубился, а Гражданская война довела его до крайних пределов. Волга не могла больше служить эффективным средством ведения торговли или перевозки пассажиров, поскольку за время Гражданской войны были разрушены почти все мосты через реку. В то же время повреждены были и железнодорожные линии, а те, что еще оставались в рабочем состоянии, постоянно переходили из рук одной армии к другой. Немногие оставшиеся пароходы ветшали и часто тоже реквизировались для перевозки войск. По сути транспортная ситуация в Поволжье вернулась к состоянию XVIII века.

Города оказались в авангарде революционного движения, а внутри городов главными зачинщиками стачек и демонстраций стали заводские рабочие. По иронии судьбы, именно промышленность в Гражданскую войну понесла наибольший урон. Жизнь в городах настолько ухудшилась, что многие рабочие бежали из них в сельскую местность. Например, в Астрахани резкое сокращение постигло рыболовную промышленность. В 1914 году в ней было занято 120 тысяч рабочих, в 1918-м – только 40 тысяч, а в 1919-м – только 24 327[873]. Поволжские города поразил кризис производства. В 1920 году не работали уже две трети заводов Саратова и половина заводов Царицына. Более 75 тысяч саратовских рабочих оказались безработными[874]. В Твери, где, как нам уже известно, рабочие встретили революцию с энтузиазмом, за время с конца 1917 по 1921 год произошло множество яростных, хотя и плохо организованных забастовок, связанных с падением уровня жизни рабочих. Не хватало самых необходимых продуктов, постоянно урезался паек. В какой-то момент в мае 1918 года рабочие Тверской текстильной фабрики, озабоченные недостатком хлеба, пригрозили повесить поставщиков или побросать их в Волгу, если требования трудящихся не будут выполнены![875]

В классовой войне большевики ополчились на буржуазию в попытке найти козлов отпущения в сложившейся ситуации. При этом в некоторых небольших городах собственно буржуазии почти не было. Из Кузнецка, например, чуть ли не с сожалением сообщали: «У нас буржуазии и нет». В Камышине 125 человек, сочтенных представителями буржуазии, были арестованы и погружены на баржу под угрозой казни. В Саратове 300 человек из числа буржуазии силой загнали на баржу на Волге, где продержали несколько месяцев, опять же под угрозой расстрела. Одним из этих заключенных был А. А. Минх, видный член саратовского общества, председатель комиссии по образованию взрослых и депутат городской думы. Он был среди тех членов городской думы, которых в октябре 1917 года большевики бомбардировали и принудили сдаться. Некоторое время он работал в советской организации, но затем его выявили, арестовали и в августе 1918 года посадили в тюрьму. Минха и других заключенных вывели из камер и выстроили вдоль стены. Они решили, что их расстреляют, но вместо этого их загнали на баржу. В октябре с судна сняли двадцать пять узников, но Минха и других оставили. Наконец остальных узников вывели на палубу; они решили, что тут-то уж их расстреляют, но вместо этого их неожиданно освободили. Эти перипетии почти наверняка сыграли свою роль в последующем нервном срыве Минха[876].

Саратов испытал на первых этапах Гражданской войны новый приток беженцев и военнопленных, и к марту 1918 года в городе было уже более 150 тысяч беженцев. Жилья не хватало (один современник писал, что разоренный город представлял собой «кучу мусора и кирпичей»), и беженцы устраивали себе временные лагеря на берегах Волги с антисанитарными условиями. Из-за войны и голода в Гражданскую войну количество беженцев постоянно росло, и в середине 1919 года в городе, как утверждалось, было полно «всех сортов бродяг, карманников, предсказателей будущего, певцов, владельцев говорящих попугаев, сулящих счастье, мелочных торговцев, китайцев и остальных». С беженцами в город пришли и болезни, в том числе холера. Они распространялись по берегам Волги и по немногим оставшимся рабочими железнодорожным линиям. В 1920 году город стал местом «голода, простуды и тифа»[877].

Мы знаем о повседневной жизни саратовской буржуазии того времени из дневника Алексея Бабина, жившего в городе с 1917 по 1922 год. Бабин родился в мордовском селе и ходил в местную начальную школу. В 1889 году он эмигрировал в США, где стал библиотекарем. В 1910 году он вернулся в Россию, где стал инспектором школ. В 1917 году он был в Саратове, работая преподавателем английского языка в университете. Большинство университетских преподавателей были либералами и в октябре 1917 года оказались в оппозиции к большевикам (то же можно сказать и о Казанском университете, где многие профессора вступили в белое движение: их фотографии сейчас можно увидеть в музее Казанского университета). Таким образом, Бабин мог считаться «буржуазным врагом», хотя и довольно мелкого пошиба. Он едко иронизировал над неспособностью городских либералов оказать большевикам сопротивление в октябре, поскольку, по его мнению, они «не могли сопротивляться собственными силами, были дискредитированы в глазах обманутых людей, полностью беспомощны и перед лицом надвигающегося рока просто пожимали плечами». Этот «надвигающийся рок» вскоре и проявил себя. В январе 1918 года Бабин записал: «Состоятельных людей изгоняли из их квартир в антисанитарные подвальные помещения и в лачуги на краю города… Землевладельцы, священники, врачи, богатые купцы и предприниматели – всех их, по слухам, ежедневно убивали хладнокровно и без всякого суда». Он писал, что «135 консерваторов держат в заложниках на барже на Волге» (см. выше). Сам он в основном был занят поисками самой необходимой пищи – как он писал, «охотой за провизией». Не хватало мяса, яиц, чая и сахара, а также масла для жарки и обогрева. Усугублялись проблемы притоком беженцев: уже в 1918 году во время редкой поездки на поезде он встретил на подъезде к Козлову (с 1932 года – Мичуринск) «огромные толпы побитых жизнью мужчин и женщин, пешком идущих на юг в поисках пропитания». Беженцы собирались на немногочисленных оставшихся в строю волжских судах: «Среди пассажиров третьего класса, в особенности татар, царили неописуемые смрад и грязь». В 1921 году «оголодавшие немцы» (см. ниже) бежали из своих домов и становились лагерем на берегах реки. В марте 1921 года Бабин передавал ужасную историю:

«Два маленьких мальчика [немецкие колонисты] утром пришли на Митрофаньевский рынок. Добросердечная молочница дала им поесть, после чего мальчики упали на землю и умерли»[878].

Дух населения подогревался лишь постоянными слухами о том, что вожди большевиков умерли или что белые или их западные союзники захватили главные города.

Война, а за ней и Гражданская война, привела к тому, что вооруженные и нередко впавшие в отчаяние солдаты рыскали по сельской местности, что часто вызывало серьезные беспорядки. Особенно отвратительный случай произошел в Ртищеве – железнодорожном узле в Саратовской губернии. Мельница, принадлежавшая здешнему немцу по фамилии Тайльман, сгорела при подозрительных обстоятельствах. Поползли слухи, что поджег ее сам Тайльман, чтобы наказать местных крестьян, с которыми у него был спор. Тайльман попытался незаметно скрыться, но был пойман на железнодорожной станции и подвергнут импровизированному солдатскому «суду». Он был признан виновным, расстрелян и добит штыками. Его тело бросили на железнодорожных путях, а машиниста паровоза заставили проехаться по нему туда-обратно несколько раз. После этого солдаты набили рот несчастного сигаретами, подожгли труп и стали плясать вокруг него, к ужасу пассажиров поезда, смотревших на все это в окно[879].

Крестьяне в поволжских селах отреагировали на Февральскую революцию 1917 года без особого энтузиазма; выше мы уже отмечали, что даже донести новость о ней в деревню было непросто, в особенности в нерусскоязычную деревню, поскольку переводчиков было мало. Однако крестьяне быстро захватили дворянские земли в том же году и заставили «единоличников» вернуться в общину. Это было отражением традиционного для крестьян убеждения в том, что земля, которую они обрабатывают, одновременно принадлежит лично им и общине. В доказательство можно привести то, что крестьяне часто были готовы выделить землю «своему» помещику, но не собирались делать это для «чужаков» из других сел. Крестьяне также захватывали леса, принадлежавшие былым землевладельцам (и производили массовую вырубку, если леса впоследствии отберут). Занимались этим в основном русские крестьяне; немецкие, мордовские и татарские села такой активности не проявляли – возможно, это было связано с тем, что эти крестьяне прежде были государственными, а не крепостными, так что захватывать было попросту нечего.

В некоторых случаях захват земли проходил мирно, но весь процесс отдавал анархизмом. Крестьянин из Казанской губернии Я. Бергишев вспоминал: «Поехали громить. К имению и от него потянулась вереница упряжек, и сотни мужиков и баб стали угонять и увозить скот, хлеб и пр. Пригнали скот в село, сколько было шума, крика, скотина бегала по селу, ее режут и, не отделывая, бросаются к другой… течет кровь…»[880]

Многие знатные землевладельцы при любой возможности покидали страну; тех же, кто оставался – по необходимости, нерешительности или старости, – ждала горькая участь. Ольга Аксакова, наследница писателя Сергея Аксакова, была известной меценаткой: она пожертвовала 25 тысяч рублей Самарскому университету[881]. В 1921 году она умерла от голода в своем поместье в возрасте 73 лет. Недавно на месте ее бывшей усадьбы была установлена мемориальная табличка[882].

Главным образом во время революции и Гражданской войны крестьяне интересовались тем, как использовать захваченную землю, а не политическим устройством будущей страны. Сельский учитель из Нижегородской губернии жаловался, что крестьяне «молчат насчет школ, государственного устройства и земства, зато говорят и говорят о том, кто получит больше земли»[883]. Нерусские крестьяне противились присутствию любых русских чиновников: представители Временного правительства в 1917 году или большевиков впоследствии нравились им ничуть не больше, чем царские чиновники. Крестьяне боялись переписчиков населения, потому что были уверены (и небезосновательно), что любое внесение их в реестр приведет к реквизиции остатков зерна. Когда переписчики приехали в марийскую деревню в Казанской губернии, то «обнаружили там пустые дома и амбары». В чувашском селе Большой Сундырь был убит глава временной администрации. В целом крестьяне, особенно нерусские, подозревали, что любые «нормы» поставок по фиксированным ценам им навредят[884].

Продовольственный кризис в городах во время Гражданской войны вызвал вооруженное противостояние между большевиками и крестьянами. Большевики чаще всего были горожанами, плохо понимавшими местные условия и общественные отношения в деревне в целом. Они пытались развязать в деревне «классовую войну», подстрекая крестьян-бедняков против так называемых середняков и кулаков и обвиняя в дефиците богачей-эксплуататоров, спекулянтов и дезертиров (а в татарских деревнях – еще и мусульманское духовенство). В результате оказалось, что они по сути ведут гражданскую войну против крестьян. Особенно острым было противостояние на Средней Волге – частично из-за важности этого региона для производства пшеницы, а частично из-за того, что он находился сразу за линией фронта. Во время этого конфликта большевики подготовили почву для нового противостояния, которое окончилось полным разгромом крестьян.

Летом 1918 года большевики учредили комитеты сельской бедноты (известные как комбеды) для экспроприации зерна у богатых крестьян-кулаков и отправки его в города. В одной только Саратовской губернии возникло более 800 комбедов. Официально объявлялось, что крестьяне-бедняки объявили классовую войну по собственной инициативе: «Мы, беднота, всегда угнетаемая кулаками, видим спасение свое лишь в советской власти», – утверждали бедные крестьяне в деревне Бобровка Самарской губернии. На самом же деле дефицит зерна возник из-за того, что во время Гражданской войны вспахивалось меньше земли, а принудительная экспроприация только усугубляла ситуацию. Более того, «классовый» элемент шел полностью вразрез с реальностью крестьянских взаимоотношений в деревне. В одних деревнях говорили, что у них нет кулаков, в других утверждали, что там вообще живет только беднота. В одной деревне Мелекесского уезда предложили оставить решение середнякам и заменить комбеды «советом крестьян-середняков»[885][886]. На самом же деле комбеды часто состояли вообще из некрестьянских элементов, в том числе откровенных хулиганов, и враждовали со всеми или практически со всеми крестьянами в деревне. Сами большевики возлагали ответственность за неудачи комбедов на эти некрестьянские элементы: один коммунист называл их «криминальными элементами, хулиганами, алкоголиками, грабителями и лодырями»[887]. В Астрахани в комбеды включили бедных калмыков, киргизов и мордвин – вероятно, чтобы у них возникло желание отомстить якобы более богатым русским крестьянам[888].

Обычно крестьяне яростно протестовали против реквизиции зерна и в особенности против работы комбедов, о чем свидетельствуют выдержки из выступлений крестьянских делегатов на съезде Сызранского уездного совета:

«Они всегда обвиняют во всем крестьянина, даже если он только что принес свой последний мешок зерна на сдаточный пункт… Крестьяне отдавали все и в империалистическую войну, и гражданскую: и своих сыновей, и свои продукты. Но кто позаботится о крестьянине?.. [Комиссары] отбирают наше мясо и оставляют его гнить… Говорят, что рабочие на заводах получают варенье и колбасу, а крестьяне этого даже не видят… Власти не думают ни о чем – ни о нуждах крестьян, ни о чьих-то еще… Никто не доверяет крестьянам – ни рабочие, ни спекулянты; с ними обращаются как со скотом»[889].

Возмущение крестьян неизбежно приводило к стычкам. Комбедам придавались в помощь вооруженные подразделения, но от этого насилие часто только разгоралось. В деревне Алексеевке на Волге в Саратовской губернии разгневанные крестьяне убили и ранили 12 солдат и большевистского комиссара. Затем они распустили совет, сожгли документы и заменили портреты Ленина и Троцкого иконами. В ответ были высланы карательные подразделения, которые взяли в плен более 500 жителей и расстреляли 34 из них, оставив на месте 50 солдат для поддержания порядка[890]. В то же время крестьян терроризировали бандиты, бродившие по деревням и часто возглавляемые дезертирами из Красной или Белой армии. В 1921 году в деревнях царила анархия, хаос и, что хуже всего, голод.

Сочетание насильственной экспроприации зерна (которая не оставила крестьянам никаких излишков) и суровой зимы 1920/21 года, за которой последовала сухая весна, привело к голоду 1921 года на Волге. В августе и сентябре этого года Карл Эрик Бехгофер ехал вниз по Волге и столкнулся с настоящим кошмаром. В Самаре он увидел «людей, желтых от недостатка пищи» и «детей вялых и угрюмых». Хуже всего приходилось беженцам из деревень (они были «в абсолютном отчаянии» и «в жутком, медленном, открытом ожидании смерти»), безнадежно пытавшимся купить билет на пароход по Волге куда угодно, где может оказаться еда. Тысячи беженцев толпились на берегах Волги «среди грязи, смрада и мух на Волге, которая в этом году намного ниже своего обычного уровня». Когда пришел пароход, на борту началась драка, «нижние палубы были до отказа забиты бегущими крестьянами», а верхние палубы, «где когда-то прогуливались русские аристократы на отдыхе, были уставлены всякими узлами и тюками»[891].

Среднее и Нижнее Поволжье в 1921 году сильно пострадали от дефицита зерна. В одном только Симбирске было 36 тысяч беспризорных детей, а детские дома были переполнены во всем Поволжье. На общественных кухнях в Казани, Самаре, Симбирске и Уфе кормилось более 6000 человек в день[892]. В Казанской губернии, судя по подсчетам, крестьяне лишились 65 процентов крупного рогатого скота и 96 процентов овец по сравнению с 1917 годом[893]. Очевидец событий из Самарской губернии писал: «В 1921 году в Самарской губернии был великий голод… какого не было с начала времен». В одной самарской деревне был отмечен случай каннибализма: в семье из шести человек – мать, отец и четверо детей – в живых остался один ребенок[894].

Поволжских немцев голод затронул особенно сильно: их колонии даже называли «эпицентром катастрофы» (вспомните также свидетельство Бабина о немецких беженцах в Саратове). Колонисты рассматривались большевиками как потенциально нелояльные, и реквизиция зерна у них была особенно жестокой и полной. Часто в центре деревни просто ставили пулемет и начинали палить во все стороны, пока шел обыск во всех возможных потайных местах. Колонисты называли такие экспроприации «метлами», поскольку все сметалось подчистую. Преступления в ходе противостояния совершали обе стороны. Крестьян, уличенных в сокрытии зерна, избивали, несколько тысяч были казнены; забирали все зерно, так что «многим деревням нечего было сеять весной и нечего есть зимой». Некоторые колонисты от отчаяния вступили в местные антибольшевистские шайки бандитов. Когда в 1921 году одна такая шайка захватила нескольких большевиков, «люди напали на [большевистских] узников, отрезали им уши и носы, выдавили глаза и забили вилами». Во время другого подобного случая, как сообщалось, «почти все коммунисты и комсомольцы в поселениях на луговой стороне были забиты до смерти, застрелены или связанными пущены под лед [Волги]». После этого мятежников «расстреляла» Красная армия[895].

В результате жестокой реквизиции зерна у колонистов не осталось семян даже на посев. Недоверие с обеих сторон привело к тому, что слишком поздно стало ясно: колонисты, особенно жившие на восточном, «луговом» берегу, страдают от голода. Люди ели «разные травы, капусту, лук, дикий чеснок, собак, кошек, мышей, лягушек, полевых мышей, ежей и дохлую рыбу, выловленную в Волге». У жертв голода раздувало животы, они были слишком слабы, чтобы говорить, и просто ждали смерти. В начале августа 1921 года свои отчеты начала Центральная комиссия при ВЦИК по борьбе с последствиями голода (Последгол). Сцены, описанные в отчетах, шокировали бы любого. В одной деревне «в одном доме была найдена молодая женщина, умершая от голода, только что родившая; в другой комнате лежала еще одна женщина, тоже умершая голодной смертью. В другом доме мы нашли детей в возрасте от семи до семнадцати лет, глодавших кости убитых собак. Состояние этих четырех детей было прискорбным; все со вздутыми животами, истощенные, ослабевшие, не способные двигаться самостоятельно… В четвертом доме комиссия обнаружила семейную пару с такими распухшими животами, что они совершенно не могли двигаться, а лежали на полу вместе с двумя дочерьми четырнадцати и шестнадцати лет, и когда их спросили, на что они до сих пор надеются, то они ответили, что попросили прощения у Бога и готовы к смерти»[896].

Подсчитано, что от голода умерло 48 тысяч колонистов (10 процентов общего населения), а еще 70 тысяч бежало. Многие из выживших были слабы и лишились здоровья.

К 1921 году большевики выиграли Гражданскую войну. Однако цена, заплаченная за Первую мировую и Гражданскую войны, оказалась огромной. Промышленность почти исчезла, рабочие либо жили в ужасающих условиях, либо бежали из города и вернулись в деревни. В сельской местности шла почти что открытая война между большевиками и крестьянами. В романе «Зулейха открывает глаза» современной татарской писательницы Гузели Яхиной, действие которого происходит в деревне под Казанью, Зулейха думает: «Отец много рассказывал ей про Золотую Орду, чьи жестокие узкоглазые эмиссары несколько столетий собирали дань в этих краях и отвозили своему беспощадному предводителю – Чингисхану, его детям, внукам и правнукам. Красноордынцы тоже собирали дань. А кому отвозили – Зулейха не знала»[897].

Похоже, что для простого крестьянина мало что изменилось: монголы, царь, помещик, большевики – все отбирали его зерно и его деньги и издевались над ним. В романе муж Зулейхи застрелен за кражу зерна, саму ее арестовали, а ее слепую и пожилую свекровь оставили одну в ожидании почти что неизбежной смерти. Это жестокое решение «крестьянского вопроса» – предмет следующей главы.

Глава 14

Коллективизация и репрессии на Волге

В 1929 году по Среднему Поволжью прокатился слух о наступлении царства Антихриста. «Советская власть не от Бога, но от Антихриста», – говорили в то время, и зло спустилось на землю в облике коллективных хозяйств (сокращенно колхозов). Крестьян предостерегали от вступления в колхозы, где ставят на лоб печати Антихриста, после чего их проклянут во время второго пришествия. В то же время на Нижней Волге один казак предупреждал: «Колхоз – клеймо дьявола, от которого нужно спасаться, дабы войти в Царствие Божие»[898]. В неспокойной советской деревне апокалиптические слухи активно муссировались в конце 1920-х – начале 1930-х годов; поговаривали и о том, что казаки убивают крестьян, вступивших в колхоз. Чтобы понять подоплеку этих слухов и представления крестьян о том, что их мир переворачивается вверх дном, необходимо рассмотреть процесс коллективизации и ее влияние на поволжские села.

Коллективизация внедрялась во всех регионах СССР и касалась всех сфер деятельности (коллективизации подверглись даже стада оленей на Крайнем Севере), русского и нерусского населения, однако особенно интенсивным был процесс в Поволжье, поскольку регион был важнейшим источником зерна. Богатых крестьян депортировали, сажали в тюрьму или просто морили голодом до смерти в соответствии с приказом Сталина о «ликвидации кулаков как класса»[899]. Трудно подсчитать число погибших в результате применения подобных методов, поскольку опустошительные экономические последствия коллективизации были более долгосрочными, чем первый непосредственный удар. До 5 миллионов крестьян, записанных в кулаки, умерли в своих деревнях или после депортации[900], но во время голода 1930–1932 годов, который во многом связывается с методами коллективизации, могло умереть еще столько же.

За «раскулачиванием» последовала более масштабная чистка, в ходе которой любой, кого объявляли «врагом народа» или кто просто был связан с такими «врагами», мог быть отправлен в исправительно-трудовой лагерь. На пике развития ГУЛАГа, в начале 1940-х годов, в лагерях и других тюрьмах СССР находилось около 4 миллионов человек[901]. Всего через лагеря прошло гораздо больше – с 1920-х по 1950-е годы это количество оценивается в 18 миллионов[902]. Молодое советское государство объявило войну своему населению.

* * *

Введение в 1921 году новой экономической политики (нэпа) позволило крестьянам самим решать, что они выращивают, и продавать свою продукцию по рыночным ценам. В краткосрочной перспективе это привело к повышению производительности и восстановлению после голода 1920–1921 годов как в Поволжье, так и в других регионах. Однако нэп создавал для советского государства экономическую и идеологическую проблему. Возвращая крестьянам контроль, государство лишалось влияния на рыночные цены, которые и определяли производство. Государство не могло заставить крестьян выращивать больше зерна, если другая сельскохозяйственная продукция, например молоко, масло или сыр, была более прибыльной; нельзя было и пойти против рынка, установив фиксированную цену продажи зерна. К концу 1920-х годов ситуация стала критической: стало не хватать хлеба для прокорма рабочих в новых быстрорастущих промышленных городах, что усугубилось еще и неурожаем 1927 года. Дефицит зерна был связан еще и с нежеланием крестьян продавать зерно по искусственно заниженным ценам, тем более что промышленные товары им приходилось покупать по ценам весьма высоким, к тому же эти товары были дурного качества или попросту недоступны. В этих обстоятельствах крестьяне предпочитали потреблять собственное зерно, а не продавать его; иными словами, они отказались выходить на рынок именно в тот момент, когда страна больше всего нуждалась в хлебе. Это привело к возвращению в 1928 году к реквизиции зерна. В то время мера была преподнесена как «чрезвычайная» и временная. Крестьяне воспротивились экспроприации зерна, а силовые методы решения вопроса только побудили их посеять на следующий год еще меньше зерна.

Вторая, более фундаментальная проблема состояла в том, что коммунистическая партия и ее генеральный секретарь[903] Иосиф Сталин воспринимали нэп как чисто временную, идеологически нездоровую меру. Частное крестьянское хозяйство воспринималось новым советским государством как неприемлемый пережиток капитализма. Колхозы, напротив, считались подлинно социалистическим решением; кроме того, предполагалось, что колхозы будут более эффективны и обеспечат экономические условия для общественного прогресса в селе. Более эффективное ведение сельского хозяйства позволит привлекать меньше рабочей силы, что, в свою очередь, увеличит число крестьян, которые смогут заняться работой в промышленности, и даст толчок еще большей индустриализации. Кроме того, нэп, как считалось, приносил наибольшую выгоду именно тем социальным группам, которые во время революции и Гражданской войны считались «врагами народа»: спекулянтам и богатым крестьянам.

Во время Гражданской войны большевики пытались учреждать колхозы в Поволжье и других регионах страны, находившихся под их контролем, но это было делом добровольным и потому почти не имело успеха. Для массовой коллективизации нужны были две предпосылки: во-первых, полная решимость государства внедрять эту политику сверху; во-вторых, возможность назначить врагов – козлов отпущения. В 1929 году обе эти предпосылки сошлись. В ноябре ЦК компартии принял решение начать массовую коллективизацию; иными словами, этот процесс был инициирован и внедрен сверху, как и многие предыдущие инициативы, касавшиеся крестьян. В то же время был объявлен и враг: им стали богатые крестьяне – кулаки, которых обвинили в искусственном создании дефицита – укрывании зерна и саботировании его сдачи. Местные партийные чиновники и сельсоветы получили приказ выявить кулаков и конфисковать их землю и имущества. Коллективизация двигалась по СССР невероятными темпами: в 1931 году около половины всех крестьянских хозяйств уже оказались в составе колхозов, а в 1940 году этот показатель превысил 96 процентов.

В Поволжье коллективизация шла особенно быстро, поскольку регион был очень важен для производства и экспорта зерна. К 1930 году Нижнее Поволжье уже подверглось серьезной коллективизации (в некоторых регионах до 70 процентов), и процесс неуклонно продолжался в течение следующего десятилетия. Как только массовая коллективизация началась, остановить ее было уже невозможно: на создание колхоза нужно было лишь несколько собраний, а то и одно. Например, в селе Лом (ныне в республике Марий Эл) прошло четыре собрания, после чего скот восьми кулацких семейств попросту отобрали[904]. Официальная история коллективизации, сложившаяся в то время и преподносившаяся в советских источниках с 1950-х по 1980-е годы, состояла в том, что беднейшие крестьяне приветствовали коллективизацию и легко и охотно выявляли кулаков – своих врагов. Например, бедняки одной из деревень в Самарской области обвинили кулаков-односельчан в использовании «наемного труда» и заявили, что именно кулаки несут ответственность за их бедность и отсутствие лошадей[905]. В Чистопольском районе (Татарская республика) крестьяне деревни Булдыри якобы заявляли, что «мы, беднота, громко заявляем, что за кулачеством, своим вековым врагом, не пойдем»[906].

Конечно, крестьяне всегда понимали неравенство в уровне благосостояния и удачливости (например, удачей было иметь несколько здоровых сыновей), и каждый знал, кто в их деревне самый богатый. Не противоречило человеческой натуре и желание бедняков поменяться местами с богачами или свести старые счеты. Как мы знаем, до освобождения крестьян в 1861 году крестьянские общины сознательно отдавали в рекруты мальчиков из бедных семей, поскольку эти семьи вносили меньший вклад в выплату общинных податей. После революций 1917 года крестьяне заставили «единоличников» вернуться в общины, что свидетельствует об их неприязни к этим более богатым соседям, имевшим возможность или смелость выделиться и устроить отдельные хутора вне сельской общины. Однако во время коллективизации термин «кулаки» был, по сути, искусственно создан деятелями компартии в Москве. «Использование эксплуатируемого труда» было определяющей характеристикой кулака для коммунистов, но крестьянам сложно было понять подобную идею, поскольку одни крестьяне регулярно нанимали других на сбор урожая: это была общепринятая часть отношений в области сельского хозяйства. Богатство же в представлении крестьян обычно связывалось с владением землей и прежде всего лошадьми (отсюда и приведенная выше реплика самарских бедняков относительно того, что у них нет лошадей).

Неудивительно, что крестьяне на Волге и в других регионах часто не могли найти в своей среде «врагов», так что многие деревни сообщали: «У нас кулаков нет». Однако для удовлетворения местного руководства компартии были назначены «квоты» по кулакам, так что часто крестьяне должны были выдавать других крестьян, которые вовсе не были богаты и казались по крайней мере внешне лояльными советской власти. Например, крестьянин из Тверской области Алексей Маров, служивший во время Гражданской войны в Красной армии, владел 3,4 га земли. Хотя у него была всего одна лошадь и одна корова, его объявили кулаком. Еще один тверской крестьянин, Василий Паськин, имел шесть маленьких детей и жену-инвалида, но его семью вместе с 21 другой сослали в Сибирь как кулаков[907]. В Самарской области некий Н. Ф. Лыков подал протест против того, что его объявили кулаком, утверждая, что он небогат и верно служил режиму в рядах Красной армии. Он предложил отдать дом в колхоз и указал, что не только сам теперь не может жить крестьянином в своей деревне, но то же относится и к его жене-учительнице, лишившейся ныне всех прав[908].

Среди нерусского населения Волги найти кулаков, руководствуясь советскими определениями, оказалось особенно сложно. Серьезный размах приобрела коллективизация в немецких колониях: из-за процветания немецких сел и чистоты их домов все поселенцы казались коммунистам кулаками. Коллективизация началась быстро: к январю 1930 года в колхоз вступило 68 процентов немецких колонистов, а к 1931 году – уже 85 процентов[909]. Напротив, большинство марийских и чувашских крестьян Поволжья были бедны, в целом даже беднее русских крестьян, так что в этих общинах сложно было найти хоть каких-то богачей. Один делегат из марийской деревни в 1928 году заявил, что не может организовать союз бедняков и середняков против кулаков, потому что все крестьяне так бедны, что от коллективизации ничего не потеряют. В селе Горномарийского района в 1930 году женщины заявили: «У нас нет кулаков, так что колхоз не нужен». Некоторые крестьяне из марийских сел, которых пришлось назначить кулаками, были очевидно небогаты: некий А. Н. Соловьев из села Кугунер даже не имел коровы и самой базовой домашней утвари[910]. То же можно было сказать и о татарах. В отчете о раскулачивании из Татарской республики говорилось, что некий Мутяшин был объявлен кулаком, потому что в голодный год приобрел перину; у него была одна лошадь, одна корова, он отслужил в Красной армии и даже был ранен. В том же отчете перечислялись жалкие пожитки предполагаемых кулаков: одежда, лапти, детские коньки и просто какой-то старый хлам[911].

Сопротивление коллективизации часто оказывали многие крестьяне, независимо от их благосостояния и национальности; иногда против были все крестьяне в деревне. Перед угрозой коллективизации крестьяне порой забивали весь свой скот и устраивали пышные праздники, лишь бы не передавать своих животных в колхоз. Сопротивление могло быть открытым и жестоким, хотя и бесполезным, учитывая решительные настроения государства. Иногда крестьяне срывали собрания сельских советов, на которых решался вопрос коллективизации земли. Их чувства выражались явным образом. В январе 1930 года в селе Архангельское Кузнецкого района бедняк по фамилии Сурков встал на собрании и заявил: «Вы грабите крестьян и всех кулаков ограбили. Мы при царе жили лучше. Колхозы – это петля. Долой рабство! Да здравствует свобода!» За его речью последовали крики «ура!» и возгласы: «Вот так наш Сурков!» Крестьяне заставили партработников, проводивших совещание, выдать Суркову справку о том, что «он выступал правильно», а затем удалились, скандируя: «Долой колхозы!» В деревне Александро-Богдановка Волжского округа на Средней Волге несколько собраний были закрыты из-за крестьян-середняков. Во время одного из них женщина стукнула кулаком по столу председателя и закричала: «Пошли к черту со своими колхозами!»[912]

Недавняя замечательная публикация имела целью дать голос самим крестьянам: использовались воспоминания, отчеты крестьянских делегатов и устные рассказы крестьян, переживших коллективизацию. Многие крестьяне уже плохо помнили изгнание кулацких семей, словно бы в приступе коллективной амнезии; однако некоторые утверждали, что вспоминают это с сожалением, или заявляли, что не могли противиться действиям властей из страха – соображение не лишено оснований, учитывая, что, проявив жалость к «врагу», можно было почти наверняка стать врагом самому[913].

Массовые волнения крестьян в 1930-е годы прокатились по всей стране, но особенно многочисленны они оказались именно в Среднем и Нижнем Поволжье – возможно, по причине чрезвычайной скорости и интенсивности коллективизации в этом районе или потому, что в народной памяти жили традиции крестьянских бунтов – от Разина и Пугачева до XVIII века. На Нижней Волге было зафиксировано более 1000 мятежей с участием более 100 тысяч крестьян; на Средней Волге зарегистрировано 777 случаев народных волнений с участием более 140 тысяч крестьян. В некоторых случаях число участников превышало тысячу человек. В селе Началово Астраханской области около 700 крестьян окружили сельсовет и стали штурмовать здание. В ходе последовавшего хаоса погибло от шести до восьми членов сельсовета и крестьян, еще восемь человек были ранены. Милиция арестовала почти 150 крестьян, включая кулаков, середняков и бедняков (и даже одного колхозника)[914]. Крупные выступления были и в немецких поволжских колониях – более чем в 20 селах. Мишенью крестьянского гнева могло оказаться все связанное с режимом. В Поволжье была убита женщина из сельсовета по имени Анастасия Семкова; ее тело сожгли на костре[915]. Избивали и убивали деревенских учителей, в том числе и женщин, не говоря уж о членах партии и участниках реквизиции зерна.

Фактором оппозиции коллективизации могли быть религиозные убеждения, поскольку часто в процессе коллективизации закрывались сельские церкви (все или некоторые), а их здания передавались колхозу и становились школами, зернохранилищами и клубами. Символично, что после нападений на сельсовет из здания часто забирали колокол и возвращали в церковь. В селе Новинки Самарской области женщины вернули колокол в церковь, а затем напали на рабочего, который демонтировал алтарь, с криками «перебьем всех коммунистов»[916]. Слухи о приходе Антихриста, о которых говорилось в начале главы, увязывались с представлениями крестьян, часто инспирированными священниками, о том, что коммунисты и сторонники колхозов – «безбожники». Один активист из Пензенской области на Средней Волге докладывал: «Везде попы пустили легенду, что в Пензе на Девичьем монастыре на кресте горит свеча день и ночь, и надо сказать, что народа идет туда черт знает сколько смотреть эти чудеса. Мало этого, говорят, что скоро придет папа римский, власть падет и всех коммунистов и колхозников будут давить»[917].

Когда священник из Тверской области сообщил своим прихожанкам, что больше не сможет проводить службы, толпа направилась к зданию совета с требованием: «Долой советскую власть и коммунистов, да здравствуют батюшка и церковь». Протесты были характерны не только для православных. В мусульманской деревне Енганаево Ульяновской (ранее Симбирской) области шла подготовка к коллективизации нескольких соседних деревень, когда группа из 1500 крестьян двинулась на сельсовет с криком: «Не дадим выселять зажиточных и мулл!» Для восстановления порядка пришлось вызвать войска, арестовано было 13 человек[918].

Процесс изгнания кулаков – «раскулачивание» – мог быть столь же произвольным, как и их выявление. В некоторых случаях богатым крестьянам удавалось бежать до начала коллективизации. Утверждается, что до одной пятой части крестьян бежали со Средней Волги, чтобы не быть «раскулаченными»[919]. Многие зажиточные крестьяне Тверской области уехали работать в Ленинград (бывший Санкт-Петербург), не дожидаясь, пока их землю и пожитки конфискуют. В других деревнях у крестьян, объявленных кулаками, отобрали землю, но позволили остаться на месте. Это можно считать проявлением традиционной «уравниловки», подобной насильственному возвращению «единоличников» в общину или изъятию у дворян после 1917 года большей части усадеб при сохранении ими какой-то части земли. Например, крестьянин В. Е. Кокорин из уже знакомого нам села Лом, описанный как «настоящий кулак», лишился и жнейки, и молотилки, но получил дозволение остаться в своем доме[920]. В селах Булаево и Новое Никитино Каширинского района Оренбургского округа бедные крестьяне заявили, что не хотят высылать кулаков, а объявили: «Мы их раскулачили, а теперь пусть остаются и работают с нами»[921]. Жители деревни Шакино[922] Хоперского округа Нижней Волги решили не допустить ссылку кулаков; женщины окружили телегу, в которой их везли, а сами приговоренные отказывались покидать деревню[923].

Впрочем, подобные примеры были исключением, и кулакам, обещавшим отдать все свое имущество, если им дадут вступить в колхоз, часто отказывали как «врагам». Богатых крестьян часто вышвыривали из их домов вместе с семьями, не давая взять никаких пожитков и даже теплых вещей, какой бы ни была погода, то есть нередко просто оставляли умирать на морозе. Одна татарская крестьянка вспоминала, что у нее «забрали все: дом, скот, самовар со стола и часы-ходики со стены». Ее бабушка была одета в новое платье: «сельские активисты потребовали, чтобы она его сняла и надела старое; платье начали с нее срывать». Еще одна татарка вспоминала, что взяли все, включая белье, матрасы и полотенца. Она была младенцем – ее завернули в одеяло и положили на кровать, но члены сельсовета решили забрать и постельное белье, и само одеяло, вытряхнув младенца на голые доски. Многие предполагаемые кулаки были высланы в ужасных условиях – почти без еды, воды и крыши над головой. Та же татарка вспоминала о своих детских мытарствах: «В августе 1932 года нашу мать и пятерых ее детей посадили на телегу и отправили в неизвестном направлении». Ее сослали к северу от Иркутска, в Восточную Сибирь, где «наша одежда была слишком плоха для таких морозов… И мы страдали на лютом холоде, не зная, за что нас наказывают». Еще одна крестьянка говорила, что у них был двухэтажный дом, две лошади, две коровы, 15 овец, инструменты и швейная машинка «Зингер». Их сослали в Красноярский край в Западной Сибири, где они «работали в шахтах и строили дороги в тайге» и «жили в землянках и шатрах»[924].

Один немецкий колонист в письме от 31 марта 1930 года обошелся без лишних эмоций: «Я был взят для высылки ночью председателем сельсовета и милиционером… Выслан я со всей семьей, состоявшей из 9 человек: жены моей 42 лет; сыновей Георгия – 18 лет, Готлиба – 14 лет, Генриха – 11 лет, дочери Анны – 9 лет, сыновей Ивана – 8 лет, Якова – 6 лет, Филиппа – 4 года. Трое из них уже теперь умерли здесь из-за невозможно тяжелых условий»[925].

Около 2 миллионов крестьян, признанных кулаками, были высланы из Европейской России в Сибирь и Казахстан; из них 500 тысяч умерло – либо в дороге, либо сразу по прибытии, не имея средств к существованию. Кулаков сажали в тюрьму, некоторых и попросту расстреливали.

Первые экономические последствия коллективизации были катастрофическими. Число посевов зерна резко сократилось, количество крупного рогатого скота уменьшилось еще сильнее. В 1932 году начался полномасштабный голод, поразивший Среднее и Нижнее Поволжье, Северный Кавказ и прежде всего Украину. Невозможно выяснить, сколько всего жизней он унес, и не только из-за трудностей с интерпретацией статистики, но и потому, что цифры могли быть сознательно искажены по политическим причинам. Сталин отрицал сам факт голода; некоторые крестьяне обвинялись в его фальсификации (утверждалось, что крестьяне пробираются в поволжские города «выдавая себя за разоренных колхозников»)[926], а в других поволжских селах начался новый этап антикулацких выступлений: нужно было найти козлов отпущения, виновных в голоде. Жертв голода по всему Союзу могло быть более 12 миллионов, из них около 7 миллионов – в Украинской ССР[927].

Поволжские крестьяне, пережившие голод и впоследствии поделившиеся своим опытом, много лет спустя вспоминали, что это было «ужасное» время. Некоторые из них помнили еще голод 1921 года и отмечали, что, в отличие от того раза, на международную помощь рассчитывать было нельзя (во многом из-за того, что власти официально голод не признавали). Крестьянин И. Меркулов из деревни Тепловки Саратовской области вспоминал, как его семья продала весь свой скот, а затем и все предметы домашнего обихода, чтобы купить хлеб. В 1933 году крестьянка из деревни Атамановки Волгоградской области попыталась украсть немного зерна с колхоза, ссыпав его себе в перчатки и карман. Ее обыскали, и зерно выпало: «Голод был страшенный!» Две пожилые жительницы той же деревни вспоминали, как, собирая крапиву на окраине села, увидели бродячего теленка, украли его и забили: «Вот такой тогда был голод!» Они добавили, что в те дни борьба за выживание толкала на самые бесчестные поступки[928]. Многие крестьяне считали голод проявлением сознательной политики советского государства, ставившего целью подчинить крестьян: в Саратовской и Пензенской областях рассказывали, что власти относятся к ним как к цирковым животным, которых морят голодом, чтобы они подчинялись[929].

Особенно суровым был голод среди поволжских немецких колонистов. Письма колонистов бесстрастно фиксируют катастрофу: «Четверо детей брата Мартина умерли от голода, остальные же недалеки от этого»; «Уже в течение пяти месяцев у нас не было ни хлеба, ни мяса или жира… Многие умирают»; «Нельзя больше найти ни одной собаки или кошки». Подсчитано, что от голода погибло около 140 тысяч колонистов[930]. Канадец Эндрю Кэрнс лично видел катастрофу в Поволжье, проплывая на пароходе. На нижней палубе были «голодные» люди, боровшиеся с истощением: «Тысячи несчастных, словно сардины, лежали на мокром и грязном полу, поверх бочонков с рыбой»[931]. Из советских отчетов виден масштаб ужасного бедствия: в Чебоксарском районе в марте 1933 года были зафиксированы случаи убийств и каннибализма, а в следующем месяце те же обвинения выдвигались уже в Нижнем Поволжье[932].

Жизнь в колхозе была сложной и после того, как угроза немедленной смерти от голода отступила. Крестьянам не нравилось, что их заставляют тяжело работать, но при этом они слишком мало получают от государства в обмен. Жители современной территории Республики Марий Эл жаловались, что прежде были середняками (то есть не беднейшими крестьянами, но и не кулаками), а теперь у них «нет ничего», зато приходится «работать днем и ночью». Другие крестьяне того же региона заявляли, что это не жизнь, а сплошной труд; «Советская власть нас грабит»[933]. Крестьяне интуитивно сопротивлялись насильственной «уравниловке» независимо от вклада в общее дело. Крестьянин-середняк из Самарской области сетовал: «Я работаю и работаю день и ночь, а в колхозе другой не будет работать или работать кое-как, а хлеб поровну. Зачем же я буду работать? Лучше я в одиночку сам для себя все сделаю»[934].

Никого не обманывали и названия колхозов, отражавшие советскую власть и полностью лишенные иронии: «Путь к социализму», «Красный восход», «Парижская коммуна», «Ленин», «Сталин» – или установление «социалистических» праздников в даты бывших церковных. По большей части сопротивление было пассивным: большинство новых колхозников работало только тогда, когда это было абсолютно необходимо. Не было никакого смысла внедрять инновации, иметь независимый образ мысли, потому что это никак не вознаграждалось: наоборот, любой, кто выделялся, подвергался опасности быть обвиненным в какой-либо антисоветской деятельности просто из зависти или страха. Кражи из колхоза не считались настоящим преступлением, потому что все вокруг было общим. Жизнь в деревне была скучной и однообразной; коллективизация уничтожила сам крестьянский дух. Все, кто мог, уехали из деревни в город.

Кулаков именовали «врагами народа». В романе «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхина приписывает красному комиссару Игнатову следующие мысли после того, как он доставил новый «урожай» кулаков в тюрьму в Казани: «…еще одно полезное дело сделано, еще одна песчинка брошена на весы истории. Так одна за другой, по крупинкам, народ создает будущее своей страны. Будущее, которое обязательно обернется мировой победой, непременным торжеством революции – и лично для него, Игнатова, и для миллионов его советских братьев…»[935]

Однако это определение быстро распространилось на многих советских граждан, и песчинка превратилась в гору. Сначала враги четко ассоциировались с оппозицией Советскому государству: это были бывшие белые офицеры; полицейские и другие чиновники царского режима; офицеры императорской армии; вожди соперничающих социалистических партий. Особенную опасность для режима представляли интеллектуалы, писатели и священнослужители (христианской и других религий), и с 1920-х годов их подвергали преследованиям. Подсчитано, что к 1929 году гражданских прав было лишено 3,7 миллиона человек – по большей части бывшие чиновники, купцы, «эксплуататоры наемного труда» и представители духовенства. Им запрещалось голосовать, но на деле с таким клеймом почти невозможно было найти работу и жилье.

Сталин воспользовался убийством Сергея Кирова, первого секретаря Ленинградского горкома партии, в декабре 1934 года, чтобы развернуть чистку рядов партии от тех, кого считал угрозой для себя, и организовал ряд показательных процессов. Народный комиссариат внутренних дел (НКВД, тайная полиция) получил квоты на выявление «врагов», точно так же как местные власти и комбеды должны были заполнить квоты кулаками. Чисткам подвергались все, кого можно было обвинить в нелояльности режиму, или те, кто таковых скрывал. Неосторожное слово в поддержку арестованных, обычная реплика, которую сочли идеологически неверной, иностранное имя, письмо из-за границы – все могло привести к аресту. В СССР установилась атмосфера настоящей истерии. Соседи доносили на соседей; студенты – на преподавателей и профессоров; дети – на родителей. В ходе великой чистки погибло более миллиона человек, а жизни многих других были разрушены незаконными арестами и годами лагерей. Это было царство террора, развязанного государством против населения.

Поведение отдельного человека часто не имело никакого значения – для обвинения достаточно было наклеенного ярлыка. Например, Кирилл Зарубо до революции был полицейским в Нижнем Новгороде. По его словам, в феврале 1917 года толпа отпустила его, потому что, как он записал, «граждане ничего против меня не имели». После этого он служил в Красной армии, получил ранение и стал работать в речной милиции. Несмотря на это, былая служба в царской полиции привела к лишению гражданских прав; в 1937 году он был арестован и расстрелян. Произвол был краеугольным камнем советской системы: например, В. А. Черногубов был до революции сначала полицейским, а затем заместителем начальника управления тюрем Нижнего Новгорода, с 1913 по 1918 год работал инспектором рынка, а затем продолжил работать уже в советских учреждениях и в 1925 году вышел на пенсию[936]. Ему повезло: он арестован не был.

Аресты в Поволжье в 1930-е годы, как и во всем Советском Союзе, приобрели массовый характер. О размахе репрессии дает представление пример одного района. Балахна – среднего размера райцентр Нижегородской области (в 1968 году население города составляло 33 тысячи человек) на западном берегу Волги. Здесь занимались судостроением и промышленностью, имелась бумажная фабрика. В Балахнинском районе была арестована тысяча жителей, из которых 218 были расстреляны, еще 109 умерли в тюрьме и лагерях; 220 были приговорены к срокам от десяти лет лагерей и более, 162 – к 5–9 годам лишения свободы, 162 – к 1–4 годам, 129 находились в заключении менее года. Жертвами были обычные люди, по большей части рабочие или служащие местных учреждений, а также 76 крестьян, 40 священнослужителей, 21 представитель учителей и студентов, 12 врачей и больничных работников. Шесть жертв попали в категорию «пенсионеры, инвалиды и дети»[937].

Когда казанское управление НКВД переехало на Черноозерскую улицу, изменилась атмосфера всего района. Евгения Гинзбург, написавшая одну из самых душераздирающих и проницательных книг о жизни в лагерях, в то время жила в Казани и вспоминала, что Черное озеро «было излюбленное место разгульных купчиков. Здесь был дорогой ресторан, эстрадный театр», но после переезда НКВД «название “Черное озеро” перестали относить к саду. Слово приобрело тот же смысл, что “Лубянка” для Москвы. “Не болтай, а то на Черное озеро попадешь!” – “Слышали, его ночью на Черное озеро увели?” Подвал на Черном озере. Это словосочетание вызывало ужас».

Гинзбург и ее муж были верными членами коммунистической партии. В 1935 году ее вызвали на допрос и объявили выговор за то, что она не донесла на своего друга – профессора Казанского университета Н. Эльвова, арестованного ранее за «ошибки» в теории перманентной революции, которые он допустил в главе о революции 1905 года для монографии по истории компартии. В 1937 году Евгения, уже находившаяся под подозрением в неблагонадежности, была вновь арестована за тот же проступок – отказ доносить на Эльвова – и на сей раз исключена из партии. В этот момент они с мужем поняли, что ее арест неминуем. Через восемь дней ее увезли в областное управление НКВД на Черноозерской улице, где она встретила некоторых знакомых по коммунистической партии: «Сколько ступеней вниз? Сто? Тысяча? – не помню… А вот и сам ад. Вторая железная дверь ведет в узкий коридор, тускло освещенный одной лампочкой под самым потолком. Лампочка горит особым тюремным светом, каким-то багрово-красным накалом… Слева двери, двери, двери… Они заперты на засовы и огромные ржавые замки… А за этими дверьми люди? Конечно же! Коммунисты, товарищи мои, попавшие в ад раньше меня. Профессор Аксенцев, секретарь горкома Биктагиров, директор университета Векслин… И еще многие…»[938]

Арест члена партии Гинзбург вовсе не был единичным случаем. Недавно опубликованные документы по Симбирску (в 1924 году переименованному в Ульяновск – в честь родившегося здесь Ленина) в дни революции 1917 года отражают биографии многих из тех, кто в 1917–1918 годах заседал в советских комитетах, а в 1930-е годы погиб. Среди них был Владимир Ксандров – председатель исполкома Симбирского горсовета с декабря 1917 по февраль 1918 года. После революции Ксандров переехал в Москву, где тоже занимал пост в советском правительстве. Вернувшись в 1919 году в Симбирск, он возглавил совет по труду и обороне и отвечал за поставки хлеба из Симбирска в промышленные центры России, то есть послушно проводил политику экспроприации зерна для Советского государства. В 1938 году он был арестован и умер в тюрьме в Кировской области (до того Вятской) в 1942 году. Александр Швер был большевиком и в 1917–1918 годах был редактором «Известий Симбирского совета» и других коммунистических изданий. В 1937 году его арестовали за троцкизм и на следующий год расстреляли в Хабаровске. Николай Чебоксаров был меньшевиком, но участвовал в работе симбирского исполкома в 1917 году. В 1936 году его арестовали якобы за шпионаж в пользу Японии и расстреляли. После смерти Сталина в 1953 году Никита Хрущев, новый лидер СССР, объявил политику десталинизации, в ходе которой, помимо прочего, многие из казненных, заключенных ГУЛАГа или сосланных были реабилитированы или оправданы. Ксандров был реабилитирован в 1955 году, Швер – на следующий год, Чебоксаров – в 1957 году[939].

Советское государство с большим подозрением относилось к интеллектуалам в поволжских городах. Было арестовано более 40 преподавателей Казанского университета; 10 из них были расстреляны, 16 умерли в лагерях. Доносы, нередко поступавшие от студентов университета, приобретали все более сюрреалистичный характер. Брали все больше писателей и ученых. Биолог профессор Слепков был арестован, потому что якобы заявил на лекции, что «ленинизм устарел» и что «невозможно использовать социологию в биологии». В 1937 году его расстреляли. На других профессоров доносили за троцкизм, «антипартийное понимание истории» и «клевету на Сталина». Арестованы были сотрудники татарского издательства, после чего прекратились независимые публикации[940]. Худшим периодом были 1937–1938 годы, когда по всей Татарской Автономной Советской Социалистической Республике (АССР) было арестовано более 11 тысяч человек, включая 5000 предполагаемых кулаков. Брали всех: журналистов, советских служащих, директоров предприятий, режиссера татарского театра. Расстреляно было свыше 3000 человек[941].

Под угрозой оказались и другие интеллектуалы из числа нерусских народов. В Марийской АССР в ноябре 1937 года расстреляли 26 марийских писателей и интеллектуалов[942]. Чувашский поэт Илле Тахти[943] избежал лагерей, но, согласно антологии чувашской поэзии, подвергся «жестоким литературным преследованиям». Его боль отразилась в стихах из его «Хвалебной песни чувашским поэтам» (1925), и разделить ее могут многие:

Чем быть чувашским поэтом,

Лучше быть гниющим бревном,

Сухим пнем срубленного дерева,

Который ветром занесло в болото;

Лучше упасть на землю

И унестись по течению,

Плыть вниз по волнам Волги,

Качаясь и носясь,

А потом снова возродиться

На краю мира[944].

Художники – русские и нерусские – были не в лучшем положении, чем писатели. Волжский немец Яков Вебер испытал значительное влияние Репина в изображении страданий простых людей, включая знаменитых «Бурлаков на Волге» (см. главу 11). В 1920-е и 1930-е годы он написал серию волжских пейзажей, где изображал в том числе и промышленную и торговую деятельность советских городов в стиле соцреализма. «Вечерняя смена», написанная в 1932 году, изображает рабочих, заканчивающих смену и жадно читающих свежие советские газеты… В 1937 году он был репрессирован[945].

В этом ирреальном мире любого могли арестовать, а любой с иностранным именем становился подозреваемым. Борис Гофман, выходец из поволжских немцев-колонистов, работал учителем в Твери (в 1931 году переименованной в Калинин). В 1938 году он был расстрелян как «враг народа», а в 1956 году реабилитирован[946]. В Калининской области с середины XVII века проживали этнические карелы, которые тоже были признаны потенциально нелояльными Советскому государству. В 1930-е годы было арестовано значительное количество советских служащих карельского происхождения – все происходило примерно так же, как и с русскими служащими из Симбирска, о которых шла речь ранее. Вячеслав Домбровский в 1920-е годы занимал руководящие должности в Карельской Автономной Республике; затем его перевели на правительственный пост в Курск, но в 1936 году он вернулся в Калинин и возглавил местное управление НКВД. В сентябре 1937 года его арестовали и расстреляли, а в 1956 году реабилитировали. Петр Рябов в 1920-е годы занимал в Тверской области должности в области, как мы сказали бы сейчас, связей с общественностью (а на языке того времени – занимался «агитацией и пропагандой»). В 1934 году он был первым секретарем райкома в Вышнем Волочке (тоже в Калининской области), а в июне 1937 года стал первым секретарем Калининского областного комитета компартии. В марте 1938 года он был арестован, в 1940 году осужден и предположительно расстрелян. В 1938 году около 140 карелов были арестованы за членство в карельской организации, якобы вступившей в сговор с Финляндией против СССР, и осуждены как «изменники родины и враги народа»[947].

Преследование людей сопровождалось и преследованием религии. Мы уже видели, что атаки на церкви и мечети во многом отвращали крестьян от коллективизации. Религия никогда не подвергалась в СССР официальному запрету, но за верующими пристально следили, а религиозные общины – христианские и нехристианские – подлежали официальной регистрации, а имена членов этих общин фиксировались. В 1930-е годы многие церкви в СССР были разрушены. На Волге находились многие крупные православные монастыри – частично потому, что церковь сыграла в свое время большую роль в заселении приволжских территорий, а частично в связи с тем, что преуспевающие коммерсанты из поволжских городов строили часовни и церкви на собственные деньги. Особенно известен числом и красотой церквей был Ярославль. В 1930-е годы в городе снесли 27 церквей, включая Успенский собор[948].

В Татарской АССР количество действующих церквей к 1930 году снизилось с 802 до 495[949]. Монастыри становились школами и больницами или же оставались бесхозными. В 1915 году в монастыре святой Параскевы в 30 километрах от Саратова было 600 монахинь и послушниц. В 1918 году он стал базой Красной армии, затем военным госпиталем, где монахини работали медсестрами, а потом – главным зданием колхоза (с 1991 года снова церковь)[950]. Мечети тоже закрывались и переоборудовались для других нужд. В Татарской АССР в 1940-е годы осталось только 16 официальных мечетей и 25 неофициальных; в 1956 году оставалось лишь 11 официальных. В Куйбышевской области (бывшая Самарская) в 1963 году работало только 14 мечетей[951]. В астраханских архивах до сих пор хранятся описи, составленные в монастырях и церквях перед их закрытием. Однако в Астраханской области достаточно терпимо относились к нерусским верующим. Например, в 1924 году персам разрешили провести религиозное шествие, хотя «проведение религиозных обрядов на улицах» должно было контролироваться властями[952].

Государство с подозрением относилось и к религиозным лидерам – христианам и нехристианам, православным и неправославным. В Калининской области арестовали десять православных священников из карельских деревень: шестерых расстреляли, а остальных приговорили к 10 годам лагерей[953]. В Горьковской (бывшей Нижегородской) области в 1937 году арестовали двух братьев-священников Сергея и Ивана Борисовых (род. в 1887 и 1896 гг.); первого в январе 1938 года расстреляли, второго приговорили к 10 годам лагерей. В 1948 году он скончался[954]. На территории Татарской АССР были арестованы В. И. Несмелов и Н. В. Петров, бывшие профессора Казанской духовной семинарии, и епископы Иосиф и Нектарий. В Раифском монастыре было 44 монаха, из них шестерых арестовали за антисоветскую деятельность. Подсчитано, что с 1917 по 1923 год советское государство казнило 28 православных епископов и около 1200 священников; согласно церковным архивам, в 1937–1938 годы расстреляно было более 100 тысяч священников[955]. В Казани преследовали и мусульманских священнослужителей: арестованы были муллы, предположительно проводившие службы в нелегальных мечетях, некоторых расстреляли. Всего в Татарской АССР репрессиям подверглись 234 священнослужителя христианской и нехристианских религий[956].

Приговоренных к принудительному труду высылали как можно дальше, чаще всего в сибирские лагеря. Но многие заключенные оставались в тюрьмах в Поволжье. Свияжск у слияния Волги и Свияги возник вокруг крепости, Успенского собора и Свияжского монастыря. В 1930-е годы в административных зданиях монастыря находилась тюрьма для психически больных. Раифский монастырь под Казанью в 1930-е годы превратился в трудовой лагерь. Заключенных отсюда возили на принудительный труд по строительству ГЭС и каналов на Волге (об этом речь пойдет в главе 17) до и после Второй мировой войны.

Семьи и родственники «врагов народа» тоже подвергались наказанию. «У стен есть уши», – говорила мать саратовцу Николаю Семенову в детстве, после того как его двух братьев арестовали. Их фотографии она вынула из альбомов[957]. Одно устное свидетельство из Казани показывает как страдания детей арестованных, так и абсурдность обращения с ними местных властей. Гюзель Ибрагимова была дочерью татарского писателя Гумера Галиева. Ее отца арестовали дважды: в 1937 году его приговорили к 10 годам в печально известном Норильском трудовом лагере на Крайнем Севере; в 1947 году он вернулся в Казань, но через два года был снова арестован и сослан в Красноярск, где и умер. Мать Гюзели, Суфхари Биктогирова, в 1937 году была арестована как «член семьи врагов народа» и провела пять лет в Сиблаге в Сибири, вернувшись в Казань лишь в 1943 году. Гюзели на момент ареста матери было два года, и ее вместе с сестрой сначала отправили на Урал – в детский дом в Ирбите. Их дедушка три года разыскивал девочек, во многом из-за неточностей в официальных записях, и наконец сумел вернуть их в Казань. Она вспоминала, что арест родителей породил атмосферу страха и скрытности. Жизнь матери Гюзели была сложной даже после освобождения, потому что бывшим заключенным было сложно найти работу и ее часто увольняли. Она говорила дочери: «Не храни письма», «Не разговаривай в общественных местах», «Если вас больше двух, не обсуждайте политику». Гюзель вспоминала об этом как о «паническом ужасе из-за того, что может случиться вновь».

Гюзель была «невиновной», но трудности, которые она испытала при поступлении в университет, демонстрируют весь абсурд официальных подозрений в адрес врагов народа: «Первый раз я поняла это [то, что я была дочерью «врагов народа»] при поступлении в университет. Точнее, когда я пошла поступать в Казанский университет. Я подала документы на химический факультет. Я очень любила химию. А мне сказали, что детей «врагов народа» на химический факультет они принять не могут. Потому что, дескать, «на третьем курсе мы направляем студентов на стажировку на химические заводы, на крупные предприятия, на режимные объекты. И как мы можем послать вас? Да вы же можете взрыв устроить! …Мы [она и ее сестра] стояли в коридоре и плакали, и тут мимо нас прошел очень красивый мужчина – Борис Лукич Лаптев. Он был деканом физико-математического факультета университета. Он обнял нас, и мы рассказали, что случилось. Он ответил: «Не плачьте, дети». Когда-то арестовали его брата, художника. Он все понял и сказал: «Не плачьте. Приходите на мой факультет, физико-математический, наша наука вне политики. Она будет нужна всегда. У вас не будет проблем – это нейтральная наука. Не идеологическая». И он убедил нас идти на физмат. Я его окончила»[958].

К 1940 году Советское государство полностью сокрушило оппозицию. Почти все крестьяне были коллективизированы, кулаков репрессировали, а сопротивление государству стало тайным или пассивным. Однако репрессии дались ужасной ценой. Погибли, были перемещены или отправлены в лагеря миллионы людей, голод взял свое в Поволжье и других регионах юга СССР. Более того, расправа над крестьянами и политическими оппонентами породила новых запуганных людей – угнетенных, подавленных и не желающих идти ни на какие риски, которые могли бы привести к новым репрессиям. Евгения Гинзбург после освобождения из лагерей хорошо выразила это состояние: «Кроме врачей, почти никто не работал, да и не хотел работать, по старой специальности. Зоологическая ненависть начальства к интеллигенции слишком хорошо была познана на собственной шкуре в течение лагерных лет. Быть портным, сапожником, столяром, прачкой… Забраться в тихую теплую нору, чтобы никому и в голову не пришло, что ты читал когда-то крамольные книги»[959].

И тем не менее жителям Поволжья и всего СССР предстоял еще один великий вызов, который изменит навсегда жизни многих: начало Второй мировой войны и вторжение в Советский Союз в 1941 году.

Глава 15

Поволжье во Второй мировой войне

Конфликт, восстановление и идентичность

«Сталинград это – Волга. Кто скажет, что значит Волга для России. Нет в Европе такой реки. Она прорезает Россию. Она прорезает сердце каждого русского. Народ сложил сотни песен о «Волге-матушке»… Неужели презренные немцы будут купать в ней своих лошадей, в Волге, в великой русской реке?..»

Очерк Ильи Эренбурга «Сталинград», сентябрь 1942 года[960]

Молодое советское государство опасалось внутренних угроз в конце 1920-х и в 1930-х годах, хотя большинство так называемых «врагов народа» были придуманы самим государством, а часто и вовсе являлись плодами воображения. Но в 1941 году СССР столкнулся с куда более серьезным вызовом, когда нацистская Германия вторглась в страну и на первых порах нанесла Красной армии ряд сокрушительных поражений. Во время Второй мировой войны Волга имела важнейшее стратегическое значение для страны: во-первых, город Куйбышев (Самара) был назначен местопребыванием советского правительства, если Москва будет взята; во-вторых, города на Верхней Волге находились на линии фронта, когда немецкие войска наступали на Москву; в-третьих – и в главных – Сталинградская битва стала самой кровавой битвой Второй мировой войны, отняла жизни около 700 тысяч солдат с обеих сторон и оказалась переломным пунктом не только в судьбах Германии и СССР, но и во всей войне. Солдаты нацистской Германии вышли к Волге к северу от города, но не смогли взять реку под контроль и тем более переправиться через нее (это сделали только военнопленные: настенная роспись в мемориальном комплексе в Волгограде изображает пленных немецких солдат, пересекающих Волгу). Со времени постройки железных дорог и мостов Волга еще никогда не оказывалась таким важным рубежом между востоком и западом; на сей раз она пролегла между оккупированным (или по крайней мере находящимся под угрозой оккупации) западом и относительно безопасными восточными землями.

Основной причиной, по которой СССР смог отразить немецкие войска, стала способность переместить промышленность с запада на восток. В поволжские города переехало 200 заводов (а на Урал и в Сибирь еще больше), что позволило значительно ускорить и увеличить производство оружия[961]. После войны эти города, пострадавшие от боев (в особенности Сталинград), были восстановлены, построены новые, а еще некоторые значительно увеличили свою площадь и население в рамках создания нового социалистического городского образа жизни. Государство по сути обрело контроль над тем, кто жил в городах и как они жили. Как мы увидим в последней главе, оно даже предприняло попытку подчинить себе саму природу. Учитывая важность Волги в определении судьбы СССР в войне и ее роли в модернизации страны, неудивительно, что в этот период значительно выросло и культурное значение реки для советских граждан. «Волга-матушка» стала патриотическим символом, защитницей Советского Союза, как некогда это было и в имперской России.

* * *

Операция «Барбаросса» началась 22 июня 1941 года, когда около 3 миллионов солдат – в основном немецких, но на юге поддержанных также румынскими силами, 2000 самолетов и 3350 танков (а также от 600 до 700 тысяч лошадей) вторглись на территорию Советского Союза в нескольких местах, растянув фронт более чем на 3000 км. Это было самое массированное вторжение в истории войны. Немецкие войска быстро продвигались через Восточную Польшу, Беларусь и Украину, чему способствовала почти полная неготовность советских войск. Первые несколько недель обернулись для СССР катастрофой; многие соединения, которым пришлось сражаться с немцами, были недоукомплектованы; как минимум 1200 советских самолетов были уничтожены на земле, на незащищенных и неукрытых базах, в первые несколько часов вторжения; сотни единиц техники попали в руки немцев. К середине июля немецкая армия взяла Смоленск – ключевой пункт на пути на Москву. В конце сентября был окружен Ленинград, пал Киев. Немецкая армия оккупировала Украину. В начале октября войска немцев оказались всего в 64 км от Москвы – казалось, их уже не остановить. «Само имя Москвы исчезнет навсегда», – уверенно заявлял Гитлер[962].

В последующей панике в Москве советскому правительству пришлось разработать планы по эвакуации в случае взятия столицы. Особенно зловеще выглядит история с бальзамированным телом Ленина, которое поместили в специальный вагон-холодильник и отправили по железной дороге в Тюмень, где оно лежало в бывшем здании школы под надзором солдат и ученых, в то время как на посту номер 1 перед Мавзолеем Ленина продолжали стоять солдаты, как будто бы ничего не произошло. Были также планы эвакуировать Сталина и правительство. 1 октября Сталин приказал начать эвакуацию персонала и документов в Куйбышев на Волге. С точки зрения географии это был отличный выбор. Город находится всего чуть более чем в тысяче километров к востоку от Москвы: достаточно далеко, чтобы немецкой армии пришлось значительно продвинуться на восток для нападения на новую «столицу», но не так далеко, чтобы лишить новое место эффективности как базы для воздушных атак и размещения резервов. Куйбышев был крайне индустриализированным городом и мог принять новые заводы, переезжавшие на восток в результате немецкого вторжения. Город расположен на восточном (левом) берегу Волги, что служило дополнительным барьером для войск агрессора; защищала его и крутая излучина реки, поворачивающей на восток у Казани. Любым захватчикам для взятия Куйбышева нужно было переправиться через Волгу у Сызрани или же подходить к городу с севера, со стороны Казани. Однако в Москве понимали, что Куйбышев мог оказаться в зоне доступа немецких бомбардировщиков, если бы немцы продвинулись дальше на восток. Для Сталина соорудили особый глубокий бункер; он никогда не использовался и сейчас служит туристической достопримечательностью. Иностранные посольства тоже переехали в Куйбышев: британское посольство разместилось в прекрасном особняке Александра Наумова, чьи записки о крестьянах в 1906 году были использованы в главе 12. Тот факт, что Самара прежде, в Гражданскую войну, была столицей антисоветского Комуча, для Сталина ничего не значил. Не проводились и сравнения с французским нашествием 1812 года, когда Александр I утверждал, что будет сражаться, какой бы ни была судьба Москвы, даже если бы пришлось отступить к Казани («Я не заключу мира до тех пор, пока не прогоню врагов назад за наши границы, даже если должен буду, перед тем, как преуспеть в этом, отступить за Казань»)[963].

По мере того как немецкие войска сжимали кольцо вокруг Ленинграда и продвигались к Москве, стратегическую важность обретали некоторые города на Верхней Волге. Поволжские города, как и Москва и Ленинград, подвергались бомбардировкам. Галина Костерина так вспоминала свое военное детство в Ярославле: «Когда началась война, весь город буквально накрыло тьмою. Нас бомбили каждую ночь, так что освещение было под запретом. Начались темные, холодные, голодные дни, и тяжелее всего было пережить тьму, потому что долгими вечерами было просто нечего делать. Мы рассказывали друг другу сказки»[964].

Ее отца отправили на фронт в первый день войны, потому что он был шофером. Он погиб в 1942 году на дороге между Тулой и Москвой.

Путь вдоль Волги от Ржева к Калинину (бывшей Твери) стал частью немецкой линии фронта. Ржев был взят немцами 14 октября, а Калинин пал 18 октября. К концу ноября немецкие войска перебрались через канал Волга – Москва и остановились примерно в 20 километрах от столицы. На этом этапе военных действий немцы потеряли около 160 тысяч человек, но потери Красной армии были просто ужасающими: погибло более 2 миллионов 600 тысяч человек, еще 3 миллиона 350 тысяч попали в плен. На каждого убитого немца приходилось 20 погибших советских солдат[965]. Однако потери живой силы и боевой техники серьезно ослабили немецкие войска. Более того, им не хватало зимнего обмундирования: не было теплой формы, подходящей обуви и зимнего камуфляжа, а автомобили и самолеты нуждались в эффективном антифризе. 5 декабря 1941 года советская армия перешла в контрнаступление – в глубоком снегу, в условиях, когда поутру температура достигала 10 градусов ниже нуля. К концу декабря был отбит Калинин, а немецкие войска были отброшены от Москвы. Первая опасность для столицы миновала, но немцы продолжали контролировать обширные территории на западе страны; в их руках оставался и Ржев.

Северный фронт войны сосредоточился вокруг Ржева – 50-тысячного города, важного железнодорожного узла на Волге. Этот участок получил гораздо меньше внимания, чем, например, опустошительная Сталинградская битва или драматичное танковое сражение под Курском. Северный фронт сформировался после того, как немцы были отброшены от Москвы в декабре 1941 года. 30 июля 1942 года началось советское наступление при поддержке почти 400 танков, более 1300 пушек и 80 ракетных установок. Погода была необыкновенно сырой, так что танки и люди увязли в болотистой местности. Волга оказалась сдерживающим фактором при продвижении советских войск: в этом месте ее ширина составляет около 130 метров, и она стала границей между немецкими войсками и Красной армией. В течение двух месяцев Красная армия медленно двигалась к Ржеву, тесня немцев, но не могла полностью их разгромить. Потери советских войск в ходе основного наступления на Ржев летом 1942 года были чрезвычайно высокими – около 300 тысяч человек (красноармейцы называли эту кампанию «мясорубкой»). Потери немцев были куда ниже – около 53 тысяч, но операция значительно ослабила немецкие позиции в этом районе.

Эта кампания стала известна как «забытая битва», как недавно рассказывал мне один россиянин. Возможно, дело в том, что, в отличие от Сталинградской битвы, она не закончилась громкой победой, несмотря на все человеческие жертвы (генерал Георгий Жуков, командовавший наступлением до перевода в Сталинград, почти не упоминает ее в своих воспоминаниях). Окружающие леса, как считается, полны ненайденных скелетов. В стихотворении Александра Твардовского «Я убит подо Ржевом» описывается смерть простого безымянного солдата («Я убит подо Ржевом / В безымянном болоте»). Однако мертвый солдат мечтает о том, что Красная армия победит, и надеется, что сыграл какую-то роль в этой победе:

И в заволжской дали

Спешно рыли окопы,

И с боями дошли

До предела Европы[966].

В феврале 1943 года, после победы под Сталинградом, на Северном фронте последовало новое наступление. Ржев действительно удалось взять, но только потому, что немецкая армия в полном боевом порядке отступила на новый оборонительный рубеж.

Зимой 1941/42 года немецкие войска были отброшены от Ленинграда и Москвы, но продолжали контролировать Украину. В мае 1942 года они взяли Харьков на востоке Украины, а затем заняли Крымский полуостров. Немецкие командующие по окончании зимы хотели сосредоточить усилия на взятии Москвы, но Гитлер, убежденный в том, что Красная армия вот-вот сдастся, имел грандиозные планы на юг России: он надеялся маршем пройти на юго-восток от Сталинграда до Астрахани и Каспийского моря, чтобы встретиться там с наступающей через Кавказ группировкой и отрезать СССР от источника нефти в Азербайджане. Немецкая операция «Блау» началась 28 июня 1942 года. К концу июля гитлеровская армия взяла Ростов-на-Дону, почти не встретив сопротивления. Уверившись в победе, немецкие войска разделились: одна армия отправилась на юг, к нефтяным полям Азербайджана, а 6-я армия двинулась к Сталинграду. 28 июля Сталин издал (печально) знаменитый приказ 227 по армии: «Ни шагу назад!» Хотя приказ предписывал сражаться до смерти, это было не столько патриотическое воззвание, сколько отчаянная попытка призвать к порядку деморализованные войска, угрожая казнью за дезертирство или паническое отступление (во время Сталинградской кампании за трусость было казнено около 13 тысяч красноармейцев).

К 19 августа 1942 года генерал Фридрих Паулюс, командующий немецкой 6-й армией, был готов начать наступление на Сталинград. Город вытянут на многие километры тонкой полоской вдоль западного берега Волги. 23 августа немцы впервые вышли к Волге к северу от Сталинграда, у села Рынок, и тогда «солдаты 16-й танковой дивизии смотрели на Волгу, текущую прямо у них перед глазами». Один из солдат впоследствии вспоминал: «…засветло мы были на берегу Дона и вот уже у Волги». Они сфотографировали то, как смотрят в бинокли на отдаленный другой берег. Эти фотографии должны были напоминать о моменте, когда Третий рейх достиг крайнего восточного рубежа. Фотографии были вывешены в штаб-квартире 6-й армии с подписью «Волга достигнута»[967]. «Стоит солдат на волжском берегу», – такими были слова написанной в то время популярной немецкой песенки.

В тот же день 6-я армия достигла пригородов Сталинграда на западе и юге. 600 бомбардировщиков подвергли город массированной бомбардировке, убив, согласно советским источникам, около 40 тысяч жителей (примерно такое же количество смертей среди гражданского населения было зафиксировано в Британии во время бомбардировок «Блиц», притом половина пришлась на Лондон)[968]. Генерал Василий Чуйков, командующий Красной армией в Сталинградской битве, так описывал город: «Улицы города мертвы. Ни одной зеленой ветки на деревьях – все погибло в огне пожаров. От деревянных домов остались только кучи золы, торчат печные трубы. Многие каменные дома – обгорелые, без окон и дверей, с провалившимися перекрытиями. Изредка попадаются уцелевшие здания. В них копошатся люди, вытаскивают узлы, самовары, посуду, все несут к пристани»[969].

25 августа Волгу начали запоздало использовать для эвакуации женщин и детей из города, хотя пароходы подвергались налетам немецкой авиации. Всего по реке было вывезено от 200 до 280 тысяч гражданских[970]. Остальные, как это ни поразительно, оставались в городе в течение всей битвы.

Казалось, что 6-я армия вот-вот возьмет Сталинград. Однако немецкие войска встретились с отчаянным сопротивлением Красной армии, которая немедленно контратаковала с севера и смогла закрепиться на западном берегу Волги. Немцы несли очень большие потери, но еще в начале сентября в армии были полностью уверены, что, как написал домой один солдат, «Сталинград падет через несколько дней». Но в результате бомбардировок от города остались лишь разрушенные здания и завалы – явно неудачный ландшафт для военной операции, заключающейся в ближнем бою в самых тяжелых условиях для обеих сторон. «Ни один дом не остался целым, – пишет в своем дневнике лейтенант люфтваффе. – Есть только выжженная пустыня, дикие нагромождения щебня да развалины, которые кажутся совершенно непроходимыми»[971]. В сентябре в город вошли немецкие войска. Одна дивизия атаковала склон Мамаева кургана – холма в городе, при татаро-монголах бывшего местом погребения. Курган имел огромное стратегическое значение: укрепившись на его вершине, немецкие пушки могли контролировать Волгу. Последовала жестокая битва, и взять курган немцам не удалось. Вторая дивизия направилась к железнодорожному вокзалу. Сопротивление оказалось куда сильнее, чем ожидали немцы. Одним утром вокзал за два часа трижды переходил из рук в руки, а за пять дней это произошло пятнадцать раз. В итоге немцы взяли вокзал, когда от него оставались уже одни руины. Бои шли на каждой улице, в каждом доме, от подвала до верхних этажей, ночью и днем. Началась самая кровопролитная битва Второй мировой войны. Ей предстояло идти пять месяцев.

После первых отбитых атак битва превратилась в войну на изнеможение. Битва за каждое здание, каждый бункер, каждый канализационный коллектор вскоре получила у немецких солдат прозвище Rattenkrieg – «крысиная война». Особенно опасны для немцев были ночные атаки, поскольку истощенные гитлеровцы были более уязвимы, а поддержка с воздуха была невозможна, потому что маневренные советские бипланы «У-2» по ночам имели полное превосходство в воздухе. В Красной армии были великолепные снайперы, снимавшие немецких солдат, когда они отваживались выходить из зданий; снайперы имели почти что культовый статус: некоторым удавалось убить до 200 врагов. В конце сентября немцы приступили к отчаянной бомбардировке, пытаясь взять город до наступления зимы. Им удалось взойти на Мамаев курган, но их тут же отбросили, и вершина холма стала разделяющей стороны нейтральной полосой, покрытой воронками от бомб и брошенной военной техникой. «Еще один такой бой – и мы окажемся в Волге», – заявлял почти отчаявшийся генерал Василий Чуйков[972]. 9 ноября пошел снег. На реке стали формироваться льдины, так что перевозить новые войска и увозить раненых через реку стало гораздо сложнее. Немецкие солдаты столкнулись с новым врагом – суровыми морозами.

Волга имела ключевое значение для обеих сторон. Немцы атаковали суда на реке, понимая, что если им удастся обрести контроль над рекой и отрезать Красную армию от снабжения, то они захватят город. Красной армии нужно было удерживать плацдарм на западном берегу Волги, чтобы спасти Сталинград. Отступать за реку было нельзя. Подкрепления перевозились с восточного берега через реку, под яростными немецкими бомбардировками, и новые войска высаживались на узкую полоску, все-таки контролировавшуюся Красной армией на западном берегу. Раненых отправляли обратно по реке в госпитали на восточной стороне. Всего через Волгу, по подсчетам, было перевезено более 500 тысяч человек, включая солдат и гражданских. По реке поступали и жизненно важные подкрепления с севера. Судно «Ласточка», например, за время битвы перевезло 18 тысяч солдат и 20 тысяч тонн военной техники. За все это приходилось платить дорогой ценой: многие суда были потоплены или повреждены, многие погибли. Вот пара примеров: транспортное судно «Казанка» 31 июля лишилось 14 членов экипажа; моторное судно «Татария» потеряло 14 членов экипажа 4 августа[973]. На восточном берегу размещались аэродромы. Ракетные установки «катюша» (названные в честь одноименной популярной русской песни, в которой Катюша обещает жениху, что сбережет любовь, пока он будет защищать родную землю[974]) оказались невероятно эффективным оружием. С восточного берега они выпускали по 16 ракет за раз из стволов, установленных на грузовики, производя в воздухе леденящий душу звук, который жутко пугал немцев.

Помимо логистического значения, Волга имела и символическое: обе стороны воспринимали ее как рубеж между двумя народами, двумя режимами, даже двумя цивилизациями. Для немцев река была крайним восточным пределом Третьего рейха. Один сержант без тени иронии писал домой: «Я горжусь тем, что могу с чистой совестью назвать себя защитником Сталинграда. Будь что будет! Когда придет мой последний час, я умру с радостной мыслью о том, что исполнил свой долг перед фатерландом и отдал жизнь за нашего фюрера и свободу германского народа»[975].

Понимание немцами значимости Волги ярко отражено в романе «За правое дело» Василия Гроссмана, бывшего в Сталинграде военным корреспондентом: «Финальная картина драмы, разыгранной гренадерами, танкистами и мотопехотой на просторном театре степной войны, вскоре завершится на берегах Волги; и генерала не оставляло волнение при мыслях о последних днях невиданной в истории войн кампании. Он ощущал край русской земли, он видел за Волгой начало Азии»[976].

* * *

Для советского солдата Волга была защитой, поскольку на восточном берегу лечили раненых и с него запускались смертоносные ракеты. Чтобы принять участие в битве, нужно было пересечь реку, что само по себе могло быть делом пугающим; но он понимал, что река не должна перейти под контроль немцев, иначе будет проиграна и битва, и война. Один красноармеец вспоминал: «Переправляться через реку в Сталинград было жутко, но когда мы добрались, то почувствовали себя лучше. Мы знали, что за Волгой для нас земли нет, и если мы хотим остаться в живых, то должны уничтожить захватчиков»[977].

Фраза «Для защитников Сталинграда за Волгой земли нет» стала лозунгом Красной армии. Военный плакат Владимира Серова изображает наступающих советских солдат с подписью «Отстоим Волгу-матушку!».

Паулюс осознал, что Сталинград стал для 6-й армии ловушкой. Город в ходе битвы оказался слишком далеко от рубежей, чтобы защищать его и снабжать: как написал в ноябре один немецкий солдат, он был в 3300 км от немецкой границы. Однако судьба Сталинграда решилась не в самом городе, а благодаря смелому контрнаступлению советских войск с тыла. Поскольку советские войска продолжали сопротивление и в самом Сталинграде, возник план окружения немцев. Контратака была запланирована исходя из того, что территория между Доном и Волгой была слабо защищена, притом в основном румынскими, венгерскими и итальянскими дивизиями, значительно хуже немцев вооруженными. Расчет был на то, что советские войска в Сталинграде смогут сдерживать немцев еще полтора месяца, а тем временем войска, танки и другая военная техника готовились к контрнаступлению. Оно началось 19 ноября 1941 года: советские войска и танки преодолели сопротивление 4-го румынского корпуса на правом берегу Дона и двинулись к Сталинграду. 22 ноября Красная армия взяла ключевой город Калач-на-Дону; четыре дня спустя войска Оси были отброшены к югу от Дона. Теперь немецкая армия под Сталинградом была взята в кольцо между Доном и Волгой.

8. Советское контрнаступление под Сталинградом

Хотя вокруг города сжималась петля, немцы и русские продолжали биться за каждый дом и проводить атаки и контратаки на Мамаев курган. Чудовищные условия сражений живописал в письме один немецкий лейтенант: «Мы пятнадцать дней вели бои за один-единственный дом: минометами, автоматами, гранатами и штыками. Фронт представляет собой коридор между сожженными комнатами: это тонкое перекрытие между двумя этажами… представьте себе Сталинград: восемьдесят дней и восемьдесят ночей рукопашных. Длина улицы измеряется уже не в метрах, а в трупах. Сталинград – это уже не город. Днем это огромное облако жгучего, слепящего дыма; это огромная печь, освещаемая языками пламени. А когда наступает ночь – одна из этих мрачных, раскаленных, кровоточащих ночей, – собаки прыгают в Волгу и отчаянно плывут на другой берег. Сталинградские ночи вселяют в них ужас. Животные бегут от этого ада; даже камни не могут подолгу выносить этого; выживают только люди»[978].

В ходе битвы люди обессилели. Из-за нехватки воды начался тиф, а антисанитария привела к дизентерии. Немецкие солдаты не были готовы к сильным морозам, начались обморожения, они стали терять пальцы на руках и ногах. Они надевали на себя любую одежду и ткани, какие только могли найти, даже сдирали шкуру с дохлых собак, чтобы сделать себе импровизированные перчатки. В воздухе воняло смертью и пылью от разрушенных зданий. Началось нашествие вшей, все интенсивно чесались и не могли уснуть. Еды тоже было мало, что сказывалось и на физическом, и на моральном состоянии. Немецкие солдаты начали умирать не от ран или каких-то очевидных болезней, а от «истощения». Немецкие врачи в своих отчетах не упоминали об истощении, но паек был таким скудным, что сбрасывать его со счетов нельзя, как и самоубийства, хотя цифр в поддержку этой версии нет[979]. «Снег, ветер, холод, вокруг нас – слякоть и дождь… я уже давно не раздевался. Вши. По ночам – мыши», – писал своей семье Курт Ройбер, 36-летний немец из Касселя[980]. Когда советские войска окружили Сталинград, немцы были уже физически не способны уйти из города – даже если бы Гитлер им это позволил. Конечно, ничуть не лучше были условия и для солдат Красной армии, и их опыт боев за каждый дом был таким же, как и у немцев. На левом берегу Волги были развернуты госпитали, но медицинская помощь часто была недостаточной, нередко возникали перебои и с подвозом продуктов питания. Однако советские солдаты были лучше подготовлены к зиме, и если у немцев материальные условия только ухудшались, то у советских войск они со временем становились лучше, что очень помогало поддерживать боевой дух.

К середине декабря немецкой армии настолько не хватало боеприпасов, что вопрос о форсировании Волги уже не стоял. Мало-помалу город попадал в окружение. 16 января был взят аэродром Питомник, а через семь дней – и последний немецкий аэродром к западу от Сталинграда. Теперь нельзя было ни эвакуировать раненых, ни получать продовольствие. Поражение стало неизбежным, но немцы сражались до последнего, считая, что в плену их может ждать самое худшее. 30 января советская армия овладела большей частью центра города и начала штурм универмага, где находился штаб Паулюса. На следующий день тот официально капитулировал. Оставшихся немецких солдат выкурили из зданий и подвалов и окружили. Александр Сакулин из Калининской области вспоминал, как «сотни фашистов» бросали оружие, сбрасывали форму и личные вещи – «даже полевую кухню, где мы потом неплохо поели»[981]. На город опустилась сверхъестественная тишина.

Гражданские, каким-то образом сумевшие пережить битву, выбрались из подвалов и увидели полностью разрушенный город. В романе «Жизнь и судьба» Василий Гроссман так охарактеризовал настроения в городе в тот день, когда замолкли пушки, увидев Сталинград и Волгу глазами советского солдата: «Было темно. Запад и восток молчали. Силуэты заводских корпусов, развалины городских зданий, окопы, блиндажи влились в спокойную, молчаливую тьму земли, неба, Волги.

Так выразила себя народная победа. Не в церемониальном марше войск, под гром сводного оркестра, не в фейерверках и артиллерийских салютах, а в сыром ночном деревенском покое, охватившем землю, город, Волгу…»[982]

Во многих отношениях Сталинградская битва стала поворотным пунктом Второй мировой войны. О неуязвимости немецкой армии больше не было и речи, а потери ее были огромными. В Красной армии же, несмотря на гигантские потери личного состава, после победы в битве появилось убеждение в том, что войну можно выиграть. Это было не только первое поражение немцев – разгром был настолько полным, что не только поднял боевой дух Красной армии, но и оказал серьезное воздействие на западных союзников. Героизм, проявленный красноармейцами под Сталинградом (о случаях паники и трусости быстро позабыли), стал легендарным. Немецкие армии в СССР все еще представляли, однако, серьезную силу, и для полной победы потребовалось еще более трех лет. Когда советские войска начали контрнаступление по степи и по Украине, они встречали ожесточенное сопротивление почти повсюду.

Сталинградская битва унесла огромное множество жизней. Немецкая 6-я армия потеряла в ней 147 тысяч человек убитыми[983]. Красная армия, по различным оценкам, лишилась почти 500 тысяч солдат убитыми и более 650 тысяч ранеными. Согласно некоторым подсчетам, в Сталинграде погибло 64 224 человека из числа гражданского населения, причем 1744 были расстреляны и 108 повешены[984]. С окончанием битвы смерти не прекратились. В плен было взято около 91 тысячи немецких солдат, большинство из которых находилось в жалком состоянии. До окончания весны половина военнопленных скончалась от заболеваний, недоедания, отсутствия медицинской помощи или попросту была убита: часто тех, кто не мог выдерживать темпа остальных во время марша, пристреливали прямо на дороге. Военнопленных отправляли в лагеря в Средней Азии и в города на Волге, в том числе Вольск и Астрахань[985]. Домой вернулось лишь около 5000. При немецкой армии находилось около 50 тысяч добровольцев из числа советских граждан, известных как «хиви» (от Hilfswillige – добровольные помощники). Среди них были казаки, осознанно перешедшие на сторону немцев, а также русские военнопленные, которых заставили выполнять различные работы. Тех хиви, которые выжили в битве и попали в плен, почти неминуемо ждала смерть: их либо сразу казнили, либо направляли в исправительно-трудовые лагеря, где они часто умирали от непосильной работы.

Во время советского контрнаступления за Сталинград сражалось 1 143 000 советских солдат. Более 150 тысяч человек были призваны из Куйбышевской области[986], а несколько лет назад наш гид в Казани сообщил, что в Татарской АССР призвали 500 тысяч человек[987]. Такие крупные цифры сложно оценивать, но количество жертв войны можно примерно понять по данным отдельных деревень. Татарские деревни, села и небольшие городки Куйбышевской области, например, потеряли огромное количество молодых мужчин (пропорционально больше, чем в городах, где размещались жизненно важные промышленные предприятия). Смертность мобилизованных крестьян была чудовищной: погибли 166 человек из 232 призванных из села Теплый Стан; 136 из 230 из Балыклы, 43 из 77 из Давлеткулова, 90 из 176 из Нового Ермакова, 316 из 681 из Старого Ермакова, 164 из 367 человек из Мочалеевки. Из примерно 6000 человек, призванных из Камышлейского района, вернулись лишь 2353[988].

* * *

Разумеется, Сталинград был почти полностью разрушен и подлежал восстановлению. Подсчитано, что к концу битвы в руинах лежало более 41 тысячи зданий и сохранилось лишь 12 процентов жилого фонда. В ходе битвы было разрушено 110 школ, 15 больниц и 68 поликлиник. До войны в городе жило около 400 тысяч человек – после освобождения там осталось лишь 7655 гражданских. Мины, артиллерийские снаряды и тела перед восстановлением города нужно было эвакуировать. Существовали радикальные планы по полной перестройке Сталинграда в совершенно новый, социалистический город (участие в этом строительстве должны были принимать добровольцы из числа членов комсомольской организации), однако планированию мешали внутренние противоречия и обыкновенные логистические проблемы с нахождением достаточного количества строительных материалов и рабочей силы в то время, как давление со стороны возвращающихся жителей на доступное жилье и ресурсы было особенно сильным[989]. В итоге было принято решение перестроить многие улицы и здания в центре города в прежнем стиле, как если бы немецкое вторжение не привело к каким-то серьезным изменениям (во многом теми же принципами руководствовались в постсоветский период, восстанавливая разрушенные храмы в их исходном облике). На самом же деле реконструкция Сталинграда и других городов во многом проходила лихорадочно и вразрез с какими-либо планами.

Восстановление шло медленно. В январе 1947 года, когда с победы в битве прошло уже почти четыре года, в городе в крайне скученных условиях проживало около 330 тысяч человек. Многие из них обитали в подвалах и котлованах разрушенных зданий или во временных бараках[990]. В 1948 году два гостя из Великобритании нашли в городе «многие километры жутких руин, в подвалах которых по-прежнему живут люди», хотя и отметили сооружение «новых эффектных общественных зданий», причем строительные материалы подвозились на тачках и верблюдах[991]. В 1951 году более 1300 семей продолжали жить в землянках и разрушенных зданиях[992]. Требовалось не только новое жилье, но и здания для государственных учреждений, заводов, общественных мест. Дорогой ценой обошлось строительство набережной – во многом потому, что на ней должны были проходить парады и демонстрации; назвать набережную планировалось именем Сталина, но достроили ее уже после его смерти и назвали набережной 62-й армии – в честь соединения, которое защищало от немцев берег реки[993].

Битву, однако, нужно было увековечить: почтить память мертвых и отметить поворотный пункт войны. Планы мемориала разрабатывались в 1950–60-е годы, и комплекс открылся в 1967 году. Дизайн и его реализация оказались чрезвычайно трудным и дорогостоящим делом[994]. Мемориальный комплекс полностью занимает один склон Мамаева кургана – около 2 квадратных километров. На самом верху установлена колоссальная статуя «Родина-мать зовет!». Ее высота составляет 52 метра, и на момент открытия это была самая высокая из отдельно стоящих статуй (по изначальному плану памятник должен был быть ниже примерно вдвое, но Хрущев якобы потребовал, чтобы он превышал 46-метровую статую Свободы!). Статуя изображает женщину в свободных греческих одеждах, которая что-то кричит и держит огромный 28-метровый меч. После этого посетитель комплекса может спуститься в «Зал славы советского народа», в центре которого горит огромный охраняемый караулом Вечный огонь; на стенах высечены имена 7200 погибших участников битвы. Рядом устроено искусственное озеро, над которым высятся скульптуры советских солдат («сквер героев»). Далее следует спуск вдоль «руин стен», где из громкоговорителей звучат популярные военные песни и звуки сражений. Все это не оставляет равнодушным любого посетителя, даже не советского и не немецкого гражданина – например, меня: так почтили память тысяч жизней молодых людей. «Родина-мать зовет!» – чрезвычайно сильное художественное высказывание, хотя недавно построенная рядом, в верхней части комплекса, православная церковь кажется не вполне уместной. Значительную роль в визуальном впечатлении играет Волга: ступени комплекса ведут вниз, к ее берегу. Кроме того, «Родина-мать» производит особенное впечатление, если смотреть снизу, с реки (здесь проходят туристические суда, и пассажиры начинают бросать в воду цветы, когда между зданиями становится видно обращенный к Волге памятник). Однако отсюда следует, что фигура указывает своим огромным мечом не на запад, а на восток: не грозит немецким захватчикам, а обращается к Волге и восточному берегу, иначе с реки открывался бы вид на спину статуи и все впечатление было бы потеряно!

Впрочем, весь город – это святилище битвы. Здесь расположено несколько мемориалов, в том числе «дом Павлова», который советские солдаты защищали два месяца, прежде чем их спасло подкрепление. Караул у вечного огня в честь павших солдат до сих пор несут ученики местных школ, в том числе и девочки[995]. А рядом с музеем до сих пор стоит одиночное здание в руинах, напоминая о понесенных разрушениях. Музей Сталинграда рассказывает о битве, а его кульминация – огромная панорама битвы (изначально она задумывалась как часть комплекса на Мамаевом кургане, но с этим возникло слишком много проблем). В отличие от Бородинской битвы (которой посвящена панорама в Москве) или битвы при Ватерлоо (удостоенной панорамы в Бельгии), Сталинградская битва длилась не несколько часов, а несколько дней[996]. Сталинградская панорама изображает последние дни битвы, когда окружение города было завершено, советская армия взяла Мамаев курган и немцы понесли полное поражение (можно заметить, как с кургана уводят немецких военнопленных). Здесь также изображены ключевые события и подвиги битвы: можно увидеть Михаила Паникаху, смертельно раненного и объятого пламенем, который из последних сил бросился на немецкий танк с бутылкой с зажигательной смесью (2 октября), и Гулю Королеву, которая вынесла с поля боя 50 раненых солдат (23 ноября)[997]. Изначально предполагалось транслировать и звуки битвы, чтобы посетитель мог испытать весь ужас войны, но это, конечно, было бы в высшей степени непрактично. Разумеется, вонь, пыль, ходящая ходуном земля, холод, сам кошмар битвы – все это полностью передать никак нельзя. В результате панорама производит впечатление некоей аллегории (над немецкими военнопленными сгустились тучи), подобно аллегорическим полотнам, изображавшим победы Екатерины II над турками, где ангелы трубили в облаках над головой императрицы.

Конечно, из поволжских городов Сталинград пострадал больше всех. Но бомбили и Саратов, где находился крупный авиационный завод. Об этом можно узнать в местном парке Победы. У входа в него стоят танки, «катюши» и другие образцы военной техники; играют популярные песни военных лет. Во всех поволжских городах есть парки в честь тех, кто погиб на войне. И здесь, и во всех других частях страны память о павших не ослабевает.

Поволжские города стали крупными промышленными центрами, поскольку Красную армию нужно было снабжать из тыла, и этот рост продолжился после войны. Во время войны Саратов стал крупным центром производства самолетов, о чем до сих пор с гордостью рассказывается в путеводителях по городу. Население Саратова быстро росло уже в 1930-е годы (частично это было связано с изгнанием кулаков из деревень), но во время и после войны этот процесс еще ускорился, особенно в 1950–1960-е годы, когда были ослаблены ограничения на выход из колхозов. Отток населения из сельской местности происходил, несмотря на отчаянные попытки советского правительства наладить жизнь в деревнях: увеличить доступность радио и кино, поставлять больше товаров лучшего качества в сельские магазины, построить медицинские и спортивные учреждения, дать молодежи возможность овладевать техническими навыками. Однако успехи были чрезвычайно скромными. В 1956 году в Саратовской области только 21 колхоз из 81 был электрифицирован. Проблемой оставался и низкий уровень образования в деревне: в той же Саратовской области в период с 1953 по 1964 год лишь 1 % колхозников имел высшее образование, лишь 18 процентов окончили среднюю школу[998]. Колхоз контролировал перемещения крестьян, и недовольные даже именовали эту практику «вторым крепостным правом». Однако те, кто все же смог выехать в город (обычно это были молодые люди), воспользовались этой возможностью и в массе своей не вернулись. Военная служба тоже предоставляла молодым мужчинам пути отъезда – по ее окончании они часто оставались в городах. Переезд в города привел к полному опустению некоторых деревень, а в других осталось мало молодежи. Тем временем население городов было молодым и состояло в основном из мужчин.

У крестьян, хлынувших в города, как правило, не было особенных навыков, так что им приходилось соглашаться на низкооплачиваемую работу; но в течение поколения они же урбанизировались. С 1939 по 1959 год население Саратова увеличилось с 372 до 579 тысяч, Куйбышева – с 390 до 806 тысяч[999]. Переезд из деревень в города особенно часто совершали представители нерусского населения: татары особенно часто переезжали в Казань, где соотношение татар и русских уравнивалось. Чуваши тоже в больших количествах выезжали из деревень (гораздо чаще, чем этнически русские крестьяне) и селились в Чебоксарах и других городах, часто хватаясь за первую попавшуюся неквалифицированную работу[1000].

Быстрый рост городов требовал постройки нового жилья, транспортной и городской инфраструктуры. Советские города обрели нынешнюю форму в 1950-е и 1960-е годы, когда началась государственная программа по возведению дешевых в строительстве блочно-панельных пятиэтажек. Эти здания до сих пор известны как хрущевки – в честь Никиты Хрущева. Миллионы таких домов были построены на новых окраинах. Квартиры были маленькими и тесными, кухни и санузлы крохотными, часто дома были плохо построены и плохо содержались, но для семей, живших до того в бараках или в коммунальных квартирах в старых зданиях, они оказались настоящим спасением. Инфраструктура для новых больших районов часто была недостаточной: дома были выстроены словно бы в случайном порядке, без всякой оглядки на транспортную доступность; магазины тоже располагались произвольным образом; в окрестностях нередко не было ни детского сада, ни поликлиники; водопровод и канализация не шли в ногу с требованиями населения; не стоит и говорить о том, что в новых районах не было ни церквей, ни других культовых сооружений. Так рождался новый стиль социалистического города.

Самые резкие изменения произошли в Тольятти – городе к западу от Куйбышева. Сначала город носил название Ставрополь («город креста») и был основан в 1737 году специально для калмыков, обратившихся в христианство. В 1964 году город был переименован в честь Пальмиро Тольятти, генерального секретаря Итальянской коммунистической партии. Выбор итальянского коммуниста в качестве патрона был связан со строительством в сотрудничестве с «Фиатом» огромного Волжского автомобильного завода. Строительство автозавода, а затем гигантской новой гидроэлектростанции и плотины (см. главу 17) привело к затоплению города на старом месте, и жителям пришлось переехать на новое. В процессе небольшой город стал крупным промышленным центром: в 1957 году его население составляло 60 тысяч жителей, а сейчас превышает 700 тысяч. Для «нового социалистического города» были построены новые жилые дома, создана инфраструктура, в том числе множество спортивных площадок для физически крепких советских граждан новой формации[1001]. Интересно, что машины, известные на Западе как «Лады», в СССР именовались «Жигулями» в честь Жигулевских гор в излучине реки, ближе к Куйбышеву (тех самых гор, что в конце XIX века вдохновляли художников).

Ульяновск, бывший Симбирск, был тихим провинциальным городом, но в то же время и местом рождения Ленина (Владимира Ильича Ульянова). В 1922–1923 годах управление культуры тогдашнего Симбирска решило открыть посвященный революционным событиям музей, где был бы отдельный зал для экспозиции «Ленин и его семья»[1002]. Однако после войны возникли более грандиозные планы, и в 1960-е годы центр теперь уже Ульяновска подвергся полной перепланировке к столетию со дня рождения Ленина в 1970 году. Его главным элементом стал Ленинский мемориал – массивное строение из бетона, стали и стекла с постоянной экспозицией, посвященной вождю революции: сюда был перенесен и дом, где родился Ленин: он был реконструирован на открытом пространстве в центре мемориала. Планирование комплекса, а также стоимость доставки материалов со всего Советского Союза, расходы на строительство и зарплату для рабочих обошлись в огромную сумму[1003]. В процессе сердце старого Симбирска было стерто с лица земли. Новый центр города сформировался вокруг мемориала: широкая улица соединила две огромных площади с новыми большими бетонными зданиями администрации, университетов, библиотеки и гостиницы. Это был утопический дизайн, но время оказалось жестоким к бетону[1004]. Ленинский мемориал остается популярной туристической достопримечательностью (в 2001 году его посетило 25 256 человек)[1005], но сейчас (в конце 2019 года) идет его полная реконструкция[1006]. В апреле 2018 года городской совет Ульяновска решил вернуть площади Ленина ее первоначальное название Соборная, хотя собственно собор, построенный в память о павших в Отечественной войне 1812 года, был взорван еще в 1936 году! Напротив, улица с еще одним домом семейства Ульяновых сохранилась, и сейчас в этой части города можно найти несколько очаровательных небольших музеев, сохранивших быт симбирских купцов и демонстрирующих творения городских архитекторов в конце XIX – начале XX века.

Во время гитлеровского вторжения в СССР антирелигиозная пропаганда отошла на второй план, поскольку Сталин решил, что для отражения захватчиков необходима поддержка всех советских граждан. Однако СССР был атеистическим государством, и в 1960-е годы Хрущев лично возродил кампанию против религии.

В это время снова начали закрывать или сносить церкви, мечети и другие культовые сооружения по всему Советскому Союзу, арестовывать и сажать священников и религиозных деятелей. В центрах городов крупнейшие церкви, мечети и синагоги превращались в кинотеатры, театры или общественные пространства (или сносились и заменялись ими). Несмотря на разрушение многих старых и красивых церквей, центры многих советских городов остались целы, а административные здания, построенные в конце XVIII и XIX веке, сохранились поныне. Главные улицы современных поволжских городов – Саратова, Самары, Ульяновска, Казани, Нижнего Новгорода, Твери – до сих пор можно узнать на фотографиях конца XIX века.

* * *

Сентиментальное отношение к Волге установилось в Советском Союзе еще до войны. В 1930-е годы издавались путеводители, рекламирующие туристические поездки по реке. Одна из таких книг, опубликованная в 1930 году и переизданная через три года, открывалась поразительным утверждением о том, что после коллективизации «СССР стал страной самого крупного в мире сельского хозяйства» (внимание туристов также обращалось на прелести цементного завода в Сталинграде)[1007]. Сатирический роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» высмеивал жадность нэпманов 1920-х годов, но включал в себя и главу «Волшебная ночь на Волге». В ней пароход легко скользит вниз по реке, и председатель очень важного комитета «неожиданно для всех и для самого себя» заводит песню: «Пароход по Волге плавал, Волга русская река…», а «остальные суровые участники заседания пророкотали припев». «Резолюция по докладу председателя месткома так и не была вынесена», – сухо отметили авторы книги[1008].

В 1938 году вышел фильм «Волга-Волга» – невероятно популярная музыкальная комедия, действие которой в основном разворачивалось на волжском пароходе, на котором местные жители плыли в Москву для участия в музыкальном конкурсе. Главной песней была «Песнь о Волге»[1009], включавшая в себя все традиционные представления о реке: глубина, ширина, мощь, страдания жителей, освобождение благодаря героизму Разина и Пугачева. Но Волга в этой песне олицетворяет и родину – Советский Союз – и включает в себя явное предупреждение потенциальным врагам этого государства:

Словно тучи, печально и долго

Над страной проходили века,

И слезами катилася Волга —

Необъятная наша река.

Не сдавалась цепям и обманам

Голубая дорога страны, —

Не задаром Степан с Емельяном

Вниз по Волге водили челны.

Красавица народная, —

Как море, полноводная,

Как Родина, свободная…

Наше счастье, как май, молодое,

Нашу силу нельзя сокрушить,

Под счастливой советской звездою

Хорошо и работать, и жить.

Пусть враги, как голодные волки,

У границ оставляют следы —

Не видать им красавицы Волги,

И не пить им из Волги воды!

Красавица народная, —

Как море, полноводная,

Как Родина, свободная, —

Широка,

Глубока,

Сильна!

«Жизнь была очень тяжелая, – вспоминала о военных годах Галина Костерина, – но много было и хорошего». В «хорошее» она включала фильмы и вечера знакомств. Особенно ей нравился фильм «Волга-Волга»[1010]. Говорят, это был и любимый фильм Сталина. (Утверждается, что в хрущевскую эпоху фильм показывали в сокращенном виде: убрали кадр со статуями Ленина и Сталина на канале Москва – Волга!) Кинолента рисует идиллическое поволжское село, полное домашних животных (коров, свиней и уток), а одна сцена происходит в прекрасно обставленном сельском кафе. При этом никакой иронии нет, хотя на самом деле в начале 1930-х годов крестьяне голодали, а в 1938 году жители сел были вялыми и деморализованными, а лагеря были переполнены (см. предыдущую главу). Путеводители и фильм ориентировались в основном на городскую аудиторию, а в эпоху экономических и личных трудностей всегда востребован эскапизм.

До революции Волга изображалась как «мать» России, «защитница» ее детей и до определенной степени подвергалась сакрализации (см. главу 11). Взгляд на реку как на «Русь-матушку» возродился в 1930–1940-е годы, а Сталинградская битва только укрепила это восприятие Волги как защитницы отечества. В романе «За правое дело» Василий Гроссман описывает сцену перед битвой, в которой истощенные советские солдаты добираются до Волги, омываются в ее воде и погружают в нее свою форму, в символических и даже религиозных тонах, уподобляя эти действия обращению Киевской Руси в христианство в конце X века:

«Неизвестно, понимал ли он [маршал Тимошенко] или кто-то из тысяч людей, плескавшихся сейчас в воде, что они творят символический обряд. Это массовое крещение было, однако, судьбоносным моментом для России. Такое массовое крещение перед жуткой битвой за свободу на высоких утесах западного берега Волги могло стать не менее судьбоносным мигом в истории страны, чем массовое крещение, принятое в Киеве за тысячу лет до того, на берегах Днепра»[1011]. В том случае немцы не смогли взять под контроль могучую реку или пересечь ее; их попытки «осквернить» почти что священную реку были отражены. Герой сказа «Про Егорку лоцмана» ведет по Волге конвой судов и отмечает: «Пуще своей жизни люблю землю родную, Волгу-матушку вольную. Только нам она, матушка, подвластна, а ворогам лютым здесь смерть приготовлена»[1012].

В 1950–1960-е годы сентиментальное отношение к Волге продолжало отражаться в популярных песнях – например, «Волга в сердце впадает мое» и «А я без Волги просто не могу». В 1960-е годы огромную популярность обрела песня «Течет река Волга» в исполнении певицы Людмилы Зыкиной (слава которой оказалась так велика и продолжительна, что ее и сейчас можно увидеть на 15-рублевой российской марке)[1013]. «Мы русские, мы дети Волги», – писал поэт Евгений Евтушенко[1014].

Куда, однако, в таком случае делись с Волги нерусские? Они испытали потрясения двух мировых войн, революций, Гражданской войны, коллективизации и ГУЛАГа в той же степени, что и русские, если не больше. Многие солдаты, павшие под Сталинградом, не были русскими по национальности, хотя статуи советских солдат в мемориальном комплексе в Волгограде чаще всего имеют европеоидные черты. К истории и чувству национальной идентичности этнически нерусского населения в советский и постсоветский период мы и обратимся.

Глава 16

Нерусское население Поволжья

Автономия и идентичность

В СССР татарину очень легко стать националистом. Достаточно ходить в школе на уроки истории, когда при описании ужасов татаро-монгольского нашествия на тебя оборачивается весь класс; смотреть фильмы, в которых героические русские погибают от рук диких татар… привыкнуть к представлению о том, что Волга – великая русская река, что тебя окружают русские леса, ежегодно участвовать в фестивалях русской зимы… Чем гордиться татарину?

Заявление татарского журналиста в 1990 году[1015]

Большевистская революция 1917 года, казалось бы, предоставила нерусскому населению новые возможности. Ленин называл многонациональную Российскую империю «тюрьмой народов». Взамен империи, определявшей себя как православную и русскую, новое большевистское государство провозгласило основным принципом «социализм», при котором все этнические группы будут равны. Одним из первых документов нового большевистского государства стала 2 ноября 1917 года Декларация прав народов России, провозгласившая равенство всех жителей бывшей Российской империи и обещавшая им право на самоопределение, в том числе право на отделение и образование независимых государств. Эта прокламация, безусловно, помогла большевикам обрести поддержку некоторых представителей нерусского населения на выборах 1917 года и во время Гражданской войны, тем более что белый генерал Антон Деникин объявил, что сражается за «Россию единую и неделимую».

Советский Союз теоретически был добровольным объединением 15 равноправных социалистических республик[1016]. Поволжье входило в крупнейшую из них – Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику (РСФСР), но внутри этой республики были учреждены автономные республики для отдельных этнических групп, в том числе и поволжских: татар, чувашей, марийцев, удмуртов, мордвинов, немцев.

Каждая автономная республика в составе РСФСР имела собственный флаг, свою страницу, собственные административные учреждения и высшие учебные заведения, собственный национальный драматический и оперный театры. Однако на практике воспользоваться какой-либо автономией или сохранять отдельную культурную идентичность в Советском Союзе в условиях огромных экономических и социальных изменений, о которых шла речь в двух предыдущих главах, было затруднительно.

Распад СССР в декабре 1991 года привел к тому, что бывшие социалистические республики СССР вновь стали независимыми государствами, а автономные республики в составе РСФСР сохранили свой независимый статус, но остались в составе новообразованной Российской Федерации. Для поволжских народов произошли две главные перемены. Во-первых, новая страна была менее населенной, чем СССР, но в процентном отношении в ней жило больше русских. В последние годы СССР на долю русских приходилось чуть более 50 процентов из 293 миллионов. Однако в РСФСР эта национальность доминировала, сохранила она свои позиции и в новой Российской Федерации: около 81 процента из 144,5 миллиона населения.

Во-вторых, западные и северо-западные границы нового независимого постсоветского Казахстана пролегли рядом с поволжскими городами России. Новая граница идет параллельно с восточным берегом Волги от Астрахани почти до Волгограда и местами отстоит от реки менее чем на 100 км; затем она поворачивает на северо-восток и идет параллельно реке почти до Самары, расположенной всего в 243 километрах от первого крупного города за казахстанской границей – Орала (бывшего Уральска). Астрахань на юге России стала пограничным городом рядом с казахстанской границей (хотя крупные казахстанские города расположены не очень близко: Атырау находится в 373 километрах дальше по северному побережью Каспийского моря). Нижняя Волга и часть ее среднего течения снова стали рубежной зоной российского государства, чего не было со времен завоевания Казанского и Астраханского ханств в середине XVI века.

* * *

Главная потенциальная угроза единству большевистского государства исходила от волжских татар. К 1905 году, о чем говорилось в главе 12, интеллектуальные движения среди казанских татар породили сильное чувство национальной идентичности по меньшей мере среди городской татарской элиты; в 1917 году возникли надежды на политическую и культурную автономию – и даже независимость. В ноябре того же года Национальное собрание мусульман Внутренней России и Сибири провело заседание в Уфе и объявило о создании новой автономии – Штата Идель-Урал (Идель – татарское название Волги). Если бы этот штат действительно был создан, он включил бы в себя земли чувашей, марийцев, удмуртов и башкир и в целом совпадал бы по территории с Казанским ханством до его завоевания Иваном Грозным. Чувашская и марийская элиты были немногочисленны и не противились вхождению в состав татарской автономии, к тому же их больше беспокоила перспектива дальнейшей русификации, чем потенциальной «татаризации». Башкиры и волжские татары имели множество общих культурных и лингвистических характеристик, оба народа исповедовали ислам, но немногочисленные башкирские интеллектуалы-националисты опасались, что татары начнут доминировать в их союзе, и выступали против того, чтобы их считали «культурным подразделением» поволжских татар[1017], хотя на самом деле на башкирских землях чаще случались конфликты не с татарами, а с русскими, наступавшими на башкирские пастбищные угодья. В 1917 году родным языком трети всех башкир был татарский[1018].

В январе 1918 года в Казани состоялся Второй мусульманский военный съезд, попытавшийся учредить новый штат, однако это встретило сопротивление со стороны русских членов казанского совета. В конце февраля совет отдал приказ об аресте татарских националистов в Казани, которые бежали в татарский пригород и объявили Штат Идель-Урал там[1019]. В марте 1918 года Красная армия атаковала этот центр сопротивления и взяла пригород. Казань оказалась под полным контролем большевиков. Штат Идель-Урал просуществовал примерно месяц. За это время его власти успели разработать и вывесить новый флаг – светло-голубое полотнище с тамгой, татарским геральдическим символом, в правом верхнем углу, – но тем все практически и ограничилось.

В реальности объявление независимости не имело никакого значения, поскольку разразилась Гражданская война и предполагаемая территория новой автономии стала полем боя между красными и белыми. Сначала предполагалось все же учредить Татаро-Башкирскую Советскую Республику со столицей в Казани: был даже принят соответствующий декрет Народного комиссариата по делам национальностей (Наркомнаца). После победы в Гражданской войне новое советское государство смогло более эффективно устанавливать свою власть на территории бывшей Российской империи, для чего использовало методику «разделяй и властвуй». Правительство вовсе не желало видеть сильные независимые или полунезависимые мусульманские республики в своем составе. Казанские татары настаивали на образовании крупной татарской республики, в состав которой на вторых ролях вошли бы и башкиры. Для сопротивления татарскому влиянию Москва поддержала, по крайней мере на словах, права башкир и других нетатарских народов, что позволило разделить мусульманских тюркских обитателей Волго-Уральского региона.

Среднее и Нижнее Поволжье стало первым регионом, для которого нужно было определиться с советской политикой по отношению к этнически нерусскому населению. Здесь был сформирован образец для других этнически смешанных регионов СССР (как уже происходило в середине XVI века, когда регион был впервые включен в состав русского государства). Когда к концу Гражданской войны были образованы автономные республики, надежды татар на образование крупной независимой республики оказались беспочвенными. В 1919 году была образована Башкирская Автономная Советская Социалистическая Республика (АССР) со столицей в Уфе – за год до образования Татарской АССР. Новая татарская республика оказалась куда меньше, чем предполагаемый Штат Идель-Урал, – примерно втрое. После возникновения Башкирской АССР и создания других новых автономных республик на Волге 75 процентов этнических татар оказались за границами новой Татарской АССР, а в Башкирской АССР большинство населения составили татары. В 1970 году из почти 6 миллионов татар 4,7 миллиона проживало в РСФСР, более 900 тысяч – в Башкирской АССР и всего более 1,5 миллиона – в Татарской АССР[1020].

В последующие несколько лет в Поволжье было учреждено еще несколько автономных республик. В 1920 году была образована Вотяцкая автономная область (вотяки – прежнее название удмуртов; область обычно меньше по масштабам и значению, чем республика) со столицей в Ижевске; в 1932 году она была переименована в Удмуртскую автономную область, а через два года стала Удмуртской АССР. В 1920 году появилась Марийская автономная область, в 1936 году переименованная в Марийскую АССР. Столицей стал бывший уездный город Царевококшайск (то есть «царский город на реке Кокшаге»), в 1919 году переименованный в Краснококшайск, а в 1927 году – в Йошкар-Олу («красный город» на марийском). Территория, населенная мордвой, сначала стала округом, затем областью, а затем, в 1934 году, – полноценной автономной республикой: ее столицей стал город Саранск.

Возможно, самой примечательной автономной республикой была республика немцев Поволжья. Это был первый регион, объявленный советской властью автономным (еще в 1918 году), а формальный статус Автономной Социалистической Советской Республики Немцев Поволжья он получил в феврале 1924 года[1021]. Республика располагалась на восточном берегу Волги, ее столицей был Покровск, он же Козакентштадт (в 1931 году город был переименован в Энгельс и до сих пор носит это имя). Покровск лежит напротив Саратова. АССР Немцев Поволжья включала в себя не все территории, заселенные немецкими колонистами, но в нее входили основные «луговые» территории колонистов на восточном берегу. Большая часть населения республики была поволжскими немцами, значительными были русское и украинское меньшинства. Согласно переписи населения 1939 года, в республике проживало 366 865 немцев.

Можно считать, что федеративная структура СССР была лишь временным явлением, поскольку большевики считали, что за русской революцией последует мировая, которая искоренит все национальные границы. В 1924 году, когда все попытки европейских революций провалились и стало ясно, что мировая революция – не дело ближайшего будущего, в СССР приступили к постройке «социализма в отдельно взятой стране». С этого момента существование любой автономной политической культуры как в отдельных советских социалистических республиках, так и в автономных республиках в составе РСФСР перестало соответствовать устремлениям центра – власти Коммунистической партии Советского Союза. В 1921 году в ВКП(б) были запрещены фракции, что имело последствия и для региональных компартий социалистических республик и автономных республик в составе РСФСР. Из центрального аппарата компартии направлялись кадры (главным образом русские) в провинции для «денационализации» местных ячеек партии[1022].

Среди волжских татар уровень стремления к независимости и чувство отдельной идентичности во время революции были выше, чем среди других поволжских народов, так что советское правительство (а по сути ВКП(б)) сочло необходимым их как можно быстрее разочаровать. Примером того, как политический контроль из центра подавлял любые региональные стремления к независимости, может служить судьба Мирсаида Султан-Галиева, деятеля Татарской АССР. Султан-Галиев, сын татарского школьного учителя, быстро продвигался по иерархической лестнице компартии. Он утверждал, что все классы мусульман можно считать «пролетарскими», поскольку все мусульмане – жертвы русской колонизации. Он хотел придать марксизму «мусульманские» черты и сохранить единство мусульманского общества. Иными словами, в его глазах национальное освобождение имело приоритет над классовой борьбой. Для этого он пытался учредить Мусульманскую коммунистическую партию с собственным выборным центральным комитетом и Мусульманскую Красную армию с мусульманскими командирами и офицерами. Он представлял себе создание новой «Республики Туран», которая протянулась бы от Казани до Памира через Среднюю Азию. Падение Султан-Галиева свидетельствует об усилении в 1920-е годы тенденций к централизации государства и нетерпимости к любым попыткам отклонения от генеральной линии партии. В мае 1923 года он был арестован по личной инициативе Сталина и обвинен в «контрреволюционном националистическом заговоре против советской власти». В 1924 году он был освобожден, а в 1928 году вновь арестован, осужден как «предатель» и приговорен к 10 годам в лагере строгого режима. В декабре 1939 года он был казнен[1023].

С 1924 по 1939 года в Коммунистической партии Татарской АССР был раскол между теми, кто поддерживал Султан-Галиева (главным образом этническими татарами), и их оппонентами – почти полностью русскими. Стороны не сходились по вопросу русского «шовинизма», определению империализма и возможности мировой революции на фоне жестоких чисток и коллективизации. Победителем в этом споре могла стать только одна фракция. За арестом Султан-Галиева последовала систематическая чистка в рядах татарских коммунистов, а затем началась широкомасштабная атака на татарских интеллектуалов. За один только 1930 год из партии исключили 2056 татарских коммунистов (более 13 % от общего количества), а всего за «национал-уклонизм» были расстреляны 2273 татарских коммуниста[1024]. Разгром татарских коммунистов, мечтавших о независимости или хотя бы настоящей автономии, был политическим решением ВКП(б) и сопровождался массовыми чистками.

Однако Татарская АССР просуществовала до окончательного распада СССР. Напротив, в 1941 году, после вторжения гитлеровской Германии в Советский Союз, Сталин отдал приказ о массовой депортации поволжских немцев в Сибирь и Казахстан, обвинив их в шпионаже и саботаже. В то же время была упразднена и исчезла с советских карт АССР Немцев Поволжья: в приказе о депортации, который «касался всего немецкого населения Поволжского региона», она вообще не упоминалась. Изгнание было суровым, к колонистам относились как преступникам: у около 600 тысяч человек были конфискованы имущество и скот, самих их затолкали в вагоны для скота или теплушки, почти не снабдив едой и водой, и отправили на восток, где им пришлось работать на стройках или валить лес. Тех, кто умирал в дороге, просто сбрасывали на пути. Исключения не были предусмотрены даже для коммунистов. Более того, многие молодые поволжские немцы в то время служили в Красной армии и узнали о судьбе своих семей лишь случайно, о чем можно судить по этому печальному свидетельству:

«Когда наша компания однажды расположилась на отдых в русской деревне… местный житель, услышав, что некоторые из нас разговаривают по-немецки, приблизился к нашей группе из любопытства, чтобы узнать, кто мы такие. Когда мы объяснили, что мы поволжские немцы, он был немного удивлен, а потом рассказал о массовой эвакуации нашего народа и о том, что некоторые семьи из этой самой деревни уже выехали в Поволжье, чтобы занять наши дома – полностью меблированные, с участками, домашним скотом и техникой, с посевами картошки и капусты – всем необходимым, чтобы начать жизнь с чистого листа. Мы были в ужасе и не поверили этому незнакомцу. Однако его слова посеяли в нас неприятное чувство, так что мы сразу написали письма домой. Через два месяца наши письма вернулись с пометками «Адресат выбыл». Ответ получил только один человек в нашей группе: его сестра вышла замуж за русского, и потому ей разрешили остаться в селе»[1025].

В 1955 году, после смерти Сталина, канцлер ФРГ Конрад Аденауэр поднял вопрос о поволжских немцах на встрече с Хрущевым в Москве, но их реабилитация произошла лишь в 1964 году. Но и тогда им не разрешили вернуться домой. Собственно говоря, поскольку многие их села на западной, «горной» стороне в войну были разрушены или пострадали от коллективизации, мало кто решил бы вернуться на Волгу, даже получив на то разрешение[1026]. После распада СССР многие поволжские немцы из России и Казахстана уехали в Германию: в 1989 году в Саратовской области жило около 17 тысяч немцев, а к 2010 году это число снизилось всего до 7579[1027].

На деле СССР был чрезвычайно централизованным государством, где возможна была лишь очень ограниченная автономия – хоть на Волге, хоть где-то еще. Например, решение строить гидроэлектростанции, изменяя тем самым русло и глубину Волги (о чем пойдет речь в следующей главе), было принято в Москве, а не на местах. Физические результаты преобладания центрального экономического планирования оказались прискорбными для многих поволжских городов, в том числе Чебоксар: после строительства Чебоксарской ГЭС и водохранилища были затоплены многие здания у реки. Уровень Волги поднялся и в Казани – в результате под воду почти полностью ушел мемориал павшим во время взятия Казани 1552 года. Все это были результаты решений руководства компартии в центре, а не на местах, и принимались эти решения без учета экономических и экологических последствий для местных жителей. Реализация этих грандиозных планов привела к созданию огромных строек и основанию новых городов на Волге (например, Тольятти). Собственно говоря, любое экономическое планирование было централизованным: московское правительство определяло, какие заводы нужно построить, что и в каких объемах они должны производить и где их размещать. Целые новые районы поволжских городов были заняты новыми промышленными предприятиями для реализации пятилетних планов.

Конституция 1977 года сохранила федеративную структуру Советского Союза, но федеральные права отдельных советских республик и автономных республик в составе СССР были определены нечетко. На деле любой «федерализм» был иллюзорным, поскольку вся политика диктовалась центральным аппаратом КПСС. Фиктивность автономии республик в составе РСФСР была очевидной. После распада СССР Рафаиль Хакимов, проректор Казанского института культуры, видный националист, высказался об этом недвусмысленно: «Понятие автономной республики как государственного образования без суверенитета – это юридический и политический нонсенс… РСФСР и автономные республики – это политический анахронизм… СССР был устроен по принципу матрешки: федерация в составе федерации, республика в составе республики, автономная область в составе края, автономный округ внутри области. Подчинение одних наций другим, одних республик другим, явно противоречит принципу равенства наций и служит питательной средой для конфликтов»[1028].

* * *

Распад СССР изобличил ложь официальной пропаганды о природе федеральной структуры государства. Все отдельные советские республики вышли из состава СССР и образовали независимые государства (хотя одни проявляли больше, а другие меньше энтузиазма), пользуясь в качестве правового обоснования федеративной конституцией Советского Союза. Автономным республикам в составе РСФСР (ныне Российской Федерации) такая возможность, однако, не предоставлялась, но Борис Ельцин призвал их «брать столько автономии, сколько они смогут»[1029], чтобы обрести их поддержку в противостоянии с Михаилом Горбачевым. Чеченская АССР в 1991 году объявила о своей независимости, что привело к жестоким и кровавым войнам между новообразованной Чеченской Республикой и Российской Федерацией в 1994–1996 и 1999–2009 годах. Чечня – это преимущественно мусульманская республика, и российское правительство боялось возникновения новых конфликтов с мусульманами-татарами и другими мусульманскими народами Российской Федерации.

Националистические чувства татар отразились в основании Татарского общественного центра, ставшего центром притяжения татарских интеллектуалов. 30 августа 1990 года татары, проживавшие в автономной республике, опубликовали Декларацию о государственном суверенитете Татарской Советской Социалистической Республики. В 1991 году, после распада СССР, Татарская Республика вошла в состав Российской Федерации на том условии, что татары получат равные с русскими права[1030]. Конституция новообразованной Республики Татарстан (обычно именуемой просто Татарстаном) от 1992 года определяла республику как «суверенное государство», однако Верховный суд РФ в Москве посчитал это определение неконституционным. Последовали болезненные переговоры между Москвой и Казанью. Татарская сторона подняла ставки, отказавшись от уплаты федеральных налогов; российская сторона в один из моментов пригрозила доставить татарского президента в Москву в «железной клетке» – явная отсылка к судьбе Пугачева в конце XVIII века[1031]. В 1994 году было достигнуто соглашение между Российской Федерацией и Татарстаном о разделении власти[1032] (первое из 46 подобных соглашений, подписанных Ельциным), которое давало новой республике право контроля над ресурсами и «гражданством», хотя трактовка этих положений быстро стала предметом новых споров.

9. Российская Федерация и Казахстан. Границы на 01.01.2014

Татарстан имел преимущество над другими автономными республиками в плане благосостояния, что усиливало его позиции на переговорах, а российскому правительству нужно было соблюдать осторожность, поскольку существовала опасность полного развала Российской Федерации вслед за Советским Союзом.

Сегодня Татарстан сохраняет значительную автономию, имеет собственный национальный гимн и флаг: две широкие полосы – красная (символ борьбы за счастье и храбрости татарского народа) и зеленая (символ надежды, свободы и солидарности с исламом) – разделены узкой белой (символом мирных взаимоотношений между татарами и русскими). С 1991 по 2010 год Татарстан под руководством президента Минтимера Шаймиева (первого президента Татарстана) искусно сохранял умеренную позицию, пользуясь значительной автономией. Нефтяные доходы сделали республику богатой, что дает ей возможность предпринимать крупные проекты и считать себя экономически равной Российской Федерации, однако Татарстан по-прежнему пребывает в ее составе, а вопрос взаимоотношений между Татарстаном и правительством России остается деликатным.

После распада СССР все бывшие поволжские автономные республики в составе Российской Федерации отбросили из своего названия слова «Советская Социалистическая» и переформировались как республики в составе Российской Федерации (Марийская АССР стала Республикой Марий Эл, а Мордовская АССР – Мордовией). Единственным исключением стала АССР Немцев Поволжья, которая так и не была воссоздана.

Владимир Путин, сменивший Ельцина на посту президента России (2000–2008; затем премьер-министр в 2008–2012; вновь президент с 2012 года), стал устанавливать более централизованный контроль и укрепил президентскую власть над всей Российской Федерацией, включая Татарстан. В 2000 году он своим указом разделил Российскую Федерацию на семь федеральных округов (в 2010 году добавился восьмой, Северо-Кавказский) для реализации федеральных проектов. Эти федеральные округа значительно больше автономных республик и включают их в себя. Один из них – Поволжский федеральный округ, который возглавляет полномочный представитель президента, назначаемый президентом России. Центром округа является Нижний Новгород, он включает в себя, помимо областей, Татарстан, Мордовию, Марий Эл, Чувашскую и Удмуртскую Республики. В 2000 году российское правительство постановило, что паспорта выдаются на всей территории Российской Федерации и что отдельных паспортов для татар или любой другой этнической группы быть не может. Закон 2004 года дал президенту РФ право назначать президентов республик и распускать их парламенты. Путин поставил на ключевые посты в Татарстане и других регионах собственных людей[1033]. В 2007 году соглашение о разделении власти между Татарстаном и Российской Федерацией было обновлено, но у Татарстана осталось меньше автономии. В 2010 году Шаймиев ушел в отставку, и тогдашний российский президент Дмитрий Медведев назначил предложенного им преемника Рустама Минниханова. В июле 2017 года соглашение о разделении власти между Татарстаном и Российской Федерацией истекло и пока не возобновлялось.

Республики столкнулись с серьезными экономическими проблемами: в Йошкар-Оле и Чебоксарах закрылись предприятия тяжелой промышленности и не выдержавшие конкуренции фабрики (в том числе чебоксарская текстильная фабрика имени Ленина, где забытый всеми памятник Ленину ныне стоит на нескошенной траве перед брошенным зданием). Помимо Татарстана с его нефтью, всем остальным автономиям пришлось нелегко при попытках адаптироваться к новым экономическим условиям в стране. Впрочем, все это не объясняет поразительную историю строительства в Йошкар-Оле тематического парка в духе Диснейленда, но без толп. Весь комплекс состоит главным образом из зданий в голландско-фламандском стиле (в одном из которых, как ни странно, расположен зоопарк), но есть также реплика ворот Московского Кремля и православная церковь в духе XIX века[1034]. За рекой расположилась набережная Брюгге, здания на которой тоже выстроены в псевдоголландско-фламандском стиле. При этом она полностью лишена жизни: ни людей, ни магазинов, ни кафе, просто пустая улица. В другой части города была построена Национальная художественная галерея в голландско-фламандском стиле из красного и белого кирпича, увенчанная огромной часовой башней (на часах друг друга сменяют 12 апостолов). Все это – возмутительный пример бессовестной растраты средств бедного региона, не имеющий никакого отношения к марийской культуре: перед Национальной художественной галереей установлен памятник Ивану Оболенскому-Ноготкову – первому градоначальнику, назначенному Москвой в 1584 году. В сентябре 2018 года мэр города Павел Плотников был арестован за коррупцию и признан виновным во взяточничестве в особо крупных размерах. Его приговорили к 10 годам строгого режима. (Илл. 18)

Последствия государственного экономического планирования значительно изменили социальный состав населения городов и образ жизни горожан в советский период. С этим наследием приходится жить современным поволжским автономным республикам. Появление новых заводов привело к массовой миграции из сельской местности в города, а сооружение огромных новых кварталов абсолютно типовых зданий определило то, где и как будут жить люди (см. предыдущую главу). В то же время новые формы искусства – кино и телевидение – и открытие спортивных сооружений, стадионов и парков привели к тому, что все советские граждане были объединены популярной, массовой, советской культурой. Советское государство активно вмешивалось в свободное время своих граждан – от организации массовых демонстраций в дни памяти политических и исторических событий до управления отдыхом детей через комсомольскую организацию. Дефицит потребительских товаров подразумевал, что советские граждане, помимо немногих представителей элиты, имели одни и те же товары, носили одежду примерно одного качества и покупали примерно одни и те же продукты на рынках и в магазинах. Поволжье в этом плане не было исключением, и у представителей нерусского населения – живших в автономных республиках и не только – возникали и возникают трудности с утверждением особого образа жизни.

Основной проблемой всего нерусского населения Волги было и остается то, что в их родные города в результате массовой индустриализации приезжало много мигрантов – русских и представителей других народов СССР. Русские составляли большинство – или, по меньшей мере, значительное меньшинство – во всех новых автономных республиках СССР. В 1986 году этнические марийцы составляли всего 43 процента населения Марийской АССР[1035]. Согласно переписи 1989 года, большинство населения Чувашской АССР составляли чуваши – около двух третей, на русских приходилось всего 27 процентов[1036]. В 1959 году 76 процентов населения Удмуртской АССР были удмуртами, а в 1989 году этот показатель упал до 66,6 %.

Поволжские города сегодня привлекают эмигрантов из других бывших социалистических республик, что тоже меняет этнический состав городского населения. Согласно официальным сведениям переписи 2010 года, этнические казахи составляют 5,4 процента населения Астрахани (32 783 человека); кроме того, из Казахстана в Астрахань переехали многие русские. В Саратовской области проживает более 76 тысяч казахов – незначительная доля общего населения (88 процентов которого составляют русские), но достаточно влиятельная, тем более что большинство казахов – молодые люди, живущие в городах. Конфликты в Закавказье (в Нагорном Карабахе и Абхазии) вызвали волну эмиграции армян в Россию. В 2010 году особенно много армян проживало в Саратове (23 831 человек) и Волгограде (27 846 человек)[1037].

Поволжские татары имеют то преимущество, что в Татарской АССР они изначально преобладали, а со временем их численность только увеличивалась: с 4 миллионов 765 тысяч в 1959 году до 6 миллионов 646 тысяч в 1989 году[1038]. Татары чаще и раньше вступают в брак и рожают больше детей, чем русские. Сегодня население Казани наполовину татарское, наполовину русское, хотя в XIX веке и в советское время русские составляли абсолютное большинство. Согласно переписи 2010 года, население всего Татарстана – 3,7 миллиона, из которых 53,2 процента татар и 39,7 процента русских[1039]. Конечно, если говорить о всей Российской Федерации (как и обо всем СССР), то даже татары, крупнейшее национальное меньшинство, теряются среди преобладающего русского населения.

Один из способов установления отдельной национальной идентичности – язык. Изначально советское государство поощряло использование родных языков в автономных республиках. В 1935 году в Татарской АССР издавалось 129 газет на татарском языке, еще 10 татарских изданий выходило в Среднем и Нижнем Поволжье за пределами автономии[1040]. Советское правительство поощряло создание национальных театров, где ставились пьесы на местном языке, и издание поэзии и прозы на языках национальных автономий, а также их перевод на русский язык. Однако выбор письменности для национального языка был всегда противоречив и представляет проблему и в наши дни. Особенно остро стоял вопрос в Татарской АССР, где в 1917 году татарский язык записывался средствами арабского алфавита, что помещало татар в орбиту исламского мира (хотя «крещеные» татары, обратившиеся в христианство, писали кириллицей и до 1928 года считались в СССР отдельной этнической группой). Вопрос алфавита для татарского и других языков порождал в СССР живые академические дискуссии среди татар и других мусульман[1041], но в итоге был решен советским правительством. В 1929 году оно объявило, что татарский язык (и другие тюркские языки Советского Союза) следует записывать латиницей, что привело к модернизации языка (как это случилось с турецким языком, который тоже за год до этого перевели на латиницу). В 1934 году в центре возникли новые идеи, и татарский язык перевели на кириллицу, поскольку латинский алфавит теперь рассматривался как язык колонизации и империализма[1042]. Газета «Правда» писала, что переход на кириллицу «приведет к еще большему объединению народов СССР, еще большему укреплению дружбы народов в Советском Союзе»[1043]. Иными словами, новая языковая политика вела к установлению русского контроля над нерусским населением посредством принуждения к переходу на кириллицу (которая к тому же плохо приспособлена для тюркских языков и довольно негибка в отношении звуков, которые ею обозначаются). В наибольшей степени это сказалось на волжских татарах, которым пришлось в течение десятилетия переучиваться с арабского алфавита на латинский, а затем на кириллический. Другие тюркские языки региона, например чувашский, и финно-угорские языки марийцев и мордвин уже имели кириллическую письменность.

Но нерусское население Поволжья больше беспокоится не по поводу алфавита языка, а из-за трудностей с сохранением родного языка вообще, поскольку и в Советском Союзе, и в Российской Федерации после 1991 года преобладает русский язык. На родном языке может идти преподавание в начальной школе, но знание русского было и остается необходимым для получения высшего образования или овладения любой профессией[1044]. Русский язык имеет подавляющее преимущество в средствах массовой информации: к концу советского периода местное телевидение в Татарской АССР вещало на татарском 4 часа в сутки, в Чувашской АССР вещание на чувашском составляло 1,8 часа в день, а в Марийской АССР вещание на марийском – 1,1 часа в день[1045]. После Второй мировой войны Чебоксары стали крупным городом, центром почти всей чувашской промышленности, но этот город был в той же степени русским, что и чувашским[1046]. В любом случае преподавание русского языка во всех школах было обязательным. Если родителям в Марийской или Чувашской АССР предоставлялся выбор, они предпочитали отправлять детей в русские школы, в особенности в городах, что помогало будущей карьере. В то же время русские, в основном жившие в городах, неохотно учили языки других национальных групп. В советский период услышать татарский язык в Казани или других крупных городах Татарской АССР можно было нечасто.

После распада Советского Союза вновь возник вопрос об алфавитах и изучении местных языков. В 1999 году Татарстан постановил, что татарский язык должен перейти на латинский алфавит, но в 2002 году в России был принят федеральный закон, в соответствии с которым все языки Российской Федерации должны по-прежнему придерживаться кириллицы. Утверждалось, что это делается для того, чтобы прочесть написанное могли все жители Российской Федерации, но очевидно, что алфавит имеет очень большое значение и может использоваться для поддержания культурного доминирования центрального российского правительства. Вплоть до последнего времени в школах Татарстана преподавали на русском и татарском, но русскоязычное сообщество активно возражало против этого и оказывало давление на правительство Татарстана с целью покончить с обязательными уроками татарского языка в школе[1047]. В июле 2018 года российская Дума (парламент) приняла закон о защите русского языка в регионах со значительным присутствием нерусскоязычного населения, который фактически отменял обязательное изучение местных языков в Российской Федерации[1048]. Это оказало воздействие как на преподавание языков в школах, так и на требование знания языков автономии правительственными чиновниками.

Сейчас в Казани татарскую речь можно услышать регулярно и все вывески и обозначения двуязычные; популярно также давать детям традиционные татарские имена. Казань все больше и больше становится татарским городом, что визуально проявляется главным образом в строительстве новых мечетей. Русские относятся к этому с некоторым недоверием, опасаясь, что татаризация навредит их карьерным перспективам в Татарстане. У Татарстана есть серьезное преимущество перед другими бывшими автономными республиками: здесь просто гораздо больше титульного населения, так что вполне осмысленно использовать татарский язык в профессиональной деятельности. Однако русский остается языком производства, науки, финансов и торговли, языком специалистов в Татарстане и других регионах. В Казанском федеральном университете обучение ведется на русском, за исключением специфически татарских предметов. В других республиках пытаются тоже поддерживать преподавание местных языков, но эти языки чаще используются в быту, чем на рабочем месте (и никогда не используются на работе в городах, согласно исследованию середины 1990-х годов)[1049].

Культурные отличия могут выражаться и по-другому. В Советском Союзе нередко важные семейные события – рождения, свадьбы, похороны – отмечались в соответствии с местными обычаями, сопровождались ритуалами и особыми кушаньями, даже когда эти празднества стали чисто гражданскими, а городские жители нередко выезжали отмечать праздники в деревню к родственникам. Однако эти ритуалы частично ослаблялись из-за смешанных браков между русскими и нерусскими и массовой урбанизации. Например, в Казани в 1963 году 15 процентов браков были смешанными (русские и татары)[1050]; похожее соотношение было в Чувашской АССР (русские и чуваши). Народные песни, танцы и костюмы – все это символы идентичности. Пассажиров круизных лайнеров, прибывающих в Чебоксары, встречают сегодня в порту чувашские певцы в национальных костюмах (и угощают напитками на коврике, украшенном древним чувашским солярным символом).

Советские официальные праздники нередко сочетали с прежними языческими или мусульманскими. Особенно важно это было в Татарской АССР как средство укрепления отдельной мусульманской идентичности. Днем республики в Татарской АССР было 25 июня, что удачно практически совпадало с татарским (и башкирским) летним праздником – Сабантуем, так что оба торжества можно было отмечать одновременно[1051]. Татары нередко брали на день больничный для празднования какого-то из татарских праздников («в этот день мы не ходим на работу, мы празднуем Ураза-байрам [ид аль-фитр][1052]», как сообщалось в отчете 1955 года)[1053]. В 1960-е годы Сабантуй отмечался уже во всех крупнейших городах Татарской АССР[1054]. Сегодня татарская идентичность и отдельность часто подчеркивается с помощью народных песен и концертов. Я сама была тому свидетелем в 2018 году, когда на выходных у Казанского кремля выступало несколько фолк-групп – татарских и русских. Лидер одной очень бодрой и популярной татарской фолк-группы выкрикнул: «Слава свободному Татарстану!»

В 1950–1960-е годы в СССР велась массированная атака на религию; в Татарской АССР и в Поволжье в целом закрылось множество мечетей; яростная кампания против ислама и других религий велась на русском и татарском языках. После распада Советского Союза наблюдается возрождение интереса к исламу. В Татарстане отмечаются все крупные мусульманские праздники, татары начали соблюдать Рамадан. Исламская идентичность важна для татар, хотя они не так активно посещают мечети. В 1983 году, когда до распада СССР оставалось всего несколько лет, лишь 0,9 % татарских студентов (то есть представителей образованной элиты) называли себя верующими; в 1990 году этот показатель достиг 20 процентов – невероятное увеличение[1055]. Физическое присутствие ислама отмечено строительством в Казанском кремле мечети Кул-Шариф, названной в честь мусульманского ученого, служившего в мечети в XVI веке и погибшего вместе со своими учениками при защите цитадели, сердца мусульманской Казани, от русских войск в 1552 году. Мечеть может принять 6000 верующих и считается крупнейшей в Российской Федерации и одной из крупнейших в Европе. Она была открыта в 2005 году и ныне занимает доминирующее положение в кремле – случай довольно удивительный, учитывая, что кремль традиционно был визуальным проявлением власти русского, православного режима и имел на своей территории кафедральный собор и административные сооружения (все мечети в цитадели были снесены еще в 1552 году). В 1994 году на верхушку башни Сююмбике в кремле был символически помещен полумесяц. По легенде, Иван IV хотел взять в жены племянницу хана Сююмбике, и она согласилась, если он построит башню выше любого здания Казани. Когда он так и сделал, она поднялась наверх и бросилась вниз, доказав, что царю может достаться город, но не ее сердце… 15 октября стало днем памяти защитников, павших при завоевании города в 1552 году.

Татары имеют преимущество перед другими нерусскими этническими группами Поволжья в том, что их мусульманская идентичность связывает их с более широким исламским миром; хотя само по себе это, конечно, тоже сложно. В целом Татарстан позиционирует себя сегодня как модель веротерпимого ислама и оплот мультикультурализма, как своеобразный мостик между православной Россией и исламским миром[1056]. Одно из физических проявлений этого – довольно вычурный «храм всех религий», недавно построенный по частной инициативе бизнесмена Ильдара Ханова культурный центр на окраине Казани – комплекс, в котором собрано несколько типов религиозных сооружений. Положение Татарстана довольно сложное, учитывая значительное количество более агрессивных исламских движений не только в таких регионах, как Дагестан, но и в других частях Поволжья: например, в Астрахани существует весьма воинственное течение ислама, испытывающее дагестанское влияние[1057]. Случались в Казани и акты терроризма: в 2012 году были убиты два высших представителя исламского духовенства[1058]. Однако самый кровавый теракт в Поволжье произошел в декабре 2013 года в русском по большей части Волгограде, когда два смертника – один в автобусе, а другой на железнодорожном вокзале – насмерть подорвали 34 человека.

Другие нерусские народы – марийцы, чуваши, мордва – не могут воспользоваться религией для утверждения своей отдельной, нерусской идентичности, поскольку большинство в XVIII веке обратилось в православие. Однако в Марий Эл наблюдается возрождение интереса к народной религии. Исследование 2004 года показало, что около 15 процентов марийцев в республике относят себя к приверженцам традиционных верований. Национальное интеллектуальное движение в Чувашской Республике поддерживает возрождение (и одновременно указывает на непрерывность) чувашских традиционных верований, а также преподавание и официальное использование чувашского языка. В 1995 году на месте незаконченного коммунистического памятника был установлен священный столб для общих молитв и жертвоприношений, посвященный 1100-летней годовщине основания Волжской Булгарии. Существовали планы создания этнографического музея с церемониальными зданиями и святилищами древней чувашской религии, однако этом воспротивились православные чуваши, не желавшие возврата к «язычеству». Святилище подверглось вандализму и так и не было закончено[1059]. В день Чувашской Республики проводятся публичные ритуалы, молитвы и благословения, а также церемонии, связанные как с традиционными верованиями, так и с православными праздниками. В последнее время в Чувашской Республике отмечается также интерес к исламу, связанный с сознанием этнических и лингвистических тюркских корней[1060].

Еще один пример укрепления татарской идентичности – постоянный поиск корней народа. Вопрос о происхождении татар, как мы знаем из главы 12, поднимался еще в конце XIX века, но вновь возник в 1950-е годы, когда татарские ученые объявили, что волжские татары – наследники древних булгар[1061]; эта позиция получила официальное отражение в Татарской энциклопедии 1962 года. Эта интерпретация важна по двум политическим причинам: во-первых, она отделила волжских татар от других – например, крымских; во-вторых, она возвела татар к тюркской цивилизации, имеющей определенные корни в Европе, а не к менее цивилизованным, по общему представлению, хищным кочевникам-монголам с востока.

Булгарское наследие и сейчас занимает значительное место в татарской идентичности. В 1989 году тысячи татар отмечали 1100-ю годовщину принятия ислама волжскими булгарами[1062]. Руины древнего Болгара (на Волге, к югу от Казани) стали туристическим направлением и священным местом (хотя еще в советское время, когда поездки за границу не разрешались, Болгар был своего рода альтернативой Мекке и путешествие сюда считалось «малым хаджем»). В 2014 году Болгар вошел в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. Обнаруженные археологами руины реконструированы в соответствии с планами древних мавзолеев и минаретов. Здесь есть прекрасный музей с огромной коллекцией экспонатов – как оригиналов, так и копий экспонатов Эрмитажа в Санкт-Петербурге. Активные раскопки в Болгаре продолжаются, изучение Болгара ведется полным ходом. В городе есть археологический институт и семь музеев. Болгар важен и для идентичности современных волжских татар и Татарстана. Рядом с музеем находится копия мечети Болгара, где расположен музей ислама, а также самый большой в мире Коран, о чем свидетельствует укрепленная на стене табличка Книги рекордов Гиннесса. Это современный Коран, но он прямо указывает на духовную значимость места для всех волжских мусульман и мирового ислама в целом. Более того, недавно была построена гигантская Белая мечеть прямо за стенами древнего Болгара – для укрепления мусульманской идентичности современного Татарстана и Болгара как духовного места силы мусульман.

Уверенность в своей истории проявляется в огромном количестве публикаций по татарской истории, увидевших свет в последние годы. Так, семитомная история Татарстана с древнейших времен на английском языке, опубликованная в 2017 году Академией наук Татарстана, – впечатляющий научный труд современных татарских ученых. Само наличие отдельной Академии наук Татарстана – это уже проявление интеллектуальной уверенности в себе. Еще одно проявление этой уверенности – строительство к северу от Казани совершенно нового технологического парка и университетского центра Иннополиса (характерно, что на въезде в комплекс его название написано латиницей). Новый город был официально открыт в 2012 году, его цель – застолбить Татарстану место в авангарде научного и технологического развития. Это ясно свидетельствует об амбициях нового Татарстана, хотя слишком рано судить о том, будет ли проект успешным: весной 2018 года, когда я посетила город, он все еще выглядел довольно пустынно.

* * *

В XIX веке Волга часто изображалась как «Волга-матушка» и считалась чисто русской рекой (что отразилось в сетованиях татарского журналиста в 1990 году, ставших эпиграфом к этой главе). В советский период, и в особенности во время Второй мировой войны, она стала рекой, защищающей «родину» – отечество всех советских граждан. Таджикский поэт Мумин Каноат (1932–2018) тоже рисует Волгу «воительницей»:

Я – река. Я тобою, Земля, рождена…

Я сегодня встречаю врага.

Разговор мой с врагом по-особому крут.

Я надела стальную кольчугу на грудь.

Я – река-богатырь.

Я свободна, как ты.

Мы одним богатырским размахом горды.

Я сковала себя цепенеющим льдом

И для братьев своих стала прочным мостом[1063].

Река Волга продолжает иметь большое значение для идентичности нерусских народов, живущих на ее берегах или неподалеку. Поскольку поэзия на национальном языке остается мощным выразителем идентичности народа, мы завершим эту главу двумя стихотворениями советского периода, написанными на чувашском и татарском языках. В обоих говорится о Волге. Автор первого – Сеспель Мишши (Михаил Сеспель) – родился в 1899 году. В 1918 году он вступил в партию большевиков, а в 1920 году стал председателем чувашского революционного трибунала в Чебоксарах. На него произвел большое впечатление голод в Поволжье; он тосковал по родной земле, его мучила тяжелая депрессия, и в 1922 году он совершил самоубийство. Его стихи были впервые опубликованы в 1928 году и переведены на русский и украинский языки, а также на несколько языков стран Европы. В 1967 году в Чувашской АССР учредили премию Сеспеля в области литературы и искусств. Этот отрывок из «Голодного псалма» рассказывает о Поволжье времен голода 1920–1921 гг. и перекликается с отрицательной характеристикой Волги Николаем Некрасовым в конце XIX века (см. главу 11):

Костлявая рука Старого Дня

Распяла мою родину на крест:

Сухозубым ртом голода

Мою родину грызет, грызет, грызет.

Бревенчатые избы – избы с мученическим потом в них —

Околевают, как изможденные нищие;

Лежат – больные, лежат – сохнущие, затвердевающие,

Лежат – подыхая, голодные нивы.

Немощно растянулась

Волга и ахает [нутром],

Желтые волны ее – в мусоре, рваные, как отрепья.

Стонет бесконечным стоном из нутра свое души.

Жалкая Волга

Оплакивает мою родину без слез[1064].

Второе стихотворение принадлежит перу Гиффат Туташ (псевдоним Захиды Бурнашевой). Она родилась в русской Рязани в 1895 году и получила образование в татарской школе для девочек, потом стала работать журналисткой и занимала несколько правительственных должностей. В ее стихотворении «Волга» тоже прослеживаются описания, перекликающиеся с русскими стихотворениями о реке:

Сравню свое сердце с Волгой:

Разве мы не похожи?

Как и Волга, мое сердце бурное и широкое,

Как и Волга, подвижное и глубокое.

…

На закате Волга купается в чистом свете —

Как и мое сердце, освещенное любовью.

На волны Волги, ласкаемые солнцем,

Похож цветок, что растет в моем сердце[1065].

Глава 17

Контроль и охрана Волги

Роман Бориса Пильняка «Волга впадает в Каспийское море» был написан в 1929 году. Он рассказывает о «битве» и итоговой победе социализма над природой посредством строительства новых каналов и плотин, призванных изменить течение русских рек и тем самым снизить риск возможного голода. В романе приводится диалог между отцом и сыном о будущем русских рек, в том числе Волги. Отец, Назар Сысоев, – старик из села Акатьева; его сыновья работают на строительстве в Коломне и представляют «новую Советскую Россию». Отец разговаривает с младшим сыном в подземелье у печи кирпичного завода:

«Седой дед говорил сыну:

– Так и живете в пещере?

– Так и живем, – ответил сын.

– Ты слухай, сынок! Действительно, что ли, река задом наперед потечет?

– Потечет обязательно.

– Ты послухай!.. Деды жили, прадеды жили, и водили мы плоты с Оки на Волгу, тыщу лет водили, а может, и больше, сызмальства приучались, каждый пригорок, каждый перекат знаем, что под Коломной, что под Касимовом, – испокон веку рекою жили. И теперь, выходит, кончится наша жизнь, не будет теперь Оки ни под Рязанью, ни под Муромом, ни под Елатьмой. Ты подумай!.. Мы-то как же будем, когда, сказывают, не то что Оки не будет, а даже самое Акатьево под воду уберется. Ведь это конец свету! – прямо, как в Китеже-граде, – тонуть нам, что ли, вместе с Акатьевом?

– Тонуть, папаша, не придется. Река возникает объективно. Вот почему революция и происходит, что река пойдет наново, а Акатьево действительно отойдет – подвинется от новой реки на новые места. Было тыщу лет – и нету, – надо наново. Это и есть объективная революция, папаша. Тонуть революционному народу, папаша, не приходится»[1066].

В конце романа течение реки удается успешно изменить, но село Акатьево действительно уходит под воду. Пильняк (урожденный Вогау – он происходил из поволжских немцев) воспевал в этом романе социалистические достижения, но в лихорадочной атмосфере СССР 30-х годов это не спасло его от критики. В октябре 1937 года он был арестован и обвинен в заговоре с целью убийства Сталина и шпионаже в пользу Японии; 21 апреля 1938 года его судили, признали виновным и сразу же расстреляли.

Советский Союз должен был стать современным государством, не испорченным жадностью капиталистов и по заслугам ценящим ученых. Большевики уважали «большую науку». Это был рассвет нового мира, управляемого по новым научным законам, которые должны были затрагивать все аспекты государства, экономики и жизни советских людей. В СССР верили также, что наука может завоевать природу, что глубиной и течением Волги можно управлять посредством строительства гигантских плотин и гидроэлектростанций. В то же время происходила национализация промышленности (включая рыболовную) и развивалось централизованное экономическое планирование. Результатом этого стала массовая индустриализация и строительство новых больших городов по заранее составленным планам. В СССР выпускалось множество инженеров и ученых – в процентном отношении их было гораздо больше, чем в западных странах, – призванных реализовать государственные проекты. В государстве были огромные запасы энергии (воды, древесины, ископаемого топлива) и драгоценных металлов, и новая власть полна была энергии и решимости использовать эти ресурсы для блага всех людей, а не ради немногих богачей и иностранных инвесторов. Каковы же были результаты этих действий и почему столь богатую страну это привело к экологической катастрофе?

* * *

Советский Союз поставил себе задачу контролировать, укрощать Волгу, а вместе с нею и саму природу. Добиться этого собирались постройкой ряда гидроэлектростанций, плотин и шлюзов, посредством которых можно было бы поддерживать необходимую глубину и направление течения, снабжать водой новые города и стимулировать промышленный рост. Проект был задуман в 1930-е годы, но отложен из-за войны[1067]; строительство продолжалось еще в 1980-е годы. Были построены следующие крупные гидроэлектростанции (сокращенно ГЭС): Угличская (1935–1940), Рыбинская (1935–1950), Нижегородская (1948–1959, под Горьким), Жигулевская (1950–1957, под Куйбышевом), Волжская (1950–1961, под Сталинградом – в свое время крупнейшая в Европе), Саратовская (1956–1971), Чебоксарская[1068] (1968–1986). В то же время канал Москва – Волга (1932–1937, ныне канал имени Москвы) и Волго-Донской канал (строительство началось до войны и закончилось в 1952 году) связал реки со столицей и Черным морем.

В то время новые стройки преподносились как великие достижения социализма. Плакаты побуждали рабочих и комсомольцев принять участие в великом предприятии. На картинах того времени, созданных, например, художником Глебом Куном, изображались рабочие обоих полов, героически строящие плотины и тем самым укрощающие реку (кстати, Куна это не спасло: в 1938 году его расстреляли)[1069].

10. Гидроэлектростанции и водохранилища на Волге (на 01.01.2014)

Сеть электростанций, плотин и водохранилищ воспевалась как триумф социалистического государства, сумевшего достичь того, что царскому режиму и не снилось: связать между собою всю речную сеть страны и между делом покорить природу. Хотя Москва расположена в центре европейской части России, в советское время она нередко именовалась «портом пяти морей», поскольку сеть рек и каналов связывала ее с морями во всех направлениях. Ключевым был канал Москва – Волга, который, по выражению того времени, «привел воды Волги к ступеням Кремля»[1070]. Контроль над уровнем реки, достигнутый при помощи новых электростанций, был большим, чем контроль над уровнем Миссисипи, что в то время приводилось как доказательство превосходства социалистического планирования над капиталистическими странами[1071]. В 1953 году на берегу Волги близ Рыбинского водохранилища и ГЭС был воздвигнут огромный памятник «Мать-Волга»: река, укрощенная государством, вновь изображалась аллегорически как женщина. На постаменте скульптуры был выгравирован лозунг: «Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны».

Эти стройки действительно были выдающимися инженерными достижениями своего времени. Уровень реки и ее течение теперь контролировались системой плотин и водохранилищ, а гидроэлектростанции снабжали энергией новые города и промышленные предприятия. Лишь сравнительно недавно стала обсуждаться человеческая и экономическая цена укрощения Волги. Экологические проблемы Волги описываются ниже, а корень их лежит в амбициозной политике СССР в области гидроэлектростанций. Государство уделяло мало внимания затопленным при создании водохранилищ селам и историческим зданиям, включая религиозные постройки. Самый известный пример – колокольня церкви в Калязине, построенная в конце XVIII века в составе Никольского монастыря и ныне возвышающаяся из вод Волги близ Углича, что привлекает внимание туристов с круизных теплоходов, курсирующих между Санкт-Петербургом и Москвой. Гидроэлектростанции оказались не так эффективны, как европейские и американские, – частично из-за ошибок, допущенных при строительстве, а частично из-за общей неэффективности централизованного планирования в СССР. На практике обеспечить соответствующий уровень воды в среднем течении оказалось трудно: даже сейчас судоходство может быть затруднено из-за обмеления[1072].

Более того, лишь недавно было официально признано, что при строительстве ГЭС использовался принудительный труд – и действительно, из-за тогдашнего дефицита рабочей силы это было необходимо. Число заключенных, использованных на строительстве, вызывает ужас. Уже в 1935 году в Волгоградском исправительно-трудовом лагере (при Сталинградской ГЭС) трудились 49 тысяч заключенных, а к 1941 году их количество было доведено до 80 тысяч. На Куйбышевской ГЭС работало более 36 тысяч заключенных в 1939 году, а на следующий год заключенные составляли уже более 65 процентов работников. В 1939–1941 годах почти 100 тысяч заключенных были использованы на строительстве ГЭС в Рыбинске и Угличе[1073]. Кроме того, на строительстве канала Москва – Волга трудилось около 200 тысяч узников ГУЛАГа, еще около сотни тысяч – на Волго-Донском канале (где работало еще примерно столько же немецких военнопленных). Уровень смертности на строительстве ГЭС был ниже, чем на строительстве Беломорско-Балтийского канала, где рабочим давали только самые примитивные инструменты и жестоко с ними обращались, в результате чего погибло около 25 тысяч человек. На волжских проектах руководство понимало, что рабочую силу нужно сохранять живой и пригодной для работы, так что определенный уровень жизни у заключенных здесь был, к тому же за примерное поведение обещали скостить срок. Однако производительность труда заключенных оставалась низкой: во-первых, у них не было нормального оборудования для работы, во-вторых, многие из них уже были слабы здоровьем, в-третьих, они не обладали должными навыками и физической формой. При этом при строительстве использовали и квалифицированных заключенных: например, Вадим Ливанов из Рыбинска был профессиональным гидроинженером. В 1929 году его арестовали и отправили работать сначала инженером на Беломорско-Балтийский канал, а затем на строительство ГЭС в Угличе, Рыбинске и Куйбышеве[1074]. Неэффективное использование принудительного труда приводило к тому, что в СССР ГЭС строились дольше, чем в Северной Америке. После смерти Сталина в 1953 году десятки тысяч заключенных были освобождены из лагерей, что породило новый дефицит на рынке труда. Нет сомнений в том, что «дивный новый мир» на Волге был запятнан использованием рабского труда.

Дурное управление ресурсами в СССР было вызвано рядом причин[1075], но самой фундаментальной из них было то упорство, с которым советское руководство продвигало крупные престижные проекты, такие как строительство ГЭС, не учитывая экологических последствий и не терпя никаких возражений спущенным из центра планам. Ученые и инженеры в принципе пользовались в обществе большим уважением, но на практике их роль сводилась к тому, чтобы реализовывать планы, которые были приняты наверху и противиться которым не было никакой возможности. Профессиональные сообщества инженеров и ученых практически не имели никакой автономии, даже престижная Академия наук не имела возможности поставить под сомнение государственную политику вплоть до последних годов существования СССР. Любой, кто сомневался в планах правительства, мог подвергнуться преследованию за нелояльность режиму и «буржуазные диверсии». Значительное количество ученых окончило свои дни в ГУЛАГе, и их таланты использовались лишь для руководства заключенными при строительстве волжских каналов. Целенаправленность централизованного государственного планирования не оставляла возможности задуматься над потенциальным долгосрочным ущербом, наносимым природе. Изоляция советских ученых от их коллег на Западе тоже не способствовала обсуждению экологических последствий строительства новых ГЭС и эксплуатации ресурсов. Если возможности высказаться по этому поводу лишали даже ученых, то простые люди и вовсе ничего не могли противопоставить методам советской экономики. Инициатива на местах была попросту невозможна: в 1930-е годы тех, кто высказывал опасения по вопросам консервации окружающей среды, просто арестовали.

Конечно, СССР был не единственной страной мира, где предпринимались крупные экономические проекты (например, в 1930-е годы на реке Колорадо была построена огромная дамба Гувера)[1076] и где ставилась задача использовать ресурсы для модернизации экономики. И в коммунистических, и в капиталистических государствах принимались решения, которые оказывали вредоносное (хотя часто и не намеренное) воздействие на природу[1077]. Однако сам масштаб планов советских вождей привел к особенно разрушительным экологическим последствия. Политика «освоения целины» в 1950-е годы при Хрущеве, например, вызвала чудовищную эрозию почв в Казахстане, Западной Сибири и на левом берегу Волги; активная добыча ископаемого топлива и никеля на Крайнем Севере и северо-востоке Сибири нанесла необратимый урон хрупкой экосистеме тундры[1078].

* * *

Деятельность советской власти оказалась особенно губительной для Волги из-за строительства огромных новых гидроэлектростанций и плотин и из-за того, что быстрая индустриализация и урбанизация происходили по всей реке. Возникали новые города – например Тольятти; другие же подвергались физической трансформации в связи с притоком десятков тысяч новых жителей, для которых требовалось жилье и инфраструктура.

Плотины и ГЭС изменили уровень и течение Волги и затронули места нереста осетровых и других рыб. Теперь Волга свободно течет только к северу от Твери и к югу от Волжской (ранее Сталинградской) ГЭС и плотины в районе дельты. В результате, как утверждается, вода из истока реки доходит до устья за 180 дней, а не за 50, как раньше[1079]. Падение уровня реки привело к повышению солености воды[1080]. Из-за плотин упал также и уровень Каспийского моря; рекордно низким он был в 1969 году, когда понизился почти на три метра по сравнению с показателями 1929 года[1081]. В 1980-е годы существовали амбициозные планы по повороту вспять некоторых русских рек, в том числе Печоры, чтобы та впадала не в Северный Ледовитый океан, а в Каму, которая, в свою очередь, ниже Казани впадает в Волгу, с тем чтобы больше воды попадало в Каспийское море. Эти идеи так и не были реализованы и со временем положены под сукно Михаилом Горбачевым. Это по крайней мере позволило сохранить хрупкое экологическое равновесие в Арктике.

Волга, согласно одному историку, постепенно превращалась в «сточную канаву»[1082]. Развитие промышленности на ее берегах привело к тому, что химические и бумагоделательные заводы выбрасывали в ее воды все больше мусора. В начале 1950-х годов бумажная фабрика в Балахне (на западном берегу Волги, в 32 километрах к северу от Нижнего Новгорода), как утверждалось, выбрасывала в воду 30 тонн отходов производства ежедневно[1083]. Для удобрения почвы использовались различные химикаты, в том числе диоксины, которые, не распадаясь, со временем поступали в реку. На речном дне гнила древесина, признанная производственным браком, что было характерной чертой пятилетних планов. Очень медленное развитие водоочистных сооружений и канализационных систем в быстро растущих поволжских городах тоже приводило к тому, что отходы сбрасывались прямо в воду, что оказывало отрицательное влияние на жизнь горожан.

В 1943 году в Казани произошла вспышка брюшного тифа[1084], а в 1970-е годы на Волге постоянно вспыхивали пожары из-за сильного загрязнения прибрежной зоны.

Плотины, ГЭС и новые каналы были построены для снабжения городов электричеством, улучшения сельского хозяйства в деревне и внутреннего транспортного сообщения. До определенной степени это дало свои результаты, хотя проекты никогда не достигали заявленных целей полностью: например, по Волго-Донскому каналу никогда не проходило столько судов, сколько планировалось (во многом потому, что из-за узости канала судам приходилось долго ждать своей очереди в шлюзах). Однако эти успехи доставались ужасной ценой – экологической, экономической и человеческой. Самое разрушительное влияние строительство плотин и загрязнение реки оказало на рыболовство, в особенности на популяцию осетровых рыб – белуги и стерляди.

СССР производил большую часть черной икры мира из осетровых рыб, нерестившихся в пресных водах Волги. Сокращение популяции стерляди стало особенно заметно после завершения строительства Волжской (Сталинградской) плотины ГЭС в 1960–1961 годах. Плотины разрушили нерестилища стерлядей: 98 процентов традиционных мест для нереста находились выше Волжской (Сталинградской) плотины, где воды теперь уже не могли свободно течь. Новые обширные водохранилища Жигулевской и других ГЭС еще больше усугубили ситуацию во многом из-за огромного количества сбрасываемых туда отходов[1085]. В результате, по общему мнению, улов рыбы в Волге и Каспийском море значительно сократился. По одной из оценок, в 1960-е годы вылов белуги упал на 80 процентов, а севрюги – примерно на 60 процентов[1086]. Согласно другой оценке, в это десятилетие общий улов сократился с 500 млн центнеров до 1 млн центнеров[1087]. Анализ деятельности советской власти на Волге, выполненный в 1977 году, отмечал негативные последствия строительства плотин и загрязнения реки и выражал сомнения в том, что создание рыбоводных заводов и искусственное осеменение приведет к восстановлению популяции осетровых. Отчет того времени был преисполнен пессимизма относительно будущего: тогда опасались строительства новых плотин и увеличения промышленного загрязнения реки и отмечали, что важная рыболовная отрасль советской индустрии приходит в упадок[1088].

Однако в 1970-е годы в СССР стала выдвигаться экологическая повестка. По вопросам окружающей среды высказывались как видные диссиденты – например, физик Андрей Сахаров, – так и студенческие группы, но эта деятельность никак не влияла на государственную политику. В 1972 году были попытки произвести чистку Волги и реки Урал, но успехи были достигнуты скромные. В 1975 году СССР подписал Хельсинкские соглашения, включавшие сотрудничество по вопросам окружающей среды. Некоторые заводы подверглись публичной критике и в 1980-е годы были оштрафованы за сброс отходов в реки. Например, в 1988 году металлургический завод в Череповце на реке Шексне и берегах Рыбинского водохранилища был оштрафован за сброс стоков в водохранилище. Однако активная критика этих методов, в том числе и в советской прессе, началась только в эпоху Горбачева и обрела вес только после катастрофы на Чернобыльской АЭС на севере Украины в апреле 1986 года.

Распад СССР в 1991 году позволил более активно и открыто заниматься научным изучением влияния советских методов экономики на окружающую среду. Российские ученые и экологи теперь могут свободно публиковать свои работы, в том числе на английском языке. Однако эти исследования обычно лишь констатируют тяжелую экологическую ситуацию на Волге, но не ведут к ее радикальному улучшению. В исследовании 2005 года рассматривался размер популяции осетровых в Каспийском море с 1988 по 2000 год и делался вывод, что он не просто сократился: нарушилось равновесие видов – стало гораздо больше стерляди и гораздо меньше белуги[1089]. В исследовании популяции рыб Куйбышевского (Жигулевского) водохранилища с 1991 по 2009 год выводы были примерно теми же[1090]. В исследовании 2012 года рассматривалось влияние на популяции осетра и стерляди с 1991 по 2009 год. Выяснилось, что для сезона нереста весной очень важен был уровень реки: нерест шел активнее в годы высокой воды и хуже в годы низкой воды, при этом худшим оказался 2006 год, когда река сильно обмелела. Делался вполне логичный вывод о том, что «устройство плотины на Волге под Волгоградом вызвало постепенное падение эффективности естественного воспроизводства осетров, которая в последние годы чрезвычайно мала». Авторы предлагали позаботиться о подъеме весеннего уровня воды и защите нерестилищ[1091].

Некоторые улучшения качества воды и воздуха, а следовательно, и качества жизни в городе произошли из-за краха тяжелой промышленности после распада СССР. Несмотря на это, в 1990-е годы, по оценкам ученых, половина поверхностных вод Российской Федерации была загрязнена[1092]. Уровень загрязнения Волги остается опасно высоким: газета The Times 21 апреля 2017 года под заголовком «Волга отравлена стоками» писала, что содержащееся в реке количество промышленных отходов, пестицидов и тяжелых металлов свидетельствует о критически высоком уровне загрязнения.

К сожалению, экологические вопросы слишком часто превращаются в политические. Пример тому – обсуждение проекта трубопровода, по которому нефть должна поставляться из Казахстана через Каспийское море в Азербайджан и Грузию, а оттуда в Румынию и Австрию. Владимир Путин, чтобы приостановить проект, выразил озабоченность вопросами экологии, в то время как на самом деле его опасения были связаны с тем, что нефтепровод сократит зависимость этих стран от российской нефти. Российская делегация проявила обеспокоенность из-за возможной утечки нефти в Каспийское море, опасности сейсмической активности, оползней и терроризма. На саммите глав государств Каспийского бассейна в 2007 году Путин заявил, что «экологическая безопасность всех проектов, связанных с Каспийским морем, должна приниматься в расчет в первую очередь», и привлек внимание к «резкому падению популяции осетровых рыб в реках, впадающих в Каспийское море, и в самом Каспии»[1093]. В его словах не было ни малейшей иронии, хотя вообще-то именно политика Советского Союза и привела к сокращению популяции осетровых рыб и понижению уровня Каспийского моря, которое затронуло и саму Российскую Федерацию, и граничащие с ней страны.

Сразу после распада Советского Союза предполагалось, что в новой Российской Федерации получат распространение инициативы снизу, в том числе связанные с природоохранной деятельностью. Однако на самом деле интерес к экологическим движениям достиг своего пика в 1988–1990 гг., еще перед распадом СССР, и с тех пор только сокращался. Экологические организации на Волге продолжают существовать, но оказывают мало влияния на действительность. Каждый год 20 мая, в День Волги, «Друзья Земли» проводят ряд мероприятий, посвященных окружающей среде[1094], но в «Друзьях Земли» и «Гринписе» в России состоит гораздо меньше членов, чем в странах Западной Европы и Северной Америки. В 1992 году американский журналист написал статью под названием «Отравление российской реки изобилия» на основе посещения им села Икряного под Астраханью, где вымирала рыба. Местные жители были озадачены, но склонялись к фатализму: «Говорят, это экология, говорят, что осетр болеет, что у него какое-то размягчение. Мы не знаем, что это значит». Журналист справедливо возлагал вину за вымирание рыбы на загрязнение вод и плотины и отмечал, что активисты пытались очистить от химикатов стоячие воды в Сарепте к югу от Волгограда[1095].

Почему экологические движения в России так слабы – и на Волге, и в других местах? Прежде всего стоит отметить, что первые годы после распада СССР экономически были очень тяжелыми: промышленность потерпела крах, курс рубля упал ниже некуда. В таких условиях вполне естественно, что людей прежде всего заботили не экологические вопросы, а насущные проблемы выживания: как найти еду, работу, одежду для детей… Приоритеты просто были иными, и этот фактор остается в силе и поныне. Однако экономика с тех пор оздоровилась, и по крайней мере представители среднего городского класса могут считать себя вполне состоятельными, но экологические организации от этого не стали более активными или популярными. Дело в том, что путинское правительство все более подозрительно относится к помощи из-за границы любым российским подразделениям международных объединений, включая экологические, и это препятствует деятельности в России таких организаций, как «Гринпис» и «Друзья Земли». Если экологические организации будут получать средства из-за рубежа, их могут посчитать «антироссийскими». Экологические группы подвергаются преследованиям полиции, некоторые их члены были арестованы. В целом Путин не приветствует в России инициативы снизу; можно сказать, что, по его представлениям, роль гражданского общества и вообще плюрализма в России должна быть ограничена[1096]. Правительство по-прежнему контролирует ресурсы страны и все крупнейшие экономические инициативы.

Однако есть и еще одна фундаментальная проблема, не позволяющая россиянам вступать в организации, которые выдвигают инициативы снизу. Корни ее лежат глубоко в советских, а то и в имперских временах: жители в основной массе считают, что на локальном уровне нельзя добиться ничего и что простые люди беспомощны. Этот подход можно было четко проследить во время исследования степени участия граждан в экологических движениях, которое проводилось в Самаре в самом начале XXI века. Выяснилось, что люди считают деятельность таких движений неэффективной и бессмысленной, не ведущей ни к каким изменениям.

Чувство беспомощности и бессилия – не просто реакция на политику Путина. Ни царское правительство, ни СССР не учитывали мнение местных жителей, когда принимали решения, оказывавшие значительное влияние на Волгу и Поволжье. Эти решения всегда спускались сверху – от колонизации земель в XVII веке до прокладки железных дорог в XIX веке, коллективизации и крупных проектов строительства плотин и ГЭС в 1930–1960-е годы. Однако довольно многие респонденты в самарском опросе признавали существование серьезных экологических проблем, связанных с загрязнением Волги, и общую ответственность за эти проблемы. Один студент заявил:

«Я думаю, все люди ответственны за нынешнюю ситуацию, потому что мы слишком мало задумываемся о том, что делаем. Мы оставляем после себя мусор на Волге, многие его не убирают… Все должны нести ответственность за природу, мы должны понять это: чем больше мы узнаем о природе, тем лучше сможем о ней позаботиться»[1097].

Проблемы будущего реки Волги должны стать частью серьезной дискуссии о будущем экологической политики России. Слова самарского студента показывают, что молодое поколение готово брать на себя больше ответственности за природу в целом и за Волгу в частности, но этот вопрос должен стать предметом заботы всего населения Российской Федерации (и не только), а также российского правительства.

В новостном сюжете на телеканале «Россия 1» в июне 2019 года, проиллюстрированном фотографией с подписью «Волга-матушка», говорилось о низкой воде в Волге после сухой весны. В сюжете приводились мнения жителей Городца и Астрахани, жаловавшихся на то, что из-за обмеления в реке стало мало рыбы. В программе говорилось об экологическом воздействии на Волгу, связанном со строительством резервуаров и сбросом промышленных отходов, и призывалось «очистить и исцелить» «наше национальное достояние». Волга, по словам журналиста, – не только одна из величайших рек и самая длинная река в Европе, но и «самая прекрасная река» во всем мире. Нет лучшего способа закончить эту книгу, чем последними словами того сюжета:

«Без Волги не будет России»[1098].

Библиография

АРХИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Астрахань, Российская Федерация: Государственный архив Астраханской области (ГААО)

Фонд 1. Дело 743. Астраханский областной совет.

Ярославль, Российская Федерация: Государственный архив Ярославской области (ГАЯО)

Фонд 72. Опись 1. Дело 122; Опись 2. Дело 837, дело 1970, канцелярия ярославского генерал-губернатора.

Фонд 73. Опись 1. Том 2. Дело 4399; Том 3. Дело 6372, канцелярия ярославского губернатора.

Казань, Российская Федерация: Национальный архив Республики Татарстан (НАРТ)

Фонд 1. Опись 1. Дело 112, дело 1107; Опись 2. Дело 294, дело 393, дело 299, дело 1107

Фонд 1, опись 1, дело 112, дело 1107; опись 2, дело 294, дело 393, дело 399, дело 1107, дело 1231; опись 3, дело 218, дело 856, дело 1632, дело 1834, дело 3068, дело 5196, дело 9400; опись 6, дело 91, дело 612, канцелярия казанского губернатора

Фонд 2, опись 1, дело 1920, дело 2264; опись 2, дело 63, дело 100, дело 755, дело 1966, дело 4432, Казанская губернская канцелярия.

Фонд 22, опись 2; опись 3, Казанская губернская ратуша.

Кью, Великобритания, Национальные архивы (NA)

FO 371/71659, Foreign Office Northern/Soviet Union: ‘The trip by G. M. Warr and P. J. Kelly to Stalingrad and Astrakhan in 1948’.

PC1/2673 Privy Council Papers, отчет об эпидемии в Ветлянке.

Лондон, Великобритания: Британская библиотека (BL)

Add. MS47431, документы села Баки, 1819–1825.

Санкт-Петербург, Российская Федерация: Санкт-Петербургский институт истории РАН (СПбИИ).

Фонд 36, дело 477, отчет из Ярославля, 1778.

Самара, Российская Федерация: Государственный архив Самарской области (ГАСО)

Фонд 1, опись 1, том 1, дело 198, дело 528, дело 2060, дело 2201; опись 1, том 2, дело 5502; опись 8, том 1, дело 108, Самарская губернская канцелярия.

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПЕРВОИСТОЧНИКИ

Abbott J. Narrative of a Journey from Heraut to Khiva, Moscow and St Petersburgh, during the late Russian Invasion of Khiva. London: W. H. Allen, 1884.

An anthology of Chuvash poetry / ed. Aĭgi G., France P. London; Boston: [S.l.]: Forest Books; UNESCO, 1991.

An English lady at the Court of Catherine the Great: the journal of Baroness Elizabeth Dimsdale / ed. A. G. Cross. Cambridge: Crest Publications, 1989.

Babine A. V. A Russian civil war diary: Alexis Babine in Saratov, 1917–1922 / ed. D. J. Raleigh. Durham: Duke University Press, 1988.

Baedeker K. Karl Baedeker’s Russia 1914. London: G. Allen & Unwin, 1971.

Bechhofer C. E. Through Starving Russia. Being the Record of a Journey to Moscow and the Volga Provinces in August and September 1921, London: Methuen and Co., 1921.

Bell J. Travels from St Petersburg in Russia, to Diverse Parts of Asia. Glasgow: Robert and Andrew Foulis, 1763.

Bremner R. Excursions in the Interior of Russia. London: H. Colburn, 1839. Vol. 2.

Burton R. G. Tropics and Snow: A Record of Travel and Adventure. London: Edward Arnold, 1898.

Cairns A. The Soviet Famine, 1932–33: An Eye-witness Account of Conditions in the Spring and Summer of 1932. Edmonton: University of Alberta Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1989.

Clarke E. D. Travels in Various Countries of Europe, Asia and Africa. London: Printed for T. Cadell and W. Davies, 1810. Vol. 1: Russia Tartary and Turkey.

Cook J. Voyages and Travels through the Russian Empire, Tartary, and Part of the Kingdom of Persia. Edinburgh, 1770. Vol. 1.

Davis J. P. The Struggle with Cholera in Tsarist Russia and the Soviet Union, 1892–1927. PhD dissertation. University of Kentucky, 2012.

Forster G. A Journey from Bengal to England… and into Russia by the Caspian Sea. London: R. Faulder and son, 1808. Vol. 2.

Forsyth W. The Great Fair of Nijni Novgorod and How We Got There. London, 1865.

Gerth N. M. A Model Town: Tver’, the Classical Imperial Order, and the Rise of Civic Society in the Russian Provinces, 1763–1861. PhD dissertation. University of Notre Dame, 2014.

Gheith J. M., Jolluck K. R. Gulag voices: oral histories of Soviet incarceration and exile. New York: Palgrave Macmillan, 2011.

Glen W. Journal of a Tour from Astrachan to Karass. Edinburgh: David Brown, 1823.

Guthrie K. B. Through Russia: From St Petersburg to Astrakhan and the Crimea. London: Hurst, 1874. Vol. 1, 2.

Hanway J. An Historical Account of the British Trade over the Caspian Sea. Dublin: Printed for William Smith, and Richard James, 1754. Vol. 1.

Haxthausen A. von. The Russian Empire: Its People, Institutions, and Resources / Transl. by Robert Farie. London: Chapman and Hall, 1856. Vol. 1.

Historical Anthology of Kazan Tatar Verse / ed. and transl. by. D. J. Matthews and R. Bukharaev. Richmond: Curzon, 2000.

Holderness M. New Russia: Journey from Riga to the Crimea, by the Way of Kiev. London: Sherwood, Jones, 1823.

Ibn-Faḍlān A.I. – ʿAbbās. Ibn Fadlān and the land of darkness: Arab travellers in the far north / ed. Lunde P. London: Penguin Books, 2012.

Ilič M. Life stories of Soviet women: the interwar generation. London; New York: Routledge, 2013.

John Ledyard’s Journey Through Russia and Siberia, 1787–1788 / ed. S. D. Watrous. Madison, WI, and London: University of Wisconsin Press, 1966.

Munro-Butler-Johnstone H.A. A Trip up the Volga to the Fair of Nijni-Novgorod. Oxford and London: J. Parker and co., 1875.

Oliphant L. The Russian Shores of the Black Sea in the Autumn of 1852, with a Voyage down the Volga and a Tour through the Country of the Don Cossacks. Edinburgh and London: W. Blackwood and Sons, 1854.

Pallas P. S. Travels through the southern provinces of the Russian Empire, in the years 1793 and 1794 / Translated from the German [by F. W. Blagdon]. L.: Printed for J. Stockdale, 1812. Vol. 1.

Parkinson J. A tour of Russia, Siberia and the Crimea, 1792–1794 / ed. W. Collier. London: Cass, 1971.

Perry J. The State of Russia, Under the Present Czar. London: B. Tooke, 1716.

Scott C. The Baltic, the Black Sea and the Crime. London: R. Bentley, 1854.

Sheehy A. The Crimean Tatars and Volga Germans: Soviet treatment of two national minorities. London: Minority Rights Group, 1971.

Spilman J. A Journey through Russia by Two Gentlemen who went in the Year 1739. London: R. Dodsley, 1742.

Spottiswoode W. Tarantasse Journey through Eastern Russia in the Autumn of 1856. London: Longmans, Brown, Green, Longmans, & Roberts, 1857.

The New Atlas: or, Travels and Voyages in Europe, Asia, Africa and America. London: F. Cleave [etc.], 1698.

Treasures of Catherine the Great / ed. Piotrovskiĭ M. B. London: New York: Thames & Hudson; Abrams, 2000.

Turnerelli E. T. Russia on the Borders of Asia: Kazan, the Ancient Capital of the Tartar Khans; with an Account of the Province to which it Belongs, the Tribes and Races which Form Its Population, Etc. London: R. Bentley, 1854. Vol. 1, 2.

Weber F. C. The present state of Russia in Two Volumes. London: W. Taylor [etc.] 1723. Vol. 1.

Wilmot M., Wilmot C. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot 1803–1808. London: Macmillan and Co, 1934.

Ал-Омари. Пути взоров по государствам с крупными городами // История Африки в древних и средневековых источниках. М.: Наука, 1990.

Акунин Б. Пелагия и красный петух. М.: АСТ, 2018.

Англичане едут по России. Путевые записки британских путешественников XIX века. СПб.: Алетейя, 2021.

Андреев Н. Иллюстрированный путеводитель по Волге и ее притокам, Оке и Каме. М., 1915.

Андреев Н. Иллюстрированный путеводитель по Волге и ея притокам Оке и Каме. Изд. 2-е. М., 1914.

Богославский П. А. О купеческом судостроении в России, речном и прибрежном. СПб.: Типография Морского Министерства, 1859.

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. М.; Л.: «Academia», 1931. Т. 3.

Бунин И. А. Солнечный удар // Бунин И. А. Собрание сочинений в четырех томах. М.: Правда, 1988. Т. 3. С. 157–163.

Бутыркин В. Рассказы из службы на Волге // Морской сборник. 1863. Т. 69. С. 405–418; 1864. Т. 71. С. 97–124.

Валуева-Мунт А. П. По великой русской реке. СПб., 1912.

Вебер Ф.-Х. Из книги Фридриха-Христиана Вебера «Преображенная Россия» (Часть I). Приложение о городе Петербурге и относящихся к этому замечаниях / Пер. Ю. Н. Беспятых // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л.: Наука, 1991. С. 102–138.

Вебер Я. Я. Каталог к 125-летию со дня рождения. Живопись. Саратов, 1995.

Волга-матушка. Фольклор Костромской области. Кострома, 1952.

Волнения уржумских марийцев в 1889 г. Йошкар-Ола, 2017.

Вяземский П. А. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1958.

Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. М.: Библиотека РУСАЛа, 2007.

Герберштейн С. Записки о Московии. М.: Изд-во МГУ, 1988.

Гинзбург Е. С. Крутой маршрут: хроника времен культа личности. М.: Астрель: АСТ, 2008.

Глинка Ф. Н. Письма к другу. М.: Современник, 1990.

Голод в СССР 1930–1934 гг. М.: Федер. архив. агентство, 2009.

Гончаров И. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. СПб.: Наука, 1998. Т. 4: Обломов: Роман в 4 ч.

Горький М. Ледоход // Горький М. Полное собрание сочинений в 25 т. М.: Издательство «Наука», 1968–1978. Т. 14.

Горький М. Однажды осенью // Горький М. Полное собрание сочинений в 25 т. Т. 2.

Гроссман В. С. Жизнь и судьба. М.: Издательство «Книжная палата», 1989.

Гроссман В. С. За правое дело. М.: Советский писатель, 1989.

Демьянов Г. П. Путеводитель по Волге от Твери до Астрахани. Изд. 6-е. Нижний Новгород, 1900.

Дженкинсон Э. Путешествие в Среднюю Азию 1558–1560 гг. // Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М.: Соцэкгиз, 1937.

Дневник пастора Губера: холера в Саратове, с 6-го июня по 31-е августа 1830 г. // Русская старина. 1878. Т. 22. № 8. С. 581–590.

Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия / Под ред. Т. Н. Джаксон, И. Г. Коноваловой и А. В. Подосинова. М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009. Том. III: Восточные источники.

Евтушенко Е. А. Волга. URL: https://www.culture.ru/poems/26238/volga

Жалоба саратовских крестьян на земский суд // Русский архив. 1908. Т. 46. С. 215–216.

Известия о хозарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах Абу-Али-Ахмеда-бен Омара-Ибн-Даста, неизвестного доселе арабского писателя начала X века по рукописи Британского музея / Перевод Д. А. Хвольсона. СПб., 1869.

Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений в 2 тт. М.: ИД «Флюид ФриФлай», 2015. Т. 1: Двенадцать стульев: Роман.

Историческая география политического мифа. Образ Чингиз-хана в мировой литературе XIII–XV веков. СПб.: Евразия, 2006.

Историческая переписка о судьбах православной церкви / [С. Витте и К. Победоносцев]; [Публ. и предисл.:] А.Р. М.: тип. т-ва И. Д. Сытина, 1912.

История губернского города Ярославля / Сост. А. М. Рутман. Ярославль: Изд-во Александра Рутмана, 2006.

Как это было: документальный сборник / Сост. В. А. Угрюмов. Нижний Новгород: Деком, 2011.

Каноат М. Голоса Сталинграда / Пер. Р. Рождественского // Юность. 1973. № 5. С. 3–52.

Карамзин Н. М. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1966.

Киссель Ф. Х. История города Углича, сочиненная угличского уездного училища учителем Федором Кисселем. Ярославль: Губернская типография, 1884.

Коллективизация сельского хозяйства в Среднем Поволжье (1927–1937) / Ред. Н. Н. Панов, Ф. А. Каревский. Куйбышев: Куйбышев, кн. изд-во, 1970.

Коллинз С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне / соч. Самуила Коллинса; пер. с англ., [предисл. ] П. Киреевский. М., 1846.

Крестьянская война 1773–1775 гг. в России. М.: Наука, 1973.

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сборник документов. М.: Изд-во АН СССР, 1954. Т. I.

Крестьянское движение в Симбирской губернии в период революции 1905–1907 годов: документы и материалы. Ульяновск: Ульяновская Правда, 1955.

Культура Симбирского-Ульяновского края: сборник документов и материалов. Ульяновск: Корпорация технологий продвижения, 2014.

Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1996. Т. 2.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Изд-во политической литературы, 1967. Т. 38.

Ливанов К. Записки доктора (1926–1929). Рыбинск: Медиарост, 2017.

Маржерет Жак. Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. М.: Институт истории РАН, 1982.

Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк / Перевод, предисловие и комментарии З.-А. М. Ауэзовой; индексы составлены Р. Эрмерсом. Алматы: Дайк-Пресс, 2005.

Народное судостроение в России: энциклопедический словарь судов народной постройки / Ред. П. А. Филин и С. П. Курноскин. СПб.: Гангут, 2016.

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917: В 2 т. Нью-Йорк, 1954.

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем в 15-ти томах. Л.: “Наука”, 1981. Т. 2.

Немирович-Данченко Вас. И. По Волге. СПб.: И. Л. Тузов, 1877.

Октябрь в Поволжье. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1967.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введение, перевод, примечания и указатель А. М. Ловягина. СПб.: Издание А. М. Суворина, 1906.

Опись 1000 дел казачьего отдела // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. Оренбург, 1913. Т. 24. С. 145–146. № 713.

Островский А. Н. Полное собрание сочинений: В 12 т. М.: «Искусство», 1974. Т. 2: Пьесы. (1856–1866).

Паллас П. С. Наблюдения, сделанные во время путешествия по южным наместничествам Русского государства / Пер. с нем.; Отв. ред. Б. В. Левшин; Сост. Н. К. Ткачёва. М.: Наука, 1999.

Перри Дж. Другое и более подробное повествование о России // Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. 1871. № 2. С. 387–542.

Петров-Водкин К. С. Моя повесть (Хлыновск). СПб.: Лениздат, 2013.

Пильняк Б. А. Волга впадает в Каспийское море // Пильняк Б. А. Собрание сочинений в 6 т. М.: Терра, 2003. Т. 4.

Поволжье: справочник-путеводитель по Волге, Каме, Оке… на 1933 / Сост. А. С. Инсаров, Г. Г. Ситников и И. И. Феденко. Изд. 2-е. М., 1933.

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ), собрание первое и второе, 1649–1881. СПб., 1830, 1881.

Посольская книга по связям России с Ногайской Ордой // Продолжение древней российской вивлиофики, Часть X. СПб. 1795.

Поэты 1790–1810-х годов. Л.: Советский писатель, 1971.

Провинциал в Великой российской революции. Сборник документов. Симбирская губерния в январе 1917 – марте 1918 гг. / Отв. ред. Н. В. Липатова. Ульяновск, 2017.

Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153 гг.) / Публ. О. Г. Большаков, А. Л. Монгайт. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1971.

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу / пер. и коммент. под ред. И. Ю. Крачковского. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1939.

Пушкин А. С. Евгений Онегин // Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 4.

Пушкин А. С. История Пугачева // Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 7.

Пушкин А. С. Капитанская дочка // Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 5.

Райков А. Ф. Война глазами очевидца: воспоминания о Великой Отечественной войне. Тверь: Научная книга, 2010.

Расмадзе А. С. Волга [от Нижнего Новгорода до Астрахани]: очерк. [Киев: Тип. С. В. Кульженко, 1896].

Революционное движение в Астрахани и Астраханской губернии в 1905–1907 годах: сборник документов и материалов. Астрахань: Изд-во газ. «Волга», 1957.

Революционное движение в Чувашии в первой русской революции 1905–1907: документы и материалы. Чебоксары: Чувашгосиздат, 1956.

Ремезовская летопись по Мировичеву списку // Сибирские летописи / Сост. А. И. Цепков. Рязань: Александрия, 2008.

Репин И. Е. Далекое близкое. Воспоминания. М.: Захаров, 2002.

Розанов В. В. Русский Нил // Розанов В. В. Собрание сочинений. Около народной души (Статьи 1906–1908 гг.). М.: Республика, 2003.

Рыбушкин М. С. Записки об Астрахани. 3-е изд., доп. Астрахань: Волга, 2008.

Сборник Императорского Русского исторического общества (СИРИО). СПб. Т. 10, 1872. Т. 19, 1876. Т. 115, 1903.

Семенов Н. О чем не успел. Саратов, 2016.

Сеспель М. Голодный псалом: стихи в подстрочном переводе Геннадия Айги: отрывки из дневников и писем. Шубашкар: Руссика – Лик Чувашии, 1999. URL: http://elbib.nbchr.ru/lib_files/0/kkni_0_0000040.pdf

Сомов О. О романтической поэзии. Опыт в трех статьях. СПб.: Типография Императорского воспитательного дома, 1823.

Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. СПб.: Изд. Имп. Академии наук, 1866. Т. 3. Стихотворения. Часть III.

Стасов В. В. Илья Ефимович Репин // Стасов В. В. Избранные сочинения в 3 т. М.: Государственное издательство «Искусство», 1952. Т. 1: Живопись. Скульптура. Музыка.

Татищев В. Н. Собрание сочинений. В 8 т. М.; Л.: Наука. 1962–1979. Т. 5.

Толмачев Н. А. Путевые заметки Н. А. Толмачева о жизни и быте крестьян Казанской губернии в середине XIX в. Сборник документов и материалов / Сост. Х. З. Багаутдинова. Казань, 2019.

Толстой А. Н. Краткая автобиография // Толстой А. Н. Собрание сочинений в 10 т. М.: Гослитиздат, 1958. Т. 1. С. 51–62. URL: http://az.lib.ru/t/tolstoj_a_n/text_1943_kratkaya_autobiografia.shtml

Троицкая повесть о взятии Казани // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 2000. Т. 10: XVI век.

Троцкий Л. Д. Значение взятия Казани // Троцкий Л. Д. Сочинения. М. – Л.: Госиздат, 1926. Т. 17. Ч. 1.

1905 год в Царицыне (воспоминания и документы) / Сост. В. И. Томарев, Е. Н. Шкодина. Сталинград: Книжное изд-во, 1960.

Фабрициус Л. Записки // Записки иностранцев о восстании Степана Разина. Л.: Наука. 1968. Т. 1.

Чокрый Г. Восхваление Казани. Несколько строк о древнем Булгаре / пер. С. Липкин // Поэзия народов СССР XIX – начала XX века / сост. Л. Арутюнов. М.: Художественная литература, 1977 г.

Хожение за три моря Афанасия Никитина. Тверь: Архивный отдел Тверской области, 2003.

Художники братья Григорий и Никанор Чернецовы: греческий мир в русском искусстве. СПб.: Гос. русский музей, 2000.

Циммерман Э. Р. Вниз по Волге. М.: Типография высочайше утвержденного Т-ва И. Д. Сытина, 1896.

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. – М.: Наука, 1974–1983.

Чириков Е. Н. Марька из Ям. Рига: изд. О. Д. Строк, 1927.

Чириков Е. Н. Отчий дом. Семейная хроника. М: Эллис Лак, 2010. URL: http://az.lib.ru/c/chirikow_e_n/text_1931_otchiy_dom.shtml

Чуйков В. И. От Сталинграда до Берлина. М.: Сов. Россия, 1985.

Яков Яковлевич Вебер. Каталог к 125-летию со дня рождения. Живопись. Саратов, 1995.

Яхина Г. Дети мои. URL: https://books.google.ru/books?id= QR1dDwAAQBAJ

Яхина Г. Зулейха открывает глаза. URL: https://books.google.ru/ books?id=—cQkCQAAQBAJ

ВТОРИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Abdullin Y. G. Islam in the History of the Volga Kama Bulgars and Tatars // Central Asian Survey. 1990. Vol. 9. № 2. P. 1–11.

Alexander J. T. Autocratic Politics in a National Crisis: The Imperial Russian Government and Pugachev’s Revolt/1773– 1775. Bloomington, IN: Indiana University Press for the International Affairs Center, 1969.

Alexander J. T. Bubonic plague in early modern Russia: public health and urban disaster. Oxford; New York: Oxford University Press, 2003.

Alexander J. T. Emperor of the cossacks: Pugachev and the frontier jacquerie of 1773–1775. Lawrence, Kan: Coronado Press, 1973.

Andrusz G. D. Housing and Urban Development in the USSR. London: Macmillan, 1984.

Arik D. Islam among the Chuvashes and its Role in the Change of Chuvash Ethnicity // Journal of Muslim Minority Affairs. 2007. Vol. 27. № 1. P. 37–54.

Ascher A. The revolution of 1905. Vol. 1: Russia in disarray. Stanford, Calif: Stanford University Press, 2004.

Avrich P. Russian Rebels 1600–1800. New York: Schocken Books, 1972.

Badcock S. From saviour to Pariah: A study of the role of Karl Ianovich Grasis in Cheboksary during 1917 // Revolutionary Russia. 2002. Vol. 15. № 1. P. 69–96.

Badcock S. Politics and the people in revolutionary Russia: a provincial history. Cambridge, UK; New York: Cambridge University Press, 2007.

Bartlett R. P. Human capital: the settlement of foreigners in Russia, 1762–1804. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1979.

Baumann R. F. Subject Nationalities in the Military Service of Imperial Russia: The Case of the Bashkirs // Slavic Review. 1987. Vol. 46. № 3–4. P. 489–502.

Becker S. Nobility and privilege in late Imperial Russia. DeKalb, Ill: Northern Illinois University Press, 1985.

Bellamy C. Absolute War: Soviet Russia in the Second World War. London: Pan MacMillan, 2009.

Bennigsen A., Wimbush S. E. Muslims of the Soviet empire: a guide. Bloomington: Indiana University Press, 1986.

Berk S. M. The Democratic Counterrevolution: Komuch and the Civil War on the Volga // Canadian-American Slavic Studies. 1973. Vol. 7. № 4. P. 443–459. P. 176–190.

Biran M. The Mongol Empire and Inter-Civilization Exchange // Cambridge World History / Ed. Benjamin Z. Kedar. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. Vol. 5. P. 534–558.

Bohac R. D. The Mir and the Military Draft // Slavic Review. 1988. Vol. 47. № 4. P. 652–666.

Boiko I., Markov I., Kharitonova V. The Chuvash Republic // Anthropology & Archeology of Eurasia. 2005. Vol. 44. № 2. P. 41–60.

Bowlt J. E. Russian Painting in the Nineteenth Century // Art and culture in nineteenth-century Russia / ed. T. G. Stavrou et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1983. P. 113–139.

Broxup M. B. Volga Tatars // The Nationalities question in the Soviet Union / ed. G. Smith. London; New York: Longman, 1990. P. 277–290.

Brunson M. Wandering Greeks: How Repin Discovers the People // Ab Imperio. 2012. Vol. 2. P. 83–105.

Cioc M. The Rhine: an eco-biography, 1815–2000. Seattle: University of Washington Press, 2002.

Cross S. H. The Scandinavian Infiltration into Early Russia // Speculum. 1946. Vol. 21. № 4. P. 505–514.

Crotty J. Managing civil society: democratisation and the environmental movement in a Russian region // Communist and Post-Communist Studies. 2003. Vol. 36. № 4. P. 489–508.

Crummey R. O. The formation of Muscovy, 1304–1613. London; New York: Longman, 1987.

Cunliffe B. By Steppe, Desert and Ocean: The Birth of Eurasia. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Curta F. Markets in Tenth-Century al-Andalus and Volga Bulghāria: Contrasting Views of Trade in Muslim Europe // Al-Masaq. 2013. Vol. 25. № 3. P. 305–330.

d’Encausse H. C. Party and Federation in the USSR: The Problem of the Nationalities and Power in the USSR // Government and Opposition. 1978. Vol. 13, № 2. P. 133–150.

Dale R. Divided we Stand: Cities, Social Unity and Post-War Reconstruction in Soviet Russia, 1945–1953 // Contemporary European History. 2015. Vol. 24. № 4. P. 493–516.

DeHaan H. Stalinist City Planning: Professionals, Performance, and Power. Toronto, Buffalo, NY, and London: University of Toronto Press, 2013.

Dennison T. K. Serfdom and household structure in Central Russia: Voshchazhnikovo, 1816–1858 // Continuity and Change. 2003. Vol. 18. № 3. P. 395–429.

Dixon S. The “Mad Monk” Iliador in Tsaritsyn // Slavonic and East European Review. 2010. Vol. 88. № 1–2.

Ely C. The Origins of Russian Scenery: Volga River Tourism and Russian Landscape Aesthetics // Slavic Review. 2003. Vol. 62. № 4. P. 666–682.

Ely C. This meager nature: landscape and national identity in Imperial Russia. DeKalb, Ill: Northern Illinois Univ. Press, 2009.

Evtuhov C. Portrait of a Russian province: economy, society, and civilization in nineteenth-century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh, Pa: University of Pittsburgh Press, 2011.

Fedorov-Davydov G. A. Money and Currency // Great Bolgar. Kazan: Glavdesign Ltd, 2015. P. 114–123.

Figes O. Peasant Russia, civil war: the Volga countryside in revolution, 1917–1921. Oxford: Oxford; New York: Clarendon Press; Oxford University Press, 1989.

Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia: Health, Hygiene, and Living Standards, 1943–1953. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Fitzpatrick A. L. The great Russian fair: Nizhnii Novgorod, 1840–90. New York: St. Martin’s Press, 1990.

Fowkes B. The disintegration of the Soviet Union: a study in the rise and triumph of nationalism. Basingstoke: Macmillan, 1997.

Frame M. School for citizens: theatre and civil society in Imperial Russia. New Haven: Yale University Press, 2006.

Frank A., Wixman R. The Middle Volga: Exploring the Limits of Sovereignty // New states, new politics: building the post-Soviet nations / ed. I. Bremmer, R. Taras. Cambridge [England]; New York: Cambridge University Press, 1996. P. 140–182.

Frank A. J. The Western Steppe in Volga-Ural Region, Siberia and the Crimea // Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age. P. 237–259.

Franklin S. Kievan Rus’ (1015–1125) // Cambridge History of Russia / Ed. Maureen Perrie. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 1. P. 73–97.

Franklin S. Rus // The New Cambridge Medieval History / ed. David Abulafia. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. Vol. 5. P. 796–808.

French R. A. Canals in Pre-Revolutionary Russia // Studies in Russian Historical Geography. Vol. 2. P. 451–481.

Galanin I. F. et al. Changes in the species composition and abundance of young-of-the-year fishes in the upper Volga stretch of the Kuibyshev Reservoir during the period of 1991 to 2009 // Russian Journal of Ecology. 2014. Vol. 45, № 5. P. 407–413.

Golden P. B. Aspects of the Nomadic Factor in the Economic Development of Kievan Rus // Golden P. B. Nomads and their Neighbours in the Russian Steppe: Turks, Khazars and Qipchaqs. Aldershot: Routledge, 2003. P. 58–101.

Golden P. B. The Conversion of the Khazars to Judaism // The world of the Khazars: new perspectives / ed. Golden P. B. et al. Leiden; Boston: Brill, 2007. P. 123–162.

Golden P. B. Nomads and their Neighbours in the Russian Steppe: Turks, Khazars and Qipchaqs. Aldershot: Routledge, 2003.

The world of the Khazars: new perspectives / ed. Golden P. B. et al. Leiden; Boston: Brill, 2007.

Goldman W. Z. Women, the state and revolution: Soviet family policy and social life, 1917–1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Gray R. P. Russian Genre Painting in the Nineteenth Century. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Great Bolgar. Kazan: Glavdesign Ltd, 2015.

Halperin C. J. Omissions of National Memory: Russian Historiography on the Golden Horde as Politics of Inclusion and Exclusion // Ab Imperio. 2004. Vol. 2004. № 3. P. 131–144.

Halperin C. J. Russia and the Golden Horde: the Mongol impact on medieval Russian history. Bloomington: Indiana University Press, 1987.

Hartley J. M. Education and the East: The Omsk Asiatic School // Word and Image in Russian History: Essays in Honor of Gary Marker / ed. D. H. Kaiser, V. A. Kivelson, M. Di Salvo. Boston, MA: Academic Studies Press, 2017. P. 253–268.

Hartley J. M. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Bribery and blat in Russia: negotiating reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / ed. S. Lovell et al. Houndmills, Basingstoke, Hampshire: New York: Macmillan Press; St. Martin’s Press, in association with School of Slavonic and East European Studies, University of London, 2000. P. 48–64.

Hartley J. M. Russia in 1812, Part 1: The French Presence in the Gubernii of Smolensk and Mogilev // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1990. Vol. 38. P. 178–198.

Hartley J. M. A social history of the Russian Empire 1650–1825. London: Longman, 1999.

Hartley J. M. Russia, 1762–1825: military power, the state, and the people. Westport, Conn: Praeger, 2008.

Hartley J. M. Siberia: a history of the people. New Haven: Yale University Press, 2014.

Hausmann G. The Volga Source: Sacralization of a Place of Memory // Великий волжский путь. Казань: Изд-во «Мастер-Лайн», 2001. С. 340–346.

Hausmann G. Mütterchen Wolga: ein Fluss als Erinnerungsort vom 16. bis ins frühe 20. Jahrhundert. Frankfurt am Main: Campus, 2009.

Hays J. Environment, Pollution | Russia | Facts and Details [Electronic resource]. URL: https://factsanddetails.com/russia/Nature_Science_Animals/sub9_8c/ (accessed: 15.10.2022)

Haywood R. M. The Development of Steamboats on the Volga and its Tributaries, 1817–1865 // Research in Economic History. 1981. Vol. 6. P. 127–192.

Heilbronner H. The Russian Plague of 1878–79 // Slavic Review. 1962. Vol. 21. № 1. P. 89–112. P. 89–112.

Henry L. A. Red to green: environmental activism in post-Soviet Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2010.

Henze C. E. Disease, health care and government in late imperial Russia: life and death on the Volga, 1823–1914. London; New York: Routledge, 2015.

History of the Tatars since Ancient Times, 7 vol. Kazan: Sh. Marjani Institute of History, 2017.

Huttenbach H. R. Muscovy’s Conquest of Muslim Kazan and Astrakhan // 1552–56 // Russian colonial expansion to 1917 / ed. Rywkin M. London; New York: Mansell, 1988. P. 45–69.

Ibragimov R. R. Islam among the Tatars in the 1940s-1980s // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 455–64.

Jansson I. “Oriental Import” into Scandinavia in the 8th-12th Centuries and the Role of Volga Bulgaria // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX – XII веков: материалы международного симпозиума. Казань, 8–19 сентября 1998 г. Казань, 1999. С. 116–122.

Jones R. E. Catherine II and the provincial reform of 1775: a question of motivation // Canadian Slavic Studies. 1970. Vol. 4. №. 3. P. 497–512.

Jones R. E. Urban Planning and the Development of Provincial Towns in Russia during the Reign of Catherine II in the eighteenth century in Russia / ed. J. G. Garrard. Oxford: Clarendon Press, 1973. P. 321–344.

Jones R. E. Bread upon the waters: the St. Petersburg grain trade and the Russian economy, 1703–1811. Pittsburgh, Pa: University of Pittsburgh Press, 2013.

Jones R. E. Provincial development in Russia: Catherine II and Jakob Sievers. New Brunswick, N.J: Rutgers University Press, 1984.

Josephson P. et al. An Environmental History of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Kabirova A. Political Repression in the TASSR in the 1930s // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 366–370.

Kahn J. Federalism, Democratization, and the Rule of Law in Russia. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Kappeler A. The Russian Empire: A Multiethnic History / translated by Alfred Clayton. Harlow: Routledge, 2001.

Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia: conversion, apostasy, and literacy. Ithaca; London: Cornell University Press, 2014.

Kenez P. Civil War in South Russia, 1919–1920. Berkeley, CA, and London: University of California Press, 1977. Vol. 2.

Khayrutdinov R. R. The System of the State Village Government of the Kazan Governorate in the Early 18th – the First Third of the 19th Centuries // Journal of Sustainable Development. 2015. Vol. 8, № 5. P. 1–11.

Khazanov A. M. After the USSR: ethnicity, nationalism and politics in the Commonwealth of Independent States. Madison, Wis: The University of Wisconsin Press, 1995.

Khlebnikova T. A. Tanning // Great Bolgar. P. 168–171.

Khodarkovsky M. Taming the “Wild Steppe”: Muscovy’s Southern Frontier, 1480–1600 // Russian History. 1999. Vol. 26. № 3. P. 241–297.

Khodarkovsky M. The Conversion of Non-Christians in Early Modern Russia // Of religion and empire: missions, conversion, and tolerance in Tsarist Russia / ed. R. P. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 115–143.

Khodarkovsky M. Russia’s steppe frontier: the making of a colonial empire, 1500–1800. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 2002.

Khodarkovsky M. Where two worlds met: the Russian state and the Kalmyk nomads, 1600–1771. Ithaca: Cornell University Press, 1992.

Koch F. C. The Volga Germans: in Russia and the Americas, from 1763 to the present. University Park: Pennsylvania State University Press, 1977.

Kollmann N. S. The Russian Empire 1450–1801. Oxford; New York, NY: Oxford University Press, 2017.

Kondrashov S. Nationalism and the Drive for Sovereignty in Tatarstan 1988–1992. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1999.

Koroloff R. Seeds of Exchange: Collecting for Russia’s Apothecary and Botanical Gardens in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. PhD dissertation. University of Illinois at Urbana-Champaign, 2014.

Kotilaine J. Russia’s foreign trade and economic expansion in the seventeenth century: windows on the world. Leiden: Brill, 2005.

Lankina T. Governing the locals: local self-government and ethnic mobilization in Russia. Lanham, Md: Rowman & Littlefield Publishers, 2004.

LeDonne J. P. The Grand Strategy of the Russian Empire, 1650–1831. New York: Oxford University Press. 2004.

From the Volga to Siberia: the Finno-Ugric peoples in today’s Russia / ed. I. Lehtinen. Helsinki: Finnish Literature Society, 2012.

Logan D. F. The Vikings in History. New York and London: Taylor & Francis, 2005.

Long J. Agricultural Conditions in the German Colonies of Novouzensk District, Samara Province, 1861–1914 // The Slavonic and East European Review. 1979. Vol. 57. № 4. P. 531–551.

Long J. The Volga Germans and the Famine of 1921 // Russian Review. 1992. Vol. 51. №. 4. P. 510–525.

Long J. W. From privileged to dispossessed: the Volga Germans, 1860–1917. Lincoln: University of Nebraska Press, 1988.

Longworth P. The Pretender Phenomenon In Eighteenth-Century Russia // Past and Present. 1975. Vol. 66. № 1. P. 61–83.

Longworth P. The Cossacks. London: Constable, 1969.

Macey D. Reflections on Peasant Adaptation in Rural Russia at the Beginning of the Twentieth Century: The Stolypin Agrarian Reforms // Journal of Peasant Studies. 2004. Vol. 31. № 3–4. P. 400–426.

Marsden T. The crisis of religious toleration in Imperial Russia: Bibikov’s system for the Old Believers, 1841–1855. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Martin J. Multiethnicity in Muscovy: a Consideration of Christian and Muslim Tatars in the 1550s-1580s // Journal of Early Modern History. 2001. Vol. 5. № 1. P. 1–23.

Martin J. North-Eastern Russia and the Golden Horde // Cambridge History of Russia. Vol. 1. P. 127–157.

Martin J. The Emergence of Moscow (1359–1462) // Cambridge History of Russia. Vol. 1. P. 158–187.

Martin J. The Land of Darkness and the Golden Horde: The Fur Trade under the Mongols XIII – XIVth Centuries // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. 1978. Vol. 19. № 4. P. 401–421.

Martin J. Trade on the Volga: The Commercial Relations of Bulgar with Central Asia and Iran in the 11th-12th Centuries // International Journal of Turkish Studies. 1980. Vol. 1. № 2. P. 85–98.

Martin J. Medieval Russia: 980–1584. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Martin J. Treasure of the land of darkness: the fur trade and its significance for medieval Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Matsuzato K. The Regional Context of Islam in Russia: Diversities along the Volga // Eurasian Geography and Economics. 2006. Vol. 47. № 4. P. 452–454.

McGrew R. E. Russia and the cholera, 1823–1832. Madison: University of Wisconsin Press, 1965.

Melton E. Enlightened Seigniorialism and Its Dilemmas in Serf Russia, 1750–1830 // Journal of Modern History. 1990. Vol. 62. № 4. P. 675–708.

Merridale C. Ivan’s War: The Red Army 1939–45. London: Picador, 2005.

Micklin P. P. International environmental implications of Soviet development of the Volga River // Human Ecology. 1977. Vol. 5. № 2. P. 113–135.

Mironov B., A’Hearn B. Russian Living Standards under the Tsars: Anthropometric Evidence from the Volga // Journal of Economic History. 2008. Vol. 68. № 3. P. 900–909.

Mixter T. Of Grandfather-Beaters and Fat-Heeled Pacifists: Perceptions of Agricultural Labor and Hiring Market Disturbances in Saratov, 1872–1905 // Russian History. 1980. Vol. 7. № 1. P. 139–168.

Mixter T. Peasant Collective Action in Saratov Province, 1902–1906 // Politics and society in provincial Russia: Saratov, 1590–1917 / ed. Wade R. A., Seregny S. J., University of Illinois at Urbana-Champaign. Columbus: Ohio State University Press, 1989. P. 191–232.

Moon D. The Russian Academy of Sciences Expeditions to the Steppes in the Late Eighteenth Century // Personality and place in Russian culture: essays in memory of Lindsey Hughes / ed. S. Dixon. London: Modern Humanities Research Association, 2010. P. 204–225.

Moon D. The plough that broke the steppes: agriculture and environment on Russia’s grasslands, 1700–1914. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Mosse W. E. Revolution in Saratov (October – November 1910) // The Slavonic and East European Review. Vol. 49. 1971. P. 586–602.

Naganawa N. Holidays in Kazan: The Public Sphere and the Politics of Religious Authority among Tatars in 1914 // Slavic Review. 2012. Vol. 71. № 1. P. 25–48.

Nikolaev G. Ethnocultural Interaction of the Chuvash and Tatars // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 6. P. 623–632.

Nikolaev G. The World of a Multiconfessional Village // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 6. P. 608–616.

Noack C. State Policy and the Impact on the Formation of a Muslim Identity in the Volga-Urals // Islam in politics in Russia and central Asia: early eighteenth to late twentieth centuries / ed. S. A. Dudoignon, H. Komatsu. London; New York: Kegan Paul, 2001. P. 3–24.

Noack C. The Western Steppe: The Volga-Ural Region, Siberia and the Crimea under Russian Rule // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age. P. 303–330.

Noonan Т. European Russia, c. 500 – c. 1050 // New Cambridge Medieval History / Ed. Timothy Reuter, Cambridge: Cambridge University Press, 2000. Vol. 3. P. 487–513.

Noonan T. Monetary Circulation in Early Medieval Rus’: A Study of Volga Bulgar Dirham Finds’ // Russian History. 1980. Vol. 7. № 3. P. 294–311.

Noonan T. Some Observations on the Economy of the Khazar Khaganate // The world of the Khazars: new perspectives / ed. Golden P. B. et al. Leiden; Boston: Brill, 2007. P. 207–44.

Noonan T. Why Dirhams First Reached Russia: The Role of Arab-Khazar Relations in the Development of the Earliest Islamic Trade with Eastern Europe // Archivum Eurasiae Medii Aevi. 1984. Vol 4. P. 151–282.

Noonan T. The Islamic world, Russia and the Vikings: 750–900: the numismatic evidence. Aldershot, Hampshire; Brookfield, Vt: Ashgate, 1998.

O’Meara P. The Russian nobility in the age of Alexander I. London: Bloomsbury Academic, 2019.

Okenfuss M. J. The Jesuit Origins of Petrine Education // The eighteenth century in Russia / ed. J. G. Garrard. Oxford: Clarendon Press, 1973. P. 106–130.

Ostrowski D. G. Muscovy and the Mongols: cross-cultural influences on the steppe frontier, 1304–1589. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1998.

Overy R. J. Russia’s war. London: Lane, 1997.

Pallot J. Agrarian Modernisation on Peasant Farms in the Era of Capitalism // Studies in Russian Historical Geography. Vol. 2. P. 423–429. P. 423–449.

Pallot J. Land reform in Russia, 1906–1917: peasant responses to Stolypin’s project of rural transformation. Oxford: New York: Clarendon Press; Oxford University Press, 1999.

Palmer S. W. How Memory was Made: The Construction of the Memorial to the Heroes of the Battle of Stalingrad // The Russian Review. 2009. Vol. 68. № 3. P. 373–407.

Papmehl K. A. Metropolitan Platon of Moscow (1737–1812): the enlightened churchman, scholar and educator. Newtonville, MA: Oriental Research Partners, 1983.

Pelenski J. Russia and Kazan: Conquest and Imperial Ideology (1438–1560s). The Hague and Paris: Mouton, 1974.

Petrukhin V. Khazaria and Rus: An Examination of their Historical Relations // The World of the Khazars: New Perspectives. P. 245–268.

Phillips H. “A Bad Business”-the February Revolution in Tver’ // The Soviet and Post-Soviet Review. 1996. Vol. 23. № 1. P. 123–141.

Phillips H. Riots, strikes and Soviets: the city of Tver in 1905 // Revolutionary Russia. 2004. Vol. 17. № 2. P. 49–66.

Poluboyarinova M. D. Glasswear // Great Bolgar. P. 160–71.

Polyakova G. F. Non-Ferrous and Precious Metal Articles // Great Bolgar. P. 132–137.

Pope V. Poisoning Russia’s River of Plenty // US News and World Report. 1992. № 112.

Prawdin M. The Mongol Empire: Its Rise and Legacy / Transl. by Eden and Cedar Paul. London: George Allen and Unwin, 1940.

Raeff M. Pugachev’s Rebellion // Preconditions of revolution in early modern Europe / ed. Forster R., Greene J. P. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1970. P. 161–201.

Raffensperger C. A. Kingdom of Rus. Kalamazoo, MI: ARC Humanities Press, 2017.

Raleigh D. J. Revolutionary Politics in Provincial Russia: The Tsaritsyn “Republic” in 1917 // Slavic Review. 1981. Vol. 40. № 2. P. 194–209.

Raleigh D. J. Experiencing Russia’s civil war: politics, society, and revolutionary culture in Saratov, 1917–1922. Princeton, [N.J.]: Princeton University Press, 2002.

Raleigh D. J. Revolution on the Volga: 1917 in Saratov. Ithaca: Cornell University Press, 1986.

Ransel D. L. A Russian merchant’s tale: the life and adventures of Ivan Alekseevich Tolchënov, based on his diary. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2009.

Riabov O. “Mother Volga” and “Mother Russia”: On the Role of the River in Gendering Russianness // Meanings and values of water in Russian culture / ed. J. T. Costlow, A. Rosenholm. London; New York: Routledge, Taylor & Francis Group, 2017. P. 81–97.

Robbins R. G. Famine in Russia, 1891–1892: the imperial government responds to a crisis. New York: Columbia University Press, 1975.

Robbins R. G. Famine in Russia, 1891–1892: the imperial government responds to a crisis. New York: Columbia University Press, 1975. P. 86–93.

Romaniello M. P. Absolutism and Empire. Governance of Russia’s Early Modern Frontier. PhD dissertation. Ohio State University, 2003.

Romaniello M. P. Controlling the frontier: Monasteries and infrastructure in the Volga region, 1552–1682 // Central Asian Survey. 2000. Vol. 19. № 3–4. P. 429–443.

Romaniello M. P. The elusive empire: Kazan and the creation of Russia, 1552–1671. Madison, Wis: The University of Wisconsin Press, 2012.

Rorlich A. – A. History, collective memory and identity: the Tatars of sovereign Tatarstan // Communist and Post-Communist Studies. 1999. Vol. 32. № 4. P. 379–396.

Rorlich A. – A. The Volga Tatars: a profile in national resilience. Stanford, Calif: Hoover Institution Press, Stanford University, 2017.

Rossman V. Lev Gumilev, Eurasianism and Khazaria // East European Jewish Affairs. 2002. Vol. 32. № 1. P. 30–51.

Ruder C. Water and Power: The Moscow Canal and the “Port of Five Seas” // Meanings and values of water in Russian culture / ed. J. T. Costlow, A. Rosenholm. Abingdon: Routledge, 2017. P. 175–188.

Rywkin M. The Prikaz of the Kazan Court: First Russian Colonial Office // Canadian Slavonic Papers. 1976. Vol. 18. № 3. P. 293–300.

Sebba M. Ideology and Alphabets in the Former USSR. Lancaster University Working papers, 2003.

Seddon M. Tatar Culture Feels Putin’s Squeeze as Russian Election Nears // Financial Times, 25 January 2018.

Shabanov A. Art and commerce in late imperial Russia: the Peredvizhniki, a partnership of artists. New York: Bloomsbury Visual Arts, 2019.

Sharifzhanov I. I. The parliament of Tatarstan, 1990–2005: vain hopes, or the Russian way towards parliamentary democracy in a regional dimension // Parliaments, Estates and Representation. 2007. Vol. 27. № 1. P. 239–250.

Shaw D. J.B. Southern Frontiers of Muscovy, 1550–1700 // Studies in Russian Historical Geography / Eds. J. H. Bater and R. A. French. London: Academic Press, 1983. Vol. 1. P. 118–143.

Shaydullin R. Peasantry and the State and the Tatar Autonomous Soviet Socialist Republic // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 279–292.

Shaykhutdinov R. The terrorist attacks in the Volga region, 2012–13: hegemonic narratives and everyday understandings of (in)security // Central Asian Survey. 2018. Vol. 37. № 1. P. 50–67.

Simms J. The Economic Impact of the Russian Famine of 1891–92 // The Slavonic and East European Review. 1982. Vol. 60. № 1. P. 63–74.

Smith A. K. Peasant Agriculture in Pre-Reform Kostroma and Kazan’ Provinces // Russian History. 1999. Vol. 26. № 4. P. 355–424.

Smith R. E.F., Christian D. Bread and salt: a social and economic history of food and drink in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Stampfer S. Did the Khazars Convert to Judaism? // Jewish Social Studies. 2013. Vol. 19. № 3. P. 1–72.

Stites R. Russian popular culture: entertainment and society since 1900. Cambridge; New York, NY: Cambridge University Press, 1992.

Stites R. Serfdom, society, and the arts in imperial Russia: the pleasure and the power. New Haven: Yale University Press, 2005.

Swift E. A. Popular theater and society in Tsarist Russia. Berkeley, Calif: University of California Press, 2002.

Toriyama Y. Images of the Volga River in Russian Poetry from the Reign of Catherine II to the End of the Napoleonic Wars // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter (New Series). 2013. Vol. 1. URL: https://www.sgecr.co.uk/newsletter2013/toriyama.html

Trubina E. The Reconstructed City as Rhetorical Space: The Case of Volgograd // Remembering, Forgetting and City Builders / eds. H. Yacobi, T. Fenster. Farnham: Ashgate, 2010. P. 107–120.

Tuna M. Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire and European Modernity, 1788–1914. Cambridge University Press, 2015.

Urazmanova R. Ceremonies and Festivals // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 6. P. 686–694.

Urazmanova R. Festive Culture of Tatars in Soviet Times // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 464–72.

Urazmanova R. The Transformation of the Tatar Holiday Culture in the Post-Soviet Period // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 688–696.

Usova T. V. Composition of Sturgeon Fry Migrating from Spawning Areas in the Lower Volga // Russian Journal of Ecology. 2005. Vol. 36. № 4. P. 288–289.

Valkenier E. K. Ilya Repin and the world of Russian art. New York: Columbia University Press, 1990.

Vásáry I. The Jochid Realm: The Western Steppe and Eastern Europe // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Eds. Nicola Di Cosmo, Allen J. Frank and Peter B. Golden. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 67–86.

Veshchev P. V., Guteneva G. I., Mukhanova R. S. Efficiency of natural reproduction of sturgeons in the lower Volga under current conditions // Russian Journal of Ecology. 2012. Vol. 43. № 2. P. 142–147.

Viola L. Peasant rebels under Stalin: collectivization and the culture of peasant resistance. Oxford: Oxford University Press, 1996.

Vovina O. P. Building the Road to the Temple: Religion and National Revival in the Chuvash Republic // Nationalities Papers. 2000. Vol. 28. № 4. P. 695–706.

Waldron P. Between two revolutions: Stolypin and the politics of renewal in Russia. Dekalb: Northern Illinois University Press, 1998.

Werth P. W. Coercion and Conversion: Violence and the Mass Baptism of the Volga Peoples, 1740–55 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 3. P. 543–569.

Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2018.

Wigglesworth-Baker T. Language policy and post-Soviet identities in Tatarstan // Nationalities Papers. 2016. Vol. 44. № 1. P. 20–37.

Williams C. Tatar Nation Building since 1991: Ethnic Mobilisation in Historical Perspective // Journal of Ethnopolitics and Minority Issues in Europe. 2011. Vol. 10. № 1. P. 94–123.

Yusupova G. The Islamic representation of Tatarstan as an answer to the equalization of the Russian regions // Nationalities Papers. 2016. Vol. 44. № 1. P. 38–54.

Zakirova A. Bone Carving // Great Bolgar. P. 172–177.

Zeisler-Vralsted D. The Aesthetics of the Volga and National Narratives in Russia // Environment and History. 2014. Vol. 20. № 1. P. 93–122.

Zeisler-Vralsted D. Rivers, memory, and nation-building: a history of the Volga and Mississippi rivers. New York: Berghahn Books, 2014.

Zemtsova O. Russification and Educational Policies in the Middle Volga Region (1860–1914). PhD dissertation. European University of Florence, 2014.

Zhivkov B. Khazaria in the Ninth and Tenth Centuries / Transl. by Daria Manova. Leiden: Brill, 2015.

Zimonyi I. The Origins of the Volga Bulgars. Szeged, 1990.

Алабин П. В. Самара. 1586–1886 годы / Сост. П. С. Кабытов. Самара, 1992.

Александрова С. А., Ведерникова Т. И. Сельские дворянские усадьбы Самарского Заволжья в XIX–XX веках. Самара: Самарский гос. ин-т культуры, 2015.

Алексеев В. В. Земля Борская: вехи истории. Самара: Науч. – техн. центр, 2016.

Алишев С. Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья XVI – начала XIX вв. М.: Наука, 1990.

Ананян Ж. А. Армянское купечество в России // Купечество в России. XV – первая половина XIX века. М.: Институт российской истории РАН, 1997. С. 232–261.

Аристов Н. Я. Русские народные предания об исторических лицах и событиях // Труды Третьего археологического съезда в России. Киев, 1878. Т. 1. С. 337–352.

Артамонов М. И. История хазар. Л.: Изд-во Государственного Эрмитажа, 1962.

Бажанов Е. А. Священные реки России. Самара: Би Групп, 2008.

Бариев Р. Х. Волжские булгары: история и культура. СПб.: Агат, 2005.

Башкиров А. С. Памятники булгаро-татарской культуры на Волге. Казань, 1928.

Беляков А. В., Смирнов С. А. Лишенцы Нижегородского края (1918–1936 гг.). Нижний Новгород: Вертикаль. XXI век, 2018.

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX веке. М.: Наука, 1973.

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII веке (очерки). М.: Воениздат, 1958.

Бивор Э. Сталинград. Смоленск: Русич, 1999.

Бикташева А. Н. Казанские губернаторы в диалогах властей (первая половина XIX века). Казань: ИД ЯСК, 2008.

Большая Волга: из истории строительства верхневолжских ГЭС. Рыбинск: Медиарост, 2015.

Браславский Л. Ю. Раскол Русской православной церкви и его последствия в истории народов Среднего Поволжья // История христианизации народов Среднего Поволжья: критические суждения и оценка. Межвузовский сборник научных трудов. Чебоксары, 1988. С. 34–42.

Бурдин Е. А. Волжский каскад ГЭС: триумф и трагедия России. М.: РОССПЭН, 2011.

Бурдина Л. В. Старообрядчество в Костромском крае // Старообрядчество: история, культура, современность. Материалы. М.: Музей истории и культуры старообрядчества, 2000. С. 216–222.

Бурмистрова Л. П. Публичные лекции в Казанском университете (30–60-е годы XIX в.) // Страницы истории города Казани. Казань: Изд-во КГУ, 1981. С. 29–42.

Бусыгин Е. П. Русское сельское население Среднего Поволжья: историко-этнографическое исследование материальной культуры (середина XIX – нач. XX вв.). Казань: Издательство Казанского университета, 1966.

Бусыгин Е. П., Зорин Н. В., Михайличенко Е. В. Общественный и семейный быт русского сельского населения Среднего Поволжья: Ист. – этногр. исследование (середина XIX – начало XX вв.). Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1973.

Бушканец Е. Л. Юность Льва Толстого: казанские годы. Казань: Изд-во Казанского ун-та, 2008.

Бушуев И. А. Погром в провинции: о событиях 19 октября 1905 г. в Костроме // Государство, общество, церковь в истории России ХХ века. Ч. 2. Иваново: ФГБОУ ВПО ИГУ, 2014. С. 398–402.

Валеев Р. М. К вопросу о товарно-денежных отношениях ранних булгар (VIII–X вв.) // Из истории ранних булгар. Казань: Татарское книжное издательство, 1981. С. 83–96.

Валеева-Сулейманова Г. Ф. Проблемы изучения искусства булгар золотоордынского времени (вторая половина XIII – начало XV в.) // Из истории Золотой Орды / Под ред. А. А. Арслановой и Г. Ф. Валеевой-Сулеймановой. Казань: Фонд им. М. Султан-Галиева, 1993. С. 61–66.

Виноградов А. А. Старообрядцы Симбирско-Ульяновского Поволжья середины XIX – первой трети ХХ века. Ульяновск: УВАУ ГА(И), 2010.

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2010.

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX вв. Казань: Изд-во КГУ, 2008.

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. М.: Наука, 1968.

Волиани А. Электрогигант на Волге. Л.; М.: Госстройиздат, 1934.

Волков И. В. Столыпинская аграрная реформа в Ярославской губернии // Очерки истории Ярославского края. Ярославль: ЯГПИ, 1974.

Волков М. Ю. Города Верхнего Поволжья и северо-запада России. Первая четверть XVIII в. М.: Наука, 1994.

Воробьев И. И. Татары Среднего Поволжья и Приуралья. М.: Наука, 1967.

Габдрафикова Л. Р., Абдулин Х. М. Татары в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2015.

Гальперин Ч. Татарское иго. Образ монголов в средневековой России. Воронеж: Изд-во ВГУ, 2012.

Гарипова З. Г. Казань: общество, политика, культура. Казань: Магариф, 2004.

Герман А. А. Большевистская власть и немецкая автономия на Волге (1918–1941). Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2004.

Голикова Н. Б. Астраханское восстание 1705–1706. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1975.

Голикова Н. Б. Из истории формирования кадров наемных работников в первой четверти XVIII в. // История СССР. 1965. № 1. С. 75–98.

Голикова Н. Б. Наемный труд в городах Поволжья в первой четверти XVIII века. М.: Изд-во МГУ, 1965.

Головкин А. Жернова. Книга памяти тверских карел. Тверь: ООО «Издательство «Триада», 2017.

Горевой Г. С., Кириллова Т., Шитков А. Бывшие дворянские усадьбы по берегам рек Тудовки и Волги // По Волге под флагом «Тверской жизни»: сборник статей. Старица: Старицкая тип., 2008.

Город Тольятти. Куйбышев: Кн. изд-во, 1967.

Горохов В. С. По законам колхозной жизни. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1979.

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М. – Л.: Изд-во АН СССР, 1950.

Губайдуллин А. М. Фортификация городищ Волжской Булгарии. Казань: Институт истории АН РТ, 2002.

Гурьянов Е. Ф. Древние вехи Самары. Куйбышев: Кн. изд-во, 1986.

Данлоп Д. История хазар-иудеев. Религия высших кланов. М.: Центрполиграф, 2016. URL: https://books.google.ru/books?id=wEwqDgAAQBAJ

Декабристы об Армении и Закавказье / Ред. М. Г. Нерсисян. Ереван: Изд-во АН АрмССР, 1985.

Демченко А. А. Литературная и общественная жизнь Саратова (из архивных разысканий). Саратов: ИЦ «Наука», 2008.

Деннингхаус В. Русские немцы и общественные настроения в Поволжье в период Первой мировой войны // Военно-исторические исследования в Поволжье. Вып. 7. Саратов, 2006. С. 171–180.

Деречинская Е. Л. История Нижегородской еврейской общины в контексте истории евреев России // Прошлое и настоящее еврейских общин Поволжья и Центральной России. Нижний Новгород, 2011. С. 59–69.

Джунджузов С. В. Калмыки в Среднем Поволжье и на Южном Урале. Оренбург: Издательский центр ОГАУ, 2014.

Дмитриев В. Д., Селиванова С. А. Чебоксары: очерки истории города XVIII века. Чебоксары: Чуваш. кн. изд-во, 2011.

Дубман Э. Л. Промысловое предпринимательство и освоение Понизового Поволжья в конце XVI–XVII вв. Самара: Самарский госуниверситет, 1999.

Дубман Э. Л. Хозяйственное освоение Среднего Поволжья в XVI веке. По материалам церковно-монастырских владений. Куйбышев: КГУ, 1991.

Дубов И. В. Великий Волжский путь в истории Древней Руси // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX – XII веков: материалы международного симпозиума. Казань, 1999. С. 88–93.

Дубов И. В. Великий Волжский путь. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1989.

Дутов Н. В. Ярославль: история и топонимика улиц и площадей города: краеведческие хроники / 2-е изд., испр. и доп. Ярославль: Российские справочники, 2015.

Евдокимов И. В. Левитан: повесть. М.: Советский писатель, 1958.

Ельчанинова О. Ю. Сельское население Среднего Поволжья в период реформ 1953–1964 гг.: монография. Самара: Изд-во НТЦ, 2006.

Ермолаева Л. К. Крупное купечество России в XVII – первой четверти XVIII в. (по материалам астраханской торговли) // Исторические записки. 1986. Т. 14. С. 302–325.

Зайцев И. Астраханский юрт // Золотая Орда в мировой истории / Глав. ред. В. Трепалов. Казань: Институт истории имени Шигабутдина Марджани Академии наук Республики Татарстан, 2016. С. 752–760.

Зайцев И. Астраханское ханство. М.: Восточная литература, 2006.

Зайцев М. В. Саратовская городская дума (1871–1917). Саратов: Техно-Декор, 2017.

Зеткина И. А. Национальное просветительство Поволжья: формирование и развитие. Саранск: МГПИ, 2003.

Зорин А. Н. Города и посады дореволюционного Поволжья. Казань: Изд-во Казанского университета, 2001.

Ибнеева Г. В. Имперская политика Екатерины II в зеркале венценосных путешествий. М.: Памятники исторической мысли, 2009.

Ибнеева Г. В. Путешествие Екатерины II по Волге в 1767 году: узнавание империи // Ab Imperio. 2000. № 2. С. 87–104.

Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане в 1940–1980-е гг. Казань: Казанский государственный университет, 2005.

Иванов А. Г. Марийцы Поволжья и Приуралья. Йошкар-Ола, 1993.

Иванов В. П. Влияние миграции из села на демографические и этнические характеристики городских семей // Сельское хозяйство и крестьянство Среднего Поволжья в условиях развитого социализма. Чебоксары: Изд. ЧНИИ, 1982. С. 100–124.

Истомина Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII – начале XIX века. М.: Наука, 1982.

Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. М.: Наука, 1991.

История Самары (1586–1917 гг.) / Под ред. Э. Л. Дубмана, П. С. Кабытова, О. В. Леонтьевой. Самара: Самарский ун-т, 2015.

История Татарской АССР. Казань: Татарское книжное издательство, 1955–1960. Т. 1., 1955. Т. 2, 1960.

История Чувашской АССР. Чебоксары: Чувашкнигоиздат, 1966. Т. 1.

Исхаков Д. М. Кряшены (историко-этнографический очерк) // Татарская нация: история и современность. Казань: Магариф, 2002. С. 108–124.

Исхаков Д. М. Проблемы становления и трансформации татарской нации. Казань: Мастер Лайн, 1997.

Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке. Численность и этнический состав. М.: Наука, 1990.

Казарин В. Н. Волжские страницы самарской истории. Самара: ВЕК#21, 2011.

Калинина Е. Е. Евреи Удмуртии // Материальная и духовная культура народов Урала и Поволжья: история и современность. Глазов: Аверс, 2016. С. 288–290.

Каплуновский А. Татары, мусульмане и русские в мещанских общинах Среднего Поволжья в конце XIX – начале ХХ века // Ab Imperio. 2000. Т. 1. С. 101–122.

Каппелер А. Россия – многонациональная империя/ Пер. с нем. С. Червонной. М.: Традиция – Прогресс-Традиция, 2000.

Карабущенко П. Л. Астраханская губерния и ее губернаторы в свете культурно-исторических традиций XVIII–XIX столетий. Астрахань: Издательский дом «Астраханский университет», 2011.

Катаев М. И. На берегах Волги. История Усольской вотчины графов Орловых. Челябинск: Челябгиз, 1948.

Кирокосьян М. А. Астраханский купец Г. В. Тетюшинов. Астрахань: Музейно-культурный центр «Дом купца Г. В. Тетюшинова», 2014.

Кирокосьян М. А. Пираты Каспийского моря. Очерки истории пиратства на Волге и Каспийском море. Астрахань: Чилим, 2007.

Коган Э. С. Очерки истории крепостного хозяйства: По материалам вотчин Куракиных 2-й половины XVIII в. / под ред. проф. Н. Л. Рубинштейна. М.: Сов. Россия, 1960.

Кознова И. Е. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. М.: Политическая энциклопедия, 2016.

Конквест Р. Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом. Лондон: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988.

Королева Л. Е., Ломовцев А. И., Королев А. А. Власть и мусульмане Среднего Поволжья (вторая половина 1940-х – первая половина 1980-х гг.). Пенза: ПГУАС, 2009.

Кочкина А. Причерноморско-средиземноморские связи Волжской Булгарии в X – начале XIII вв. (археологические данные о торговых путях) // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX – XII веков: материалы международного симпозиума. С. 132–138.

Кугрышева Э. История армян в Астрахани. Астрахань: Волга, 2007.

Кузнецов И. Д. Очерки по истории чувашского крестьянства: В 2 т. Чебоксары: Чуваш. гос. изд-во, 1957–1969. Т. 1, 1957. Т. 2, 1969.

Кузьмин Е. П. Повседневный быт Царевококшайских воевод XVIII века // Города Среднего Поволжья: история и современность. Сборник статей. Йошкар-Ола: Марийский государственный университет, 2014. С. 41–46.

Кулик В. Н. Участие тверитянок в культурной жизни губернии в первой половине XIX века // Женщины в социальной истории Твери / Ред. В. Успенская, В. Кулик. Тверь, 2006.

Курмачева М. Д. Города Урала и Поволжья в крестьянской войне 1773–1775 гг. М.: Наука, 1991.

Ливен Д. Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб.: Акад. проект, 2000.

Лисовская С. История образования формирования и развития еврейской общины Ярославля // Прошлое и настоящее еврейских общин Поволжья и Центральной России. С. 37–42.

Мадариага И. де. Иван Грозный: Первый русский царь. М.: Омега, 2007.

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Мамаева С. В. Промышленность Нижнего Поволжья в период военного коммунизма (1918 – весна 1921 г.). Астрахань: Изд. дом “Астраханский ун-т”, 2007.

Медведев Е. И. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918–1919). Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1974.

Мельникова Е. А. Балтийско-Волжский путь в ранней истории Восточной Европы // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX – XII веков: материалы международного симпозиума. С. 80–87.

Михайлова С. М. Казанский университет и просвещение народов Поволжья и Приуралья (XIX век). Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1979.

Морохин А. В. Приходское духовенство и старообрядчество в Нижегородском Поволжье в первой половине XVIII в. // Старообрядчество: история, культура, современность. С. 67–72.

Народы Поволжья и Приуралья: Коми-зыряне, коми-пермяки, марийцы, мордва, удмурты / Ред. Н. Ф. Мокшин, Т. Ф. Федянович и Л. С. Христолюбова. М.: Наука, 2000.

Недашковский Л. Международная и внутренняя торговля // Золотая Орда в мировой истории. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2016. С. 608–613.

Никитин А. С. Деятельность Чебоксарского городского совета народных депутатов по управлению социально-культурным развитием города (1917–1980 гг.) // Вопросы истории политического, экономического и социально-культурного развития Чувашской АССР. Чебоксары: ЧНИИ, 1983. С. 87–108.

Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М.: Наука, 1990.

Ногманов А. И. Татары Среднего Поволжья и Приуралья в российском законодательстве второй половины XVI–XVIII вв. Казань: Фэн, 2002.

Очерки истории Марийской АССР. Йошкар-Ола: Марийское книжное изд-во, 1965.

Перетятькович Г. Поволжье в XVII и начале XVIII века (очерки по истории колонизации края). Одесса, 1882.

Плешаков И. Н. Гардкоуты в Саратовском Поволжье: из истории речной стражи XVIII – первой половины XIX в. // Военно-исторические исследования в Поволжье. Т. 7. Саратов, 2006. С. 20–24.

Плюцинский С. С. Переселенные немцы на территории Астраханской губернии в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.) // Историческая и современная регионалистика Верховного Дона и Нижнего Поволжья: сборник научных статей. Волгоград: Волгоградское научное издательство, 2005. С. 218–231.

Поволжье – «внутренняя окраина» России: государство и общество в освоении новых территорий (конец XVI – начало XX в.) / Под ред. Э. Л. Дубмана, П. С. Кабытова. Самара: Самар. отд-ние Литфонда, 2007.

Подосинов А. В. Еще раз о древнейшем названии Волги // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М.: «Восточная литература» РАН, 2000.

Полубояринова М. Д. Торговля Болгара // Город Болгар: культура, искусство, торговля. М.: Наука, 2008.

Полянский Ф. Я. Городское ремесло и мануфактура в России XVIII в. М.: Издательство Московского университета, 1960.

Потапова Е. В. Власть и старообрядцы: из истории старообрядческой общины города Ржева в первой половине XIX в. // Старообрядчество в Тверском крае: прошлое и настоящее. Тверь: Тверской государственный университет, 2007. С. 45–50.

Потетенькин П. М. Крестьянские волнения в Саратовской губернии в 1861–1863 гг. Саратов: Саратовский облгосиздат, 1940.

Примако Д. Д. Старообрядческая община города Ржева в XIX в. // Старообрядчество в Тверском крае: прошлое и настоящее. С. 51–64.

Прокофьева Л. С. Крестьянская община в России во второй половине XVIII – первой половине XIX в.: (На материалах вотчин Шереметьевых). Л.: Наука: Ленингр. отд-ние, 1981.

Прохоров М. Ф. Отходничество крестьян в городах Верхнего Поволжья в середине XVIII века // Русский город. М.: Изд-во Московского университета, 1990. Т. 9. С. 144–64.

Размолодин М. И. Черносотенное движение в Ярославле и губерниях Верхнего Поволжья в 1905–1915 гг. Ярославль: Александр Рутман, 2001.

Речной транспорт СССР 1917–1957: сборник статей о развитии речного транспорта СССР за 40 лет. М.: Речной транспорт, 1957.

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. М.: Мысль, 1975.

Ротермель Б. Н. Тверские немцы. Die Russlanddeutschen von Tver. Тверь: Изд-во Волга, 2011.

Русские монастыри: Средняя и Нижняя Волга. М.: Очарованный странник, 2004.

Рябцев А. Л. Государственное регулирование восточной торговли России в XVII – XVIII вв. Астрахань: Астраханская цифровая типография, 2012.

Саматова Ч. Х. Имперская власть и татарская школа во второй половине XIX – начале XX века. Казань: Татар. кн. изд-во, 2013.

Самогоров В., Пастушенко В., Капитонов А., Капитонов М. Юбилейный Ульяновск. Екатеринбург: TATLIN, 2013.

Самсонов А. М. Сталинградская битва / 2-е изд., доп. и перераб. М.: Наука, 1968.

Свердлова Л. М. Казанское купечество: социально-экономический портрет (конец XVIII – нач. XX в.). Казань: Татарское кн. изд-во, 2011.

Семенова Е. Ю. Мировоззрение городского населения Поволжья в годы Первой мировой войны (1914 – начало 1918 г.): социальный, экономический, политический аспекты. Самара: Изд-во Самарского научного центра РАН (СНЦ РАН), 2012.

Семенова Е. Ю. Российский город в годы Первой мировой войны (на материалах Поволжья). Самара: Самар. гос. тех. ун-т, 2016.

Сенюткин С. Б. История татар Нижегородского Поволжья с последней трети XVI до начала XX в. (Историческая судьба мишарей Нижегородского края): Монография. М.; Нижний Новгород: Издательский дом «Медина», 2009.

Слепнев И. Н. Влияние создания железнодорожной сети на товаризацию зернового производства России (вторая половина XIX в.) // Поволжье в системе всероссийского рынка: история и современность. Чебоксары: ЧГИГН, 2000. С. 53–68.

Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1982. Т. 9.

Соколов К. И. Пролетарии против «пролетарской» власти: протестное движение рабочих в Тверской губернии в конце 1917–1922 гг. Тверь: Изд. Кондратьев А. Н., 2017.

Соколова Н. Б. Хозяйственно-торговая деятельность Макарьевского Желтоводского монастыря в XVII в. // Верхнее и Среднее Поволжье в период феодализма. Горький: ГГУ, 1985. С. 43–49.

Сондерс Дж. История монгольских завоеваний. Великая империя кочевников от основания до упадка. М.: Центрполиграф, 2018. URL: https://books.google.ru/books?id=sWt_DwAAQBAJ

Стариков С. В. Великая река России на рубеже XIX–XX веков: Волга от Нижнего Новгорода до Казани на старинных открытках. Йошкар-Ола: Легенда, 2009.

Султанов Ф. М. Ислам и татарское национальное движение в российском и мировом мусульманском контексте: история и современность. Казань, 1999.

Сызранов А. В. Ислам в Астраханском крае: история и современность. Астрахань: Издательский дом «Астраханский университет», 2007.

Тагирова Н. Ф. Рынок Поволжья (вторая половина XIX – начало ХХ в.). М.: Изд. центр науч. и учеб. прогр., 1999.

Тагирова Н. Ф. Хлебный рынок Поволжья во второй половине XIX – начале ХХ в. Дисс. … д. и.н. Самарский государственный университет, 1999.

Таймасов Л. Этноконфессиональная ситуация в Казанской губернии накануне буржуазных реформ // Новая волна в изучении этнополитической истории Волго-Уральского региона: Сборник статей. Sapporo, 2003. С. 106–137.

Татары Самарского края: историко-этнографические и социально-экономические очерки / Ред. С. Х. Галимов. Самара: Кн. изд-во, 2017.

Тимофеев И. В. Ибн Баттута. М.: Молодая гвардия, 1983.

Тушканов Л. В. Частновладельческое хозяйство Саратовской губернии в пореформенный период (1861–1904 гг.). Волгоград: Волгоградская акад. гос. службы, 2010.

Фахрутдинов Р. Г. Очерки по истории Волжской Булгарии. М.: Наука, 1984.

Федоров-Давыдов Г. А. Золотоордынские города Поволжья. М.: Изд-во МГУ, 1994.

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М.: Прогресс, 1989.

Филатов Н. Ф. Города и посады Нижегородского Поволжья в XVII веке. Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1989.

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы. Деревня. М.: РОССПЭН, 2001.

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. 750–1200. СПб.: Дмитрий Буланин, 2009.

Халин А. А. и др. Очерки истории Волжского речного пароходства в XX – начале XXI в. Нижний Новгород: НИУ, 2018.

Халин А. А. История волжского речного пароходства (середина XIX – начало XX в.). Нижний Новгород: НИУ, 2017.

Хартли Дж. М. Александр I. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. URL: https://www.litmir.me/br/?b=219695

Хасанов Х. Х. Из истории формирования татарской нации // Татария в прошлом и настоящем: сборник статей. Казань: ИЯЛИ 1975. С. 186–196.

Хлопина Л. Ф. Мемориал над Волгой. Ульяновск: Корпорация технологий продвижения, 2010.

Храмков А. В. Трудящиеся Куйбышевской области в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Куйбышев: Кн. изд-во, 1985.

Цыбин В. М., Ашанин Е. А. История волжского казачества. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 2002.

Черняк Э. В., Мадияров А. Б. Городское самоуправление в Казани (1870–1892 гг.). Казань: Дом печати, 2003.

Чолахян В. А. Армяне на Саратовской земле. Саратов: Издательство Саратовского университета, 2018.

Чолахян В. А. Социально-демографические последствия индустриального развития Нижнего Поволжья (конец XIX в. – 1930-е гг.). Саратов: Научная книга, 2008.

Эпплбаум Э. ГУЛАГ. Паутина Большого террора. М.: Corpus, 2015.

Юхт А. И. Торговля с восточными странами и внутренний рынок России (20–60-е гг. XVIII века). М.: Ин-т российской истории РАН, 1994.

Ялтаев И. Ф. Деревня Марийской автономной области в годы коллективизации (1929–1936). Йошкар-Ола: ФГБОУ ВПО «Марийский гос. ун-т», 2015.

Ярославский край: история, традиции, люди. Ярославль: Медиарост, 2017.

Благодарности

Я хотела бы выразить благодарность многим своим коллегам и друзьям. Этот текст стал намного лучше благодаря тщательной работе редактора-корректора, замечаниям и предложениям Лиисы Бюклинг из Хельсинки, Лии Бушканец из Казани, Андрея Степанова из Санкт-Петербурга и Александра Киселева из Волгограда, а также анонимных читателей из Йельского университета. Мне помогали с обнаружением и воспроизведением необходимых архивных материалов Ярослав Голубинов из Самары, Виктор Куликов из Ярославля и Михаил Павленко из Астрахани. В особенности я хотела бы поблагодарить Чулпан Саматову из Казани, чей энтузиазм и научная тщательность позволили найти в Казани гораздо больше богатого архивного материала, чем удалось бы мне самой. Мои друзья были так добры, что прочли текст этой книги полностью или частично и высказали важнейшие замечания. Я очень благодарна всем им: это профессора Саймон Франклин, Томила Ланкина, Доминик Ливен, Марго Лайт, Питер Уолдрон. Помимо Великобритании, я проводила исследования в Москве, Санкт-Петербурге, а также в Казани, где была невероятно гостеприимно принята сотрудниками Казанского федерального университета. В сентябре 2018 года Виктор Куликов устроил нам с мужем великолепное и незабываемое путешествие из Твери к истоку Волги. Мой проект пользовался финансовой поддержкой Лондонской школы экономики и политических наук в рамках Паульсеновской программы. Эта книга посвящается моему мужу Уиллу Райану в благодарность не только за его редакторскую работу, но и за постоянную поддержку и энтузиазм по отношению не только к этому проекту, но и ко всем моим занятиям российской историей.

Фотографии

1. Волга в Болгаре зимой (март). Фото автора.

2. Волга в Твери летом (сентябрь). Фото автора.

3. Казанские татары.

4. Группа крещеных чувашей.

5. Реплика укреплений Симбирской засечной черты, 1648–1654, Ульяновск. Фото автора.

6. Крестьянская деревушка на берегу Волги. benoitb / Getty Images.

7. Астрахань в XIX веке. Гравюра из: Alfred Rambaud, History of Russia, vol. 2, 1898, opposite p. 168.

8. Вид старого Саратова. ИТАР – ТАСС / Alamy Stock Photo.

9. Главное здание ярмарки во время Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде в 1896 году. Фотография Максима Дмитриева.

10. «Вид Сюкеевских гор на Волге в Казанской губернии», Григорий Чернецов, 1840. The History Collection / Alamy Stock Photo.

11. «Развалины ханской усыпальницы и Малый минарет в Болгарах», Иван Шишкин, 1861.

12. «Бурлаки на Волге», Илья Репин, 1870–1873.

13. «Вечерний звон», Исаак Левитан, 1892.

14. Исток Волги. Фото автора.

15. «Философский диван», памятник персонажу Ивана Гончарова Обломову в Ульяновске. Фото автора.

16. Поволжские немцы, 1930. Everett Collection Historical / Alamy Stock Photo.

17. Верхняя часть памятника «Родина-мать зовет», Волгоград/Сталинград. Фото автора.

18. Набережная Брюгге, Йошкар-Ола, Республика Марий Эл. Фото автора.

19. Жигулевская ГЭС на Волге. ShinePhantom / CC-BY-SA-3.0.

20. Мечеть Кул-Шариф в Казанском кремле. Фото автора.

21. Ледостав на Волге в Ульяновске в ноябре. Фото автора.

22. Татарский квартал в Казани. Фото автора.

* * *

Примечания

1

Точная дата основания неясна. С 1877 года посад, с 1919 года уездный город. Ныне город областного значения. – Прим. науч. ред.

2

Нынешнее название носит с 1928 года. См.: Йошкар-Ола // Энциклопедия Республики Марий Эл / Отв. ред. Н. И. Сараева. Йошкар-Ола, 2009. С. 404–405. – Прим. науч. ред.

3

Скорее, параллельное официальному народное наименование города. – Прим. науч. ред.

4

На данный момент название «Уральск» употребляется в русскоязычных версиях официальных документов Республики Казахстан. – Прим. науч. ред.

5

В Казахскую ССР Оренбург никогда не входил. К. Г. Аканов указывает (Оренбург как столица автономного Казахстана (1920–1925 годы): причины выбора и попытки поиска альтернатив // СНВ. 2017. № 4 (21). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/orenburg-kak-stolitsa-avtonomnogo-kazahstana-1920–1925-gg-prichiny-vybora-i-popytki-poiska-alternativ), что «2 апреля 1925 года Политбюро ЦК РКП(б) поручило Президиуму ВЦИК создать комиссию “по размежеванию Оренбургской губернии и КАССР”, а 6 апреля решением ВЦИК Оренбургская губерния вышла из состава КАССР», которая была преобразована в Казакскую (с 1936 года – Казахскую) АССР постановлением ВЦИК 15 июня 1925 года. – Прим. пер. – Прим. науч. ред.

6

При учреждении Ярославского наместничества именовался сначала город Рыбной (ПСЗРИ. Собрание 1. Т. ХХ. № 14.635).

7

С момента основания и до конца XVIII века был известен под названием Синбирск. – Прим. науч. ред.

8

Административным центром созданной в 1918 году Трудовой коммуны немцев Поволжья, преобразованной в 1923 году в Автономную Социалистическую Советскую Республику Немцев Поволжья, был сначала Саратов, а затем Баронск (Екатериненштадт, позднее переименованный в Маркс). Покровск стал столицей этого административно-территориального образования только в 1922 году. – Прим. науч. ред.

9

1547-й – год венчания на царство, великим князем Иван IV стал после смерти своего отца Василия III в 1533 году. – Прим. науч. ред.

10

Федором II был сын Бориса Годунова, продержавшийся на троне только месяц после смерти своего отца. – Прим. науч. ред.

11

Регентом при нем сначала был Эрнст Иоганн Бирон, а затем его мать – Анна Леопольдовна, племянница Анны Иоанновны. – Прим. науч. ред.

12

Список традиционно выделяемых в качестве глав СССР высших государственных и партийных руководителей, не всегда занимавших одни и те же должности. – Прим. науч. ред.

13

Bremner R. Excursions in the Interior of Russia. London: H. Colburn, 1839. Vol. 2. P. 216–217.

14

Ibid. P. 217. У моста Блэкфрайарс было, по словам Бремнера, 995 футов, т. е. около 303 м, тогда как ширина Волги, по его оценке, составила 4600 футов, т. е. 1402 м. – Прим. науч. ред.

15

Эта гипотеза не единственная, хотя ныне считается самой правдоподобной. Существуют также варианты этимологии, выводящие название из балтских, финских и марийского языков. – Прим. пер.

16

Чув. Атӑл. – Прим. науч. ред.

17

Согласно А. В. Подосинову, «лингвисты считают вполне закономерным выведение греческого ‘Ра и авестийского Raηha из авестийского же ravan – “река”». См. Подосинов А. В. Еще раз о древнейшем названии Волги // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 год. М.: «Восточная литература» РАН, 2000. С. 236.

18

После распада СССР надпись убрана. – Прим. пер.

19

В течение нескольких месяцев 1918 года в Самаре располагался Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), противостоявший большевикам в Москве и Петрограде. Слово «белогвардейский» не совсем верно передает партийную сущность этого органа власти, состоявшего преимущественно из социалистов-революционеров. – Прим. науч. ред.

20

В это время Астрахань была известна как город Хаджи-Тархан. – Прим. науч. ред.

21

Me voilà en Asie. – Прим. науч. ред.

22

СИРИО. Т. 10. С. 204.

23

Полное название: Автономная Социалистическая Советская Республика Немцев Поволжья. – Прим. науч. ред.

24

В характеристике Руси как империи еще до 1721 года я следую за А. Каппелером (The Russian Empire: A Multiethnic History / translated by Alfred Clayton, Harlow: Routledge, 2001; русское издание: Каппелер А. Россия – многонациональная империя/ Пер. с нем. С. Червонной. М.: Традиция – Прогресс-Традиция, 2000) и Нэнси Шилдс Коллман (The Russian Empire 1450–1801, Oxford: Oxford University Press, 2017). «История российской многонациональной державы начинается в 1552 году с завоевания Казани московским царем Иваном IV Грозным» (Каппелер А. Россия – многонациональная империя. С. 17.)

25

Слова В. Лебедева-Кумача, музыка И. Дунаевского. – Прим. науч. ред.

26

Цит. по: Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк / Перевод, предисловие и комментарии З.-А. М. Ауэзовой; индексы составлены Р. Эрмерсом. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. С. 106.

27

Noonan Т. European Russia, c. 500 – c. 1050 // New Cambridge Medieval History / Ed. Timothy Reuter, Cambridge: Cambridge University Press, 2000. Vol. 3. P. 491–492; Golden P. B. Aspects of the Nomadic Factor in the Economic Development of Kievan Rus // Golden P. B. Nomads and their Neighbours in the Russian Steppe: Turks, Khazars and Qipchaqs. Aldershot: Routledge, 2003. P. 80.

28

См., например, Cunliffe B. By Steppe, Desert and Ocean: The Birth of Eurasia. Oxford: Oxford University Press, особенно главы 7 и 12.

29

Данлоп Д. История хазар-иудеев. Религия высших кланов. М.: Центрполиграф, 2016. URL: https://books.google.ru/books?id=wEwqDgAAQBAJ

30

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу / пер. и коммент. под ред. И. Ю. Крачковского. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1939. С. 84.

31

Noonan T. Why Dirhams First Reached Russia: The Role of Arab-Khazar Relations in the Development of the Earliest Islamic Trade with Eastern Europe // Archivum Eurasiae Medii Aevi. 1984. Vol 4. P. 278.

32

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. С. 78. (Правда, в этом тексте указанный пассаж относится к царю славян. – Прим. пер.)

33

Тщательный анализ этой темы см.: Golden P. B. The Conversion of the Khazars to Judaism // The world of the Khazars: new perspectives / ed. Golden P. B. et al. Leiden; Boston: Brill, 2007. P. 123–162. Аргументы против факта обращения см. в: Stampfer S. Did the Khazars Convert to Judaism? // Jewish Social Studies. 2013. Vol. 19. № 3. P. 1–72. Эта тема продолжает вызывать противоречия и используется в собственных целях как сионистами, так и антисемитами.

34

Известия о хозарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах Абу-Али-Ахмеда-бен Омара-Ибн-Даста, неизвестного доселе арабского писателя начала X века по рукописи Британского музея / Перевод Д. А. Хвольсона. СПб., 1869. С. 17.

35

Noonan T. European Russia. P. 502.

36

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. С. 85–86.

37

Цит. по: Noonan T. Some Observations on the Economy of the Khazar Khaganate in the world of the Khazars: new perspectives / ed. Golden P. B. et al. Leiden; Boston: Brill, 2007. P. 207. Цитата взята из труда «Книга путей и стран» арабского географа и путешественника Абу Исхака аль-Истахри (до 908 – после 951 г. н. э.). – Прим. науч. ред.

38

Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М.: Наука, 1990. С. 114–117.

39

Rossman V. Lev Gumilev, Eurasianism and Khazaria // East European Jewish Affairs. 2002. Vol. 32. № 1. P. 37; Noonan T. Some Observations on the Economy of the Khazar Khaganate. P. 232–233.

40

Martin J. Treasure of the land of darkness: the fur trade and its significance for medieval Russia. Cambridge [Cambridgeshire]; New York: Cambridge University Press. P. 36.

41

Noonan T. The Islamic world, Russia and the Vikings: 750–900: the numismatic evidence. Aldershot, Hampshire; Brookfield, Vt: Ashgate, 1998. P. 322–342.

42

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. С. 85.

43

Noonan T. Some Observations on the Economy. P. 211.

44

Бариев Р. Х. Волжские булгары: история и культура. СПб.: Агат, 2005. С. 48.

45

Ibn Fadlān and the land of darkness: Arab travellers in the far north / ed. Lunde P. London: Penguin Books, 2012. P. 56.

Это антология путевых дневников VIII–XIII веков. Ср. часть отрывков в русском переводе: I. Ал-Масуди о хазарах. II. Отрывки из «Мурудж аз-захаб» об аланах, касаках и других народах Кавказа / Перевод В. Ф. Минорского под редакцией А. П. Новосельцева. Комментарий А. П. Новосельцева и материалы по истории СССР. Для семинарских и практических занятий. Под редакцией А. Д. Горского. Вып. 1.: Древнейшие народы и государства на территории СССР. М., 1985. С. 285–291. – Прим. науч. ред.

46

Великая Болгария – объединение булгарских племен, возникшее в южнорусских и украинских степях в 632 году и просуществовавшее несколько десятилетий. После разгрома хазарами часть булгар ушла на территорию Волжской Булгарии, а часть – на Балканы, в современную Болгарию. – Прим. пер.

47

Zimonyi I. The Origins of the Volga Bulgars. Szeged. 1990; Бариев Р. Х. Волжские булгары. С. 21–23.

48

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. С. 73.

49

Abdullin Y. G. Islam in the History of the Volga Kama Bulgars and Tatars // Central Asian Survey. 1990. Vol. 9. № 2. P. 1–11.

50

Известия о хозарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах… С. 22–25.

51

Цит. по: Curta F. Markets in Tenth-Century al-Andalus and Volga Bulghāria: Contrasting Views of Trade in Muslim Europe // Al-Masaq. 2013. Vol. 25. № 3. P. 311. Цитата из упомянутого труда Масуди. – Прим. науч. ред.

52

Полубояринова М. Д. Торговля Болгара // Город Болгар: культура, искусство, торговля. М.: Наука, 2008. С. 55.

53

Цит. по: Curta F. Markets in Tenth-Century al-Andalus and Volga Bulghāria. P. 312. У цитируемого здесь аль-Макдиси эти товары вывозились из среднеазиатского Хорезма. См. Бартольд В. В. Сочинения. Т. 1. Туркестан в эпоху монгольского нашествия. М.: Издательство восточной литературы, 1963. С. 294. – Прим. науч. ред.

54

Jansson I. “Oriental Import” into Scandinavia in the 8th-12th Centuries and the Role of Volga Bulgaria // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX–XII веков: материалы международного симпозиума. Казань, 8–19 сентября 1998 года. Казань, 1999. С. 116–122.

55

Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153 годы) / Публ. О. Г. Большаков, А. Л. Монгайт. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1971. С. 33.

56

Curta F. Markets in Tenth-Century al-Andalus and Volga Bulghāria. P. 316.

57

Полубояринова М. Д. Торговля Болгара. С. 61, 72.

58

Фахрутдинов Р. Г. Очерки по истории Волжской Булгарии. М.: Наука, 1984. С. 43.

59

Martin J. Trade on the Volga: The Commercial Relations of Bulgar with Central Asia and Iran in the 11th-12th Centuries // International Journal of Turkish Studies. 1980. Vol. 1. № 2. P. 85–97.

60

Полубояринова М. Д. Торговля Болгара. С. 38.

61

Noonan T. Monetary Circulation in Early Medieval Rus’: A Study of Volga Bulgar Dirham Finds’ // Russian History. 1980. Vol. 7. № 3. P. 294–311; Валеев Р. М. К вопросу о товарно-денежных отношениях ранних булгар (VIII–X вв.) // Из истории ранних булгар. Казань: Татарское книжное издательство, 1981. С. 83–96; Fedorov-Davydov G. A. Money and Currency // Great Bolgar. Kazan: GLAVDESIGN Ltd, 2015. P. 114–123.

62

Дубов И. В. Великий Волжский путь. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1989. С. 151–160.

63

Noonan T. Some Observations on the Economy of the Khazar Khaganate. P. 235.

64

Башкиров А. С. Памятники булгаро-татарской культуры на Волге. Казань, 1928. С. 66–70. Здесь приводятся рисунки и планы, в т. ч. сделанные А. Шмитом.

65

Губайдуллин А. М. Фортификация городищ Волжской Булгарии. Казань: Институт истории АН РТ, 2002.

66

Фахрутдинов Р. Г. Очерки по истории Волжской Булгарии. С. 56.

67

Curta F. Markets in Tenth-Century al-Andalus and Volga Bulghāria. P. 319.

68

История Татарской АССР. Казань: Татарское книжное издательство, 1960. Т. 1. С. 60–67; Polyakova G. F. Non-Ferrous and Precious Metal Articles // Great Bolgar. P. 132–137; Poluboyarinova M. D. Glasswear // Ibid. P. 160–171; Khlebnikova T. A. Tanning // Ibid. P. 168–171; Zakirova A. Bone Carving // Ibid. P. 172–177.

69

Кочкина А. Причерноморско-средиземноморские связи Волжской Булгарии в X – начале XIII в. (археологические данные о торговых путях) // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX – XII веков: материалы международного симпозиума. С. 132–138.

70

Curta, F. Markets in Tenth-Century al-Andalus and Volga Bulghāria. P. 317.

71

По поводу происхождения этнонима «русь» ведется большая дискуссия. Версия о его происхождении из древнескандинавского языка лишь одна из многих. – Прим. науч. ред.

72

Г. Ф. Миллер выступил в этом году в Академии наук с речью о «Происхождении народа и имени российского», раскритикованной М. В. Ломоносовым, С. П. Крашенинниковым и другими русскими учеными. – Прим. науч. ред.

73

Donald Logan F. The Vikings in History. New York and London: Taylor & Francis, 2005. P. 184. Логан приводит дебаты на p. 163, 184–185.

74

См. подробнее в: Noonan T. The Islamic World, Russia and the Vikings.

75

Cross S. H. The Scandinavian Infiltration into Early Russia // Speculum. 1946. Vol. 21. № 4. P. 505–514; Мельникова Е. А. Балтийско-Волжский путь в ранней истории Восточной Европы // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX – XII веков: материалы международного симпозиума. С. 80–87.

76

Дубов И. В. Великий Волжский путь в истории Древней Руси // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX – XII веков: материалы международного симпозиума. С. 88–93.

77

Примитивная одежда, напоминающая одеяло. – Прим. науч. ред.

78

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. С. 78–79.

79

Известия о хазарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах… C. 35 и далее.

80

Там же.

81

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. 750–1200. СПб.: Дмитрий Буланин, 2009.

82

Franklin S. Kievan Rus’ (1015–1125) // Cambridge History of Russia / Ed. Maureen Perrie. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 1. P. 74.

83

Древнерусское государство именовалось обычно его жителями Русью или Русской землей. – Прим. науч. ред.

84

Franklin S. Rus // The New Cambridge Medieval History / ed. David Abulafia. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. Vol. 5. P. 797, footnote 3.

Вопрос о численности населения древнерусских городов до сих пор вызывает горячие споры. – Прим. науч. ред.

85

Zhivkov B. Khazaria in the Ninth and Tenth Centuries / Transl. by Daria Manova. Leiden: Brill, 2015. P. 157–158.

86

Артамонов М. И. История хазар. Л.: Изд-во Государственного Эрмитажа, 1962. С. 434–435.

87

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси.

88

Petrukhin V. Khazaria and Rus: An Examination of their Historical Relations // World of the Khazars: New Perspectives. P. 257; Golden P. B. Aspects of the Nomadic Factor in the Economic Development of Kievan Rus. P. 89. Перевод цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия / Под ред. Т. Н. Джаксон, И. Г. Коноваловой и А. В. Подосинова. М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009. Том. III: Восточные источники. С. 205.

89

Город был взят и разграблен войском князя Святослава Игоревича. – Прим. науч. ред.

90

В русской историографии также используется другое чтение его имени – аль-Мукаддаси. – Прим. науч. ред.

91

Ibn Fadlān and the Land of Darkness. P. 171–172.

В переводе Т. М. Калининой этот отрывок звучит следующим образом: «Что касается ал-Хазар, то это – обширный округ, за озером. Грязь непролазная, много овец, меда и иудеев». См. Калинина Т. М. Сведения Шамс ад-Дина ал-Мукаддаси о Хазарии // Хазарский альманах. Т. 8. Харьков; Киев: Издательство Международного Соломонового университета, 2009. С. 193. – Прим. науч. ред.

92

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. C. 531.

93

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М.: Прогресс, 1989. С. 38.

94

В 1184 году владимирский князь Всеволод Большое Гнездо совершил большой поход на Волжскую Болгарию, осадив «Великий город», который современные исследователи отождествляют с Биляром. См. Город Болгар: очерки истории и культуры / отв. ред. Федоров-Давыдов Г.А. М.: «Наука», 1987. С. 19. – Прим. науч. ред.

95

Возможно, под второй рекой имеется в виду Ока. – Прим. пер.

96

Версии о годе появления города разнятся. В историографии существует мнение о 1171 годе как дате основания Городца. – Прим. науч. ред.

97

Martin J. Trade on the Volga. P. 95.

98

Ал-Омари. Пути взоров по государствам с крупными городами // История Африки в древних и средневековых источниках. М.: Наука, 1990. С. 220.

99

Единого мнения о местоположении реки Калки в историографии на данный момент нет. – Прим. науч. ред.

100

Цит. по: Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. С. 116.

101

Или же Дешт-и-Кипчак, т. е. Кипчакская степь. – Прим. науч. ред.

102

Татищев В. Н. Собрание сочинений. В 8 т. М.; Л., Наука. 1962–1979. Т. 5. С. 44.

103

Аргументы за и против этих положений рассматриваются в: Halperin C. J. Russia and the Golden Horde: the Mongol impact on medieval Russian history. Bloomington: Indiana University Press, 1987. (Рус. перевод: Гальперин Ч. Татарское иго. Образ монголов в средневековой России. Воронеж: Изд-во ВГУ, 2012), и Ostrowski D. G. Muscovy and the Mongols: cross-cultural influences on the steppe frontier, 1304–1589. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1998.

104

Отзыв Иоанна Плано де Карпини цитируется по изданию: Историческая география политического мифа. Образ «Чингис-хана» в мировой литературе XIII–XV веков. СПб., Евразия, 2006. C. 516.

105

Цит. по: Сондерс Дж. История монгольских завоеваний. Великая империя кочевников от основания до упадка. М.: Центрполиграф, 2018. URL: https://books.google.ru/books?id=sWt_DwAAQBAJ

106

Город был взят войском хана Тохтамыша. – Прим. науч. ред.

107

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. С. 167 и сл.; более подробно см. в: Halperin C. J. Omissions of National Memory: Russian Historiography on the Golden Horde as Politics of Inclusion and Exclusion // Ab Imperio. 2004. Vol. 2004. № 3. P. 131–144.

108

Баскаков. – Прим. науч. ред.

109

Цит. по: Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. С. 161.

110

Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. P. 26.

111

Biran M. The Mongol Empire and Inter-Civilization Exchange // Cambridge World History / Ed. Benjamin Z. Kedar. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. Vol. 5. P. 540.

112

Недашковский Л. Международная и внутренняя торговля // Золотая Орда в мировой истории. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2016. С. 608–613.

113

Старый Сарай, Сарай-Бату. – Прим. науч. ред.

114

Сарай-Берке. – Прим. науч. ред.

115

Федоров-Давыдов Г. А. Золотоордынские города Поволжья. – М.: Изд-во МГУ, 1994. С. 27.

116

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 149–151; Недажковский Л. Международная и внутренняя торговля // Золотая Орда в мировой истории. Казань, 2016. С. 610.

117

Prawdin M. The Mongol Empire: Its Rise and Legacy / Transl. by Eden and Cedar Paul. London: George Allen and Unwin, 1940. P. 278.

118

Цит. по: Тимофеев И. В. Ибн Баттута. – М.: Молодая гвардия, 1983. С. 188.

119

Ал-Омари. Пути взоров по государствам с крупными городами. С. 219–220.

120

Martin J. The Land of Darkness and the Golden Horde: The Fur Trade under the Mongols XIII – XIVth Centuries // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. 1978. Vol. 19. № 4. P. 409–412.

121

Ostrowski D. G. Muscovy and the Mongols. P. 124.

122

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. С. 150–151

123

Martin J. Medieval Russia: 980–1584. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 201.

124

Точное место битвы является предметом дискуссий между историками. – Прим. науч. ред.

125

Vásáry I. The Jochid Realm: The Western Steppe and Eastern Europe in the Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Eds. Nicola Di Cosmo, Allen J. Frank and Peter B. Golden. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 81.

126

Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. P. 29.

127

Frank A. J. The Western Steppe in Volga-Ural Region, Siberia and the Crimea // Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age. P. 246.

128

Валеева-Сулейманова Г. Ф. Проблемы изучения искусства булгар золотоордынского времени (вторая половина XIII – начало XV в.) // Из истории Золотой Орды / Под ред. А. А. Арслановой и Г. Ф. Валеевой-Сулеймановой. Казань: Фонд им. М. Султан-Галиева, 1993. С. 132–133.

129

Vásáry I. The Jochid Realm. P. 74.

130

Зайцев И. Астраханское ханство. М.: Восточная литература, 2006; Зайцев И. Астраханский юрт // Золотая Орда в мировой истории / Глав. ред. В. Трепалов. Казань: Институт истории имени Шигабутдина Марджани Академии наук Республики Татарстан, 2016. С. 752–760.

131

Герберштейн С. Записки о Московии. М.: Изд-во МГУ, 1988. С. 180.

132

Улуг Мухаммед. – Прим. науч. ред.

133

Следует отметить, что Владимир в это время уже не играл политической роли, но Василий II Темный еще называл себя великим князем владимирским и московским. Кроме того, в битве у окрестностей Суздаля тогдашний казанский хан Улу-Мухаммед не участвовал: войско возглавляли его сыновья. – Прим. пер.

134

Для понимания сложностей именования князей и их земель см. Raffensperger C. A. Kingdom of Rus. Kalamazoo, MI: ARC Humanities Press, 2017. Сами московские князья, начиная с Ивана III, именовали себя государями всея Руси. – Прим. науч. ред.

135

См., например, Crummey R. O. The formation of Muscovy, 1304–1613. London; New York: Longman, 1987; а также более частные работы: Huttenbach H. R. Muscovy’s Conquest of Muslim Kazan and Astrakhan // 1552–1556 // Russian colonial expansion to 1917 / ed. Rywkin M. London; New York: Mansell, 1988. P. 45–69; Noack C. The Western Steppe: The Volga-Ural Region, Siberia and the Crimea under Russian Rule in the Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age. P. 303–308; и Khodarkovsky M. Taming the “Wild Steppe”: Muscovy’s Southern Frontier, 1480–1600 // Russian History. 1999. Vol. 26. № 3. P. 241–297.

136

Martin J. North-Eastern Russia and the Golden Horde in the Cambridge History of Russia. Vol. 1. P. 143.

Василий Ярославич Костромской, брат Александра Невского, получил ярлык на владимирское великое княжение в 1272 году и умер в январе 1276 года. Он не стал переезжать во Владимир и княжил в Костроме. Первым московским князем, получившим ярлык на великое княжение, стал в 1319 году Юрий Данилович, так что говорить о конкуренции Костромы с Москвой не совсем верно. – Прим. пер.

137

В 1325 году митрополит Петр по просьбе князя Ивана I Калиты перенес митрополичью кафедру в Москву. – Прим. науч. ред.

138

Князь Михаил Ярославич. Тверские князья, как и их московские противники, тоже происходили от князя Всеволода Большое Гнездо. – Прим. науч. ред.

139

Князь Юрий Данилович, сын князя Даниила Александровича и брат Ивана I Калиты. – Прим. науч. ред.

140

В 1312 году умер хан Тохта, а в начале 1313 года новым ханом стал Узбек. – Прим. науч. ред.

141

В лике благоверных. – Прим. науч. ред.

142

Чолхан, или Щелкан – двоюродный брат хана Узбека. – Прим. пер.

143

В 1375 году князь Дмитрий Донской совершил поход на Тверь и заставил тамошнего правителя отказаться от претензий на владимирский престол. – Прим. науч. ред.

144

Martin J. The Emergence of Moscow (1359–1462) in the Cambridge History of Russia. Vol. 1. P. 163.

145

Crummey R. O. The Formation of Muscovy. p. 114, откуда взято описание борьбы Московского и Тверского княжеств. О ней можно также прочитать в: Martin, Medieval Russia. P. 169–177.

146

Мадариага И. де. Иван Грозный: Первый русский царь. М.: Омега, 2007. С. 36.

147

Речь идет не о казанском хане, а о хане Большой Орды Ахмате. В стоянии на Угре казанские войска не участвовали. – Прим. пер.

148

Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. P. 59, 70–71, 100. Монета описана на с. 100.

149

Pelenski J. Russia and Kazan: Conquest and Imperial Ideology (1438–1560s). The Hague and Paris: Mouton, 1974. P. 50.

150

Подразумеваются годы самостоятельного правления с момента венчания на царство. Номинально Иван Васильевич стал великим князем в три года, когда умер его отец Василий III. – Прим. науч. ред.

151

Мадариага И. де. Иван Грозный: Первый русский царь. М.: Омега, 2007. С. 86 и сл.

152

Цит. по: Noack C. The Western Steppe. P. 305.

Цитата из «Казанской истории», созданной в 1560-х или 1620–1640-х годах: «…построил им на удивление город посреди их земли, словно у них на плечах» (пер. Т. Ф. Волковой). – Прим. науч. ред.

153

Аристов Н. Я. Русские народные предания об исторических лицах и событиях // Труды Третьего археологического съезда в России. Киев, 1878. Т. 1. C. 339–340.

154

Посольская книга по связям России с Ногайской Ордой // Продолжение древней российской вивлиофики, Часть X. СПб. 1795. С. 67.

155

Дженкинсон Э. Путешествие в Среднюю Азию 1558–1560 годах. // Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М., Соцэкгиз, 1937. С. 171–172.

156

Abdullin Y. G. Islam in the History of the Volga Kama Bulgars and Tatars. P. 6–7.

157

Чокрый Г. Восхваление Казани. Несколько строк о древнем Булгаре / пер. С. Липкин // Поэзия народов СССР XIX – начала XX века / сост. Л. Арутюнов. М.: Художественная литература, 1977. С. 554–555.

158

Троицкая повесть о взятии Казани // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 2000. Т. 10: XVI век.

159

Цит. по: Pelenski, Russia and Kazan. P. 208.

Цитируется документ из подборки: № 25. 1553, января 1 – марта 2. Посольство от московских бояр к панам радам литовским с Никитою Сущевым // Сборник императорского русского исторического общества. 1887. Т. LIX. C. 372. – Прим. науч. ред.

160

Kollmann N. S. The Russian Empire 1450–1801. Oxford; New York, NY: Oxford University Press, 2017. P. 2.

161

Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке. Численность и этнический состав. М.: Наука, 1990. С. 226. Из этой книги взяты данные переписи населения о нерусских народах Среднего и Нижнего Поволжья.

162

Мордовский этнос делится на два (суб)этноса – эрзю и мокшу, – которые некоторыми исследователями рассматриваются как отдельные народы. Название «мордва» – экзоэтноним, употребляемый в русском языке для обозначения представителей мордовских (суб)этносов. – Прим. науч. ред.

163

Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. – М.: Библиотека РУСАЛа, 2007. С. 86.

164

Олеарий, А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введение, перевод, примечания и указатель А. М. Ловягина. – СПб.: Издание А. М. Суворина, 1906. С. 364.

165

Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. – М.: Библиотека РУСАЛа, 2007. С. 80.

166

Hartley J. M. A social history of the Russian Empire 1650–1825. London: Longman, 1999. P. 11.

167

Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке. С. 184.

168

Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. С. 127.

169

Haxthausen A. von. The Russian Empire: Its People, Institutions, and Resources / Transl. by Robert Farie. London: Chapman and Hall, 1856. Vol. 1. P. 323–324. Русский перевод XIX века см.: Гакстгаузен, Август фон. Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. Т. 1. М.: Тип. А. Н. Мамонтова и K°, 1870. С. 325. – Прим. науч. ред.

170

Khodarkovsky M. Russia’s steppe frontier: the making of a colonial empire, 1500–1800. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 2002. P. 9–11.

171

Holderness M. New Russia: Journey from Riga to the Crimea, by the Way of Kiev, London: Sherwood, Jones, 1823. P. 141.

172

Этногенез современных киргизов необычайно сложен, и среди историков и этнографов ведутся дискуссии об их происхождении, миграции в Средние века в горы Тянь-Шаня и Памира, а также участвовавших в этих процессах других народах. – Прим. науч. ред.

173

Kappeler A. The Russian Empire. P. 43.

174

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier. P. 14.

175

Современный Мичуринск Тамбовской области. – Прим. пер.

176

Romaniello M. P. Absolutism and Empire. Governance of Russia’s Early Modern Frontier, PhD dissertation, Ohio State University, 2003. P. 24–27.

177

Село на севере Астраханской области, основано в 1627 году как крепость Черный острог. – Прим. пер.

178

Shaw D. J. B. Southern Frontiers of Muscovy, 1550–1700 // Studies in Russian Historical Geography / Eds. J. H. Bater and R. A. French. London: Academic Press, 1983. Vol. 1. P. 118–143.

179

История Татарской АССР. Казань. Т. 1. С. 149.

180

Олеарий, А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введение, перевод, примечания и указатель А. М. Ловягина. СПб.: Издание А. М. Суворина, 1906. С. 386 и сл.

181

Дубман Э. Л. Промысловое предпринимательство и освоение Понизового Поволжья в конце XVI–XVII вв. Самара: Самарский госуниверситет, 1999. С. 58, 64, 69.

182

Martin J. Multiethnicity in Muscovy: A Consideration of Christian and Muslim Tatars in the 1550s-1560s // Journal of Early Modern History. 2001. Vol. 5. № 1. P. 20.

183

Romaniello M. P. Absolutism and Empire. P. 164–165.

184

Сенюткин С. Б. История татар Нижегородского Поволжья с последней трети XVI до начала XX в. (Историческая судьба мишарей Нижегородского края): Монография. М.; Нижний Новгород: Издательский дом «Медина», 2009. С. 68, 86, 99.

185

Ногманов А. И. Татары Среднего Поволжья и Приуралья в российском законодательстве второй половины XVI–XVIII вв. Казань: Фэн, 2002. С. 82.

186

Rywkin M. The Prikaz of the Kazan Court: First Russian Colonial Office // Canadian Slavonic Papers. 1976. Vol. 18. № 3. P. 293–300.

187

Kollman N. S. The Russian Empire. P. 174.

188

Ostrowski D. Muscovy and the Mongols. P. 60–61.

189

Имеется в виду подписание Петром III «Манифеста о вольности дворянской», который по сути окончательно разорвал связь между службой и дворянской земельной собственностью, что потом подтвердила Екатерина II «Жалованной грамотой дворянству» в 1785 году. – Прим. науч. ред.

190

Кузнецов И. Д. Очерки по истории чувашского крестьянства: В 2 т. Чебоксары: Чуваш. гос. изд-во, 1957. Т. 1. С. 79.

191

Romaniello M. P. Absolutism and Empire. P. 161–162.

192

Очерки истории Марийской АССР. Йошкар-Ола: Марийское книжное изд-во, 1965. С. 120–121.

193

Romaniello M. P. The elusive empire: Kazan and the creation of Russia, 1552–1671. Madison, Wis: The University of Wisconsin Press, 2012. P. 125.

194

Martin J. Multiethnicity in Muscovy. P. 20–21.

195

Кузнецов И. Д. Очерки по истории чувашского крестьянства. Т. 1. С. 84, 86, 125.

196

Алишев С. Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья XVI – начала XIX вв. М.: Наука, 1990. С. 95.

197

Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке. С. 127, 130.

198

Перетятькович Г. Поволжье в XVII и начале XVIII века (очерки по истории колонизации края). Одесса, 1882. С. 196, 281–283.

199

Кузнецов И. Д. Очерки по истории чувашского крестьянства. Т. 1. С. 79.

200

Дубман Э. Л. Хозяйственное освоение Среднего Поволжья в XVI веке. По материалам церковно-монастырских владений. Куйбышев: КГУ, 1991. С. 24–25.

201

Соколова Н. Б. Хозяйственно-торговая деятельность Макарьевского Желтоводского монастыря в XVII в. // Верхнее и Среднее Поволжье в период феодализма. Горький: ГГУ, 1985. С. 43–49.

202

Romaniello M. P. Controlling the frontier: Monasteries and infrastructure in the Volga region, 1552–1682 // Central Asian Survey. 2000. Vol. 19. № 3–4. P. 426–440.

203

Дубман Э. Л. Промысловое предпринимательство и освоение Понизового Поволжья в конце XVI–XVII в. С. 108, 114.

204

Олеарий, А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. С. 400.

205

Romaniello M. P. The Elusive Empire. P. 102.

206

Гурьянов Е. Ф. Древние вехи Самары. Куйбышев: Кн. изд-во, 1986. С. 48.

207

История Самары (1586–1917 гг.) / Под ред. Э. Л. Дубмана, П. С. Кабытова, О. В. Леонтьевой. Самара: Самарский ун-т, 2015. С. 81.

208

Bell J. Travels from St Petersburg in Russia, to Diverse Parts of Asia. Glasgow: Robert and Andrew Foulis, 1763. P. 27.

209

The History of the Tatars since Ancient Times. Kazan: Sh. Marjani Institute of History, 2017. Vol. 4. P. 247, 249.

210

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. М.: Наука. 1968. С. 21–22.

211

Hanway J. An Historical Account of the British Trade over the Caspian Sea, Dublin: Printed for William Smith, and Richard James, 1754. Vol. 1. P. 70.

212

Первые полицейские подразделения в крупных городах были сформированы при Петре I, но они были малочисленны и не особо эффективны. – Прим. науч. ред.

213

Слова ганноверского посланника Фридриха Христиана Вебера (ум. 1739, находился в России в 1714–1719 годах). Цит. по: Вебер Ф.-Х. Из книги Фридриха-Христиана Вебера «Преображенная Россия» (Часть I). Приложение о городе Петербурге и относящихся к этому замечаниях / Пер. Ю. Н. Беспятых // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. – Л.: Наука, 1991. – С. 102–138.

214

ПСЗ. № 12187, т. 16, с. 807, 27 июня 1764 года (роспуск этого особого полка).

215

ПСЗ. № 9707, т. 13, с. 191, 6 февраля 1750 года.

216

Олеарий, А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. С. 186.

217

Цит. по: Курмачева М. Д. Города Урала и Поволжья в крестьянской войне 1773–1775 гг. М.: Наука, 1991. С. 47.

218

Хожение за три моря Афанасия Никитина. Тверь: Архивный отдел Тверской области, 2003. С. 112.

219

Олеарий, А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. С. 359.

Второе описание относится не к марийцам, а тоже к казакам. – Прим. пер.

220

Дмитриев В. Д., Селиванова С. А. Чебоксары: очерки истории города XVIII века. Чебоксары: Чуваш. кн. изд-во, 2011. С. 102.

221

Spilman J. A Journey through Russia by Two Gentlemen who went in the Year 1739. London: R. Dodsley, 1742. P. 6–7.

222

Кирокосьян М. А. Пираты Каспийского моря. Астрахань: Чилим, 2007. С. 105.

223

Koch Fred C. The Volga Germans: in Russia and the Americas, from 1763 to the present. University Park: Pennsylvania State University Press, 1977. P. 106–107.

224

Кирокосьян М. А. Пираты Каспийского моря. С. 49.

225

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 19.

На самом деле в источнике речь идет о том, что Царицын представлял собой серьезную помеху для казачьей вольницы. В цитате из отписки царицынского воеводы Л. Волконского говорится лишь о намерениях казаков, а не о том, что город был взят и разграблен. Скорее всего, этого не произошло. – Прим. пер.

226

Кирокосьян М. А. Пираты Каспийского моря. С. 56.

227

Цыбин В. М., Ашанин Е. А. История волжского казачества. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 2002. С. 34.

228

Имя и происхождение Ермака являются предметом научных споров. «Василий Тимофеевич» лишь один из вариантов его имени и отчества. – Прим. науч. ред.

229

Ремезовская летопись по Мировичеву списку // Сибирские летописи / Сост. А. И. Цепков. Рязань: Александрия, 2008. С. 344.

230

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. М.: Мысль, 1975. С. 53.

231

Фабрициус Л. Записки // Записки иностранцев о восстании Степана Разина. Л.: Наука. 1968. Т. 1. С. 48.

232

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сборник документов. М.: Изд-во АН СССР, 1954. Т. I. Док. № 171. С. 235.

233

Воеводу. Должность губернатора появилась в России при Петре I. – Прим. науч. ред.

234

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 28; Avrich P. Russian Rebels 1600–1800. New York: Schocken Books, 1972. P. 79.

235

Цит. по: Avrich P. Russian Rebels. P. 87.

Взята цитата о Разине, которого высшие чины православной церкви воспринимали как «пагубного волка от стада Христова», из «Сказки всяких чинов людям о сдаче Астрахани восставшими и ликвидации восстания» 15 января 1672 года. См. издание: Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сборник документов. М.: Изд-во АН СССР, 1954. Т.III. Док. № 166. С. 183. – Прим. науч. ред

236

Фабрициус Л. Записки. С. 47.

237

Там же. С. 53.

238

В селе Вельдеманово, примерно в 110 км южнее Нижнего Новгорода. Ныне часть городского округа Перевозский Нижегородской области. – Прим. науч. ред.

239

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 31.

240

Очерки истории Марийской АССР. С. 134.

241

Фабрициус Л. Записки. С. 69–70.

242

Он был воеводой. – Прим. науч. ред.

243

Голикова Н. Б. Астраханское восстание 1705–1706. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1975. С. 54, 76–78.

244

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 36.

245

Longworth P. The Pretender Phenomenon In Eighteenth-Century Russia // Past and Present. 1975. Vol. 66. № 1. P. 61–83.

246

Тогда станица Бердская, ныне часть Оренбурга. – Прим. науч. ред.

247

В том, что Разин был уроженцем станицы Зимовейской, существуют определенные сомнения. – Прим. пер.

248

Ныне село Татищево в Переволоцком районе Оренбургской области. – Прим. пер.

249

Крестьянская война 1773–1775 гг. в России. М.: Наука, 1973. С. 109–111.

250

Цит. по: Avrich P. Russian Rebels. P. 227.

251

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. М. – Л.: «Academia», 1931. Т. 3. С. 145.

252

Цит. по: Alexander J. T. Autocratic Politics in a National Crisis: The Imperial Russian Government and Pugachev’s Revolt/1773–1775. Bloomington, IN: Indiana University Press for the International Affairs Center, 1969. P. 174.

253

Ibid. P. 211.

254

Крестьянская война 1773–1775 гг. в России. С. 165–169.

255

Alexander J. T. Emperor of the cossacks: Pugachev and the frontier jacquerie of 1773–1775. Lawrence, Kan: Coronado Press, 1973. P. 177.

256

Курмачева М. Д. Города Урала и Поволжья в крестьянской войне 1773–1775 гг. С. 161.

257

Севернее Царицына (Волгограда). Ныне центр Дубовского района Волгоградской области. – Прим. пер.

258

Hausmann G. Mütterchen Wolga: ein Fluss als Erinnerungsort vom 16. bis ins frühe 20. Jahrhundert. Frankfurt am Main: Campus, 2009. P. 340.

259

Raeff M. Pugachev’s Rebellion // Preconditions of revolution in early modern Europe / ed. Forster R., Greene J. P. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1970. P. 195.

260

Avrich P. Russian Rebels, 1600–1800. P. 251.

261

Пушкин А. С. История Пугачева // Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 7. С. 154.

Пушкин добавляет: «Когда упоминал я о его скотской жестокости, старики оправдывали его, говоря: “Не его воля была; наши пьяницы его мутили”». – Прим. пер.

262

Пушкин А. С. Евгений Онегин // Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 4. С. 494.

Опубликовано в разделе «Из ранних редакций». «Путешествие Онегина» никогда не публиковалось при жизни поэта в полном виде. – Прим. пер.

263

Обычно называется «Из-за острова на стрежень», слова Дмитрия Садовникова. – Прим. пер.

264

Подробное обсуждение этой концепции применительно к Степану Разину см. в: Hausmann G. Mütterchen Wolga. P. 319–349.

265

Avrich P. Russian Rebels. P. 121.

266

An Anthology of Chuvash Poetry poetry / ed. Aĭgi G., France P. London; Boston: [S.l.]: Forest Books; UNESCO, 1991. P. 40, 41.

267

Janet J. M. Russia in 1812, Part 1: The French Presence in the Gubernii of Smolensk and Mogilev // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1990. Vol. 38. P. 182.

268

Avrich P. Russian Rebels. P. 263.

269

Dixon S. The “Mad Monk” Iliador in Tsaritsyn // Slavonic and East European Review. 2010. Vol. 88. № 1–2. P. 403–405.

270

Stites R. Russian popular culture: entertainment and society since 1900. Cambridge; New York, NY: Cambridge University Press, 1992. P. 18, 31.

271

Фильм С. Бондарчука «Они сражались за Родину», в котором сюжет связан с отступлением советских войск в 1942 году к Сталинграду на Волге. – Прим. пер.

272

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Изд-во политической литературы, 1967. Т. 38. С. 326.

273

Акунин Б. Пелагия и красный петух. М.: АСТ, 2018. С. 7–8.

274

Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. – СПб.: Изд. Имп. Академии наук, 1866. Т. 3. Стихотворения. Часть III. С. 239.

275

Ныне станица Пугачевская в Волгоградской области. – Прим. пер.

276

ПСЗ. № 14464. Т. 20. С. 374–375. 5 апреля 1776 года.

277

ПСЗ. № 16718. Т. 22. С. 1117. 7 октября 1788 года.

278

«Опись 1000 дел казачьего отдела» // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. Т. 24. Оренбург, 1913. С. 145–146. № 713.

279

Цит. по: Longworth P. The Cossacks. London: Constable, 1969. P. 242.

280

Дубман Э. Л. Промысловое предпринимательство и освоение Понизового Поволжья в конце XVI–XVII вв. С. 69.

281

The New Atlas: or, Travels and Voyages in Europe, Asia, Africa and America. London: F. Cleave [etc.], 1698. P. 172.

282

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII веке (очерки). М.: Воениздат, 1958. С. 311–322.

283

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX веке. М.: Наука, 1973. С. 3.

284

Сенюткин С. Б. История татар Нижегородского Поволжья с последней трети XVI до начала XX в. С. 226.

285

ПСЗ. № 3884. Т. 6. С. 483. 19 января 1722 года.

286

Джунджузов С. В. Калмыки в Среднем Поволжье и на Южном Урале. Оренбург: Издательский центр ОГАУ, 2014. С. 83, 119, 122, 155, 185.

287

Baumann R. F. Subject Nationalities in the Military Service of Imperial Russia: The Case of the Bashkirs // Slavic Review. 1987. Vol. 46. № 3–4. P. 492–493.

288

Декабристы об Армении и Закавказье / Ред. Нерсисян М. Г. Ереван: Изд-во АН АрмССР, 1985. С. 267–305.

289

LeDonne J. P. The Grand Strategy of the Russian Empire, 1650–1831. New York: Oxford University Press. 2004. P. 44–47, 124–129.

290

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII веке (очерки). М., 1958. С. 326–327.

291

Имеется в виду Самарская (Жигулевская) лука. – Прим. пер.

292

Cook J. Voyages and Travels through the Russian Empire, Tartary, and Part of the Kingdom of Persia. Edinburgh, 1770. Vol. 1. p. 345.

293

Цыбин В. М., Ашанин Е. А. История волжского казачества. С. 29–30.

294

Пушкин А. С. Капитанская дочка // Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 5. С. 304–305.

295

Forster G. A Journey from Bengal to England… and into Russia by the Caspian Sea. London: R. Faulder and son, 1808. Vol. 2. P. 303.

296

Hartley J. M. Russia, 1762–1825: military power, the state, and the people. Westport, Conn: Praeger, 2008. P. 30; Hartley J. M. Siberia: a history of the people. New Haven: Yale University Press, 2014. P. 93.

297

ПСЗ. № 9771. Т. 12. С. 317–319. 26 июня 1750 года.

298

Плешаков И. Н. Гардкоуты в Саратовском Поволжье: из истории речной стражи XVIII – первой половины XIX в. // Военно-исторические исследования в Поволжье. Т. 7. Саратов, б. г. С. 20–24.

299

Glen W. Journal of a Tour from Astrachan to Karass. Edinburgh: David Brown, 1823. P. 7.

300

Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. М.: Наука, 1991. С. 137.

301

Плешаков И. Н. Гардкоуты в Саратовском Поволжье: из истории речной стражи XVIII – первой половины XIX в. // Военно-исторические исследования в Поволжье. Т. 7. Саратов, б. г. С. 26.

302

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002. С. 443.

303

В историографии можно встретить и другие подсчеты из-за разных подходов к разделению депутатов на группы: например, 161 депутат от дворянства, 208 депутатов от городов, а крестьянских, казацких и иноверческих депутатов – 167 человек. См. Латкин В. Н. Законодательные комиссии в России в XVIII в. СПб., 1887. С. 251–252. – Прим. науч. ред.

304

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002. С. 239.

305

СИРИО. Т. 115. С. 304, 307, 310, 353–54, 359, 513, 577.

306

Jones R. E. Catherine II and the provincial reform of 1775: a question of motivation // Canadian Slavic Studies. 1970. Vol. 4. №3. P. 511.

307

Кузьмин Е. П. Повседневный быт Царевококшайских воевод XVIII века // Города Среднего Поволжья: история и современность. Сборник статей. Йошкар-Ола: Марийский государственный университет, 2014. С. 44.

308

Бикташева А. Н. Казанские губернаторы в диалогах властей (первая половина XIX века). Казань: ИД ЯСК, 2008. С. 53–61, 65–71.

309

Информация из неопубликованной статьи Андрея Горностаева «Чичиковы XVIII века и преследование беглых душ» (доклад представлен на 10-й Международной конференции группы изучения истории России XVIII века в Страсбурге в июле 2018 года).

310

Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН. Фонд 36. Дело 477. Л. 612–13. Отчет из Ярославля, 1778.

311

Карабущенко П. Л. Астраханская губерния и ее губернаторы в свете культурно-исторических традиций XVIII–XIX столетий. Астрахань: Издательский дом «Астраханский университет», 2011. С. 161.

312

Wilmot M., Wilmot C. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot 1803–1808. London: Macmillan and Co, 1934. P. 308–309.

313

См. Hartley J. M. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Bribery and blat in Russia: negotiating reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / ed. Lovell S. et al. Houndmills, Basingstoke, Hampshire: New York: Macmillan Press; St. Martin’s Press // association with School of Slavonic and East European Studies, University of London, 2000. P. 48–64.

314

Жалоба саратовских крестьян на земский суд // Русский архив. Т. 46. 1908. С. 215–216.

315

Происходя по большей части из западно- и южнорусских земель, однодворцы к XIX веке утратили постепенно все свои привилегии, превратившись, как правило, в крестьян. – Прим. науч. ред.

316

Полянский Ф. Я. Городское ремесло и мануфактура в России XVIII в. М.: Издательство Московского университета, 1960. С. 32.

317

ПСЗ. № 7315. Т. 10. С. 207, 6 июля 1737 года; № 7571. Т. 10. С. 487, 30 апреля 1738 года; № 7757. Т. 10. С. 729, 16 февраля 1739 года; № 8623. Т. 11. С. 664–65, 27 сентября 1742 года.

318

ПСЗ. № 12174. Т. 16. С. 786–90, 5 июня 1764 года.

319

ПСЗ. № 11902. Т. 16. С. 339. 22 августа 1763 года.

320

Bartlett R. P. Human capital: the settlement of foreigners in Russia, 1762–1804. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1979. P. 75.

321

Koch F. C. The Volga Germans: in Russia and the Americas. P. 69.

322

Имеются в виду казахи. – Прим. науч. ред.

323

Цит. по: Khodarkovsky M. Where two worlds met: the Russian state and the Kalmyk nomads, 1600–1771. Ithaca: Cornell University Press, 1992. P. 230.

324

В историографии приводятся разные подсчеты погибших, от 15 до 100 тыс. человек. – Прим. науч. ред.

325

Национальный архив Республики Татарстан (далее НАРТ). Ф. 1. Оп. 2. Д. 393. Канцелярия казанского губернатора, 1843–1844 годы.

326

Scott C. The Baltic, the Black Sea and the Crime. London: R. Bentley, 1854. P. 93–94.

327

Государственный архив Самарской области (далее ГАСО). Ф. 1. Оп. 8. Т. 1. Д. 108. Самарская губернская канцелярия, 1854.

328

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Т. 1. Д. 2060. Самарская губернская канцелярия, 1861.

329

Jones R. E. Urban Planning and the Development of Provincial Towns in Russia during the Reign of Catherine II in the eighteenth century in Russia / ed. J. G. Garrard. Oxford: Clarendon Press, 1973. P. 321–344.

330

Alexander J. T. Emperor of the Cossacks. P. 196.

331

ПСЗ. № 26633. Т. 34. С. 32–33. 23 января 1817 года.

332

Рыбушкин М. Записки об Астрахани. 3-е изд., доп. Астрахань: Волга. 2008. С. 133–135.

333

Лучшее описание турне Екатерины см. в статье: Ибнеева Г. В. Путешествие Екатерины II по Волге в 1767 году: узнавание империи // Ab Imperio. 2000. № 2. С. 87–104. См. также Hausmann G. Mütterchen Wolga, P. 173–188 и Ибнеева Г. В. Имперская политика Екатерины II в зеркале венценосных путешествий. М.: Памятники исторической мысли, 2009. С. 182–195.

334

СИРИО. Т. 10. С. 193, 207, 210.

335

СИРИО. Т. 10. С. 204.

336

Ибнеева Г. В. Путешествие Екатерины II по Волге в 1767 году: узнавание империи. С. 100.

337

Эта часть основана на пересказе работы Ториямы «Images of the Volga River in Russian Poetry».

338

Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке. С. 226.

339

Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2018. P. 36.

340

Таймасов Л. Этноконфессиональная ситуация в Казанской губернии накануне буржуазных реформ. // Новая волна в изучении этнополитической истории Волго-Уральского региона: Сборник статей Sapporo, 2003. С. 109.

341

Таймасов Л. Этноконфессиональная ситуация в Казанской губернии накануне буржуазных реформ. // Новая волна в изучении этнополитической истории Волго-Уральского региона: Сборник статей Sapporo, 2003. С. 111.

342

НАРТ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1107. Канцелярия казанского губернатора, 1754 (sic).

343

Khodarkovsky M. The Conversion of Non-Christians in Early Modern Russia // Of religion and empire: missions, conversion, and tolerance in Tsarist Russia / ed. R. P. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 140.

344

Khodarkovsky M. The Conversion of Non-Christians in Early Modern Russia // Of religion and empire: missions, conversion, and tolerance in Tsarist Russia / ed. R. P. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 122–123.

345

ПСЗ. № 1. Статья 97. Т. 1. С. 133. 29 января 1649 года. Соборное уложение 1649 года.

346

ПСЗ. № 867. Т. 2. С. 313. 16 мая 1681 года.

347

ПСЗ. № 1117. Т. 2. С. 662. 5 апреля 1685 года.

348

Кузнецов И. Д. Очерки по истории чувашского крестьянства. Т. 1. С. 86.

349

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier. P. 193.

350

Цит. по: Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier. P. 192.

Хартли берет сильно упрощенную цитату Посошкова из книги Ходарковского. Первоисточник: «И тому уже будет лет со двести, как а не един народ из тыих языков святому крещению не привлечен… и тыи бедные народы погибают своими душами ни за что, токмо за наше нерадение.

[Католики] достигоша бо Китайского царства, и Хинского, и не до сего ста, но и в подземную Америку не обленишася пойти… На что легче на свете к приведению, к приятию веры христианские, Мордвы и Черемисы и Чуваши и прочиих таковых безграмотных людей, а и тех не можем ко христианской вере перевести!

А наши иноверцы подобны несмысленным младенцам: идолам они не кланяются, и грамоте не умеют, и закона себе никакого не имеют, и живут не в дальнем расстоянии, но внутрь нашего Российского государства, по Волге реке и по Каме… вси суть они под властью Российской державы». – Прим. науч. ред.

351

Ibid. P. 194.

352

ПСЗ. № 9379. Т. 12. С. 967–969. 11 марта 1747 года.

353

Werth P. W. Coercion and Conversion: Violence and the Mass Baptism of the Volga Peoples, 1740–55 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 3. P. 551.

354

ПСЗ. № 10597. Т. 14. С. 607–612. 25 августа 1756 года.

355

Сенюткин С. Б. История татар Нижегородского Поволжья с последней трети XVI до начала XX в. С. 321.

356

Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia: conversion, apostasy, and literacy. Ithaca; London: Cornell University Press, 2014. P. 19–20.

357

Иванов А. Г. Марийцы Поволжья и Приуралья. Йошкар-Ола, 1993. С. 41, 45, 53.

358

Глава XXII, § 24. – Прим. науч. ред.

359

Согласно «Положению о союзе брачном» 1836 года такого уже не требовалось, но закон предписывал крестить и воспитывать детей в православной вере, если один из супругов принадлежал к православной церкви. Кроме того, брак между православным и иноверцем мог быть заключен только православным священником, но не духовным лицом другой религии. – Прим. науч. ред.

360

Treasures of Catherine the Great / ed. Piotrovskiĭ M. B. London: New York: Thames & Hudson; Abrams, 2000. P. 120.

361

Clarke E. D. Travels in Various Countries of Europe, Asia and Africa. London: Printed for T. Cadell and W. Davies, 1810. Vol. 1: Russia Tartary and Turkey. P. 480–481.

362

Rorlich A.-A. The Volga Tatars: a profile in national resilience. Stanford, Calif: Hoover Institution Press, Stanford University, 2017. P. 44.

363

Таймасов Л. Этноконфессиональная ситуация в Казанской губернии накануне буржуазных реформ. С. 113.

364

Kefeli A. N. Becoming a Muslim in Imperial Russia. P. 39.

365

Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов… С. 85.

366

Цит. по: Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier. P. 198.

367

НАРТ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 112. Канцелярия казанского губернатора, 1827.

368

Таймасов Л. Этноконфессиональная ситуация в Казанской губернии накануне буржуазных реформ. С. 113.

369

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 294. Канцелярия казанского губернатора, 10 мая 1840 года.

370

Rorlich A.-A. The Volga Tatars. P. 45.

371

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 218. Канцелярия казанского губернатора, 17 июня 1866 года.

372

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Т. 1. Д. 528. Самарская губернская канцелярия, 1837–1854.

373

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 399. Канцелярия казанского губернатора. 1843.

374

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1632. Канцелярия казанского губернатора, 1860–1861.

375

Цит. по: Zemtsova O. Russification and Educational Policies in the Middle Volga Region (1860–1914). PhD dissertation. European University of Florence, 2014. P. 67.

376

НАРТ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1920. Казанская губернская канцелярия, 1845–1847.

377

Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy. P. 160.

378

Hartley J. M. Education and the East: The Omsk Asiatic School // Word and Image in Russian History: Essays in Honor of Gary Marker / ed. D. H. Kaiser, V. A. Kivelson, M. Di Salvo. Boston, MA: Academic Studies Press, 2017. P. 253–268.

379

Коллинз С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне / соч. Самуила Коллинса; пер. с англ., [предисл. ] П. Киреевский. М. 1846. С. 2.

380

Wilmot M., Wilmot C. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot. P. 176.

381

Papmehl K. A. Metropolitan Platon of Moscow (1737–1812): the enlightened churchman, scholar and educator. Newtonville, MA: Oriental Research Partners, 1983. P. 25.

382

Parkinson J. A tour of Russia, Siberia and the Crimea, 1792–1794 / ed. W. Collier. London: Cass, 1971. P. 178.

383

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 5196. Канцелярия казанского губернатора. 1881–1882.

384

Браславский Л. Ю. Раскол Русской православной церкви и его последствия в истории народов Среднего Поволжья // История христианизации народов Среднего Поволжья: критические суждения и оценка. Межвузовский сборник научных трудов. Чебоксары, 1988. С. 40.

385

Виноградов А. А. Старообрядцы Симбирско-Ульяновского Поволжья середины XIX – первой трети ХХ века. Ульяновск: УВАУ ГА(И), 2010. С. 18–19.

386

Браславский Л. Ю. Раскол Русской православной церкви и его последствия в истории народов Среднего Поволжья. С. 40.

387

Государственный архив Ярославской области (далее ГАЯО). Ф. 72. Оп. 1. Д. 122. Канцелярия ярославского генерал-губернатора. 1778.

388

Spottiswoode W. Tarantasse Journey through Eastern Russia in the Autumn of 1856. London: Longmans, Brown, Green, Longmans, & Roberts, 1857. P. 18.

389

Бурдина Л. В. Старообрядчество в Костромском крае // Старообрядчество: история, культура, современность. Материалы. М.: Музей истории и культуры старообрядчества, 2000. С. 220.

390

Примако Д. Д. Старообрядческая община города Ржева в XIX в. // Старообрядчество в Тверском крае: прошлое и настоящее. Тверь: Тверской государственный университет, 2007. С. 56.

391

Потапова Е. В. Власть и старообрядцы: из истории старообрядческой общины города Ржева в первой половине XIX в. // Старообрядчество в Тверском крае: прошлое и настоящее. С. 62.

392

Эта политика подробно описана в: Marsden T. The crisis of religious toleration in Imperial Russia: Bibikov’s system for the Old Believers, 1841–1855. Oxford: Oxford University Press, 2015.

393

Морохин А. В. Приходское духовенство и старообрядчество в Нижегородском Поволжье в первой половине XVIII в. // Старообрядчество: история, культура, современность. С. 70.

394

Marsden T. The Crisis of Religious Toleration. P. 95–98.

395

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1231. Канцелярия казанского губернатора. 1856.

396

ПСЗ. Серия 2. № 35020. Т. 34. Ч. 2. С. 178–179. 23 октября 1859 года.

397

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Т. 1. Д. 2201. Самарская губернская канцелярия. 1862.

398

ПСЗ. Серия 2. № 39547. Т. 38. С. 384–385. 26 апреля 1863 года.

399

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 856. Канцелярия казанского губернатора. 1868.

400

ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Т. 2. Д. 4399. Канцелярия ярославского губернатора. 1852.

401

Одна из версий происхождения названия. Есть и другие, например, от реки Молочной в Мелитопольском уезде Таврической губернии. – Прим. науч. ред.

402

ГАСО. Ф. 1. Т. 1. Оп. 1. Д. 198. Самарская губернская канцелярия. 1856.

403

НАРТ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 1966. Казанская губернская канцелярия. 1881.

404

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 9400. Канцелярия казанского губернатора. 1894.

405

НАРТ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2264. Казанская губернская канцелярия. 1867.

406

Цит. по: Henze C. E. Disease, health care and government in late imperial Russia: life and death on the Volga, 1823–1914. London; New York: Routledge, 2015. P. 126 (отчет за 1908 год).

407

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 151.

408

Alexander J. T. Bubonic plague in early modern Russia: public health and urban disaster. Oxford; New York: Oxford University Press, 2003. P. 105.

409

Alexander J. T. Bubonic plague in early modern Russia: public health and urban disaster. Oxford; New York: Oxford University Press, 2003. P. 13–15, 19, 23–24.

410

Hanway J. An Historical Account of the British Trade over the Caspian Sea. Vol. 1. P. 82.

411

Цит. по: Alexander J. Bubonic Plague. P. 232.

412

Ransel D. L. A Russian merchant’s tale: the life and adventures of Ivan Alekseevich Tolchënov, based on his diary. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2009. P. 18.

413

Alexander J. T. Bubonic Plague. P. 244.

414

ПСЗ. № 22737–22738. Т. 30. С. 27. 17 января 1808 года.

415

ПСЗ. № 29623. Т. 38. С. 1233–1234. 6 октября 1823 года.

416

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX вв. Казань: Изд-во КГУ, 2008. С. 95.

417

Gerth N. M. A Model Town: Tver’, the Classical Imperial Order, and the Rise of Civic Society in the Russian Provinces, 1763–1861, PhD dissertation, University of Notre Dame, 2014. Данные о холере в Тверской губернии взяты из этой работы.

418

Дневник пастора Губера: холера в Саратове, с 6 июня по 31 августа 1830 года. // Русская старина. Т. 22. № 8. 1878. С. 581–590.

419

ПСЗ. Серия 2. № 3889. Т. 5. Ч. 2. С. 6–7. 3 сентября 1830 года.

420

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 74.

421

Bremner R. Excursions in the Interior of Russia. Vol. 2. P. 222.

422

McGrew R. E. Russia and the Cholera, 1823–1832, Madison: University of Wisconsin Press, 1965. P. 21, 52, 54, 64.

423

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX вв. С. 92.

424

Толмачев Н. А. Путевые заметки Н. А. Толмачева о жизни и быте крестьян Казанской губернии в середине XIX в. Сборник документов и материалов / Сост. Х. З. Багаутдинова. Казань, 2019. С. 24, 26.

425

Gerth N. M. A Model Town: Tver’, the Classical Imperial Order, and the Rise of Civic Society in the Russian Provinces, 1763–1861. P. 204–205, 214–215.

426

Henze C. E. Disease, Health Care and Government. P. 27–28.

427

Heilbronner H. The Russian Plague of 1878–79 // Slavic Review. 1962. Vol. 21. № 1. P. 89–112.

428

National Archives (London). PC1/2673, Privy Council papers.

429

Davis J. P. The Struggle with Cholera in Tsarist Russia and the Soviet Union, 1892–1927, PhD dissertation, University of Kentucky, 2012. P. 112, 116.

430

Henze C. E. Disease, Health Care and Government. P. 31–43.

431

Цит. по: Henze C. E. Disease, Health Care and Government. P. 82.

432

Ibid. P. 86.

433

Ibid. P. 64–65.

434

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 112.

435

Davis J. P. The Struggle with Cholera in Tsarist Russia and the Soviet Union, 1892–1927. P. 199.

436

Alexander J. T. Bubonic Plague. P. 37.

437

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX вв. С. 97.

438

Черняк Э. В., Мадияров А. Б. Городское самоуправление в Казани (1870–1892 гг.). Казань: Дом печати, 2003. С. 87.

439

Munro-Butler-Johnstone H.A. A Trip up the Volga to the Fair of Nijni-Novgorod, Oxford and London: J. Parker and co., 1875. P. 80.

440

Алабин П. В. Самара. 1586–1886 годы / Сост. П. С. Кабытов. Самара, 1992. С. 138.

441

Лучший обзор этих работ содержится в: Davis J. P. The Struggle with Cholera in Tsarist Russia and the Soviet Union, 1892–1927.

442

Koroloff R. Seeds of Exchange: Collecting for Russia’s Apothecary and Botanical Gardens in the Seventeenth and Eighteenth Centuries, PhD dissertation, University of Illinois at Urbana-Champaign, 2014. P. 71–72.

443

Перри Дж. Другое и более подробное повествование о России // Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. 1871. №2. С. 62.

444

ПСЗ. № 3609. Т. 6. С. 214. 6 июля 1720 года.

445

Koroloff R. Seeds of Exchange: Collecting for Russia’s Apothecary and Botanical Gardens in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. P. 71–72.

446

ПСЗ. № 8304. Т. 11. С. 331. 22 декабря 1740 года.

447

См. Moon D. The Russian Academy of Sciences Expeditions to the Steppes in the Late Eighteenth Century // Personality and Place in Russian Culture: Essays in Memory of Lindsey Hughes / ed. by S. Dixon, London: Modern Humanities Research Association, 2010. P. 204–225.

448

Перри Дж. Другое и более подробное повествование о России. С. 54.

449

Цит. по: Moon D. The Russian Academy of Sciences Expeditions to the Steppes. P. 215.

450

Паллас П. С. Наблюдения, сделанные во время путешествия по южным наместничествам Русского государства / Пер. с нем.; Отв. ред. Б. В. Левшин; Сост. Н. К. Ткачёва. – М.: Наука, 1999. С. 171.

451

В 1828 году было основано Берлинское географическое общество, считающееся вторым старейшим в мире учреждением подобного типа. – Прим. науч. ред.

452

Moon D. The Plough that Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914, Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 53–54.

453

Во время моего последнего визита (в 2018 году) этот отдел музея один из немногих не был модернизирован, а сопроводительный текст на табличках сохранился еще с советского периода.

454

Яхина Г. Дети мои.

URL: https://books.google.ru/books?id=QR1dDwAAQBAJ

455

Hartley J. M. A Social History of the Russian Empire. P. 20.

456

Khayrutdinov R. R. The System of the State Village Government of the Kazan Governorate in the Early 18th – the First Third of the 19th Centuries // Journal of Sustainable Development. 2015. Vol. 8, № 5. P. 2.

457

История Чувашской АССР. Чебоксары: Чувашкнигоиздат, 1966. Т. 1. С. 92.

458

An English lady at the Court of Catherine the Great: the journal of Baroness Elizabeth Dimsdale / ed. A. G. Cross. Cambridge: Crest Publications, 1989. P. 57.

459

Ливен Д. Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб.: Акад. проект, 2000. С. 56 и сл.

460

Горевой Г. С., Кириллова Т., Шитков А. Бывшие дворянские усадьбы по берегам рек Тудовки и Волги // По Волге под флагом «Тверской жизни». Сборник статей. Старица: Старицкая тип., 2008. С. 84–86.

461

ГАЯО. Ф. 72. Оп. 1. Д. 122. Л. 3–3в, Канцелярия ярославского генерал-губернатора.

462

Катаев М. И. На берегах Волги. История Усольской вотчины графов Орловых. Челябинск: Челябгиз, 1948. С. 12.

463

Александрова С. А., Ведерникова Т. И. Сельские дворянские усадьбы Самарского Заволжья в XIX–XX веках. Самара: Самарский гос. ин-т культуры, 2015. С. 14–16.

464

Wilmot M., Wilmot C. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot. P. 147.

465

Судя по всему, автор говорит о холопах. В результате реформ в 1720–1740-х годов холопство было упразднено, а холопы и дворовые люди помещиков были записаны в крестьяне и стали платить подушную подать. – Прим. науч. ред.

466

Это слово означало, скорее, не саму общину, а именно форму распределения земли по душам, т. е. мужчинам, и было заимствовано из русского языка. – Прим. науч. ред.

467

Ныне с. Куракино в Сердобском районе Пензенской области. Это поместье Куракиных более известно под названием Надеждино. – Прим. науч. ред.

468

В 1780–1796 годах вместо губернии существовало Саратовское наместничество. – Прим. науч. ред.

469

Коган Э. С. Очерки истории крепостного хозяйства: По материалам вотчин Куракиных 2-й половины XVIII в. / Под ред. проф. Н. Л. Рубинштейна. – М.: Сов. Россия, 1960. С. 121–122.

470

Melton E. Enlightened Seignioralism and its Dilemmas in Serf Russia, 1750–1830 // Journal of Modern History. 1990. Vol. 62. № 4. P. 700.

471

Bohac R. D. The Mir and the Military Draft // Slavic Review. 1988. Vol. 47. № 4. P. 653.

472

Прокофьева Л. С. Крестьянская община в России во второй половине XVIII – первой половине XIX в.: (На материалах вотчин Шереметьевых). Л.: Наука: Ленингр. отд-ние, 1981. С. 152.

473

British Library (London). Add. MS47431. F. 67v. Baki estate papers, 1819–1825.

474

Smith A. K. Peasant Agriculture in Pre-Reform Kostroma and Kazan’ Provinces // Russian History. 1999. Vol. 26, № 4. P. 372.

475

Прокофьева Л. С. Крестьянская община в России во второй половине XVIII – первой половине XIX в.: (На материалах вотчин Шереметьевых). С. 48.

476

Dennison T. K. Serfdom and household structure in Central Russia: Voshchazhnikovo, 1816–1858 // Continuity and Change. 2003. Vol. 18. № 3. P. 416.

477

Nikolaev G. The World of a Multiconfessional Village // History of the Tatars since Ancient Times. Kazan: Sh. Marjani Institute of History, 2017. Vol. 6. P. 612.

478

Алишев С. Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья XVI – начала XIX в. С. 110.

479

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Т. 1. Д. 528. Самарская губернская канцелярия, 1854.

480

Толмачев Н. А. Путевые заметки Н. А. Толмачева о жизни и быте крестьян Казанской губернии в середине XIX в. С. 72.

481

Бусыгин Е. П., Зорин Н. В., Михайличенко Е. В. Общественный и семейный быт русского сельского населения Среднего Поволжья: Ист. – этногр. исследование (середина XIX – начало XX в.). Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1973. С. 61.

482

Сенюткин С. Б. История татар Нижегородского Поволжья с последней трети XVI до начала XX в. С. 278.

483

ПСЗ. № 10597. Т. 14. С. 607–612. 25 августа 1756 года.

484

ПСЗ. № 13490. Т. 19. С. 101–104. 2 августа 1770 года.

485

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 3068. Л. 17–26об. Канцелярия казанского губернатора.

486

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 3272. Л. 25. Канцелярия казанского губернатора.

487

Nikolaev G. The World of a Multiconfessional Village. P. 612.

488

Spottiswoode W. Tarantasse Journey. P. 148–149.

489

Pallas P. S. Travels through the southern provinces of the Russian Empire, in the years 1793 and 1794 / Translated from the German [by F. W. Blagdon]. L.: Printed for J. Stockdale, 1812. Vol. 1. P. 99.

490

Weber F. C. The present state of Russia in Two Volumes. London: W. Taylor [etc.] 1723. Vol. 1. P. 118–119.

491

Обыкновенно, «традиционное татарское жилище отапливалось большой хлебопекарной печью – мич, которая в общих конструктивных чертах была схожа с печами русских и финно-угорских народов. …Печь ставилась на небольшом деревянном срубе (мич казнасы). …Размеры печи были в среднем 2 на 1,5–1,7 м. См. подробнее: Сулейманова Д. Н. Интерьер жилища волго-уральских татар: развитие и этнокультурная специфика: диссертация … кандидата исторических наук. Казань, 2007. С. 57–58. – Прим. науч. ред.

492

Бусыгин Е. П. Русское население Среднего Поволжья: историко-этнографическое исследование материальной культуры (середина XIX – нач. XX в.). Казань: Издательство Казанского университета, 1966. С. 271.

493

John Ledyard’s Journey Through Russia and Siberia, 1787–1788 / ed. S. D. Watrous. Madison, WI, and London: University of Wisconsin Press, 1966. P. 145.

494

Haxthausen A. von. The Russian Empire. Vol. 1. P. 331.

495

Spottiswoode W. Tarantasse Journey. P. 161.

496

Haxthausen A. von. The Russian Empire, Vol. 1. P. 349.

497

Moon D. The Plough that Broke the Steppes. P. 65.

498

Perry J. The State of Russia under the Present Czar. London: B. Tooke, 1716. P. 76.

499

Цит. по: Moon D. The Plough that Broke the Steppes. P. 66.

500

Smith A. K. Peasant Agriculture in Pre-Reform Kostroma and Kazan’ Provinces. P. 366–367.

501

Haxthausen A. K. The Russian Empire. Vol. 1. P. 325.

502

Wilmot M., Wilmot C. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot. P. 81, 146. Прим. пер.: пэдди – традиционное прозвище ирландцев.

503

Weber F. C. The Present State of Russia. Vol. 1. P. 121.

504

Bremner R. Excursions in the Interior of Russia, Vol. 2. P. 219.

505

Mironov B., A’Hearn B. Russian Living Standards under the Tsars: Anthropometric Evidence from the Volga // Journal of Economic History. 2008. Vol. 68. № 3. P. 900–909.

506

Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1996. Т. 2. С. 241.

507

Вид головного убора, распространен среди всех групп татар. – Прим. науч. ред.

508

Воробьев И. И. Татары Среднего Поволжья и Приуралья. М.: Наука, 1967. С. 294.

509

Зеткина И. А. Национальное просветительство Поволжья: формирование и развитие. Саранск: МГПИ, 2003. С. 55.

510

Цит. по: Nikolaev G. The World of a Multiconfessional Village. P. 612.

511

Urazmanova R. Ceremonies and Festivals // History of the Tatars since Ancient Times, vol. 6, Kazan: Sh. Marjani Institute of History, 2017. Vol. 6. P. 693.

512

Nikolaev G. Ethnocultural Interaction of the Chuvash and Tatars // History of the Tatars since Ancient Times. Kazan: Sh. Marjani Institute of History, 2017. Vol. 6. P. 626–627.

513

Jones R. E. Provincial development in Russia: Catherine II and Jakob Sievers. New Brunswick, N.J: Rutgers University Press, 1984.

514

Pallas P. S. Travels through the southern provinces of the Russian Empire. Vol. 1. P. 7.

515

Haxthausen A. von. The Russian Empire. Vol. 1. P. 93.

516

Полянский Ф. Я. Городское ремесло и мануфактура в России XVIII в. С. 48.

517

Кюстин А. де. Россия в 1839 году. Т. 2. С. 323.

518

В указанном источнике такая фраза: «Место, где расположен Нижний, – красивейшее из всех виденных мною в России». – Прим. науч. ред.

519

Oliphant L. The Russian Shores of the Black Sea in the Autumn of 1852, with a Voyage down the Volga and a Tour through the Country of the Don Cossacks. Edinburgh and London: W. Blackwood and Sons, 1854. P. 82, 98.

520

Бутыркин В. Рассказы из службы на Волге // Морской сборник. 1863. Т. 69. С. 405–418.

521

Burton R. G. Tropics and Snow: A Record of Travel and Adventure. London: Edward Arnold, 1898. P. 175.

522

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 104.

523

Точнее ветки Грязи – Царицын, что позволило последнему стать конечным пунктом большой линии Рига – Царицын. – Прим. науч. ред.

524

Гурьянов Е. Ф. Древние вехи Самары. С. 51.

525

Водолагин М. А. Очерки истории Волгограда 1589–1967. С. 71.

526

История Татарской АССР. Т. 1. С. 236.

527

Haxthausen A. von. The Russian Empire. Vol. 1. P. 329.

528

История Татарской АССР. Т. 1. С. 237.

529

Сенюткин С. Б. История татар Нижегородского Поволжья с последней трети XVI до начала XX вв. С. 289.

530

Haxthausen A. von. The Russian Empire. Vol. 1. P. 356.

531

НАРТ. Ф. 22. Оп. 2. Д. 28, 38. Оп. 3. Д. 12, 36, 45. Казанская Татарская ратуша.

532

ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Т. 2. Д. 4399. Канцелярия ярославского губернатора. 1852.

533

Свердлова Л. М. Казанское купечество: социально-экономический портрет (конец XVIII – нач. XX в.). Казань: Татарское кн. изд-во, 2011. С. 173.

534

Evtuhov C. Portrait of a Russian province: economy, society, and civilization in nineteenth-century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh, Pa: University of Pittsburgh Press, 2011. p. 113.

535

Ротермель Б. Н. Тверские немцы. Die Russlanddeutschen von Tver. – Тверь: Изд-во Волга, 2011. С. 14.

536

Так называли воспитанников т. н. «кантонистких» (гарнизонных) школ, но название перешло и на рекрутов еврейского происхождения, которые попадали в армию в 12-летнем возрасте. – Прим. науч. ред.

537

Evtuhov C. Portrait of a Province. P. 113.

538

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1107. Канцелярия казанского губернатора. 1855.

539

Лисовская С. История образования формирования и развития еврейской общины Ярославля // Прошлое и настоящее еврейских общин Поволжья и Центральной России. Нижний Новгород, 2011. С. 37; Деречинская Е. Л. История Нижегородской еврейской общины в контексте истории евреев России // Там же. С. 62.

540

Evtuhov C. Portrait of a Province. P. 112–114.

541

Калинина Е. Е. Евреи Удмуртии // Материальная и духовная культура народов Урала и Поволжья: история и современность. Глазов: Аверс, 2016. С. 288–290.

542

НАРТ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 755. Казанская губернская канцелярия. 1875.

543

ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Т. 3. Д. 6372. Канцелярия ярославского губернатора. 1882.

544

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Т. 2. Д. 5502. Самарская губернская канцелярия. 1914.

545

Полянский Ф. Я. Городское ремесло и мануфактура в России XVIII в. С. 34.

546

Алабин П. В. Самара. 1586–1886 годы. С. 56.

547

Дмитриев В. Д., Селиванова С. А. Чебоксары: очерки истории города XVIII века. С. 228.

548

ГАЯО. Ф. 22. Оп. 2. Д. 1970. Канцелярия ярославского генерал-губернатора. 1810.

549

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 578, 838. Записи Татарской ратуши Казани, 1790–1795.

550

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 63. Канцелярия казанского губернатора. 1834.

551

НАРТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1003. Канцелярия казанского губернатора. 1855–1856.

552

ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Т. 3. Д. 6372. Канцелярия ярославского губернатора. 1862.

553

История Самары (1586–1917 гг.). С. 137, 200.

554

История губернского города Ярославля / Сост. А. М. Рутман. Ярославль: Изд-во Александра Рутмана, 2006. С. 285.

555

Spottiswoode W. Tarantasse Journey. P. 22.

556

Дутов Н. В. Ярославль: история и топонимика улиц и площадей города / 2-е изд., испр. и доп. Ярославль: Российские справочники, 2015. С. 16.

557

Черняк Э. В., Мадияров А. Б. Городское самоуправление в Казани (1870–1892 гг.). С. 87.

558

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX вв. С. 98.

559

Цит. по: Зорин А. Н. Города и посады дореволюционного Поволжья. Казань: Изд-во Казанского университета, 2001. С. 557.

560

Демченко А. А. Литературная и общественная жизнь Саратова (из архивных разысканий). Саратов: ИЦ «Наука», 2008. С. 39.

561

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX вв. С. 182.

562

Там же. С. 155.

563

Зорин А. Н. Города и посады дореволюционного Поволжья. С. 319.

564

ПСЗ. № 21716. Т. 28. С. 981–982. 15 апреля 1805 года.

565

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX в. С. 136.

566

Munro-Butler-Johnstone H.A. A Trip up the Volga. P. 60.

567

Haxthausen A. von. The Russian Empire. Vol. 1. P. 322.

568

Turnerelli E. T. Russia on the Borders of Asia: Kazan, Ancient Capital of the Tatar Khans; with an Account of the Province to which it Belongs, the Tribes and Races which Form Its Population, Etc. London: R. Bentley, 1854. Vol. 2. P. 17.

569

Haxthausen A. von. The Russian Empire, Vol. 1. P. 143.

570

Turnerelli E. T. Russia on the Borders of Asia. Vol. 2. P. 30.

571

Okenfuss M. J. The Jesuit Origins of Petrine Education in the eighteenth century in Russia / ed. J. G. Garrard. Oxford: Clarendon Press, 1973. P. 122.

572

ПСЗ. № 6695. Т. 9. С. 483. 26 февраля 1735 года.

573

Бурмистрова Л. П. Публичные лекции в Казанском университете (30–60-е годы XIX в.) // Страницы истории города Казани. Казань: Изд-во КГУ, 1981. С. 36.

574

Поволжье – «внутренняя окраина» России: государство и общество в освоении новых территорий (конец XVI – начало XX в.) / Под ред. Э. Л. Дубмана, П. С. Кабытова. Самара: Самар. отд-ние Литфонда, 2007. С. 216.

575

История Самары (1586–1917 гг.). С. 180.

576

Зайцев М. В. Саратовская городская дума (1871–1917). Саратов: Техно-Декор, 2017. С. 245.

577

Демченко А. А. Литературная и общественная жизнь Саратова (из архивных разысканий). С. 97.

578

Михайлова С. М. Казанский университет и просвещение народов Поволжья и Приуралья (XIX век). Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1979. С. 45–46, 51.

579

Зорин А. Н. Города и посады дореволюционного Поволжья. С. 136.

580

Кирокосьян М. А. Астраханский купец Г. В. Тетюшинов. Астрахань: Музейно-культурный центр «Дом купца Г. В. Тетюшинова», 2014. С. 61–62.

581

Они же – дворянские собрания, органы дворянского самоуправления в Российской империи со времен правления Екатерины II. – Прим. науч. ред.

582

O’Meara P. The Russian nobility in the age of Alexander I. London: Bloomsbury Academic, 2019. P. 82–83.

583

Ibid. P. 108.

584

Becker S. Nobility and privilege in late Imperial Russia. DeKalb, Ill: Northern Illinois University Press, 1985. P. 140–141.

585

Бушканец Е. Л. Юность Льва Толстого: казанские годы. Казань: Изд-во Казанского ун-та, 2008. С. 79, 89.

586

Stites R. Serfdom, society, and the arts in imperial Russia: the pleasure and the power. New Haven: Yale University Press 2005. P. 170.

587

Haxthausen A. von. The Russian Empire. Vol. 1. P. 227.

588

Turnerelli E. T. Russia on the Borders of Asia. Vol. 1. P. 230.

589

Swift E. A. Popular theater and society in Tsarist Russia. Berkeley, Calif: University of California Press, 2002. P. 22–23.

590

Зайцев М. В. Саратовская городская дума (1871–1917). С. 297.

591

Stites R. Serfdom, Society, and the Arts in Imperial Russia. P. 108.

592

Ibid. P. 268.

593

Frame M. School for citizens: theatre and civil society in Imperial Russia. New Haven: Yale University Press, 2006. P. 123–125.

594

Stites R. Serfdom, Society, and the Arts in Imperial Russia. P. 266.

595

Stites R. Russian Popular Culture. P. 10.

596

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Культура повседневности провинциального города: Казань и казанцы XIX–XX вв. С. 153.

597

The New Atlas. P. 172.

598

Spottiswoode W. Tarantasse Journey. P. 174.

599

Forster G. A Journey from Bengal to England. Vol. 2. P. 303.

600

Юхт А. И. Торговля с восточными странами и внутренний рынок России (20–60-е годы XVIII века). М.: Ин-т российской истории РАН, 1994. С. 57.

601

Богослужение в этом храме наблюдал Паллас. См. Pallas P. S. Travels through the southern provinces of the Russian Empire. Vol. 1. P. 257–258. – Прим. науч. ред.

602

Ермолаева Л. К. Крупное купечество России в XVII – первой четверти XVIII в. (по материалам астраханской торговли) // Исторические записки. 1986. Т. 14. С. 302–325.

603

Чолахян В. А. Армяне на Саратовской земле. Саратов: Издательство Саратовского университета, 2018. С. 89.

604

Рыбушкин М. Записки об Астрахани. С. 92.

605

Чолахян В. А. Армяне на Саратовской земле. С. 91.

606

Ананян Ж. А. Армянское купечество в России // Купечество в России. XV – первая половина XIX века. М.: Институт российской истории РА., 1997. С. 238.

607

Kotilaine J. Russia’s foreign trade and economic expansion in the seventeenth century: windows on the world. Leiden: Brill, 2005. P. 480–481.

608

Рябцев А. Л. Государственное регулирование восточной торговли России в XVII – XVIII вв. Астрахань: Астраханская цифровая типография, 2012. С. 22–23

609

Spilman J. A Journey through Russia. P. 11.

610

Сызранов А. В. Ислам в Астраханском крае: история и современность. Астрахань: Издательский дом «Астраханский университет», 2007. С. 32.

611

Рыбушкин М. Записки об Астрахани. С. 91–96.

612

Маржерет Жак. Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. М.: Институт истории РАН, 1982.

613

ПСЗ. № 2/8481. Т. 10. Ч. 2. С. 1030–1032. 15 октября 1835 года.

614

ПСЗ. № 4304. Т. 7. С. 115. 20 сентября 1723 года; № 9311. Т. 12. С. 581–583. 5 августа 1746 года; № 19169. Т. 25. С. 840–842. 28 октября 1799 года; № 19186. Т. 25. С. 863. 11 ноября 1799 года.

615

ПСЗ. № 8919. Т. 12. С. 77–78. 14 апреля 1744 года; № 8991. Т. 12. С. 169–170. 13 июля 1744 года.

616

ПСЗ. № 14853. Т. 20. С. 805. 11 ноября 1779 года.

617

Кугрышева Э. История армян в Астрахани. Астрахань: Волга, 2007. С. 161–164.

618

ПСЗ. № 19028. Т. 25. С. 695–699. 3 июля 1799 года.

619

ПСЗ. № 19656. Т. 26. С. 392–395. 19 ноября 1800 года.

620

Англичане едут по России. Путевые записки британских путешественников XIX века. СПб.: Алетейя, 2021. С. 136–137.

621

Guthrie K. B. Through Russia: From St Petersburg to Astrakhan and the Crimea. London: Hurst, 1874. Vol. 1. P. 321.

622

Тагирова Н. Ф. Хлебный рынок Поволжья во второй половине XIX – начале ХХ в. Дисс. … д. и.н. Самарский государственный университет, 1999. С. 74.

623

Abbott J. Narrative of a Journey from Heraut to Khiva, Moscow and St Petersburgh, during the late Russian Invasion of Khiva, London: W. H. Allen, 1884. P. 115.

624

Oliphant R. The Russian Shores of the Black Sea. P. 37.

625

Pallas P. S. Travels through the southern provinces of the Russian Empire. Vol. 1. P. 97.

626

Перри Дж. Другое и более подробное повествование о России С. 68.

627

Олеарий, А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. C. 368.

628

По морской терминологии – верп. – Прим. науч. ред.

629

Старый город Пучеж был затоплен водами Горьковского водохранилища в 1955–1957 годах. Нынешний Пучеж в Ивановской области выстроен на новом месте. – Прим. пер.

630

Hausmann G. Mütterchen Wolga. P. 302–303.

631

ПСЗ. № 8598. Т. 11. С. 638. 13 августа 1742 года.

632

Haywood R. M. The Development of Steamboats on the Volga and its Tributaries, 1817–1865 // Research in Economic History. 1981. Vol. 6. P. 139 и в других местах.

633

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 75, 141.

634

Киссель Ф. Х. История города Углича, сочиненная угличского уездного училища учителем Федором Кисселем. Ярославль: Губернская типография, 1884. С. 370.

635

Bell J. Travels from St Petersburg. P. 10.

636

Munro-Butler-Johnstone H.A. A Trip up the Volga. P. 10.

637

ПСЗ. № 8922. Т. 12. С. 85. 14 апреля 1744 года.

638

Kotilaine J. Russia’s Foreign Trade and Economic Expansion. P. 458

639

Юхт А. И. Торговля с восточными странами и внутренний рынок России (20–60-е гг. XVIII века). М., 1994. С. 102–126; Рябцев А. Л. Государственное регулирование восточной торговли России в XVII – XVIII вв. С. 64.

640

Истомина Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII – начале XIX века. М., 1982. С. 117.

641

Цыбин В. М., Ашанин Е. А. История волжского казачества. С. 52.

642

Smith R. E. F., Christian D. Bread and Salt: a social and economic history of food and drink in Russia. Cambridge [Cambridgeshire]; New York: Cambridge University Press, 1984. P. 185, 57.

643

История Самары (1586–1917 гг.). С. 125.

644

Oliphant R. The Russian Shores of the Black Sea. P. 85.

645

Англичане едут по России. С. 92.

646

Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. М.: Наука, 1991. С. 116.

647

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 63.

648

Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. С. 145.

649

Волков М. Ю. Города Верхнего Поволжья и северо-запада России. Первая четверть XVIII в. М.: Наука, 1994. С. 127.

650

Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. С. 139.

651

Haxthausen A. von. The Russian Empire. Vol. 1. P. 144.

652

См. подробнее в: Jones R. E. Bread upon the Waters: the St Petersburg Grain Trade and the Russian Economy, 1703–1811, Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2013.

653

Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. С. 35.

654

ГАЯО. Ф. 72. О.2. Д. 837. Канцелярия ярославского генерал-губернатора.

655

Судоходная система герцога Александра Вюртембергского, ныне Северо-Двинская водная система. Названа первоначально в честь тогдашнего главноуправляющего путями сообщения. – Прим. науч. ред.

656

French R. A. Canals in Pre-Revolutionary Russia // Studies in Russian Historical Geography. Vol. 2. P. 451–481.

657

Англичане едут по России. С. 35.

658

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 110.

659

Получили такое название, потому что их корпус не смолился. – Прим. науч. ред.

660

П. А. Богославский указывал, что существовало выражение «расшивать стружек в посуду», т. е. из стружка или челнока сделать речное грузовое судно. См. Богославский П. А. О купеческом судостроении в России, речном и прибрежном. С-Пб.: Типография Морского Министерства, 1859. С. 122. – Прим. науч. ред.

661

Народное судостроение в России: энциклопедический словарь судов народной постройки / Ред. П. А. Филин и С. П. Курноскин. СПб., 2016. С. 49, 281–288.

662

Истомина Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII – начале XIX века. С. 138–139; Haywood R. M. The Development of Steamboats. P. 138–39.

663

Zeisler-Vralsted D. Rivers, Memory and Nation-Building: A History of the Volga and the Mississippi Rivers. New York: Berghahn Books, 2014. P. 69.

664

Haywood R. M. The Development of Steamboats. P. 143–52, 159.

665

Oliphant R. The Russian Shores of the Black Sea. P. 38.

666

Англичане едут по России. С. 39.

667

Haywood R. M. The Development of Steamboats. P. 155, 177.

668

Ibid. P. 158.

669

Халин А. А. История волжского речного пароходства (середина XIX – начало XX в.). Нижний Новгород: НИУ, 2017. С. 129.

670

Guthrie K. B. Through Russia. Vol. 2. P. 15, 18.

671

Императорской резиденцией. – Прим. науч. ред.

672

Слепнев И. Н. Влияние создания железнодорожной сети на товаризацию зернового производства России (вторая половина XIX в.) // Поволжье в системе всероссийского рынка: история и современность. Чебоксары: ЧГИГН, 2000. С. 53–68.

673

Андреев Н. Иллюстрированный путеводитель по Волге и ея притокам Оке и Каме. Изд. 2-е. М., 1914. С. 226.

674

Тагирова Н. Ф. Рынок Поволжья (вторая половина XIX – начало ХХ в.). М.: Изд. центр науч. и учеб. прогр., 1999. С. 87–106.

675

French R. A. Canals in Pre-Revolutionary Russia. P. 476.

676

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 56, 82, 125, 174.

677

Истомина Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII – начале XIX века. С. 117; Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. С. 137.

678

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 145.

679

Там же. С. 97.

680

Горький М. Детство // Горький М. Полное собрание сочинений в 25 т. М.: Издательство «Наука», 1968–1978. Т. 15. С. 31.

681

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 34, 77.

682

Голикова Н. Б. Из истории формирования кадров наемных работников в первой четверти XVIII в. // История СССР. 1965. № 1. С. 78–79.

683

Истомина Э. Г. Водный транспорт России в дореформенный период. С. 68.

684

Прохоров М. Ф. Отходничество крестьян в городах Верхнего Поволжья в середине XVIII века // Русский город. М.: Изд-во Московского университета, 1990. Т. 9. С. 151–153.

685

Голикова Н. Б. Наемный труд в городах Поволжья в первой четверти XVIII века. М.: Изд-во МГУ, 1965. С. 69.

686

Истомина Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII – начале XIX века. С. 76.

687

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 129.

688

Hausmann G. Mütterchen Wolga. P. 295–308.

689

Бутыркин В. Рассказы из службы на Волге // Морской сборник. 1863. Т. 69. С. 405–418; 1864. Т. 71. С. 102.

690

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 159.

691

Родин Ф. Н. Бурлачество в России. С. 187.

692

Тагирова Н. Ф. Рынок Поволжья (вторая половина XIX – начало ХХ в.). С. 142–144.

693

Oliphant R. The Russian Shores of the Black Sea. P. 27.

694

История Самары (1586–1917 гг.). С. 124–130.

695

Филатов Н. Ф. Города и посады Нижегородского Поволжья в XVIII веке. Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1989. С. 48.

696

Fitzpatrick A. L. The great Russian fair: Nizhnii Novgorod, 1840–1890. New York: St. Martin’s Press, 1990. P. 18, однако на этой монографии основана большая часть данного раздела.

697

ПСЗ. № 27302. Т. 35. С. 143–144. 6 марта 1818 года.

698

Forsyth W. The Great Fair of Nijni Novgorod and How We Got There, London, 1865. P. 114.

699

Oliphant R. The Russian Shores of the Black Sea. P. 23.

700

Munro-Butler-Johnstone H.A. A Trip up the Volga. P. 76.

701

Цыбик – мера массы, от 40 до 80 фунтов, т. е. от 16 кг (1 пуд) до 32 кг (2 пуда). – Прим. науч. ред.

702

Fitzpatrick A. L. The Great Russian Fair. P. 48.

703

Forsyth, The Great Fair of Nijni Novgorod. P. 110–111.

704

Bremner R. Excursions in the Interior of Russia. Vol. 2. P. 226–227.

705

Fitzpatrick, The Great Russian Fair. P. 139.

706

Bremner R. Excursions in the Interior of Russia. Vol. 2. P. 228–231.

707

Fitzpatrick A. L. The Great Russian Fair. P. 37.

708

Bremne R. Excursions in the Interior of Russia. Vol. 2. P. 235.

709

Oliphant R. The Russian Shores of the Black Sea. P. 9.

710

Глинка Ф. Н. Письма к другу. М.: Современник, 1990. С. 28, 121.

711

Вяземский П. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1958. С. 82.

712

Гончаров И. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. СПб.: Наука, 1998. Т. 4: Обломов: Роман в 4 ч. С. 100.

713

Открыт в 2005 году. – Прим. науч. ред.

714

Демьянов Г. П. Путеводитель по Волге от Твери до Астрахани. Изд. 6-е. Нижний Новгород, 1900. С. 43.

715

Островский А. Н. Полное собрание сочинений: В 12 т. М.: «Искусство», 1974. Т. 2: Пьесы. (1856–1866). С. 210.

716

Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1982. Т. 9. Статья «матка». С. 46. Под Геоном подразумевается Нил.

717

Пушкин В. Л. К жителям Нижнего Новгорода // Поэты 1790–1810-х годов. Л.: Советский писатель, 1971. С. 673–674. См. также Toriyama, «Images of the Volga River in Russian Poetry». Прим. пер.: под «нежной матерью» Пушкин подразумевает не Волгу, а Москву.

718

Демьянов Г. П. Путеводитель по Волге от Твери до Астрахани. С. 41.

719

Там же. С. 26–27.

720

Розанов В. В. Русский Нил // Розанов В. В. Собрание сочинений. Около народной души (Статьи 1906–1908 гг.). М.: Республика, 2003. С. 145.

721

Бутыркин В. Рассказы из службы на Волге // Морской сборник. 1863. Т. 69. С. 405–418; 1864. Т. 71. С. 105.

722

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминания. 1868–1917: В 2 т. Нью-Йорк, 1954. Т. 1. С. 294.

723

Иван-озеро находилось близ г. Новомосковска Тульской области и в 1932 году при строительстве железнодорожной насыпи было засыпано. Исток Дона находится сейчас на территории упомянутого города. – Прим. науч. ред.

724

Riabov O. “Mother Volga” and “Mother Russia”: On the Role of the River in Gendering Russianness // Meanings and values of water in Russian culture / ed. J. T. Costlow, A. Rosenholm. London; New York: Routledge, Taylor & Francis Group, 2017. P. 81–98.

725

Бажанов Е. А. Священные реки России. Самара: Би Групп, 2008. С. 96.

726

Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем в 15 томах. Л.: «Наука», 1981. Т. 2. С. 47–49.

727

Горький М. Ледоход // Горький М. Полное собрание сочинений в 25 т. М.: Издательство «Наука», 1968–1978. Т. 14. С. 154.

728

Горький М. Однажды осенью // Горький М. Полное собрание сочинений в 25 т. Т. 2. С. 49.

729

Чириков Е. Н. Марька из Ям. Рига: изд. О. Д. Строк, 1927. С. 3.

730

Чириков Е. Н. Отчий дом. Семейная хроника. М: Эллис Лак, 2010. URL: http://az.lib.ru/c/chirikow_e_n/text_1931_otchiy_dom.shtml

731

Ely C. The Origins of Russian Scenery: Volga River Tourism and Russian Landscape Aesthetics // Slavic Review. 2003. Vol. 62, № 4. P. 668. Этот раздел многим обязан данной книге.

732

Ibid. P. 669.

733

Скорее, к северо-западу. – Прим. науч. ред.

734

Правильнее – Моркваши. Ныне часть г. Жигулевск. – Прим. науч. ред.

735

Художники братья Григорий и Никанор Чернецовы: греческий мир в русском искусстве. СПб.: Гос. русский музей, 2000. Рис. 51. Наброски других волжских городов см. на рис. 2, 18, 23, 47, 48, 49, 50. Я благодарю Эндрю Кертина за эту ссылку.

736

Bowlt J. E. Russian Painting in the Nineteenth Century // Art and culture in nineteenth-century Russia / ed. T. G. Stavrou et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1983. P. 130.

737

Ely C. This Meager Nature: landscape and national identity in Imperial Russia. DeKalb, Ill: Northern Illinois Univ. Press, 2009. P. 71.

738

Gray R. P. Russian Genre Painting in the Nineteenth Century. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 86.

739

Stites R. Serfdom, Society, and the Arts in Imperial Russia. P. 359.

740

Репин И. Е. Далекое близкое. Воспоминания. М.: Захаров, 2002. С. 238–240.

741

Стасов В. В. Илья Ефимович Репин // Стасов В. В. Избранные сочинения в 3 т. М.: Государственное издательство «Искусство», 1952. Т. 1: Живопись. Скульптура. Музыка. С. 265.

742

Brunson M. Wandering Greeks: How Repin Discovers the People // Ab Imperio, 2012. Vol. 2. P. 92.

743

Это хорошо отражено в: Shabanov A. Art and Commerce in Late Imperial Russia: The Peredvizhniki, a Partnership of Artists, New York: Bloomsbury Visual Arts, 2019.

744

П. М. Третьяков открыл свою коллекцию для общественности в 1867 году, а в 1892 г. передал собрание Москве. – Прим. науч. ред.

745

Великий князь был только почетным членом Императорской Академии наук, но с 1876 по 1909 году являлся президентом Императорской Академии художеств. – Прим. науч. ред.

746

Valkenier E. K. Ilya Repin and the World of Russian Art, New York: Columbia University Press. P. 83.

747

Евдокимов И. В. Левитан: повесть. М.: Советский писатель, 1958. С. 282–287.

748

Ely C. The Origins of Russian Scenery, p. 681. Изображение воспроизведено на странице 667, рисунок 4.

Евгений Петрович Вишняков (1841–1916) – русский офицер, один из наиболее известных фотохудожников 1880–1910-х годов. Указанная фотография (а не живописная картина) опубликована в его книге «Истоки Волги: наброски пером и фотографией» (1893, рисунок 25). – Прим. науч. ред.

749

Riabov O. “Mother Volga” and “Mother Russia”. P. 85.

750

Чехов А. П. Попрыгунья // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. М.: Наука, 1985. Том 8: (1892–1894). С. 15.

751

Чехов А. П. Попрыгунья // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. М.: Наука, 1985. Том 8: (1892–1894). С. 17.

752

Бунин И. А. Солнечный удар // Бунин И. А. Собрание сочинений в четырех томах. М.: Правда, 1988. Т. 3. С. 157–163.

753

На самом деле город называется Хвалынск, но в воспоминаниях Петров-Водкин переименовал его в Хлыновск. – Прим. пер.

754

Петров-Водкин К. С. Моя повесть (Хлыновск). СПб.: Лениздат, 2013. С. 234, 281.

755

Карамзин Н. М. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1966. С. 118–120.

756

Вяземский П. А. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1958. С. 80–82.

757

Сомов О. О романтической поэзии. Опыт в трех статьях. СПб.: Типография Императорского воспитательного дома, 1823. С. 90.

758

Hausmann G. The Volga Source: Sacralization of a Place of Memory // Великий волжский путь. Казань: Изд-во «Мастер-Лайн», 2001. С. 340–346; также Hausmann G. Mütterchen Wolga. P. 100–110.

759

Haywood R. M. The Development of Steamboats. P. 176.

760

Этот раздел опирается на: Ely C. The Origins of Russian Scenery, здесь p. 671.

761

Немирович-Данченко В. И. По Волге. СПб.: И. Л. Тузов, 1877. С. 96, 104.

762

Циммерман Э. Р. Вниз по Волге. М.: Типография высочайше утвержденного Т-ва И. Д. Сытина, 1896. С. 100.

763

Расмадзе А. С. Волга [от Нижнего Новгорода до Астрахани]: очерк. [Киев: Тип. С. В. Кульженко, 1896]. C. 3.

764

Г. П. Демьянов пишет об открытом в 1880 году Александровском мосте близ Сызрани (в Саратове железнодорожный мост через Волгу был открыт в 1935 году). – Прим. науч. ред.

765

Демьянов Г. П. Путеводитель по Волге от Твери до Астрахани. С. 279, 325.

766

Андреев Н. Иллюстрированный путеводитель по Волге и ее притокам, Оке и Каме. М., 1915. С. 66, 158, 228, 234.

767

Стариков С. В. Великая река России на рубеже XIX–XX веков: Волга от Нижнего Новгорода до Казани на старинных открытках. Йошкар-Ола: Легенда, 2009.

768

Чехов А. П. Письмо Чеховым, 23 апреля 1890 г. Волга, пароход «Александр Невский» // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. М.: Наука, 1974–1983. Т. 4. Письма, январь 1890 – февраль 1892. М.: Наука, 1975. – С. 65–67.

769

Baedeker K. Karl Baedeker’s Russia 1914. London: G. Allen & Unwin, 1971. P. 347, 348.

770

Валуева-Мунт А. П. По великой русской реке. СПб., 1912. С. 76.

771

По соглашению с крестьянами помещик мог выделить им без выкупа, в дар, участок в 1/4 от положенного им по закону. Многие крестьяне-дарственники не смогли нормально вести хозяйство, поскольку полученные таким образом наделы оказались слишком малы (не более 1 га в среднем по стране). – Прим. науч. ред.

772

Потетенькин П. М. Крестьянские волнения в Саратовской губернии в 1861–1863 гг. Саратов: Саратовский облгосиздат, 1940. С. 55–57.

773

Тушканов Л. В. Частновладельческое хозяйство Саратовской губернии в пореформенный период (1861–1904 гг.). Волгоград, 2010. С. 28, 35, 45, 59.

774

Mixter T. Of Grandfather-Beaters and Fat-Heeled Pacifists: Perceptions of Agricultural Labor and Hiring Market Disturbances in Saratov, 1872–1905 // Russian History. 1980. Vol. 7, № 1. P. 141.

775

Moon D. The Plough that Broke the Steppes. P. 216.

776

Толстой А. Н. Краткая автобиография // Толстой А. Н. Собрание сочинений в 10 т. М.: Гослитиздат, 1958. Т. 1. С. 51–62. URL: http://az.lib.ru/t/tolstoj_a_n/text_1943_kratkaya_autobiografia.shtml

777

Simms J. The Economic Impact of the Russian Famine of 1891–1892 // The Slavonic and East European Review. 1982. Vol. 60. № 1. P. 69.

778

Long J. Agricultural Conditions in the German Colonies of Novouzensk District, Samara Province, 1861–1914 // The Slavonic and East European Review. 1979. Vol. 57, № 4. P. 540.

779

Robbins R. G. Famine in Russia 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis, New York: Columbia University Press, 1975. P. 171.

780

Крестьянское движение в Симбирской губернии в период революции 1905–1907 годов: документы и материалы. Ульяновск: Ульяновская Правда, 1955. С. 46, 53.

781

Mixter T. Peasant Collective Action in Saratov Province, 1902–1906 // Politics and society in provincial Russia: Saratov, 1590–1917 / ed. Wade R. A., Seregny S. J., University of Illinois at Urbana-Champaign. Columbus: Ohio State University Press, 1989. P. 214.

782

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. С. 72–74.

783

Волков И. В. Столыпинская аграрная реформа в Ярославской губернии // Очерки истории Ярославского края. Ярославль: ЯГПИ, 1974. С. 166.

784

Поволжье – «внутренняя окраина» России. С. 274.

785

Цит. по: Pallot J. Land Reform in Russia, 1906–1917: Peasant Responses to Stolypin’s Project of Rural Transformation, Oxford: New York: Clarendon Press; Oxford University Press, 1999. P. 76.

786

Поволжье – «внутренняя окраина» России. С. 273.

787

Pallot J. Agrarian Modernisation on Peasant Farms in the Era of Capitalism // Studies in Russian Historical Geography. Vol. 2. P. 423–429.

788

Цит. по: Pallot J. Land Reform in Russia, 1906–1917. P. 231.

789

Кузнецов И. Д. Очерки по истории чувашского крестьянства: В 2 т. Чебоксары, 1957. Т. 1. С. 16, 322, 326.

790

Волнения уржумских марийцев в 1889 г. Йошкар-Ола, 2017. С. 33, 54.

791

Long J. Agricultural Conditions in the German Colonies. P. 531–551.

792

Hartley J. M. Siberia: a history of the people. New Haven: Yale University Press, 2014. P. 170.

793

Munro-Butler-Johnstone H.A. A Trip up the Volga. P. 37–38.

794

Macey D. Reflections on Peasant Adaptation in Rural Russia of the Beginning of the Twentieth Century: The Stolypin Agrarian Reforms // Journal of Peasant Studies. 2004. Vol. 31. № 3–4. P. 400–426.

795

Waldron P. Between Two Revolutions: Stolypin and the Politics of Renewal in Russia. Dekalb: Northern Illinois University Press, 1998. P. 176.

796

В петиции (см. текст http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/jan1905.htm) не было упоминания конституции или конституционного собрания, однако упоминалась необходимость ввести «ответственность министров перед народом и гарантии законности правления». – Прим. науч. ред.

797

Другие быстрорастущие поволжские города (Самара, Рыбинск) тоже сравнивались с городами США (с тем же Чикаго или Новым Орлеаном). – Прим. науч. ред.

798

Raleigh D. J. Revolutionary Politics in Provincial Russia: The Tsaritsyn “Republic” in 1917 // Slavic Review. 1981. Vol. 40, № 2. P. 195.

799

Ascher A. The revolution of 1905. Vol. 1: Russia in disarray. Stanford, Calif: Stanford University Press, 2004. P. 138.

800

1905 год в Царицыне (воспоминания и документы) / Сост. В. И. Томарев, Е. Н. Шкодина. Сталинград: Книжное изд-во, 1960. С. 46–49.

801

Революционное движение в Астрахани и Астраханской губернии в 1905–1907 годах: сборник документов и материалов. Астрахань: Изд-во газ. «Волга», 1957. С. 124.

802

Революционное движение в Чувашии в первой русской революции 1905–1907: документы и материалы. Чебоксары: Чувашгосиздат, 1965. С. 32–34.

803

Эта часть главы основана на: Hugh Phillips, Riots, Strikes and Soviets: The City of Tver in 1905 // Revolutionary Russia. 2004. Vol. 17. № 2. P. 49–66.

804

Размолодин М. И. Черносотенное движение в Ярославле и губерниях Верхнего Поволжья в 1905–1915 гг. Ярославль: Александр Рутман, 2001. С. 23–24.

805

Бушуев И. А. Погром в провинции: о событиях 19 октября 1905 г. в Костроме // Государство, общество, церковь в истории России ХХ века. Ч. 2. Иваново: ФГБОУ ВПО ИГУ, 2014. С. 398–402.

806

Учреждено в 1839 году по инициативе графа Н. С. Мордвинова. – Прим. науч. ред.

807

Tuna M. Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire and European Modernity, 1788–1914. Cambridge University Press, 2015. P. 135.

808

Хасанов Х. Х. Из истории формирования татарской нации // Татария в прошлом и настоящем: сборник статей. Казань: ИЯЛИ 1975. С. 191–193.

809

НАРТ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 91. Канцелярия казанского губернатора, 1901.

810

НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1834. Канцелярия казанского губернатора, 1868.

811

Каплуновский А. Татары, мусульмане и русские в мещанских общинах Среднего Поволжья в конце XIX – начале ХХ века // Ab Imperio. 2000. Т. 1. С. 101–115.

812

НАРТ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 4432. Казанская губернская канцелярия, 1892.

813

Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia. P. 139.

814

Историческая переписка о судьбах православной церкви / [С. Витте и К. Победоносцев]; [Публ. и предисл.:] А.Р. М.: тип. т-ва И. Д. Сытина, 1912. С. 7.

815

Исхаков Д. М. Кряшены (историко-этнографический очерк) // Татарская нация: история и современность. Казань, 2002. С. 121–123.

816

НАРТ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 612. Канцелярия казанского губернатора.

817

Naganawa N. Holidays in Kazan: The Public Sphere and the Politics of Religious Authority among Tatars in 1914 // Slavic Review. 2012. Vol. 71. № 1. P. 25–48.

818

Цит. по: Zemtsova O. Russification and Educational Policies in the Middle Volga Region. P. 115.

819

Саматова Ч. Х. Имперская власть и татарская школа во второй половине XIX – начале XX века. Казань: Татар. кн. изд-во, 2013. С. 232.

820

Цит. по: Zemtsova O. Russification and Educational Policies in the Middle Volga Region. p. 116.

821

Саматова Ч. Х. Имперская власть и татарская школа во второй половине XIX – начале XX века. С. 231.

822

Сызранов А. В. Ислам в Астраханском крае: история и современность. С. 60.

823

Цит. по: Саматова Ч. Х. Имперская власть и татарская школа во второй половине XIX – начале XX века. С. 124.

824

Цит. по: Zemtsova O. Russification and Educational Policies in the Middle Volga Region. P. 97.

825

Koch F. C. The Volga Germans in Russia and the Americas. P. 155.

826

Long, J. W. From privileged to dispossessed: the Volga Germans, 1860–1917. Lincoln: University of Nebraska Press, 1988. P. 190.

827

Rorlich A.-A. The Volga Tatars. P. 49–64.

828

Имеется в виду Казанская (инородческая) учительская семинария, существовавшая в 1872–1918 годах. – Прим. науч. ред.

829

Rorlich A.-A. The Volga Tatars. P. 71.

830

Просуществовала до осени 1906 года. – Прим. науч. ред.

831

Ibid. P. 110–112.

832

Noack C. State Policy and the Impact on the Formation of a Muslim Identity in the Volga-Urals // Islam in politics in Russia and central Asia: early eighteenth to late twentieth centuries / ed. S. A. Dudoignon, H. Komatsu. London; New York: Kegan Paul, 2001. P. 3–24.

833

Чокрый Г. Восхваление Казани. Несколько строк о древнем Булгаре / пер. С. Липкин // Поэзия народов СССР XIX – начала XX века / сост. Л. Арутюнов. М.: Художественная литература, 1977 г. С. 554–555.

834

Цит. по: Mosse W. E. Revolution in Saratov (October – November 1910) // The Slavonic and East European Review. Vol. 49. 1971. P. 594.

835

Габдрафикова Л. Р., Абдулин Х. М. Татары в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2015. С. 260.

836

Цит. по: Phillips H. “A Bad Business”-the February Revolution in Tver’ // The Soviet and Post-Soviet Review. 1996. Vol. 23, № 1. P. 127.

837

Семенова Е. Ю. Мировоззрение городского населения Поволжья в годы Первой мировой войны (1914 – начало 1918 г.): социальный, экономический, политический аспекты. Самара: Изд-во Самарского научного центра РАН (СНЦ РАН), 2012. С. 156–164, 174, 176, 220–221.

838

Там же. С. 103, 91.

839

Чолахян В. А. Социально-демографические последствия индустриального развития Нижнего Поволжья (конец XIX в. – 1930-е гг.). С. 35–38.

840

Семенова Е. Ю. Российский город в годы Первой мировой войны (на материалах Поволжья). Самара, 2016. С. 42; Зайцев М. В. Саратовская городская дума (1871–1917). С. 171.

841

Габдрафикова Л. Р., Абдулин Х. М. Татары в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). С. 132, 177.

842

Деннингхаус В. Русские немцы и общественные настроения в Поволжье в период Первой мировой войны // Военно-исторические исследования в Поволжье. Вып. 7. Саратов, 2006. С. 181.

843

Семенова Е. Ю. Мировоззрение городского населения Поволжья в годы Первой мировой войны (1914 – начало 1918 гг.): социальный, экономический, политический аспекты. С. 95, 126, 434.

844

Все было немного не так. Цитата: Русский мальчик Ф. Рожков 13 лет встретил во время катания на коньках мальчика-немца П. Баумгартнера. Последний, узнав, что Рожков бывал в г. Петрограде, спросил, видел ли он царя, его супругу и детей, делает ли царь деньги и раздает ли их нищим. На все вопросы Рожков ответил утвердительно, после чего Баумгартнер сказал: «А он черт богатый». – Прим. науч. ред.

845

Там же. С. 415.

846

Плюцинский С. С. Переселенные немцы на территории Астраханской губернии в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.) // Историческая и современная регионалистика Верховного Дона и Нижнего Поволжья: сборник научных статей. Волгоград: Волгоградское научное издательство, 2005. С. 218–231.

847

Long J. W. From privileged to dispossessed. P. 232.

848

Семенова Е. Ю. Российский город в годы Первой мировой войны (на материалах Поволжья). С. 162–163.

849

Провинциал в Великой российской революции. Сборник документов. Симбирская империя в январе 1917 – марте 1918 гг. / Под ред. Н. В. Липатовой. Ульяновск, 2017. С. 294.

850

Цит. по: Badcock S. Politics and the people in revolutionary Russia: a provincial history. Cambridge, UK; New York: Cambridge University Press, 2007. P. 32–33.

851

Badcock S. Politics and the people in revolutionary Russia: a provincial history. Cambridge, UK; New York: Cambridge University Press, 2007. P. 34.

852

Raleigh D. J. Revolution on the Volga: 1917 in Saratov. Ithaca: Cornell University Press, 1986. P. 85.

853

Провинциал в Великой российской революции. С. 284.

854

Цит. по: Badcock S. Politics and the People in Revolutionary Russia. P. 37.

855

Эта часть главы позаимствована у: Phillips H. “A Bad Business”. P. 123–141.

856

Общественным исполнительным комитетом, комитетом народной власти и т. п. – Прим. науч. ред.

857

Badcock S. Politics and the People in Revolutionary Russia. P. 20.

858

Цит. по: Ibid. P. 103, 118.

859

Цит. по: W. E. Revolution in Saratov. P. 598.

860

Badcock S. From saviour to Pariah: A study of the role of Karl Ianovich Grasis in Cheboksary during 1917 // Revolutionary Russia. 2002. Vol. 15. № 1. P. 69–96.

861

Raleigh D. J. Revolutionary Politics in Provincial Russia. P. 198–207.

862

Mosse W. E. Revolution in Saratov. P. 586–602.

863

Мнения о начале Гражданской войны в советской, современной российской и иностранной историографиях разнятся: от Туркестанского (Среднеазиатского) восстания 1916 года до мятежа Корнилова в августе – сентябре 1917 года или восстания чехословацких легионеров в мае 1918 года. – Прим. науч. ред.

864

Mosse W. E. Revolution in Saratov. P. 599.

865

Первые чешские дружины в России были сформированы еще в 1914 году. После Февраля 1917 года на базе двух чехословацких дивизий, состоявших, в основном, из бывших пленных солдат и офицеров австро-венгерской армии, был развернут Чехословацкий корпус, который после Октября 1917 года должен был покинуть Россию и влиться во французскую армию на Западном фронте. Термин «легион» как название этого соединения в то время не был сильно распространен. – Прим. науч. ред.

866

Первоначально в 3-ю армию входила в 1914 г. чешская дружина, из которой вырос к 1917 году корпус. – Прим. науч. ред.

867

Троцкий Л. Д. Значение взятия Казани // Троцкий Л. Д. Сочинения. М. – Л.: Госиздат, 1926. Т. 17. Ч. 1.С. 527.

868

Эта часть главы в основном опирается на: Berk S. M. The Democratic Counterrevolution: Komuch and the Civil War on the Volga // Canadian-American Slavic Studies. 1973. Vol. 7. № 4. P. 176–190.

869

Figes O. Peasant Russia, civil war: the Volga countryside in revolution, 1917–1921. Oxford: Oxford; New York: Clarendon Press; Oxford University Press, 1989. P. 178.

870

Общее название для нескольких соединений на Волге и ее притоках. – Прим. науч. ред.

871

Халин А. А. и др. Очерки истории Волжского речного пароходства в XX – начале XXI в. Нижний Новгород: НИУ, 2018. С. 19–20, 31–33.

872

Kenez P. Civil War in South Russia, 1919–1920. Berkeley, CA, and London: University of California Press, 1977. Vol. 2. P. 38.

873

Мамаева С. В. Промышленность Нижнего Поволжья в период военного коммунизма (1918 – весна 1921 г.). Астрахань: Изд. дом «Астраханский ун-т», 2007. С. 101, 110.

874

Чолахян В. А. Социально-демографические последствия индустриального развития Нижнего Поволжья (конец XIX в. – 1930-е гг.). С. 62–63.

875

Соколов К. И. Пролетарии против «пролетарской» власти: протестное движение рабочих в Тверской губернии в конце 1917–1922 гг. Тверь: Изд. Кондратьев А. Н., 2017. С. 50.

876

Raleigh D. J. Experiencing Russia’s civil war: politics, society, and revolutionary culture in Saratov, 1917–1922. Princeton, [N.J.]: Princeton University Press, 2002. P. 250, 261–264.

877

Ibid. P. 187–189, 194, 196.

878

Babine A. V. A Russian civil war diary: Alexis Babine in Saratov, 1917–1922 / ed. D. J. Raleigh. Durham: Duke University Press, 1988. P. 30, 56, 92, 182, 188.

879

Raleigh D. J. Revolution on the Volga. P. 186.

880

Кознова И. Е. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. М.: Политическая энциклопедия, 2016. С. 92.

881

Первое высшее учебное заведение такого типа в истории Самары. Создан в 1918 году при Комуче и переоткрыт большевиками после бегства эсеров. Прекратил деятельность в 1927 году. – Прим. науч. ред.

882

Александрова С. А., Ведерникова Т. И. Сельские дворянские усадьбы Самарского Заволжья в XIX–XX веках. С. 41–46.

883

Badcock S. Politics and the People in Revolutionary Russia. P. 186.

884

Ibid. P. 230–231.

885

Медведев Е. И. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918–1919). Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1974. С. 199, 239.

886

В источнике нет такого. Цитата: Мелекесский уездный исполком полагал, что «упразднение комбедов и создание вместо них Советов, состоящих не только из бедняков, но и средних крестьян, обезличило Советы и в большинстве случаев ослабило классовое деление». – Прим. науч. ред.

887

Raleigh D. J. Experiencing Russia’s Civil War. P. 319.

888

Октябрь в Поволжье. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1967. С. 478.

889

Цит. по: Figes O. Peasant Russia, Civil War. P. 266–267.

890

Raleigh D. J. Experiencing Russia’s Civil War. P. 338.

891

Bechhofer C. E. Through Starving Russia. Being the Record of a Journey to Moscow and the Volga Provinces in August and September 1921, London: Methuen and Co., 1921. P. 39, 43, 47, 56.

892

Goldman W. Z. Women, the state and revolution: Soviet family policy and social life, 1917–1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 67–69.

893

Shaydullin R. Peasantry and the State and the Tatar Autonomous Soviet Socialist Republic // History of the Tatars since Ancient Times. Kazan: Sh. Marjani Institute of History, 2017. Vol. 7. P. 283–284.

894

Алексеев В. В. Земля Борская: вехи истории. Самара: Научн. – техн. центр, 2016. С. 334, 336.

895

Эта часть главы взята из: Long J. The Volga Germans and the Famine of 1921 // Russian Review. 1992. Vol. 51. №4. P. 510–525, здесь p. 512, 518.

896

Процитировано там же. P. 521.

897

Яхина Г. Ш. Зулейха открывает глаза. URL: https://books.google.ru/books?id=—cQkCQAAQBAJ

898

Цит. по: Viola L. Peasant rebels under Stalin: collectivization and the culture of peasant resistance. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 56.

899

Речь идет о статье И. В. Сталина «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса» (21 января 1930 года) и принятых в соответствии с провозглашенными лозунгами законах, направленных против кулаков. – Прим. науч. ред.

900

В историографии ведется дискуссия о количестве погибших в ходе раскулачивания и в местах депортации. По-видимому, число 5 млн погибших все же завышено, поскольку «общее число раскулаченных и одновременно подвергшихся репрессивным санкциям (осуждение, ссылка и высылка) с политической подоплекой составляло около 4 млн человек». См. подробнее: Земсков В. Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // Социологические исследования. 1995. № 9. С. 118–127. – Прим. науч. ред.

901

Эпплбаум Э. ГУЛАГ. Паутина Большого террора. М.: Corpus, 2015. C. 114.

По другим оценкам в 1,5–2 раза меньше. См.: Земсков В. Н. ГУЛаг (историко-социологический аспект) // Социологические исследования. 1991. № 6. С. 10–27; № 7. С. 3–16. – Прим. науч. ред.

902

Оценки в историографии разнятся, по другим подсчетам численность таких людей – около 8 млн человек. – Прим. науч. ред.

903

Генеральным секретарем И. В. Сталин был в 1922–1934 годах, а в 1934–1953 годах официально он являлся лишь одним из нескольких секретарей ЦК. – Прим. науч. ред.

904

Ялтаев И. Ф. Деревня Марийской автономной области в годы коллективизации (1929–1936. Йошкар-Ола: ФГБОУ ВПО «Марийский гос. ун-т», 2015. С. 86.

905

Коллективизация сельского хозяйства в Среднем Поволжье (1927–1937) / Ред. Н. Н. Панов, Ф. А. Каревский. Куйбышев: Куйбышев, кн. изд-во, 1970. С. 208.

906

История Татарской АССР. Т. 2. С. 267.

907

Головкин А. Жернова. Книга памяти тверских карел. Тверь: ООО «Издательство «Триада», 2017. С. 22–23.

908

Алексеев В. В. Земля Борская: вехи истории. Самара, 2015. С. 357–358.

909

Герман А. А. Большевистская власть и немецкая автономия на Волге (1918–1941). Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2004. С. 215, 224.

910

Ялтаев И. Ф. Деревня Марийской автономной области в годы коллективизации (1929–1936. С. 58, 176, 88.

911

The History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. Appendix, documents. P. 797–798.

912

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2010. С. 187.

913

Кознова И. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. С. 266, 268.

914

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления.

915

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы. Деревня. – М.: РОССПЭН, 2001.

916

Кознова И. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. С. 179.

917

Цит. по: Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. C. 81.

918

Там же. С. 195.

919

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. С. 105.

920

Ялтаев И. Ф. Деревня Марийской автономной области в годы коллективизации (1929–1936). С. 88.

921

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. С. 113.

922

Хутор Шакин в Кумылженском районе Волгоградской области России. – Прим. науч. ред.

923

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. C. 200.

924

The History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. Appendix, documents. P. 803–805.

925

Цит. по: Герман А. А. Большевистская власть и немецкая автономия на Волге (1918–1941). С. 219.

926

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 84.

927

В современной российской и зарубежной историографии существуют различные оценки потерь от голода начала 1930-х годов (от 2–2,5 млн до 12 млн в целом по СССР, также очень сильно разнятся подсчеты по отдельным местностям). – Прим. науч. ред.

928

Кознова И. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. С. 312, 317, 319.

929

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 91.

930

Конквест Р. Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом. Лондон: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988. С. 410–411.

931

Cairns A. The Soviet Famine, 1932–1933: An Eye-witness Account of Conditions in the Spring and Summer of 1932. Edmonton: University of Alberta Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1989. P. 114–115.

932

Голод в СССР 1930–1934 гг. М.: Федер. архив. агенства, 2009. С. 342, 344–346.

933

Ялтаев И. Ф. Деревня Марийской автономной области в годы коллективизации (1929–1936). С. 178–179, 184.

934

Кознова И. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. С. 183.

935

Яхина Г. Ш. Зулейха открывает глаза. URL: https://books.google.ru/books?id=—cQkCQAAQBAJ

936

Беляков А. В., Смирнов С. А. Лишенцы Нижегородского края (1918–1936 гг.). Нижний Новгород: Вертикаль. XXI век, 2018. С. 64, 44, 97.

937

Как это было: документальный сборник / Сост. В. А. Угрюмов. Нижний Новгород: Деком, 2011. С. 171–172.

938

Гинзбург Е. С. Крутой маршрут: хроника времен культа личности. М.: Астрель: АСТ, 2008. С. 50–52.

939

Провинциал в Великой российской революции. С. 190–191.

940

Kabirova A. Political Repression in the TASSR in the 1930s // History of the Tatars since Ancient Times. Kazan: Sh. Marjani Institute of History, 2017. Vol. 7. P. 366–370.

941

Гарипова З. Г. Казань: общество, политика, культура. Казань: Магариф, 2004. С. 33–36, 48–49.

942

From the Volga to Siberia: the Finno-Ugric peoples in today’s Russia / ed. I. Lehtinen. Helsinki: Finnish Literature Society, 2012. P. 32.

943

Имя по документам – Илья Ефимович Ефимов. – Прим. науч. ред.

944

An Anthology of Chuvash Poetry / ed. Aĭgi G., France P. London; Boston: [S.l.]: Forest Books; UNESCO, 1991. P. 40, 41.

945

Яков Яковлевич Вебер. Каталог к 125-летию со дня рождения. Живопись. Саратов, 1995. Благодарю профессора Роджера Бартлетта за этот источник.

946

Ротермель Б. Н. Тверские немцы. Die Russlanddeutschen von Tver. – Тверь: Изд-во Волга, 2011. С. 97.

947

Головкин А. Жернова. Книга памяти тверских карел. С. 384, 392–396.

948

Ярославский край: история, традиции, люди. Ярославль: Медиарост, 2017. С. 135.

949

Гарипова З. Г. Казань: общество, политика, культура. С. 60.

950

Русские монастыри: Средняя и Нижняя Волга. М.: Очарованный странник, 2004. С. 213–214.

951

Королева Л. Е., Ломовцев А. И., Королев А. А. Власть и мусульмане Среднего Поволжья (вторая половина 1940-х – первая половина 1980-х гг.). Пенза: ПГУАС, 2001. С. 65–66.

952

Государственный архив Астраханской области. Фонд 1. Дело 743. Л. 31–38, Астраханский областной совет, акты по работе с религиозными общинами, 1924.

953

Головкин А. Жернова. Книга памяти тверских карел. С. 388–390.

954

Беляков А. В., Смирнов С. А. Лишенцы Нижегородского края (1918–1936 гг.). С. 129–130.

955

Число представляется сильно завышенным. В 1913 году в Российской империи насчитывалось около 100 тыс. белого духовенства (протоиереи, священники, дьяконы, причетники). Численность монашества (монахи и монахини, послушники и послушницы) накануне 1917 года составляла тоже примерно 100 тыс. человек. В 1920–1930-е годы численность и черного, и белого духовенства сокращалась. – Прим. науч. ред.

956

Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане в 1940–1980-е гг. Казань: Казанский государственный университет, 2005. С. 61–62.

957

Семенов Н. О чем не успел. Саратов, 2016. С. 111.

958

Gheith J. M., Jolluck K. R. Gulag voices: oral histories of Soviet incarceration and exile. New York: Palgrave Macmillan, 2011. P. 134–140, 143.

959

Гинзбург Е. С. Крутой маршрут. С. 618.

960

Первая публикация в газете «Красная звезда» от 6 сентября 1942 года.

961

Самсонов А. М. Сталинградская битва / 2-е изд., доп. и перераб. М.: Наука, 1968. С. 281, 307.

962

Overy R. J. Russia’s war. London: Lane, 1997. P. 72, 76, 94.

963

Цит. по: Хартли Дж. М. Александр I. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. URL: https://www.litmir.me/br/?b=219695

964

Цит. по:: Ilič M. Life stories of Soviet women: the interwar generation. London; New York: Routledge, 2013. P. 39.

965

Overy R. J. Russia’s War. P. 117.

966

Полный текст см., например, https://victory.rusarchives.ru/audio/tvardovskiy-ya-ubit-podo-rzhevom-stihotvorenie – Прим. науч. ред.

967

Бивор Э. Сталинград. Смоленск: Русич, 1999. С. 127.

968

Бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941 года, то есть за 8 месяцев в Великобритании погибло столько же гражданских, сколько за один день в Сталинграде. – Прим. пер.

969

Чуйков В. И. От Сталинграда до Берлина. М.: Сов. Россия, 1985. С. 126.

970

Речной транспорт СССР 1917–1957: сборник статей о развитии речного транспорта СССР за 40 лет. М.: Речной транспорт, 1957. С. 33; Халин А. А. и др. Очерки истории Волжского речного пароходства в XX – начале XXI в. С. 75.

971

Цит. по: Бивор Э. Сталинград. С. 164.

972

Цит. по: Бивор Э. Сталинград. С. 176.

973

Халин А. А. и др. Очерки истории Волжского речного пароходства в XX – начале XXI в. С. 70, 74–75; Казарин В. Н. Волжские страницы самарской истории. Самара: ВЕК#21, 2011. С. 197–198.

974

Это лишь одна из версий происхождения прозвища установок реактивной системы залпового огня типа «БМ-13» и других. – Прим. науч. ред.

975

Цит. по: Бивор Э. Сталинград. С. 376.

976

Гроссман В. С. За правое дело. М.: Советский писатель, 1989. С. 356.

977

Цит. по: Merridale C. Ivan’s War: The Red Army 1939–45. London: Picador, 2005. P. 153.

978

Цит. по: Bellamy C. Absolute War: Soviet Russia in the Second World War. London: Pan MacMillan, 2009. P. 525–526.

979

Бивор Э. Сталинград. С. 374.

980

Цит. по: Merridale C. Ivan’s War. P. 154.

981

Райков А. Ф. Война глазами очевидца: воспоминания о Великой Отечественной войне. Тверь: Научная книга, 2010. С. 92.

982

Гроссман В. С. Жизнь и судьба. М.: Издательство «Книжная палата», 1989. С. 497.

983

Overy R. J. Russia’s War. P. 185.

984

Самсонов А. М. Сталинградская битва. С. 316.

985

Немецкие историки отмечают, что «несмотря на высокую смертность, обращение с немецкими военнопленными не строилось ни на стратегии их уничтожения, ни на беспощадной эксплуатации их труда. Бесчинства и жестокое обращение, которые, несомненно, имели место, не были официальной линией и, как правило, сурово наказывались. Тяжелые условия, в которых находились немецкие военнопленные, определялись в немалой степени убытками, причиненными стране войной. Ситуация в области снабжения оставалась в течение многих лет крайне напряженной и для советских людей». См. Война Германии против Советского Союза 1941–1945: Документальная экспозиция города Берлина к 50-летию со дня нападения Германии на Советский Союз / под ред. Рейнгарда Рюрупа. 2. Aufl, 1994. С. 242. – Прим. науч. ред.

986

Храмков А. В. Трудящиеся Куйбышевской области в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Куйбышев: Кн. изд-во, 1985. С. 11–12.

987

В историографии даются разные оценки численности призванных на фронт из ТАССР (от 500 тыс. до 700 тыс.) – Прим. науч. ред.

988

Татары Самарского края: историко-этнографические и социально-экономические очерки / Ред. С. Х. Галимов. Самара: Кн. изд-во, 2017. С. 499, 504, 507, 511, 514, 523, 565.

989

Dale R. Divided we Stand: Cities, Social Unity and Post-War Reconstruction in Soviet Russia, 1945–1953 // Contemporary European History. 2015. Vol. 24. № 4. P. 498–499. Так происходило не только со Сталинградом, но и с другими советскими городами, планы перестройки которых по заветам социализма не выдержали встречи с реальностью отсутствия ресурсов и отчаянной необходимости в новом жилье; о подобной ситуации в Нижнем Новгороде/Горьком см. DeHaan H. Stalinist City Planning: Professionals, Performance, and Power. Toronto, Buffalo, NY, and London: University of Toronto Press, 2013.

990

Dale R. Divided we Stand. P. 499–500.

991

National Archives (London). FO 371/71659. Foreign Office Northern/Soviet Union. ‘The trip by G. M. Warr and P. J. Kelly to Stalingrad and Astrakhan in 1948. P. 10, 11, 14.

992

Dale R. Divided we Stand. P. 506.

993

Trubina E. The Reconstructed City as Rhetorical Space: The Case of Volgograd // Remembering, Forgetting and City Builders / eds. H. Yacobi, T. Fenster. Farnham: Ashgate. P. 113.

994

Palmer S. W. How Memory was Made: The Construction of the Memorial to the Heroes of the Battle of Stalingrad // The Russian Review. 2009. Vol. 68. № 3. P. 373–407.

995

Trubina E. The Reconstructed City as Rhetorical Space. P. 114–115.

996

Бои за Сталинград шли с июля 1942 года по февраль 1943 года. – Прим. науч. ред.

997

Я хотела бы поблагодарить Александра Киселева из Волгоградского государственного университета за объяснение содержания панорамы.

998

Эти попытки описаны, например, в: Ельчанинова О. Ю. Сельское население Среднего Поволжья в период реформ 1953–1964 гг.: монография. Самара: Изд-во НТЦ, 2006.; Горохов В. С. По законам колхозной жизни. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1979.

999

Andrusz G. D. Housing and Urban Development in the USSR. London: Macmillan, 1984. P. 232–233.

1000

Иванов В. П. Влияние миграции из села на демографические и этнические характеристики городских семей // Сельское хозяйство и крестьянство Среднего Поволжья в условиях развитого социализма. Чебоксары: Изд. ЧНИИ, 1982. С. 100–124.

1001

Город Тольятти. Куйбышев: Кн. изд-во, 1967. С. 68, 79.

1002

Культура Симбирского-Ульяновского края: сборник документов и материалов. Ульяновск: Корпорация технологий продвижения, 2014. С. 54.

1003

Хлопина Л. Ф. Мемориал над Волгой. Ульяновск: Корпорация технологий продвижения, 2010. Эта книга, опубликованная в 2010 году, рисует проект в героических тонах, без учета его стоимости или нанесенных разрушений, однако содержит хорошие планы и фотографии комплекса.

1004

Самогоров В., Пастушенко В., Капитонов А., Капитонов М. Юбилейный Ульяновск. Екатеринбург: TATLIN, 2013.

1005

Культура Симбирского-Ульяновского края: сборник документов и материалов. С. 315.

1006

Его ремонт продлен до 2024 года. – Прим. науч. ред.

1007

Поволжье: справочник-путеводитель по Волге, Каме, Оке… на 1933 / Сост. А. С. Инсаров, Г. Г. Ситников и И. И. Феденко. Изд. 2-е. М., 1933. С. 7, 73.

1008

Ильф И., Петров Е. Собрание сочинений в 2 тт. М.: ИД «Флюид ФриФлай», 2015. Т. 1.: Двенадцать стульев: Роман. С. 285.

1009

Автор слов – В. Лебедев-Кумач. – Прим. науч. ред.

1010

Ilič M. Life Stories of Soviet Women. P. 40.

1011

Гроссман В. С. За правое дело.

Невозможно обнаружить этот отрывок в русских оригиналах «Жизни и судьбы» или «За правое дело». Такое впечатление, что он появляется только в английском переводе книги Stalingrad. – Прим. науч. ред.

1012

Волга-матушка. Фольклор Костромской области. Кострома, 1952. С. 37.

1013

Riabov O. “Mother Volga and “Mother Russia”. P. 87.

1014

Евтушенко Е. А. Волга. URL: https://www.culture.ru/poems/26238/volga

1015

Цит. по: Kondrashov S. Nationalism and the Drive for Sovereignty in Tatarstan 1988–1992. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1999. P. 64.

1016

C 1922 и до 1991 года число республик, входивших в СССР, менялось. – Прим. науч. ред.

1017

Frank A., Wixman R. The Middle Volga: Exploring the Limits of Sovereignty // New states, new politics: building the post-Soviet nations / ed. I. Bremmer, R. Taras. Cambridge [England]; New York: Cambridge University Press, 1996. P. 147.

1018

Lankina T. Governing the Locals: Local Self-Government and Ethnic Mobilization in Russia, Lanham, Md: Rowman & Littlefield Publishers, 2004. P. 53.

1019

В советской историографии иногда употреблялся термин «Забулачная республика» (лидеры татарского движения собрались в части города за рекой Булак) для характеристики этого образования. – Прим. науч. ред.

1020

Bennigsen A., Wimbush S. E. Muslims of the Soviet empire: a guide. Bloomington: Indiana University Press, 1986. P. 225–226. Прим. пер.: Эти математические подсчеты вызывают недоумение.

1021

На самом деле 19 декабря 1923 года. – Прим. пер.

1022

d’Encausse H. C. Party and Federation in the USSR: The Problem of the Nationalities and Power in the USSR // Government and Opposition. 1978. Vol. 13, № 2. P. 138–140, 145.

1023

Broxup M. B. Volga Tatars // The Nationalities question in the Soviet Union / ed. G. Smith. London; New York: Longman, 1990. P. 280–282. Прим. пер.: В 1934 году Султан-Галиев был освобожден, в 1937 году вновь арестован, а казнен 28 января 1940 года.

1024

Rorlich A.-A. The Volga Tatars. P. 155.

1025

Koch F. C. The Volga Germans in Russia and the Americas. P. 288.

1026

Sheehy A. The Crimean Tatars and Volga Germans: Soviet treatment of two national minorities. London: Minority Rights Group, 1971. P. 25–28.

1027

Чолахян В. А. Армяне на Саратовской земле. С. 98.

1028

Цит. по: Broxup M. B. Volga Tatars. P. 284.

1029

Цитата из речи на митинге в Казани 6 августа 1990 года: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». – Прим. пер.

1030

Rorlich A.-A. History, collective memory and identity: the Tatars of sovereign Tatarstan // Communist and Post-Communist Studies. 1999. Vol. 32, № 4. P. 379–396.

1031

Kahn J. Federalism, Democratization, and the Rule of Law in Russia. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 153.

1032

Официальное название – «Договор о разграничении предметов ведения и полномочий между органами государственной власти Российской Федерации и органами государственной власти Республики Татарстан». – Прим. пер.

1033

См., например, Sharifzhanov I. I. The parliament of Tatarstan, 1990–2005: vain hopes, or the Russian way towards parliamentary democracy in a regional dimension // Parliaments, Estates and Representation. 2007. Vol. 27, № 1. P. 239–250; Williams C. Tatar Nation Building since 1991: Ethnic Mobilisation in Historical Perspective // Journal of Ethnopolitics and Minority Issues in Europe. 2011. Vol. 10. № 1. P. 94–123.

1034

Все перечисленные сооружения построены в Йошкар-Оле по инициативе президента (главы республики с 2011 года) Марий Эл Леонида Игоревича Маркелова, занимавшего этот пост в 2001–2017 годах. – Прим. науч. ред.

1035

Народы Поволжья и Приуралья: Коми-зыряне, коми-пермяки, марийцы, мордва, удмурты / Ред. Н. Ф. Мокшин, Т. Ф. Федянович и Л. С. Христолюбова. М.: Наука, 2000. С. 196.

1036

Boiko I., Markov I., Kharitonova V. The Chuvash Republic // Anthropology & Archeology of Eurasia. 2005. Vol. 44. № 2. P. 41.

1037

Чолахян В. А. Армяне на Саратовской земле. С. 97–98.

1038

Frank A., Wixman R. The Middle Volga. P. 158.

1039

Wigglesworth-Baker T. Language policy and post-Soviet identities in Tatarstan // Nationalities Papers. 2016. Vol. 44, № 1. P. 21.

1040

Bennigsen A., Wimbush S. E. Muslims of the Soviet empire. P. 235.

1041

Rorlich A.-A. The Volga Tatars. P. 150–152.

1042

Fowkes B. The disintegration of the Soviet Union: a study in the rise and triumph of nationalism. Basingstoke: Macmillan, 1997. P. 67.

1043

Цит. по: Sebba M. Ideology and Alphabets in the Former USSR. Lancaster University Working papers, 2003. P. 4.

1044

Wigglesworth-Baker T. Language Policy and Post-Soviet Identities in Tatarstan. P. 23.

1045

Khazanov A. M. After the USSR: ethnicity, nationalism and politics in the Commonwealth of Independent States. Madison, Wis: The University of Wisconsin Press, 1995. P. 12.

1046

Никитин А. С. Деятельность Чебоксарского городского совета народных депутатов по управлению социально-культурным развитием города (1917–1980 гг.) // Вопросы истории политического, экономического и социально-культурного развития Чувашской АССР. Чебоксары: ЧНИИ, 1983. С. 87–108.

1047

Seddon M. Tatar Culture Feels Putin’s Squeeze as Russian Election Nears // Financial Times, 25 January 2018.

1048

Федеральный закон от 03.08.2018 № 317-ФЗ «О внесении изменений в статьи 11 и 14 Федерального закона “Об образовании в Российской Федерации”». – Прим. науч. ред.

1049

Boiko et al. The Chuvash Republic. P. 52.

1050

Королева Л. Е., Ломовцев А. И., Королев А. А. Власть и мусульмане Среднего Поволжья (вторая половина 1940-х – первая половина 1980-х гг.). С. 57.

1051

Urazmanova R. Festive Culture of Tatars in Soviet Times // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 464–472; Urazmanova R. The Transformation of the Tatar Holiday Culture in the Post-Soviet Period // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 688–696.

1052

Праздник в честь окончания поста в месяц Рамадан. – Прим. науч. ред.

1053

Королева Л. Е., Ломовцев А. И., Королев А. А. Власть и мусульмане Среднего Поволжья (вторая половина 1940-х – первая половина 1980-х гг.). С. 51.

1054

Народы Поволжья и Приуралья. С. 61.

1055

Ibragimov R. R. Islam among the Tatars in the 1940s-1980s // History of the Tatars since Ancient Times. Vol. 7. P. 463.

1056

Yusupova G. The Islamic representation of Tatarstan as an answer to the equalization of the Russian regions // Nationalities Papers. 2016. Vol. 44. № 1. pp. 38–54.

1057

Matsuzato K. The Regional Context of Islam in Russia: Diversities along the Volga // Eurasian Geography and Economics. 2006. Vol. 47. № 4. P. 452–454.

1058

Shaykhutdinov R. The terrorist attacks in the Volga region, 2012–2013: hegemonic narratives and everyday understandings of (in)security // Central Asian Survey. 2018. Vol. 37. № 1. P. 50–67.

1059

Vovina O. P. Building the Road to the Temple: Religion and National Revival in the Chuvash Republic // Nationalities Papers. 2000. Vol. 28. № 4. P. 695–706.

1060

Arik D. Islam among the Chuvashes and its Role in the Change of Chuvash Ethnicity // Journal of Muslim Minority Affairs. 2007. Vol. 27. № 1. P. 37–54.

1061

Исхаков Д. М. Проблемы становления и трансформации татарской нации. Казань: Мастер Лайн, 1997. С. 93.

1062

Urazmanova R. The Transformation of the Tatar Holiday Culture. P. 693.

1063

Каноат М. Голоса Сталинграда / Пер. Р. Рождественского // Юность. 1973. № 5. С. 3–52.

1064

Сеспель М. Голодный псалом: стихи в подстрочном переводе Геннадия Айги: отрывки из дневников и писем. Шубашкар: Руссика – Лик Чувашии, 1999. URL: http://elbib.nbchr.ru/lib_files/0/kkni_0_0000040.pdf

1065

Historical Anthology of Kazan Tatar Verse / ed. and transl. by. D. J. Matthews and R. Bukharaev. Richmond: Curzon, 2000. P. 156.

1066

Пильняк Б. А. Волга впадает в Каспийское море // Пильняк Б. А. Собрание сочинений в 6 т. М.: Терра, 2003. Т. 4. С. 396.

1067

Речной транспорт СССР 1917–1957. С. 37.

1068

Станция так и не вышла на запланированную мощность, потому может считаться незавершенной. – Прим. науч. ред.

1069

Zeisler-Vralsted D. The Aesthetics of the Volga and National Narratives in Russia // Environment and History. 2014. Vol. 20. № 1. P. 114.

1070

Ruder C. Water and Power: The Moscow Canal and the “Port of Five Seas” // Meanings and values of water in Russian culture / ed. J. T. Costlow, A. Rosenholm. Abingdon: Routledge,2017. P. 174.

1071

Волиани А. Электрогигант на Волге. Л.; М.: Госстройиздат, 1934. С. 63.

1072

Более подробно о проблеме см.: Бурдин Е. А. Волжский каскад ГЭС: триумф и трагедия России. М: РОССПЭН, 2011.

1073

См., например, там же, с. 22, 58, 65, 66, 242–43. Но есть и более поздние публикации: Большая Волга: из истории строительства верхневолжских ГЭС. Рыбинск: Медиарост, 2015. С. 64 и Ярославский край: история, традиции, люди. С. 132.

1074

Введение к: Ливанов К. Записки доктора (1926–1929). Рыбинск: Медиарост, 2017. С. 21.

1075

Лучший общий анализ экологической политики СССР см. в: Josephson P. et al. An Environmental History of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

1076

Хорошее сравнительное исследование крупных речных проектов см. в: Zeisler-Vralsted D. Rivers, Memory and Nation-Building. P. 89–94.

1077

См., например, описание результатов загрязнения Рейна в: Cioc M. The Rhine: An Eco-Biography, 1815–2000, Seattle: University of Washington Press. 2002. P. 109, 148, 158.

1078

Hartley J. M. Siberia. P. 227–228, 233–234.

1079

Hays J. Environment, Pollution | Russia | Facts and Details [Electronic resource]. URL: https://factsanddetails.com/russia/Nature_Science_Animals/sub9_8c/ (accessed: 15.10.2022)

1080

Josephson et al., An Environmental History of Russia. p. 120.

1081

Micklin P. P. International environmental implications of Soviet development of the Volga River // Human Ecology. 1977. Vol. 5. № 2. P. 119.

1082

Josephson et al., An Environmental History of Russia. P. 222.

1083

Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia: Health, Hygiene, and Living Standards, 1943–1953. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 80–81.

1084

Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia. P. 88.

1085

Josephson et al. An Environmental History of Russia. P. 199.

1086

Бурдин Е. А. Волжский каскад ГЭС: триумф и трагедия России. С. 223.

1087

Josephson et al. An Environmental History of Russia. P. 171.

1088

Micklin P. P. International environmental implications of Soviet development of the Volga River. P. 113–135.

1089

Usova T. V. Composition of Sturgeon Fry Migrating from Spawning Areas in the Lower Volga // Russian Journal of Ecology. 2005. Vol. 36. № 4. P. 288–290.

1090

Galanin I. F. et al. Changes in the species composition and abundance of young-of-the-year fishes in the upper Volga stretch of the Kuibyshev Reservoir during the period of 1991 to 2009 // Russian Journal of Ecology. 2014. Vol. 45, № 5. P. 407–413.

1091

Veshchev P. V., Guteneva G. I., Mukhanova R. S. Efficiency of natural reproduction of sturgeons in the lower Volga under current conditions // Russian Journal of Ecology. 2012. Vol. 43. № 2. P. 142–147.

1092

Henry L. A. Red to green: environmental activism in post-Soviet Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2010. P. 34.

1093

Rogozhina N. The Caspian: Oil Transit and Problems of Ecology // Problems of Economic Transition. 2010. Vol. 53. № 5. P. 90.

1094

Friends of the Earth in Russia website: www.foeeurope.org/russia

1095

Pope V. Poisoning Russia’s River of Plenty // US News and World Report. 1992. № 112. P. 49.

1096

Henry L. A. Red to green. P. 234–236.

1097

Цит. по: Crotty J. Managing civil society: democratisation and the environmental movement in a Russian region // Communist and Post-Communist Studies. 2003. Vol. 36. № 4. P. 498.

1098

Программа «Вести», 8 июня 2019 года.

Content

Дженет Хартли
Волга. История главной реки России

Иллюстрации

От редакции

О географических названиях

Хронологическая шкала

Введение

I Древнейшая история Волги

Глава 1 Первые государства на Волге Хазарский каганат, Волжская Булгария и русские княжества

Глава 2 Волга и завоевания Орды, ханства и Москва

II Волга в составе Российской империи Кровь и борьба на реке

Глава 3 Русский и нерусские народы на новом Волжском рубеже

Глава 4 Опасности на Волге Пираты, разбойники и казаки

Глава 5 Укрощение Волги Российская империя на рубежах

Глава 6 Православие и ислам на Волге

Глава 7 Эпидемии и наука на Волге

III Волга в Российской империи Жизнь на реке и волжская идентичность

Глава 8 Волжская деревня

Глава 9 Волжский город

Глава 10 Жизнь и торговля на реке

Глава 11 Волга и русское самосознание Литература, искусство, туризм

Глава 12 Реформы, раздоры и русификация на Волге

IV Советская и постсоветская волга Конфликты, идентичность и власть на реке

Глава 13 Волга во время войны, революции и гражданской войны

Глава 14 Коллективизация и репрессии на Волге

Глава 15 Поволжье во Второй мировой войне Конфликт, восстановление и идентичность

Глава 16 Нерусское население Поволжья Автономия и идентичность

Глава 17 Контроль и охрана Волги

Библиография

Благодарности

Фотографии

Примечания