Нина Евгеньевна Ягольницер

Бес в серебряной ловушке

© Н. Е. Ягольницер, текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Рай и его хищники

Тревизо, 1547 год

Жесткая рука схватила за ворот камизы и рванула назад так, что затрещали дешевые нитки.

– Спешишь, висельник? – пророкотал хозяин в самое ухо Пеппо. – Попробуй только за старое приняться! Пальцы клещами повыдергиваю, как редьку!

Ответная грубость леденцом звякнула о стиснутые зубы, и Пеппо кротко пробормотал:

– Да господь с вами, мессер, и в мыслях не держал…

А хозяин пнул его в спину, почти выталкивая за порог.

– Гляди мне, поганец малолетний! – рявкнул он напоследок, но вопль этот осколками разлетелся о захлопнувшуюся дверь, и Пеппо, не сдерживая ухмылки, сбежал по ступенькам. Вскинул голову, подставляя лицо солнечным лучам, потянулся было опустить засученные рукава, но тут же поморщился и поддернул их повыше: рукава давно были коротки.

Привычно огладив ладонью стену, подросток двинулся по улице. Что там рукава… От хозяйских повадок скоро вся рубашка пойдет на лоскуты. Впрочем, до зимы и без рубашки не пропадешь. Куда важнее, что он сдержался и не нагрубил хозяину в ответ. Он слишком долго ждал этого дня, чтоб просидеть в мастерской под замком. Дзинь!

– Да чтоб ты скис, лахудрин сын!

Погруженный в раздумья, Пеппо наткнулся на торговку посудой, вывернувшую навстречу из-за угла. Несколько мисок оглушительно грянулось о мостовую и сейчас радостно вертелось, рассыпая звонкое медное стаккато.

– Простите, донна… – процедил Пеппо, наклоняясь и подбирая миски. Выпрямился, украдкой шире распахивая глаза. Торговка вырвала посуду из его рук.

– Э! Сгинь! Прочь глазищи, ирод! – взвизгнула она, поддерживая лоток левой рукой и широко крестясь.

– А это за «лахудрина сына», – вкрадчиво пояснил Пеппо и двинулся дальше. Позади послышался плевок.

– Дурноглазый! – ударило в спину.

Подросток не обернулся. К бесам всех… Сегодня ничто не испортит ему день. Даже нападки горожан. Даже отхлестанные с вечера плечи, к которым до сих пор гадко прилипает камиза. Он пообещал себе это еще на рассвете, когда под куполами Собора ударили колокола, во весь голос возвещая о наступлении праздника Святой Троицы. Воскресенье. День, чтоб распрямить спину и вволю хлебнуть ласкового ветерка, несущего с каналов гниловатый запах разогретого ила.

Пеппо любил маленький провинциальный Тревизо почти так же сильно, как ненавидел его обитателей. Город был ему другом, верным и надежным. Все в нем – и выщербленные камни криво замощенных улиц, и густая зябкая тень, гнездящаяся среди тесно выстроенных домов, и вечная сырость – все было знакомо, понятно и незыблемо.

В обычные дни городок походил на улей, вибрирующий ровным рабочим гулом. Разве только пчелы на лету вряд ли горланили песни и похабно ругались.

Но сегодня никто не собачился понапрасну. Мастерские были закрыты, а лавки работали едва ли не с ночи. Веселые толпы простонародья в выходном платье, еще хранящем складки и душный запах сундуков, клубились на улицах и площадях. Повсюду было вдоволь дешевого вина, траттории источали дурнотно-упоительный запах мяса и трав, и каждый час с соборной колокольни несся благовест, отчего-то заставляя душу шальной птицей взметнуться к небесам.

Пеппо сбавил шаг, всходя на шаткий мостик и отводя от лица прохладные плети старой ивы, нависающей над затянутой зеленью водой. Под ногой хлопнула третья доска. Вот черт, недавно хлопала только шестая. И в узоре трещин на ветхих перилах наметилась новая. Надо перестать здесь ходить, не ровен час, провалишься.

Но до места уже было рукой подать. Еще две извилистые улочки, и стали слышны звон колокольцев, скрип телег и гвалт веселых голосов. Ноги оскальзывались на гниющих остатках овощей, упавших утром с подвод и раздавленных колесами и копытами.

Последний поворот сдернул с лица тень переулка, и ярмарочная площадь обрушила на Пеппо тугую волну оглушительного гомона и резких запахов. Здесь переплетались свежий аромат хлеба и радостный дух базилика, терпкие ноты дубовых винных бочек, сыромятных кож, нового полотна, и все это привычно сдабривалось зловонием навоза и слитой наземь крови из мясных рядов.

Остановившись у стены, Пеппо замер, вливаясь каждой клеткой своего существа в этот бестолковый, шумный, изобильный мирок. Пора было приниматься за дело…

* * *

Это был рай. Отвратительный, зловонный, ошеломляюще-прекрасный рай. Башмаки мерзко чавкали по загаженной мостовой, а над головой взметались старинные крепостные башни, будто прямиком из пасторских книг.

Здесь повсюду были плесень и мох, сор плавал в бурой воде пахнущих гнилью каналов, а неколебимая твердыня церкви Сан-Николо вонзала шпиль в самые облака, сияя на солнце светлыми гранями древних стен.

Здесь люди были злы и суетливы, как лесные муравьи, а на утренней мессе Годелот впервые слышал настоящий хор, коего отроду не бывало в тесной и полутемной церквушке его родного графства.

Здесь улицы кишели ворами, нищими и прочим отребьем, а лавки ломились от изобилия товаров, о существовании которых сын наемного солдата и не подозревал.

Здесь девушки одевались так, как ни одна крестьянская красотка не нарядилась бы и на собственную свадьбу, а на площади у колодца Годелот даже увидел самую настоящую девицу легкого поведения, о которых доселе слышал лишь от отцовских однополчан.

За свои немалые годы – а Годелоту давно сравнялось семнадцать – он еще не бывал в городе.

Но сегодня настал великий день. Гарнизонный капрал Луиджи, славный, хотя и люто скупой тип, отрядил юнца в Тревизо с поручением. Вручая Годелоту жидкий кошель, он путано и высокопарно вещал о долге перед синьором. Но даже ошеломленный восторгом паренек не сумел себя убедить, что покупка тюка арбалетной тетивы сойдет за эпический подвиг.

Годелот упивался оказанным ему доверием, хотя скрипучий голосок на задворках ума и подсказывал, что дело пустяковое и воякам постарше неохота тащиться в Тревизо, когда его светлость граф уже приказал в честь Троицы заколоть телка. Куда сподручнее отослать с безделицей непутевого мальчишку-иноземца.

А посему в то ослепительное воскресное утро Годелот, порядком захмелевший от впечатлений, неспешно пробирался в ярмарочной толчее. Он зря опасался показаться неуклюжим в незнакомом месте – в этом вертепе все следили лишь за своими карманами, и никому не было дела до долговязого паренька в сером колете.

Все же не зря он так истово гнал казенного коня… Оружейные мастерские откроются только завтра, а сегодня у него целое воскресенье, чтоб прогуляться в этом удивительном месте и как следует поглазеть на городские чудеса. Отец даже расщедрился на пару медяков, и не выпить глоток вина – это сущее неуважение к светлому празднику.

* * *

Пеппо неспешно скользил в толпе. Солнце катилось к зениту, винные бочки не оскудевали, и ярмарка шумела все щедрей и заливистей. Самое время…

Слева у лабазов крестьянин грузит на подводу гулкие пустые ящики. У него был удачный день. Он пьян и благодушно-рассеян, поэтому то и дело роняет ящики наземь и разморенно бранится без всякой досады. Только вот незадача – селянин с семьей, его жена что-то сварливо бубнит, сидя на козлах. Не подберешься. Жаль.

Под беззаботный фруктовый хруст и полотняный шелест мимо прошла девица. Вот почти задела его плечом, так близко, что Пеппо ощутил молочный запах кожи вперемешку со свежим духом яблока. Пощекотала щеку любопытным взглядом, будто пером провела…

А вот и другой взгляд иглой ткнул под лопатку. Этот совсем другой, колючий и недобрый.

А справа накатил новый запах, тяжелый дух больной плоти, нищеты и отчаяния. Пеппо невольно вздрогнул, сворачивая в другой ряд, и вдруг заметил: вот оно. Простецкое сукно, чистая камиза, сено, лошадиный пот, легкий душок вина. Не горожанин. Постукивают на ходу ножны – служивый, подвыпивший и недалекий. Да-да, иначе не слышалось бы при каждом шаге тяжкого звяканья монет. Кошель бестолково висит у пояса, а в той мошне, судя по упоительному тону, не меньше пяти серебряных дукатов. Превосходно. Внимание, сельские олухи имеют наивную манеру то и дело хвататься за кошель. Вот резкий звяк, а потом снова мерное побрякивание. Еще два шага. Пеппо едва заметно повел кистью, и меж пальцев возникло узкое лезвие.

* * *

Разморенный жарой и вином, Годелот шагал по рядам. Усталость ли сказалась или просто пресыщение новизной, но шум и зловоние города начинали раздражать. Пора было выбираться из толчеи, а еще лучше сразу разузнать, где в городе оружейная мастерская, чтоб завтра не плутать. Уж здесь наверняка можно выяснить что угодно.

Привычно ощупав кошель, Годелот огляделся в поисках приветливого лица. И тут в двух шагах взгляд случайно зацепился за напряженный прищур темных глаз, словно ищущих защиты от яркого полуденного солнца. Годелот почти бессознательно отметил этот странный ускользающий взор, когда обладатель его вдруг оступился, неловко взмахнул рукой, ища опоры, и вцепился кирасиру в плечо.

– Ох, простите великодушно! – Смуглое лицо вспыхнуло, ссутулились плечи, будто ожидая удара, а на дне глаз коротко блеснуло что-то неуловимое, чего Годелот не успел объяснить. Он лишь снова машинально хлопнул по кошелю и безошибочно схватил узкую крепкую кисть.

– Ублюдок! – взревел кирасир, выворачивая карманнику руку.

Но в ладонь жгучей болью впилось холодное жало, выплюнутое пальцами вора. От неожиданности Годелот выпустил руку мерзавца, а тот угрем всосался в толпу, мгновенно растворившись в ней и оставив бранящегося солдата изливать ярость у ближайшего прилавка.

Не без удовольствия послушав цветистую ругань, дородная торговка покачала головой, и ленты ее чепца неодобрительно заколыхались в такт:

– Будет тебе, служивый, чертей тешить. Сам виноват, тут тебе ярмарка, а не церковь. Тут и ногу отдавят, и маслом обольют, и еще чего похуже. А ты уж сразу в крик, да еще руку парню заламывать! Ты позлобишься – и забудешь, а ему руки – хлеб насущный. Нехорошо.

– Хлеб насущный?! – снова взвился Годелот. – Едва кошель не срезал, да еще ладонь располосовал, шлюхин сын! Нехорошо… Ваша правда, уж куда хуже!

Бледный от злости, он искал по карманам завалявшуюся тряпицу, с отвращением чувствуя, как теплые капли пробираются под рукав.

Но тетка насмешливо поджала губы:

– Кошель? Он-то? Да куда ему, убогому, прости господи!

Кровь тем временем остановилась сама, и Годелот, все еще пылая негодованием, нехотя признал, что обокрасть его не успели, как ни уверен он был в злых намерениях мерзавца со странным вертким взглядом. А посему следовало прекратить кудахтать о своих и так не слишком лилейных ладонях и вспомнить о деле.

– Ладно, бог с ним! – Годелот постарался принять беззаботный вид и натянуто улыбнулся. – Научите лучше, где мне отыскать оружейную мастерскую.

…Остаток дня кирасир потратил на праздношатание вдоль каналов и узких улочек в поисках новых чудес. Вас едва ли прельстили бы полутемные захламленные лавчонки, шумные траттории с подгнившей соломой на полу и грязные балахоны бродячих артистов. Но если бы вы украдкой заглянули в прошлое Годелота, то его полудетский восторг перед сомнительными городскими чудесами вовсе не показался бы вам странным.

Называя юнца кирасиром, автор бессовестно грешит против истины, стремясь ублажить мальчишеское самолюбие героя. Ибо в отряде, где тот оказался девяти лет от роду, он не числился ни в каком звании, жалованья не получал и даже ни разу не надевал полного доспеха. Однако графский гарнизон почти сплошь состоял из бывших латников, считавших Годелота кем-то вроде общего ученика и прочивших его в героические ряды тяжелой кавалерии, обучая уже порядком устаревшим рыцарским боевым приемам.

Отец Годелота, шотландец Хьюго Мак-Рорк, бежал из родной земли от беспорядков, бушевавших в Шотландии еще со смерти короля Якова Первого. Хьюго, потомок захудалого, но оттого не менее воинственного клана, отличался гордостью, вспыльчивостью и необузданным нравом.

Рано осиротев, он не имел ни одного сердца, которому грозило быть разбитым его смертью. А посему бесшабашный горец щедро расточал бьющую через край молодость во всевозможных военных авантюрах.

Никакой склонности к политике Хьюго не имел, зато всегда питал любовь к хорошей драке. Именно эта слабость в злосчастный день привела Хьюго под знамена заговорщиков графа Джона Леннокса [1], хотя и тогда ему было мало заботы, чей именно лоб отяготит корона. Но, когда заговор провалился, политическое равнодушие шотландского сорвиголовы не помешало объявить его государственным изменником.

Однако верные сторонники Леннокса, не дрогнув, один за другим взошли на плаху, а Хьюго решил, что не готов сложить голову за чужое, пусть и правое дело. Отсидевшись после облавы в сыром и укромном лесном овраге, Хьюго выбрался из окрестностей Эдинбурга и вскоре покинул страну.

Странствия его, пусть и весьма многотрудные, не имеют значения для нашего повествования. Судьба или, скорее, неуемная натура долго швыряла его по свету туда и обратно в поисках приключений. Злые языки утверждают, что бо́льшую часть этих скитаний Хьюго провел то ли в разбойничьей шайке, то ли в экипаже пиратского судна, но я не стану повторять сплетен.

Наконец, нажив немало врагов и дважды чудом избежав виселицы, беглец очутился в терзаемой распрями Италии. Какая извилистая тропа привела его в этот край – он затруднился бы ответить, но там в жизни неугомонного шотландца произошел крутой поворот. Завернув в небольшое сельцо под Феррарой, чтобы подковать лошадь, он встретил крестьянскую девицу по имени Терезия и был наповал сражен ее неброской красотой.

Отца девицы вовсе не обрадовал шанс породниться с тридцатидвухлетним головорезом иноземных кровей. Но здесь имелась закавыка: семья Терезии была бедна, а Хьюго, наряду с первой сединой и орнаментом из шрамов, обладал небольшим состоянием, хотя и не любил рассказывать о его происхождении.

Словом, родня девицы сдалась, и ошалевший от восторга Хьюго женился на Терезии, с которой и прожил в безоблачном счастье двенадцать лет.

Однако судьба, как пятилетний ребенок, не умеет возиться с чем-то подолгу, и печься об авантюристе ей наскучило. Терезия захворала тифом и умерла, оставив Хьюго незаживающую сердечную рану и девятилетнего сына Годелота.

Мальчик уродился настоящим шотландцем, унаследовав от матушки-итальянки лишь пламенные темно-карие глаза. Отцовский непоседливый нрав и склонность к риску щедро проявились в ребенке с самых ранних лет. Однако Хьюго, памятуя о собственной бурной юности, решил сразу пустить энергию отпрыска в правильное русло. Измученный тоской о жене и тревогами о Годелоте, он распрощался с немногочисленными родными покойной Терезии, забрал сына и отправился в провинцию Венето, где завербовался в наемники к мелкопоместному графу, определив мальчика в гарнизон барабанщиком.

Новый синьор был человеком с причудами: он непременно желал иметь собственный военный отряд, хотя маленькое графство было местечком до скуки мирным. Власти же не поощряли подобных прихотей, ибо кто мог сказать, куда завела бы и так неспокойную страну склонность каждого провинциального аристократишки заводить собственную армию. Поэтому три десятка вояк, игравших роль графского гарнизона, в реестрах значились охотниками и сторожами, вели размеренную сытую жизнь и совершенно не беспокоились о том, к какой должности приписаны на бумаге.

Меж тем Годелот подрастал, и отец замечал все больше странностей в характере сына. По-отцовски вспыльчивый и азартный в драке, мальчик вдобавок был смышлен, любопытен и вскоре напросился в ученики к пастору. Поначалу порадовавшись за отпрыска, на удивление быстро выучившегося грамоте, Хьюго заметил, что поторопился с восторгами.

Мальчишка завел фасон читать все подряд без всякого разбору. Нахватался дурацких идей, вроде той, что тело, содержащееся в чистоте, менее подвержено хвори. А ведь любой здравомыслящий человек легко сообразит, что вымытая кожа все одно что голая, а значит, беззащитна перед любой дрянью.

Набравшись пагубной книжной пыли, Годелот стал несносен в споре, ибо о каждом предмете возымел собственное мнение, часто звучащее сущей ересью.

Хьюго, любящий сына грубоватой, но искренней любовью, за голову хватался, очередной раз заставая его за беседами с пастором и чудаком-лекарем. А тот, к слову сказать, дела своего не знал, поскольку вместо того, чтобы похлопотать о юношеской придури мальчугана, лишь потакал его причудам и даже водил в свой оплот чернокнижья в одной из полуподвальных камор.

Не подумайте, что Годелот слыл сумасшедшим. Для своих лет он ловко управлялся с палашом, исправно нес караулы, к мессе не опаздывал, но и в ядреном речевом похабстве толк знал, а посему в гарнизоне считался парнем свойским. А что спутал чего господь в неокрепшем разуме – так то бывает. Вон и шестипалыми некоторые рождаются…

Но Хьюго не терял надежды, что сын образумится, и потолковал с Луиджи. Сам шотландец городов повидал вволю и таил чаяние, что после нескольких дней в зловонном каменном вертепе Годелот вернется отрезвевшим и бросит всякую безбожную книжную галиматью.

…Сам же виновник отцовских дум не подозревал о надеждах, возлагаемых батюшкой на целительную силу суровой реальности. Сегодня, вновь готовый к открытиям, он пробирался по лабиринту тесных улочек, руководствуясь ворохом наставлений, полученных вчера от словоохотливой торговки.

Улица напоминала ущелье меж отвесных скал. Серый камень домов, теснящихся вплотную, нависал над Годелотом, не позволяя солнцу заглянуть в сумрачные глубины кварталов.

Сейчас отовсюду несся гвалт трудового утра. Мерный бой кузнечного молота задавал ритм, подхваченный щелчками и визгом ткацких станков, говором каких-то неведомых Годелоту инструментов и неумолчной какофонией голосов. Заблудшая свинья рылась в груде отбросов у крохотной лавчонки, нагруженные тележки то и дело прокатывались по щербатым камням, едва не впечатывая прохожих в замшелые стены.

Однако, пусть и неприглядный в своем дневном быту, Тревизо все же был приветливее, чем ночью. Вчерашнее возвращение в тратторию по стремительно пустеющим улицам, неверно освещенным чадящими там и сям масляными фонарями, по сию пору вызывало у Годелота невольное содрогание.

Наконец отыскалась оружейная мастерская, помещавшаяся в приземистом здании с подслеповатыми окнами. Толкнув дверь, Годелот оказался в просторном и шумном помещении, загроможденном множеством прелюбопытных вещей, которые в другое время охотно бы рассмотрел. Но к нему уже спешил дородный субъект в засаленной рубашке и кожаном фартуке. Это был хозяин мастерской Винченцо – весельчак, скупердяй и отчаянный сквернослов. С достоинством поклонившись и сквозь зубы рыча на нерасторопных подмастерьев, он повел покупателя к захламленному столу, выслушал заказ и начал сосредоточенно царапать на грязноватом листе торговую расписку, солидно морща лоб и втайне надеясь, что юнец не заподозрит его в малограмотности.

– Итак, тридцать пеньковых и тридцать жильных. Милости прошу… Что за прекрасный выбор! – Винченцо частил, закатывал глаза, а сам недоумевал, зачем престарелому графу, в чьем тихом углу уже наверняка лет сто не расчехляли орудий, столько тетивы. Но граф был готов платить, а посему имел полное право на причуды. Оружейник заметил слегка скучающий вид визитера, доверительно наклонился к нему и с видом фокусника проговорил: – Моим изделиям равных нет по всей провинции Венето, я имел честь продать арбалет самому дожу. Я не скуплюсь на материалы, друг мой! Но это, заметьте, не все… – Негоциант многозначительно поднял брови. – У меня работает исключительного мастерства тетивщик. Руки сам Господь вылепил. Пожалуйте к нему, отберите товар, и вы будете вспоминать меня добрым словом долгие годы.

Кирасир едва сдержал смешок – ни одна тетива, будь она хоть феями сработана в сказочных кущах, не прослужит долгие годы. Что ж, всякий хозяин хвалит свой товар.

Годелот поклонился:

– Не желаете ли вы, мессер Винченцо, проследить за отбором и помочь мне советом?

Толстяк замахал руками:

– Я ручаюсь за каждое свое изделие, даже не глядя на него! Вон сидит мой мастер, берите любую его тетиву – и не ошибетесь.

Юноша проследил за его грязноватым указующим перстом и увидел темный угол, где чадила одинокая лампада. Скорбный лик Девы Марии смутно проглядывал сквозь сумрак, а под ним виднелась склоненная спина. Видимо, человек молился.

Годелот нерешительно двинулся в указанном направлении, не желая мешать молящемуся и стараясь ступать бесшумно. Но, подойдя поближе, он вдруг увидел в углу станок. А рядом невысокие козлы с уложенными в военном порядке готовыми тетивами. Неужели в этом мраке можно работать?

Однако человек сосредоточенно трудился. Давно не стриженные черные волосы были стянуты шнуром, поношенная веста заметно тесна в плечах, смуглые пальцы невероятной длины споро мелькали над пеньковой струной, закрепленной на станке… Годелот нахмурился. Нечто смутно знакомое привиделось ему в этой весте и угольной копне волос.

И в этот миг мастер выпрямился, отчего-то не оборачиваясь.

– Не побрезгуйте, сударь, извольте взглянуть. Лен, крученая жила, конопляная нить. Сам натяну на арбалет по всем правилам ратной науки и отлажу механизм, если пожелаете.

Голос был приветлив, тонкие пальцы с вкрадчивой лаской пробегали по разложенным тетивам, но Годелот уже вспомнил. Он сделал еще шаг и вдруг заметил, как плечи тетивщика напряглись.

Мастер медленно обернулся, и к кирасиру обратилось смуглое худощавое лицо с упрямым подбородком. Но сегодня не было приметного прищура. Широко распахнутые кобальтовые глаза неподвижно смотрели Годелоту в переносицу. Карманник был слеп.

Глава 2

Дурноглазый

Ошеломленный Годелот смотрел, как мерзавец бережно накидывает нити недоплетенной тетивы на плечо станка, встает и кланяется с той же бесшумной грацией, с какой растворился в толпе. Что за черт… И что прикажете делать? Клеймить мошенником того, кто так и не успел его обокрасть? Размахивать своей раненой ладонью перед незрячими глазами? Требовать извинений от паскудника, который его даже не сможет узнать? И выставить себя круглым идиотом?

А мастер терпеливо ждал, когда покупатель заговорит, и Годелот снова почувствовал закипающую ярость.

– Лен и жила, шестьдесят штук. И каждую десятую я хочу сам отстрелять для пробы. Если хоть половина выдюжит – поговорим о цене.

Вызывающая грубость собственного тона показалась Годелоту квохтаньем взбешенного петуха. Но тетивщик снова поклонился, вынул из кармана огниво, безошибочными движениями зажег на стене факел и приглашающе указал на ровные ряды готовых тетив:

– Пойдемте на задний двор, мессер.

За последующий час Годелот возненавидел тетивщика пылкой и вызревшей ненавистью. Пеппо, как представился мерзавец, раздражал его каждым словом и поворотом головы. Почтительная речь, в которой разъяренному кирасиру чудилась насмешка, заставляла его обращаться к мастеру все более пренебрежительно и резко. Худые крепкие руки, с неожиданной силой взводившие рычаг арбалета, напоминали о юркой ладони, уже почти завладевшей казенным кошелем (за утерю которого Годелот неминуемо был бы выпорот плетьми). Даже превосходная тетива, вполне справедливо нахваливаемая Винченцо, вызывала у кирасира глухую досаду.

Однако всего несноснее был странный, неподвижный, но до изумления выразительный взгляд слепых глаз. Вероятно, то была лишь иллюзия, навеянная Годелоту злостью, но глаза тетивщика казались лукавыми, насмешливыми и проницательными, словно там, за стылым темным стеклом зрачков, шла какая-то неведомая жизнь. Не видя лица, этот мертво-живой взгляд бесцеремонно проникал в самое нутро и шарил там точно так же, как руки шарили в чужих карманах.

Годелот придирался и язвил, критиковал каждую тетиву, гонял мастера за новыми и новыми образцами, ребячливо досадуя, что перед слепым ни к чему брезгливо морщиться. Ему до смерти хотелось, чтобы тетива оказалась дрянью, а сволочной Пеппо – криворуким неучем, и великолепное плетение гладких волокон бесило его до зубовного скрежета. Вдобавок от злости Годелот, всегда гордившийся своей меткостью, уже дважды промахнулся мимо мишени, нарисованной углем на здоровенной доске в углу двора. И пусть мастер не видел этого конфуза, кирасир все равно был уверен, что тот все знает и злорадствует.

– Довольно! – отрезал наконец шотландец, опуская арбалет. – Придется брать что есть. Поди, не Венеция, настоящего товара не отыщешь.

В ответ на оскорбление Пеппо с поклоном развел руками:

– Большая честь для меня, мессер.

А уголки губ на миг дрогнули почти добродушной издевкой.

Выходя из мастерской, Годелот был почти уверен, что вор попросту кладет изрядную долю добычи в карман хозяину, оттого тот так и превозносит своего любимца-прощелыгу. Ему уже хотелось скорее покинуть этот поганый город с его грязными мостовыми и мерзкими обитателями.

* * *

Пеппо наложил последнюю петлю и потер ноющие пальцы. Сегодняшний напыщенный индюк принес Винченцо немалую прибыль, а значит, хозяин в духе. Нужно непременно вырваться из мастерской до ночи. Пусть вчера не повезло, но могло быть куда хуже, к тому же он все равно успел скопить немного денег за прошедшую неделю.

Тетивщик встал, с наслаждением разгибая уставшую спину, и тут же нахмурился. С индюком вышло нехорошо… Знал бы тот, как Пеппо обмер, услышав его голос в мастерской. В первую минуту он даже не сомневался, что служивый ухитрился найти его после вчерашней истории и теперь пришел мстить.

Впрочем, это ерунда, Винченцо все равно не вышвырнул бы его на улицу. Раздобыть нового тетивщика – это вам не за свечкой в лавку сбегать. Он лишь избил бы Пеппо так, что того двое суток тошнило бы от боли, а воспаленные полосы плетей разгоняли по телу сухой тряский жар.

Однако есть и худший оборот. Индюк может оказаться хитрее и порассказать о грешках Пеппо в трактире. Вот тогда дело дрянь. В маленьком Тревизо новость разлетится быстрее, чем ведро помоев в хлеву. У Винченцо будут чертовски крупные неприятности, а о собственных бедах лучше и вовсе не думать. Виселица будет самой меньшей из них.

Тетивщик глубоко вздохнул, осаживая в животе гадкий холодок. Нужно срочно улизнуть и успеть обернуться дотемна. И тогда пусть Винченцо хоть на метле летает. А там поглядим, чего раньше времени загадывать.

Пеппо прислушался. Мастерская отбивала последние удары дневного пульса. Зычного баритона Винченцо не было слышно, а значит, хозяин отправился отужинать и вернется нескоро. Что ж, он неплохо поработал, верно? Тюк тетивы продают не каждый день. А после трапезы, от души сдобренной вином, хозяин будет ленив и умиротворен. Можно и отлучиться.

Напустив на себя озабоченно-занятой вид, Пеппо независимо прошагал к двери, выскользнул на крыльцо и почти бегом рванулся по улице, крутым спуском уходящей в разлом меж домов.

Вечером Тревизо не так шумен и бестолков, как днем. Селяне-торговцы разъехались, в тратториях дым коромыслом, а потому толчея на улицах редеет. Легче уворачиваться от чужих плеч и локтей, и разморенные ругательства, летящие вслед, уже лишены ядреной дневной злобы и лениво шлепают в спину, будто яблочные огрызки.

Пеппо пронесся знакомыми переулками, взлетел по старинным вытертым ступеням и толкнул рассохшуюся дверь, отозвавшуюся надсадным болезненным скрипом. Навстречу метнулась удушливая волна запахов – пыль, мыши, жидкая овощная похлебка и человеческая боль.

Тут же приблизился знакомый шелест, и приглушенный голос произнес:

– Джузеппе! Ты поздно сегодня.

Этот голос походил на медную дверную ручку – был так же сух, прохладен и невыразителен, но неизменно внушал чувство равновесия и незыблемости.

– Доброго вечера, сестра Лючия, – зачастил Пеппо, – я принес деньги. Простите, почти неделю не заходил…

Он уже спешно расстегивал ворот, нащупывая шнурок кошелька, но вдруг на его локоть легла осторожная ладонь.

– Джузеппе, не спеши.

Тетивщик замер. От непривычно ласковых нот в голосе монахини по спине пополз неприятный озноб.

– Сестра Лючия. Что-нибудь… – Он осекся.

– На все воля Господня, Джузеппе.

Монахиня замолчала, зашелестел велон [2], а дробный перещелк четок выдал, как пальцы ее суетливо забегали по костяным бусинам, будто складывая из них следующую фразу. И Пеппо понял, что знает слова, которые так спешно ищет сестра. И он давно уже готов.

– Джузеппе, Алесса умерла сегодня утром.

Нет, он был не готов. Весть обрушилась на него, на миг оглушив и лишив дыхания. Он боялся ее каждый день, месяц за месяцем, пять долгих лет. Он привык к этому страху, как привыкают к боли в гангренозной руке. Уже почти верил, что однажды рана сама собою заживет, если ни на миг не переставать о ней печься. Убеждал себя, что уже не так больно, как прежде. И вдруг очнулся, обнаружив на месте руки обрубок, кровоточащий сквозь бинты…

Сестра Лючия смотрела в окаменевшее лицо. Она точно помнила, что еще утром приготовила какие-то очень нужные, очень правильные слова, но они все не шли на ум. Привычно протянула руку, чтоб осенить Джузеппе крестным знамением, а он вздрогнул и отстранился, словно пальцы монахини были раскалены.

– Пустите меня к ней… – пробормотал тетивщик.

Монахиня не ответила, только ровный звук шагов и говор четок увлекли его по длинному коридору и знакомой узкой лестнице вверх.

Несколько минут спустя он сжимал ледяные пальцы, сухие глаза жгло непролитыми слезами. Он коснулся поцелуем воскового лба, пахнущего ладаном, и долго не отнимал губ.

– Прости меня, – прошептал он, – прости. Я так старался…

А настойчивая рука уже сжала его плечо:

– Джузеппе, не мучай себя. Сегодня ночью отслужим заупокойную. Монастырь похоронит Алессу. Но ты должен жить дальше. Ступай, Господь облегчит твою боль.

– Мама не нищенка, чтоб ее хоронили за счет богадельни. – Пеппо дернул плечом, не выпуская руки усопшей. – Я похороню ее сам. Отдайте мне тело.

– Нет. Госпиталь не имеет права отдавать тела умерших.

Пеппо обернулся, губы передернулись беззащитно-злой гримасой:

– Вы лжете, сестра. Мне ли не знать ваших порядков? Это касается только умерших от заразных хворей.

Лючия покачала головой:

– Таково распоряжение городского совета.

– Плевал я на совет.

Монахиня помолчала. Потом нерешительно коснулась пальцами склоненной головы тетивщика:

– Джузеппе… Это несправедливо, я понимаю. Но тебе не следует хоронить ее самому.

– Позвольте хотя бы прийти на отпевание.

– Нет, – мягко отсекла сестра Лючия, – ты же все понимаешь. Не упорствуй.

Пеппо вздрогнул и отвернулся. Да, он понимал, но до сих пор не собирался об этом задумываться. Он долго молчал, а затем снял с шеи кошелек и протянул монахине:

– Вот. Оденьте как подобает, сестра. Мама любила синий цвет… и бисер.

Она почти нерешительно взяла кошель, а тетивщик вдруг удержал ее за руку:

– Сестра, а мама ничего не говорила перед тем, как… Словом, ничего не просила мне передать?

Монахиня помолчала, снова застучали костяные бусины. А потом спокойно и твердо ответила:

– Нет, Пеппо. Алесса умерла во сне. Очень тихо.

…Несмотря на мягкие увещевания монахини, Пеппо долго не мог покинуть келью матери. Он молча сидел у узкой койки, держа в ладонях холодную руку, машинально ощупывая огрубевшие кончики пальцев и безуспешно пытаясь уловить у запястья дробный молоточек жизни. Но за узким окном стемнело, и оставаться в госпитале было нельзя.

Выйдя из скрипучих дверей, Пеппо тяжело опустился на ступеньки. Надо возвращаться. Эта мысль была столь же пустой и бесцветной, как и мысль о том, что Винченцо уже, конечно, рвет и мечет. Какое ему теперь дело, что скажет хозяин? Алессы больше нет, а значит, и трепетная забота о каждом медяке теперь бессмысленна. А ведь он должен был прийти в воскресенье. Он всегда приходил в свой единственный выходной и проводил с матерью многие часы. Всегда, но только не вчера, не в последний ее день…

Эта мысль вязкой смолой стекла куда-то в грудь, застряв там комом такого неистового, такого лютого отчаяния, что Пеппо затрясла мелкая дрожь. Стиснув кулаки, он ударил затылком в рассохшееся дерево старинной монастырской двери, давясь вставшей поперек горла мукой.

Чей-то любопытный взгляд ощупал лицо, и Пеппо тут же ощетинился, чувствуя, как взгляд этот жадно, словно бродячий пес, лакает его боль. Но сил на злость не было. Медленно поднявшись, подросток побрел по улице. Он давно, бесконечно давно так отчетливо не ощущал себя слепым.

* * *

Джузеппе не помнил своей фамилии. В памяти сохранилось лишь окончание «джи», затерянное среди множества таких же случайных обрывков, из которых сотканы человеческие воспоминания о детстве. Там, среди вороха клочков и нитей, была задумчивая черноглазая женщина в вышитой котте, забавная лодка с высоким носом и кто-то широкоплечий и сильный, кто любил петь и иногда пах вином.

Все эти яркие цветные кусочки беспорядочной вереницей тянулись до одного дня, после которого Пеппо помнил свою жизнь отчетливо и подробно. В тот день он утратил две ценности разом – семью и зрение. Последними воспоминаниями той прежней эпохи были нарядное зарево, стоящее над крышей бревенчатого домика, плеск больно-оранжевых лоскутов в окнах, чьи-то крики и сухой треск. Высокая фигура в черном, нараспев читающая невнятные слова. Потом отчаянный бег куда-то в рокот и шелест, хриплое дыхание, крепкий запах палой листвы. И весь этот сумбур оканчивался ударом по затылку, после которого настала ночь, уже не сменившаяся рассветом.

И тот же страшный день, отнявший у шестилетнего Пеппо прежнюю жизнь, подарил ему Алессу. Она никогда не рассказывала ему, кто и почему сделал его сиротой. Вероятно, она этого вовсе не знала.

О себе Алесса рассказывала мало, поскольку женщиной была простой и жизнь вела самую непримечательную. Она выросла в монастырском приюте, совсем юной овдовела, так и не успев завести детей. А потому, подобрав в лесу близ сельского тракта ребенка с разбитой головой, приняла свою находку как дар Божий и никогда ни словом не упоминала, что Пеппо ей не родной сын.

Алесса одиноко жила на окраине Падуи, была недурной белошвейкой, заказов ей хватало вдоволь, и приемыш ни в чем не нуждался. Поначалу Алесса надеялась вернуть малышу зрение, обращалась к врачам и сельским знахарям, но и те и другие качали головами. И тогда, смирившись с невозможностью вылечить Пеппо, женщина решила, что научит его жить незрячим.

С ребенком было трудно. Медленно оправляясь от раны на затылке, он целыми часами безутешно плакал, до крови раздирал веки, пытаясь вырваться из глухого мрака своей слепоты, вскрикивал сквозь слезы, вздрагивал от каждого прикосновения и отчаянно, горестно звал мать. Но Алесса не знала устали. Не умея даже читать, она обладала невероятной чуткостью и острым умом. Нерастраченная же за годы одиночества любовь, перестоявшая и вызревшая, как крепкое осеннее вино, благодарно устремилась в обретенное русло.

Алесса начинала с малого. Она не выпускала малыша из объятий, беспрерывно говорила с ним о чем попало, прорывая голосом стену его одиночества во тьме. Десятки раз повторяла, что никогда его не бросит, и снова обнимала, напевая все известные ей песни вперемешку, пока Пеппо не засыпал тревожным и тяжелым сном.

Он заново учился ходить, подолгу не решаясь сделать следующий шаг, до хруста сжимая руку Алессы, пояс или край фартука. Он часто падал, неловко взмахивая в воздухе руками, будто под ним вдруг разверзалась пропасть.

Алесса опасалась, что мальчик забудет, как выглядит мир. Пространно и многословно описывала ему все, что происходило вокруг, не скупясь на сравнения и детали. Водила его ладонями по земле, шершавым доскам забора и мягким перьям кур, давала в руки десятки вещей, прося угадать, что это, и награждая за успехи поцелуями.

И Пеппо начал различать… Сначала миски и горшки, потом пуговицы и монеты, потом иглы и булавки, а потом толщину ниток в вышивке и пшеничные зерна среди просяных. Он научился по запаху отличать речную воду от озерной, а золу костра от золы камина. Находить крохотные трещины в гладких крышках ларей и шкатулок. По вкусу определять сорта муки и яблок. Считать деньги, по весу, размеру и толщине различая их достоинство.

Алесса выселила кота в амбар и заставила сына ловить в доме мышей, отыскивая их убежища по едва слышному шороху. Она неожиданно бросала в него мелкие предметы – мотки пряжи, орехи, ложки, луковицы, – требуя, чтоб Пеппо ловил их на лету. Ребенок плакал и бунтовал, обиженно садился в угол и всхлипывал, что он не может, не умеет… не видит. А Алесса обнимала его, утирала слезы и через минуту снова вскрикивала: «Лови!» И он пытался ловить. И вещи били по плечам и подбородку, градом сыпались на пол, пока однажды мальчик не подметил почти неуловимый свист летящей катушки. С того дня он понял, что у любого движения есть свой звук, и через полгода мог подряд поймать три глиняные кружки, ни одну не обронив.

Алесса запретила сыну считать себя увечным, восторгаясь его успехами и напоминая ему, что ни один из зрячих не сумеет по запаху ветра определить, что в двух днях пути от города где-то тлеет торф. Он осторожно открывал калитку, а Алесса строго кричала вслед, чтоб он не смел задирать на улице мальчишек, а не то она ему задаст. И Пеппо верил, что он и правда озорник, способный затеять потасовку с соседской детворой.

Усилия белошвейки не прошли даром. К десяти годам для Пеппо остались позади и разбитые колени, и ссаженные локти. Он утратил робость, умел седлать лошадь или колоть дрова не хуже сверстников и различал даже пятна на ткани, никогда не путая лампадное масло с кухонным, а куриную кровь со свиной. Он отточил память на шаги, голоса и другие признаки, по которым узнавал человека, которого встречал хотя бы раз. Его невозможно было обмануть на рынке, поскольку в запахах рыбы, мяса и овощей он разбирался почище матерой дворовой собаки.

Помимо же уроков Алессы Пеппо непрестанно получал и другие. Несколько раз крепко избитый сверстниками, он уяснил: слабого всегда травят. Надо прослыть сильным – и от него отстанут. Приняв решение, Пеппо начал затевать свирепые драки с каждым, кто хотя бы усмехался на его счет, обостренным чутьем выискивая болезненные точки, а по воздушным потокам пытаясь предугадать направление удара противника. Это стоило ему много раз разбитого лица и однажды сломанной руки, но вскоре слепой мальчишка заработал твердую репутацию непредсказуемого сорвиголовы и нападки на него прекратились. Он чуял чужие страх, ложь или ненависть по какому-то ему одному ведомому душку. Он стал насмешлив и бесстрашен, веря в свое непогрешимое оружие – могучее чутье.

Главной ценностью в жизни Пеппо оставалась Алесса, которую он давно называл матерью. Она походила на войлочный плащ. Простая и надежная, слегка жесткая, слегка колючая, но неизменно готовая укрыть от ветра и сохранить доверенное ей хрупкое тепло. Она всегда поддерживала сына, но никогда ни от кого не защищала. И Пеппо знал – так нужно, потому что он должен защищать себя сам. Он доверял ей во всем, никогда не сомневаясь ни в правоте Алессы, ни в ее любви. И именно к ней он пришел с тяготившим его вопросом: отчего никто из детей никогда не завязывал с ним дружбы, а многие взрослые избегают их дома? Алесса невозмутимо ответила:

– Потому что ты не соблюдаешь правил. Тебе положено быть калекой и вызывать жалость. Тогда бы тебя привечали, а мной восхищались. Людям нравятся ничтожные и убогие, это помогает им чувствовать себя сильнее и значительней, не прилагая никаких усилий.

Пеппо усмехнулся и с тех пор не искал ничьей дружбы. И он все равно был счастлив, любимый приемной матерью и еще слишком юный, чтоб задумываться о своем туманном будущем. Ему было уютно в его тесном теплом мире, слепота стала привычной и похожей на темную, но родную каморку. И он почти не замечал, как все больше становится чужим огромному миру, простиравшемуся за ее пределами.

А меж тем соседи, поначалу просто сторонившиеся его, стали побаиваться слепого паренька. Слишком ловко он вскакивал верхом на лошадь, слишком сноровисто резал из дерева игрушки, слишком уверенно ходил по улице.

А однажды Пеппо бесхитростно ляпнул гончару, что тот хвор и должен показаться лекарю. Здоровяк расхохотался мальчишке в лицо… а через неделю слег в постель, надсадно хрипя от боли и сгибаясь вдвое. Десять дней спустя гончар умер от желудочного кровотечения, а Пеппо, выходя из лавки, получил камень в бедро. «Ведьмак поганый! Душегуб!» – взвизгнула темнота. Это было впервые. И тогда мальчик просто растерялся, стоя посреди улицы и что-то лепеча. А мимо уха свистнул второй камень, и Пеппо опрометью бросился бежать, натыкаясь на изгороди и столбы, чего с ним не случалось уже несколько лет.

Дома он рыдал от злости и обиды, взахлеб объясняя матери, что от гончара просто стало иначе пахнуть, дурно и тяжело. Алесса молчала. Она знала, что будут и другие камни. Пеппо же усвоил, что людей нужно опасаться, и поклялся себе никогда больше не лезть к ним с сочувствием, не реветь из-за их паскудства.

А через два года разразилась беда. Пеппо уже не раз замечал, что запястья Алессы стали тоньше, а пальцы часто холодны. Что мать едва прикасается к еде и быстро устает, что все чаще задерживает выполнение заказа, потому что ее дурно слушаются руки. Она ссылалась то на сезонные хвори, то на женское недомогание, но Пеппо чувствовал, что отговорки эти пустые. За врачом он съездил сам, поскольку Алесса и слышать не хотела о лекарях. В тот же вечер мальчик узнал, что мать тяжело больна.

Во второй раз привычный мир Пеппо пошел трещинами, с грохотом осыпаясь в пустоту. Вскоре он понял, чего стоит в Падуе его своеобразная репутация. Врачи не хотели браться за приемную мать «дурноглазого». Конечно, среди эскулапов хватало людей науки, прекрасно знавших нехитрую природу этой дурной славы, но и лекарю нужно зарабатывать на хлеб. А взявшись за подобную пациентку, можно было шутя лишиться практики. Пеппо отчаянно пытался ухаживать за матерью сам, брался за любую работу и лез из кожи вон, но болезнь Алессы требовала все больших расходов.

И Пеппо принял непростое решение. Скрепя сердце он продал дом, с трудом выручив за него полцены, и увез мать в Тревизо, где поместил в монастырский госпиталь, оплатил ее лечение на несколько месяцев вперед и принялся за поиски заработка.

Но слепого мальчишку не спешили брать в подмастерья или прислуги. Жизнь в Тревизо была недешева, уход за Алессой и подавно, и вскоре отчаявшийся Пеппо, оставшись без гроша, принялся промышлять мелкими кражами на местном рынке, пользуясь своими чуткими пальцами, развитыми инстинктами и особой пренебрежительностью, с которой окружающие относились к слепому мальцу.

Поначалу было невыносимо. Краденая еда казалась горькой, а руки – грязными. Пеппо приходил в церковь, пытаясь каяться, подолгу стоял в душном вареве людских скорбей, не зная, как объяснить Ему, незримому, необъятному, пахнущему воском и ладаном, что иначе не сможет платить за келью в госпитале. А мать угасала, и скоро он понял – его не слушают. Господу не до него. И Пеппо перестал оправдываться.

Он привык. Он становился все ловчей и изворотливей. Теперь вместо еды он крал деньги, иногда выуживая монету из плохо завязанной мошны, а иногда дерзко срезая кошель с ремня.

Но, как известно, любой вьющейся веревочке всегда находится конец. Пеппо буквально поймал за руку Винченцо, владелец оружейной мастерской. Поймал по сущей безделице, случайно потянувшись передвинуть пояс на объемистом животе.

Это и был тот самый конец, и Пеппо уже приготовился сначала к побоям, а потом к колодкам во дворе городской управы. Но Винченцо вдруг задумчиво хмыкнул, с ленцой отвесил вору пощечину и поволок за собой в тратторию, где накормил и подробно расспросил.

Все было очень просто. Выпивоха и сквалыга Винченцо знал толк в оружейных дел мастерах. Уже собираясь проучить поганца, он обратил внимание на длинные крепкие пальцы, которых не почувствовал в плотно висевшем на теле кошеле.

К вечеру Пеппо стал подмастерьем тетивщика Чезаре в мастерской Винченцо, и его сумбурная жизнь обрела подобие устойчивости. Оружейник был скуп, однако рабочих кормил исправно, а в каморке при мастерской спалось куда спокойнее, чем в угольном сарае на окраине Тревизо, где Пеппо тайком ночевал до сих пор. Пораженный своей нежданной удачей, Пеппо бросил опасный воровской промысел и рьяно взялся за освоение ремесла.

Огнестрельное оружие все прочнее входило в военный обиход, но даже заржавленная аркебуза была мало кому по карману. Надежный же дедовский арбалет исправно нес свою службу, не требуя особых затрат. Винченцо, человек практичный и деловой, правильно оценивал ситуацию и не велся на новомодные веяния других мастерских. А посему почти все арбалетчики в двух окрестных городах были его постоянными покупателями, и он бдительно следил за качеством своего товара.

Тетивщик Чезаре был превосходным мастером, но Винченцо знал, что хлопок бутылочной пробки напрочь лишает того воли, и возлагал большие надежды на мальчугана с ловкими пальцами.

Плетение тетивы было искусством непростым, но осязание в нем играло решающую роль. Через несколько месяцев Пеппо уже различал все виды материалов, их качество, а затем и мануфактуру, где они были изготовлены. Через полгода одним щипком тетивы по звону или дребезгу распознавал, нет ли в корпусе арбалета трещин. Через год безошибочно подмечал мельчайшие дефекты, и у Винченцо резко снизилось число недовольных клиентов. А вскоре Чезаре преставился от неумеренного пристрастия к стакану, и Пеппо занял его место.

К семнадцати годам слепой тетивщик был одним из лучших мастеров в округе и приносил хозяину твердый барыш. Но Винченцо не спешил повышать Пеппо в звании. Называться мастером парень не вышел годами, да и жалованье ему полагалось бы совсем иное, а потому хозяин всегда выискивал новую причину, и Пеппо по-прежнему числился подмастерьем.

Однако Винченцо знал, что мальчишка нуждается в деньгах, и опасался, что тетивщика сманит кто-то другой. Джузеппе же обладал отменным здоровьем и полным равнодушием к выпивке, и расставаться с ним было не с руки. Поэтому хозяин негласно позволял ему браться за любые приработки вроде чистки оружия, заточки клинков и мелких ремонтов, а также дал прочим мастерам указание без всяких отговорок наставлять мальчишку в любых вопросах.

Это положение поначалу устраивало всех – самого Пеппо, Винченцо и остальных рабочих, охотно сваливавших на слепого подмастерья скучную и грязную возню. Но время шло, Пеппо становился старше и шире в плечах, и у него уже нельзя было походя отнять полученные за работу медяки.

Сам Винченцо относился к своему мастеру неоднозначно. Он ценил его умелые руки и быстрый ум. Но дерзость и независимость Джузеппе раздражали хозяина, ожидавшего беспрекословной покорности благодетелю. Пронизывающий же незрячий взгляд вызывал содрогание, которое и подвигло Винченцо повесить над головой тетивщика образ Богоматери, словно та могла присмотреть за строптивцем.

Винченцо, сам того не замечая, неустанно пытался доказать Пеппо собственную власть над его судьбой. Редкую неделю тетивщик не был сечен плетью за те или другие прегрешения. Тяжелую руку хозяина знали и остальные рабочие мастерской, но слепой мальчишка, ухмылявшийся в ответ на первый удар, приводил Винченцо в бешенство и бывал порот с особым усердием.

Однако работа не приносила Пеппо достаточных средств. Алессу медленно подтачивал недуг. Она то оживлялась, гуляя с сыном в церковном саду, вышивая и даже посещая мессу, то снова лишалась сил и безучастно лежала в своей тесной келье. Сестры-монахини осторожно сообщили Пеппо, что болезнь крови, терзающая его мать, не имеет излечения. Он же убеждал себя, что не верит, и старался, как мог, продлить ее дни.

Пеппо снова начал воровать, но теперь уже не стыдился своего промысла. Более того, он больше не надеялся на скупое Божье милосердие и предпочитал, чтоб небеса не вмешивались. Теперь он грешил почти с вызовом, будто надеясь отвлечь их гнев на себя и заставить забыть об Алессе.

Друзей в Тревизо Пеппо тоже не нашел. И здесь одни демонстративно не замечали его, другие глумились над его увечьем, и все побаивались ярких нахальных слепых глаз, живших на лице, по мнению обывателей, какой-то своей потаенной жизнью.

Пересуды и шепотки за спиной окончательно ожесточили Пеппо. Насмешливость его стала саркастичной, язык приобрел ядовитую остроту, а привычка тетивщика криво усмехаться одним углом рта, слыша оскорбление, прочно закрепила за ним дурную славу.

И вот теперь репутация эта, одевавшая Пеппо прочной броней самообладания, сослужила ему скверную службу. Он не мог своими руками засыпать землей тело женщины, вернувшей ему жизнь. Ибо к могиле той, кого хоронил «дурноглазый», не подойдет даже мальчик-служка.

…Пути до мастерской Пеппо не заметил, погруженный в мутную тоску. Он знал, что это лишь первая боль утраты. Завтра ум просеет мелким ситом сегодняшнюю шелуху неверия и ошеломления, оставив на поверхности лишь ничем не прикрытое острозубое отчаяние.

Пеппо толкнул дверь мастерской и тут же был выдернут из раздумий суровым голосом Винченцо:

– Где ты шлялся?

Пеппо повел головой, будто просыпаясь:

– Я закончил работу, мессер.

Приняв безучастность этой фразы за раскаяние, хозяин шагнул ближе.

– Я не отпускал тебя, Джузеппе. И не тебе решать, когда твоя работа окончена.

Вкрадчивость голоса выдавала закипающий гнев, но Пеппо сегодня было не до настроений Винченцо.

– Мне нужно было уйти, а вас не было здесь, чтоб запретить.

Неприкрытое нахальство фразы лишило оружейника остатков выдержки, и он рявкнул:

– И по какой же нужде ты шатаешься по улицам в такое время?! Или накопил медяков на шлюху?

Пеппо дернулся, как от пощечины, и медленно поднял голову:

– У меня умерла мать.

Винченцо попятился, встретившись взглядом с неподвижным ледяным кобальтом. Внезапно его охватил страх. На миг ему показалось, что налитые холодной злобой глаза вполне зряче сверлят его ненавидящим взором. Винченцо вспомнил, что он один в мастерской с этим странным мальчишкой, гнев и паника захлестнули его с головой, и он завизжал:

– Да откуда у тебя мать! Таких пащенков, как ты, блудницы от Сатаны нагуливают!

Секунду Пеппо стоял неподвижно. Потом молча ринулся к хозяину, но тот уже сдернул со скобы плеть. Резкий визг метнулся тетивщику навстречу, тот уклонился от тугой волны рвущегося воздуха, и жгучая полоса впилась в руку пониже плеча, выдирая клок рукава. Пеппо молниеносно выбросил вперед кисть, охватил тугие крученые полоски кожи и рванул на себя. По инерции Винченцо качнулся вперед, и тут же длинные сильные пальцы клещами сдавили кадык. Оружейник сдавленно всхрапнул и с размаху ткнул Пеппо под дых рукоятью плети.

От боли пальцы рефлекторно разжались, и Винченцо ударил мальчишку в лицо. Перехватил плеть и обрушил на упавшего тетивщика град остервенелых ударов. Страх и ярость оглушали оружейника, кровь разрывала виски. Он хлестал и хлестал, словно в тумане видя, как поганец катается по полу, вскрикивая, рыча и хватаясь за беспощадную плеть. Мальчишка не защищал лица, не сжимался в комок. Плеть вырывалась из цепких рук, сдирая с них кожу, кровь брызгала на рукава камизы и спутанные волосы, а Винченцо не мог остановиться. Он хотел, чтоб мерзавец попросил пощады, и это единственное желание затмевало иные мысли прежде вовсе не жестокого человека.

И вдруг оружейник выронил плеть, словно кто-то сдернул с глаз пелену.

– Джузеппе?..

Разметавшийся на полу тетивщик не шевелился. Винченцо осторожно шагнул вперед и слегка пнул того носком башмака.

– Пеппо… Чертов бездельник, ужо тебе прикидываться!

За гневной интонацией Винченцо звучало замешательство. Одно дело учить кнутом ленивых подмастерьев: то дело богоугодное, да и самим неслухам оно на пользу. Но забитый насмерть рабочий – это уже совсем другая канитель. Это грозит судом. А окровавленный мальчишка лежал у его ног, безжизненно раскинутые истерзанные руки непривычно спокойно распростерлись на дощатом полу, исполосованная багровыми отметинами веста не колыхалась на груди.

Винченцо огляделся, отирая о камизу вспотевшие ладони и отрывисто дыша. Мастерская была пуста.

Глава 3

Обломок

Утро выдалось не по-летнему сырое и зябкое. Колет казался влажным и ничуть не согревал, но Годелот истово старался не дрожать и сохранять подобающий кирасиру бравый вид. За каким бесом он вскочил в такую рань? Ворота Сан-Томасо были еще заперты, в рассветной неуютной мгле далеко разносились скрип телег и сонные понукания, а зевающие алебардщики, в наглухо запахнутых плащах похожие на нахохленных галок, нетерпеливо поглядывали на еле видневшийся в полутьме циферблат городских часов.

Сдержав вздох, Годелот принялся машинально заплетать тонкие прядки на холке коня, надеясь, что время пойдет быстрее. Наконец раздался густой раскат колокола, вереница возниц и всадников у ворот оживилась, а часовые со скрежетом отперли устрашающего вида старинные засовы. Тяжелые створки медленно разошлись, разношерстная толпа, сопровождаемая криками алебардщиков, звоном сбруй и щелчками кнутов, сгрудилась у ворот, и началась обычная жестокая сутолока рабочего утра.

Торговцы, ремесленники, крестьяне и просто зеваки красочным бранящимся потоком прокладывали себе путь в обоих направлениях. Тюки и ящики покачивались на телегах, рискуя обрушиться. Возницы осыпали лошадей и пешеходов отборной руганью, в давке удары кнутов порой попадали по головам и рукам, там и сям вспыхивали потасовки. Квохтанье кур и мычание волов, заливистая брань и скрежет колес оглушали, и Годелот ошеломленно оглядывался, тоже бранясь и сдерживая коня, чтоб не затоптать в толчее какого-нибудь нерасторопного беднягу.

Уже совсем рассвело, когда вороной жеребец кирасира, фыркая и недовольно прядая ушами, выбрался на городской тракт, и Годелот вздохнул с облегчением. Отчего все эти неисчислимые недоумки так спешат? Словно город пылает или вражеские ядра взметывают песок прямо за спиной. Неужели куры передо́хнут или фрукты сгниют за лишние четверть часа? Право, хоть пастор и утверждает, что каждый человек – истинная искра Господнего огня, но и искры хороши, лишь пока им вволю хватает дров. В городе же люди озлоблены скученностью и теснотой, а потому больше напоминают не согревающий огонь славы Божьей, а бестолковый и разрушительный пожар.

С этой неутешительной мыслью Годелот посмотрел вдаль. Тракт гладкой лентой стелился среди полей, будто приглашая покинуть город с его безумными обитателями. Вот и славно. Завтра к вечеру уже непременно покажутся башни замка Кампано.

Первые несколько миль дорога еще неопрятно пестрела всевозможными объедками, обрывками и прочим сором, неизбежно сопровождающим большие скопления людей. Но вскоре Годелот отдалился от стен Тревизо, и исчерченный колесами телег пыльный тракт вольно зазмеился среди полей, приветливо колыхавших жесткими шелковыми метелочками. Солнце показалось из-за верхушек деревьев, волнистой чертой обрамлявших горизонт. И даль просияла рябым зеркалом Боттениги, сонно отражающим рыбацкие лодчонки, походящие издали на берестяные игрушки.

Эта мирная картина всколыхнула в Годелоте искрящуюся волну детского восторга, будто после долгих экзерциций на плацу его наконец отпустили восвояси. Пронзительно свистнув, он пришпорил коня и понесся вскачь, поднимая облака пыли и вспугивая суетливых воробьев, копошащихся на обочинах. Здесь не перед кем было изображать сурового воина, пьянящее ликование било через край души, и Годелот мчался вперед, упиваясь первыми солнечными лучами, все еще зябким ветром и густым терпким запахом просыпающихся полей.

С полчаса он бездумно гнал коня, и вдруг дорога резко взяла вправо, а из разросшегося бурьяна со сварливым карканьем взметнулись два десятка ворон. Конь испуганно захрапел, сбиваясь с аллюра, и Годелот машинально натянул узду.

– Ну, чего струсил? – неодобрительно спросил он скакуна, который лишь брезгливо фыркнул в ответ, похоже порядком сконфуженный.

Вороны меж тем вновь опустились на обочину и важно шагали по пыльной мураве, поблескивая на гарцующего на месте всадника круглыми настороженными глазами. Они не собирались улетать, явно ожидая, что незваный гость сам уберется прочь.

Годелот уже готов был снова пришпорить коня, как вдруг нахмурился. Показалось? Нет… Из зарослей широких изумрудных лопухов, приминая пыльную летнюю траву, выглядывала стоптанная подметка. Кирасир взволнованно привстал на стременах, но густая зелень открывала лишь эту единственную неприглядную деталь. Неужели в кустах лежит убитый?

Спешившись, шотландец осторожно раздвинул могучие стебли бурьяна. На земле неподвижно распростерся человек, одежду его густо усеивали бурые пятна. Годелот шагнул вперед, склонился над лежащим, и тут же почувствовал солоноватый запах крови. Значит, раны совсем свежи. Кирасир опустился на колени, не без содрогания потянулся к окровавленной руке и осторожно сжал тонкое жилистое запястье, как дома на его глазах не раз делал лекарь. Пальцы ощутили прерывистые толчки, словно птенец робко клевал изнутри смуглую кожу.

Жив. Это открытие смело с Годелота всякую нерешительность. Вернувшись к коню, он снял с седельных ремней бурдюк и поспешил назад в заросли.

Годелот слышал много рассказов о путниках, ограбленных и брошенных умирать едва ли не у родной околицы. В Италии бушевали распри, и потому по лесам и дорогам не переводились разбойничьи шайки, сколоченные из дезертиров, обнищавших безземельных крестьян и прочего задиристого народа.

Только лесное отребье все больше орудует дрекольем. Незнакомца же до беспамятства избили тонкой кожаной плетью, местами добросовестно рассекшей одежду. Если привести его в чувство, ему будет адски больно. Но не бросать же его тут воронам на потеху. Не ровен час, очнется без глаз…

С этой здравой мыслью Годелот отвел с лица раненого всклокоченную массу черных волос. На щеке синел вспухший рубец, липкий ручеек свернувшейся крови сбегал на шею. Вполголоса выругавшись, шотландец принялся смывать бурые потеки с лица незнакомца. Видимо, холодная вода оказала на того живительное действие, потому что раненый приглушенно застонал и повернул голову.

– Потерпи, приятель, – машинально проговорил Годелот, не прекращая своих действий, – отходили тебя – хоть молебен заказывай. Ох, черт…

Кирасир застыл, не замечая, как из бурдюка прямо наземь льется вода. Перед ним лежал треклятый тетивщик Пеппо, еще только вчера премерзко улыбавшийся в ответ на все попытки Годелота вывести его из равновесия.

– Вот черт… – растерянно повторил шотландец. Он, конечно, жаждал сбить с ублюдка спесь, но… вовсе не это имел в виду. Спохватившись, Годелот вскинул горлышко бурдюка.

А тетивщик меж тем беспокойно зашевелился. Вскинул израненные руки, порываясь коснуться лица. Годелот невольно подался вперед и схватил Пеппо за локоть:

– Не трогай, снова кровь пойдет.

Тетивщик замер. Медленно открылись мутные от боли неподвижные глаза, прямые черные брови дрогнули, еле заметно затрепетали крылья носа – Годелот неотрывно смотрел, как оживает это удивительное лицо. Каждая черта словно просыпалась, настораживаясь, ища, осязая, стремясь уловить все то, чего не могли поведать хозяину незрячие глаза.

А Пеппо меж тем с усилием приподнялся на локтях.

– Позволь глоток воды, – прошелестел хриплый голос.

Годелот молча поднес бурдюк к потрескавшимся губам, и тетивщик жадно припал к горлышку. Утолив жажду, он облегченно вздохнул и осел на землю.

– Храни тебя бог, Мак-Рорк.

Годелот, уже было решивший не тратить времени на удивление, вскинул брови:

– Тебе в раю меня по имени назвали, за порог вышвырнув?

В ответ Пеппо издал скрипучий звук, означавший, по-видимому, смех:

– В раю меня дальше порога и не пустят. По голосу признал. Вчера хозяин расписку тебе писал, ты ему и назвался. У меня с глазами беда, но уши-то пока на месте.

Годелот подозрительно посмотрел в перечеркнутое рубцом лицо. А ведь верно. Слепые слышат, будто нетопыри, графский доктор рассказывал.

– Кто это тебя так изувечил? – спросил он наконец.

Глаза тетивщика потемнели:

– Винченцо, змей крапивный. – И тут же, словно пожалев о лишних словах, отрезал: – Да тебе что за забота? Вот, возьми за труды, прости, уж чем богат… – Поморщившись, он непослушными пальцами вынул из кармана несколько монет.

Годелот фыркнул:

– Совсем вы в ваших каменных берлогах вежества не знаете. Раненому глоток воды подать Христом завещано, а не Мамоной.

Пеппо чуть недоуменно моргнул:

– Кто это – Мамона?

– В Писании так корысть зовется, – пояснил шотландец.

Лицо тетивщика на миг разгладилось, но тут же снова стало непроницаемым:

– Что ж, тогда просто благодарствуй. Помоги на ноги встать – и распрощаемся.

Годелот покачал головой, однако промолчал и протянул Пеппо руку. Мучительно сжав зубы, тетивщик оттолкнулся от земли локтем и встал на колени. На висках выступил пот, но Пеппо с каменным упорством поднялся и, пошатываясь, выпрямился.

Шотландец умел ценить силу духа. Выпустив подрагивающую руку, он спокойно спросил:

– Куда ты теперь пойдешь?

Пеппо со знакомым прищуром обернулся к Годелоту, явно собираясь сообщить тому, что это вовсе не его дело. И вдруг растерянно принюхался к ленивому утреннему ветерку:

– Погоди, Мак-Рорк… А где это мы?

Ветер не нес привычных запахов дыма, отбросов, навоза и прочих сомнительных городских ароматов. Ровный, не сдерживаемый ни стенами, ни углами, он пах пыльной, разогретой солнцем зеленью рощ и отдаленной свежестью реки.

– Мы милях в семи от Тревизо, – донесся до Пеппо голос Годелота. – Слева поле под паром, справа пшеница, а дальше дорога ведет к реке, там рыбацкая деревушка неподалеку.

Пресвятая дева, семь миль! Винченцо счел его мертвым и попросту вывез за городские стены, чтоб скрыть гибель своего рабочего. Неведомая местность и жалкие гроши в карманах изорванной одежды.

И тут тетивщик с беспощадной отчетливостью представил, какое жалкое зрелище он являет собой сейчас, окровавленный, грязный, с перекошенным от боли и ужаса лицом и невыносимо, непререкаемо слепой. Ни знакомых улиц, ни привычных дорог, ни узнаваемых издали звуков. Даже пальцы, десять верных и никогда не подводивших его глаз, сейчас ни на что не годятся, ободранные плетью и все еще заходящиеся болью при каждом движении. А хуже всего то, что чертов индюк, источающий крепкий запах спокойной уверенности, смотрит на него без тени злорадства, а даже, пожалуй, с жалостью. И именно ему Пеппо теперь обязан жизнью. Господи, какая издевка!

Годелот наблюдал за мошенником с растущим удивлением. Вот бледное лицо напряглось, и видно было, как тетивщик с собачьей чуткостью вбирает запахи и звуки, а вот исказились губы и незрячие глаза полыхнули самой настоящей паникой. А ведь ему страшно! И эта мысль уколола кирасира уже самым простым и неподдельным сочувствием. Что и говорить, оказаться безоружным и беспомощным невесть где – незавидная участь, а не иметь даже глаз, чтобы найти дорогу, – это и вовсе беда.

– Ты держись. Просто скажи, куда собираешься идти, а я помогу, меня конь у дороги дожидается.

Но лицо Пеппо передернулось:

– Я милостыни не прошу, Мак-Рорк.

– А я подаяния и не предлагаю, дуралей, просто подсобить хочу.

– Да я и так уж у тебя в долгу! – Пеппо оскалился, а голос его предательски задрожал. – Если денег не хочешь – просто езжай своей дорогой. Я умею о себе позаботиться, а подохну – не твоя печаль!

– Вот же скучища с тобой! – Годелот потерял терпение. – Куда ты потащишься в таком виде? Первый же патруль скрутит, бродяга бродягой!

– Уж каков есть! Я не девица на выданье, чтоб красотой блистать.

Шотландец зарычал – упрямца и правда стоило бросить подыхать в кустах.

– Эх, и недоглядел за тобой Сатана! Лишил глаз, а надо было язык укоротить под самое основание!

Уже договаривая в запале эту фразу, Годелот успел пожалеть о ней: как ни гадок этот гордый до идиотизма карманный вор, намекать на его увечье как-то не по-людски. Но Пеппо неожиданно расхохотался, сбиваясь на хриплый кашель.

– Ты не первый, кто мне это говорит… – пробормотал он и после недолгой паузы нехотя добавил: – А река далеко? Мне бы грязь смыть…

Годелот уже набрал воздуха, чтоб ответить что-то ехидное, но передумал и молча двинулся к дороге, все еще кипя злостью.

Прихрамывая и покусывая губы, тетивщик последовал за кирасиром. Вороной мирно щипал траву, потряхивая ушами, и при виде хозяина поднял голову с приветливым фырканьем. Взявшись за узду, Годелот обернулся к спутнику:

– Теперь слушай, прикусив язык. Сейчас мы вместе садимся на коня. Я знаю, что тебе помощь не нужна, ты здоров, бодр, весел и тому подобное, но пешком ты до Боттениги не дохромаешь, даже налившись гордостью по самое темя.

Непререкаемый тон шотландца вызвал у Пеппо кривоватую улыбку:

– Хорош же ты будешь с эдаким пугалом за спиной!

– Ничего, – отрезал кирасир, – ты не девица на выданье. Полезай в седло без разговоров!

Тетивщик усмехнулся и провел ладонью по теплому конскому боку. Вцепившись в скользкую кожу седла, он медленно подтянулся на ободранных руках. Годелот наблюдал за ним со смесью раздражения и интереса. Помочь? Но неизвестно, есть ли на его спине неповрежденное место, чтоб подтолкнуть упрямца, да и снова увидеть ощерившегося волка не хотелось бы. Пеппо тем временем тяжело сел верхом и перевел дыхание, руки его мелко дрожали, на глянцевой спине коня остались смазанные отпечатки ладоней. Шотландец закатил глаза, вскочил на вороного и пустил того ровной рысью.

* * *

Доро́гой Годелот размышлял, как быть с неожиданным попутчиком. К хозяину Пеппо не вернется, в том у кирасира сомнений не было, а вмешательство в судьбу карманника в столь прискорбный час налагало на Годелота, по его собственному мнению, определенную ответственность. Оставалось надеяться, что раны Пеппо окажутся не столь уж серьезны и Годелот сможет распрощаться с этим колючим субъектом прямо у реки.

К счастью, дорога была гладкой, неприятных встреч случай не приберег, и потому светлая водная гладь повеяла на путников прохладой еще до полудня.

Спешившись у берега, поросшего ольхой и густо устеленного ковром терпко пахнущего клевера, Годелот огляделся:

– Чу́дное местечко, здесь и остановимся. Только будь осторожен, берег крутой.

Пеппо соскользнул наземь, глухо пробормотав какое-то бранное слово. Видимо, дорога далась ему нелегко. Затем повел головой, вбирая воздух, и, безошибочно определив направление, скованным шагом двинулся к воде.

Годелот молча наблюдал. Тетивщику было неуютно, это выдавали и напряженные плечи, и сосредоточенная складка меж бровей. Но он шел не оступаясь. Остановился у воды, провел по кромке берега носком башмака, словно намечая линию обрыва. Опустился на колени и начал стягивать весту. Под ней обнаружилась камиза, вся покрытая багровыми полосами и разводами. Пеппо медленно вывернулся из рубашки, местами отдирая полотно от ран, снова начинавших кровоточить, и негромко шипя от боли.

Годелот хмуро обозрел торс тетивщика. Худощав, но крепок, что тетива собственного плетения, такие обычно мрут неохотно. Вспухшие следы и рваные полосы, оставленные плетью, пересекались с многочисленными светлыми рубцами. Пеппо, несомненно, били часто и с душой. Но Годелот в гарнизоне видел немало таких отметин, да и сам имел несколько основательных полос на спине – Луиджи церемоний не жаловал. Зато грубый косой шрам на боку – то уже не плеть. Больше похоже на нож. Живучий, плут…

Пеппо же, неспешно и наверняка мучительно смывавший с тела кровь, неожиданно сказал:

– Чего пялишься? Готов поспорить, зрелище не к обеду.

Кирасир же с напускным равнодушием отрезал:

– Много чести на тебя пялиться! Я вон на стрижей лучше погляжу – они куда милее нравом.

Пеппо дернул уголком рта:

– Стрижи… Ты сейчас мне аккурат под левую лопатку смотришь. Я взгляд кожей чую, Мак-Рорк. И чем пристальней – тем сильней царапает.

Шотландец уже собирался съязвить, но вместо этого задумчиво прищурился:

– А ведь твоя правда… Мой отец говорит, у него от прицела в спину кожа зудеть начинает. Ему эта хитрость не раз жизнь спасала.

– Во как, – спокойно отметил Пеппо, – ну а карманнику без такого умения и вовсе три шага до петли.

Годелот усмехнулся:

– Запросто же ты вором называешься.

В ответ Пеппо снова хрипло рассмеялся:

– Ты меня за руку на ярмарке схватил, что ж мне теперь, церковным певчим прикидываться?

При этих словах кирасир вскочил на ноги:

– Так ты меня и тут узнал?!

Тетивщик закончил умываться и уже полоскал в реке камизу. Его ответ прозвучал совершенно бесстрастно:

– Будет тебе, Мак-Рорк, в дурака рядиться. Я тебя узнал еще в мастерской. Это зрячего обмануть нетрудно, особенно в темноте. А вот голос и запах никуда не припрячешь. Ох я и струхнул, когда тебя заслышал! Думал, ты по мою душу пожаловал. – Пеппо отжал камизу и расстелил на солнце. – Ну как, пожалел уже, что подобрал ублюдка?

В этом вопросе прозвучала уже известная Годелоту издевка, но на сей раз ему стало смешно:

– Чудной ты. Ну, раз так, давай огонь разведем, закусим чем бог послал. Кстати, меня Годелотом звать.

Пеппо удивленно приподнял брови, потом снова недоверчиво усмехнулся и протянул шотландцу узкую ладонь.

* * *

За скудной трапезой треснувший было лед снова схватился стылой неловкостью, и разговор не клеился. Голод никогда не способствует застольному балагурству, а сейчас ячменный хлеб и разбавленное вино избавляли от нужды касаться волнующей обоих темы.

Годелот мрачно смотрел, как хлопотливые язычки огня с треском вгрызаются в хворостинки. Он избегал глядеть на невольного сотрапезника.

От природы весьма неглупый, кирасир по молодости лет еще не поднаторел в различиях полутонов на палитре людских натур. Прежде люди делились для Годелота на приятных ему и неприятных. А в тесном мирке графства симпатия и нелюбовь выражались без особых затей.

Сидящий же сейчас напротив строптивый мошенник вызывал у него противоречивые чувства. Шотландца с малолетства растили в презрении к ворам (особенно усердствовал Хьюго), но сейчас почему-то это казалось Годелоту не важным. Куда больше отталкивало другое. Пеппо был непонятен ему, непостижим, словно наглухо запертая дверь. Кто он такой? Что ему дорого? Чем он дышит, любит ли кого-нибудь? Но тетивщик лишь скупо цедил слова, оскаливался, щетинился иглами, ревностно скрывая свою душевную суть, и шотландцу хотелось отодвинуться подальше, будто от юркого острозубого хищника, который вышел из леса на запах пищи, но в любой миг может вцепиться ему в руку.

Болезненная гордость и язвительный нрав в сочетании с подчас ужасающей Годелота интуицией не делали Пеппо тем человеком, с кем захочется делить дорожный хлеб. Но как оставить его на милость судьбы? Вот он бережно и неторопливо отламывает от половинки каравая уголок, смуглое лицо спокойно и задумчиво, а в глазах, как в темном зеркале стоячей заводи, отражаются какие-то непонятные Годелоту чувства. Куда он пойдет, незрячий и избитый? А ведь эта багровая роспись, уродующая кожу, нередко запускает зубы в глубь плоти, вызывая жестокую и иссушающую горячку. Но разве он примет помощь, терновая душа?

…Пеппо молчал, впитывая исходящие от шотландца отчетливые волны настороженной враждебности. Святые небеса, как же он ненавидел этого вояку! Ненавидел за уверенность коротких фраз и за спокойную властность тона, за это непривычное, неестественное благородство, за щедро разделенный хлеб. За то, что, по совести, должен был благодарить его.

Пеппо умел сражаться за жизнь, но принимать помощь был не приучен. Еще позавчера он пытался обокрасть Мак-Рорка, а сегодня сидит у его костра подобранным из милости оборванцем. И шотландца не обманули ни колкости, ни потуги на браваду. Иначе он давно послал бы воришку к чертям. Но нет, вот он молча скользит взглядом по следам плетей, а вот плеснуло вино в протянутой фляге. Как, должно быть, гадок ему незадачливый прощелыга… Но он жалеет ублюдка, а потому не гонит.

Подросток стиснул зубы. Горек хлеб подаяния. Но что же делать, куда идти? И зачем вообще куда-то идти и что-то делать, если единственный смысл всех стараний Пеппо лежит теперь под влажной землей старинного церковного кладбища? А он даже не был на погребении.

Меж тем с едой покончили, и молчать было больше не с руки.

– У тебя есть родные? – Вопрос был самый простой, но Годелот с удивлением отметил, как дрогнули губы тетивщика.

– Нет, – коротко ответил Пеппо и начал натягивать высохшую камизу, словно внезапно почувствовал себя беззащитным. Потом вдруг обернулся к Годелоту:

– А куда ты едешь?

– В земли графа Кампано, я у его сиятельства в гарнизоне служу.

– Далеко?

– Два дня рысью.

Тетивщик несколько секунд помолчал и отрывисто заговорил:

– Послушай, Мак-Рорк. Идти мне теперь некуда. Отплатить тебе за доброту нечем. Но не могу я оставаться в долгу, неправильно это. Позволь пойти с тобой. В вашем гарнизоне справного тетивщика нет, иначе с чего б тебе в сам Тревизо ехать. Я натяну купленные тетивы, а если надобно, и еще смастерю, отлажу все арбалеты не хуже, чем в легионе дожа. Будет нужда – все оружие в гарнизоне обихожу, заточу клинки, вычищу аркебузы. Ты на мои годы не гляди, я дело свое знаю. Пусть лишь мне разрешат потом присоединиться к графскому торговому каравану, идущему в любой крупный город. Венеция, Ровиго, неважно. Что скажешь?

Годелот задумался. Быть может, это и есть выход? Еще два дня с этим ершом не сахар, но тогда ему не в чем будет себя упрекнуть. К тому же привезти графу оружейного мастера вовсе не лишнее. Комендант давно рвет и мечет, что в отряде ни одним палашом даже свинью не заколоть, только синяков скотине насажаешь. Гильермо-оружейник стар уже, глазами слаб, да и подагрой хворает. А комендант радение оценит и Годелота фавором не обойдет.

Шотландец невольно усмехнулся: чудны дела твои, Господи. Вместо близорукого – привезу графу вовсе слепого.

Но Пеппо уже уловил короткий смешок кирасира, и неподвижные глаза опасно потемнели:

– Чем это я тебя так развеселил, Мак-Рорк?

Годелот только фыркнул:

– Ох, простите, святой отец! Уж и улыбнуться грех.

– Улыбка насмешке рознь. – Пеппо не повышал голоса, но в нем уже послышались знакомые кирасиру колкие нотки, и Годелот вновь ощутил улегшееся было раздражение:

– А ты чего придираешься? Или совесть нечиста?

Тетивщик оскалился, и ледяной кобальт замерцал чертячьими искрами:

– Ах вон оно что, совесть! Несподручно, поди, вора в родной дом тащить, еще закрома обнесет и сбежит. Да не трусь, Мак-Рорк! Куда мне, убогому, от твоего коня с покражей бегать? Всего-то хлопот – догнать и пристрелить. И мне покой – и тебе слава.

Годелот швырнул оземь флягу, чувствуя, как от ярости клокочет кровь.

– Да в какой паутине ты вывелся, ирод?! – рявкнул он. – Сам гнус ядовитый, и других такими же мнишь!

Пеппо издевательски расхохотался:

– Эх, знакома песня! Гнус, бесов выкормыш, дурноглазый. Все вы сначала ухмыльнуться горазды, а потом святошами прикидываетесь.

Шотландец вскочил на ноги и замахнулся, но увесистый кулак замер у самого лица Пеппо. Тот не шелохнулся. Кирасир стиснул зубы – мерзавец снова затеял бравировать своим неколебимым самообладанием. Что ж…

Неистовым усилием воли взяв себя в руки, Годелот вкрадчиво произнес:

– Давай, шипи, аспид. Легко, наверное, ядом плевать, когда знаешь, что честный солдат все равно калеку не тронет.

Тетивщик побледнел. А потом взметнулся с земли и поразительно метко наотмашь ударил кирасира по скуле. Тот отшатнулся на два шага назад, но устоял и не остался в долгу: ударом в челюсть отшвырнув Пеппо наземь. А тот ужом извернулся в траве, ногой резко подсекая Годелота за лодыжки. Потеряв равновесие, шотландец рухнул навзничь. Твердое колено больно впилось в грудь, Пеппо сжал горло Годелота и прорычал:

– Я. Не. Калека.

Кирасир охватил запястья тетивщика, отдирая от шеи цепкие, неправдоподобно сильные пальцы. Некоторое время шла борьба, но Годелот был шире в плечах и на десяток фунтов тяжелее. Опрокинув Пеппо в траву и заломив ему за спину руки, он перевел дух.

– Слушай, ненормальный! Хватит чудесить, вон, снова вся камиза в крови. Уж не знаю, с чего тебе на каждом шагу враги мерещатся, только ты б сначала разобрался, а потом клыками щелкал. Мы едем к моему синьору. Выбирай, бешеный, как поедешь: верхом или поперек седла со связанными руками и кляпом во рту?

На челюсти Пеппо заходили желваки. Но после недолгого молчания тетивщик устало опустил голову:

– Все, все, ладно. Прости.

Медленно, все еще ожидая подвоха, Годелот ослабил хватку. Пеппо поднялся и сел, на желтоватом полотне рубашки снова местами расплылись красные пятна. Кирасир вздохнул: зачем этому идиоту враги? Он и сам себя со свету сживет. Не утопить ли его из милосердия в Боттениге?

– Больно? – Он ожидал, что тетивщик огрызнется, но тот лишь неловко повел плечами:

– Переживу, не впервой мне.

Воцарилось тягостное молчание – продолжать ссору задора не было, а перемирие требовало чьего-то первого шага. И вдруг Пеппо неохотно улыбнулся одним углом рта:

– Сердечно ты меня приложил. Запомню наперед, зубы-то еще пригодятся.

Годелот хмуро посмотрел на тетивщика, но не выдержал и фыркнул, чувствуя, как разрядилась раскаленная тишина.

Они снова сели у костра и по очереди приложились к фляге.

– Вот что, – шотландец подложил в костер хвороста, – до завтра останемся здесь. Ежели снова не перегрыземся – к утру твои раны перестанут кровить, и можно будет ехать без задержек.

Пеппо лишь кивнул. Потом, помолчав, примирительно повернулся к Годелоту:

– Мак-Рорк… Ты не сердись. Сам знаю, от меня радости, как от гвоздя в пятке. – Он вздохнул, хмурясь и словно не зная, продолжать ли. – Матушка у меня вчера умерла, даже похоронить не позволили. Темно мне.

Кирасир перекрестился:

– Все в руце Божьей. А отчего похоронить не дали?

Пеппо невесело усмехнулся:

– Как же! Не мне, бесову прислужнику, землю церковную рыть.

Годелот, уже забывший, как недавно называл спутника «ядовитым гнусом», нахмурился:

– А бесы тут при чем?

Пеппо неопределенно повел плечами:

– Ну… Увечных, знаешь, и так многие побаиваются. А я и рад был страху нагнать, иначе совсем заедают. Матушка и прежде говорила, что соседские сплетни страшней суда Божьего. Да я разве слушал…

…Костер уже догорал, а Пеппо все говорил. Умолкал, хмурясь и мучительно кусая губы, будто пытаясь сдержаться, а потом переводил дыхание и снова говорил, уводя Годелота в прежние, счастливые дни своей жизни. Он никогда никому не рассказывал прежде ни о своем детстве, ни о матери, пряча эти бесценные воспоминания от чужих любопытных глаз. Но сейчас отчего-то не мог остановиться, словно перебродившая брага пеной хлестала из треснувшего бочонка. А Годелот молчал, завороженно слушая эту полную любви и скорби сагу, будто последнюю дань памяти ушедшей женщины.

* * *

Над берегом реки сгустилась теплая темень. В прибрежных камышах надрывались лягушки, сверчки выводили трели в траве под деревьями, крупные звезды озаряли по-летнему низкий темно-синий небосвод. На берегу пылал уютный костерок, у которого двое недавних недругов мирно коротали поздний вечер. Пеппо с нескрываемым удовольствием переплетал узду вороного, расседланного и пасущегося неподалеку. Годелот праздно лежал на траве, глядя на малопонятные, но всегда восхищавшие его звездные узоры.

– Хороши?

Годелот, вздрогнув, недоуменно поглядел на Пеппо:

– Чего?

– Звезды, спрашиваю, хороши сегодня?

Кирасир моргнул, но тут же не без озорства парировал:

– Какие звезды, скоморох? Я заснуть успел, а тебе звезды подавай.

Пеппо покачал головой и завязал на тонких ремнях очередной узелок.

– Когда спят – дышат по-другому. На меня ты не смотришь, по сторонам в темноте тоже не слишком поглазеешь. Ночь ясная – вон как сверчки заливаются. А в такую ночь если кто не спит, но и говорить не хочет, – не иначе, на звезды глядит. Я почти не помню их. Какие они сегодня, Мак-Рорк?

Годелот улыбнулся. Он начинал привыкать к чудачествам мерзавца. Так каковы же звезды?.. Прежде он не задумывался об этом.

– Они… пожалуй, все одинаковые – но совсем разные… Нет, чушь какая-то… – Кирасир вгляделся в небо. Как же описать его слепому? – Знаешь, одни походят на дыры в темном небе, словно черный плащ вертелом проткнули. Другие – будто угли, даже жаром переливаются. А некоторые – наоборот, студеные, голубоватые. Зимой графу лед в замок привозят – на озере вырубают для погребов. Так вот, звезды эти – в точности как тот лед. – Шотландец помолчал, вглядываясь в небо, а потом добавил: – Знаешь, я никак не возьму в толк, что же они такое. Если горячие – почему от них нет тепла? Зимними ночами все небо полыхает, а толку никакого. А если холодные – то почему они горят? Для света ведь огонь нужен. Отец мой прежде моряком был, так он рассказывает, что звезды всегда находятся на одних и тех же местах и никуда не двигаются. Поэтому небо – самая точная карта.

Пеппо удивленно приподнял брови:

– Не двигаются? А мама говорила, что звезды иногда падают.

– Падают, – кивнул Годелот, – я сам видел. Хотел даже пастора расспросить, он обо всем на свете знает. Но отец запретил. В их городке, еще в Шотландии, был звездочет. Только он себя по-другому называл, красиво так… Вот, астролог. Погоду по звездам предсказывал и еще много чего интересного. А потом в их края епископ нагрянул, и звездочета сожгли заживо за колдовство прямо на площади. Отцу тогда десяти не было, а он до сих пор лицом чернеет, как вспомнит. Вот и мне велел с клириками этих разговоров не заводить. А все же любопытно. О звездах наверняка книги есть. Я в Тревизо книжную лавку видел, только без гроша туда и соваться нечего.

Пеппо вдруг с интересом подался вперед:

– Ты что же, грамотный?

– Ну да, – пожал плечами кирасир, – только вот толку негусто. Книг прочел – все, какие пастор разрешил. А применить не умею, только в гарнизоне юродивым прослыл.

Губы Пеппо дрогнули, словно скрывая улыбку:

– Применить… Дали бы мне кусок золота – я б не спрашивал, как его применять. Вы сначала дайте, а я уж разберусь. Послушай, а как мое имя пишется?

Годелот нахмурился. Как показать-то? Догадка пришла незамедлительно:

– Погоди, сейчас научу.

Шотландец придвинулся к кромке, где ковер травы переходил в прибрежный песок, выплеснул из бурдюка немного воды, подождал, пока та впитается, и крупно начертил на сыром пятне: «Джузеппе».

Осторожно, чтоб не смазать хрупких букв, Пеппо коснулся земли. Медленно, дюйм за дюймом, длинные пальцы прошлись по каждой линии и каждому завитку.

– Вот черт, половины не чувствую… – пробормотал тетивщик, не прерывая, однако, своего занятия.

– Не беда, руки скоро заживут, – подбодрил Годелот, наблюдая за неторопливыми движениями чутких пальцев. Те все увереннее повторяли очертания букв, сначала легко и бережно, а потом сильнее и тверже, углубляя борозды в песке.

Незаметно подкралась усталость, и кирасир снова растянулся на земле, уже в полудреме наблюдая, как Пеппо, нахмурившись и покусывая губы, неловко пытается изобразить букву «Д».

Глава 4

Танец на углях

– Черт подери!

Едва разомкнув глаза, Годелот оторопело оглядывал берег. Красноватое солнце касалось краем горизонта. Костер уже задорно трещал, взметая снопы искр, а добрых пять футов прибрежного песка были тщательно залиты водой. На этом импровизированном холсте не менее трехсот раз было написано имя «Джузеппе». Буквы то теснились, как овцы на водопое, то разбегались, подобно этим же овцам на пастбище. Буквы косые, буквы едва узнаваемые, буквы полустертые, искаженные, написанные наоборот. И здесь же все более четкие, все уверенней прочерченные в сыром песке, а вот и твердо выписанные щепкой.

Годелот покачал головой. Его собственный наставник, пастор Альбинони, прослезился бы от умиления, узрев столь прилежного ученика. А где же, кстати, сам ученик?

Словно в ответ, послышался плеск – Пеппо выбрался из воды, блаженно потянулся и резко встряхнул головой. Во все стороны хлынул каскад холодных брызг, и шотландец с бранью взвился на ноги:

– Снова за свое, злодей! Да еще, небось, всю ночь за водой бегал! Уж не мог сделать одолжение и утонуть мне на радость?!

Тетивщик ухмыльнулся:

– И тебе доброго утра, Годелот. Да, за водой побегал от души. Занятно оказалось – не оторваться. – Он сел и начал неспешно расправлять рубашку. – Дымком потянуло. Верно, сухостой жгут.

Тетивщика было не узнать – большинство ран начало затягиваться и уже не имело прежнего тягостного вида, Пеппо явно воспрянул духом и просто излучал кипучую энергию.

– Споро на тебе заживает, шельмец… – не слишком любезно пробурчал кирасир, заглядывая в седельную суму. Прибереженный со вчерашнего обеда остаток каравая едва ли мог сойти за сытный завтрак. – Тут большая деревня неподалеку, – разламывая надвое хлеб, сообщил Годелот, – надо туда по дороге наведаться и какой-то снеди прикупить, а то уже к вечеру оголодаем.

Пеппо, тем временем пытавшийся на манер гребня расчесать длинные густые пряди пальцами, нахмурился:

– Даром что я на твоем коне сижу, так теперь еще и на шею тебе сяду? Так не пойдет. Сейчас в деревнях Троицу празднуют. Нужно на ярмарку заглянуть, там я непременно монетой разживусь.

Годелот подозрительно взглянул на мерзавца:

– Тебе снова неймется? И думать забудь, висельник, вот в городе будешь – там и промышляй.

Но Пеппо спокойно принялся за еду.

– Я по карманам шустрить и не затеваю. Больше незачем.

Годелот лишь скептически скривился, однако тетивщик, почувствовав недоверие шотландца, раздраженно щелкнул пальцами по своей потрепанной весте.

– Да не для себя я старался, Мак-Рорк. Я и на гроши прожить могу, невелика птица. Не хочешь – не верь, но и я кое-что о совести слыхал. Только вот когда на глазах мать умирает – не до Господних тут заповедей.

Кирасир промолчал и принялся ожесточенно разламывать хворост. Крыть было нечем, а где-то на дне души вдобавок зашевелилось прежде незнакомое неприятное чувство.

Он всегда незатейливо мерил других по себе. Ну а как иначе? Только вот вправе ли он, выросший под надежным крылом отца, осуждать этого мошенника, не зная и горсти его забот?

Пастор не раз пытался растолковать Годелоту значение слова «ханжество». Юнец так и эдак выворачивал звучное словечко, не понимая его смысла до конца. А сейчас слово само всплыло в памяти, и кирасир отчетливо понял – это оно и есть. То самое, чем он, будто щитом, отгораживается от несносного Пеппо, возомнив себя лучше и чище этого слепого одинокого отчаянного парня.

– Ладно, не кипятись, – промолвил он наконец, – прости, не по злобе сболтнул.

Пеппо лишь пожал плечами. Он, конечно, вовсе не собирался сознаваться, но сам прекрасно понимал, что огрызается больше по привычке. Отчего-то грубоватая прямолинейность шотландца не вызывала в нем обычного ожесточения. Скоро их пути разойдутся, но – тут Пеппо мысленно улыбнулся, – пожалуй, слово «шельмец» не такое уж обидное…

* * *

Два часа спустя отдохнувший вороной с двумя всадниками уже приближался к деревне Гуэрче. Небо выцвело от сгущавшегося зноя, дубы негромко бормотали тяжкими резными кронами, а тракт курился не оседающей пылью от часто проезжавших телег. Массивные, настежь распахнутые сельские ворота с основательными петлями и широкая утоптанная улица обличали, что в здешних краях заправляет светский зажиточный вельможа. Крепкие частоколы подворий, свежий камыш на крышах домов и хорошо кормленные волы радовали глаз – нищеты в Гуэрче не знали.

Ярмарку попутчики отыскали быстро: праздничная неделя всегда делает рыночную площадь сердцем любого местечка, а если селянам есть что продать заезжим да еще у самих найдется монета на привезенный товар – тут не грех забыть недавние склоки и отвести не избалованную радостями душу.

Но неугомонный Пеппо не дал Годелоту как следует осмотреться в шумной и живописной толчее. Прислушавшись, он негромко проговорил:

– Вон там скоморохи толпу веселят. Туда-то нам и нужно.

Годелот удивился, но его снедало любопытство: как прохвост собирается добыть денег, если и правда не воровством? А посему он безропотно оставил вороного у трактирной коновязи и направился за Пеппо на звуки лютни, бубна и сиринги.

Потешные действа, любимые народом, хотя и мало одобряемые церковью, всегда собирали на ярмарках множество зрителей. И сейчас скомороший балаган окружала верещащая толпа детворы, а пыльная площадь, где расположились музыканты, была полна танцующих.

Надо сказать, здесь стоило бы задержаться, даже если вы завсегдатай самых бонтонных городских приемов. Города живут модой и ее новинками. Швеи и вышивальщицы соревнуются в мастерстве и оригинальности. Ну а кто же пустится в тарантеллу, если один только подол бального туалета, отделанный венецианским кружевом, обошелся в половину приданого?

В деревнях же не знают модных новинок. Три-четыре раза за год из сундуков вынимаются драгоценные наряды, доставшиеся в наследство от матерей, тетушек, а порой и прабабок. Мелкий речной жемчуг и цветной бисер, кропотливые стежки вышивки на слегка выцветшем льне, узкие бархатные ленты – чей-то невиданный подарок, скорее всего к свадьбе, а еще дешевая, но такая нарядная тесьма, купленная за целых три села отсюда. Каждое платье здесь – целая история, куда более занятная, чем тот самый кружевной подол, пусть даже и в половину приданого ценой…

Пока кирасир с удовольствием озирался, ловя на себе заинтересованные взгляды юных селянок, Пеппо тронул его за плечо:

– Теперь помоги, без глаз несподручно. Погляди, есть в толпе девушки, что не танцуют?

Шотландец снова подозрительно взглянул на мошенника, но всмотрелся в толпу:

– Вон, есть одна. Худышка – я таких и не видал. Собой, правда, невзрачная, зато косы – глаз не отвести. Улыбается, но досадливо так. Тоже, наверное, танцевать хочет, а не приглашает никто.

Пеппо кивнул:

– Подскажи мне, как к ней подойти, не заплутать.

– Справа, шагах в десяти, между кузнецом и старухой. У нее колодец прямо за спиной, она аккурат в тени журавля.

Тетивщик улыбнулся и снял с шеи платок.

– Ну, попытаю удачи.

Заинтригованный Годелот смотрел, как Пеппо плотно завязал платком глаза, расправил плечи и уверенно двинулся в указанную сторону. Вот слегка замедлил шаги, и кирасир уже знал, что тетивщик принюхивается, ища в толпе кузнеца. А вот тень колодезного журавля коснулась лица, и Пеппо широко улыбнулся, безошибочно протягивая руку девице.

– Сударыня, – донесся до Годелота его голос, – не пожалуете ли танец бедному падуанцу?

Девица густо порозовела, неуверенно огляделась и спросила:

– А отчего у тебя повязка на глазах?

В ответ Пеппо со свойственной ему грацией отвесил поклон:

– Не прикрыв глаз, на солнце не глядят.

Селянка потупилась, совсем смешавшись, а потом несмело вложила пальцы в ладонь Пеппо, и тот увлек ее в вихрь развеселой гальярды.

Прошло не меньше пяти минут, когда Годелот осознал, что таращится на мошенника с бессмысленно-ошеломленным видом. Тот отплясывал в густой толпе, ведя девицу среди танцующих, и еще ни разу ни с кем не столкнулся, будто все это время прятал на шее под платком вполне зрячие глаза. Вот легко подхватил селянку за талию и ввел в круг, не сбившись с бойкого ритма, рассыпаемого бубном. И шотландец вдруг заметил, что Пеппо улыбается незнакомой ему улыбкой простой человеческой радости. А разрумянившаяся девушка, забывшая в танце недавнее смущение, уже казалась почти хорошенькой.

Но странного танцора заметил не один Годелот. Там и сям в пестрой массе образовались небольшие человеческие буруны – некоторые выбивались из ритмичной круговерти, оглядываясь на слепого плясуна и нарушая общее движение. Кто-то отходил назад поглазеть, мешал прочим, и те тоже останавливались, образуя все разраставшийся круг.

Послышался свист, хлопки, кто-то предложил пари, что мальчишка непременно споткнется. И вот уже Пеппо и девушка вдвоем танцуют на пустой площади, а со всех сторон несутся подбадривающие крики. Вдруг какой-то сомнительный шутник бросил под ноги тетивщику корзину, но тот ловко вспорхнул над препятствием, а селяне снова восторженно загомонили.

– А оборванец-то шустрый! – загрохотал подвыпивший кузнец. – Эй, парнишка! А сдюжишь еще так попрыгать? Не робей, повесели души христианские! Ежели ни разу не сплохуешь – граппой угощу! Паолина! Уйди, детка, от греха!

Пеппо усмехнулся, в развороте упал на колено, словно прося у девушки прощения, и та неохотно выпустила его ладонь, затерявшись среди публики, захваченной нежданной забавой.

А тетивщик отсалютовал кузнецу взмахом руки, и игра началась. В пыль летели крышки бочонков, шляпы, пучки хвороста. Музыканты, ожидая награды от разошедшейся толпы, старались вовсю, гальярда с лету вклинилась в тарантеллу, а Пеппо неутомимо танцевал. Десятки глаз, сотни взглядов, мириады жгучих точек жалили тело. Пот на висках и шее шипел от их ожогов, а он все танцевал, будто восточный факир на углях, пляшущий в вихре раскаленных искр, и не чувствовал, как одна из них впивается в самую плоть, будто выжигая тавро…

…Потрясенный взгляд следил за танцором из-за спин. Человек в монашеской рясе и невзрачном плаще, нелепо-черный, неуместно-строгий в этой веселой многоцветной толпе, неподвижно смотрел вперед, беззвучно шевеля губами, обметанными поверху бисеринками пота.

Там, на деревенской площади, в пронизанных солнцем клубах пыли танцевал призрак. Взлетал над землей, невесомо раскидывая руки, взмахивал спутанной черной гривой. Лицо, словно в кошмарном сне, было перечеркнуто повязкой. Лоскутьями колыхались рукава изорванной камизы. А призрак улыбался. Одиннадцать лет он таился где-то в чулане, в темном погребе, в сыром подвале. Одиннадцать лет был мертв и забыт. Одиннадцать лет взращивал свою злобу. И вот вырвался на волю и пляшет в солнечных лучах – слепая ненависть, упоенная месть.

Человек в рясе вздрогнул, брезгливо отер пот колючим рукавом и снова судорожно вскинул глаза. Что за бред. Мальчик… Просто мальчик, подмастерье. Долговязый, оборванный, пышущий диковатой отроческой силой, крепкой брагой будущего мужчины. Так что же, показалось? Привиделось после стольких лет, словно закровил давно заживший рубец?

Человека в рясе кто-то толкал, испуганно извиняясь, кто-то на миг загораживал ему танцора, кто-то свистел, кто-то хохотал. Но клирик ничего не замечал. Он лишь смотрел и смотрел, так же шевеля губами, неловко вертя в руке четки и все глубже выжигая невидимое тавро.

Последняя трель сиринги звонко отчеркнула мелодию, и Пеппо замер, вскинув руку над головой. Толпа разразилась шумным восторгом, а к запыленным башмакам полетели медные монеты. Тетивщик шутливо поклонился… и сдернул платок с глаз. Годелот невольно на миг затаил дыхание – но увидел знакомый прищур, будто от яркого солнца. Пеппо тем временем нагнулся, подбирая медяки, а шотландец заметил, что некоторые из толпы направились к танцору, и вдруг понял, что пора и ему вмешаться.

…Звяк… звяк… монеты с глухим звоном падают в пыль, одни тут же замирают, другие насмешливо откатываются. Их надо найти среди наваленного хлама, пока все те, чьи шаги уже шуршат по направлению к нему, не успели заметить, как он слепо шарит пальцами в мелком песке. Четырнадцать ударов. Два деревянных. Это о крышку бочки, он совсем недавно звонко ударил о нее подметкой. Семь упали в песок. Две, похоже, не найти, они где-то среди вязанок хвороста. Одна звякнула совсем близко. Где же? Быстрые пальцы просеяли пыль – раз, два – ага, вот чья-то брошенная шляпа, и теплый кружок меди прячется под войлочным боком.

Пеппо выпрямился, привычным прищуром скрывая неподвижность взгляда, – и тут же приблизились тяжелые шаркающие шаги, а на плечо с еще не зажившим следом плети обрушилась пудовая ладонь.

– Ну, силен! – прогрохотал добродушный бас кузнеца, обдавая Пеппо запахом чеснока и браги. – Притомился, поди! Ты откудова будешь?

Тетивщик бесхитростно улыбнулся:

– Благодарствуйте на добром слове, мессер. Мы с кузеном домой едем, в Кампано. Без еды остались, вот к вам на ярмарку и завернули.

Ладонь снова впечаталась в плечо, и Пеппо стиснул зубы. Но кузнец пророкотал:

– Негоже в светлый праздник с затянутым поясом ходить! Знатно порадовал. Тащи сюда кузена, опрокинем кружку за здоровье нашего синьора, храни его господи.

Пеппо почувствовал, как по спине пробегает мерзкая дрожь. Он ожидал лишь нескольких монет, но не предусмотрел, что с ним захотят познакомиться покороче. Разоблачение было опасно – Пеппо слишком хорошо знал, как относятся простые итальянцы к убогим, обладающим неожиданными умениями…

Но в эту минуту на второе плечо легла другая ладонь, и голос Годелота приветливо произнес:

– Вы очень добры, мессер. Как в наши края вернемся – еще похвалимся, у каких щедрых хозяев гостили.

Кузнец польщенно крякнул, и Пеппо двинулся вперед, незаметно увлекаемый ладонью кирасира.

За пирогами и граппой тетивщик успел проникнуться к Годелоту пылкой благодарностью. Сейчас, когда азарт танца отступил, в голове шумело от усталости, заныли незажившие раны, и поддерживать игру стало отчаянно трудно. Но Годелот мастерски отводил от спутника внимание дядюшки Джакопо, как представился кузнец. То восторгался деревней, то показывал ковку своего клинка, то сыпал легкомысленными полковыми шуточками, отчего крестьянин гулко хохотал, грохая кружкой о прилавок.

Пеппо, боровшийся с подступавшей дурнотой, опасался, что хлебосольный кузнец приметит его неразговорчивость и ускользающий взгляд. Но Годелот, вовремя уловивший неладное, заботливо потрепал тетивщика по плечу:

– Пеппо, не дремли. Хороша граппа, забирает, но нам ехать пора. Хлеба купим – и в дорогу. А то сам знаешь, как бы папаша твой не осерчал. – Шотландец доверительно обернулся к кузнецу. – Очень его родитель нравом крут.

Джакопо подвоха не заподозрил, отер усы и с одобрением кивнул Годелоту:

– Твоя правда, батюшку уважать надо. Да ты за кузена не тревожься, у нас граппу на совесть гонят, по-дедовски, от такой не задурнеет.

Действительно, пора было знать честь. Чтоб не вызывать новых вопросов, Пеппо поблагодарил щедрого кузнеца выразительно заплетающимся языком, а затем положил руку шотландцу на плечо и, демонстративно пошатываясь, двинулся к коновязи…

…Паолина спешила к воротам. Странного заезжего танцора нигде не было видно, но девушка надеялась, что он еще не успел покинуть деревню. Конечно, ее выходка кому-то показалась бы глуповатой, да и не к лицу приличной девице опрометью бегать за всякими незнакомыми оборванцами, но благоразумие могло и погодить. Очень уж нехорошо было на душе.

Она увидела их у самых ворот – они шли, ведя в поводу крупного вороного жеребца и о чем-то переговариваясь. Плясун устало потирал левое плечо, его спутник, по виду служивый, на ходу прилаживал седельную суму.

– Падуанец! – Девушка ускорила шаг.

Лицедей обернулся, отчего-то не поднимая глаз, улыбнулся:

– Мона Паолина, прости невежу, попрощаться запамятовал.

Селянка подошла ближе, запунцовев под вопросительным взглядом рослого кирасира. Но разговор у нее был не к нему.

– Падуанец, не осерчай, если не моего ума дело… – Она запнулась, сдвинув брови и стараясь не показывать робости. – Ненароком приметила. Поди, посмеешься, но все ж лучше тебе знать. Покуда ты на площади танцевал – господин в толпе стоял в монашеском облачении. Так господин тот на тебя глядел – глаз не отрывал, и недобро так, будто змея на птицу. Остерегся б ты, падуанец!

Выпалив это на одном дыхании, Паолина замолчала, строго взглянув на служивого, в чьих темно-карих глазах ей почудилась ухмылка. Небось за дурочку ее почитает, фанфарон.

Плясун же вдруг поднял потупленный взгляд и мягко покачал головой:

– Благодарствую, мона. Только не тревожься – не иначе, обознался он. Кому я, подмастерье, нужен?

Девица нахмурилась:

– Грех тебе. Матушка моя говорит: дровосек тоже никому не нужен до первого голодного волка.

Падуанец рассмеялся:

– Хорошо сказано! Я запомню твои слова, мона.

– Храни тебя господь.

Паолина повернулась и молча пошла назад. Она чувствовала, что плясун не придал значения ее словам, и это обижало. Странный тип… С завязанными глазами – как зрячий. А без повязки – будто слепой. Вроде в лицо смотрит, а кажется, что насквозь глядит, куда-то вдаль. Остановившись, Паолина ошеломленно обернулась: святые небеса, слепой!..

* * *

Едва вороной, двигаясь неспешным шагом, оставил позади ворота Гуэрче, Пеппо ощутил, что Годелот обернулся и пытливо смотрит ему в лицо:

– Чего?.. – пробормотал он, потирая ноющий висок.

А шотландец покачал головой и отвернулся:

– Да ничего. Только ей-богу, мне иногда кажется, что ты видишь не хуже меня, просто притворяешься.

Пеппо усмехнулся.

– Чем столько лет притворяться – уж проще самому глаза выколоть, – отозвался он с привычной ядовитой нотой, но Годелот без всякой иронии спросил:

– Как ты это делаешь? Ты ни разу ни на кого не наткнулся в толпе.

Тетивщик, тоже оставив сарказм, слегка растерянно пожал плечами:

– Ну… это же люди. С ними легко, они заметные. Теплые, шумные, пахнут резко.

Годелот секунду помолчал, осмысливая сказанное, а потом, придержав поводья, снова обернулся:

– Хорошо. Быть может, и так. А танцевать ты как научился?

– Мать научила, – неохотно ответил Пеппо, – она веселая была, легконогая.

– Но зачем… – начал кирасир, охваченный внезапным любопытством, и вдруг прикусил язык, однако тетивщик уже понял его:

– Зачем слепому танцевать? – полуутвердительно переспросил он. – Затем, что, когда ты хуже других в самых простых вещах и тебя все время тычут в это, как кота в разбитый горшок, ты должен стать лучше других во всем, в чем сможешь. Особенно в том, чего от тебя не ожидают.

– Это гордыня, – усмехнулся Годелот.

– Это выживание, – отсек Пеппо. – И вообще, отстань. Ты не поймешь.

– Уж куда мне… – проворчал кирасир, пришпоривая вороного и жалея, что не сдержался и начал этот дурацкий разговор.

…Они ехали без остановок до темноты. Кирасир молчал, размышляя о предстоящих хлопотах: отчитываться перед Луиджи о потраченных деньгах было сущей мукой. Тот убивался по каждому гроссо, вздыхал, пенял посыльным на городские цены, и Годелоту часто казалось, что Луиджи предпочел бы краденые товары купленным.

Пеппо тоже не нарушал тишины. Несколько лет проведя в зловонной и суетливой городской круговерти, он молча наслаждался запахами разогревшейся за день листвы и цветущих олеандров, вслушивался в монотонное гудение пчел и сухой шелест камыша, доносившийся с реки. Жжение в ранах утихло, из-за выпитой граппы неумолимо клонило ко сну.

Памятная с утра нотка дыма снова вплелась в летнюю радугу запахов, и Пеппо поморщился: смрадом очагов и кузниц он был сыт по горло. Но текли часы, запах усилился, и тетивщик невольно подумал: не пожар ли приключился в одной из окрестных деревушек? Сухим летом соломенные и камышовые крыши вспыхивают почем зря, а потушить эти сыплющие искрами кровли совсем непросто. Однако Годелот не замечал ничего дурного, а значит, пожар был дальше, чем ощущал зрячий. Пеппо успокоился и потер лоб, отгоняя сонливость.

Заночевали прямо у обочины дороги близ невысокого холма. Утром Годелот поторопил с отъездом – он возвращался на день позже намеченного и уже предвидел ворчание капрала. К тому же шотландец хотел непременно поспеть до вечернего построения гарнизона, чтобы увидеть отца и потолковать с комендантом о тетивщике. Вскочив в седло и подбирая узду, он обернулся к Пеппо:

– Дымом несет, чуешь?

Тетивщик хмуро кивнул – он с середины ночи ворочался на траве, разбуженный этим въедливым зловонием. Пеппо не выносил запаха пепелищ, хотя никому никогда не признавался в этой слабости. Но запах этот, засевший где-то в темном углу памяти, всегда подспудно возвращал его в далекий день одиннадцать лет назад, вызывая тупую головную боль и прорываясь в сознание гротескно-яркими и пугающими «зрячими» снами.

Годелот поначалу был спокоен. Но вскоре ему тоже, казалось, передалась тревога Пеппо. Он пришпоривал коня, рощи проносились мимо, исчезали позади поля, а тяжкий дух гари все сгущался. Впереди на много миль окрест простирались угодья Кампано.

«Неужели горит одна из графских деревень?» Этот вопрос не давал покоя. Годелот жил при замке, но искренне считал родными все прилегающие земли и имел много приятелей среди крестьянских сыновей.

Пеппо молчал, бессознательно теребя пальцами разорванный рукав. Тугая волна запахов затопляла его, как вышедшая из берегов река. Тут были дымно дотлевающая солома, терпкий уголь смолистых бревен, горьковатый пепел полотна, густой смрад неохотно горящих дубленых кож и еще что-то, чему Пеппо не хотел вспоминать названия. Мучительно хотелось задержать дыхание, но запах, казалось, пропитал его насквозь и чувствовался даже на выдохе.

Вороной несся вскачь, клочьями роняя пену. Вот мелькнула потемневшая от времени деревянная дощечка: «Тортора». Дорога плавно взмыла на округлый холм, и уже видны были в пронзительной небесной синеве сизоватые прозрачные столбы, лениво курящиеся впереди. Отягощенный двумя седоками, скакун захрипел на подъеме и вырвался на вершину холма.

Пеппо не знал, что увидел Годелот, лишь услышал рваный всхлип, и глухо заржал конь, оборвав галоп и загарцевав на месте…

…Тортора лежала у подножия холма дымящимися руинами. Щерились обугленные частоколы бревен, оставшиеся от стен, там и сям задымленная печная труба возвышалась над пепелищем, уцелевшая створка ворот, косо накренившаяся на одной петле, простуженно поскрипывала, словно силясь удержаться на весу. На центральной площади виднелся колодец, и журавль с оборванной веревкой торчал, будто костлявая рука.

Годелот онемевшими пальцами мял поводья. Боже милосердный. Славная Тортора, где к Рождеству пекли лучший в округе миндальный хлеб. Но отчего так тихо? Где же графская челядь, где крестьяне из соседних сел? Что же никто не явился на подмогу? Четыре года назад уже бушевала тут огненная беда, так отовсюду сбежался народ.

Шотландец сжал колени, и вороной двинулся с холма вниз, к остаткам ворот. Чем ближе раздавался скрип, тем крепче кирасир стискивал зубы, чувствуя, как по вискам и шее течет пот.

Вот и ворота, и чей-то труп в пропитанной кровью весте лежит у столба лицом вниз. Годелот больно закусил губу, стыдясь себя самого и избегая взглянуть на мертвеца, отчаянно боясь узнать его. Вторая створка валялась на земле, изуродованная ударами топора, и улица уводила дальше, в опоганенную, убитую деревню…

…Пеппо коротко вдыхал ртом, в голове грохотали колокола. Здесь не просто дымились руины домов – стылый страх, слепая жестокость наполняли воздух горячим неподвижным смрадом. Скрипели ворота, потрескивали не остывшие бревна, и от этих вкрадчивых звуков еще гуще, еще липче была тишина.

– Пеппо, – хрипло прошептал Годелот, озираясь, – я не пойму, где же люди? Я видел от силы два трупа. Но куда исчезли все остальные?

Вороной, нервно храпевший и поводивший ушами, прибавил шагу. На шее выступили глянцевые пятна пота – конь был напуган.

И вдруг новый звук донесся откуда-то справа, и Пеппо схватил шотландца за вздрогнувшее плечо:

– Погоди, тут есть кто-то живой! Вон там, по правую руку, то ли хрип, то ли плач.

Шотландец обернулся:

– Правда? – Поспешно соскочив с коня, он схватился за повод: – Пойдем, Пеппо. Я не найду его без тебя. Ни беса не слышу, кроме этого чертова скрипа да своего дыхания.

Тетивщика не нужно было упрашивать. Он спешился и последовал за кирасиром. Теперь, когда Годелот надеялся найти уцелевших, первое оцепенение ужаса отступило. Он без колебаний ринулся к развалинам ближайшей справа хижины.

– Осторожнее, тут бревна рухнули, сейчас попробую сдвинуть.

Остатки забора источали жар, но подворье частично уцелело. Обрушившиеся стропила крыши, видимо, задушили разгоравшийся в хижине огонь. Но на пепелище не было ни души. Годелот, не чинясь ожогами, расшвыривал тлеющие поленья, громко выкликая:

– Есть тут кто? Я кирасир его сиятельства, не бойтесь!

Пеппо, стоявший посреди двора, вдруг вскинул руку:

– Годелот, нет ли тут погреба? Плохо слышно, будто мышь из-под пола пищит.

Шотландец огляделся:

– Погреб… Ну конечно!

Растрескавшиеся дубовые доски сыскались быстро. Ухватив медное кольцо, кирасир с усилием откинул крышку и наклонился над темным отверстием с уходящей вниз грубой лестницей.

– Хоть глаз выколи, – пробормотал он, – и не слышно ни звука. Нужно спускаться.

Пеппо отстранил Годелота:

– Я первым пойду, мне в темноте сподручней твоего. Поди знай, не ждут ли там незваного гостя с вилами наготове.

Лестница поскрипывала под ногами, тетивщик осторожно спускался в прохладный, пахнущий сыром и виноградным жмыхом погреб, напрягая слух. Здесь почти не чувствовался тяжкий горелый дух разрушения.

И вдруг Пеппо замер. Вот он, застойный запах свернувшейся крови, и тишина похожа на холодный студень вязкого страха. Здесь был кто-то, кто отчаянно старался не обнаружить себя.

Спрыгнув на земляной пол, тетивщик снова прислушался, но скрип перекладин лестницы под ногами спускавшегося Годелота заглушал шорохи погреба.

– Господи… – послышался вдруг шепот кирасира. – Пеппо, он еще жив.

В тусклом свете, льющемся из открытой крышки, Годелот увидел лежащего в углу мужчину лет сорока. Заскорузлые от крови пряди седеющих волос прилипли ко лбу. Человек лежал неподвижно, еле слышный свист рваного дыхания вырывался из запекшихся губ. Он был в сознании, голова медленно повернулась к Годелоту, приоткрылись мутные глаза.

– Кто… там? – Голос оборвался, и шотландец упал на колени рядом с человеком:

– Молчи, сейчас напиться дам.

Несколько глотков воды освежили умирающего, и тот снова открыл глаза:

– Не хлопочи, парнишка. Господь милостив… скоро отойду. Невмочь мне. Схорониться думал с перепугу… Дурень… С лестницы сорвался. Ног отчего-то… не чувствую.

Годелот закусил губу. Спина сломана. Как же должен был страдать этот несчастный, лежа здесь в темноте.

Пеппо неслышно опустился рядом:

– Кто разгромил деревню?

Но раненый мучительно повел головой, поднял непослушную руку и осенил себя крестом.

– Они… демоны. Ночью налетели, не упомню, сегодня аль вчера. Проснулись с женой – крыша уж занялась. Уходите, мальчуганы. Проклято наше графство. Тот, другой, ничего не забывает. Завсегда нагрянет в свой час… должок взыскать.

Губы Пеппо слегка исказились.

– Какие демоны?.. – с едва уловимой нервной нотой переспросил он.

Годелот же, преодолевая дурноту, склонился прямо к лицу крестьянина:

– Скажи, где прочие? Деревня пуста, но я почти не нашел убитых.

Раненый сглотнул, бессмысленно шаря ладонью по груди:

– Не знаю. Может, по соседним деревням схоронились. Али в лесу. – И вдруг крестьянин приподнялся на локте, со свистом втягивая воздух. – А только Господь все одно сильнее! Эти, черные… они в подворья влетали. Ни звука, ни голоса. Молча. Факел на крышу. А сами того… дальше. Но никого не тронули. Не по силам им души христианские. Промчались – и туда, к замку унеслись. Как зола на ветру.

Эта вспышка подорвала остаток сил умирающего. Он снова рухнул на утоптанный пол, зашелся хриплым кашлем.

– Жена… – просипел он, – с женой… не простился.

Пена вспузырилась на губах, и несчастный замер, глядя вверх щемяще-растерянным взглядом.

Годелот коснулся пальцами шеи, закрыл умершему глаза и перекрестился. Затем обернулся к Пеппо, так же молча и неподвижно стоящему рядом с ним на коленях.

– Я еду в замок, – сухо отрубил он, надеясь, что голос не вздрогнул.

Пеппо не ответил, только сжал его руку и тут же отдернул пальцы.

* * *

Ветер свистел в ушах, рвал волосы, осколками застревал в горле. Дробный топот копыт поднимал пыль с дороги, и Годелот почти завидовал Пеппо, не видевшему изломанных кустарников вдоль развороченной дороги, полей, прошитых шрамами грубых борозд, изуродованных выжженными пятнами, как лица прокаженных, будто по Кампано прошел равнодушный огненный смерч, местами слепо касаясь земли.

Тетивщик давно отбросил гордость и вцепился в плечи шотландца, чтоб не упасть с несущегося галопом коня. А Годелот все пришпоривал, давясь ветром, захлебываясь ужасом от того, что ждало его за следующей грядой холмов, и торопясь этому навстречу, чтоб не завыть в голос от тошного ледяного страха. Вот последняя возвышенность, еще несколько дней назад изумрудно-зеленая, а сейчас ощерившаяся черными пропалинами. Конь взлетел на вершину, тяжело поводя боками, и кирасир выронил поводья.

Необъятная долина Кампано простерлась перед Годелотом, развернув в бесстыдном обнаженном убожестве рваные раны опоганенной земли и выжженных рощ.

Это были не следы войны, лишь бессмысленное, бесцельное варварство, упивавшееся разрушением, словно похотью. Замок могучей цитаделью возвышался в нескольких милях, по-прежнему горделиво осанясь стройными башнями. Зыбкие столбы дыма там и сям курились меж изломов кровель, будто прежде, когда в праздничный день граф жаловал челяди пару барашков на вертелах.

Но и издали кирасир видел языки копоти на светлых, выщербленных годами каменных стенах, провалы окон, обметанные черной каймой сажи, чье-то тело, бессильно уронившее руки меж крепостных зубцов, ворон, взметавшихся то и дело над шпилями замка и снова исчезавших за стеной.

Годелот вдруг почувствовал, что трет лицо дрожащими руками, словно пытаясь проснуться, стряхнуть навеянный лишней кружкой кошмар. И внезапно ощущение собственных пальцев, черных от золы и пахнущих гарью, сдернуло с разума мутную спасительную дымку первого потрясения. Все было наяву. Вчерашний день лежал в обугленных руинах, погребя под собой юного Мак-Рорка, гордо звавшего себя кирасиром его светлости. Под палящим солнцем на дороге, которая вела к пепелищу привычной жизни, остался одинокий растерянный паренек, надломленный колос, по случайности выброшенный из свирепого жерла молотилки.

Господи, но ведь даже в Торторе нашлась последняя живая душа… Кто знает?..

Годелот снова дал шпоры измученному коню, а жгучая лучина внезапной надежды вдруг дымно вспыхнула в груди. Лишь бы достичь этих далеких ворот, ворваться в разгромленный двор замка, и вчерашний день воскреснет… Вороны взлетают с обочин неряшливыми стаями, хрипит уставший конь. Еще всего-то полторы мили – и вдруг чьи-то пальцы бесцеремонно впились в плечи.

– Годелот! Стой! Да стой же!

Шотландец машинально натянул поводья, непонимающе оглянулся, натыкаясь на неподвижный кобальтовый взгляд.

– Пеппо?.. – прозвучало почти недоуменно, словно тетивщик возник за спиной ниоткуда. Но тот не удивился, лишь требовательно спросил:

– Годелот, куда ты несешься? Что впереди нас?

– Замок… – Шотландец встряхнул гудящей головой и нетерпеливо перехватил узду.

Что за дурацкие вопросы? Зачем мерзавец остановил его? В висках стучала кровь, воздух был горяч и полон пыли – не сглотнуть. Лицо Пеппо расплывалось в знойном смрадном мареве, и Годелот лишь видел, как быстро двигаются губы тетивщика, вздрагивают брови, и слышал голос, то резкий, то вдруг умоляющий, но не мог разобрать слов за гулом в ушах. Что он пытается сказать? И вдруг Пеппо схватил шотландца за плечи и грубо встряхнул.

– …не туда… там только смерть… не ходи… слышишь? – прорвались обрывки слов.

Годелот стиснул поводья так, что жесткие сыромятные грани впились в ладони, – и все вдруг стало на места. Отстранив руки тетивщика, кирасир отвернулся, поднимая хлыст:

– Окстись! Там мой отец – а ты предлагаешь попросту развернуть коня и убраться восвояси?!

В ответ в спину врезался крепкий кулак:

– Да погоди, осел упрямый! Здесь нет ни звука, ни запаха жизни! Здесь пахнет кровью, дымом и разложением, здесь все дрожит от ненависти, даже камни ею сочатся! Там уже некому помочь, зато сгинуть среди стервятников – это куда вернее!

– Ну и пусть! – Ярость ударила в голову, Годелот бросил поводья, соскочил с коня, вцепился в пыльную весту и сдернул тетивщика наземь. – Пусть, слышишь?! Это мой дом, куда мне идти отсюда?! Чего бояться, что терять?! Я и так уже все, к чертям, потерял!

Но Пеппо вскочил и снова схватил кирасира за плечо:

– Ты остался жив! Тебя Господь уберег, дурака, увел в чертов Тревизо, пока здесь творился ад! Если твой отец пал здесь – то он умирал счастливым, зная, что ты уцелеешь, а ты, выбросив в придорожную канаву последний ум, несешься вскачь за ним следом!

Красный туман заволок глаза, Годелот зарычал, с силой оттолкнул наглеца и замахнулся хлыстом, метя в ненавистное лицо. А тот увернулся, невесть как почуяв приближающийся удар, и выкрикнул на отчаянной яростной ноте:

– Не ходи туда, не надо, прошу!

Но шотландец уже снова запрыгнул в седло и понесся к замку.

Он обернулся лишь на миг, выхватив взглядом одинокую фигуру, стоящую на дороге, мечущиеся на ветру черные пряди, полыхающие злобой и страданием слепые глаза. Сплюнул пыль, понукая скакуна, а в спину летел крик:

– Ну и катись к дьяволу! Давай, пришпоривай! Сдохни поскорее, мне пригодится твой конь!

Годелоту не было дела до воплей висельника, он мчался вперед, уже видя настежь распахнутые ворота. Конь фыркнул, переходя на рысь, а потом вовсе на шаг, испуганно прядая ушами.

Мертвые дубы, всего неделю назад неумолчно бормотавшие листвой и скрипом веток, щебетавшие сотнями птичьих голосов, сейчас молча скребли обугленными пальцами по старинной кладке стены, испещренной щербинами ядер, что остались от давних битв. Коршун тяжелыми скачками пробирался по навершию ворот, поглядывая на пришельца круглым желтым глазом. Годелот двигался к воротам, сжимая зубы. Он боялся остановиться, не смел оглядеться, потому что знал: один долгий взгляд вокруг может лишить его мужества. Ворота впереди – лишь войти, и тогда он в полной мере постигнет всю глубину своей потери. Страшно… Но этот путь в неведении еще страшнее. А там, позади, он хладнокровно бросил доверившегося ему слепого человека. Однако бояться еще и за него уже не было душевных сил.

Годелот ощутил, как нервы все туже натягиваются звенящими струнами, грозя лопнуть, и пришпорил вороного:

– Пошел, дружище! Помирать – так давай поскорее!

Конь преодолел последние футы и ворвался во двор замка. Дымная горечь хлестнула по лицу, с карканьем поднялись тучи воронья, и Годелот соскользнул наземь, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, а ручейки холодного пота пробираются за воротник.

Седые гарнизонные вояки, ветераны кровавых баталий и пошлых кабацких драк, любили порассказать о красотах своего бурного прошлого. И Годелот замирал, ощущая в груди упоительный трепет от историй о полях сражений, где израненные воины вслушивались в последние слова умиравших друзей, закрывали глаза павшим братьям, вынимали мечи из еще теплых рук отцов. Те рассказы пахли порохом и кровью, славой и мужеством. Но никто, ни один из подвыпивших рассказчиков, не поведал Годелоту, как смердят под солнцем тела, еще сжимающие рукояти клинков в окоченевших пальцах. Как вороны проклевывают дыры в пропыленном сукне колетов, как монотонно зудят мухи, как тускло отражается солнце в раскаленных пластинах нагрудников.

Смерть шевелила горячим ветром чьи-то спутанные волосы, припорашивала пылью чьи-то неподвижные лица, потрескивала тлеющими бревнами, поскрипывала распахнутыми парадными дверьми замка. Она была всюду и во всем, даже в предметах, что едва ли могли умереть, ибо и живыми отроду не бывали. Тела лежали во дворе и на лестнице, виднелись на кавальерах и крепостной стене у мортир. Их было едва ли несколько десятков, но Годелоту казалось, что сотни трупов ковром стелются под ногами. Все в знакомых серых колетах, ни одного чужого…

Годелот сглотнул. Смрад затуманивал сознание, липкий ужас выстуживал кровь, и шотландец на миг проклял свое упрямство, погнавшее его в это страшное место. До дрожи хотелось вскочить на коня и мчаться отсюда, нестись очертя голову куда угодно, лишь бы вокруг были живые люди, лишь бы раздавались любые другие звуки, но не карканье ворон. Неужели никого, ни души не осталось в этом огромном, гулком родном замке?

– Господи. – Годелот встал, чувствуя предательскую дрожь во всем теле. Не сметь малодушничать, не сметь отворачиваться с омерзением от тех, кто был почти его семьей. – Господи. Господи.

Ни одна молитва не шла на ум, и шотландец двинулся в глубь двора, шепча это единственное вспомнившееся слово.

Он касался рук и лбов, вглядывался в изуродованные смертью лица. Одних легко было узнать, от других хотелось отшатнуться. Здесь были не только его однополчане. Истопник сидел у коновязи, нелепо скособочившись влево. У ступеней подвала лицом вниз распростерся конюх с разбитой головой. Но Годелот шел дальше и дальше, не зная, ищет ли он отца или же наипаче всего боится его найти. Он гнал от себя мысль, что придется войти в замок. Молчаливый склеп, чернеющий пустыми глазницами окон, наводил на него отчаянный страх.

Вдруг черное пятно, лишенное латного блеска, привлекло внимание кирасира, и он бросился к крыльцу, перепрыгивая через лежащее на ступенях обугленное бревно, еще красноватое от не выстывшего жара.

В проеме дверей лежал отец Альбинони, графский духовник. Отчего-то птичья гнусь пощадила его, и пожилой священник покойно глядел в потемневшую притолоку тусклыми черными глазами. Годелот коснулся пыльной рясы, жесткой от запекшейся крови. Один, два, три… Одиннадцать ран… Господи милосердный, за что так люто могли ненавидеть этого кроткого седого человека? За какие грехи истыкали клинками, словно вымещая на нем страшные обиды? Чувствуя, как жжет сухие глаза, шотландец накрыл рукой сжатый кулак пастора, будто прося последнего благословения.

И тут Годелот нащупал витой шнур от нательной ладанки, стиснутый в кулаке. Кирасир потянул за шелковые нити, пытаясь высвободить шнур из окоченевших пальцев.

Он заберет ладанку и сохранит ее, он поедет в Венецию, обратится к епископу, нужно будет – и он дойдет до самого дожа, чтоб просить кары для тех, кто разорил графство. Медленно, виток за витком, шнур высвобождался из мертвой руки. Вот показалось блестящее металлическое ушко, и из складок рукава пастора нехотя выскользнул продолговатый цилиндр из почерневшего серебра, покрытый мелкой гравировкой. За ним наземь с легким звоном скатились два старинных перстня и часы. Пастор держал драгоценности в руках. Похоже, он пытался откупиться от своих палачей.

Годелот бережно поднял перстни и снова нанизал на тонкие пальцы священника, осторожно вложил часы обратно в пасторскую ладонь. Затем расправил шнур, надел ладанку на шею и уже собирался спрятать под колет, как пониже лопатки вдруг больно ткнулось острие, и кирасир замер.

– Браво, мальчуган, – раздался из-за спины спокойный насмешливый голос, – ты по-военному точен. Явился ко времени, нашел что получше. Ты был бы превосходным служакой, жаль, не успеется. Давай побрякушки.

Годелот сжал ладанку и медленно обернулся, чувствуя, как острие чертит по спине жгучую дорожку, застревая в сукне колета. Ступенькой ниже стоял коренастый человек в черном дублете и шлеме ландскнехта. Он задумчиво рассматривал Годелота:

– Экий ты… Иноземец, что ли? Тут где-то уже лежит один навроде тебя, белогривый, только постарше. Не папаша ли твой?

Годелот задушенно рыкнул и подался вперед, но острие скьявоны [3] тут же уперлось в горло, а ландскнехт раскатисто захохотал:

– Не дури, птенец! Давай цацки, и положу тебя быстро, ничего и не почуешь. Я не зверь, чтоб детвору увечить. А начнешь кобениться – отправлю в рай безглазым, даже на ангелов не подивишься.

Стальное жало вкрадчиво оцарапало щеку шотландца и кольнуло веко. Годелот почувствовал, как тяжкий груз пережитого за этот бесконечный страшный день обратился где-то внутри больной и яростной бесшабашностью. Он сжал ладанку в пальцах и улыбнулся:

– Изволь. И на грешной земле без глаз управляются – так неужто в раю не сдюжу?

Ландскнехт же, на миг оторопев от наглости юнца, мгновенно утратил напускное благодушие:

– Да ты весельчак, шлюхин сын?!

Скьявона чиркнула по второй щеке, и Годелот, чувствуя, как теплые капли скользят по лицу, вдруг расхохотался. Напряжение последних часов выплеснулось, смыв остатки осторожности. Шотландец схватился за холодное острие и прижал его к своей переносице.

– Давай! Коли! Попытай заодно удачу, загадай, в какой глаз попадешь!

Ландскнехт взревел, ударил шотландца сапогом в живот, и Годелот рухнул на ребра ступенек, захлебываясь хохотом и кашлем. Клинок рассек колет на груди, оцарапав кожу, и солдат шагнул ближе:

– Я тебя разрисую этим острием, как чеканщик. Ты будешь в ногах у меня валяться, выпрашивая смерть, поганец!

Скьявона вонзилась в свежую царапину, заскользила, углубляя порез, и Годелот захохотал громче, глуша смехом крик. И тут мучитель отдернул оружие.

– То ли ты жи́лой крепкий, мальчуган, то ли просто юродивый. Что ж, я и для таких забаву знаю.

С этими словами он воткнул лезвие скьявоны в трещину тлеющего бревна, выдернул и поднес раскаленное докрасна острие к левому глазу кирасира.

Годелот понимал, что ландскнехт не шутит и легкой смерти ему не видать. Нет, этот человек вовсе не испытывает к нему ненависти. Это просто один из тех, кто упивается чужой болью, как вином или женским телом. Сейчас его ослепят на один глаз, а потом истязания продолжатся, пока он и в самом деле не будет кататься по земле, исходя воем и мольбами. Этого нельзя было допустить, и Годелот замер, тяжело дыша, готовый рвануться вперед, как только клинок коснется глаза, и разом прекратить адскую забаву.

Вот уже не больше десяти дюймов, и легкое тепло защекотало бровь. Внимание… Годелот напрягся, приготовившись к последнему рывку. И вдруг оглушительный выстрел разорвал барабанные перепонки, а в лицо кирасиру полетели горячие брызги. Зазвенела упавшая скьявона. Ландскнехт взмахнул руками и грузно рухнул на ступеньки прямо рядом с шотландцем, словно отброшенный мощным ударом в спину. Шлем звонко громыхнул о камень и покатился по лестнице. Там, тремя ступеньками ниже, стоял Пеппо с дымящейся аркебузой в руках. Широко распахнутые глаза горячечно блестели, он напряженно вслушивался в стоящий вокруг гвалт испуганных ворон и угасающее эхо выстрела.

– Лотте! Ты жив? Не молчи, гнус, Христом заклинаю! – Годелот мог поклясться, что в хриплом голосе слышится едва ли не отчаяние.

– Здесь я… – А дальше вместо слов из горла вырвалось нечленораздельное бормотание. Шотландец неловко зашевелился, пытаясь встать, грудь обожгла боль, и в глазах вдруг потемнело…

* * *

Он очнулся от прикосновения холодной влажной ткани к рассеченной щеке. Лба коснулась рука, теплая и упоительно живая. Исчезла, послышался плеск, и снова к лицу прильнуло холодное полотно. Годелот медленно открыл глаза и попытался вздохнуть, но помешала тугая повязка на груди.

– Наконец-то очухался, – как сквозь толщу воды донесся сварливый голос Пеппо, в котором предательски прорывалось облегчение.

Шотландец невольно ухмыльнулся – тетивщик был верен себе. С трудом приподнявшись, Годелот огляделся. Он лежал на собственном колете в тени дубовых стволов за стеной замка. Рядом Пеппо сосредоточенно мочил в колодезной бадье, снятой с крюка, окровавленный лоскут.

– Лежи, дурище! – обернулся он к Годелоту. – Насилу кровь остановил, вот же напасть.

Годелот, не споря, откинулся наземь – в глазах мелькали черные точки. А Пеппо продолжал недовольно бормотать:

– Я кого предупреждал? Так нет же, полез голыми руками в печь, герой…

– Зачем ты пошел за мной? – прервал кирасир воркотню тетивщика. – Я бросил тебя посреди выжженной земли, как последняя сволочь.

Пеппо хмыкнул, отжимая лоскут:

– Ну как же. Надеялся, что тебя уже какой-нибудь перекладиной прибило. У меня башмаки совсем паршивые, твои наверняка покрепче будут.

Годелот рассмеялся, машинально потирая ноющую грудь.

– Не знал, что ты умеешь стрелять из аркебузы. Как ты меня нашел?

Тетивщик пожал смуглыми, почему-то обнаженными плечами:

– Я и не умею. Только чистить обучали и заряжать. Вовремя вы лаяться начали. Дорога-то одна, мимо замка не промахнешься. Во двор вошел, а дальше на вашу брань метился. Если б ты шум не поднял, да вороны глотки не драли – мне б вовек не приблизиться к вам незамеченным, я спотыкался раз десять, пока аркебузу заряженную отыскал и фитиль запалил. Ну а сукин сын этот так голосил, что целиться было несложно, разве только вот тебя задеть боялся.

– А как же башмаки? – добродушно поддел Годелот. Нервозная многословность выдавала тетивщика с головой. – Да еще Лотте… Меня так только дома называли.

Пеппо яростно оскалился.

– Это я так, сдуру, не мни о себе! – отчеканил он.

Кирасир покачал головой и тут же посерьезнел:

– Спасибо. Не только от смерти, но и от позора уберег.

– Квиты, – усмехнулся итальянец.

А Годелот меж тем ощупал повязку на груди и пригляделся к тряпице, что все еще держал в руках Пеппо:

– Погоди… Это ж твоя камиза. Ты зачем рубашку загубил?

Тетивщик нахмурился, поднимаясь на ноги:

– Так не штанами ж тебя перевязывать, бестолковый. Передохни пока. Я пойду, поищу лошадь этого остряка, едва ли он пешком притопал.

Годелот оперся на локоть.

– Не рыскал бы ты окрест в одиночку. Сам видел, что за волки на графской земле завелись.

Пеппо задумался:

– Твоя правда. Но все равно убираться надо. Куда ты теперь подашься?

Кирасир вздохнул. Давно ли он сам спрашивал Пеппо о том же?

– В Венецию. Я должен уведомить дожа о произошедшем. Враги не появляются ниоткуда. Кто-то непременно за это ответит.

Тетивщик кивнул.

– Значит, в Венецию, – спокойно отрезал он, не дожидаясь возражений.

Глава 5

Бутафор-громовержец

Паолина потуже затянула веревку вокруг норовившего рассыпаться хвороста и хмуро осмотрела охапку. Во дворе под навесом сохла целая поленница отменных дров, но мать все равно посылала ее за хворостом, хотя знала, что дочь недолюбливает это занятие. Наверное, именно поэтому. Паолина подхватила вязанку и неспешно зашагала по просеке: ну и пусть. Сегодня никакой хворост не испортит ей настроения.

Паолина терпеть не могла ярмарок и всегда люто на них скучала. Не то чтобы она не любила танцев или сладостей, но была совершенно не популярна среди сверстников и на праздниках обычно тосковала в компании старших, напуская на себя безразличный вид.

Вот же, казалось бы, незадача… Единственная и обожаемая дочь сельского барышника, девица на выданье, Паолина считалась одной из самых завидных в Гуэрче невест, однако досадно не вышла лицом, была глазаста, большерота, худа, как деревянная кукла, и к тому же отчаянно застенчива. Вдобавок строгая мать и слышать не хотела о цветных лентах, ярких юбках и прочих любимых девушками красотах, утверждая, что хороший вкус никогда не родится из петушиных перьев. А к матушке стоило прислушаться, ибо в молодости та была кормилицей господского сына, немало времени провела в хозяйском поместье и в нарядах смыслила совсем не на крестьянский лад.

Вот потому-то более миловидные и менее зажиточные подруги относились к Паолине с насмешливой снисходительностью, считая слабохарактерной серой птахой, и в виде утешения порой намекали, что горевать ей все одно не о чем, понеже на ее приданое жених непременно найдется.

Однако вчера… Вчерашнюю ярмарку она вспоминала всю ночь. Впервые в жизни ее, только ее одну пригласил танцевать приезжий, да еще горожанин, да еще такой затейник, что сам сельский старшина с хохотом рассказывал о нем своей сварливой жене.

Паолину весь вечер забрасывали шуточками, доселе никогда ей не предназначавшимися, и даже расспрашивали, не звал ли ее плясун на свидание. В какой-то миг раскрасневшейся девушке до смерти захотелось приврать, до того необычно было чувствовать себя едва ли не красоткой. Но Паолина знала, что всякая похвальба в маленьком сельском мирке быстро разоблачается. Пуще же всего она боялась проговориться об увечье падуанца, ведь соседские балаболки непременно распустили бы слух, что на дочку барышника Кьяри если кто и позарится, так только слепой. Нечего всяких дур веселить.

Паолина воинственно перехватила вязанку и поднялась на скрипучий горбатый мостик через ручей, задушенный летним зноем. Занятая своими размышлениями, она не сразу заметила сидящего на краю оврага человека. А тот меж тем поднялся, преграждая девушке путь. Черный монашеский плащ колыхнул суконными полами, и Паолина невольно подумала, как жарко должно быть незнакомцу в такое пекло. Он слегка сдвинул капюшон назад, и в черном обрамлении показалось изможденное лицо. Серые глаза глянули на Паолину с непонятным любопытством и даже, пожалуй, ожиданием. Девушка отшатнулась, вдруг натыкаясь на кого-то еще и резко оборачиваясь: позади нее тоже стоял монах. Плащ его был распахнут, и Паолина замерла, на миг ослепленная доминиканской туникой, сиявшей в солнечных лучах кипенной белизной.

– Святой отец… – пробормотала она, смутившись, и поклонилась. Монах же мягко коснулся ладонью склоненной девичьей головы:

– Ты из Гуэрче, дитя, верно?

– Да, отец. Чем я могу вам служить? – окончательно смешалась Паолина, надеясь, что клирику нужно лишь указать дорогу к постоялому двору. Она не видела причин опасаться Божьих слуг, но меж двух незнакомых людей все равно было как-то неловко. А доминиканец буднично кивнул и все так же мягко промолвил:

– Мне нужна сущая безделица, милая. Только ответь, где мне отыскать юношу, с которым ты вчера танцевала на ярмарке.

Девушка ошеломленно подняла глаза, и вдруг где-то глубоко в животе словно дернули за крепко привязанный шнурок: вчера за плясуном тоже следил монах…

Она откашлялась.

– Я не знаю, святой отец. Я никогда его прежде не видела.

– Разве? Однако с завязанными глазами он без колебаний выбрал именно тебя.

– Ну так… все прочие девушки уже танцевали, а я нет. – Это прозвучало так жалко, что Паолине захотелось глупо разреветься от обиды: монах поневоле задел саднящую занозу. А сам доминиканец приподнял брови:

– Ты выглядишь девицей из приличной семьи. И вдруг любезничаешь с каким-то незнакомым фигляром?

– Так ярмарка же, святой отец. Все веселятся.

Монах помолчал, глядя на девушку, а потом проговорил ровно и раздельно:

– Ты лжешь. Ты нагнала его у самых ворот и несколько минут с ним шепталась. Поверь, милая, ошибки молодости порой калечат всю жизнь. Где вы назначили свидание? Лучше об этом узнаю я, дитя мое, чем твои родители и односельчане.

Паолина, только что совершенно растерянная, вдруг почувствовала укол неистовой обиды:

– Вы говорите со мной, как с… бесстыжей девкой, святой отец, а я не из таких. Вы кого угодно в Гуэрче спросите – самый завзятый сплетник обо мне слова дурного не скажет!

Это прозвучало почти запальчиво, а губы доминиканца вдруг дрогнули, будто тот сдерживал смешок:

– В таком маленьком местечке – и ни один болтун не припомнит ничего интересного? Не больно же тебя кавалеры балуют, милая…

Паолина задохнулась, чувствуя, что злые и бестолковые слезы вот-вот брызнут из глаз.

– Грех вам! – ляпнула она, краем ума осознавая несусветную наглость этих слов и ужасаясь ей. – Я и в мыслях дурного не имела! Я же… я только словом перемолвиться!

– «Перемолвиться!» – В доброжелательном тоне монаха засквозила насмешка. – Милое наивное дитя, женское тщеславие порой играет злые шутки. Если незнакомый заезжий мастеровой пригласил тебя танцевать – это еще не повод бегать за ним. Ну, разве что тебе было любопытно, так ли он горяч на сеновале, как на танцевальной площади.

Паолина сжалась, лицо пылало от унижения, будто оскорбительные слова холодными ладонями хлестали по щекам.

– Пропустите меня, святой отец, – пробормотала она, все еще пытаясь сдержать слезы, – мне домой пора…

А доминиканец вкрадчиво промолвил, глядя поверх плеча девушки на своего спутника:

– Погоди, милая, мы не договорили. Брат, я опасаюсь за отроковицу. Она уверяет, что ничего неладного не умышляла, а меж тем стыдится искренне исповедаться. Негоже оставлять заблудшую душу в потемках. Быть может, ее еще не поздно спасти. Взови к девице.

Паолина не успела ни о чем подумать. Не успела даже сильнее испугаться, когда меж лопаток ткнула жесткая рука. Девушка упала, рассыпая хворост и обдирая щеку о бугристый корень. Что-то свистнуло прямо над головой, и в спину с мерзким щелчком впился кнут. Девушка подавилась криком, а свист повторился, и новая огненная полоса вспыхнула поперек плеч, а потом снова.

Желуди вгрызались в ладони шершавыми шляпками, и земля пахла терпкой летней щедростью, с равнодушным аппетитом впитывая брызги крови. Носок сапога легко, почти дружелюбно ткнулся в щеку:

– Дитя мое, в твои годы нескладное вранье простительно, но вот бесстыдство – худший девичий грех. – Монах больше не насмехался, его голос был мягок и участлив, и от этого отеческого голоса липкие пальцы тошного ужаса щекотали шею, прогоняя вдоль хребта волны крупной дрожи. – Исповедуйся, дитя. Поверь, покаяние врачует страшные душевные язвы, и жить после него намного легче. – Несколько вязких секунд протекли в тишине, вспарываемой хриплым девичьим дыханием. – Молчишь… – Голос дрогнул горьким сожалением. – Брат, взови к девице.

Снова свистнул кнут, и Паолина надрывно вскрикнула, выгибаясь под ударом.

– Пощадите. Я же ничего дурного!..

Она закашлялась, давясь словами. В голове мутилось от боли, тошнота перехватывала дыхание.

– Милая, я ни в чем тебя не обвиняю. – В голосе дрогнула мука. – Я лишь хочу тебе помочь. Не терзай нас обоих. Лишь ответь, как найти плясуна. Очисть душу от чужого греха.

Паолина разрыдалась. Слезы выжигали дорожки на исцарапанных щеках.

– Я ничего о нем не знаю, святой отец. Он даже имени своего не сказал. Он падуанец. И он слепой. Все.

Голос помолчал. А потом темный силуэт склонился ниже, заслоняя солнце, и головы девушки коснулась ладонь. Провела по волосам, будто убаюкивая беспокойного ребенка:

– Ну же. Разве стоили эти простые слова такой боли? Продолжай, дитя мое. Дальше будет легче.

– Но я…

Рука вдавилась в затылок, притискивая голову к земле:

– Только не лги. Пойми, милая, мне и так уже трудно верить тебе.

Нужно было закричать. Завопить, обдирая горло, чтоб переполошить весь дом и самой проснуться от собственного крика. Но крик не шел, костью застряв в горле, как во всяком страшном сне. Зато дубовые листья царапали щеку, как лепестки ржавчины, и полосы кнута на спине полыхали слишком горячо, и пальцы все еще были липки от смолы, и рассыпанный хворост трещал под ногами монаха слишком сухо и по-настоящему…

Щегольской сапог с бордовым кантом вдоль шва нетерпеливо топнул, вминая в прелую листву пряди, выпроставшиеся из распустившейся косы.

– Молчишь. Ну, что ж, есть лишь один способ проверить, хорошо ли осведомлены деревенские сплетники. Брат, приступай, помолясь.

Паолина заледенела, когда уверенная рука перевернула ее на спину. Та самая кость, стоящая поперек горла, продралась рваным всхлипом. В свежие следы кнута словно плеснули уксуса. Ужас застил глаза, и высокая узкая фигура, склонявшаяся к ней в ореоле солнечных лучей, бьющих сквозь дубовые кроны, казалась безликим сгустком черноты. Второй силуэт стоял в двух шагах, и белая ладонь, обвитая четками, выделялась среди черных складок облачения. Затрещало полотно разрываемого подола камизы, и Паолина вдруг с холодной отчетливостью поняла: сейчас случится нечто, после чего нельзя будет больше жить. И матери в глаза глядеть будет нельзя, и на собственное отражение в воде тоже.

Зашипев, как кошка, она рванулась навстречу обидчику, вцепляясь тому в лицо. Пусть лучше убьют без затей. Разорванный подол уже не стеснял ног, и она брыкалась, раздирая ногтями щеки насильника.

– Шельма чумная! – выплюнул тот, подминая селянку под себя, и замахнулся. Удар по скуле выбил из глаз искры, а откуда-то, словно издали, несся гневный вопль:

– Не бей девку, олух! Проку от нее, от мертвой!

По-паучьи ловкие лапы сжали запястья Паолины, резко выкрутили, и она с удвоенной силой заметалась на земле, раздирая спину об узлы корней.

– Не надо! Пошел прочь, дьявол! Не надо! Нет!

Надрывные вопли разлетались по молчаливому полуденному лесу, будто щепки из-под топора. Паолина визжала, не чуя уже ни боли, ни страха, жаждая только изыскать способ хоть одним ударом отплатить гнусу, смердящему отсыревшим сукном и хворой утробой. А тот боролся с ней, вдавливая в землю и поливая похабной бранью. Наконец жесткая ладонь сдавила горло, и девушка коротко захрипела, соскальзывая во тьму.

* * *

Годелот сосредоточенно выбирал из гривы коня репейники. Взглянул на щерящийся оскал ворот. Украдкой покосился на тетивщика, сидевшего у могучего дубового ствола. Затем невольно отвел взгляд, задумчиво хмуря брови. Пеппо поднял голову.

– Чего вздыхаешь, как невеста? – спросил он с неожиданной мягкостью. – Пойдем, покуда солнце не зашло. Отца твоего найдем, похороним по-людски.

Годелот резко обернулся – чутье шельмеца очередной раз скрежетнуло по нервам острым суеверным коготком. Задержал взгляд на обветренном лице – и вдруг прочел на нем непривычное участие.

Пеппо же встал и провел рукой по поводьям, проверяя, надежно ли привязан вороной. Шотландец неуверенно покосился на него: он был уверен, что Пеппо наотрез откажется снова входить в замковый двор и, возможно, опять попытается удержать спутника, как недавно на дороге. Однако тогда мерзавца легко было посылать к чертям. Но не теперь, когда труп ландскнехта остывал на ступенях замка, а грудь кирасира была перевязана единственной рубашкой Пеппо. И Годелот мучительно искал слова, что убедят тетивщика, не уязвив его. Однако Пеппо сам разрешил сомнения, и Годелот отложил до поры размышления об этой, так несвойственной его спутнику, сговорчивости.

Но у ворот шотландец все же остановился:

– Тебе ни к чему идти со мной. Не злись, но ты не поможешь мне найти отца. Да и.… небезопасно там.

Пеппо привычно нахмурился, но спокойно отозвался:

– Я знаю, что в поисках тебе не подмога. Но, как найдешь отца, вдвоем сподручней будет. Да и в этом аду вдвое муторней, если не с кем словом перекликнуться.

Годелот помолчал, а потом коротко хлопнул тетивщика по плечу, будто приглашая следовать за собой.

Кирасир больше не окидывал двор широким взглядом. Он молча шел вперед, заглядывая в мертвые лица, снимая шляпы, переворачивая тела. Он рвано вдыхал сквозь стиснутые зубы, узнавая тех, с кем восемь лет жил бок о бок. Он не позволял себе остановиться, осеняя крестом холодные лбы и шагая дальше. После шестого тела шотландец остановился, хмурясь и покусывая губы. Затем медленно двинулся дальше, теперь уже внимательней осматривая убитых и все чаще подолгу о чем-то задумываясь.

Хьюго не было во дворе… Годелот обернулся, поискал глазами тетивщика. Тот зачем-то тоже бродил по двору, ссутулившись и теребя воротник весты, словно ему трудно было дышать. Шотландец откашлялся, ощущая гадкий холодок в животе.

– Пеппо! Я пойду в замке поброжу. – Голос кирасира предательски дрогнул.

Тетивщик кивнул:

– Погоди, я на крыльцо поднимусь. Ежели чего – позовешь.

У входа в замок шотландец снова остановился у тела отца Альбинони.

– Здесь убитый лежит, – тихо проговорил он, удерживая Пеппо за плечо, – это мой учитель, проповедник графский. Надобно и его похоронить.

Сняв руку с плеча спутника, он двинулся было к дверям замка, но снова остановился. Секунду подумав, решительно сошел по ступеням вниз и подобрал шлем застреленного Пеппо мародера.

– Вот что, – твердо проговорил он, кладя шлем на нижнюю ступеньку, – мне не понравилось, что тот несчастный крестьянин валил все на демонов. Видел я этого демона! – Годелот брезгливо сплюнул и продолжил: – Я возьму этот шлем, покажу его в столице – и пусть кто угодно в ответ толкует, что демоны в ландскнехтах нынче служат.

– Резонно… – пробормотал тетивщик, хмурый и бледный до желтизны. Ему было заметно не по себе.

Поколебавшись еще несколько секунд, Годелот приблизился к телу пастора и вынул нож. Перекрестился, преклоняя колено у тела учителя, и вырезал из рясы квадратный лоскут со следами крови и клинков.

– Покойтесь с миром, отец Альбинони… – пробормотал шотландец, складывая лоскут, – простите меня за это, но мне нужны доказательства.

Спрятав жесткое черное сукно под колет, Годелот вздохнул, словно перед прыжком в прорубь, и скрылся в полутемном холле замка.

Приготовившись к ожиданию, Пеппо опустился на ступеньку у тела пастора, потер ноющие виски и затих. Некоторое время он неподвижно сидел, вслушиваясь в карканье ворон и порой едва заметно вздрагивая. Потом медленно коснулся ребра ступеньки и ощупал шершавый край. Лишенный глаз, он подспудно боялся неизвестности окружавшего его мира.

Пальцы жадно и пытливо пробежали по кромке тесаного камня, оценивая ширину и высоту ступеней, за века отполированных тысячами ног до ласкающей осязание гладкости. Затем ладонь наткнулась на жесткие складки рясы, и Пеппо вздрогнул. Миг помедлив, потянулся дальше вдоль измятого сукна и коснулся окоченевшей руки, холодной, будто выточенной из дерева. Пеппо отдернул руку и потер пальцы, словно обожженные…

…В холл замка Годелот спустился раздавленным и опустошенным. Ужасаясь бойне во дворе, он не предполагал, что ждет его в покоях. Там, снаружи, кормили коршунов павшие солдаты, мужчины в кирасах, для которых война была работой, а гибель – последним расчетом по увольнению. Но внутри лежал в руинах мирный, уютный быт. Одни комнаты выгорели дотла, щетинясь остовами мебели, обглоданной огнем. Другие пожар пощадил. Осколки, обломки, клочья картин и занавесей стыдливо живописали разгул бессмысленного вандализма, с каким безымянная солдатня крушила чужой обжитой и теплый мирок.

На площадке второго этажа, упираясь головой в крутые ступени, лежала служанка – ее тело было вывернуто под причудливым углом, лицо застыло в гримасе беспомощного ужаса. Похоже, в панике убегая из гибнущего замка, она просто упала с лестницы. Годелот не смог пройти мимо. Он почувствовал, как у него застучали зубы, когда он расправлял смятый подол домотканого платья и складывал на груди руки, одну из которых изуродовала капавшая с факела горячая смола.

…Хьюго был здесь. Он опирался спиной о закрытую дверь трапезной, будто спал, захмелев за ужином. Годелот почти не запомнил, как мчался по коридору, как упал на колени, хватая отца за окоченевшие руки, как прижимал к груди разбитую голову, еще недавно белокурую и густо высеребренную сединой.

Все потери, все удары этого дня в одночасье переполнили чашу самообладания подростка. Он рыдал, захлебывался слезами, не чувствуя жжения в рассеченных щеках, словно оплакивая навсегда уходящее отрочество, которое так недавно по-юношески презирал, стремясь к зрелости и свободе.

Негромкий звук шагов заставил Годелота встрепенуться, отирая с лица слезы и кровь. Позади него стоял Пеппо, молча опершись плечом о стену. Застигнутый врасплох, Годелот машинально рявкнул:

– Чего пялишься?!

Пеппо медленно покачал головой:

– Я не пялюсь. – В его голосе не слышалось и тени сарказма.

…Уже смеркалось, когда Годелот с объемистым свертком в руках почти бегом покинул замок. Два грубых креста у подножия неохватного дуба отбрасывали длинные тени в последних отсветах дня.

Пеппо исчез.

Шотландец остановился, недоуменно оглядывая дорогу и покореженные огнем остатки рощи. Всего час назад, после похорон, он оставил тетивщика здесь. Куда же делся мерзавец?

В душе заклокотало раздражение пополам с тревогой. Вороной по-прежнему с отвращением щипал клочковатую сухую траву. Хотя отчего-то Годелоту не верилось, что мошенник мог бы сбежать, украв коня и бросив кирасира в мертвом Кампано. Так что ж, ландскнехт был не один? Горизонт темнел на глазах. Шотландец снова огляделся, вслушиваясь в полумрак.

– Пеппо!

Эхо раскатилось по долине, затерявшись в холмах, и тут же в ответ донесся свист, а за ним конский топот. Выругавшись сквозь зубы, Годелот бросил наземь свою ношу и выхватил клинок. Среди черных стволов, постепенно сливавшихся с вечерней мглой, замелькал силуэт всадника, и прямо навстречу кирасиру из-за деревьев на широкогрудом жеребце вылетел Пеппо. Ловко осадив скакуна, он спрыгнул наземь:

– Погляди, Лотте! Это наверняка конь давешнего мародера, сам пожаловал!

Годелот с лязгом загнал оружие обратно в ножны и толкнул Пеппо в грудь:

– Тебя какой леший на ночь глядя по равнине гоняет?! Договорились же поодиночке в округе не болтаться!

Пеппо примирительно вскинул ладони:

– Да не бухти, вот же наседка! Говорю ж, сам конь пришел, вороного твоего, не иначе, почуял. А что уволок меня – так с ним же не сразу поладишь, норовистый оказался, дьявол, а я и за поводья дернуть толком не могу, ладоням еще больно.

Шотландец обиженно замолчал. Усталость бесконечного дня не оставляла сил для свары, и, решив рассчитаться с шельмецом за «наседку» позже, Годелот рванул с земли принесенный узел.

– Вот, возьми, – проворчал он, протягивая Пеппо полотняную камизу, – я в гарнизонные квартиры наведался. Не позарился никто на мой скарб. И вот еще… Думаю, тебе в самый раз.

Пеппо протянул раскрытую ладонь и почувствовал, как в нее легла холодная рукоять. Провел пальцами по узкому длинному лезвию.

– Это швейцарский басселард, отцов трофей, но он так к нему и не привык. Отец вообще не жаловал кинжалов, всю жизнь палашом орудовал. – Голос Годелота был тих и осторожен, словно касался раны, проверяя, сильно ли болит.

– Благодарствуй… – смущенно пробормотал тетивщик. Кинжал был легок и основателен, резьба рукояти холодила ладонь, и Пеппо вдруг ощутил неловкость от этого дорогого подарка.

Повисла тишина, тетивщик лишь слышал, как шотландец позванивает еще каким-то оружием.

У самого уха раздалось фырканье, и в висок легко ткнулся теплый лошадиный нос. Натягивая предложенную рубашку, Пеппо лукаво улыбнулся:

– Гляди, признал. Хороший конь. А масть какая?

Годелот не удержался, криво улыбнувшись в ответ:

– Каурый. И правда, хорош.

* * *

Едва пыльный тракт тускло засерел в рассветной мгле, двое всадников уже мчались прочь от мрачного донжона Кампано. Годелот, так и не сумевший ночью заснуть под взглядом черных окон мертвого замка, спешил оставить разоренный край.

Кому перешел дорогу старый затворник граф, если земли его так варварски уничтожили, не щадя ни сел, ни посевов? Деревни проносились мимо выжженными руинами. От Лаго Учелли осталось четыре подворья, безмолвных и пустынных. Пьегаре еще дымилась вдалеке непогасшими остовами домов. Кариче скрывалась за холмом, и Годелот не свернул к ней, зная, что и ее не пощадили. Только островерхая крыша старинной церкви одиноко выглядывала из-за рощи, уцелевшая и от этого почему-то еще более мрачная. В первый миг шотландец натянул поводья, собираясь направиться к ней, но тут же снова дал коню шенкеля. Этот осколок его вчерашнего дня, будто случайно отлетевший на обочину, зря разворошит осевшее было потрясение… Пройдет несколько дней, и уцелевшие начнут возвращаться на родные пепелища. Он же должен отнести вести властям и порадеть о справедливости.

День прошел в непрерывной скачке. Стремясь сократить путь, Годелот свернул с тракта и пустил коней через пастбища. Спутники почти не разговаривали. На скаку пыль мгновенно набивалась в горло, а вечером утомленные подростки по очереди сидели на часах, вслушиваясь в неприютную дымную ночь.

Годелот опасался новой встречи с мародерами. Конечно, он не ушел из замка безоружным. Тяжелый шотландский палаш покоился теперь в могиле Хьюго, но превосходную отцовскую скьявону, боевой трофей Мак-Рорка-старшего, кирасир счел своим наследством. В чересседельной суме прятался небольшой, но грозный чекан. К ремням был накрепко привязан единственный в замке мушкет: эта невиданная роскошь перепала на последней войне коменданту Гвидо, и Годелот, хоть и не без колебаний, решил не оставлять дорогое оружие ржаветь посреди двора.

Однако все это не защитило бы их от невидимого стрелка, что мог бы позариться на лошадей. А потому Кампано нужно было проехать не мешкая.

Кони не подвели. Назавтра к вечеру Пеппо и Годелот покинули графские земли, перевалили через невысокие, взъерошенные ветром холмы и углубились в лес.

Теперь, в шелестящей сени деревьев, шотландец ощутил, как разом ослабла сжатая в груди пружина. Он обернулся к спутнику и увидел, как разглаживается вертикальная черточка меж бровей Пеппо и смягчается плотно сжатая линия губ. Чувство постоянной опасности отступило, и в одночасье навалилась усталость.

Годелот придержал коня:

– Будет нам нестись, надо лошадям роздых дать.

Пеппо так же молча кивнул.

На ночлег остановились неподалеку от быстрого говорливого ручья. Когда шотландец вернулся к месту привала, ведя за собой напившихся коней, в подлеске уже совсем стемнело. Во мраке слышались треск хвороста и звяканье кресала: Пеппо складывал костер.

Кирасир опустился наземь, рассеянно глядя, как первые оранжевые отблески то и дело выхватывают из темноты сосредоточенное лицо тетивщика. Где-то прямо над головой заполошно затрещала птица, и Годелот вздрогнул, машинально придвигаясь ближе к разгорающемуся огню.

За скудным ужином он пытливо посмотрел на спутника. Тот неторопливо помешивал угольки костра. Едва заметно дрогнувшие брови выдали, что итальянец почувствовал взгляд. Однако, против обыкновения, не ощетинился.

– Пеппо… – Краем ума Годелот понимал, что разговор он затевает глупый, но отчего-то хотелось выговориться. – Ты чувствовал когда-нибудь, что прежде мнил о себе больше, чем стоишь на деле?

Тетивщик отложил ветку и задумчиво прикусил губу:

– Да каждый раз, как дверной косяк лбом обозначу, – так и чувствую… – Секунду помолчав, он обернулся к шотландцу, и отблески костра заплескались в неподвижных глазах. – Если тебя гложет, что я плачущим тебя застал, – не бери в душу. Ничего тут стыдного нет.

Годелот покачал головой, протягивая тетивщику флягу с вином:

– Я, брат, клинком махать с горем пополам научился и уже всерьез считал себя солдатом. А на деле вышло, что от солдата у меня только колет ношеный. А сам я просто мальчишка, и гонор у меня дутый. Когда во двор впервой вошел – едва в обморок не свалился, будто девица.

Но Пеппо нахмурился:

– Чушь болтаешь. Знаешь, в мастерской Винченцо вечно вояки толклись, друг перед другом пыжились. Конечно, в основном кудахтали, у кого капрал хуже да кто больше девок перещупал. Но заглядывал к нам иногда один старый пикинер, не столько оружие отладить, сколько лясы поточить. Рассказчик был – заслушаешься.

И вот от этого пикинера узнал я одну вещь, которую и тебе не грех знать. Он толковал, что доблесть на поле боя не проверяется. В мясорубке даже самые заячьи души в герои выходили, потому что там храбрым быть легче легкого. Как спьяну клинком машешь, а голова пустая, даже на минуту вперед не глядишь. Зато после боя на батальное поле сунуться – вот тут железная кишка нужна. Когда кровь остыла – до смерти страшно среди требухи оскальзываться, друзей и братьев по кускам собирать. А кому довелось домой издалека вернуться и пепелище застать – тут любой лицом в пыль падает, хоть бы три лавровых венка на голове скирдой сидели. Вот так-то.

Годелот впился взглядом в лицо тетивщика, ища ускользающую тень насмешки. Но Пеппо молча смотрел куда-то поверх плеча спутника, не пряча глаз и не надевая привычной настороженной маски.

– Может быть, ты и прав… – задумчиво промолвил шотландец, тоже машинально берясь за ветку и вороша угли. – Послушай, Пеппо, – вдруг добавил он, – я одну странность в Кампано приметил, когда тела осматривал. Видишь ли… Ни у кого, кроме отца Альбинони, колотых ран не было. У всех головы разбиты. Сверху эдак, как по наковальне бьют. Отчего бы это, а?

Пеппо зябко поежился и придвинулся ближе к огню:

– Божий Молот… – пробормотал он.

– Что?! – Годелот недоуменно вскинул глаза, а тетивщик поморщился:

– Помнишь, тот умиравший крестьянин толковал о демонах и всякой чертовщине?

Годелот отшвырнул ветку:

– Да какие, к черту, демоны! Это были живые люди! Такие же живые, как тот сукин сын, которого ты воронам на корм определил!

Но Пеппо покачал головой:

– Лотте, я в чертях не особо смыслю. Лучше скажи: ты заметил, что ворота не взломаны? Я, когда из двора выходил, створки ощупал. Даже засовы целы.

Годелот замер, а потом ударил в землю кулаком.

– Черт, а ведь верно! Ворота просто отперты! – Он вскочил и заметался у огня. – Тогда выходит, что ночные часовые сами впустили врага! Как же так? Графский гарнизон был не самого высшего пошиба, собран все больше из наемников, которых из полков поперли, но комендант каждого сам на службу принимал! Все свое дело блюли, порядок был, дисциплина! Мне ли не знать, я вырос в отряде!

– Лотте, сядь! – вдруг оборвал Пеппо спутника и добавил тише: – Не шуми. Иди знай, такой ли этот лес пустынный, как нам кажется.

Годелот не стал спорить, вновь опускаясь у костра, а тетивщик неохотно проговорил:

– Нехорошая вся эта история, Лотте. Если я пока что и понял, так только одно: кто бы ее ни затеял, он очень старался, чтоб все выглядело почуднее, и никому в эту историю лезть не хотелось. А мы с тобой, Лотте, единственные, кто местного демона во плоти встретил, и доказательство у тебя привязано к седлу.

Шотландец пристально посмотрел в огонь. Потом поднял взгляд и решительно подвел итог:

– Что ж, стало быть, нам нужно быстрее убраться отсюда. Главное – добраться до Венеции и предъявить эти доказательства властям.

Пеппо нахмурился еще сильнее, но промолчал. Костер затрещал, выбросив клуб дыма, тетивщик потер лоб, и на дне глаз отразилось легкое смятение. А Годелот невольно продолжал испытующе смотреть на спутника.

– Будет тебе таращиться. – В голосе Пеппо прозвучало колючее предостережение. – Если сажа на роже – так и скажи, а не пялься.

Годелот усмехнулся:

– Да что мне за дело до сажи, дурень! И с сажей сгодишся. Просто… Я вдруг заметил, говоришь ты чудно́. То по-простому, как все. А то вдруг затейливо так, как аристократы говорят. Мне поначалу даже казалось – дурака валяешь.

Пеппо только криво усмехнулся:

– Тут ничего чудно́го. Я как ручной попугай, что в лавках держат. Как вокруг меня говорили – так и научился, а сам и различия толком не знаю.

Годелот никогда не видел попугая, однако вспомнил рассказы отца об этих крикливых разноцветных воронах и ухмыльнулся.

Пеппо же открутил крышку фляги, завернул обратно и снова открутил, будто пытаясь за этими бестолковыми движениями решить, говорить ли вслух то, что вдруг пришло в голову.

– Лотте… – Он запнулся, прищуриваясь и напуская на себя равнодушный вид. – Научи меня грамоте.

– К чему тебе? – Годелот осекся, но Пеппо уже ухмылялся с нарочитой ехидцей.

– А ни к чему. Просто, чтоб ты со мной в пути не заскучал. – Посерьезнев, он добавил: – Да черт его знает к чему. Научи, Лотте. А уж применить я сумею.

Годелот улегся наземь, опершись на локоть.

– Научу. Только я грамоту с десяти лет знаю, а все же чувствую: мало читать, понимать надо. Давай, Пеппо, я тебе легенду одну расскажу. О войне. А еще о любви, о подлости, о глупости. А ты скажи, кто прав был?..

…Костер уже догорал, а Годелот говорил и говорил, взахлеб добавляя красок и деталей. Менелай, Зевс, Парис и Елена Прекрасная оживали в его бесхитростном повествовании. Пеппо сидел у угасающего огня, подавшись вперед и ловя каждое слово.

Глава 6

Смертельные струны

Втулка сидела так крепко, что казалось, намертво вросла в дубовый бок бочонка. Но вот поддалась, неохотно выползла, издав глухой недовольный хлопок, и темное вино мелодично заклокотало в подставленный ковш. Все же он не зря спустился в погреб… Кто бы подумал, что в этой жалкой деревушке водится такое отменное вино?

Аркебузир торопливо отер губы обшлагом рукава и начал с трудом втискивать втулку обратно, бранясь вполголоса. Занятый этим кропотливым делом, он не заметил, как рокот голосов и взрывы смеха снаружи утихли. Не расслышал он и скрипа лестницы.

Вдруг удар хлыста выбил ковшик из руки аркебузира, и тот едва не взвизгнул от неожиданности. Обернувшись, незадачливый выпивоха шарахнулся назад, торопливо нашаривая прислоненную к бочкам аркебузу и оправляя помятый дублет. Голубоватую полосу дневного света, падавшего из открытой крышки погреба, заслоняли широкие плечи полковника Орсо. Его лица почти не было видно в полутьме, только поблескивали галуны да хлыст мерно и неторопливо покачивался в пальцах.

– Мой полковник… – Аркебузир неловко переступил с ноги на ногу, с грохотом уронил пороховницу и вытянулся, внутренне холодея. Орсо оглядел залитый вином пол и сероватое от ужаса, покрытое испариной лицо солдата.

– Где старший сержант Ансельмо?

Вопрос прозвучал буднично и даже мягко, но аркебузир нервно сглотнул:

– Виноват, не могу знать, мой полковник. Отбыл по служебной надобе.

– Превосходно. А вам, вероятно, поручил тщательно обыскать деревушку. – Орсо не повышал голоса, но воздух в погребе сгустился от осязаемой угрозы. – Что ж, не с рядового спрос. Я полюбопытствую у сержанта, на основании каких новых сведений в Кариче потребовался обыск винных погребов. Не сомневаюсь, он подтвердит, что сие его распоряжение.

Натянутая струной фигура солдата вдруг дернулась, словно на нитках:

– Виноват, мой полковник! Пьянствовал в нарушение устава! Покорнейше прошу ваше превосходительство наказать немедля и по всей строгости! – В голосе аркебузира позванивала отчаянная нотка.

Орсо приподнял бровь, затем неспешно обошел подчиненного и трижды наотмашь хлестнул того поперек спины, рассекая дублет. Аркебузир сжал челюсти, отрывисто дыша. Бисеринки пота обратились крупными каплями и стекали за воротник. Полковник же вернулся на середину погреба и смотал хлыст. Он собирался что-то добавить, когда снаружи донесся топот копыт и громкий взволнованный зов капрала Маттео:

– Мой полковник!

Орсо отвернулся от дрожащего солдата – похоже, с приехавшим капралом ожидался разговор поинтереснее.

Маттео ждал у самого погреба, его простоватое, посеченное оспой лицо выражало мрачную решимость: видимо, за привезенные вести похвал он не ожидал. Вытянувшись перед Орсо, капрал отчеканил:

– Мой полковник, смею доложить, что старший сержант Ансельмо третьего дня до полудня вернулся в замок Кампано.

Орсо ухмыльнулся, и два шрама, уродующих его губы, резко и жутковато выделились на смуглой коже.

– Вот, оказывается, куда увело сержанта служебное рвение… Какое же мое упущение он отправился исправлять?

Капрал почувствовал, как вспыхивает лицо, и промолчал, чувствуя себя лакеишкой, которого хозяин застал у открытой кладовой. Однако Орсо оглядел рдеющего подчиненного и холодно добавил:

– Или же Ансельмо решил поживиться оставленным в замке оружием? Ведь он рассчитывал увидеть меня не раньше завтрашнего дня.

Капрал продолжал молчать, только роспись оспы на лице потонула в багровом румянце. А полковник дернул уголком рта:

– Я давно подозревал, что твой зять мародер, Маттео. И если сегодня это подтвердится – из уважения к тебе я вышвырну его из полка. Или казню, если решу, что могу пренебречь твоими чувствами.

Капрал откашлялся:

– Мой полковник. Смею доложить, старший сержант Ансельмо мертв. Убит выстрелом в спину. Я привез тело.

– Вот как? – Орсо слегка нахмурился, но Маттео видел скучающее выражение на дне глаз командира. – Покажи.

Несколько минут спустя они приблизились к запыленной лошади, наскоро привязанной к обгоревшей изгороди. Тело сержанта, перекинутое через седло, имело весьма неприглядный вид, но Орсо хладнокровно сдернул его наземь и склонился над раной:

– Знатно разворотили. В упор, шагов с пяти. Стало быть, мы оставили в замке живых. Кто-то очнулся и угостил стервятника. Что ж, поделом. Заройте его где-нибудь, нечего гниль разводить.

Орсо равнодушно шагнул назад, когда капрал слегка нервозно откашлялся.

– Мой полковник… Убийцы сержанта Ансельмо живы и по сей час, и их не меньше чем двое.

Офицер резко обернулся, и капрал не к месту подумал, что глаза Орсо похожи на жерла мортир.

– Продолжай.

Капрал снова откашлялся.

– Я нашел скьявону Ансельмо, она лежала прямо рядом с телом. На лезвии недавно запекшаяся кровь, а перед отъездом сержант протирал оружие. Не иначе, была схватка. Пока Ансельмо сражался с одним, другой выстрелил в него сзади. У стен замка две свежие могилы. В одной похоронен пастор – его тела нет на крыльце. Кто во второй – не ведаю, неграмотен. Там же я нашел обрывки окровавленной рубашки. От Кампано ведут следы двух лошадей, одна из которых принадлежит сержанту: у нее обломана одна из подков, след приметный.

Маттео замолчал, мучительно соображая, не напутал ли чего. Орсо не терпел домыслов и в неудовольствии бывал очень лют.

– Итак, двое, один из них ранен… Видимо, я с ними разминулся, покидая церковь. И сейчас они уже должны были пересечь границу графских земель. Скверно. – Орсо задумчиво рассматривал привезенную скьявону и вдруг брезгливо поморщился. – Сражался, говоришь? Взгляни, капрал. Кровь на клинке не просто запеклась. Клинок накалили, и она свернулась от жара. Ансельмо не сражался, он пытал. А жертва кричала, потому он и подпустил к себе стрелка вплотную. Бог шельму метит, Маттео.

Капрал молчал, поскольку Орсо обращался скорее к себе самому. Полковник же повертел рукоять скьявоны в руке:

– Худо, однако, не это. Хуже то, что Ансельмо не собирался умирать, оставляя в живых свидетелей своих мерзостей. А потому мог наговорить много лишнего. Он всегда любил порисоваться перед побежденными. Наши таинственные визитеры близки к дому Кампано, а главное, к пастору, раз не пожалели времени, чтобы ковырять могилы в сухой земле. Стало быть, они уже могут мчаться в столицу, неся дожу отнюдь не те сведения, которые ему следует получить. Да и кто знает: не за тем ли самым они пожаловали, что и мы?

Оторвавшись от созерцания позлащенных солнцем холмов, Орсо коротко и сухо распорядился:

– Настичь, убить, обыскать! Подмогу возьми по своему разумению. По исполнении прибыть с докладом на постоялый двор Густаво. Выполняй. – Развернувшись на каблуках, он двинулся прочь, но вдруг снова оглянулся: – Маттео, у сержанта осталась семья?

Капрал сглотнул желчную горечь:

– Так точно. Моя сестра и племянник.

Орсо помолчал. Потом протянул Маттео скьявону:

– Что ж, мертвый он принесет им больше пользы. Вот, отдай клинок его сопляку и скажи всю положенную в таких случаях героическую чушь.

Капрал переступил с ноги на ногу:

– Мой полковник, виноват…

– Что еще? – поморщился командир, а Маттео торопливо отчеканил:

– Дерзну просить вашего позволения оставить клинок себе. У меня оружие самое простое. А мальцу всего-то шесть лет, ему без надобы.

Орсо в ответ брезгливо дернул уголком губ:

– Ты и своим неплохо орудуешь, Маттео. А дети – те еще злобные маленькие твари. Безотцовщину мигом затравят. Зато если покойный папаша герой и меч висит над лавкой – другой разговор. Пошел с глаз!

…Издали слышался топот уезжающих всадников. Орсо отвел душу, обрушив на головы подвыпившей солдатни шквал брани и ударов хлыста, и занялся насущными заботами: пора было покидать уничтоженный край. Уже собираясь командовать построение, он подозвал полкового писаря:

– Старший сержант Ансельмо погиб при атаке на замок Кампано. Впиши в реестр потерь. Вдове назначить пенсию.

Писарь набрал было воздуха, но, ожегшись о предостерегающий взгляд, поспешно поклонился:

– Есть, мой полковник, виноват, запамятовал.

Двое солдат рыли у ограды могилу, обливаясь потом и негромко сквернословя. Орсо прошел мимо, подавляя желание пнуть распростертое в пыли тело.

* * *

Солнце уже поднялось в зенит, и под сенью леса сгустился тот особый неподвижный зной, что наливает руки свинцом и заставляет голову неудержимо клониться к плечу. Годелот рассеянно поглаживал холку коня, идущего неспешной рысью. Ему о многом нужно было подумать. Что предпринять? Куда идти в незнакомом огромном городе в поисках правосудия? И будет ли кому-то дело до его жажды справедливости? Но ничего путного не шло на ум, голова была полна воспоминаний, что цеплялись одно за другое звеньями бесконечной цепи, и Годелоту намного уютней было в этих грезах, нежели в неприветливой реальности. Пеппо, что-то приглушенно бормоча, поглаживал шею жеребца.

Неожиданно тетивщик настороженно вскинул голову:

– Лотте, за нами кто-то следует.

Годелот встряхнулся, выныривая из омута размышлений:

– Я ничего не слышу.

Он проговорил это скорее машинально: слуху Пеппо он уже научился доверять. А итальянец выпрямился в седле, и крылья носа вздрогнули, как у охотничьего пса.

– Это наверняка крестьяне. Все, кому посчастливилось уйти из деревень, могли бежать только в лес. – Еще говоря это, Годелот ослабил ремни аркебузы, вынимая пороховницу. Он не слишком верил, что напуганные бойней жители Кампано станут открыто бродить по лесу.

Но Пеппо обернулся к спутнику:

– Это конные, Лотте, и их немного. Быть может, трое или четверо. Я слышу перестук копыт, а от отряда гул бы шел.

Годелот нахмурился. Они не встретили ни души в разоренном графстве, откуда взялись эти преследователи сейчас? Всадники могут быть лишь военными. Мародерам же нет резона гоняться за ними, пренебрегая зажиточными деревнями Кампано. Куда вернее, что это соратники ландскнехта, собравшиеся взыскать с убийц должок…

Но рассуждать времени не было. Обостренный слух Пеппо дал им фору, заранее предупредив о погоне, и нужно было воспользоваться преимуществом. Годелот лихорадочно размышлял.

Итак, сам он в этом лесу, как дома. Но с ним слепой спутник на чужом коне, не способный ни выбрать дорогу, ни положиться на скакуна. Кирасир оглянулся – широкая просека прошивала лес гладкой прямой лентой. На этой торной тропе их расстреляют из арбалетов, даже не целясь. Оставалось надеяться на быстроту коней и постараться достичь Волчьего лога. Там, в сети глубоких оврагов, можно укрыться вместе с лошадьми и переждать погоню.

– Пеппо, – шотландец нагнулся и схватил каурого за поводья, – не будем проверять, кто позади нас. У нас здесь не осталось доброжелателей. Тропа все время идет напрямик, скачи не рассуждая, скачи что есть сил. Я предупрежу, если что, а пока просто вперед.

Тетивщик придержал коня:

– А ты?

– Я поскачу за тобой. Каурый бойчее моего служаки, ему сподручней будет впереди.

Но Пеппо стиснул зубы, и в голосе его прорезались знакомые ноты клокочущего бешенства:

– Бойчее… Ты поскачешь позади и прикроешь мою бесполезную шею от пули. Не ври, Мак-Рорк, я как облупленного тебя чую! Езжай вперед, осел, тебя ждет Венеция! А с меня что им взять?

– Нас ждет смерть! – рявкнул Годелот. – И она с каждой секундой ближе, а ты этикеты развел! Ты уже знаешь, каковы у мародеров забавы, поверь, слепота – это не худшее, что они могут причинить побежденному! Скачи, дуралей, не рассуждай!

Злость не мешала Пеппо сознавать, что за пустыми препирательствами утекают драгоценные минуты. Выругавшись, он дал каурому шенкеля и понесся по просеке, слыша позади топот коня Годелота. Звон сбруи и фырканье скакуна отчего-то обрели странную громкость, издали неслась приглушенная дробь копыт, и тетивщику каждую минуту чудилось, что вот-вот сзади раздастся выстрел.

– Пеппо! – налетел со спины голос шотландца. – Сворачивай направо! Попробуем их запутать!

Тетивщик подчинился, не переспрашивая. Шелестящий душный коридор стал жарче, гладкая тропа сужалась.

– Ах, едрить же тебя в душу! – вдруг громыхнуло сквозь топот и дребезжание. – Подкова! Подкова обломана, черт бы ее подрал!

Пеппо резко натянул поводья, и шотландец едва успел тоже осадить коня, чтоб не столкнуться на узкой тропе:

– Ты чего творишь?! – прикрикнул он. – Скачи давай! У каурого не следы, а бисерная вышивка! На тракте я не заметил, а тут земля сырая, нам им голову не заморочить!

Но Пеппо вскинул разгоряченное лицо:

– Лотте, сколько коней пройдет по этой тропке рядом?

Шотландец раздраженно закатил глаза:

– Двое, если голова в голову. Про дятла вот на том буке рассказывать, или дальше поедем не торопясь?

Но Пеппо сарказм не смутил.

– Как раз по четыре… – пробормотал он взволнованно, понукая коня подойти к Годелоту вплотную. – Ты в понедельник у меня тюк тетивы покупал. При тебе она?

– При мне, ясно. – Годелот нахмурился, не разумея, куда клонит шельмец, а тот вдруг соскочил наземь:

– Давай тетиву, живо! И найди два дерева, не слишком толстых, одно против другого.

Кирасир вскинул брови, но тут же его лицо просветлело: он понял. Бросив Пеппо в руки холщовый тюк, он тоже спешился. Итальянец уже сноровисто разматывал плотные связки арбалетных тетив. Прочные вощеные шнуры любовно обвивались вокруг умелых пальцев, не путаясь и не скользя.

Годелот не мешкал – два молодых тополя, растущих по обе стороны тропы всего в трех ярдах впереди, сами влекли взгляд военной стройностью стволов.

– Лотте, скорее! Они уже близко! – Пеппо вскочил с земли, аккуратно держа на вытянутых руках две связки тетив по четыре в длину.

Да, преследователи были близко. Уже и Годелот, казалось, чувствовал, как еле заметно дрожит земля, отзываясь на дробь лошадиных копыт. Но дело было сделано. Гладкие пеньковые шнуры туго охватили стволы тополей, и две крепкие струны натянулись над тропинкой – одна на уровне конской груди, другая всего в футе от земли. Пеппо резко зацепил тетиву пальцем, словно ожидая услышать звон:

– Надеюсь, они резво скачут. Это должно их задержать. Все, помчались, время дорого.

Но Годелот молчал, сдвинув брови. И вдруг, будто очнувшись, скомандовал:

– Нет, езжай за мной!

Бесцеремонно подтолкнув Пеппо к коню, он развернул вороного и понесся назад по тропе. Но уже через минуту снова остановился, вцепляясь в плечо тетивщика рукой, и стремительно заговорил:

– Теперь слушай. Мы не сможем долго от них бегать. Наши следы ясны, как зола на снегу. Их нужно остановить. Совсем. С четверыми нам не сладить, но после твоей затеи их должно стать меньше. Ты сделал свое, остальное – моя забота.

Что-то мелькнуло в неподвижных глазах, но Годелот схватил тетивщика за второе плечо и сжал до боли:

– Молчи, я сказал! И гордость засунь в… В общем, не важно. Если ты попадешься на глаза этим волкам, они тебя не пощадят. Прямо позади тебя огромный орех, а у того ореха толстая ветка всего футах в двенадцати над землей. Тебе нужно как угодно влезть на эту ветку, а уж с нее в два счета взберешься выше. Прижмись к стволу и молчи мышью. Там крона что юбка испанской дамы, тебя вовек не углядят. Я тоже схоронюсь и попробую это шакалье вперед малость пропустить и первым им в спину ударить, чтоб вернее. Заодно, глядишь, узнаю, кто Кампано пеплом положил. И еще. Если я погибну, возьми моего вороного – он казенный, любого всадника слушается – да вели ему идти в Пикколу, это первая деревенька у опушки, конь ее знает. Там тебе на постоялом дворе в Венецию путь всякий укажет, да и хозяйка там, говорят, добрая старушка, подсобит, чем сможет.

…Так было нельзя. Это было несправедливо, отвратительно, невыносимо. Но Пеппо молчал, чувствуя, как впиваются в плечо жесткие пальцы, слушая торопливые указания и понимая с беспощадной ясностью, что иначе тоже нельзя. Что ему придется просто прятаться в укрытии, пока Годелот будет драться за его шкуру, и беречь свою жизнь уже хотя бы из благодарности к этому случайному в его глупой судьбе человеку, рискующему из-за него головой.

Он хотел что-то сказать, но лишь кивнул, сглатывая подступившие к горлу злые слезы. Уже отчетливо слышен был топот копыт, время уходило, утекало, неслось все быстрее. И Пеппо позволил Годелоту подвести каурого к ореху, вскочил обеими ногами на седло, оттолкнулся от упругой конской спины и подпрыгнул вверх, в пустоту, выбрасывая руки вперед. На несколько бесконечно долгих мгновений тьма стала бездной, не имеющей ни верха, ни низа, когда ладонь левой руки больно встретилась с шершавой корой, оскальзываясь, а правая охватила толстую ветку. Пеппо подтянулся, взбираясь на воздушный помост, а потом снова вскинул руки, нащупывая путь вверх, под прикрытие густой листвы…

Годелот схватил обеих лошадей под уздцы и метнулся с тропы вниз, в овраг с причудливо изломанными краями, где выполосканные дождями корни деревьев неопрятными космами нависали над склонами. Кое-как укрыв животных от постороннего глаза, он велел вороному стоять смирно, каурому же попросту накинул на голову колет, чтоб конь не испугался. Сам же перехватил мушкет и открыл пороховницу. У него было не больше нескольких минут. Еще полчаса назад Годелот клял себя за то, что из опасений неопытного вояки вез мушкет незаряженным: он не раз видел, как разрывает ствол оружия досланная по забывчивости вторая пуля, и опасался оказаться разгильдяем. Но сейчас он был рад этой предосторожности. Засыпав порох на полку и в дуло, Годелот оторвал узкую полосу от камизы, крепко завернул в нее горсть мелких камешков и протолкнул шомполом этот импровизированный заряд в ствол аркебузы. Ну же, времени почти не осталось. А если он не успеет поджечь фитиль, то все приготовления окажутся напрасными.

О сухом мхе в сыром подлеске нечего было и мечтать. Годелот подскочил к стволу торчащей неподалеку чахлой ели и начал стремительно срывать лепестки смолистой коры, обламывая ногти, в кровь раздирая пальцы и слыша, как совсем неподалеку трещат сучья под быстрыми ногами лошадей. Еще немного… Ему нужен всего один язычок огня.

Стук кресала показался шотландцу громким, как выстрел, но комочек коры, топорщащийся на пне, не занялся. Еще раз. Руки дрожали от спешки и волнения. Еще. Годелот готов был взвыть от злости. Яростно ударив по кремню, он высек целый сноп искр и склонился над трутом, раздувая жалкий огонек и одновременно поднося фитиль к дымящемуся комку. Насмешливо затрещав, фитиль неохотно затлел.

– Да черт бы вас подрал… – пробормотал Годелот, торопливо затоптал огонек и бросился назад к тропе. Лег на откос оврага между корней ореха, торчащих из влажной земли, словно корявые пальцы. Опирая на них тяжелый мушкет, он беззвучно молился: план был шаток, и шотландцу отчаянно хотелось, чтобы все скорее началось и этому мучительному ожиданию пришел бы конец.

И вот рокот превратился в отчетливый перестук копыт, и из-за поворота тропы показались четверо всадников. Двое держали у седел аркебузы, еще двое были вооружены арбалетами. Простые кирасы без гербов, невзрачные серые плащи. Один, смуглый, с обезображенным оспой лицом, вглядывался в засыпанную прелой листвой тропу, придерживая коня:

– Хитры, бестии. Свернули с главной дороги, да еще эвон натоптали как. Только подкову Ансельмо не спрячешь. Погнали! Недалече они!

«Вот, значит, как. Его звали Ансельмо», – отвлеченно подумал Годелот, машинально дернув рассеченной щекой. Больше сомневаться не было нужды. Шотландец чуть выше вскинул оружие и нажал на спусковой крючок. Пороховые газы с силой выбросили из дула камешки, и те жалящим роем осыпали лошадей.

Перепуганные грохотом и неожиданной острой болью, лошади взбесились под седоками и в слепом страхе рванулись вперед. Крики, брань, глухое ржание и беспорядочный топот единым сгустком хаоса понеслись по тропе, и вдруг раздались отчаянный вопль, треск, упругий щелчок и перекрывающий общий шум мучительный вой. Передняя лошадь налетела на растянутую поперек тропы тетиву…

Годелот вжал голову в плечи, все плотнее прижимаясь к земле и слыша надрывные крики боли, визг раненых лошадей и громоподобную ругань. План удался, они с Пеппо остановили преследователей, и теперь вместо гордости Годелот испытывал оглушающее потрясение. Вслушиваясь в адский шум, кирасир машинально перезаряжал мушкет. Что следует делать теперь? Как узнать, могут ли всадники продолжать погоню? А где-то в подполе разума мышью скреблась страшноватая мысль: а если нет? Если все они, кричащие, бранящиеся, воющие, лежат сейчас с переломанными хребтами и ногами? Что делать и как потом жить с этим дальше?

Но терзания Годелота прервались быстро и неожиданно. Припадая на левую ногу, из-за деревьев показался один из солдат. Ободранная щека сочилась кровью, но черный зрачок аркебузы зорко рыскал по обочинам тропы. Солдат мало пострадал, раз твердо сжимал в руках тяжелое оружие. Видимо, ему повезло больше прочих, испуганная лошадь сбросила его и умчалась. Годелот затаился, инстинктивно стараясь не дышать, хотя царящий в лесу шум избавлял его от нужды блюсти тишину. Аркебузир настороженно озирался – он помнил, что злосчастный выстрел раздался здесь, и пришел искать невидимого обидчика.

Шотландец следил за ним, до боли сжимая ствол мушкета ладонью. Уберется ли солдат восвояси или будет методично прочесывать кусты, ища беглецов? Найти их нетрудно, Годелот второпях оставил много следов. И тогда придется принять бой и постараться убить этого чужака.

«Так не проще ли покончить с ним прямо сейчас?» – мелькнула вкрадчивая мыслишка, и подросток невольно поежился. Хладнокровно подстрелить из засады человека вовсе не считалось зазорным среди солдатской братии, но шотландец вдруг понял, что это совсем не просто… Его юношески-прямолинейной натуре претили удары исподтишка, даже в драку он ввязывался только после обмена подобающими оскорблениями и угрозами. Хьюго улыбался подчас этой наивной принципиальности, но молчал, зная, что первая же настоящая военная стычка обтешет сына лучше любых нравоучений.

Отвратительное чувство неуверенности раздосадовало Годелота. Чушь, бабьи сантименты! Он не для того затаился здесь, чтоб отпустить ублюдка живым. Ну же, это нетрудно. Как по мишени.

Шотландец тверже уперся локтями в землю, ощущая, как с висков на шею льет холодный пот. Положил палец на спусковой крючок, затаил дыхание. Но тут событиям наскучило ждать, они сорвались с места и помчались своим путем. Откуда-то сверху раздался короткий сухой треск, и аркебузир резко обернулся, вскидывая оружие к кроне ореха.

Годелот так и не успел ни о чем подумать. Он едва заметил, как вскакивает, словно подброшенный пружиной, тоже взметая неподъемно-тяжелый мушкет. Два выстрела грянули одновременно, раздался глухой звук пробитой кирасы, и кряжистое тело аркебузира с силой грянулось оземь. А юноша ошеломленно сжимал горячий ствол, чувствуя, как с дерева прямо на него сыплются обломки расщепленной пулей ветки, и забыв, что он стоит на виду у самого края тропы.

Еще сердце не уняло своего бешеного бега и шум крови в висках заглушал прочие звуки, когда сверху раздался отчаянный крик: «Лотте, берегись!» В такие минуты тело разумнее головы, и Годелот рефлекторно упал наземь, мельком различив яркую вспышку. И тут же раздался грохот выстрела, а что-то раскаленное слегка чиркнуло по темени. Вскидывая голову, шотландец увидел, как в мареве порохового дыма к нему широко шагает коренастая фигура, заносящая длинный предмет для удара. Все так же инстинктивно Годелот откатился в сторону, а в том месте, где он лежал секунду назад, во влажную землю врезался приклад. Морок слетел, и шотландец вскочил на ноги, выхватывая скьявону. Противник же отбросил бесполезное оружие и тоже лязгнул клинком, оборачивая к Годелоту попорченное оспинами лицо. Звонко встретились закаленные лезвия, и сквернолицый усмехнулся:

– Да ты зеленей сосенки!

И яростно скрежетнул палашом о клинок кирасира, рассчитывая быстро обезоружить юнца.

Но Хьюго не пренебрегал муштрой единственного сына. И сейчас Годелот понял, чего ради мучился болью в растянутых запястьях и ломотой в плечах, когда отец повторял: «Враг не спросит, сколько тебе лет».

Они схлестнулись в поединке с горячей, дымной злобой. Еще час назад капралу Маттео не за что было ненавидеть этого безымянного мальчишку. Но сейчас, когда трое из его отряда милостью поганца были мертвы, капрал знал, что не покинет леса, не пнув напоследок труп ублюдка.

Для Годелота же за кирасой сквернолицего скрывались бесчисленные солдаты, уничтожившие его дом. И он мстил сейчас им всем, нападая на противника с безоглядным бешенством.

После нескольких атак Маттео стал осмотрительнее. Юнец был неопытен, но быстр и бесстрашен. Капралу же мешал вес кирасы, да и падение с лошади не прошло даром. Однако мальчишку должна была сгубить горячность. Маттео ушел в оборону, ожидая, пока недоросль устанет и его можно будет взять голыми руками…

…Пеппо изнемогал, задыхался от бессилия. Сердце все свирепее колотило в грудь, словно пытаясь вырваться наружу. Тьма обступала его, топя в водовороте звуков и запахов, разрывая время в клочья, то подгоняя бег минут, то издевательски растягивая секунды.

Грохот копыт, выстрел, упругий звон разорвавшейся тетивы. Мрак, взорвавшийся почти осязаемой болью, криком, ржанием лошадей и тошным ароматом свежей крови. Он едва слышал в этом аду приближение шагов, только в запах крови влилась струя застойного зловония немытого тела. Пеппо рефлекторно подался вперед, нащупывая ускользающий след чужого присутствия, но тут же опомнился и резко отшатнулся назад. Нога оскользнулась на гладкой ореховой коре, тетивщик взмахнул руками, ища опору, вцепился в тонкую ветку, а та насмешливо и громко хрустнула, оставив в его пальцах сухую россыпь трухи…

Пеппо почти не успел осознать, как отчаянно скользил ладонями по стволу, пытаясь удержаться, как скреб подметками по основанию толстого сука. Лишь вдруг снова загрохотали выстрелы, волна свистящего жара хлестнула по лицу, и совсем рядом отщелкнула ветка, звонко рассыпав рикошет колких щепок.

И вот гвалт будто отступил вдаль, и Пеппо слышно лишь хриплое дыхание Годелота внизу, и горячий воздух полон пороховой горечью. А вот шаги, тяжелые шаги кавалерийских сапог мнут листву на тропинке, но Годелот все так же стоит на месте. Он не слышит… Не слышит этой громкой поступи. И вдруг пуговицы рукавов скрежетнули по металлу, и приклад глухо ткнулся в кирасу – идущий вскинул аркебузу.

– Лотте, берегись! – Пеппо сжал кулаки, вжимаясь спиной в ствол, а затем грянул выстрел.

…Внизу звенели клинки, слышалось тяжелое дыхание, и воздух вибрировал раскаленной ненавистью. А Пеппо все так же стоял, охватывая ствол ореха рукой, и ждал, ненавидя этого неведомого воина, эту скользкую, пахнущую летним зноем листву и свое бесконечное бессилие.

Шаги внизу, прежде походившие на шорох танца, отяжелели: противники начали уставать. Несколько звонких выпадов, раз, два, три! – и разошлись. Несколько секунд – и снова, раз, два!.. Пеппо уже казалось, что он сам ощущает в ладони горячую рукоять, когда вдруг очередное лязгающее стаккато перешло в короткий взвизг и звук падения – это вылетел из чьей-то руки клинок. А прямо под ногами послышался прерывистый низкий голос:

– Ну что, пащенок… Из засады стрелять ты орел, а лицом к лицу кишка еще не та? Дружок твой где?

– Не знаю, – раздался в ответ глухой голос Годелота.

– Уж и не знаешь. – Солдат презрительно сплюнул. – А кто ж тебе «берегись!» орал, а?

– Ангел-хранитель, – огрызнулся шотландец, – он у меня парень простой, не важничает.

Послышались глухой удар и сдавленный хрип.

– За словцом-то не в карман… – пророкотал солдат. – Только и я парень простой, неученый, шутки худо понимаю. Давай, выблудок, рассказывай, где этот твой ангел засел и коней где схоронили. Скажешь – шесть дюймов в грудь, и покойся себе с честью. А снова будешь дурачка давить – руки отрубать начну помаленьку.

В ответ донеслась сдавленная усмешка:

– А чего ж не сказать? Скажу. В лесу он. Ищи. Много ль того леса.

Дальше Пеппо не слушал…

…Это было глупое дежавю. Снова острие клинка холодно льнуло к шее, и снова стоящий над ним человек предлагал ему безропотно умереть, недосчитавшись частей тела. Право, в этом была своя забавная сторона. Разряженный мушкет лежал всего в нескольких шагах, совсем близкий, однако недоступный. Что ж, на сей раз смертью грозил победивший в поединке противник, а не жалкий обиратель трупов.

Мельком взглянув на крону ореха, Годелот сжал зубы. Господи, пусть мошенник Пеппо уцелеет. Пусть хоть что-то будет не зря.

– Найду, не переживай. – Маттео перехватил палаш. – Клинок у меня не фасонный. Не обессудь, если с одного удара начисто кисть снести не выйдет.

Говоря это, капрал удовлетворенно отметил, как у мальчугана кривовато дернулись губы. Истолковав это как страх, он наклонился к пленнику.

Но Маттео не успел поднять оружие. Прямо из ветвей раскидистого ореха, растущего у тропы, на него грянулось чье-то тело. Не ожидавший нападения капрал рухнул наземь, сильная рука охватила горло, и у самого уха мелькнуло длинное лезвие кинжала. Острие скользнуло по краю кирасы, оцарапав шею.

Нападающий выругался, снова замахнулся кинжалом и на сей раз глубоко рассек капралу бедро. Задыхающийся в кольце душащей руки, Маттео забился, стараясь сбросить цепкого противника, перекатился на спину в надежде ударить врага оземь. Тот извернулся, ужом выскользнув из-под капральской спины, а Маттео, проклиная тяжелую кирасу, рванулся рукой к упавшему палашу. И в этот миг на голову ему обрушился удар. Последнее, что успел вспомнить капрал, была скьявона Ансельмо, так и не отданная его сыну…

…Годелот уронил мушкет и встряхнул головой, будто в тумане видя, как Пеппо сталкивает с себя бездвижное тело сквернолицего и вскакивает на ноги. Шельмец, конечно, не послушал его и вмешался. Очень кстати, чего греха таить.

А Пеппо повел в воздухе рукой и сжал влажное от пота плечо шотландца:

– Ты ранен?

– Я? Нет, не думаю. – Мысли путались, пережитое напряжение схлынуло, оставив в мышцах густую и липкую усталость.

– Уж нашел кому врать. Говори, где проткнули, слышишь?!

Годелот поморщился, но от этого сварливого тона в голове вдруг все стало на место, словно от щелчка по переносице.

– Будет тебе квохтать, вот же наседка… – проворчал он, чувствуя, что готов истерически рассмеяться. – Не помру, не надейся.

Пеппо оскалился, но огрызаться почему-то не стал. Нахмурившись, он склонился над сквернолицым:

– Он мертв?

Годелот прикусил губу. Нанося противнику удар прикладом, он помнил лишь о том, что должен убить прежде, чем убьют его или Пеппо. Сейчас же глухой стук удара вспомнился ему с неожиданно тошнотворной ясностью.

– Я в шею метил, да аккурат по кромке шлема попал. У него волосы все в крови, не иначе череп проломлен.

Тетивщик принюхался:

– Не чую я смерти. Да кровь еще теплая, живая.

Голос итальянца звучал неуверенно, и Годелот понял его. Отец ему не раз говорил: спиной поворачивайся лишь к трупу. Мысль, что придется добивать умирающих, вмиг обметала лоб холодным потом. Годелот снова встряхнул головой – собственная впечатлительность вызывала у него отвращение и глухой стыд, будто некий изъян, вроде мужской слабости.

– Я не возьму в толк: неужели они гнались за нами из-за ландскнехта?

Но тетивщик покачал головой:

– Многовато чести вчетвером за нами бегать. Да и этот о ландскнехте ни слова не проронил. Зато о лошадях расспрашивал.

Шотландец устало разворошил спутанные белокурые волосы.

– Послушай… – хмуро проговорил он. – Ты вчера говорил, мол, нехорошая это история. А что, если ты прав? Если у всей этой бойни, этих поджогов, чуши про демонов есть какой-то смысл? А мы оказались единственными свидетелями и можем испортить всю затею?

Пеппо промолчал, только слегка побледневшее лицо передернулось непонятной Годелоту гримасой. Шотландец не стал развивать свою мысль. Он шагнул вперед и подобрал скьявону и мушкет убитого.

– Пойдем, здесь опасно оставаться! – отрезал он. – Лошади в овраге, нужно посмотреть, что с остальными. И прочь отсюда. Скорее в Венецию!

К счастью, лошади и правда стояли на том же месте, где оставил их кирасир. Спустя несколько минут они уже неслись к роковым тополям. В лесу было тихо, лишь отдаленный мерный звук нарушал послеполуденный покой леса, сжимая душу шотландца тягостным ожиданием. И он не знал, чего больше страшился: увидеть ли врагов живыми, мертвыми ли?

Тропа вильнула за корявый старый дуб, и Годелот придержал коня, поднимая мушкет: тишина могла укрывать засаду.

…Но засады не было. Посреди тропы лежал арбалетчик. Разбитая голова была наполовину вмята в прелую листву, лоснящуюся темной влагой, лишь один глаз с тусклым удивлением смотрел куда-то в подлесок. Очевидно, он упал прямо под копыта скачущего позади всадника. У самой обочины, прядая ушами, паслась вороная кобыла. Видимо, пометавшись по лесу, она вернулась к месту, где потеряла седока. Чуть дальше на земле, мерно хрипя, билась еще одна лошадь, та самая, что первой налетела на предательскую тетиву. Морда была обагрена кровью, глаза мучительно выкачены. Спешившись, Годелот подошел ближе. Прямо под умирающей лошадью виднелось тело четвертого преследователя. Неловкая поза, выражение страдания на синевато-багровом лице – он вылетел из седла, и лошадь упала прямо на него… Это была нелегкая смерть. Подросток сжал зубы, поднял мушкет. Грянул выстрел, и лошадь вытянулась на земле.

Годелот обессиленно уронил руки, сжимавшие дымящийся ствол. Он убил четверых людей вот так, запросто, одного за другим. И эту несчастную, ни в чем не виноватую лошадь. Господи. До боли сомкнув пальцы на горячем металле, он хрипло отчеканил, словно заклинание:

– Я не хотел. Я должен был. Я защищал наши жизни!

В этот тяжкий, томительный миг, пытаясь оправдаться перед самим собой, он не замечал, что всего лишь переходит тот неизбежный для любого солдата барьер, когда у ног лежит первый убитый. Кто-то увенчивает себя этой первой смертью как наградой. А кто-то навсегда запоминает испытанное чувство совершенного преступления.

Сзади прошелестели шаги, остановившись неподалеку.

– Не убивайся, дуралей. – Голос Пеппо был тверд и холоден. – У нас не было выбора.

Эта будничная фраза рассеяла гнет момента, и Годелот вздохнул:

– Верно. Только все равно тошно. Ты-то сам, когда ландскнехта давешнего пристрелил, что чувствовал?

– Ничего. Как клопа раздавил, – отсек Пеппо, и шотландец вновь ощутил, как тетивщик ощетинился иглами отчуждения, словно укрывая от посторонних глаз уязвимое место.

– Ну, будет. – Поставив этой фразой точку в неловком разговоре, Годелот обернулся к спутнику.

– Нужно забрать оружие. По всем военным законам это наши трофеи. Кобылу тоже нужно увести. Здесь ей ни к чему пропадать, а нам деньги пригодятся. Надо бы похоронить убитых… – Кирасир замялся и сдвинул брови. – Но, пока мы палашами четыре могилы выроем, сюда могут пожаловать другие. Да и много чести им, стервятникам.

Пеппо коротко кивнул и приблизился к придавленному конским телом солдату. Снимая с него палаш, он нахмурился, задумчиво покусывая губы.

– Что-то неладно? – Годелот уже держал под уздцы вороную кобылу.

– Пустое, – отозвался Пеппо. – Вот что за вздор, а? Живому деньги нужны, мертвому – без надобности. Но с живого человека кошелек срезать я ни на минуту не погнушаюсь, а вот трупу в карман руку сунуть совестно.

– Шут его знает, – пожал плечами Годелот, привязывая арбалет к своему седлу. – И правда, живому нужнее, но мародеров и воры испокон веков презирают.

Сказав это, он взглянул на Пеппо: не оскорбился ли тот? Но тетивщик уже мирно подтягивал на кауром подпругу.

В последний раз окинув взглядом тропу, Годелот вполголоса прочел короткую молитву, взялся за поводья кобылы и вскочил на своего коня. Ему не терпелось покинуть место схватки.

* * *

Уже зашло солнце, зной спал, и прохладный ветерок вкрадчиво зашелестел кронами. Распростертая под старым орешником фигура зашевелилась, глухо застонав. Уже третий раз он приходил в сознание, но адская боль, раскалывавшая голову, свинцовой тяжестью пригвождала его к земле. Однако умирать Маттео не собирался. Только не сейчас.

Превозмогая боль, оторвал от сырой лесной прели затылок, затем плечи. Сел, чувствуя, как запекшаяся кровь гадко стягивает кожу. Металлический вкус во рту… Что ж, тем лучше, пересохшими губами не свистнешь.

Несколько раз пронзительный свист оглашал лес. Маттео готов был отчаяться, слыша в ответ лишь шелест истомленной зноем листвы. Но вот до него донесся отдаленный топот.

– Да… – хрипло пробормотал капрал и снова свистнул. Конь, напуганный тем одиноким подлым выстрелом, все же не убежал далеко и услышал хозяина. Теперь лишь как угодно, но вскарабкаться в седло. Скакун сам отнесет его на постоялый двор, где ждет полковник Орсо.

Вот и конь, гнедой рысак, глянцевым сгустком тьмы вырвавшийся из чащи на тропу. Маттео вцепился в поводья, зарычал от боли и встал на ноги. Сейчас, еще немного.

Конь понял и опустился на колени, принимая вес раненого человека. Маттео, взгромоздившись в седло и отдышавшись, невольно улыбнулся. Он еще сможет подарить маленькому племяннику отцовское наследство.

Глава 7

Ухмылки исполненных желаний

Гнетущий июньский зной, выжав досуха землю, траву и людские глотки, наконец переполнился краденой влагой и разразился неистовой грозой.

Небо бесновалось, раскалываемое на куски синеватыми молниями, ревело густым утробным грохотом, изрыгая теплые потоки дождя.

В тесной комнатенке постоялого двора полковник Орсо задумчиво сидел у окна, глядя в мутную закипь непогоды. В окно вливались упоительная прохлада и запах мокрой земли. Полковник всегда любил грозы и сейчас пинками загнал все заботы в темные чуланы памяти, чтобы молча внимать шуму ливня, равнодушного к мелким человеческим тревогам.

Однако дробный топот на лестнице вырвал полковника из умиротворенной тишины. «Может быть, слуга спешит мимо? – мелькнула почти умоляющая мысль. – Мало ли постояльцев у Густаво в эту ночь…» Но в дощатую дверь уже колотила усердная рука. Орсо, сглатывая брань, поднялся с табурета и рванул медную ручку. На пороге стоял мальчишка, на чьем некогда белом фартуке отчетливо виднелись свежие пятна крови.

– Господин полковник! – Мальчуган вытаращил глаза, словно стараясь придать своим словам больше веса. – Там всадник приехал. Капрал вашего полка. Преочень плох, кровищи – аж по бокам лошади ручьями! Совсем помирает! Вас зовет, аж из рук рвется! Скорее, господин!

Под заполошное квохтанье слуги Орсо стремительно натянул дублет и понесся вниз по лестнице. Он посылал за беглецами четверых вооруженных солдат. Что за черт?!

Из кухни навстречу полковнику уже спешил Густаво, его рыхлый живот трясся от волнения, и в такт ему тряслись пышные усы.

– Пожалуйте сюда, ваше превосходительство! За лекарем уж послано!

Через минуту Орсо стоял у низкого топчана, на котором полусидел поддерживаемый слугой Маттео. Жена Густаво прикладывала мокрую тряпицу к глубокой ране на затылке капрала. Кираса уже лежала на полу, там же валялся дублет, с которого быстро натекала розовая лужица. Землистое лицо капрала казалось рябым из-за резко выделяющихся на бледной коже оспин.

– Маттео! Что, дьявол раздери…

– Погодите, мой полковник. – Капрал гулко закашлялся, а отрывистые слова эти лучше любых других доказали Орсо, что Маттео и правда плох. Солдат перебивает командира лишь в том случае, когда спешит из последних сил передать некие сведения, ради которых и доехал живым.

Полковник знал разницу между истовой службой и показным рвением. Он опустился на колени и ловил слова, что Маттео цедил сквозь кашель, хрипло набирая в легкие жаркий воздух кухни. Приехавший лекарь разрезал на капрале окровавленную рубашку, обнажая багровый кровоподтек в половину груди. А Маттео все говорил, путаясь, повторяясь, словно не уверенный в собственной памяти. У него начинался жар, скачка под проливным дождем лишила капрала остатков сил.

Наконец Маттео замолчал, рвано и хрипло дыша. Орсо встал, а капрал вдруг открыл лихорадочно блестящие глаза:

– Я виноват, мой полковник. Я потерял троих человек, но так и не выполнил приказа.

Орсо же покачал головой:

– Молчи, Маттео, разбор твоих грехов до поры оставим. Да, и не вздумай помереть, мне довольно и этих потерь. Мессер Густаво, позаботьтесь о капрале.

С этими словами он вышел из кухни. Через четверть часа, отдав все необходимые распоряжения, полковник в широком суконном плаще шагал к конюшне, на ходу нахлобучивая шляпу.

Необходимость покидать гостеприимный постоялый двор и нестись верхом в дождливую темень вызывала глухую злость, но выбора не было.

Уже сидя в седле, Орсо задумался. Из леса ведут лишь две известные ему дороги. Одна направляется к Густаво, вторая – в захудалую деревеньку Пиккола, где тоже на его памяти был какой-то трактиришко. В другую погоду осторожный беглец скорее заночует в лесу – и вот тогда ищи-свищи. Но, по словам Маттео, по крайней мере один из юнцов ранен. Едва ли он рискнет ночевать под проливным дождем…

Сорок минут спустя, после недолгих препирательств с вымокшим и злым как черт ночным сторожем, полковник уже колотил в запертую дверь крохотного трактира. До Пикколы, конечно, давно долетели новости о разгромленном Кампано, и сейчас на много миль окрест двери запирались с особым радением. На стук отозвались шаркающие шаги, и в массивной двери приоткрылось окошко, явив взгляду Орсо скупо освещенное свечой старческое лицо.

– Что вам угодно, господин?

– Любезная хозяюшка, прости великодушно, что тревожу в этот поздний час! – Орсо умел быть необычайно обходителен, когда стремился вызвать доверие. – Не было ли сегодня у тебя новых постояльцев? Отроков лет по шестнадцати, один подмастерье, второй служивый, раненый.

Старушка молча поправила чепец, пламя свечи заколыхалось. Орсо чуть сдвинул брови, и голос его зазвучал с отеческой озабоченностью:

– Моего это полка мальчуганы, пикинер и кузнеца подручный. В первый поход взяли, да еще и до расположений не дошли. Как матерям-то в глаза погляжу?

Блеклое лицо трактирщицы стало приветливей, она мягко покачала головой:

– Не припомню, господин. У меня уж несколько дней дым коромыслом стоит. В округе господь знает что творится. Ад кромешный… – Старушка истово перекрестилась. – Однако служивых не было, да и раненых тоже. Только пьяных вдоволь.

Старушка снова покачала головой, теперь осуждающе, и полковник, поклонившись, ретировался ни с чем.

Итак, либо раны мальчишки столь серьезны, что он не достиг Пикколы, либо, напротив, поганцы достаточно здоровы, чтоб предпочесть неуютную ночь в лесу.

Орсо встряхнул головой, разметая намокшими полями шляпы каскад брызг. Что ж, теперь совесть чиста. А капрал, пожалуй, заслуживает награды…

* * *

Годелот старательно развесил мокрую камизу в углу, где тускло горела лучина, и обернулся к Пеппо:

– Ну, шут гороховый! Ты б на хозяйку поглядел: губы поджала, напыжилась, чисто столп святой католической церкви! Умора! – Шотландец говорил почти шепотом, но и шепот этот подрагивал от сдерживаемого смеха. – А уж распевал! Ты где этих песен набрался? Научи, что ли! – И он зашелся беззвучным хохотом.

Пеппо тоже ухмыльнулся, и глаза его замерцали ведьмачьим озорством.

Сцена и впрямь была сущее загляденье. Уже темнело, когда Годелот в одной рубашке и грязных башмаках ввалился в переполненный трактир, поддерживая на плече руку Пеппо. Тетивщик в расхристанной весте едва переставлял ноги, тяжело обвисая на плече шотландца, то и дело принимался громко и сбивчиво горланить песни самого похабного содержания – словом, по виду был бессовестно пьян. Будь хозяином трактира мужчина, дело могло обернуться иначе, но почтенная старушка с молчаливым неодобрением сгребла медяки с мозолистой ладони шотландца и велела ему немедля уложить подгулявшего приятеля почивать, покуда тот не учинил еще какого-нибудь непотребства.

Расчет был прост: после событий в Кампано любой военный вызовет у обывателей недоверие. Двое же подвыпивших оборванных мальчишек просто затеряются в потоке посетителей трактира, и уже через час хозяйка даже не вспомнит их лиц.

Все еще улыбаясь, Годелот шагнул к раскрытому окну и глубоко вдохнул. Все было позади…

Боль нагрянула внезапно, словно вдруг настигшая волна, что обрушивается сзади на бегущего из бурного моря человека. Сдавила горло, перехлестывая дыхание, впилась когтями в затылок.

Пока смерть неслась по пятам, то прячась в выжженных руинах, то грохоча копытами за спиной, ему было не до этой боли. Но сейчас азарт борьбы выкипел, мушкет покойно стоял в углу, и можно было наконец перевести дух. Бойтесь этого вожделенного отдыха, изгои, отщепенцы, случайно уцелевшие меж жерновов, перемоловших вашу жизнь. Все мысли, что вы не успели додумать, все чувства, что молча ждали своего времени, выплеснутся в одночасье, будто из забытого на огне горшка.

Годелот еще и еще раз вобрал в легкие вечернюю дождливую прохладу, сжал шершавую кромку оконной рамы руками, прижимаясь лбом к наличнику. Да, все было позади. Страшный запах пепелищ и ландскнехт с безжалостным клинком. Дальний рокот погони и горечь порохового дыма. Остекленевшие глаза мертвецов и бьющаяся на земле лошадь. Зеленые дубы у старинных стен замка и наставления отца, там и сям пересыпанные не всегда понятными английскими словами. Сварливо-добродушная брань Луиджи и долгие разговоры с пастором Альбинони. Все было позади. Абсолютно все.

…Почти невесомое прикосновение к плечу выдернуло шотландца из мутного водоворота, и он резко отпрянул от наличника, оцарапав лоб. Рядом стоял неслышно подошедший Пеппо. Он молчал, устремив незрячие глаза в темное окно, на котором молнии то и дело вычерчивали зыбкий водяной узор. Казалось, он подошел случайно, и Годелот отвел взгляд, не нарушая тишины.

– Держись, Лотте. Отболит, – вдруг ровно произнес тетивщик, не поворачивая головы. – Со временем осядет, как ил на дно озера. И там уж только не баламуть заново.

Отчего-то Годелот не удивился этим словам. Ему самому казалось в эти минуты, что он думает и чувствует слишком громко. Машинально проведя пальцами по грубо вытесанной раме окна, он медленно проговорил:

– Не могу поверить. Все эти дни верил – а сейчас не могу. Как все вот так рассыпалось, рухнуло в один миг? Если б, вернувшись, я застал отца умершим от хвори – поверил бы, ведь я помню, как умирала матушка. Вокруг были бы люди, уважавшие его, и места, напоминающие о нем. Все было бы по-настоящему. Но ничего нет, ни людей, ни мест, словно кто-то песчаную крепость, что детишки строят, невзначай ногой задел. И только я, болван, стою среди обломков и глазами хлопаю. Господи… – Шотландец стиснул зубы и вдруг ударил кулаком в стену. – Чего я не отдал бы, чего бы не пожалел, чтобы встретиться с тем мерзавцем, что спустил на мой дом свою шакалью свору!

Зарычав, Годелот снова впечатал кулак в щелястую бревенчатую кладку и замахнулся опять, но пальцы Пеппо охватили его запястье, сдерживая удар.

– Будет тебе, не увечь руку.

Кирасир рванулся из сильных пальцев, но тетивщик повысил голос, крепче сжимая хватку:

– Довольно, говорю! Или в зубах клинок держать приспособишься?

Шотландец устало выбранился, опуская ладонь, а Пеппо добавил:

– Мерзавца ему подавай. Ты, брат, желаниями бы не швырялся. Судьба – девица с выдумкой, ее только попроси, а она и рада стараться. Все исполнит, вот тебе крест, да так все вывернет, что еще сто раз пожалеешь.

– О чем ты, умник? – Годелот потирал ушибленную кисть. Настырность Пеппо раздражала, но кирасир продолжал слушать уже хотя бы для того, чтоб не согласиться.

А итальянец снова отвернулся к окну, скрещивая руки на груди:

– Да так. Я, знаешь, ребенком очень беспомощен был. Мать надо мной только и хлопотала – то лоб разобью, то супом обольюсь, просто беда. Другие ребятишки уже матерям помогали, а от меня никакого толку, одна морока. И вбил я себе тогда в голову мечту, что у матушки малыш народится. Будет у меня младшенький, беспомощный и слабый, и вот тут уж я смогу о ком-то заботиться… Стану сразу сильным и нужным. – Пеппо запнулся, рвано вздохнул: – И что ж ты думаешь? Услышали меня там, куда молитвы слать принято. Прошло несколько лет, и матушку хворь свалила. Все по-моему вышло, Лотте. В одночасье стал взрослым, и заботе выучился, и еще много чему. Да вот мечтать мечтал, а выходить мать не сумел.

Годелот уже готов был сказать что-то, но осекся. Пеппо, похоже, не ждал ответных слов. Он все так же стоял лицом к окну, только тень легла на высокий смуглый лоб. А может, просто бабочка скользнула в углу перед лучиной.

– Вот, оказывается, что у тебя за камень на душе, – вдруг проговорил шотландец.

Плечи Пеппо вздрогнули, словно от сквозняка.

– Отстань… – пробормотал он, отворачиваясь. – Нашелся исповедник.

Но шотландец покачал головой, озадаченно хмурясь:

– Ты винишь себя. Винишь в смерти матери. И все только из-за этой детской безобидной мечты. – Годелот знал, что пора прикусить язык, но это нелепое, несуразное открытие отчего-то потрясло его. – Ты сам назначил себе испытание, а теперь грызешь себя за то, что не справился. Но, Пеппо…

– Хватит! – рявкнул тетивщик, и кирасир заметил, что губы его мелко дрожат. – Отстань, не твоя печаль! И вообще… не обо мне речь! Так, к слову сболтнул, чего вцепляешься, будто репей?!

– А ты чуть что, так в иглы! – огрызнулся в ответ Годелот. Он не собирался затевать свару, но ощерившийся Пеппо почему-то всколыхнул в нем беспричинную злость. – С тобой ровно на допросе, не то слово ляпнуть грех.

– Да говори, что на ум взбредет! Я всего-то прошу в душу не лезть! За что я себя виню – за то сам и отвечу! А ты мне кто такой, чтоб вот так, запросто руку в самое нутро совать и струпья выискивать? Никто, слышишь? Никто, черт бы тебя подрал! Чего ты вообще ко мне пристал?!

В своем внезапном бешенстве Пеппо уже забыл, что сам ткнул себе в больное место. А Годелот вдруг попятился, будто тетивщик плюнул в него горящей смолой.

«Ты мне никто…»

Эта фраза занозой впилась в мозг, захлестывая шотландца неожиданной жгучей обидой.

– В душу?! – прошипел он. – В ту бочку уксуса, что у тебя вместо души, себе дороже соваться. Только вот что я тебе скажу: зря мать на тебя столько лет убила! То ли не тому учила, то ли не так, то ли овчинка для выделки не сгодилась!

Пеппо хрипло вдохнул, бледнея:

– Заткнись! Моя мать была святой, и не тебе ее судить!

Но Годелот не мог остановиться. Усталость и отчаяние сплелись в душную ярость, мутным потоком несшую его вперед мимо скользких берегов самообладания.

– Значит, ни черта ты из ее уроков не понял, слышишь?! Она напрасно посвятила тебе жизнь, неблагодарная ты ядовитая сволочь!!! Что ты сделал, стоило ей уйти? Ты ощетинился, словно дикобраз, отгородился от всех шипами в палец длиной, а только подступишься к тебе на шаг да разглядишь в тебе человеческое зерно – тут же жалишь, не дав себе труда на миг задуматься, заслуживаю ли я твоих укусов!

Годелот сорвался на крик, кровь жарко хлынула в лицо. Он швырял в Пеппо резкие слова, будто камни. Он сам не знал уже, чего пытается добиться: побольнее уязвить или разбить броню отчужденности. Он успел узнать за эти дни другого Пеппо, в котором сквозь панцирь колючего нрава порой прорывался искренний и добросердечный парень. И шотландцу невыносимо было снова видеть оскаленного волка на месте того, кого он почти готов был назвать другом. Только не сейчас, когда в разрушенном мире Годелота не осталось ни одной близкой души, кроме этого полного противоречий слепого мошенника. А тетивщик молчал, только глаза угольями пылали на искаженном лице да губы вздрагивали, словно сдерживая ответную брань.

– Ну, давай! Что ж ты не пошлешь меня к черту? Ты же гордый, независимый и плевать на всех хотел! – заорал наконец Годелот. Никогда еще он так не ненавидел Пеппо, как в эти секунды. Ненавидел, будто тот обманул его в лучших чувствах, подвел в самый отчаянный момент.

Удар по скуле оборвал поток бессвязной ругани, и шотландец отшатнулся. Зарычал, вскидывая руку для ответной пощечины. А Пеппо подался вперед, с вызовом расправляя плечи.

– Давай, – холодно предложил он, – врежь мне, может, полегчает! Или честный солдат все еще не обижает калек?

Каким-то самым дном рассудка Годелот знал: нужно немедленно остановиться. Но он лишь сгреб Пеппо за ворот все еще мокрой камизы.

– Черта с два ты калека! – отрубил он и отшвырнул тетивщика к стене, чувствуя, что еще секунда – и он ударит в это тонкое смуглое лицо так, что брызнет кровь, а под сжатым кулаком тошнотно хрустнет кость.

Пеппо с размаху впечатался спиной в поеденные жучком доски, вскинул голову, отбрасывая за спину мокрые волосы, и Годелот снова изготовился к драке, едва слыша, как все тот же голос на дне разума вопит, умоляя остановиться. Но тетивщик не двинулся вперед. Несколько секунд он так же стоял у стены, мелко дрожа от бешенства и судорожно сжимая кулаки. А потом разжал пальцы, молча бросился на койку и отвернулся к стене.

Годелот тоже молчал, глядя в напряженную спину. Опустил глаза, посмотрел на собственные руки. Снова взглянул на Пеппо, съежившегося на тощей дерюге.

Почему они вдруг завелись? С чего вообще началась вся эта идиотская уродливая ссора?

Шотландец облизнул губы, набрал воздуха. Но сказать было нечего. В той же раскаленной натянутой тишине он погасил лучину и тоже опустился на свою койку. Сердце глухо колотило в грудь, сведенные мышцы никак не расслаблялись, словно он все еще ожидал удара. Сверкнула молния, ляпая на потолок кривой контур полуоткрытого ставня, и Годелот вздрогнул от раската грома.

Трудно сказать, сколько времени прошло. Шотландец молча лежал, глядя в потолок и слушая шум дождя за окном. Он точно знал: Пеппо не спит. И непонятно, о чем он думает, но ему так же гадостно и нестерпимо одиноко, как самому Годелоту. Почему-то это он тоже знал наверняка. Но оно и к лучшему… Все должно быть на своих местах. Судьба случайно столкнула их, а в случайных людях не ищут друзей. Это просто дурацкий страх одиночества. Это с непривычки кажется, что тебе непременно кто-то нужен. И вообще нужно попытаться заснуть. После таких суток кто угодно сбрендит, да еще с этим хорьком бок о бок. Все, спать.

Годелот раздраженно повернулся к стене и уставился во мрак.

– Пеппо.

– Что? – после недолгой паузы глухо отозвалась темнота.

– Прости меня. Я тут тебе нагородил всякого. Будто нутро навыворот, вся гнусь со дна души всплыла.

Пеппо долго молчал. Потом скрипнула койка.

– Не за что мне тебя прощать, я и не то слыхал, – донесся неожиданно спокойный ответ. Темнота снова умолкла, а затем сухо и устало добавила:

– А всего гаже то, что ты прав. Каждым словом прав, по нраву оно мне или нет. А на правду только дураки обижаются.

Годелот тоже долго не отвечал, ища какие-то нужные слова. Но не нашел и приподнялся с койки, садясь.

– Слушай… Не спится что-то. Гроза эта чертова громыхает. Давай перекусим.

И через секунду темнота ответила негромким смешком:

– Умираю с голоду. Давай.

Глава 8

Леденцы

Слуга осторожно умостил на столе тяжелое блюдо с жарким, зажег еще одну свечу и замер у стола в выжидательном полупоклоне. Но полковник Орсо рассеянно взмахнул ладонью, отпуская слугу, и устремил созерцательный взгляд на тушеное мясо, испускавшее зыбкие столбики пара.

Место для раздумий благодатное. Этот маленький венецианский трактир не похож на шумные и грязные придорожные вертепы. Ужин здесь по карману далеко не всякому, пьяных дебоширов не водится, очаг всегда протоплен, и даже посуду не забывают мыть. Полковник нередко наведывался сюда в конце длинного хлопотного дня, и хозяин неизменно старался придержать для постоянного посетителя его любимый стол в полутемном углу. А видит бог, такой недели у Орсо не выдавалось уже давно…

Однако мясо могло остыть. Военный, отряхнув размышления, подтянул поближе глиняное блюдо и неторопливо принялся за еду. Но он едва успел толком распробовать утку, как кто-то приблизился к столу, ныряя в уютный полумрак. Свечи выхватили из тени белое пятно рясы ордена Святого Доминика.

– Добрый вечер, полковник, – негромко проговорил визитер, и Орсо поднял глаза, надевая на лицо старательно открахмаленное приветливое выражение.

– Отец Руджеро, – так же сдержанно кивнул он. – Какая неожиданность. Садитесь. Не поужинаете ли со мной? Здесь, знаете ли, понимают толк в хорошей стряпне.

– Нет, благодарю, – сухо отозвался монах, садясь и брезгливо отряхивая с подола плаща солому. – Любезный, подайте мне холодной воды, – обернулся он к подоспевшему слуге.

– Разве сегодня постный день? – В голосе Орсо послышалась тень насмешки, но доминиканец лишь отмахнулся:

– Я здесь не ради обмена остротами, полковник.

– А я и в мыслях не имел острить. – Орсо невозмутимо отрезал от жаркого толстый ломоть. – Всего лишь хотел добавить непринужденности. Как прошел ваш вояж, святой отец?

Отец Руджеро жадно выпил поданную воду и отставил стакан.

– Едва ли вас заинтересует рассказ о моем посещении провинциального монастыря.

– Вот как… Стало быть, вы здесь для того, чтобы послушать мои истории, а не развлекать меня своими? – Орсо налил себе вина и с наслаждением отпил несколько глотков: новомодное увлечение восточными приправами все еще казалось ему чрезмерным. А доминиканец подался вперед и оперся острыми локтями о столешницу:

– Не стану скрывать, полковник, так и есть. Я порядком пометался по городу, разыскивая вас, поскольку жаждал услышать хоть несколько слов о вашей кампании. И нашел вас здесь, в трактире средней руки, в одиночестве. Более того, глядя на ваше лицо, было бы легко заподозрить, что вы страдаете жестоким разлитием желчи, если бы не ваш обильный ужин.

Орсо пожал плечами.

– Я не обязан вам отчетом, – бросил он с тем отточенно-усталым безразличием, которое мгновенно низводило любые нападки до уровня дворняжьего тявканья.

Руджеро молчал, глядя на полковника, неторопливо орудовавшего ножом. Он не казался уязвленным – похоже, эти двое редко говорили в ином тоне. Орсо же как будто вовсе забыл о собеседнике. Но после нескольких минут молчания монах нервическим жестом сплел пальцы, наматывая четки вокруг ладони.

– Да не молчите вы, Орсо! Что вы набиваете себе цену, словно престарелая кокетка? Вы что-нибудь нашли?

Полковник вскинул на Руджеро вспыхнувшие глаза, сжимая, будто кинжал, нож, которым только что резал мясо. А потом со звоном швырнул его на стол и сухо отрезал:

– Нет. Не нашел.

Лицо монаха окаменело:

– Не может быть! Неужели пастора предупредили и он успел…

– Нет, – оборвал его Орсо, – пастор был в замке.

Скулы Руджеро порозовели, он снова подался вперед, вдавливая брошенный нож ладонью в стол:

– Слава Всевышнему! Значит, еще не поздно. Я все узнаю у пастора сам.

– Вам не удастся, – Орсо поморщился и потер лоб, словно у него вдруг заныла голова. – Альбинони мертв.

Доминиканец замер и медленно осел на скамью.

– Пастор мертв?.. Орсо, черт бы вас подрал. Вы убили последнего человека, который знал, где искать Наследие?

– Так получилось, – отрезал полковник, – и я не умаляю своей вины. Но судить меня будете не вы.

Руджеро помолчал и вдруг оглушительно ударил кулаком по столу:

– Вы лжете, Орсо! Вы не могли допустить такой дурацкой оплошности! И уж тем более не ушли бы из графства несолоно хлебавши. Я знаю вас, вы найдете и выбитый зуб в братской могиле!

Губы полковника слегка передернулись:

– Ну и метафоры у вас, святой отец… – пробормотал он. Но на челюстях монаха зло заходили желваки:

– Метафоры?! Признайтесь, Орсо. Вы просто прикарманили Наследие, убили свидетеля и теперь прикидываетесь грешником на покаянии!

Руджеро почти шипел, бледный от бешенства, но Орсо лишь долил себе вина.

– Так отправились бы с нами. Не сомневаюсь, вы бы все сделали безупречно, как и в прошлый раз.

Эти слова произвели странное впечатление, будто проткнули в неистовстве Руджеро дыру. Доминиканец медленно выдохнул и осел на скамью. Минуту спустя он проговорил уже тише:

– Орсо, вы сегодня были у…

– Был, но меня не приняли.

– А что говорит врач?

– Молчит, – хмуро ответил Орсо, – или цедит мудреные слова, которые, полагаю, переводятся с медицинского языка как «идите к черту». Но дело плохо, Руджеро. Доктор не отлучается ни на минуту. Даже не спускается к столу. Поэтому я и ужинаю здесь. У меня разом отшибает аппетит от перспективы сидеть в трапезной одному как перст.

Худое смуглое лицо монаха передернулось, губы сжались бесцветной щелью, бусины четок впились в ребро ладони. Несколько секунд он отсутствующе смотрел поверх полковничьего плеча, а потом вздохнул, роняя четки на стол.

– Вы правы, – проворчал он, – день не постный. Любезный! Подайте вина! – Охватив ладонями кружку, доминиканец заговорил, сухо чеканя слова и делая длинные паузы: – Вот что, Орсо. Мне не хотелось прежде времени откровенничать с вами. Не хочется и сейчас. Но, думаю, вы должны знать. – Доминиканец запнулся. Залпом ополовинил кружку. – Моя поездка в провинцию принесла некоторые открытия. – Он снова осекся, похоже, все еще сомневаясь, стоит ли продолжать. Орсо же молча ждал, не столь терпеливо, сколь равнодушно. А монах стукнул кружкой, будто отметая колебания. – Орсо, ваш провал ужасен! Но, быть может, еще не все потеряно. Думаю, я знаю, почему вы ничего не нашли в Кампано. Пастор что-то заподозрил и успел избавиться от Наследия.

Полковник покачал головой:

– Не глупите. Ни один из хранителей Наследия никогда не спрятал бы свою Треть так, чтоб ее нельзя было найти. И уж тем более не отдал бы ее в чужие руки.

– В чужие – нет, – согласился монах, – но что, если пастор нашел руки как раз подходящие? У меня нет доказательств, Орсо. Но есть серьезные основания думать, что тогда, одиннадцать лет назад, дело не было доведено до конца. Младший из семьи Гамальяно, похоже, жив.

Он проговорил это на одном дыхании, на лбу выступили бисеринки пота. Умолк, глядя на Орсо. А тот спокойно пожал плечами:

– Тот самый ребенок? Вот как… Ну так что же? Пусть себе живет. Одним грехом меньше, Руджеро, неужели вам не отрадна эта весть?

Монах посмотрел на полковника, будто на умалишенного:

– Не притворяйтесь идиотом, Орсо! – прошипел он. – Вы же прекрасно понимаете! Это все меняет!

– Что это меняет, святой отец? – поморщился военный. – Если мальчик даже уцелел в тот день и теперь прозябает где-то в провинции, то у него нет ничего, кроме грустной истории в прошлом. Или вы думаете, что все эти годы он следил за вами, мечтая отомстить? Снимите эти романтические тряпки, Руджеро, они вам не к лицу.

Монах побледнел, словно полковник только что обругал его отборным площадным лаем. Придвинулся к столу вплотную, и в свете свечей стало видно, что один его глаз темнее другого.

– Орсо… – прошептал он. – Орсо, Орсо… Вы издеваетесь, да и бог с вами, но сейчас не время! Наши поиски годами заходили в один и тот же тупик. Операция, которую вы готовили столько времени, потерпела неудачу. И вдруг именно сейчас выясняется, что в мире есть еще один живой Гамальяно. А вы пожимаете плечами?

Полковник на миг прикрыл глаза. А потом так же устало спросил:

– Святой отец, прошло много лет. Дети несказанно меняются с годами. Да и сомневаюсь, что вы особо рассматривали того малыша. Или парень сам представился вам под своей… хм… прославленной фамилией?

Руджеро откинулся назад и резко потер лоб:

– Я уже сказал, у меня нет доказательств! Да, я могу ошибаться! Но Орсо, мы опять в тупике! И не вправе пренебречь даже самым паршивым шансом! Треть должен был хранить пастор, но ее у него не оказалось! Зато меньше чем в сутках пути от Кампано вдруг появился юнец, будто срисованный с фамильного портрета! Не слишком ли занятное совпадение, полковник?

Брови Орсо раздраженно дрогнули:

– Хорошо. Для очистки совести я пороюсь в этом совпадении. Как этот ваш недоносок выглядит?

Монах скривился от скучающего полковничьего тона и сухо отчеканил:

– Он подмастерье. Называет себя падуанцем. И у него есть особая примета: он слеп.

– Что? Слеп? – Орсо вскинул голову, впервые проявив интерес к разговору.

– Ему это не слишком мешает, – отрубил Руджеро. – В остальном он ничем не примечателен. Ему около семнадцати лет, долговяз, худощав, черноволос, имеет рубец от плети на щеке, оборван и… хм… недурной танцор.

Доминиканец отрывисто сыпал словами, не замечая, как полковник стремительно меняется в лице.

– Погодите, Руджеро! – вдруг перебил он. – Вы уверены в этом описании?

– Я описываю вам живого человека, а не полустертую фреску! – огрызнулся доминиканец. – Но, вижу, вы по-прежнему полны скепсиса. Не смею больше вам докучать.

Он бросил на стол монету, со скрежетом отодвигая скамью, но полковник тоже привстал с места:

– Да погодите вы, Руджеро! Не такая уж я неблагодарная скотина. Вы отсыпали мне леденцов из вашего кармана – и я тоже готов с вами поделиться. Но учтите, это все может быть одним сплошным совпадением. Сядьте!

Орсо снова опустился на скамью, потянулся за кувшином и налил вина обоим.

– Руджеро, я повторяю, мы можем гоняться за призраками. Дело в том, что в Кампано… да, черт подери, я сделал все, что мог, обшарил это паршивое графство, как голодная дворняга пустую кухню, но ничего не нашел. Представьте себе мое разочарование.

Однако, уже покидая Кампано, я вдруг узнал, что в господском замке уже после нашего ухода побывали двое человек. Они же похоронили пастора. Заметьте – пастора, а не графа. Впрочем, после пожара наши незваные гости едва ли нашли бы кого хоронить. Но черт их знает, что они могли увидеть. Я немедленно послал за ними погоню, и что же? Эти двое дали моим парням свирепый отпор, убили троих солдат, искалечили капрала, увели лошадей и будто сквозь землю канули. Но капрал вовремя очнулся, когда они стояли прямо около него и судачили о том о сем. Он не слишком многое сумел рассмотреть, но представьте, это оказались двое юнцов, вчерашние дети. И одного из них капрал описал мне почти слово в слово, по-вашему.

Руджеро рывком отодвинул стакан:

– Погодите. Стало быть…

– Стало быть, пока я рыскал по графству, обнюхивая каждый камень, предполагаемый младший Гамальяно направлялся прямиком мне навстречу и ухитрился разминуться со мной не более чем на полдня. Его сопровождал паренек из графского гарнизона. По виду северянин – британец или скандинав. Гамальяно обращается к нему «Лотте». Вероятно, какой-нибудь Ланселот. И теперь, отбросив скепсис, я спрашиваю: как вышло, что после стольких лет уцелевший Гамальяно именно теперь вынырнул из тени? Почему так своевременно? Может ли быть так, что пастор все эти годы знал о наследнике и умышленно послал за ним парня из гарнизона, чтоб успеть передать ему Треть? И как тогда он узнал о готовящейся на графство атаке?

– Ответы на все эти вопросы можно получить лишь у него самого, полковник. – Отец Руджеро снова смиренно сложил руки, ритмично отщелкивая бусины четок. Его глаза полыхали почти больным лихорадочным блеском. – И Господь порядком зло подшутил над нами. Однако, полагаю, Италия не столь велика, чтоб в ней можно было затеряться бесследно.

– Я готов утешить вас, святой отец. Нам не понадобится обыскивать всю Италию. Мой незадачливый капрал разобрал, куда парни собрались держать путь. Они направляются сюда, Руджеро. В Венецию.

* * *

Спустя несколько дней после трагических событий в лесу Кампано Годелот и Пеппо приближались к Венецианской лагуне. Путь был недалек, но беглецы, наученные опытом той кровавой схватки, избегали главного тракта, петляя меж деревень и полей.

Они очень сблизились за эти дни – памятная ссора в трактире разом переломила что-то в их отношениях. Выплеснутые в запальчивости обвинения разрешились с неожиданной легкостью, словно разом осыпалась невидимая стена взаимных недомолвок и предубеждений. Преодолев этот барьер, кирасир и тетивщик мгновенно сдружились.

«Ты прав». Этой фразой Пеппо что-то решил для себя, и Годелот сразу почувствовал, как итальянец подпустил его ближе, будто втянул постоянно готовые к бою когти. Теперь их разговоры уже не напоминали шпажный поединок, где каждый кружит вокруг противника, бдительно готовясь отразить удар.

Они без умолку говорили обо всем на свете, и обоим хватало чем удивить собеседника. Годелот вскоре обнаружил, что Пеппо неглуп, имеет своеобразный кодекс чести и превосходно разбирается в людях. А больше всего удивило шотландца то, что ершистый и неуживчивый тетивщик всегда был готов пошутить и любил посмеяться.

Слепота спутника поначалу порядком смущала Годелота. Его отчаянно интриговали удивительные умения Пеппо ощущать окружавший мир, но расспрашивать было неловко. Но вскоре шотландец выстроил простую формулу: Пеппо не терпел сочувствия или пренебрежения, однако совершенно не стыдился своего увечья. Он охотно отвечал на вопросы Годелота, сперва осторожные, а затем все более прямые. Без всякого неудобства делился своими приемами, словно под локоть ведя спутника по своему странному слепому миру и открывая удивительные законы, по которым, оказывается, жило все кругом, а Годелот и не догадывался об этом.

Кирасиру никогда не приходило в голову задуматься, что тело человека куда правдивее его слов. Что звук прерывистого дыхания легко выдает волнение, что лгун чаще облизывает губы, что страх имеет едкий душок пота, а голос всегда меняется, если сочится сквозь улыбку. Что предметы, падая с разной высоты, издают совсем разные звуки, а ветер, спотыкаясь о ствол дерева, делится на два потока.

Нашлись у Пеппо и другие занятные черты. Он был поразительно умелым притворщиком, мастерски изображал кое-какие болезни, глуповатую наивность и сильный испуг, и Годелоту подчас казалось, что приятель умеет даже бледнеть по собственному желанию. Пеппо знал уйму изящных фраз и выражений самого книжного звучания (хотя сознавался, что некоторые из них почти не понимает) и в то же время владел целым арсеналом виртуозной трущобной брани. И Годелот покатывался со смеху, от души забавляясь фортелями спутника, пока однажды не сообразил, что за неласковая жизнь способна выковать из человека настолько прожженного прохвоста.

Пеппо обожал воду, лез в каждый встречный ручей и часто полоскал одежду. На беглую насмешку Годелота он только скривился:

– Говорят, что к своему запаху привыкаешь. Может, оно и так. Только какое тут чутье, если полмира состоит из собственной рубашки?

Годелот только расхохотался, припоминая свои пререкания с отцом:

– Пеппо, а как, по-твоему, разве вымытая кожа не становится уязвимей для хвори? Она же будто обнаженная.

Тетивщик в ответ фыркнул:

– Чего ж тогда раны, чтоб не гноились, водой обмывают, а не грязью замазывают? Уж куда дешевле снадобье.

Шотландец ухмыльнулся:

– Верно. А вот пастор наш сказывал: на Востоке сарацины пять раз в день лицо и руки омывают, как молитвы читать время.

– Пять? И мы их «грязными безбожниками» кличем? – Пеппо изумленно покачал головой, отжимая мокрую камизу.

…Грамоту Пеппо освоил без усилий – контуры букв, вычерченные на влажной земле, запоминались его чуткими сосредоточенными пальцами лучше, чем глазами зрячего, что так легко отвлекаются. Сначала Годелоту эта легкость казалась странной, но затем он заподозрил, что наука чтения Пеппо не нова. Вероятно, в детстве его уже учили читать. Однако о той части своей жизни, что простиралась до рокового рубежа, Пеппо никогда не говорил, и шотландец не докучал приятелю расспросами.

Между спутниками по-прежнему часто вспыхивали перепалки, но теперь они быстро перегорали, не перерастая в ссору.

И наконец наступил вечер, отчетливо дохнувший в лицо солоноватым морским ветром. Денег было негусто, и подростки, не разыскивая постоялый двор, устроились на ночлег меж двух покатых холмов.

– Завтра будем у лагуны еще до полудня. – Годелот стреножил вороную кобылу и задумчиво погладил шелковистую холку. – В город можно добраться на пароме. Только вот незадача, заставу проходить надо.

Пеппо поднял голову от хвороста, который складывал для костра:

– Верно. Явимся оборванцами при трех лошадях. Как бы за конокрадов не приняли.

Шотландец вздохнул, все так же поглаживая упругую конскую шею:

– Венеция на воде стоит, брат. Коней там держать не всякому аристократу по карману. А нам в Венеции не лошади, а деньги нужны будут. Эх.

Тетивщик правильно истолковал вздох приятеля:

– Жаль, я каурого полюбить успел. Кресало дай.

Годелот опустился наземь, развязывая седельную суму и шаря внутри.

– Как ни крути, а лошадей все равно продавать. Кругом без счета деревень, наверняка подскажут, где найти барышника… Э, откуда она тут? – В поисках кресала шотландец добрался до самого дна сумы, и сейчас с недоумением вытянул из ее недр черный шелковый шнур. – Ладанка отца Альбинони. Я совсем забыл про нее. И как она в суме оказалась?

– А, так я положил, – объяснил Пеппо. – Когда в Кампано тебе кровь останавливал, у меня все шнур под руками путался. Ну, я ее снял и в суму к тебе спрятал. Думал, твоя.

– Надо же, – рассеянно пробормотал Годелот, вертя ладанку в руках, – я много раз эту ладанку у пастора видел, он ее с Востока привез, из Святой земли. И чего в сказках так сарацинские драгоценности нахваливают? Серебра извели – хоть коня покупай, а сделана черт-те как. Одно слово, варвары. – Он поднес ладанку ближе к глазам и усмехнулся: – Еще и гравировка есть. «Да не падут на вас грехи отцов».

– Чего? Какие еще грехи? – поднял голову Пеппо.

– Надпись такая. Видно, стих какой-то из Библии.

Пеппо пожал плечами:

– Наверное, ваш пастор ее талисманом считал. А такие вещицы не за красоту ценят.

– Не слишком ему талисман этот подсобил, – угрюмо поморщился Годелот.

– Зато тебя не подвел.

Шотландец только вздохнул. Завернул ладанку в лоскут пасторской рясы и снова спрятал в недра седельной сумы.

…Годелот не зря полагался на милость судьбы. На полпути к лагуне им встретилась оживленная деревня. Близость Венеции была здесь очевидна – в деревне жили бесчисленные паромщики, бойко торговали несколько лавок, и, конечно, сыскался и торговец лошадьми. Множество венецианцев, покидая город по делам, были вынуждены брать взаймы хоть самого немудрящего одра. Топать пешком в Ровиго или Виченцу решился бы не всякий.

Припомнив сквалыжистую ухватку Луиджи, что покупал иногда коней у заезжих барышников на ярмарке в Пьегаре, Годелот не пожалел времени на торг и ухитрился продать трех лошадей за сносную цену. Попрощавшись скрепя сердце с верным вороным, шотландец показал Пеппо увесистый кошель:

– Нужно что-то из одежды купить. Кровавые пятна – плохие рекомендательные грамоты…

…В сумерках в Венецию вошел шумный купеческий караван. Негоцианты суетливо предъявляли алебардщикам у пристани груз, расплачивались с паромщиками и покрикивали на нерасторопных подручных.

Двое военных в неприметных дублетах досадливо рыскали глазами в толпе – полковник Орсо дал ясные указания, разместив посты у всех пристаней и застав города. Но двое юнцов не высаживались ни на одном из причалов.

Часы отбили полночь, и один из часовых уныло зевнул – хотелось есть, с лагуны тянуло зябким ночным бризом, но ни одна лодка не морщила веслами рябоватую поверхность воды. Сегодня мальчишки тоже не явились.

Уставших вояк трудно винить: на пристани было не протолкнуться среди носильщиков, приказчиков, солдат и прочего сопровождавшего караван люда. Едва ли кто приметил бы в этом муравейнике молодого служивого в темном колете и паренька в зеленой весте, щурившего глаза от соленого ветра.

Глава 9

Чертова удача

– Сущий Вавилон! – Годелот отпрянул и вжался в стену, пропуская телегу. – Ты как тут себя чувствуешь?

– Как слепой, – ухмыльнулся Пеппо. – Да не бери в голову, скоро привыкнешь. Это у речки двух одинаковых камней не найдешь, а люди по-простому строят, в городе надолго не заблудишься. Вот сейчас готов поспорить, что слева ярдах в десяти впереди зеленная лавка.

– Хитер! – расхохотался шотландец. – Я уже твои фокусы знаю. Небось, учуял яблоки, сельдерей там всякий. Еще спорить с тобой – ищи дурака!

Приятели неторопливо шагали по тесной, сумрачной от нависающих кровель улице района Каннареджо. Годелот был порядком разочарован шумом, толчеей и грязью, делавшими Венецию ничуть не привлекательнее Тревизо, и недоумевал, отчего об этом рассаднике чахотки ходит так много волшебных рассказов. Пеппо пытался ерничать, но нервическая нотка выдавала, как не по себе ему в совершенно незнакомом городе.

…Венеция приняла незваных гостей равнодушно, едва ли заметив двух новых насекомых в своем многосотенном муравейнике. Пройдя заставу вместе с купеческим караваном, Пеппо и Годелот без лишних затей справились в ближайшей лавке, где можно найти ночлег за малые деньги. Хозяин совершенно не удивился – видимо, этот вопрос в Венеции задавали особенно часто.

Район Каннареджо отыскать оказалось сложнее. Больше часа проплутав по извилистым улочкам, Годелот успел устать, разозлиться и отчаяться: все они с издевательским упорством обрывались в каналы и канальцы разной ширины и замшелости. Казалось, что кто-то торопливый и раздражительный сгоряча искромсал город в клочки гигантскими ножницами, а затем одумался, но поленился как следует сшить получившуюся рвань и, наугад собрав лоскуты вместе, небрежно сметал их стежками мостов. Венеция была огромна, бестолкова, вся пронизана узкими и кривыми улицами, неожиданно выходящими на площадь, а стоило ее пересечь, как под ногами снова разверзался неизменный канал.

Однако настойчивость вознаграждается: спустя некоторое время друзья разобрались, что попросту блуждают по противоположной части города и им надлежит всего лишь перейти по мосту на другую сторону Большого канала, также пышно именуемого Каналаццо. Мост тоже нашелся не сразу, но, едва они достигли Каннареджо, в Пеппо мгновенно проснулся искушенный обитатель городских лабиринтов.

Руководствуясь неким инстинктом, он в рекордные сроки отыскал неприметную тратторию, чем-то напоминавшую солидно выстроенный курятник. Хозяин, суетливый старичок в причудливом берете и с манерами истеричной девицы, незамедлительно предоставил постояльцам крохотную комнатенку на втором этаже и неожиданно вкусный ужин.

Годелот, еще недавно клявшийся, что покинет этот заплесневелый каменный ад при первой же возможности, после трапезы пришел в отличное настроение и уже более благодушно смотрел в завтрашний день.

Не без труда высунувшись из узкого окошка, кирасир оглядел ночной город. Недавно отзвонили колокола на еще неизвестной ему церкви, и сейчас квартал был погружен в темноту, там и сям рассеянную пятнами факелов и мерцающую рябыми лентами каналов. Неподалеку на крыше раздражительно мяукал кот. Годелот прислушался – снизу, из тянущей гнильцой темноты, тоже доносился плеск воды.

– Не пойму, то ли для людей этот город строили, то ли для уток… – поморщился он, закрывая скрипящую ставню. Сзади раздался смех Пеппо:

– Утки чистую воду любят, Лотте, в помоях только крысы и люди селятся. Не беда, освоимся. Я слышал, Венеция – одно из самых чудесных мест во всей Европе.

– Тогда в другие лучше и вовсе не соваться, – проворчал шотландец. – Ну, вот мы и у цели. Со мной все ясно, а ты что дальше делать собираешься?

Пеппо беспечно пожал плечами и набросил весту на гвоздь, который только что обнаружил, ободрав локоть.

– Не пропаду. В городе с голоду только бездельники мрут. Надо только научиться здесь ориентироваться.

Голос тетивщика был так же беспечен. Однако последняя фраза прозвучала тем смятым тоном, каким ретивый наемник мог обещать командиру, что в любой момент босиком сбегает на разведку в лагерь противника, стоящий посреди замерзшего озера. Годелот задумчиво посмотрел приятелю в лицо: оно было напряженно-непроницаемым.

– Вот и будем учиться, – многозначительно отрезал шотландец. – Вместе.

Пеппо нахмурился, покусывая губы, и Годелот почти физически ощутил, как тот сдерживает раздражение.

– Лотте… – Голос Пеппо прозвучал с мягким предупреждением. Так под шелковой перчаткой порой прячется сжатый кулак. – Тебе нет нужды меня опекать. Ведь ты приехал в Венецию не ради здешних красот. Не беспокойся, утонуть в канале я еще в Тревизо мог.

Годелот закатил глаза, подавляя желание швырнуть в тетивщика подсвечником:

– Снова за свое! Удаль он мне доказывает! Ну, давай, поставь кружку на кончик носа и на табурете спляши! А я погляжу!

Пеппо оскалился:

– Ничего я тебе не доказываю. В Тревизо я был один – но справился, как видишь. И здесь без няньки справлюсь.

Шотландец набрал воздуха для очередной саркастичной реплики, но тут же выдохнул и устало махнул рукой: спорить было бессмысленно. Стоило разговору дойти до этого рокового рубежа, и прагматичный проныра Пеппо превращался в готового разреветься ребенка.

…Первые дни Годелот был уверен, что никогда ничего не поймет в этом безумном городе. Венеция оказалась яркой, шумной, разноголосой и разноязыкой, грязно-красочной и отталкивающе-восхитительной. В нее, как в стоящую под прилавком корзину, ссыпались все чудеса мира, оброненные иноземными судами. Здесь говорили словно на всех языках разом и торговали всем, за что можно выручить хоть один медяк. Здесь кишели нищие, воры, мошенники и проститутки, а в крепком морском бризе, как в густом бульоне, варились запахи всех возможных человеческих радостей и грехов.

Словом, если в Тревизо Годелот был провинциалом, то в Венеции тут же ощутил себя деревенщиной, и утешало его лишь то, что Пеппо тоже порядком присмирел и порой на улице даже невзначай касался его локтем, будто опасаясь потеряться.

Однако минуло три дня, и первое ошеломление пошло на спад. Каннареджо оказался не так уж велик, и Годелот действительно заметил, что в путанице улочек и каналов есть закономерность. Лавки и мастерские быстро стали вехами в этом причудливом лабиринте. А архитектурные чудачества домов, вроде несуразно расположенных окон и неведомым бесом прилепленных в странных местах балконцев, делали их приметными уже с нескольких десятков шагов.

На четвертый день приятели выяснили, откуда до их траттории доносится колокольный звон. Открывшаяся перед ними церковная площадь Мадонны дель’Орто, безлюдная, залитая свирепым полуденным солнцем, восхитила Годелота. Выросший среди просторов полей, он чувствовал себя неуютно в тесноте городских кварталов.

Несколько минут шотландец упоенно щурился, глядя в выбеленное зноем небо, а потом оглянулся на Пеппо: тетивщик стоял у мраморной плиты возле входа в церковь, проворно водя пальцами по высеченным словам, губы его слегка шевелились, а потом дрогнули улыбкой. Годелот тоже улыбнулся – ему чертовски льстил восторг тетивщика по поводу новоприобретенного умения читать…

– Эй, Пеппо! Наигрался?

Громкий оклик гулко раскатился по площади, и торговец вином, дремавший у своих бочек в тени колокольни, вздрогнул, вскидывая голову и недовольно озираясь. Тетивщик отошел от плиты, и вскоре друзей поглотил один из сумрачных переулков за мостом. Они уже были увлечены каким-то пустячным спором, и даже Пеппо не приметил, как торговец вином пристально смотрит ему вслед…

* * *

– Так, за постой уплачено на несколько дней вперед. Арбалеты продать нетрудно, на них везде спрос есть. С аркебузами погодим, нужно разобраться, сколько за них в Венеции дают, новичков и обжулить могут. Ну и в запасе есть тетива работы лучшего мастера в Тревизо. С голоду не умрем!

Говоря это, Годелот сосредоточенно осматривал лежащее на столе оружие, выискивая повреждения. Пеппо перебирал вынутые из тюка тетивы, придирчиво ощупывая каждую и откладывая некоторые на край стола.

– Лотте, а куда ты подашься, как деньги закончатся? – спросил он вдруг.

Шотландец только взмахнул рукой:

– В наемники пойду. На мой век армий хватит. – Оторвавшись от арбалетов, он увидел, что Пеппо застегивает весту. – Погоди, ты куда это собрался?

– Я с нашим хозяином потолковал, он сказал, неподалеку есть оружейная мастерская. Хочу ее разыскать, с владельцем познакомиться, нечего мешкать. Если и не договоримся, хотя бы узнаю, какие тут порядки и с чего начинать разговор в следующий раз.

Годелот нахмурился и тоже потянулся за колетом:

– Погоди, я с тобой.

Но Пеппо поморщился:

– Да тут три квартала.

– Зато уже седьмой час.

Итальянец слегка повысил голос, сматывая отобранную тетиву:

– Я до темноты вернусь!

– Но, Пеппо…

– Отстань! Сказал – я сам!

– А знаешь, так и катись! – потерял терпение шотландец и, не оглянувшись на хлопок двери, снова склонился над арбалетом.

* * *

Полтора часа спустя Пеппо вышел из мастерской и потер виски. Ему казалось, он чувствует, как внутри камертоном вибрирует мозг.

Отыскать оружейника, пусть и руководствуясь подробными указаниями, оказалось делом муторным – как ни хорохорился Джузеппе перед другом, а в незнакомом городе одному было страшновато. Немудреный путь в пресловутые три квартала занял у него почти сорок минут, ведь если лавировать между людьми Пеппо умел безупречно, то столбы и углы часто обнаруживались лишь вытянутой рукой, а то и попросту болезненным тычком. Найдя же мастерскую, пропитанную до отвращения знакомыми запахами, подросток угодил в лапы подвыпившего субъекта, болтливого, как попугай. Тот осмотрел принесенную тетиву, попутно раздавая указания подмастерьям, и обрушил на Пеппо шквал вопросов. Слеп от рождения? Ах, после ранения! Как это печально в такие юные годы! Откуда родом? Падуя! О, прекрасный город! Джузеппе католик? Любит ли выпить? Живы ли родители? Почему оставил прежнего хозяина? Превосходная тетива, юноша, превосходная. Так почему не поладил с прежним хозяином? Откуда на щеке шрам?

Пустопорожние расспросы сыпались, как из рога изобилия. Пеппо натянуто улыбался, пытаясь оставаться любезным. Через час, когда он выложил оружейнику массу бесполезных сведений, тот хлопнул ладонью по столу:

– Итак, юноша, ты действительно недурной мастер, что крайне необычно в столь молодом возрасте. Но, увы, тетивщик у меня есть. Желаю тебе удачи, Джузеппе.

– Благодарю, – процедил Пеппо, вставая и чувствуя, как голову затапливает уксусная волна злости. Болтун отнял у него уйму времени вместо того, чтоб отказать еще с порога. Но самообладанию Пеппо научился еще в детстве, а потому сейчас с трудом сглотнул теснящуюся на языке брань. Он уже знал, как трудно жить с испорченной репутацией, и не мог позволить себе надерзить мерзкому негоцианту, источающему запах вина, корицы и самодовольства.

Выйдя на улицу, тетивщик глубоко вдохнул, силясь погасить рвущееся наружу бешенство. Пеппо опасался таких минут, зная, что способен затеять ссору с первым встречным. Вот и сейчас руки чесались подраться, и подросток еще раз глубоко и медленно вздохнул, поднимая лицо к небу.

Вечерело. Воздух уже утратил дневной жар, но разогретым фонарным маслом еще не пахло. Значит, солнце уже скрылось за крышами, но до темноты далеко. Продолжать поиски сегодня было поздно, однако являться в тратторию в таком настроении Пеппо тоже не хотелось. Он знал, что сдуру обидел Годелота перед уходом, и сегодня еще предстояло мириться…

Неподалеку гулко забил колокол. Восемь часов. Поразмыслив еще с минуту, Пеппо решил, что самым разумным будет пропустить где-нибудь глоток вина, вернуться в тратторию в полном душевном равновесии и извиниться за грубость. Тетивщик терпеть не мог просить прощения, но на сей раз было всерьез стыдно. Его изрядно ободряло знание отходчивой натуры друга.

Питейных заведений в Венеции всегда было вдоволь, поэтому не составило труда найти дверь, откуда несся запах горелого жира и нестройный гомон голосов. Осторожно лавируя меж длинных столов, Пеппо приблизился к стойке, заказал дешевого вина и сел у стены – привычка никогда не привлекать лишнего внимания неизменно заставляла его искать уединения.

Вино оказалось неплохим, ни один излишне пристальный взгляд не жег спину, и злость начала отступать, сменяясь задумчивостью. Только не засиживаться. В шестнадцатом веке после наступления темноты города становились не менее опасными, чем лесная чаща. Скупо освещенные чадящими огнями улицы кишели грабителями и прочим опасным людом.

Уже допивая вино, Пеппо окончательно затоптал в душе неприятный осадок от знакомства с бесцеремонным торгашом и не без удовольствия размышлял об ужине, представляя, как посмеется Годелот над мерзким «попугаем», если умело пересказать ему их беседу.

– …вот просто дотла. Камня на камне не осталось. От замка будто бы груда развалин, а уж мертвецы по всей округе валялись!

Эти слова вдруг донеслись до Пеппо. Они были произнесены многозначительным тоном хорошо осведомленного сплетника. Вынырнув из своих раздумий, тетивщик заметил, что гомонящая неподалеку стайка подмастерьев покинула тратторию, поэтому теперь ему слышен разговор сидящих у противоположной стены посетителей. Пеппо поневоле прислушался. А рассказчик старался вовсю:

– Я доподлинно слышал, что в замке творились страшные дела. Эти земли слыли дурным местом еще во времена старшего Кампано, колдуна. Мне сказывали… – Тут сытый бас рассказчика понизился почти до шепота, и Пеппо напряг слух. – …будто бы Кампано у себя в замке самого Сатану приютил, от свету дневного его прятал и кормил кровью заезжих гостей.

В ответ послышался хрипловатый кашель и нервный говорок с сильным неаполитанским акцентом:

– Окстись, дурень. Нашел где лясы точить! Пей да помалкивай, умник доморощенный!

Неаполитанец и его собеседник еще лопотали о чем-то приглушенными голосами, но в тратторию, громыхая сапогами, ввалились несколько солдат, и дослушать разговор Пеппо не удалось. Однако довольно было и услышанного.

Тетивщик нахмурился, и пальцы его машинально заскользили по щербинкам на кружке.

Кампано… Едва ли есть два подобных замка. Речь, конечно, о синьоре Годелота. О разгроме шепчутся по столичным кабакам – значит, дело вызвало немало шуму. «Бас» утверждал, что старого графа подозревали в колдовстве. Прав он или это обывательские сплетни? «Бас» говорил складным и грамотным языком: так разговаривают купцы, зажиточные горожане и священники. Стало быть, рассказчик едва ли кабацкий пустобрех из тех пьянчуг, что мечут истории ради угощения…

Пеппо торопливо допил вино, расплатился и вышел на улицу – нужно было спешить назад. Прав или неправ «бас» насчет Сатаны, но, если в этом странном деле пахнет ересью, Годелоту нельзя переступать порог церковных канцелярий. Пеппо не раз слышал о бедах, настигавших людей, что замочили ноги в мутной еретической водице. Уцелевший вассал опального графа немедленно вызовет интерес. И уж тогда упаси господь беднягу.

Погруженный в тревожные мысли, Пеппо быстро шагал вперед. В ущельях узких улиц сгустились вечерние тени, от лагуны потянуло прохладой.

Тетивщик резко остановился, встряхивая головой. Зря он так несется. Где-то здесь нужно было свернуть влево. Справа негромко плескался о замшелую набережную канал. Пеппо вышел к нему, свернув вправо по кривому переулку, отходящему от крохотной площади. Чертовски приметному переулку: в нем находилась свечная мастерская, источавшая крепкий запах дыма и горячего воска. Где же он?..

Пеппо повел головой, вбирая вечерний воздух. Вдруг царапнула неприятная мысль: мастерская, вероятно, уже закрыта. Не беда, разберется. Мог он пропустить поворот? Едва ли, из переулков всегда тянет ветром. Как на грех, улица по-вечернему пуста и спросить дорогу не у кого.

Пеппо осторожно двинулся вперед. Шагов через двадцать слева метнулся легкий сквозняк, и тетивщик перевел дыхание. Нашел. Он поспешно повернул и двинулся по переулку. Скоро узкая улочка плавно повернет направо, к площади, а там до траттории рукой подать.

– Черт! – В лицо повеяло гниловатым ветерком, а предусмотрительно вытянутые руки наткнулись на сырое дерево ограждения: впереди снова разверзся канал. – Черт побери… – вновь растерянно обронил Пеппо, машинально ощупывая потрескавшиеся деревянные поручни. Куда это его занесло?..

Как бы Пеппо ни бравировал своей удалью, разницу между смелостью и идиотизмом он знал назубок. А поэтому никогда бы не рискнул всерьез отдалиться от траттории в предвечерний час. Словоохотливый хозяин подробно описал ему нехитрый путь до мастерской, и Пеппо нашел ее почти без усилий. Значит, траттория все равно где-то неподалеку Ему много раз случалось заблудиться в незнакомом месте, но он всегда находил ориентир. Главное, не суетиться.

Пеппо глубоко вздохнул, стряхивая липкие пальцы замешательства. Затем решил попробовать пойти назад.

Некоторое время тетивщик бродил по сети переулков – он понимал, что кружит на месте и из-за этого все больше запутывается. Ничего, ничего, когда-нибудь ударит колокол, и по звуку Пеппо сможет определить направление, благо хорошо помнит расположение церкви.

Стемнело, и от лагуны повеяло соленым бризом. Там и сям послышались голоса перекликающихся фонарщиков, а грохот ставен и скрип засовов возвестили о наступлении времени суток, когда добропорядочным людям на улице делать нечего.

– Вот незадача… – бормотал Пеппо, прислушиваясь к фонарщикам и пытаясь сообразить, сумеет ли найти их и спросить дорогу, не заплутав окончательно.

И вдруг он почувствовал взгляд. Аккурат промеж лопаток в спину смотрели чьи-то внимательные недобрые глаза. Пеппо подобрался, не сбиваясь с шага. Идет следом? А вот еще один. Мазок пристального взгляда обжег щеку. Не останавливаться.

Пеппо на недолгом своем веку успел досыта хлебнуть уличных драк и точно знал круг своих вероятных врагов. Либо забулдыги, рассчитывающие вытряхнуть несколько монет из кармана подмастерья, либо агрессивное отребье, стремящееся самоутвердиться за счет более слабого противника и считающее его беззащитным калекой. Чьи же шаги разносятся в темени за его спиной? И словно в ответ, сзади раздался окрик:

– Эй, парень! Погодь, не спеши!

Да, это по его душу… В Тревизо Пеппо без раздумий бросился бы бежать. Но там ему знаком был каждый булыжник в мостовых. В Венеции же бегство равносильно самоубийству. Значит, нужно оценить противника и лишь тогда принимать решение.

Тетивщик замедлил поступь, неспешно обернулся и сделал несколько шагов назад – спина коснулась стены. Защитить тыл. Так, а теперь внимание…

Пеппо насторожился, напрягая слух и чутье, выискивая, выбирая, вылущивая из уличных звуков и запахов те, что спешно рисовали ему портреты его незримых врагов.

Итак, двое. Тот, что идет навстречу, худощав и подвижен, ибо хорошо слышно, как он ставит на всю стопу ноги в грубых сапогах, а чуть шаркающий шаг все равно легок. Вместе с ним приближается потрескивание огня – у него в руке факел.

Второй, надвигающийся слева, одышлив, правая нога ступает громче – он тучен и прихрамывает.

А вот странность. Оба издают легкий пыльный душок казармы, перебиваемый неприятными нотками потного домотканого холста. Этот затхлый запах не похож на крепкий дух ношеного солдатского колета. Он больше напоминает складские тюки, как если бы этот колет повалялся в лавке старьевщика. Нет и едкого аромата оружейной смазки, и бряцанья ножен о сапоги не слышно.

Эти двое – не военные, строевой шаг ни с чем не спутаешь. И все же они в армейском сукне. Ряженые? Пеппо против воли почувствовал, как в нем зашевелился азарт. Это не обычные ночные головорезы, подстерегающие запоздалого прохожего. Тут что-то другое. А значит, следует прежде выяснить, что им нужно от него, и уж тут Пеппо знал, как себя повести.

…Долговязый субъект в поношенном колете неторопливо подошел к прижавшемуся к стене подростку и поднял факел.

Красноватое колеблющееся пятно выхватило из темноты юное лицо: в неподвижных глазах плескался животный ужас, губы подрагивали. Факел качнулся ближе, и паренек плотнее вжался в стену, словно пытаясь слиться с ней.

– Господа, – пролепетал он, – что вам от меня?.. Я же того… я ничего.

Долговязый снисходительно усмехнулся:

– Ну, чего обмер? Не трусь, никто тебя, убогого, не увечит. Слушай, малец. Тебе велено кой-куда явиться. Вещичку ты прибрал, что не про твою честь. Отдай, извинись – да и баста. Глядишь, еще и монетка перепадет.

От говорившего исходили душные волны угрозы. Похоже, перепадет ему и вправду крепко. Только навряд ли монетка.

– Господь с вами, служивые! – Мальчишка чуть не плакал. – Откуда у меня, грешного, чужое добро? У меня и своего-то негусто.

Тучный гулко хохотнул:

– Ишь, скромник! А у графа Кампано кто поживился? Или дружок твой тоже на руку нечист? А ну как обыщем? Оба на виселице качаться будете, пащенята.

Снова Кампано. Ну что ж… Долговязый стоит прямо напротив, он выше Пеппо примерно на полголовы, дыхание слышно отлично.

Подросток вдруг рвано вдохнул и зашелся неистовым хриплым кашлем. Долговязый отшатнулся:

– Э, ты чего, хворый, что ль?

А мальчишка надсадно кашлял, с жутковатым звуком втягивая воздух, сгибался вдвое и вжимал обе ладони в грудь, будто удерживая на месте готовые разорваться легкие. Военные меж тем сделали еще по шагу назад и с растущим отвращением наблюдали за этой тягостной сценой. Наконец паренек медленно выпрямился, одной рукой все так же сжимая грудь, а второй неловко отирая губы. На щеке остался смазанный кровавый след.

– Едрить твою, чахоточный! – сплюнул тучный, но его спутник лишь нахмурился:

– Оклемался? Вот и добро! Ты, парень, не дури. – Голос долговязого вдруг утратил напускное добродушие. – Не в трактире ложку в карман сунул. За этакие фортеля и покрупней птицы на вертел попадали. Топай меж нас, да попробуй только чего выкинуть… – Он сделал паузу и сухо отрубил: – Имей вежество, дурная кровь. Самому, видать, недолго на белом свете осталось, так хоть о друге порадей. Он уж и так увяз, твоими-то молитвами. А не отдашь краденое своей волей – не беда, что глазами убог. Когда дружка на плаху поднимут – и без глаз все разберешь.

Паренек, все еще тяжело дыша, закусил губы и всхлипнул:

– Да что ж это, Пресвятая Дева! Какой дружок? Какая плаха, господи?! Добрые судари… – Голос подростка надломился, в нем зазвучала надежда. – Вот, возьмите. У меня всего-то несколько монет, но отужинать вам хватит. Возьмите.

Бормоча бессвязные обрывки фраз, паренек полез за отворот весты – видимо, там он прятал кошель. Долговязый успел лишь заметить, как в полных слез глазах блеснула стальная искра, когда шарящая под вестой рука вдруг молниеносно рванулась наружу. Шесть прочных вощеных шнуров со свистом вспороли воздух, и тучный взревел, когда толстые струны полоснули поперек лица. Мальчишка снова замахнулся, и шестихвостая плеть описала широкий полукруг. Более проворный долговязый метнулся вперед, перехватил странное оружие и с силой рванул парня на себя. А тот, по инерции врезавшись в противника, откинул голову назад и с силой ударил лбом точно по носу долговязого. Солдат повалился наземь, ослепленный адской болью. Но разъяренный толстяк схватил мальчишку за волосы, занес тяжелый кулак – а паренек вдруг резко хлестнул нападающего ладонью по щеке, и тучный взвыл, выпуская добычу и хватаясь за лицо. Меж пальцев брызнули ручейки крови, казавшиеся в темноте черными. Мальчишка же отшвырнул ногой упавший наземь факел и вихрем ринулся наутек.

…Сердце колотилось в горле, пот лил по лицу, а нутро скручивал узлом ледяной страх. Ноги едва касались земли, и Пеппо знал, что этот бег в никуда вот-вот прервется. Это уже не раз случалось и обычно бывало чертовски больно…

Секунда, еще одна, еще – и башмак запнулся за камень, выступающий из выщербленной кладки. Мостовая на миг ушла из-под ног, чтоб затем наотмашь впечататься в ребра и плечо, а что-то издевательски-твердое огрело поперек спины.

Пеппо выбранился сквозь зубы, вскочил, хотя дыхание заходилось от боли, – и тут же наткнулся на витой фонарный столб. Все, довольно. Эти салки не для него. Рука стремительно пошарила во тьме и уперлась в стену. Он помчался вдоль нее, ведя пальцами по изрытой сыростью кладке, а где-то рядом плескалась вода. Угол. Пеппо прижался к шершавым камням, перевел дыхание, прислушался. Где-то неподалеку грохотали сапоги. Одна пара? Нет, две. Значит, оба его преследователя на ногах.

Подросток резко вдохнул, усилием заставляя себя успокоиться. Ничего, гады. Куда им, топающим, шумно дышащим, бранящимся, смердящим немытым телом, до него? Что они знают о его легкой воровской поступи, волчьем чутье и непогрешимом слухе? И тут же в мозг раскаленной иглой впилась забытая было мысль: он даже не знает, где находится. За ближайшим углом его может поджидать новая опасность.

Пеппо сжал зубы, ударил кулаками в стену. Спокойно. Он всегда выкручивался из всех неурядиц. Винченцо часто ворчал, что ублюдкам вроде Джузеппе черти ворожат.

Что делать дальше? Оставаться на месте нельзя – кто знает, быть может, он стоит на самом виду. Но куда бежать? Пеппо пошарил ногой по земле, подобрал камешек и швырнул вперед. Тот звонко ткнулся в стену. Впереди тоже громоздятся дома. Запах фонарного масла почти не ощущается – значит, переулок темен. А вдруг на окнах домов стоят свечи? Черт.

Минуты утекали во мрак, а Пеппо все стоял, вжавшись в стену и чувствуя себя унизительно беззащитным. Где-то все так же слышались топот и брань, и Пеппо знал, что эти двое непременно найдут его. Но трогаться с места нельзя, покуда он не знает, с какой стороны приближается погоня. Вот они…

Тетивщик подобрался, снова изготовившись к бегству. Слева. К счастью, оба, иначе бы Пеппо несдобровать. Он не стал ждать приближения тяжелых шагов, отделился от стены и устремился вправо. На сей раз он не бежал. Он быстро и бесшумно скользил вперед, широко поводя в воздухе руками, – вырвавшись из рук двоих зрячих противников, было бы глупо разбить голову об угол здания. Вновь камень утробно рокотнул под ногой, и звук унесся вперед, не вернув эха, – впереди была прямая улица. Пеппо ускорил шаг, переходя на бег. И тут же в спину ударил крик:

– Вон он, бесеныш, держи его!

И снова бежать. Споткнуться, подняться на ноги и мчаться, не разбирая пути, чтоб снова споткнуться через несколько шагов. Улица пряма, как копье, и издали накатывает плеск, и порыв ветра освежает лицо. Впереди канал. Еще несколько ярдов, и волна тинистой прохлады развеивает затхлый воздух тесной улицы. Сапоги все громче выбивают дробь за спиной, Пеппо выбрасывает вперед руки, и ладони натыкаются на ограждение.

– Да… – бормочет он, одним прыжком перемахивает через рассохшиеся перильца и бросается в темную воду канала.

…Вода была теплой и отдавала гниющим деревом. Два гребка вниз, и пальцы скользнули по илистому дну: канал оказался не слишком глубок. Это было опасно – Пеппо знал, что дно каналов часто усеяно всяческой рухлядью, о которую запросто можно покалечиться.

Тетивщик приблизился к краю и осторожно приподнял голову из воды, прижимаясь к стенке, покрытой скользкой массой волглого мха.

В нескольких ярдах позади слышалась оглушительная ругань. Долговязый пенял толстяку на бегство мальчишки, переходя порой с цветистой брани на сочный трущобный жаргон. Догадаются ли они разделиться и пойти в разные стороны вдоль канала?

Но тут новый звук привлек внимание подростка. Казалось, будто огромные ножницы грубо режут толстый мятый шелк. Догадка пришла в тот же миг, и Пеппо стремительно ушел под воду – по каналу шла гондола. Глубоко ли она сидит? Заметили ли его пассажиры или гондольер? Воздух в легких был на исходе, и только эти вопросы паклей сидели прямо в горле. Тетивщик оттолкнулся от дна и снова поднялся на поверхность, со свистом переводя дыхание. Нет, похоже, его не заметили. Гондола успела пройти, и от удаляющегося суденышка донесся сварливый старушечий голос:

– Нельзя ли поскорее? Вон уже мостик, поспешите, любезный.

Мостик… Пеппо готов был крикнуть вслед гондоле слова благодарности. Под мостом можно на время укрыться.

Мост нашелся в два счета, возвестив о себе плеском воды о поеденные сыростью и плесенью опоры. Пеппо вцепился в толстый столб, в который раз переводя дыхание.

Он не знал, сколько времени провел вот так, беззвучно вдыхая гниловатый запах цветущей воды и чутко вслушиваясь в ночь. Плеск воды о столбы мешал разобрать, ищут ли его преследователи. Кипящая кровь успокоилась, в мышцы хлынула усталость, заныли многочисленные ушибы, и Пеппо отчаянно захотелось, чтоб эта ночь оказалась дурным сном.

Время шло. Почему-то стало холодно, несмотря на теплую воду. Еще какие-то шаги и голоса все реже и реже рокотали над каналом. Окончательно измучившись, подросток решил, что пора рискнуть, иначе он глупо утонет в этой мерзкой жиже, в какой-то момент разжав онемевшие руки. Отпустив столб, Пеппо подплыл к краю канала, подтянулся, поднимая из воды свинцово-тяжелое тело.

Он не заметил, откуда снова вынырнула торопливая поступь. Но было уже поздно. Сильная ладонь вцепилась в локоть, втаскивая тетивщика на скользкую каменную облицовку, и Пеппо оскалился бессильной яростью, когда глухой от бешенства, невероятно знакомый голос прорычал:

– Где тебя черти носят?! Я места себе не нахожу, а он тут в канале плещется, да еще выпивкой от него разит!

– Лотте… – пробормотал Пеппо, медленно разжимая кулаки. Он слышал, как Годелот еще что-то яростно ему выговаривает, но слова проходили мимо – отчаянное напряжение последних часов схлынуло вместе со стекающей с одежды водой, и в груди клокотал неудержимый смех.

– Ну, хватит нудить! – оборвал он друга и крепко сжал руку, все еще держащую его за мокрый локоть. Годелот замолчал, а потом проговорил уже иным тоном:

– Я ищу тебя еще с темноты, дуралей. Сначала все думал: заплутал ты. Клял себя, что отпустил тебя одного, купился на твою воркотню, будто нрава твоего поганого не знаю. А потом наткнулся на двоих… У одного нос всмятку да знатная эдакая полоса поперек рожи. Я еще тогда заподозрил, чья работа. А уж второй – страсть божья. Щека располосована от виска до подбородка, весь колет залит. А крику было и ругани, мальчишку они, дескать, упустили – впору оглохнуть. Пеппо, гад… Я уже не чаял тебя живым разыскать. Ты ранен? У тебя рука в крови.

Тетивщик брезгливо отер руку о весту.

– Ерунда… – пробормотал он. – Пришлось по ладони чиркнуть, чтоб за больного сойти. Они вплотную стояли, а для удара размахнуться надо. Но это все не важно… – Он запнулся. – Лотте, я… в общем… свалял дурака. Ты прости…

– Да черт с тобой, главное, жив, – проворчал шотландец. – А чем ты толстяка так отделал? Его теперь за пять миль ни с кем не спутаешь.

Пеппо устало пожал плечами и протянул другу левую ладонь. Между пальцев блестело узкое лезвие, тонким ремешком крепящееся к кожаному браслету на запястье.

– Я этим кошельки срезаю, – пояснил он, и лезвие неуловимым движением исчезло в мокром рукаве. – А вот что человека им полоснуть придется, и в голову не приходило.

Годелот ухмыльнулся, поглядев на собственную ладонь, перечеркнутую почти зажившим разрезом. Прошло жалких две недели с того памятного воскресенья в Тревизо, а будто целые века…

– Всегда бывает первый раз, – заключил он. – Пойдем, я тебе ужин оставил.

Глава 10

Лоскуты памяти

Сон не шел. Еще по дороге в тратторию Пеппо был уверен, что заснет, едва опустив голову. Но вот уже бронзовый гул отбивал глухие часы после полуночи, а подросток все так же лежал без сна на тощем тюфяке, рассеянно прислушиваясь к хлопотам мышей под половицами и жалобному потрескиванию, которым старый дом сетовал на годы и изнуряющую сырость.

Сложные вопросы и странные открытия того дня решено было оставить до завтра. Как ни жгли Пеппо обрывки услышанных разговоров, он понимал: наутро пережитое потрясение уляжется, и тогда рассказ его прозвучит не в пример толковее. Убедившись, что погоня обошлась без особых увечий, Годелот не упустил случая заново попенять другу на безрассудство и погасил свечу.

Минуты утекали во мрак. Пеппо старался не ворочаться, зная, как чутко спит кирасир, и не желая его будить. Обычно подобная предупредительность была не в его духе, но сегодня тетивщик чувствовал себя вдвойне виноватым…

Поначалу мысли путались и разбегались, теснясь, отталкивая друг друга и назойливо мельтеша. Воспоминания о потрескивающем факеле у самого лица, о беге в никуда, о теплых каплях, брызнувших на ладонь из-под лезвия, вспенили удушливую волну страха, что всегда настигает того, кто недавно избежал смертельной опасности. И тут же ужас обратился пьянящим злорадным восторгом. Он захлестывал Пеппо каждый раз, когда ему удавалось одержать верх над превосходящим по силе противником. Ничто не могло сравниться с упоительным чувством победы над теми, кто презрительно смотрел в его слепые глаза.

Но сильные чувства быстро опадают в душе, и вскоре Пеппо уже размышлял о своих недавних мытарствах в поиске верной дороги к траттории.

Нужно немедля изучать этот коварный город… Так же, как несколько лет назад он осваивал Тревизо. Узнать форму Большого канала, наметить главные площади и приметные здания вроде церквей и дворцов, методично разобраться в устройстве каждого района.

Господи, это займет целую вечность! Венеция огромна. Но ничего. Ничего, теперь с ним Годелот, а он непременно поможет, даже если Пеппо будет отказываться от его помощи со всем жаром своей идиотской гордости. Именно она, эта самая гордость, легла в основу многих качеств и умений, сделавших Пеппо тем, кем он был. И именно она послужила причиной многих его несчастий.

Подросток вздохнул и распустил шнуровку рубашки – жаркая ночь застилала город густым туманом, слишком тяжелым, чтобы подниматься к небу, и сонно волочащим белесые клубы вдоль нижних этажей. Все же бессонница – сущее наказание. В тишине ночи некуда деваться от собственных мыслей, и из-под самых потаенных камней души выползают те самые демоны, которых днем старательно загоняешь поглубже и не слышишь их вкрадчивого шепота.

Пеппо никогда не забывал о своей слепоте, что бы ни демонстрировали окружающим его независимо развернутые плечи и нахальная улыбка. Чем старше он становился, тем легче ему жилось с этой слепотой и тем труднее с ней было мириться. Конечно, Пеппо привык к ней. Он никогда не умрет от голода и без колебаний плюнет в рожу каждому, кто усомнится в его способности перейти через Каналаццо по перилам моста.

Но что за радость от бесконечного выживания? Пеппо хотелось жить. Жить по-настоящему. И это жгучее желание безжалостно напоминало ему, что даже его умные руки годны к обучению далеко не всякому ремеслу. Что множество книг, о которых так захватывающе рассказывает ему Годелот, так и останется навсегда закрыто для него. И что едва ли найдется девушка, которая согласится вручить свою судьбу тому, кто даже не видит ее лица. Впрочем, последнее занимало Пеппо меньше всего, поскольку он нимало не обольщался на свой счет. В конце концов, узор рубцов от плетей, косматая грива ниже лопаток и мертвые глаза кого угодно сделают упырем, даже если не брать в расчет нищету.

Без сомнения, в своем одиночестве Пеппо был виноват сам. Раньше этому легко находилась сотня оправданий, но после яростной речи Годелота в трактире Пикколы лукавить с самим собой казалось каким-то малодушием.

Гордость, оборонявшая его прочным щитом от насмешек, незаметно превратилась в доспех, непроницаемый и для дружелюбных взглядов. Любую попытку сближения Пеппо неизменно воспринимал как стремление отыскать в его броне уязвимые места и затем побольнее в них пнуть. А ведь не у всех он вызывал тот нелепый суеверный страх, что заставлял одних избегать его, а других – навязывать ему свое мнимое превосходство.

Воспоминания захлестнули его невесомой паутиной, живые, полные звуков и ощущений… Будто только вчера он сидел за станком в мастерской Винченцо.

Жарко, в очаге ревет огонь, кто-то жалобно бранится, поранив руку щипцами, кто-то фальшиво насвистывает. В мастерской всегда шумно, но сейчас, когда хозяин отлучился по торговым делам, здесь и вовсе сущий улей. Кто-то торопливо семенит к двери: пока Винченцо нет, самое время заморить червячка.

А вот легкие, крадущиеся шаги. Это Игнацио – худой, щуплый мальчуган, режущий кожу для изготовления ножен. Тише него ходит только сам Пеппо. Но если тетивщиком движет привычная осторожность карманного вора, то Игнацио просто боится всех и каждого. Он застенчив, неловок, он отпрыск большой крестьянской семьи, и в городе ему страшно и непривычно.

Следом громыхают деревянные башмаки – это Венусто, дюжий здоровяк, подручный шлифовальщика и дальний родственник хозяина, отчего пребывает в уверенности, что все прочие рабочие мастерской находятся у него в подчинении.

Башмаки настигают семенящую поступь Игнацио, и Венусто произносит в своей тягуче-ленивой манере:

– Обедать пора. Подсоби-ка на хлеб насущный.

Он не насмехается и не угрожает. Он говорит совершенно безразлично, уверенный в своем праве.

В ответ раздается нервный звук, словно Игнацио пытается проглотить желудь:

– Ты… Да ты что же… У меня самого в обрез…

Венусто роняет все так же равнодушно:

– Да много ли тебе, опарышу, надо?

И тут же слышится треск полотна, звонкий цокот монет по полу и рваный визг Игнацио:

– Ты что же! Я ж едва жалованье получил! Я хозяину…

Визг обрывает глухой тычок – от пинка Венусто Игнацио по инерции отлетает в угол к Пеппо и машинально хватается за его плечо, чтоб не упасть. Но неуживчивого тетивщика мальчик боится не меньше и тут же отдергивает руку, словно Пеппо вот-вот щелкнет клыками. А Венусто в три шага настигает мальчишку, хватает сзади за шею и впечатывает головой в стену.

– Хозяину он пожалится… Ишь, крысье семя, – слышит Пеппо вперемежку со звуками ударов и истошным плачем.

– Венусто!.. Хватит!.. Не надо!.. Прости!..

Тетивщик старается никогда не встревать в ссоры, вспыхивающие в мастерской, поскольку ему уже не раз крепко доставалось, а поврежденная в драке рука может стоить ему заработка. Но сейчас он слышит отрывистые крики Игнацио, а воздух в углу сгущается от осязаемого лютого страха. Пеппо стискивает зубы и встает.

– Оставь его, – холодно бросает он, – а если на жратву не хватает – на паперти места полно, там подадут.

– Чего?.. – забыв о равнодушии, тянет Венусто с непритворным изумлением, будто с ним заговорила ножка табурета. – А тебя кто спрашивал, шавка подзаборная?

– Меня-то? – Пеппо делает два шага вперед, чуть распахивая глаза. Он знает, как обескураживающе действует на многих его незрячий взгляд. В углу все еще всхлипывает Игнацио, а Венусто, уже забывший о мальчике, громко сопит, наливаясь свинцовым гневом.

– Пасть он открывает, слышь! – с той же ноткой удивления говорит он. – Да ты, убогий, хоть пальцы-то мои разглядишь? – И здоровяк подносит к лицу Пеппо широкую грязную пятерню.

– А чего мне их разглядывать? – вполголоса цедит тетивщик, вскидывает руку и с отвратительным хрустом выламывает два пальца Венусто наружу.

Дальше творится сущий ад. Верзила ревет от боли и рвется к обидчику. Прочие подмастерья, все побросав, висят на нем, оттаскивая от Пеппо, который, тоже войдя в раж, что-то рычит, вырывая локти из чьей-то хватки.

– Уймись, Пеппо, тебя высекут! – орет кто-то у самого уха.

Тетивщик высвобождает руки, тяжело переводя дыхание. Он уже осознает, во что ввязался, но отчего-то совсем не жалеет.

Да, его секут вечером, и Винченцо старается на совесть. Однако, против ожидания, все подмастерья молчат, когда хозяин подступается к ним с яростными расспросами. Никто, оказывается, не видел, чтобы Пеппо ломал кому-то пальцы, все были очень заняты. Зато многие слышали, как Венусто упал и долго ругался.

После долгого и бесполезного расследования обозленный оружейник велит Венусто заткнуться, швыряет на пол плеть и уходит, хлопая дверью. А в понедельник Игнацио робко подходит к станку в углу.

– Пеппо… Тут вот матушка моя испекла… Попробуй, в общем… – И мальчик оставляет у тетивщика в руках сверток, упоительно пахнущий домашними лепешками. От неожиданности Пеппо широко улыбается, и непривычная эта улыбка отчего-то еще сильнее смущает Игнацио.

– Спасибо! – произносит тетивщик уже вслед удаляющимся шагам.

Глупо… После того случая Игнацио перестал бояться собственной тени. Он говорил тверже и ходил уверенней, но каждый раз, стоило кому-то затеять свару, Пеппо слышал, как мальчик отступает в его сторону, ища поддержки.

Что ему стоило быть чуть мягче, чуть приветливее с Игнацио? Ведь тот ничего не просил в обмен на робкие крохи своей вполне искренней симпатии. Но Пеппо не сумел. Побоялся, привычно юркнув в свой шипастый панцирь от протянутой к нему руки. А через два месяца Винченцо уволил парнишку. Тетивщик и сейчас еще помнил крепкое прощальное пожатие по-крестьянски широкой ладони. Все же так было лучше. Не имея друзей, некого терять…

Пеппо встряхнул головой, приподнимаясь на локтях, а отзвук последних мыслей бился внутри, как эхо мячом прыгает в пещере, отскакивая от стен и потолка. «Некого терять…» Черт подери. Упоенный восторгом своего спасения, он упустил самое главное, что услышал этим роковым вечером. «О друге порадей»… «Дурная кровь»… «На плаху»… Бессмыслица.

Тетивщик сел по-турецки, опершись спиной о стену. Если бы он полночи не предавался воспоминаниям, как старая дева у окошка, то уже давно сообразил бы, сколько необъяснимых нелепостей было в той вчерашней встрече. Оказывается, погоня, начавшаяся в лесу Кампано, не отстала от них. Стало быть, в графстве действительно случилась какая-то совсем темная история, если свидетелей так остервенело разыскивают. Но в Кампано были настоящие солдаты. Хотя это неважно. Куда интереснее другое: они говорили с Пеппо так, будто искали именно его. Его, не имеющего к графу Кампано ни малейшего отношения и не унесшего из разоренного замка даже оловянной пуговицы. Может, просто что-то перепутали? Но нет, непохоже. И что за странные слова: «дурная кровь»? Хотя это, наверное, про его спектакль с чахоткой.

Пеппо тяжело вздохнул, чувствуя, как с каждой секундой все больше запутывается. Дурная кровь… Что вообще он знает о своей крови? Он столько лет не вспоминал погибшую семью. Его мать все звали Рикой. Она любила вышивать и знала несметное множество сказок. У нее был мягкий голос и задумчивый взгляд. Она была ласковой, тихой и домовитой, и в последних воспоминаниях его тогда еще зрячих глаз навсегда сохранилась красивой, словно фея, какими часто запоминают матерей рано осиротевшие дети. Память же об отце казалась Пеппо горстью осколков разбитого портрета. Каждый был мучительно ясен и знаком, но из них не складывалось цельного образа. Даже имя отца завалилось куда-то за подкладку разума.

Кто знает, какие еще важные воспоминания разлетелись вдребезги от того рокового удара, что не добил его одиннадцать лет назад? Что за тайны могли хранить его родители, жизнь которых совершенно неизвестна ему?

В замешательстве тетивщик потер лоб и тут же встрепенулся. Пусть он не знает о прежней жизни своей семьи, но он знает, какова была ее гибель. Он много лет гнал от себя те последние часы, когда глаза его еще были живы, сможет ли он теперь вспомнить их?

Койка вдруг стала казаться Пеппо неудобной, он вскочил и бесшумно метнулся к раскрытому окну, благо в крохотной комнатенке для этого хватало двух шагов. Пылающий дом, чьи-то надрывные крики, плач… Быть может, даже его собственный. Высокая черная фигура, трепещут на ветру длинные полы одежды, а низкий голос слегка гнусаво, нараспев читает что-то, только Пеппо не понимает слов.

Священник? Не в этом ли разгадка? Его семью могли заподозрить в чернокнижии или колдовстве. А расправа над ведунами во все времена была короткой. Но даже если мать варила снадобья для любовных приворотов или гадала по звездам – кто мог столько лет таить злобу на давно умершую женщину? И уж совсем непонятно, при чем тут граф Кампано, в чьих владениях он оказался по чистой случайности. И которого, если верить подслушанному в траттории разговору, тоже преследовали за богопротивные занятия.

Пеппо оперся руками о раму окна – он совершенно увяз. Одни догадки и совпадения, одно нелепее другого.

Где-то хлопнула ставня, выбросив в ночь визгливую брань, и вскоре колокола на разные голоса возвестили, что утро приблизилось на час. А Пеппо все так же стоял, мысленно перебирая события последних дней, ища в них нечто, упущенное прежде, способное связать воедино ничем доселе не связанные куски головоломки.

У противоположной стены негромко пробормотал что-то Годелот – его и во сне не отпускали какие-то заботы. Пеппо машинально обернулся. Поколебался несколько секунд, а потом быстрым толчком смахнул со стола подсвечник. Кусок олова громко грянулся об пол, и шотландец с руганью взвился с койки.

– Черт!..

В комнате было тихо и темно, лишь на фоне узкого окна выделялся силуэт Пеппо.

– Прости, дружище, я на стол наткнулся.

В извиняющемся голосе слышалась легкая нетерпеливая нотка, и Годелот скептически поднял брови. В другой раз он непременно обучил бы друга паре крепких шотландских выражений из арсенала Хьюго, но после пережитых накануне треволнений ссориться не хотелось.

– Неймется тебе, филину. Давай рассказывай, зачем разбудил. Не зря ж сам не спишь. – Кирасир снова сел на койку, мужественно стараясь не зевать.

Пеппо взволнованно заметался у окна:

– Лотте, я вчера в траттории любопытный разговор подслушал, только ничего не понял. Может статься, ты разберешься.

Годелот ухмыльнулся.

– И не совестно тебе подслушивать? – поддразнил он, но Пеппо лишь пожал плечами:

– Не только не совестно, но и чертовски интересно. Жаль только, мало услышал.

…Четверть часа спустя уже тетивщик сидел на койке Годелота, а сам шотландец бродил по комнате, погруженный в раздумья.

– Чушь какая-то… – пробормотал он. – Нечем людям заняться, только языками молоть. Хотя погоди. Слышал я в гарнизоне шепотки, только не знаю, что там правдой было, а что просто под хмель болтали.

Нахмурившись, Годелот помолчал несколько секунд, пытаясь скропать вместе разрозненные байки самых старых обитателей замка. А потом опустился рядом с Пеппо и завел рассказ.

* * *

Графа Оттавио Кампано многие считали стариком, однако почтенный вид ему придавали не столько прожитые годы, сколько сильно подорванное бурной юностью здоровье.

Не слишком обширное, но процветающее графство пользовалось среди соседей своеобразной славой: некоторые почитали Кампано краем, где Господь явил свое могущество, другие же – недобрым местом, где творились престранные дела. Ведь нынешний граф, хоть и слыл человеком щедрым и любезным, взял бразды правления в свои сухощавые руки при довольно загадочных обстоятельствах.

Оттавио, младший сын своего отца, наследства ожидал скудного, ибо земли и замок были завещаны его старшему брату, Витторе.

Графу Кампано, человеку недалекому, но практичному, вообще не слишком повезло с наследниками. Он жаждал передать родовое гнездо в такие же крепкие и надежные руки, как его собственные, однако ни один из двоих его сыновей ничуть не походил на родителя.

Витторе, хоть и был миролюбивым домоседом, охотно вникавшим в хозяйственные дела, жил в каком-то собственном странноватом мирке.

В детстве он смотрел вокруг восторженными глазами щенка, впервые выпущенного из корзины на двор. Научившись ездить верхом, часто пропадал по деревням, без тени чванства водил дружбу с крестьянами, особенно тяготея к обществу сельской знахарки и подолгу расспрашивая о премудростях ее хитрого ремесла. Он был улыбчив, добродушен, обожал все живое, от дорогих коней до шелудивых кошек, еще подростком мог часами рассказывать сказки детям прислуги и, несомненно, казался бы слегка тронутым, если бы кто-то вообще взялся судить его, всеобщего любимца и безотказного покровителя.

Забияка Оттавио отличался буйным нравом, любовью к турнирам и охотам и неодолимой тягой к авантюрам. Нимало не тяготея к учению, он был замечательно ловок и лучезарно обаятелен. Несмотря на сумасбродство, Оттавио не был ни жесток, ни излишне честолюбив. Однако не мог ни часа усидеть на месте, имел в ладони дыру, сквозь которую утекали любые оказавшиеся в руке деньги, и сам во всеуслышание заявлял, что безмерно счастлив быть младшим братом, поскольку за хозяйственными гроссбухами через полгода захворал бы чахоткой и умер.

А посему раздора из-за наследства не приключилось. Сразу после смерти отца Оттавио забрал причитающуюся ему долю, расцеловался с братом и исчез из родных краев.

Витторе же в самые короткие сроки показал окружающим, как резко может измениться человек, обретший свободу и власть. Нет, он и не думал притеснять крестьян, не ввел новых податей и ничем не обидел соседей. Новоиспеченный граф оставил замок в руках отцовского управляющего и на два года уехал за границу, откуда вернулся, привезя подводу старинных книг и четыре ящика причудливой стеклянной посуды, название которой любой благоразумный человек произносит, лишь осенив себя крестным знамением.

Не прошло и месяца, как по всей округе разнеслась весть: Витторе Кампано запродал душу кому не след. Занялся алхимией, завел дружбу с чернокнижниками, не реже раза в месяц собирающимися к нему на шабаш, и даже блудит с ведьмой, что прилетает к нему на черном коне и остается до рассвета.

Графство стали объезжать за версту, некоторые из соседей поспешили оборвать торговые связи, а Витторе невозмутимо проводил часы в комнате, что называл лабораторией, и, по рассказам слуг, варил в бесовской посуде зловонные жидкости, бормотал заклинания на неведомых языках и занимался прочей богомерзкой галиматьей.

Хуже того, рухнув в бездну греха, граф потянул за собой других. Он обучил грамоте обеих деревенских повитух и заставил читать какую-то засаленную книгу с ужасающими картинками, изображавшими истерзанных женщин со вспоротыми животами и изуродованных младенцев. Посадил перепуганного секретаря писать под диктовку старого полупомешанного травника, доживавшего свой век в Кариче, рецепты снадобий, какими он пользовал больных. Притащил из города развеселого и со скуки попивающего доктора, смертельно обидев тем самым вышеупомянутого травника.

Страшнее всего же было то, что Кампано продолжало процветать. Неурожай и падеж скота там так и не приключились, несмотря на пророчества местных вещунов. Об эпидемиях не слыхали, а повивальная бабка из Торторы, по недосмотру в спешке призванная в село соседского синьора, споро приняла здорового младенца у измученной родами матери весьма диковинным приемом.

Словом, Нечистый исправно ворожил своему новому слуге. И неизвестно, сколько бы продолжалось это непотребство, если б в один ослепительный весенний день в Кампано не явился Оттавио, не подававший о себе никаких вестей почти десять лет. Военная выправка и заметная хромота сразу выдавали, где провел эти годы младший сын старого графа. Оттавио приехал не один. С ним был спутник – молодой монах с усталыми глазами и скорбной линией губ.

Витторе, так и не обзаведшийся женой и детьми, принял брата с распростертыми объятиями. Два дня графство праздновало воссоединение Кампано под отчим кровом…

А на третий день граф Витторе покончил с собой, на глазах у домочадцев бросившись с одной из замковых башен. Никто так и не узнал, что в точности произошло в родовом гнезде Кампано. Говорили только, что приехавший с Оттавио монах прочел проповедь, потрясшую всех. Прослушав ее, граф осознал, как глубоко пал в пропасть греха, как безнадежно загубил свою душу, посвятив ее еретическим учениям, и, не вынеся позора, оборвал свою жизнь.

Оттавио был сражен смертью брата. Он впал в сущее безумие, то заходился рыданиями, то бушевал. Он клял себя за роковое возвращение домой, за приведенного на родной порог вестника беды. Он едва не убил монаха, набросившись на него с алебардой, и слуги с огромным трудом обезоружили впавшего в неистовство синьора. Монах, совершенно деморализованный произошедшей трагедией, был изгнан из Кампано. Он уехал ночью, забившись в угол экипажа и беспрестанно шепча молитвы.

На следующий после погребения день Оттавио Кампано собрал гарнизон и большую часть крестьян, преклонил колени на площади перед замком и просил прощения у жителей графства за причиненное им зло. А затем оповестил их, что намерен удалиться в монастырь.

Новость эта повергла в ужас осиротевших вассалов Кампано – графство, лишенное синьора, ждал жалкий удел. Под давлением сельских старшин и отцовского управляющего Оттавио одумался. Невольно обезглавив графство, он не мог уклониться от ответственности за родовую землю. Так земля перешла в руки младшего отпрыска. Тот не оправился от смерти Витторе и вел уединенную жизнь затворника, тоже не продолжив род.

Граф был слаб здоровьем. Проведя много лет в военных стычках, страдал от дурно залеченных ран, а чувство вины терзало и подтачивало его изнутри. Он много времени проводил в заброшенной лаборатории брата, бездумно листая книги и водя пальцами по пыльным колбам.

Но люди предпочитают грязное чистому, а сложное – простому. Вскоре заговорили, что и Оттавио обуял грех, посеянный братом. Но граф не интересовался ни оккультными науками, ни медициной. С годами он становился все более религиозен и вскоре завел личного духовника.

С приездом отца Альбинони с замка, казалось, спала некая тягостная тень. Улыбчивый и кроткий, пастор сумел стать другом каждому человеку в графстве. Он всегда готов был выслушать любого, и ни один секрет не покинул тесных покоев священника. Он умел дать совет, подчас не имеющий ничего общего с канонами христианства, но неизменно указующий выход из всякого тупика.

Пастор учил грамоте детей, утешал скорбящих, спешил на зов в любое время и никогда никого не осуждал, как бы мерзок ни был рассказ, услышанный им на исповеди. Отец Альбинони стал ангелом-хранителем Кампано, и даже граф, казалось, примирился с самим собой.

И глядишь, дурные слухи бы иссякли сами по себе, заслоненные более насущными житейскими заботами, если б не один поздний дождливый вечер, исторгнувший из непроглядной темени блестящую мокрой крышей карету. К графу приехал гость, прошел, кутаясь в широкий плащ, в библиотеку, куда даже не было велено подать ужин. Видимо, гость был незваным. Час спустя визитер стремительно вышел на крыльцо замка, за ним почти бежал граф. На полпути к карете гость обернулся и жестко отчеканил:

– Ты ответишь за это, Оттавио! Ты выплачешь свою гнилую душонку до самого дна, до капли выблюешь яд, которым ты полон, клянусь могилой Витторе!

Сказав это, он вскочил в экипаж. Лошади взяли с места, а граф так и стоял под дождем, не замечая, как дымит в руке погасший факел, а струи дождя льют с промокшей одежды и волос. Ночной визитер исчез, слуги не смели даже шептаться о нем, и он показался бы призраком, если бы не цепочка мокрых следов в гулком холле замка.

* * *

– Вот такие в Кампано басни сказывали. – Годелот замолчал, задумчиво глядя в светлеющий контур окна.

– Чудеса… – пробормотал Пеппо. – Слушай, Лотте, а что за человек был ваш пастор?

– Пастор-то? – Шотландец улыбнулся. – Я мало о нем знаю. Он почти не рассказывал о себе. И не то чтобы скрывал. Просто удивительно умел слушать. Все всегда без умолку говорили с ним о своих бедах и тревогах, и никто не догадывался спросить о нем самом. Я знаю лишь, что он много путешествовал, говорят, бывал в самом Святом Иерусалиме. Много всего повидал, и дурного и страшного, потому и на мир смотрел по-особому. Поговаривали, что у него были родные, но их сгубила то ли хворь, то ли война. Граф после смерти брата клириков не жаловал. А вот пастор наш до него сумел достучаться. Впрочем, отцу Альбинони все доверяли. Было в нем что-то… особенное.

Пеппо снова умолк на миг, а потом взметнулся с койки:

– Не понимаю, с какого конца за это браться… Лотте, ты вчерашних увальней видел. Они ведь в военном были, верно?

– Да, – кивнул Годелот, – неприметные такие темные колеты, в них две трети наемников ходят.

– Но сами-то они не военные! Неужели у того, кто за нами тех четверых послал, больше солдат нет, так он чучел наряжает?

Шотландец нахмурился:

– Да как сказать… В здешних подворотнях затеряться можно в два счета. Если бы я кого изловить хотел, то как раз уличных прощелыг и подрядил бы. Те каждую дыру знают, от них не спрячешься. Но если двое бродяг волокут по улице человека – кто-то вступиться может. А с солдатами никто связываться не станет, они в своем праве. Арестанта, дескать, тащат, и все дела.

Падуанец покусал губы:

– Твоя правда…

Годелот покачал головой:

– Пеппо, так жить не получится. Нельзя ежечасно ждать удара в спину. Охота наверняка идет на меня, ведь это я был вассалом Кампано. Они просто нас перепутали. Завтра я пойду в канцелярию папского нунция. Конечно, дальше секретаря не пройду, но смогу изложить…

– Да ты рехнулся! – рявкнул тетивщик. – Если графа преследовали по подозрению в ереси, тебе носа казать к церковникам нельзя! Лотте, не дури! Нужно уничтожить лоскут рясы пастора, с ним недолго и за колдовство в каземат угодить! Шутка ли, кусок рясы прямо с кровавыми пятнами! А шлем продать первому попавшемуся вояке! Пока тебе есть что предъявить властям, от тебя не отстанут!

Годелот встал:

– Прекрати орать, на весь квартал шумишь. Какая, к черту, ересь? С каких пор клирики насылают на вероотступников войска и чертей разыгрывают? Будь граф еретиком, к нему явились бы монахи святой инквизиции с отрядом солдат. Графа и отца Альбинони увезли бы на допрос, замок обыскали бы. Нет, Пеппо, там дело дурно пахнет И дожу наверняка уже успели донести какую-то околесицу: пожар, мол, в Кампано приключился или мор. Я могу быть единственным, кто видел Кампано после этой бойни. У меня есть только ряса со следами клинков – значит, я начну с отца Альбинони. В патриархии должны узнать о его убийстве, и это поможет донести вести о Кампано до верховных властей.

Тетивщик ударил ладонью по столу, едва не опрокинув свечу:

– Вот именно! Ты единственный! В одиночку правду искать собрался! Только сейчас, брат, не прежние времена, когда соседи почем зря друг другу посевы жгли! Сейчас законы строгие! И если кто-то все равно учинил такой ад, никого не боясь, – значит, на мизинце он вертел и дожа, и церковь!

– Если бы он на мизинце их обоих вертел – ему бы до нас вообще дела не было. Но, раз он так из кожи вон лезет, чтоб меня остановить, – стало быть, и на него управа есть! Пеппо, хватит! – повысил кирасир голос, видя, что друг снова рвется что-то возразить.

Тетивщик сжал зубы. В словах Годелота была своя правда, но все инстинкты Пеппо хором вопили, что товарищ сует голову в петлю.

Раздраженный шотландец уже ждал, что Пеппо снова примется бушевать и искать доводы, но тетивщик умолк и после долгой паузы хмуро кивнул, видимо, нехотя признавая правоту собеседника.

– Как знаешь, – сухо подвел он черту, отворачиваясь и машинально ощупывая лежащий на столе злополучный шлем.

Кирасир вздохнул, вместо злости уже ощущая досадную неловкость. Снова сцепились… А ведь этот еж, похоже, всерьез о нем тревожится. Но Пеппо не выглядел обиженным. Он все так же рассеянно скользил пальцами по аляповатой чеканке, и Годелот знал, что это плавное скольжение означает задумчивость.

– Что тут за царапины внутри? – вдруг невпопад спросил тетивщик, будто уже забыв о перепалке.

– Просто царапины… – проворчал Годелот. Сам он уже рассмотрел черт-те как накарябанную гвоздем монограмму «Р. Ансельмо», но предпочел не подливать масла в огонь.

Падуанец опять пару секунд покусывал губы, словно колебался. А потом отодвинул шлем, резко провел рукой над столом, нащупал тощую свечку и прижал пальцем фитилек.

– Ну будет. Давай лучше спать.

…Светлеющее небо опрокинулось в тусклом перламутре каналов. Первые скупые утренние лучи воровато проникли в узкое окно и скользнули по смуглому лицу спящего подростка, безмолвно удивившись, что его веки не дрогнули от их вкрадчивого прикосновения.

Пеппо спал безмятежным сном человека, после долгих раздумий принявшего верное решение.

Глава 11

По разные стороны моста

Годелот в шестой раз намотал шнур камизы на пальцы и снова распустил. Его с самого пробуждения одолевало смутное беспокойство, и шотландец не знал, чему вернее его приписать: ночному ли разговору, всколыхнувшему воспоминания, обычной ли тревоге, что гложет всякого, кто собрался искать справедливости в чиновничьих канцеляриях, или попросту гнусной погоде, затянувшей небо тяжкими облаками и обратившей воздух над Венецией в стоячее озеро горячего пара.

Он перевел глаза на Пеппо и тут же хмуро отвел взгляд: пожалуй, вот кто с самого утра раздражал его пуще всего. Обычно тот вскакивал с первым проблеском зари, уже кипя энергией. Если Годелот не просыпался вслед за ним, Пеппо с невыносимым упорством на что-то натыкался или ронял всякую мелочь, пока шотландец не сдавался и не открывал глаза. Придираться к поганцу было бесполезно: Пеппо покаянно пожимал плечами, напоминал, что «все равно не видел этого дурацкого табурета», и с трудом прятал чертячью ухмылку в уголке рта.

Но сегодня, проснувшись в непривычной тишине, Годелот застал тетивщика молча сидящим на койке.

– Пеппо! – окликнул шотландец, и тетивщик вздрогнул, будто разбуженный. – Ты помер, что ли?

Но Пеппо обернулся к другу и вдруг улыбнулся незнакомой Годелоту мягкой и искренней улыбкой:

– И тебе доброе утро, – без раздражения отозвался он, а кирасир отчего-то ощутил, как от этой улыбки на душе становится нехорошо.

У шотландца давно не было такого спокойного утра. Меж ними не вспыхнуло ни одной перебранки, Пеппо не язвил, не ерничал, был странно тих и сдержан, словно вдруг узнал, что Годелот смертельно болен, и не решался ему об этом сказать. Сначала это забавляло кирасира, потом стало беспокоить. Он сам попытался поддеть тетивщика какой-то колкостью, но Пеппо снова рассеянно улыбнулся в ответ, будто шотландец говорил на неизвестном ему языке.

Годелот в седьмой раз намотал на палец злосчастный шнурок, послышался треск, и обрывок остался в руке.

– Черт! – Шотландец отшвырнул шнурок и встал. – Что с тобой сегодня, а?! Ходишь, улыбаешься, только венка из васильков не хватает! Хоть бы гадость какую-то вякнул, а то мне не по себе прямо!

Пеппо, что-то перебиравший в своей седельной суме, оставшейся от продажи каурого, поднял голову.

– Лотте… Поговорить надо, – промолвил он с непонятной решимостью и вдруг как-то совершенно «зряче» отвел глаза.

Годелот нахмурился: эта преамбула ему отчего-то тоже не понравилась.

– Ну, говори, не томи. Что за новую чертовщину выдумал? – проворчал он.

Пеппо приблизился к сидящему на койке кирасиру и сел напротив на край стола:

– Лотте… Нам пора разойтись и двинуть каждому своим путем.

Годелот молча смотрел на тетивщика. В другой раз он подумал бы, что тот разыгрывает его или пытается разозлить, – Пеппо всегда обожал послушать, как шотландец бесится и сквернословит. Лишь недавно кирасир научился не поддаваться на искусные провокации поганца. Но на сей раз дела обстояли иначе. Годелоту уже хорошо была знакома легкая искра беспомощности, которая появлялась на дне незрячих глаз, когда Пеппо понимал, что перегнул палку и всерьез обидел друга.

– Ну, чего молчишь? Дальше что? – проговорил наконец кирасир.

Тетивщик потер переносицу, и этот жест показался Годелоту растерянным:

– Ничего. Просто пора. С самого начала же так договаривались.

Кирасир машинально постучал пальцами по столу.

– Так… Вчера, значит, было не пора, а сегодня пора стало… – с деланой иронией протянул он, надеясь, что Пеппо сейчас ухмыльнется и выпалит в него одной из своих извечных едких шуточек. Но тот молчал, лишь на миг коснулся пальцами лица, словно ощутив на нем непривычно сидящую виноватую маску. И Годелот ощутил, как утреннее раздражение вдруг разом улеглось, уступая место подобию испуга.

– Пеппино, что случилось за ночь? – мягко спросил он. – Не руби сплеча, объясни.

В лице падуанца что-то передернулось:

– Если я скажу, что добрался до Венеции и ты мне больше не нужен, поверишь?

– Нет, – сухо отрезал Годелот.

Пеппо пробормотал что-то невнятное и в сердцах пнул ножку стола, отозвавшуюся обиженным треском. Он все утро обдумывал этот дурацкий разговор, но так ничего толком и не придумал. Казалось, все будет как-то проще.

«Дружка на плаху поднимут». Эти слова сидели в памяти, как щепка в ладони. Но Пеппо не мог передать их кирасиру, зная, что угрозы в одночасье разбудят в Годелоте его неуемный шотландский нрав, а тогда противостояние неведомому недругу станет для него вопросом принципа.

– Лотте, – устало проговорил он, – я не буду ничего объяснять. Мне и объяснить-то нечего. Просто так будет лучше.

Шотландец еще секунду помолчал, а потом схватил со стола многострадальный подсвечник и швырнул в Пеппо.

– Почему ты мне не доверяешь?! – оглушительно рявкнул он.

– Доверяю! – прорычал тетивщик, ловя подсвечник на лету и молниеносно швыряя обратно. – Кому еще мне доверять, если не тебе?!

Оловянный снаряд гулко грохнул в стену за спиной у Годелота, и кирасир уже готов был снова орать и требовать объяснений, но вдруг взглянул тетивщику в глаза, пылавшие неподдельным отчаянием, и на миг ему опять показалось, что они ясно и зряче смотрят на него.

– Но, Пеппо… Ты мой друг… – теряя запал, пробормотал шотландец, словно этот аргумент мог немедленно и в корне все изменить.

Они никогда не говорили об этих материях, по-отрочески презирая сантименты. Но сейчас Пеппо даже не усмехнулся:

– Я им и останусь, Лотте. Хотя ты заслуживаешь лучшего друга, чем вор с нравом помойного кота.

– Я сам решаю, каких друзей заслуживаю! – ледяным тоном возразил кирасир. – И, если мой друг где-то придется не ко двору, я поищу иной двор! – Отвернувшись от тетивщика, он прошелся по комнате раз, второй, и вдруг ударил в стену кулаком. – Да все это пустые разговоры! Мне ли тебя не знать! Ты, конечно, уже все решил, и я могу тебя хоть связать, но ты все равно уйдешь, раз уж вбил себе это в голову. Но черт бы все побрал… – Годелот резко обернулся. – Неужели мы просто разойдемся, будто чужие люди? После всего, что пережили вместе?

Пеппо неловко пожал одним плечом, как делают дети, пойманные на лжи, но не желающие признаваться:

– Так и надо бы. Только едва ли у меня получится.

– Ладно, – сухо отсек Годелот, поводя плечами, словно от холода. Он чувствовал, как что-то, туго натянутое внутри, оборвалось, причинив глухую саднящую боль. – Решил – значит, будь по-твоему. Давай завтракать.

Завтрак, странно похожий на первый их привал на берегу Боттениги, прошел в тягостном молчании. Годелот безучастно пытался есть, не чувствуя вкуса. Пеппо и вовсе кусок не шел в горло: мысленно он монотонно повторял себе, что принятое решение верно. Но слова давно навязли в уме, утратив смысл, а мучительное ощущение предательства не проходило.

А потом кирасир так же молча стоял у окна, бесцельно следя за лодчонками, скользящими по каналу, и перепархивающими по крышам голубями. Позади него слышались шаги и шорох – Пеппо собирал нехитрые пожитки. Вдруг шаги замерли.

– Лотте, – донесся до кирасира неуверенный вопрос, – ты разрешишь мне взять «Гверино»?

– Бери, она в суме, – не оборачиваясь, холодно отозвался тот. Книгу Андреа де Барберино о приключениях Гверино Горемыки ему около года назад подарил пастор вместе со старой Библией. «Гверино» шотландец читал по вечерам вслух, и они с Пеппо увлеченно обсуждали перипетии судьбы отважного странника, но так и не успели дочитать роман.

– Да, – добавил Годелот через минуту, – из оружия возьми, что захочешь. Деньги всегда пригодятся.

…Не обернулся. Даже не обернулся, черт… Тоскливо выругавшись про себя, Пеппо снова загнал поглубже липкое чувство вины, нащупал на койке суму Годелота и осторожно сунул руку внутрь.

До моста они тоже шли в тишине. О чем-то хотелось сказать, но прежняя беззаботная болтовня уже не удавалась. Когда остался позади последний переулок и набережная Каналаццо обступила подростков своей шумной суетливой неразберихой, Годелот остановился у ограждения, хмуро глядя на воду, в которой тускло опрокидывалось дымчато-голубое небо, затянутое мутной пеленой облаков.

– Мне дальше в Санта-Кроче, – ровно проговорил он, – мы еще не бывали там. Тебе не стоит.

Пеппо кивнул:

– Я понимаю. – Помолчав, вскинул неподвижные глаза. – Лотте, спасибо тебе за все. Не только за спасение моей никчемной шкуры. Встретив тебя, я… ну, что ли, заново с людьми познакомился.

Кирасир не ответил. Почему-то, несмотря на гадкую пустоту, что образовалась где-то внутри с самого утреннего разговора, ему до сих пор не верилось, что Пеппо всерьез собирается уйти. А сейчас все разом встало на места, и в душе снова едкой пеной забродили злость на упрямца и щемящее чувство потери.

– Вот что. Можешь запомнить, а можешь забыть, дело твое, – так же ровно и сухо вымолвил он, – но каждое воскресенье в полдень я буду ждать тебя на площади Мадонны дель’Орто. И я всегда буду готов помочь тебе всем, чем смогу.

– Я запомню… – Пеппо сжал губы и вдруг проговорил горячо и настойчиво: – Лотте, это еще не конец. Тебя обо мне еще спросят, я почти уверен. Не вздумай… снова скакать позади меня, как тогда в лесу. Каждому своя пуля, и дружба тут ни при чем.

– Хватит, Пеппо! – оборвал шотландец. – Ты сам сказал: каждому пора идти своей дорогой.

Еще договаривая эту фразу, Годелот заметил, как лицо Пеппо дрогнуло, словно от удара. Но тетивщик снова кивнул:

– Ну, что ж. Прости, Лотте, если я в чем был неправ. Береги себя.

…Годелот долго еще смотрел, как удаляется, растворяясь в толчее, прямая спина.

– До встречи, – запоздало проговорил он вслед.

Когда клубящаяся на набережной толпа окончательно поглотила Пеппо, кирасир встряхнул головой, пытаясь переключиться на более практические мысли, и взошел на мост.

* * *

Годелоту казалось совершенно логичным, что канцелярия церковного суда должна располагаться в районе с подходящим названием Санта-Кроче [4]. Поэтому он был удивлен и раздосадован, когда на его расспросы лавочники, самые осведомленные на свете люди, пожимали плечами или начинали путано объяснять дорогу в какие-то совсем другие края и сыпать незнакомыми именами.

К полудню злобный и измученный кирасир прошел, по своим подсчетам, расстояние не меньше половины пути от Кампано до Рима, зверски проголодался и успел заново возненавидеть огромный и неприветливый город. Однако ценою этих мытарств цели своей он достиг, хотя совершенно запутался и уже не знал, где именно находится.

Цитадель служителей законов Божьих, хоть и располагалась во внушающем робость здании с великолепной лепниной по фасаду, внутри мало отличалась от обычных «присутствий». Не без трепета толкнув высоченную тяжелую дверь, Годелот вошел в длинное и гулкое помещение со сводчатым потолком, где уныло пахло пылью, сургучом и мышами. В конце зала за массивным столом, покрытым темной скатертью, сидел пожилой монах в хабите [5] доминиканского ордена. Погруженный в чтение устрашающей толщины фолианта, он не обратил на вошедшего кирасира ни малейшего внимания.

Оглядевшись, Годелот стряхнул робость и направился к столу. Монах настойчиво не замечал даже чеканной поступи грубых башмаков, но тень кирасира упала на страницу фолианта, и тогда доминиканец поднял на посетителя смиренный взгляд смертельно скучающего человека.

– Что вам угодно, сын мой? – бесцветно вопросил он, кивком отвечая на поклон Годелота.

– Доброго дня, святой отец… – Шотландец растерялся. Отчего-то было совершенно непонятно, как говорить, глядя в лишенные выражения рыбьи глаза. – Мое имя Годелот Мак-Рорк, я вассал ныне покойного графа Оттавио Кампано. Я пришел сообщить о разбойничьем нападении на земли моего синьора, при котором погибли множество людей. Полагаю, об этом беззаконии мне надобно докладывать в ином месте. Но при нападении был пытан и зверски убит священник, отец Альбинони, личный духовник графа, чему я имею незыблемые доказательства. А посему я уверен, что в патриархии не останутся равнодушны к подобному злодеянию и укажут мне верные пути к установлению справедливости.

Секретарь устало опустил припухшие веки:

– Юноша, вам трудно себе представить, сколько людей приходит сюда с жалобами на омерзительные грехи своих знакомых, недругов и кредиторов. Но разоренное графство – это, пожалуй, перегиб. Кого вам угодно обвинять в этом преступлении?

Годелот прикусил губу – он вовсе не ждал, что сказанное им сразу же примут всерьез, но не предвидел, что его походя заподозрят в вульгарной клевете.

– Святой отец, я никого не берусь обвинять, понеже не знаю виновника. Я жажду расследования и правосудия, а потому прошу выслушать меня, принять мои показания и донести их до властей. Благодарение Господу, сейчас не темные времена, что царили три-четыре столетия назад. Но я не вышел ни званием, ни заслугами, чтоб стучаться во Дворец дожей. Поэтому пришел сюда. Святая церковь не терпит беззакония… Так мне говорили.

Доминиканец вздохнул, умело сдерживая раздражение. Жаркий день, духота и назойливое гудение мух и так не располагали к бодрости и сосредоточению. К тому же мучила изжога, нещадно ныла спина, а прямая спинка кресла только усиливала боль. Монаху было не до настырного отрока.

– Что ж, сын мой, – подчеркнуто мягко промолвил секретарь, – умеете вы писать?

– Да, отец.

– Тогда вот… – Доминиканец протянул Годелоту лист бумаги и пододвинул чернильницу. – Укажите здесь свои имя, звание, место проживания и изложите ваши обвинения и просьбы. Я передам сие послание в Патриархию на рассмотрение. Вас вызовут, если потребуется.

С этими словами монах вернулся к чтению, а Годелот неустойчиво устроился на скамье у стены и принялся за работу.

Задача оказалась не из простых. Мало того что кирасиру не так уж часто доводилось брать в руки перо, а потому писал он не слишком быстро, – следовало, отбросив эмоции, тщательно припомнить события в Кампано. Затем просеять их мелким ситом, отобрав факты, облечь те в подходящие слова и расположить в нужном порядке, дабы рассказ, не отдавая излишним драматизмом, звучал сухо и убедительно. Годелот прекрасно знал, что сильное впечатление производят лишь простые слова. Витиеватые же речи и громкие фразы для него самого всегда имели кисловатый привкус фальши и вызывали скорее смех, нежели доверие.

Около часа кирасир так и эдак сплетал и расплетал мысли, слова и события, пока невольно не вспомнил кухарку графа, в свободное от котлов и ухватов время всегда сидевшую у очага с вышиванием. Она так же хмурилась, подбирая пряжу, отсчитывая стежки и сердито распарывая неудавшийся орнамент. Это сравнение позабавило шотландца, слегка ослабив тягостный узел, свернувшийся внутри из-за длительного перебирания каждой минуты того страшного дня.

Наконец Годелот протянул неприветливому монаху исписанный под самую кромку лист:

– Я закончил, святой отец.

Доминиканец не поднял головы.

– Оставьте на столе, юноша. Ступайте, да пребудет с вами Господь.

Кирасир медленно опустил лист на скатерть, местами попорченную молью, прожженную упавшими свечами и заляпанную растрескавшимися лужицами воска. На миг он испытал твердую уверенность, что его донесение обречено быть погребенным среди громоздящихся на столе бумажных груд и забытым еще до вечера. В ту же минуту нестерпимо захотелось опрокинуть чернильницу на тускло-синеватую тонзуру монаха. Нехотя сдержав сей недостойный, но искренний порыв, Годелот поклонился:

– Благодарю вас, святой отец. Доброго дня.

Не удостоившись ответа, он двинулся к двери, непочтительно скорчив унылую гримасу в подражание чиновному зануде.

Солнце стояло в зените, и влажный воздух нехотя вволакивал в легкие запах разогретой плесени. Годелот бесцельно шагал по улице, то и дело утирая испарину со лба. Слегка мутило от голода, дома обступали со всех сторон каменными громадами, едва не пригибая к раскаленным булыжникам мостовой. Быть может, стоило поискать трактир, а после со свежими силами осмотреться в этой неизвестной ему части города. Но видеть людей не хотелось, и даже обычное любопытство куда-то пропало, придавленное иссушающим чувством одиночества и глухой злостью на святошу с рыбьими глазами. Поэтому кирасир шел мимо вычурных зданий с нарядными балконами, мимо модных лавок и изящных мостов с ажурными коваными перилами, но не замечал и трети не виданных им прежде красот.

Он почти не обратил внимания, как снова вышел к Каналаццо и вскоре уже шагал по успевшим стать знакомыми шумным и тесным переулкам.

В траттории было тихо. Дверь привычно отозвалась надсадным скрипом, неплотно прикрытые ставни сумели сохранить подобие прохлады, комната, вчера похожая на крысоловку, оказалась неожиданно просторной и чужой, и на гвозде, криво вбитом в углу, уже не висела зеленая веста.

Отчего-то вид этого ржавого гвоздя еще сильнее всколыхнул в Годелоте тоску. Пустая комната, вдруг ставшая убогой и неуютной, настойчиво погнала кирасира вон. Захотелось мертвецки напиться, еще больше – от души подраться, лишь бы не сидеть в четырех ненавистных стенах. А всего сильней чаялось, вернувшись, снова застать здесь невыносимого шельмоватого упрямца, успевшего занять в жизни Годелота такое важное место и, уходя, оставить в ней свистящую зябким сквозняком дыру.

– Своей дорогой… – негромко повторил шотландец. В конце концов, не пришло ли время привыкнуть, что все в мире зыбко? Пеппо был единственной нитью, связывавшей его с той, прежней жизнью. Но жизнь та закончилась, а значит, пора перестать настойчиво хвататься за эту нить.

С этой мыслью кирасир плотнее прикрыл ставни, хлопнул по карману, отозвавшемуся звоном нескольких монет, и вышел из комнаты.

* * *

– Я могу забрать это, отец Брандо? – Средних лет доминиканец с истощенным землистым лицом аскета аккуратно выравнивал стопы бумаг на столе. День клонился к закату, солнце смилостивилось над Венецией, а принесшийся с материка ветер уже хлопотливо сметал с небосклона обрывки неряшливых облаков.

– Да, извольте. Слева от чернильницы шесть срочных донесений, немедля передайте лично господину нунцию. Остальные – обычным порядком. – Обладатель рыбьих глаз потер спину. Боль воспаленных радикул [6] начала утихать, впереди маячила перспектива ужина, а посему отец Брандо уже смотрел на жизнь не в пример бодрее, чем утром. Мир перестал раздражать своим существованием, и даже зудение насекомых показалось мирным и убаюкивающим.

У стола сноровисто шелестел документами брат Ачиль. Этот монах был столь худ, что, казалось, ряса его без всякой телесной опоры колышется в воздухе, неведомой хитростью приспособленная прямо к основанию жилистой шеи. Однако внешняя немощь не мешала брату Ачилю перемещаться с поразительной скоростью и демонстрировать небывалую энергию в делах. Вот и сейчас он споро раскладывал листы на категории, дабы в нужном порядке передать в Патриархию, в суд святейшей инквизиции или такими же безупречными кипами отправить в очаг. Длинные пальцы – а у брата Ачиля они неприятно напоминали паучьи лапы – подцепили лист, лежащий у самого канделябра:

– Отец Брандо, здесь имеется эпистола к Патриарху от некоего Годелота Мак-Рорка, солдата кирасирского полка. Лежит отдельно. У вас есть особые распоряжения по этому случаю?

– Что? – встрепенулся доминиканец, погруженный в какие-то отвлеченные мысли. – Ах это! Безделица, я запамятовал переложить. Это всего лишь донесение от какого-то молодого служивого из иноземцев. Дескать, синьора его убили тати неведомые. Положите в общую стопу, быть может, в Патриархии проглядят для порядка. – Отец Брандо снова потер спину, словно желая убедиться, что утренняя боль окончательно втянула когти. Рассеянно уставился в окно, уже лиловеющее первыми сумерками, и добавил: – Провинциальные аристократы не в состоянии мирно усидеть на своих винных бочках и сундуках с зерном. Эта братия понемногу грызлась во все времена, а мальчик возомнил, что случилось небывалое злодейство. Жаль парнишку… Еще один кусок мяса, который пойдет на начинку военного пирога.

Доминиканец украдкой зевнул и потер уставшие глаза. Он не видел, как за его спиной брат Ачиль внимательно читает донесение.

* * *

– Имя, место проживания, подробное изложение деталей. Великолепно! Браво, друг мой!

Отец Руджеро кружил по тесной клетушке, освещенной несколькими свечами, держа в пальцах письмо Годелота. Кто усомнится в промысле Божьем, когда постоянно ускользающий щегол однажды сам прилетает на окно птицелова? Олухи полковника уже трижды упускали молодого Гамальяно. Кто бы подумал, что его из чистого простодушия невольно предаст друг? Господь всемогущ, брат Ачиль, да не разуверится в этом твоя душа.

Отец Руджеро пылал упоением. Сколько усилий приложил полковник Орсо для поимки мальчишек! Правильно предположив, что те сумели незамеченными проникнуть в город, он методично предупредил всех владельцев оружейных лавок и мастерских, посулив награду за сведения о слепом парне. Ведь отряженные на поиск и погребение убитых солдаты сообщили полковнику, что тела обобраны до последней меры пороха. А значит, мальчишкам непременно пришлось бы продать в Венеции захваченные трофеи.

Это было правильно. Здраво и предусмотрительно, как почти все, что делал до тошноты безупречный полковник. Более того, это сработало: Гамальяно попался в расставленный силок… и вырвался из него, нанеся нападавшим неопасные, но чертовски неприятные ранения. Господи, как бушевал Орсо! С каким остервенением спускал новую свору собак по следу ублюдка, сумевшего так просто его обыграть!

Торговцы, сидящие на площадях, скупщики драгоценностей – Орсо плел сеть, непрестанно уменьшая ее ячейки, но все было тщетно. Искать же мальчишек по тратториям Венеции, наводненной иноземцами, наемниками, мошенниками и прочим изворотливым и недоверчивым к властям людом, было поистине головоломной задачей. Разве мог полковник хоть на миг предположить, что британец Мак-Рорк добровольно пойдет к властям?!

Что ж. Руджеро почувствовал, как в крови вибрирует азарт. Дело за малым. Отыскать эту жалкую ночлежку и проследить за появлением слепого хитреца. А там… Увы, Гамальяно одинок, едва ли кто-то заметит его исчезновение из бренного мира. Разве что друг, сыгравший столь роковую роль в его судьбе. Но чувства служивого мало тревожили отца Руджеро.

Глава 12

Слепой

Прошло три бесконечных, уныло пустых дня. Годелот убеждал себя, что ждет вестей из Патриархии, но под тонкой кисеей пустых самовнушений сидела твердая уверенность, что визит в канцелярию был бессмысленной тратой времени.

Кирасир вообще находился в премерзком расположении духа и сам вызывал у себя глухое раздражение. Все решения, принятые в последние недели, выглядели ребяческими, но новые отчего-то не приходили. Порой ему казалось, что он попросту вырос сам из себя, как дети вырастают из собственной рубашки. И оттого прежние цели и убеждения уже казались отжившими, а новые еще не успели народиться, оставив его на зыбком рубеже вчерашнего и нынешнего дня.

Он стремился в этот город в поисках справедливости. Но, заглянув в ее рыбьи глаза, отчетливо понял, что одна жалкая крупица пороха, уцелевшая при взрыве пороховницы, никому и никогда не докажет, кто виноват в приключившемся несчастье.

Пышная, шумная, кичливая Венеция была для него чужой и непонятной. В первый вечер после ухода Пеппо кирасир решил было сгоряча напиться. Но, с десять минут проторчав в раздумьях у стойки, Годелот вдруг почувствовал, что залить дурное настроение вином не удастся, а случайные знакомства за кружкой все равно не заменят ушедшего друга. Он вышел из трактира и долго бесцельно бродил по улицам.

Зачем вообще оставаться в этом муравейнике? Ему больше некого разочаровывать, так отчего не пойти по отцовским стопам? Солдатом удачи под командованием какого-нибудь оборотистого кондотьера можно поглядеть мир, а одиноких молодых вояк вроде него всегда охотно вербуют в наемные войска. Но эти мысли, заманчивые на свой лад, упирались в одну, не оставлявшую шотландца все эти дни. Куда подался Пеппо?

И кирасир знал, что не сможет покинуть город, где остался его отважный и беспомощный друг.

…Погруженный в размышления, Годелот поднимался по темной лестнице в осточертевшую ему комнату, удивляясь несвойственной этому часу тишине. Днем здесь часто бывало пустынно, ибо постояльцы большей частью обретались в городе, но в столь позднее время траттория всегда кипела жизнью: топот, скрип половиц, хлопанье дверей, брань и пьяные песни нестройной симфонией возвещали об окончании многотрудного дня.

Сегодня же шумный «курятник» замер в напряженной тиши, словно прислушиваясь к последним ударам дневного пульса, отбиваемым стремительно пустеющими улицами. Не слышно было ни надтреснутого говора хозяина, неизменно препиравшегося с кем-нибудь о плате за постой, ни густого голоса грузной приветливой портнихи, что всегда, слегка фальшивя, распевала за работой.

Годелот невольно замедлил шаги, ощутив укол недоумения. В коридоре, как всегда, царила непроглядная тьма, но кирасир, уже привычный к заведенным в траттории порядкам, уверенно дошел до двери, взялся за кольцо, нашаривая в кармане ключ, а дверь поддалась, обиженно скрипнув. Годелот замер. Почему дверь не заперта? Он прекрасно помнил, как поворачивал ключ в хлипком замке. Неужели Пеппо?..

Охваченный радостью, шотландец распахнул дверь, ворвался в темную комнату и тут же остановился. Секундный восторг сменился едким разочарованием. Даже во мраке юноша ощущал, что пустая комната будто насмехается над его глупым порывом. Но первый укол сожаления немедля заглушился вновь вспыхнувшим недоумением. Годелот торопливо зашарил ладонью по столу, ища огниво. Так что же, в убогую клетушку наведался вор, польстясь на оставшееся оружие?

Свеча сварливо затрещала, неохотно озарив комнату тусклым огоньком, шотландец огляделся, и брань сама собой угасла на губах.

Потрясенный Годелот стоял со свечой в руке посреди ужасающего разгрома. Он и вообразить бы не сумел, что из его скудного имущества можно учинить такой хаос.

Обе койки были опрокинуты, распоротые тюфяки стыдливо разметали по полу комковатое соломенное нутро. Оторванная от подоконника доска уродливо топорщилась остриями щепок. Еще две доски были выворочены из пола, который теперь зиял длинными черными ущельями, окаймленными лохмами пакли. Зато мушкет, вопреки первой мысли шотландца так и не заинтересовавший безымянного визитера, валялся на полу. Два арбалета и свернутая тетива по-прежнему лежали на столе рядом со шлемом убитого мародера.

Кирасир медленно поставил подсвечник на стол, снимая с плеча суму. Такой кавардак нельзя учинить бесшумно… И комнату оставили открытой, но никто из постояльцев не рискнул сунуться сюда даже за дорогим мушкетом. Вывод простой: к нему приходили с обыском. Потому-то и притихла траттория в неурочные часы. Что ж, в этом есть свое преимущество. Ведь соседи и хозяин не могут не знать, кто внушил им такой страх.

…Час спустя Годелот вернулся в комнату, зло хлопнул дверью и в полном опустошении рухнул на выпотрошенный тюфяк. Хозяин даже не высунул трусливого носа из своих апартаментов на первом этаже. На стук постояльца он пробормотал из-за двери какую-то бессмыслицу: его, мол, не касаются чужие грешки и Годелоту не след впутывать честного старика в свои подозрительные дела. Взбешенный кирасир прошел по всем трем этажам, стуча в двери. За одними царила неестественная тишина, сразу выдающая, что в комнате кто-то отчаянно притворяется отсутствующим. Из-за других его поочередно назвали иноземным прохвостом, ублюдком, грязным лютеранином и висельником. Однако все это разнообразие свелось к общему предложению убраться прочь от двери.

И лишь портниха, приоткрыв щелястую створку, опасливо выглянула в коридор:

– Ты чтой-то вычудил, служивый? – прошептала она, блестя в темноте глазами, в которых ясно читалось любопытство. – Клирики по твою душу приходили и двое солдат. Ты того, милый, поосторожней будь. Святые отцы зазря в гости не пожалуют. Ежели ты лютеранин, альбигоец, или как вас там кликать, безбожников, – так вас в Венеции хоть пруд пруди, вот со своими и хороводься. А мы люди простые, нам ваших иноземных фокусов не понять, да и не надо.

Дверь категорично хлопнула о косяк, а Годелот мрачно зашагал назад. Итак, Патриархия все же отозвалась, хоть и не такого ответа ждал кирасир…

* * *

Полковник Орсо деловито чеканил шаги по полутемному холлу, глядя, как стремительно сужается на полу светлая дорожка, трепещущая факельным огнем. Но вот часовые захлопнули тяжелые створки парадного входа, и Орсо, оставшись вне видимости подчиненных, потянулся самым некомандирским образом и перешел на более неторопливый шаг. В Венеции он всегда скучал.

Приоткрытая дверь буфетной приветливо чертила на темных плитах пола желтоватый луч света – видимо, кто-то из обитателей дома закусывал там, пользуясь царящей вокруг тишиной.

Не без удовольствия предположив, что в буфетной найдется чем подогреть аппетит к ужину, Орсо предупредительно стукнул костяшками пальцев в резную дубовую створку и вошел. Умиротворенное расположение духа тут же дало трещину – у камина виднелась черная ряса.

Обернувшись на стук, отец Руджеро кивнул полковнику. Отметил, как тот помрачнел, и мысленно ухмыльнулся: он никогда не мог понять, чем так раздражает этого вояку. Сам Руджеро всегда относился к Орсо без особой неприязни, считая его человеком по-солдатски недалеким, но уважая за служебное радение и исполнительность.

– Доброго вечера, – проговорил он самым доброжелательным тоном и поднял бокал, что держал в руке. – Не присоединитесь ли ко мне, полковник? Это вино бесподобно, вы будто чувствуете каждую ягоду винограда вместе с растворенным в ней солнечным лучом. Вы бывали во Франции?

– Приветствую и вас, святой отец. – Неспешно подойдя к буфету, Орсо тоже наполнил бокал. – Великолепное вино… Право, мне даже занятно видеть, как тонко вы разбираетесь в благородных напитках. Не в нищете ли и скромности видят свое призвание братья-доминиканцы?

Но в ответ на этот выпад монах лишь взмахнул рукой:

– Бросьте, Орсо! Не путайте голубей с павлинами. Скромность призывает меня пренебречь шелком и бархатом, ибо слуге Божьему к лицу лишь холстина и грубая шерсть. Скромность велит мне идти пешком всюду, где пройдет пеший, не соблазняясь экипажем. Но не сам Господь ли обучил праотца Ноя виноделию, дабы подкрепить тем самым свое прощение роду людскому? Не следуйте букве, полковник, всегда ищите суть.

– Уж не нравоучаете ли вы меня, отец Руджеро? – улыбнулся Орсо, впрочем, не сумев до конца отцедить из улыбки осадок сарказма. Доминиканец сегодня был редкостно благодушен, но в этой словоохотливой приветливости Орсо ощущал легкий оттенок… чего? Волнения? Скорее, воодушевления.

Впрочем, полковник уже не раз убеждался, что за суховатой учтивостью Руджеро скрывается кипучая бездна энергии. Холодная смиренность манер, приличествующая сану, не всегда помогала доминиканцу притушить пытливый и беспокойный огонек, часто мелькавший в глубоко посаженных глазах. Итак, неуемный монах что-то вновь затеял? Или просто молчаливо злорадствует, зная, что Орсо уже несколько дней безуспешно просеивает город в поисках проклятого слепого мальчишки.

Эта мысль окончательно испортила полковнику настроение: видит бог, Руджеро было над чем потешаться. Начиная поиски, Орсо не мог предположить, сколько в Венеции слепых, сколько подмастерьев, сколько лжецов. А также – сколько здесь слепых лжецов и лживых подмастерьев.

Снова раздался легкий стук в дверь, и вошел лакей с шандалом в руке:

– Святой отец, господин полковник, ужин подан. Отец Руджеро, к вам визитер, брат Ачиль. Велел передать, что имеет к вам поручение. Прикажете попросить его обождать?

– Нет, благодарю, я не хозяин моему брату во Христе и ждать его заставлять не вправе.

Монах поставил на буфет недопитый бокал и, кивнув полковнику, спешно вышел.

«Какой благородный пафос!» – подумал Орсо с неприязнью, направляясь к столовой.

Ужин был превосходен, как и всегда. Однако спешное исчезновение доминиканца занимало полковника куда больше куропатки в вине. Поразмыслив некоторое время, Орсо кликнул лакея и потребовал письменный прибор. Набросав короткую записку и отдав ее мальчику-скороходу, полковник вернулся к столу и теперь уже со спокойной душой приступил к трапезе.

* * *

Годелот задумчиво складывал скудное имущество в седельную суму. Возможно, он зря суетится, да и постой оплачен еще на два дня вперед. Ну и ладно. Хозяин в любом случае удержал бы с него за разгромленную комнату.

Снова предстояло искать приют, но эта комната, после ухода Пеппо раздражавшая кирасира своей тишиной и безликостью, теперь казалась еще и опоганенной чужим вторжением. Эти доводы отлично подходили, чтобы объяснить себе желание перебраться в другую тратторию, а также удачно маскировали глухо скребущую на дне души тревогу.

Пеппо оказался прав. Кто-то и правда неумолимо смотрел в затылок, и недобрый этот взгляд наконец заставил Годелота задуматься, не зря ли он упорствует. И не будь шотландец столь непреклонен в своем юношеском упрямстве, он уже признал бы, что неосмотрительно полез в дурную историю.

Взяв со стола смотанную тетиву, Годелот на миг остановился, машинально водя пальцами по гладким волокнам. Придет ли Пеппо в воскресенье на условленное место? Его необходимо предупредить, рассказать ему об этом нелепом обыске… Да и попросту хочется увидеть поганца и убедиться, что он цел и невредим.

Колокол раскатил в ночной тишине густой звон – до рассвета оставалось около трех часов. Сталкиваться с хозяином не хотелось, но и бродить по ночной Венеции было неразумно, потому кирасир опустился на колченогий табурет, налил в кружку воды, нетерпеливо взглянув в темный провал окна. Поправил закопченными щипцами чахлый свечной фитилек, раздумывая, не скоротать ли время за чтением. И тут же вспомнил, как неловко обращался со свечными щипцами отец. В его крупной могучей руке они казались забавно маленькими, свеча обычно гасла, а мать вновь зажигала ее головешкой из печи.

– Уго, ты ровно медведь! – со смехом говорила она, отбирая у отца щипцы, а тот гулко хохотал, уверяя, что девичьи игрушки не для мужских рук.

…Годелот встряхнул головой. Воспоминания следовали по пятам, вкрадчиво завладевая им, стоило лишь на миг отпустить узду самообладания. Как яростно и убежденно клеймил он Пеппо за неуживчивость и нежелание разомкнуть броню своей обособленности! А ведь в чем-то тетивщик был прав. В зыбком и ненадежном мире любая привязанность делает человека уязвимее. Счастье любви, дружбы и даже простой симпатии всегда сполна оплачивается страхом потери. «Блаженны нищие духом…» Отчего-то прежде он не замечал подспудного смысла этих слов.

В отличие от Пеппо, годами боровшегося с недугом умирающей Алессы, Годелот почти не помнил, как уходила его мать. Тиф сгубил ее быстро, и сын, отправленный к родне прочь из зараженного дома, даже не успел проститься с ней. В памяти сохранилась лишь иссушающая тревога, только усиливавшаяся день ото дня, когда тетушка, пряча глаза, уверяла: «Терезия уже почти здорова, обожди, милый, скоро повидаешься».

А потом настал день, когда пришел отец, и Годелот все понял, едва услышав на крыльце его шаги. Обычно по-солдатски четкие, в тот раз они были грузными и тяжелыми, будто отец пошатывался под непосильной ношей. Он так ничего и не сказал, только крепко обнял сына, притискивая белокурую голову к своей необъятной груди. И Годелот тоже ничего не спросил, слыша ответ в эхе надсадного хрипа и гулких ударах отцовского сердца.

Следующие дни прошли для девятилетнего Лотте почти незаметно, растворенные в слезах. И сейчас они были подернуты мутной дымкой, только скрип ступенек крыльца под тяжелыми шагами отца запомнился ясно, словно только что услышанный.

…Шотландец тихо выругался, потирая пальцами уставшие глаза. Когда уже наступит это чертово утро? И тут же насторожился. Скрип шагов по-прежнему раздавался в рябящей полузвуками ночной тишине.

В траттории никогда не бывает по-настоящему тихо, и в другой раз Годелот не обратил бы внимания на этот мерный скрип. Но время, проведенное с Пеппо, не прошло даром. Тот с ходу распознавал людей по шагам, указывая другу на десятки примет и отличий. И сейчас шаги на лестнице показались Годелоту совсем не похожими на обычную обывательскую поступь.

Шотландец невольно встал, а звуки уже приблизились к двери. Уверенный стук ворвался в тишину комнаты, а за ним последовал негромкий властный оклик:

– Именем святой католической церкви! Благоволите отворить!

В ту эпоху люди были храбрыми, а человеческая жизнь – дешевой и хрупкой. Но эти грозные слова неизменно повергали в трепет любого, за чьей дверью ни были бы произнесены. Вот и Годелот ощутил, как откуда-то из самого нутра поднимается омерзительный холодок. Но не открывать нельзя. Собрав мужество в кулак, кирасир распахнул дверь. На пороге стоял невообразимо худой монах в доминиканской рясе, за ним возвышались фигуры двух солдат.

– Годелот Мак-Рорк? – сухо вопросил доминиканец.

– Я самый, – проговорил шотландец, подавляя инстинктивное желание шагнуть назад.

– Вы арестованы по распоряжению суда святейшей инквизиции. Вам надлежит следовать за нами.

Годелот замер. После вчерашнего обыска он ожидал… чего? Нападения, вызова в Патриархию… да чего угодно, но не ареста.

– Вы, должно быть, обознались, господа. – Он старался говорить спокойно. – Я в городе недавно и не имел никаких неурядиц со святой церковью.

– Следуйте за нами, юноша, – бесстрастно повторил монах. – Если имеет место ошибка – вас отпустят еще до рассвета. Однако если вы вздумаете сопротивляться – разговор будет иным. Отдайте оружие.

Отступать было некуда. Позади было лишь окно, в которое с трудом удавалось просунуть голову, впереди стояли вооруженные солдаты. Секунду поколебавшись, Годелот отстегнул скьявону и, сжав зубы, протянул одному из солдат. Монах кивнул, отступая в сторону, кирасир почувствовал, как ему крепко стягивают за спиной локти, и конвойные подтолкнули арестанта к лестнице.

Его вели по темным гулким ночным улицам, пока впереди не показалась пристань, у которой покачивалась неприметная лодка. В ней сидел человек в рясе и глухом клобуке. Шотландцу помогли спуститься в суденышко и плотно завязали глаза. Он лишь почувствовал, как солдаты садятся по обе стороны, а затем услышал плеск весел, лодка качнулась и двинулась вперед.

Это покачивание разом сдернуло с разума налет нереальности происходящего, и Годелот ощутил, что в голове прояснилось. Итак, арестован. Прежде всего, паниковать рано, за арестом следует допрос, а значит, он сумеет объяснить, что не виновен ни в каких прегрешениях против церкви. В конце концов, единственное, за что его можно порицать, – это за засаду в лесу Кампано, хотя и это была вынужденная мера, в которой шотландец отнюдь не раскаивался.

Эти мысли прошли полный круг. Вспенился и опал в душе страх, что при нужде власти всегда найдут в чем обвинить человека и вовсе не станут слушать его жалких оправданий. Кирасир старательно закутал эту тревогу тощим покрывалом надежды на справедливость, сквозь прорехи которого насмешливо глядели на него пустые рыбьи глаза. Мучительно ныли туго связанные руки.

А лодка скользила все дальше, то и дело слегка накреняясь на поворотах, где-то снова ночные часы обрушивались в пустоту бронзовым колокольным звоном. Вскоре стало холоднее, морской ветер хлестнул в лицо. Подростку казалось, что этот путь вслепую никогда не закончится.

Но заканчиваются любые пути, а потому в назначенное время лодка с глухим стуком ткнулась во что-то бортом. Солдаты подхватили арестанта под локти и почти выволокли на причал, скрипящий под затекшими ногами подгнившим деревом. Потом его снова куда-то вели, подгоняя тычками. Сырой предрассветный ветерок шевелил ему волосы.

Заскрежетали дверные петли, и ветер сменился затхлой гулкостью, полной факельного чада. Еще с полста шагов, и чья-то рука удержала кирасира за плечо. С негромким треском ослабла на локтях и свалилась веревка, Годелота бесцеремонно толкнули вперед, а лязг за спиной возвестил, что арестант доставлен по назначению.

Он стремительно обернулся, срывая с глаз повязку непослушными руками. В плечи словно ввернулись раскаленные вертела, но шотландцу было не до них. Он оказался в узком тесном помещении, отгороженном толстыми прутьями, будто крысоловка. По коридору удалялась черная ряса, молчаливый солдат укреплял на стене факел.

Годелот рванулся к решетке:

– Погодите! В чем меня обвиняют? Да постойте же!

Но солдат так же молча шагал прочь, только эхо голоса арестанта перекликалось с чеканной поступью. Через несколько минут утихли и эти звуки, и Годелота окружила сырая душная тишина, дрожащая и потрескивающая одиноким огнем факела.

– Черт подери… – прошептал кирасир, больше чтобы рассеять эту липкую тишь, и собственный голос вдруг показался ему до отвращения жалким и испуганным. – Черт подери! – рявкнул он, и крик звонким рикошетом заметался меж влажных стен.

Годелот обеими руками вцепился в холодные прутья и в бешенстве затряс их. Конечно, намертво вмурованные в камень решетки не дрогнули, но кровь узника побежала по венам быстрее, и страх отступил, вытесненный яростью. Что ж, давайте, господа! Обвиняйте, доказывайте! Он убийца? Да, несомненно! Но у него есть оправдательная грамота, вот, высечена поперек груди и подписана на обеих щеках. Так научите его, что должен был он делать, когда за ним по пятам гнались дружки не добившего его мерзавца. Увы, господа, у него не осталось свободной щеки, чтоб подставить ее под новый удар!

Оттолкнувшись от прутьев, Годелот заметался по своему тесному узилищу, но от стены до стены было жалких три шага, и шотландец опустился на стоящую у стены грубую скамью. Его решили взять измором? Бросить здесь в полутьме и тишине, чтоб расшатать ему нервы и заставить на допросе нести любую околесицу по желанию судей? Так не обессудьте, господа. Ему не привыкать часами стоять в карауле, чем же хуже сидеть, развалясь, на скамье? Можно делать все, что запрещено на посту, – например, свистеть или даже спать.

Однако часы шли, пламя факела краснело, тускнея. Наконец, затрещав, факел погас. Во тьме тишина сгустилась, обступив подростка со всех сторон. Поежившись, Годелот переступил башмаками по щербатому полу и вздрогнул, таким громким показался этот звук. Еще через четверть часа он услышал, что откуда-то доносится еле различимое бормотание водяных капель. Неудивительно, в Венеции вода повсюду, но холодный камень стен сразу показался шотландцу влажным и скользким, а в воздухе потянуло плесенью.

Время шло… быть может. А может, так только казалось, а в действительности оно стояло на месте. Тихо. Почему так тихо? Только капли позванивают где-то во тьме. Что это за звук? Мерный и чуть хриплый. Это его дыхание. Разве оно бывает таким громким? Мир словно растворился, и ничего больше не осталось, кроме этой тьмы, тишины, капель и хриплого дыхания. Тьма, будто смола, вязко липнет к лицу и рукам. И сырость. Он и не догадывался, как много запахов переплетено в гниловатом букете обычной сырости. Тут и мох, и стоячая подтухшая вода, и душок крысиного гнезда, и нечистоты. Темнота честна до омерзения. Она с настойчивой жестокостью выпячивает все, чего вовсе не хочется замечать.

Неужели Пеппо живет так годами? Эта мысль неожиданно пришла в голову, застряв в уме острым коготком. Неудивительно, что он огрызается на любой неосторожный взгляд. Скорее странно, как в этой вечной тьме, в необъятной ночи он сохранил в себе живую сердцевину. Свою шипастую преданность и способность к ядовито-самоотверженной дружбе.

Перед Годелотом как живое возникло лицо Пеппо, сосредоточенное и чуть беспомощное, когда на рынке на них визгливо кричала торговка, только что попытавшаяся обсчитать их на два гроссо. Багровый от злости Годелот уже готов был рявкнуть в ответ на стервозную бабу, когда Пеппо вдруг осторожно коснулся его руки.

– Не надо, Лотте, – хмуро пробормотал он, – пусть ее.

Уже в пяти шагах от лотка тетивщик так же хмуро пояснил:

– У нее корзина под прилавком поскрипывает. А в ней ребенок. Дышит так. Страшно, со свистом. Это болезнь горла, не знаю, как называется. Но он, скорее всего, умрет. И она это знает. Слышал, как она кричала? Словно у нее самой гвоздь в глотке. Ей деньги нужны, Лотте.

Годелот оглянулся: торговка утирала слезы кулаком со все так же сжатыми в нем злополучными монетами.

…Живое и неживое, бесплотное и осязаемое, фальшивое и настоящее. Для тетивщика все это открытая книга. Тогда почему столько слепых побираются на улицах? Чем отличаются они от такого же слепого Пеппо?

И тут Годелот понял. Те, прочие, сидят в своей темноте, как безвольно сидит сейчас он сам, досадуя на злую судьбу и кляня неведомых врагов. Пеппо же нашел в себе силы подняться и идти, ощупью шагать по огромному враждебному миру, спотыкаясь, обивая колени, поднимаясь и снова шагая вперед.

Подросток оперся руками о шершавые доски скамьи, чувствуя, что края их не в пример глаже, отполированные сотнями таких же сжимающих ладоней. Встал, отводя руки назад, – и ладони уперлись в холодные бугристые камни стены, действительно влажные и местами покрытые нежным бархатом мха, а у самой головы что-то звякнуло.

Годелот оттолкнулся от стены, выставляя руки вперед, двинулся в непроглядную черную бесконечность – и тут же нащупал ледяные прутья решетки. Проведя по ним ладонями, он медленно поднес пальцы к лицу и ощутил неприятный запах ржавчины. Надо же, он и не заметил, что решетки ржавые…

С этой мыслью кирасир скользнул ладонью по своему колету, обнаруживая, что одна из пуговиц еле держится, а слева сукно на ощупь чуть глаже, чем справа, – видимо, одного отреза ткани не хватило. Шагнув назад, Годелот снова вытянул руку и тут же споткнулся, ссадив локоть о камень.

Неизвестно, сколько времени провел шотландец в непроглядной тьме своего узилища, ощупывая стены, вслушиваясь в скупые звуки. Наконец, уставший и задумчивый, опустился на скамью. Теперь мрак не казался ему безграничным. Он точно знал, на каком расстоянии пальцы ткнутся в стену, где под ладонью сомнется хрупкий покров мха, а где ее оцарапают острые грани грубо вытесанного камня. Знал, что футом выше его головы в стене торчит ржавый костыль, с которого свисает единственное кольцо ручных кандалов, такое же ржавое.

Теперь он точно знал и еще кое-что. Он знал, что Пеппо никогда не пренебрег бы их хрупкой связью из пустой прихоти. Никогда не выбрал бы одиночество во мраке.

– Выходит, мы и правда нешуточно влипли, брат… – прошептал Годелот в пустоту. – Не беда, прорвемся.

…Конвойный, пришедший за кирасиром, был человеком тертым и узников повидал немало. Оттого весьма удивился, застав мальчишку-арестанта, покинутого без всяких объяснений за решеткой в полной темноте, безмятежно спящим.

* * *

Перед рассветом прошел дождь, и Венеция, отмытая от пыли, отряхнувшая туман, радостно гомонила под бездонно-лазурным небом, распевала на все голоса, хохотала, сквернословила, хлопала тысячами голубиных крыльев – словом, наслаждалась погожим воскресным днем.

У церкви Мадонны дель’Орто толпился народ, торопясь к мессе. Людские потоки, извергаясь из переулков, бурлили на площади и образовывали говорливые, смеющиеся водовороты. Детвора весело гоняла неповоротливых голубей, отъевшихся на городских отбросах и лениво вспархивающих из-под протянутых ручонок.

Среди непрерывного движения по-воскресному нарядных прихожан у церковной стены стоял черноволосый юноша. Он не спешил войти в храм, не высматривал знакомых, только бесцельно водил рукой по кладке стены, словно ощупывая узор трещин.

Ударил колокол к мессе, толпа на площади поредела, а подросток все так же терпеливо стоял у стены, кого-то ожидая. Солнце неспешно катилось по небу, снова площадь затопили десятки людей, а затем старинные плиты опять безмятежно залоснились в солнечных лучах. Юноша ждал, делая несколько шагов то в ту, то в другую сторону и снова возвращаясь к стене, будто к указателю. Вот тень колокольни отползла к краю площади, а яркие лучи ударили в смуглое лицо, но юноша не прищурился, позволив солнцу фамильярно заглянуть в кобальтовые глаза.

…Уже темнело, когда Пеппо поднялся с еще не выстывших растрескавшихся плит и хмуро потер лоб. Он вышел на середину площади, еще немного постоял, прислушиваясь к шагам редких прохожих. А потом двинулся к одному из переулков, то и дело замедляя шаги и снова вслушиваясь в вечерний городской гул.

Годелот не пришел.

Глава 13

Краденая смерть

Длинные полутемные коридоры, замшелые стены, лужи на выщербленном полу… Такие же крысоловки за толстыми решетками через каждые пятнадцать шагов, все до единой пустые. Годелот шел впереди своего конвоира, напоминая себе, что ему в любом случае сейчас хоть что-то объяснят. Однако где-то в глубине души, где живет примитивная мудрость поколений и куда не заглядывает логика, сидело чувство, что все чертовски скверно и если сейчас его выведут прямо в тюремный двор к эшафоту – он ничуть не удивится.

Но вот несколько крутых ступеней отсчитали поворот, и солдат распахнул перед шотландцем массивную дверь, закругленную сверху. Годелота ввели в длинную комнату с низким потолком, под которым из узкого, будто бойница, окна нехотя брезжил скупой дневной свет. Два факела ярко пылали на стенах.

В углу Годелот увидел печь, в которой плясало щедрое пламя. На каменном подклете были разложены инструменты неясного назначения, поневоле вызвавшие у кирасира желание отвести глаза. Под самым потолком виднелся мощный ворот с намотанной толстой веревкой, однако на него шотландец почти не обратил внимания: он никогда прежде не видел дыбу и не знал назначения этого грозного орудия.

За длинным столом шотландца ждали двое – седой писарь в неизменной доминиканской рясе и уже знакомый ему монах с покрытой клобуком головой. Отчего-то Годелот был уверен, что именно этот клирик вчера сидел напротив него в лодке.

…Мальчишка вошел и встал напротив стола. Руки связаны, колет измят, а ясные карие глаза смотрят спокойно и выжидательно. Он и правда спал. Иначе глаза были бы красны от дыма и усталости. Мерно взблескивают на груди пуговицы в такт дыханию. Не боится.

Отец Руджеро почувствовал прилив раздражения. Он допустил ошибку, оставив мальчишку на ночь в камере. Доминиканец имел дело с множеством арестантов и отменно разбирался в их нехитрой психологии. Проще всего с напуганными и плачущими людьми. Их нужно допрашивать немедленно, пока паника лишает их осторожности, и они говорят, говорят без умолку, клевеща на себя и других, и монаху остается лишь отделить зерна смысла от плевел пустой болтовни. Попадались и другие, те, что шли в крепость с поднятой головой, уверенные в своей невиновности или же безнаказанности. Их Руджеро оставлял на ночь поразмыслить, ненароком забывая заменить погасший факел. Глухая тьма и полное одиночество в замершем времени обычно деморализовали упрямцев, и наутро те были не в пример податливее.

Вчера юнец сидел в лодке напротив Руджеро, и монах видел, что лоб арестанта сух, а дыхание ровно. Но похоже, что и тишина темницы ничуть его не впечатлила. Что ж, хорошо. Руджеро всегда нравились крепкие натуры, как отличному лютнисту нравятся замысловатые пьесы.

…Несколько минут протекли в тишине, только печь мерно потрескивала горящими дровами да снаружи доносился едва различимый рокот волн. А потом монах выпрямился и откинул клобук.

Годелот молча смотрел в незнакомое лицо – узкое, суровое, тонкогубое, оно казалось нарисованным на фоне бурой растрескавшейся стены. И оттого еще более диковинно выделялись на нем большие глаза, внимательные, беспокойные, приковывающие взгляд: левый был темно-карим, правый – светло-ореховым. Кирасир все еще с невольным удивлением всматривался в эти необычные глаза, а доминиканец придвинул к себе тонкую стопу каких-то листов и промолвил спокойным низким голосом:

– Арестованный, назовите свои имя, возраст и род занятий.

Шотландец ответил, стараясь говорить так же невозмутимо:

– Годелот Хьюго Мак-Рорк, семнадцать лет, рядовой гарнизона ныне покойного графа Оттавио Кампано.

Монах кивнул писарю.

– Арестованный, подтверждаете ли вы, что прибыли в Венецию около двух недель назад из графства Кампано?

– Да.

– Подтверждаете ли вы, что вещи, найденные в вашей комнате при аресте, принадлежат вам?

– Да.

– Подтверждаете ли вы, что четыре дня назад нанесли визит в канцелярию церковного суда, где оставили письменное донесение о нападении на графство Кампано?

– Да.

– Подтверждаете ли вы, что все факты, перечисленные в нем, изложены вами добровольно и без стороннего принуждения или наущения?

– Да.

– Вы прибыли в Венецию один?

– Нет.

– С кем же?

– Со случайным попутчиком.

– Имя?

– Джузеппе.

– Фамилия?

– Не знаю.

– Звание?

– Подмастерье.

– Возраст?

– Мой ровесник.

– Вы упоминаете, что застали графство разоренным, вернувшись из отлучки. Где вы пребывали?

– В Тревизо.

– С какой целью покидали графство?

– Имел поручение от командира о закупке арбалетной тетивы.

– Вы вернулись в срок?

– Нет, задержался на сутки.

– Вы видели тело графа Кампано?

– Нет. Наверное, оно осталось в сожженных покоях.

Руджеро пролистнул стопу и вытянул за уголок хорошо знакомый Годелоту исписанный лист.

– Итак, в своем донесении вы утверждаете, что земли графа Оттавио Кампано подверглись атаке. – Монах сделал паузу, просматривая документ, а затем брови его чуть приподнялись. – Вы занятный рассказчик. Живо написано, с огоньком. Итак, деревни и посевы были выжжены с чудовищной жестокостью, но жертв почти не приключилось. Замок же разорен дотла, и в нем все истреблены под корень. Ворота не взломаны, на трупах нет колотых ран, тел нападавших вы не нашли. Черепа всех убитых раздроблены тяжелыми предметами. Единственный уцелевший, встреченный вами, уверял, что на графство налетела орда безмолвных огненных демонов. – Доминиканец оторвался от листа и поднял глаза. – Это по меньшей мере странная история. Если не сказать… неправдоподобная.

Годелот машинально облизнул губы.

– Да, святой отец, вы правы. Именно поэтому я так надеялся на расследование.

Обвинитель помолчал, глядя на арестанта, словно ожидая, что тот что-то добавит, а затем сухо заговорил вновь:

– Также вы утверждаете, что на замок был совершен вооруженный рейд, в доказательство чего представляете ландскнехтский шлем одного из якобы нападавших. Отчего же вы обратились в Патриархию, а не в канцелярию военного трибунала?

– Потому что ходатайство от рядового там даже не примут, – хмуро пояснил Годелот, – а перед Богом все равны… По крайней мере, так меня учили.

Руджеро помолчал, глядя во вспыхнувшее лицо шотландца. А потом спокойно промолвил:

– Перед Богом – безусловно. Но между Ним и вами стоят люди, что существенно все осложняет, не так ли? Однако я готов помочь вам с установлением справедливости, которой вы ищете, если вы в свою очередь поможете мне. – Он слегка подался вперед и четко вымолвил, словно припечатывая каждое слово ладонью: – Известно ли вам, юноша, что семья Кампано подозревалась в занятиях оккультизмом и еретическими науками?

Годелот, только что готовый защищаться, на миг растерялся. Но тут же попытался взять себя в руки: похоже, вот оно. Монах доселе просто старался его разговорить. Надо успокоиться и не нагородить лишнего…

– Доподлинно неизвестно, святой отец, – обтекаемо ответил он.

– То есть известно, но не доподлинно. Запишите, брат Лукка. Из каких же источников вы все же черпали сии сомнительные сведения? – Глаза, будто взятые с двух разных лиц, прищурились, а Годелот отрывисто парировал:

– Порядочному человеку не пристало считать голословные сплетни за кружкой сведениями, святой отец.

– Хорошо сказано, юноша. – Кирасиру показалось, что уголки тонких губ дрогнули. – Итак, вы слышали о еретических увлечениях вашего синьора, но не придали этому значения. Запишите, брат.

Годелот снова почувствовал замешательство. Он не сказал ничего значимого, а въедливый монах, мозаикой переставив его слова, вывел из них нечто другое. И похоже, это вовсе не в его пользу. Черт…

Монах продолжал:

– Кто был духовным пастырем дома Кампано?

– Отец Эрнесто Альбинони.

– Вы хорошо знали его?

– Да. Он был моим учителем.

– Чему вы у него обучались?

– Поначалу грамоте. А потом основам некоторых наук.

– Каких же?

– Евклидовой геометрии, истории, естествознания.

– Зачем наука наемному солдату?

– Ну… отец Альбинони говорил, что я понятлив и способен к учению. И что гибкость ума и его склонности нужно развивать.

Инквизитор неопределенно повел бровями:

– С этим трудно поспорить. Был ли у вас доступ к его библиотеке?

– Да… Но я нечасто ею пользовался. Большая часть книг пастора была на неизвестных мне языках.

– Обучал ли пастор других отроков в графстве?

– Не знаю, возможно.

– То есть в замке лишь вы были отмечены его особой благосклонностью?

– Да, пожалуй.

– Уважаем ли он был в графстве?

– Весьма уважаем, святой отец. Наш пастор был настоящим слугой Господа и утешителем каждого страждущего.

– Вот как? И это вы говорите о личном духовнике того, кто занимался колдовством и алхимией?

– О… Нет, святой отец, все не так! Оккультные науки изучал покойный граф Витторе. Пастор Альбинони появился в замке уже при младшем графе, а тот никогда… – Кирасир прикусил язык, но было поздно.

– Превосходно. Вы подтверждаете, что знали о богопротивных занятиях графского дома Кампано. – Монах потер сухие узкие ладони, а писарь истово заскрипел пером.

Шотландец перевел дыхание. Болтливый дурак… Нужно было постараться выкрутиться.

– Святой отец, когда погиб граф Витторе, меня еще не было на свете. Я ничего не могу утверждать и снова повторяю: все это досужие разговоры. Пастор же Альбинони был благочестив и кроток. Он единственный смог утешить графа Оттавио, скорбевшего по брату.

Доминиканец приподнял брови, складывая пальцы под квадратным подбородком:

– Что есть утешение для родных усопшего? Уверенность в том, что душа его пребудет в обители Господа нашего, обретя спасение. То есть, по вашим словам, благочестивый пастор Альбинони сумел убедить скорбящего графа Кампано, что душа его брата, еретика, чернокнижника и самоубийцы, упокоится с миром в объятиях Христовых. Это вы называете наставлениями истинного слуги Божьего?

Годелот едва не зарычал. Любые его слова выворачивались наизнанку этим разноглазым крючкотвором.

– Я не говорил и этого, святой отец! Пастор лишь сумел вывести графа из черной меланхолии, губившей его. Синьор очень терзался о брате!

– Верно, – подался монах вперед, опираясь на стол, – о великом грешнике пристало терзаться. А вот истинному слуге Господа не пристало убеждать родных сего богохульника утешиться и оставить молитвы о спасении заблудшей души!

Шотландец осекся, тяжело дыша. Похоже, его загоняют в угол. Зачем? Чего пытаются добиться? Обвинитель же вдруг мягко покачал головой:

– Вы преданы своему наставнику, юноша. Это похвально. Но считаете ли вы правильным хранить верность учителю, что попирал сами основы Писания?

Годелот сжал зубы, а потом произнес:

– Если бы никто не считал правильным хранить верность гонимому учителю – само Писание было бы куда короче.

Руджеро долго молчал, глядя кирасиру в глаза и словно пытаясь в них что-то разглядеть. А затем медленно заговорил, будто давая арестанту время осмыслить каждое слово:

– Вот мы и подошли к сути, Годелот. Вы много говорили об отце Альбинони. И из ваших, только ваших слов я заключаю, что он был вашим единственным наставником, что вы горячо почитали его, безоговорочно верили ему во всем и никогда бы не предали его доверия. Я прав?

Окончательно запутавшись, Годелот ответил не сразу. Но инквизитор ждал, и кирасир не без вызова отсек:

– Да.

Руджеро кивнул без тени иронии:

– Запишите, брат Лукка. Арестованный подтверждает, что является учеником и последователем отца Эрнесто Альбинони, а стало быть, и его убеждений.

Шотландец нахмурился: разговор все дальше уходил в какие-то странные и тревожные дебри.

– Я так и не понимаю, святой отец, – почти резко сказал он, – в чем вы меня обвиняете.

Монах неторопливо и аккуратно выровнял стопу листов, все так же не отводя от арестанта глаз.

– Годелот, – неожиданно мягко проговорил он, – ответьте правдиво на один вопрос. Просто ответьте правдиво, как бы тяжко вам это ни далось. Поверьте, это в ваших интересах. – Он сделал долгую паузу. – Это вы убили отца Альбинони?

Шотландец онемел. Он молчал, потрясенно глядя на обвинителя, краем сознания понимая, что сейчас придется что-то отвечать, но слишком ошеломленный этим невообразимым обвинением.

– Постойте, – пробормотал он, – это… Господи, но это же… – Подросток перевел дыхание, вдруг осознав, что ему толком нечего противопоставить. – Святой отец, – продолжил он тверже, – я не понимаю, как навлек на себя подобное подозрение. Но, если бы я убил его, своего учителя, перед которым преклонялся, зачем бы я побежал хвалиться этим в Патриархию?

Руджеро долго молчал, а затем поднялся, обошел стол и встал напротив Годелота.

– Друг мой, успокойтесь. Если захотите – я отошлю писаря, и мы побеседуем наедине, – все так же мягко промолвил он, – я говорю сейчас с вами не как обвинитель. Все слишком сложно и серьезно, чтоб меня сейчас заботили людские законы. Мне очень нужна правда, Годелот. А вам очень нужна помощь, не отрицайте. Ведь именно за ней вы и пришли в Патриархию.

– Я пришел не за помощью, – сухо отрезал юноша, поневоле еще больше растерявшись от доверительного тона инквизитора, – я искал правосудия и ни словом не солгал в своем донесении. Вам, наверное, нужен виноватый, а я удачно оказался под рукой. Но вам не запугать меня настолько, чтоб я оговорил себя вам в угоду.

Руджеро безмолвно смотрел арестанту в глаза, но на сей раз цепкий пристальный взгляд показался Годелоту усталым.

– Грустно… – вдруг словно невпопад обронил монах. – Мы, слуги Божьи, были призваны беречь души мирян и заботиться о них. Но из учителей и братьев мы превратились в судей и палачей. И теперь вместо доверия мы внушаем страх. Нам лгут, нас опасаются, хотя именно к нам должны идти с самыми горькими своими бедами и ошибками. А значит, мы не справились со своей задачей. Годелот, вы понятия не имеете, сколько раз я надеялся, что арестант, стоящий перед этим самым столом, протянет ко мне руки и скажет: «Помогите, отец, выслушайте, я запутался. Защитите меня, я сам не умею». Я почувствовал бы в такой миг, что Господь за что-то простил меня. Но нет. От меня ждут лишь невзгод и, боясь меня, забывают бояться Сатаны. Так ребенок, заблудившись в лесу, плачет из-за того, что его будут бранить родители. И не слышит воя волков.

Монах умолк, отводя глаза к огню печи, и шотландец ощутил, что только сейчас, от этих странных откровений, ему становится всерьез страшно. Руджеро же вновь взглянул на Годелота:

– Я попытаюсь помочь вам. Вы наверняка играли в кубики в детстве. Представьте, я тоже. Так давайте сыграем. Итак, первый кубик: вы находите в пасторе то, чего не сумел дать вам отец. Пищу для ума, души и совести. Вы любите его со всем пылом верного ученика. Блажен учитель, заслуживший это счастье.

Кубик второй: вернувшись из своей отлучки, вы попадаете на руины родного дома. Разрушения ужасны, но… ворота не взломаны. Следовательно, их кто-то отпер изнутри.

Кубик третий: все жертвы убиты ударами тяжелых орудий по голове. Это требует силы, точности и хладнокровия. И только отец Альбинони, по вашим собственным словам, истыкан клинком, будто кто-то кромсал его тело в приступе безумной ярости. Значит, его убил не один из нападавших.

Внимание, четвертый кубик: кто мог открыть ворота атакующим? Не тот ли, кто избежал общей судьбы, следовательно, был пощажен нападавшими?

И кубик пятый: чем и у кого пастор мог вызвать такое бешенство? Не своим ли предательством он так потряс вернувшегося из отъезда молодого солдата? А ведь всего тяжелее снести измену того, кому сильнее всего верил… Не так ли, Годелот?

Руджеро размеренно низал слова на невидимые нити, коротко взмахивая кончиками пальцев, и Годелот, казалось, видел, как деревянные кубики становятся один на другой в стройную башенку. А монах вдруг повел ладонями, и башенка рассыпалась невесомым дымком.

– Священник во мне негодует, человек же понимает вас, – спокойно добавил монах. – Однако все тот же священник понимает и другое: вы чисты душой. И вашей совести тошно от севшего на нее пятна. Именно поэтому, прибыв в Венецию, вы идете в лоно церкви в неосознанной надежде покаяться. Это угодно Господу, Годелот. Весьма угодно.

Шотландец тяжело вздохнул. Наверное, нужно было бояться. Но даже страх куда-то делся, поглощенный чувством затяжного дурного сна.

– Я не убивал пастора, отец. Клянусь памятью матушки… – устало пробормотал он.

А доминиканец скрестил руки на груди, опираясь спиной о край стола:

– Я пока еще ни в чем вас не обвиняю, Годелот, – без нажима ответил он. – Напомню: я прежде всего слуга Божий и лишь потом законник. От нашей дальнейшей беседы зависит, выйдете вы отсюда преступником или свидетелем. Вы лишь должны быть искренни со мной. Вы были достойным учеником недостойного учителя. Но вы слишком молоды, чтоб нести полную ответственность за чужое влияние.

Лицо кирасира передернулось:

– Я все же не настолько молод, чтоб не знать, как называется очернение памяти умершего, уже не способного себя защитить. Клевета.

Руджеро покачал головой:

– Вы не понимаете меня, Годелот. А потому упорствуете, будто обсуждаете малопонятную книгу, а не собственную судьбу. Более того, бравируете своей убежденностью. Так слушайте и постарайтесь осознать, чем грозит вам ваше упрямство. Граф Витторе Кампано был вероотступником и чернокнижником. Но неверие в Господа не сделало его слугой Сатаны. Поверьте, бывает и так.

Оттавио же был еретиком. Настоящим в своей гнусности. Он был страшным человеком, запятнавшим себя множеством злодейств, и наперсником его в отвратительных деяниях был благочестивый и всеми любимый отец Альбинони. Вам неведома прежняя жизнь младшего графа Кампано, как неведомы и пути, пройденные вашим пастором. Вам и не нужно знать, сколь низко может пасть обуянный страстями человек.

Важно другое. Ересью своей и многими преступлениями граф Кампано загубил свою землю, принеся на нее хаос и разорение. Эрнесто Альбинони последовал за синьором, приняв смерть, но так и не искупил ею своих прегрешений. Ибо пастор оставил в мире проклятие. Орудие дьявола, с помощью коего нечистый и пленил его.

И я скажу вам больше. Именно эта с виду ничтожная вещь послужила причиной той чудовищной трагедии, что разыгралась в вашем родном графстве. Ваш отец, сам того не ведая, погиб за нее. Каждый труп, каждый сожженный дом, каждый раздавленный колос – цена этой вещи. Дьявол же – рачительный хозяин и никогда не позволит своим подаркам валяться без дела или сгинуть без вести.

Пастора больше нет. Но вещь эта по-прежнему существует. Так кому же она могла достаться, если не вам? Верному ученику пастора, чудом уцелевшему в той драме, казнившему наставника за предательство и последним видевшему его тело. Не скрывайте ее, Годелот. Этот страшный предмет способен причинить неслыханные беды. Отдайте его мне, и я немедленно отпущу вас, клянусь Истинным крестом Господа нашего.

Годелот молчал, чувствуя, как нутро скручивается ледяным узлом страха. Какой вздор… Чушь, безлепица. Он помнил черные глаза пастора, неизменно источавшие покой и благость. Целебные прикосновения тонких пальцев ко лбу в конце мессы. Всегдашнюю готовность выслушивать всех и каждого, вникать в любые горести и умение дать совет в любой, самой тягостной душевной скорби.

Пусть его учитель не был святым. И один Господь ведает, кем вообще был он до рукоположения. Но разве в этом суть? Отец Альбинони был человеком горячей, безгранично отзывчивой души, и Годелот скорее себя заподозрил бы в перечисленных доминиканцем гнусностях. Что же за неслыханно ценная вещь нужна этому пауку, если ради нее он возводит столь отвратительную клевету на самого достойного из известных Годелоту людей?

– Не надо меня запугивать, – тихо, но твердо произнес он, чувствуя, что еще секунда, и он начнет орать, поливая обвинителя отборной площадной бранью. – Я не дитя, чтобы бояться историй об упыре под кроватью. Я не верю ни единому вашему слову и брать на себя чужой грех не стану.

Сердце молотило с удвоенной скоростью. Успокоиться, взять себя в руки. Если крючкотвору удастся его разъярить, он в запале наплетет такой чепухи, что ее за глаза хватит на пять обвинений, вполне годящихся для плахи. А новые и новые запальчивые слова уже сами клокотали на языке, душа и без того хилый голосок разума.

Доминиканец некоторое время следил за этой борьбой и вдруг спросил спокойно и буднично, словно минуту назад не был так горячо и пугающе прям:

– Годелот, где вы познакомились с Джузеппе Гамальяно?

При этих словах смятенное лицо мальчишки выразило настолько неприкрытое удивление, что инквизитор сам на секунду ощутил замешательство, будто не ко времени задал этот важнейший вопрос.

Годелот же почувствовал, как под пронзительным двуцветным взглядом что-то гадко сжимается внутри, но внезапная смена темы помогла ему собраться, и он лишь покачал головой:

– Я не знаком с человеком, которого так зовут.

– Вот как? Однако с ваших же слов известно, что именно с ним вы приехали в Венецию.

– Нет, святой отец, я приехал с тетивщиком Пеппо.

– Полное имя вашего попутчика – Джузеппе Гамальяно. Так при каких обстоятельствах вы познакомились с ним?

Монах сухо рубил фразы, вглядываясь в глаза мальчишки, ища в них тень страха, замешательства или иной след лжи. Но шотландец упрямо поднял подбородок:

– Мой спутник представился мне как Пеппо. Я никогда не знакомился с человеком по имени Джузеппе Гамальяно и вообще впервые слышу эту фамилию.

Пуговицы, чуть быстрее замерцавшие, снова вернулись к ровному поблескиванию. Руджеро улыбнулся. Надо же, который раз быстро приходит в себя… И не глуп. Совсем не глуп. Хорошо…

– С Гамальяно вы не знакомы? Допустим. А как вы познакомились с вашим попутчиком Пеппо?

Годелот прикусил губу:

– Я нашел Пеппо у тракта Тревизо, избитым, без сознания.

– Почему вмешались?

– Решил, что так правильно.

– Куда вы направлялись?

– В гарнизон Кампано.

– Почему взяли с собой случайного спутника?

– По его словам, ему некуда было идти, а у моего синьора могла найтись для него работа.

– То есть он напросился к вам в попутчики?

– Нет, не то чтобы напрашивался. Спросил по чести – я и согласился.

– Это из-за него вы задержались в пути?

– Да.

Доминиканец помолчал, изучающе глядя кирасиру в глаза. А потом обыденно и просто спросил:

– А где ваш… спутник мог познакомиться с пастором Альбинони?

Кирасир запнулся, но Руджеро снова успел заметить в глазах подростка искру неподдельного удивления. После краткой паузы шотландец ответил:

– Мне неизвестно, ни где они могли познакомиться, ни были ли знакомы вообще.

Монах задумчиво поводил пальцами по подбородку, неотрывно глядя на арестанта. Мальчишка окончательно взял себя в руки. А вот облизнул губы. Страх? Или, скорее, банальная жажда? Однако похоже, что он не лжет.

– Что ж, допустим. А ваш приятель прикасался к телу пастора?

– Понятия не имею. Да и зачем ему?

– Кто знает? Быть может, чтоб обшарить карманы.

Годелот едва сдержал рык.

– Святой отец, – начал он подрагивающим от бешенства, но подчеркнуто негромким голосом, – Джузеппе все время был у меня на глазах. Он слеп. Я не мог оставлять его в одиночестве в совершенно незнакомом месте, полном разлагающихся тел и тлеющих обломков. И вообще. Пеппо никогда не был прежде в Кампано, и до графского духовника ему не было ни малейшего дела.

Руджеро развел руками:

– Вы не знали даже фамилии вашего приятеля, Годелот, откуда ж такая уверенность, что вам известны все его прежние знакомства? Тем более что он сам набился вам в попутчики. Но я, вероятно, несправедлив к нему. Действительно, зачем рисковать, ища ценности в незнакомом месте, когда можно рассчитывать на помощь. Помощь друга – сильного, зрячего, прекрасно знающего замок и его обитателей… и доверчивого. Ну же, Годелот, не упорствуйте. Где то, что вы унесли в тот день из Кампано?

Кирасир заскрипел зубами:

– Я и не скрываю, святой отец, унесенных мной вещей. Отцовскую скьявону отняли ваши солдаты, мушкет и чекан я оставил в траттории, рубашка на мне, вторую я Джузеппе подарил, одна книга тоже осталась в моих пожитках. Еще одна была, но ее этот слепой мошенник умыкнул.

– Мошенник? До этой минуты вы называли его своим спутником и приятелем.

– Моим приятелем его называли вы, святой отец. А брать в спутники мошенника никакими законами не запрещается.

Руджеро ухмыльнулся. Каков наглец!

– Отчего вы так строги к нему, друг мой?

Кирасир не без запальчивости сдвинул брови:

– Я взял его с собой, когда он умирал у обочины, как бродяга. Предложил помощь и защиту, кормил из своих средств. Мы вдвоем дошли до Венеции, куда слепому одному было не добраться. Оказавшись же в городе, Пеппо даже не простился со мной. Он просто исчез, не погнушавшись украсть одну из моих книг и аркебузу.

К горлу подступила горечь. Прости, дружище…

Монах подобрался, подаваясь вперед:

– Неужели? Вот уж поистине черная неблагодарность. Только чем же вы тогда объясните ту странную и трогательную заботу, что мерзавец проявил к вам, оставив в вашей с ним комнате более тридцати тетив? Я человек невоенный, Годелот, но знающие люди подтвердили при обыске, что тетива преотличной работы, из хорошего материала и вовсе не дешевая. Ваш нечистый на руку попутчик сделал широкий жест, оставив ее вам.

– Тетива уже не его, святой отец, я купил ее по поручению моего синьора.

Годелот и сам прекрасно понимал, что отговорка эта пустая, но другая упорно не приходила на ум. Доминиканец понимающе покачал головой.

– Вы слишком молоды, друг мой, а потому все еще не испорчены, – с неожиданно вернувшейся мягкостью проговорил он, – тонкое же мастерство лжи приходит лишь с годами. Прекратите фарс. Ваш друг Пеппо покинул вас, но не клевещите на него всуе. Я готов допустить, что Господь усовестил нечестивца и он оставил тетиву по забывчивости или порыву. Но, Годелот, – тут доминиканец поднял со стола плетеный кожаный шнур с несколькими черными волосами, застрявшими в узлах, – никогда обокраденный и преданный в лучших побуждениях человек не станет терпеть около себя личных вещей предателя. Этим шнуром Джузеппе перевязывал волосы, а потом забыл его в траттории, верно? Вы же бережно смотали его, положив в свою суму вместе с собственными вещами, будто собираясь вернуть владельцу. Значит, вы планировали встретиться с ним, не так ли?

Шотландец устало вздохнул. Он впервые чувствовал себя ничтожным, насквозь прозрачным насекомым. Подросток был твердо уверен, что проклятый доминиканец блефует, додумывая все, чего не знал наверняка. Но все его попытки выскользнуть из сетей хитроумного, проницательного паука в рясе неизменно разбивались об очередной каверзный вопрос, отыскивавший брешь в любом аргументе.

– Вы устали, Годелот, – спокойно заметил Руджеро, – и наверняка голодны. Ответьте мне начистоту, и допрос будет окончен. Где вещь, доставшаяся вам от убитого вами отца Альбинони?

Шотландец глубоко прерывисто вдохнул:

– У меня. Ничего. Нет. И пастора я не убивал.

Монах покусал тонкие губы.

– Друг мой, – ровно промолвил он, – я не алчу ваших страданий. Но в протоколе, что ведет брат Лукка, уже довольно фактов, способных привести вас к большим невзгодам. Сочувствие ереси, сокрытие богопротивных занятий вашего синьора, убитые в лесу Кампано солдаты. Ваше положение весьма незавидно, и любая новая неосторожность может еще более его осложнить.

Вы уверяете, что у вас нет личных вещей пастора. А в донесении своем упомянули, что готовы предоставить их в качестве доказательства. Это называется лжесвидетельством и карается по закону. Достаточно мне найти в ваших пожитках всего один предмет, принадлежавший пастору, – и обвинение можно будет считать готовым. А ведь священника можно убить не только из мести… Вы же шотландец. Неужели вы не слыхали сказаний про Рыжую Грир, знаменитую ведьму? Она, говорят, с помощью свежей монашеской крови преискусно лечила слепоту.

Руджеро понизил голос:

– Годелот, ваше дело плохо. Но сейчас ваша беда заперта здесь. И в моих силах не выпустить ее прочь. Отдайте добровольно то, что взяли у пастора, и я сожгу протокол в вашем присутствии. Поймите, что, если вы продолжите упорствовать, – ничего не изменится. Вас обыщут повторно и все равно найдут эту вещь. Но это уже будет называться «изъятием» и тоже попадет в ваше дело. Как вы думаете, что случится с вами, если в протоколе вашего допроса будет упомянут найденный у вас еретический артефакт?

Кирасир уже готов был что-то ответить, как язык вдруг онемел, словно примерзая к нёбу. Окровавленный лоскут рясы с завернутой в него серебряной вещицей. Однозначное доказательство, к которому можно приплести что угодно, от убийства и до колдовства. Пеппо, Пеппо, а ведь ты предупреждал!..

А шантажист склонил набок голову, ожидая, не добавит ли арестант еще что-нибудь. Но юнец хранил молчание, только упрямо сжались губы. Руджеро шагнул чуть ближе, и легкая улыбка коснулась глаз: мальчишка был напуган. Испарина поблескивала на открытом лбу, а пуговицы колета тускло замерли, выдавая попытку сдержать участившееся дыхание.

– Будь по-вашему, – вкрадчиво промолвил монах. – Охрана!

Дверь скрежетнула, и двое конвоиров вошли в каземат. Один положил перед монахом суму Годелота. Руджеро неспешно развязал ремни и начал по одному выкладывать предметы на стол. Связка тетивы, фляга, чекан, пороховница, рубашка, походный котелок, фитили, кресало. Затем на стол лег «Гверино Горемыка» в превосходном туринском переплете, и Годелот невольно покачал головой: Пеппо ошибся книгой, взяв из его сумы Библию. Странная для него ошибка…

А Руджеро вдруг перевернул суму над столом и потряс: на стол посыпались крошки вперемешку с травинками. Сума была пуста. Шотландец машинально нахмурился. Он точно знал, что на дне лежал тот самый лоскут рясы, перевязанный каким-то шнуром. Где же он? Ведь Годелот прекрасно помнил, как клал его туда в тот день, когда Пеппо… Боже милосердный…

Перед внутренним взором как наяву возникло то тягостное туманное утро в траттории. Пеппо из-за спины скованно просит разрешения взять книгу. Зачем ему понадобился «Гверино»? А ведь он даже не знал этих книг на ощупь, но не спросил друга, ту ли выбрал. Годелот тогда не обернулся, хотя слышал, как Пеппо до странности долго роется в его суме. Он просто взял первую попавшуюся книгу на случай, если Годелот все же обернется.

Подозрительный и осторожный проныра, умолявший его не соваться в церковный гадюшник. Годелот не послушал, и Пеппо решил на свой лад поберечь друга. Вот почему он так подробно ощупывал шлем. Он искал, есть ли у того особые приметы, делающие его опасным. Не нашел и оставил бесполезный доспех.

А монах меж тем отбросил суму на пол.

– Обыщите арестанта.

Уверенные руки конвойных освободили локти Годелота от веревок, сорвали колет, и кирасир до крови закусил губу, глуша стон от боли в онемевших плечах. А солдаты обшаривали одежду, бесстрастно выкладывая на пол мелкие монеты, кремни и еще какие-то пустяки, всегда водящиеся в солдатских карманах. Левый… правый… А вот начали прощупывать швы. Солдаты покончили с колетом и принялись за камизу, пояс, башмаки. Они обыскали все, но так и не обнаружили ничего, чему не место в кармане семнадцатилетнего служивого.

Руджеро задумчиво обошел вокруг арестанта, облаченного в одни штаны:

– Где же вы припрятали эту вещь, друг мой? Не думаю, что вам хватило бы безрассудства проглотить предмет такого размера. Неужели придется подвергнуть вас более суровому и.… хм… унизительному досмотру? Где дар отца Альбинони, Годелот?

– У меня ничего больше нет, святой отец! – устало бросил кирасир. Сердце еще гулко колотилось от волнения, пережитого в эти бесконечные минуты обыска.

– Прискорбно. Что ж, я дам вам еще шанс. Брат Ачиль?

Годелот вздрогнул, когда тьма у горящей печи зашелестела и выплюнула тощую фигуру. Он и не подозревал, что там все это время скрывался человек. Руджеро же вернулся за стол.

– Брат, взови к юноше. Он неискренен, но это поправимо.

Монах отделился от печи, приблизившись к шотландцу, и несколько темных колец мягко развились, упав к полам его рясы.

– Итак, Годелот, подумайте и припомните, где дар пастора. – В голосе обвинителя не было и тени неприязни. А тощий брат Ачиль почти грациозно взметнул руку, и на обнаженную спину подростка с громким щелчком обрушился удар плети. Годелот изогнулся, еще сильнее прикусывая губы. Он не станет кричать им на потеху.

– Согласен, друг мой, это больно. – Доминиканец не повышал тона. – Но в вашей власти это прекратить. Я слушаю вас.

Годелот перевел дыхание. Черт, плеть Луиджи была не в пример легче.

– Я не знаю, что за вещь вам нужна, святой отец. Я перечислил вам все, что унес из Кампано.

– Очень жаль. Брат Ачиль?

Щелк! Раскаленная полоса боли снова впилась в спину, и кирасир глухо зарычал. Щелк! Щелк! Щелк!

– Погоди, брат, не увлекайся! – вскинул руку обвинитель. Тощий палач отступил на шаг. Землистое лицо его тронул румянец, взгляд поблескивал плотоядным азартом. Мальчишка, изжелта-бледный, хрипло дышал, упрямо глядя на Руджеро дерзкими темными глазами. По подбородку стекала капля крови из прокушенной губы. Поганец так и не вскрикнул…

…Годелот ощущал, как пылающую от боли спину щекочут теплые капли. Пустяки, святой отец, что такое пять ударов? Видели бы вы, каков был Пеппо после хозяйских побоев…

Обвинитель же поглядел шотландцу в глаза и перевел задумчивый взгляд на разложенные на каменном подклете печи инструменты. Годелот ощутил во рту металлический привкус. Спокойно. А в желудке уже заворочался ледяной еж.

Руджеро отвел глаза от печи и снова кивнул Ачилю. Еще дважды плеть впилась в окровавленную спину арестанта, но тот все так же отвечал на каждый удар приглушенным рыком, не проронив ни слова. Наконец доминиканец жестом остановил палача и снова подошел к кирасиру:

– Браво, юноша, я впечатлен вашей выдержкой, хоть и не вашим благоразумием. А потому по-прежнему готов вам помочь.

Годелот распрямил спину, улавливая в голосе обвинителя доверительные нотки. Что еще задумал чертов паук? А тот прищурился:

– Я верю вам, Годелот. Возможно, вы и правда не знаете, где нужная мне вещь. Зато это знаю я. Она у вашего спутника Пеппо. – Тут голос доминиканца спустился до почти интимного шепота. – Не так ли, друг мой?

Шотландцу отчаянно захотелось плюнуть в суровое бритое лицо. Монах продолжал:

– Ей негде более быть, юноша. Оттого мой последний вопрос прост. Где Джузеппе?

Годелот улыбнулся. Потом рассмеялся, все громче и громче, пока не захохотал в голос, будя эхо в темных стенах.

– Где Джузеппе? – переспросил он, резко обрывая смех и все еще улыбаясь. – Ах, святой отец, вам и невдомек, с какой радостью я бы узнал, где этот мерзавец! – В этот миг кирасир ничуть не кривил душой. – Но я не знаю. Он ушел, и один Господь ведает, где его носит нелегкая. – Брови Руджеро дрогнули, и шотландец безнадежно покачал головой. – Да, велите пороть меня дальше. Забейте меня насмерть, святой отец, если угодно. Быть может, мертвый я окажусь осведомленней.

Доминиканец же усмехнулся:

– Пресвятая Дева, сколь пылки и принципиальны бывают отроки в наш суетный век! Где смирение перед лицом духовного сана? Где почтительность? Но вас поздно перевоспитывать, Годелот.

Обернувшись к столу, он снова взял кожаный шнур.

– Вы не знаете, где сейчас Джузеппе, но знаете, как его можно найти. У вас есть какая-то договоренность. Место встречи, знак, условленное время. Что-нибудь непременно есть. Вы можете с пеной у рта доказывать мне, что расстались навсегда. Но вы заведомо солжете, Годелот. Вы оба не таковы, чтоб разойтись, оборвав все связи. Джузеппе слеп, вы одиноки. И оба несусветно молоды, а потому недостаточно мудры, чтоб разом избавиться от опасного знакомства. Как же подвигнуть вас на откровенность, друг мой? – Руджеро неотрывно смотрел в лицо арестанту, ища тень неуверенности. – Боли вы не боитесь… Я могу грозить вам слепотой, ожогами или искалеченными ногами, но, как мы уже выяснили, вы излишне юны и принципиальны. А оттого скорее дадите себя изувечить в пылу верности товарищу и лишь потом поймете всю бессмысленность своей жертвы. Нет, Годелот, вам нужно время на размышления. Думаю, я знаю верный способ.

Кирасир не успел опомниться. Вновь вошедшие солдаты взяли его за локти и усадили на скамью меж двух столбов, на сей раз крест-накрест перехватив ремнями грудь и привязав подростка к прямой спинке. Он поморщился – грубо оструганное дерево больно врезалось в исхлестанную спину. А отвратительный брат Ачиль уже сноровисто перетягивал его левую щиколотку узким кожаным ремешком. Подошел обвинитель:

– Вы что-нибудь знаете о ранениях, Годелот? Полагаю, вы видели, как перевязывают конечность выше раны, чтоб остановить сильное кровотечение. А известно ли вам, что произойдет, если жгут вовремя не снять?

– Дураку понятно, – огрызнулся шотландец, – конечность онемеет.

– Верно, – одобрительно кивнул монах. – Но, если жгут проведет на вашей ноге слишком много времени, кровоток в ней совершенно прекратится, и увы… ногу придется отнять. Иначе начавшиеся в ней… м-м-м… процессы пойдут выше, вызывая антонов огонь.

Ачиль тем временем перевязал правую ногу кирасира, а затем правую руку. Если бы кожа Годелота не была покрыта испариной от боли, он непременно ощутил бы, что ремешок слегка влажен. Затем руки развели в стороны, привязав к столбам.

Руджеро же, оценив побледневшее лицо юноши, добавил почти доброжелательно:

– У вас есть шесть часов, друг мой. За это время вы можете взвесить, что важнее для вас: дружба с неблагодарным слепым прощелыгой или же собственная цветущая молодость. – Монах нахмурился, и двуцветные глаза замерцали малопонятным смятенному шотландцу блеском. – Задумайтесь крепко, Годелот. Что за жизнь ждет вас без обеих ног и правой руки? Человек я не жестокий, а посему левую руку я готов вам оставить. Чтобы вы могли просить подаяние.

С этими словами доминиканец кивнул подручным. Писарь встал, хлопотливо складывая мелко исписанные листы допроса. Сопровождаемый братьями Луккой и Ачилем, обвинитель двинулся к выходу. Обернувшись на пороге, он отсек:

– Когда примете решение – достаточно крикнуть. Вас услышат часовые. Не тяните, Годелот. Ибо на ваши крики боли они могут уже не отозваться.

Дверь гулко хлопнула о косяк, лязгнул засов. Годелот остался один в тишине каземата, слыша только, как трескучий говор поленьев в очаге перекликается с отдаленным рокотом волн.

Глава 14

Вор и вор

Вино отдавало уксусом, овощи имели водянистый привкус, словно их уронили, накладывая в миску, а потом украдкой прополоскали в бадье. Мясо же было безбожно пережарено. Визгливый хохот из-за соседнего стола отчаянно раздражал, свечи непозволительно чадили, – словом, несложно было догадаться, что швейцарский наемник Ленц в прескверном расположении духа.

День не задался с самого утра. Едва оторвав от комковатой подушки свинцово-тяжелую голову, Ленц полез в кошель и обнаружил, что вчерашний проигрыш в кости куда значительнее, чем ему казалось накануне. А желчный педант-капитан окончательно испортил день, сунув холеный палец в давно не чищенное дуло аркебузы и учинив страдающему от лютого похмелья подчиненному свирепый разнос.

Вне очереди отстояв в карауле, швейцарец с еще большим пылом возненавидел капитана. А хуже всего, что злосчастная аркебуза осталась нечищеной, поэтому вечер предстояло провести за грязным и унылым занятием.

Преисполненный вновь всколыхнувшейся досады, Ленц грохнул кружкой о столешницу:

– Черт бы подрал вас, капитан! – с чувством провозгласил он. – Пусть черти в аду посадят вас в пропасть, полную аркебуз, и обрекут чистить их веками и тысячелетиями!

Произнеся этот искренний тост, Ленц опрокинул в глотку вино и с отвращением крякнул. Выискивая на блюде кусок попривлекательнее, он не обратил внимания, как к столу приблизились осторожные шаги.

– Доброго вечера, господин военный.

Ленц поднял удивленный взгляд – у его стола стоял долговязый паренек.

– Чего тебе, малец? – проворчал швейцарец. Люди были сейчас противны ему независимо от возраста и сословия. Паренек бесхитростно улыбнулся:

– Не осерчайте, господин. Я рядом сидел, случаем услышал, вы на аркебузу сетуете. Ежели вам недосуг, я с радостью бы вам ее почистил за сущие гроши.

Ленц прищурился. Что-то в отроке показалось ему необычным. А, вот оно. Темные глаза неподвижно смотрели куда-то поверх головы швейцарца.

– Эге, да ты слепой, мальчуган! – протянул вояка, а подросток беспечно пожал плечами:

– И что же с того?

– Да как ты оружие-то чистить можешь? Окстись, убогий!

Наемник хохотнул и, потеряв интерес к незадачливому попрошайке, вернулся к трапезе. Отведя глаза, он не заметил, как сжались челюсти подростка при слове «убогий». Однако резкая отповедь не смутила юнца.

– Вы не верите мне, господин? Тогда не угодно ли заключить немудрящее пари? – В голосе нахала прорезалась вызывающая нотка, и швейцарец раздраженно уставился на него. Мальчишка бесцеремонно оперся ладонями о стол. – Я на ваших глазах вычищу вашу аркебузу по всем правилам. Ежели справлюсь не хуже зрячего – угостите меня вином. А будете недовольны – так я вас угощу.

Швейцарец усмехнулся – уверенность юнца начинала его забавлять. Кроме того, условия пари были недурны… Подросток подлил масла в огонь:

– Соглашайтесь, господин военный! Что вам терять? Вы что так, что эдак в прибыли остаетесь.

– Ну что ж, давай поспорим. – Швейцарец поднялся из-за стола. – Тебя как звать-то?

– Фабрицио, – лукаво улыбнулся мальчишка, протягивая руку.

…Полчаса спустя Ленц сидел на шатком табурете в своей комнатенке наверху, во все глаза глядя, как мальчуган сноровисто разбирает замок аркебузы. Неподвижный взгляд, устремленный в пространство, скоро перестал вызывать у швейцарца неприязнь. Куда занятнее было следить, как гибкие смуглые пальцы, словно наделенные собственным потаенным зрением, ловко распотрошили замок, счистили пороховую гарь и налет ржавчины, дотошно смазали механизм, принялись за сборку… Еще четверть часа – и мальчишка отложил шомпол, прислонил аркебузу к столу, тщательно вытер руки и обернулся к заказчику:

– Что скажете, господин?

Вопрос прозвучал с неколебимым спокойствием, и лишь самое чуткое ухо уловило бы в нем оттенок похвальбы. Но Ленцу не было дела до таких мелочей. Он взял в руки ружье, осмотрел замок, дуло и восхищенно присвистнул:

– Справная работа, малец! Ей-богу, и проигрыша не жаль!

Фабрицио постарался скрыть польщенную усмешку, а швейцарец уже громогласно звал слугу: дурное настроение как-то само собой ушло в песок, и Ленц, даже не подумав из принципа заупрямиться, щедро налил новому знакомому вина.

– Тебе сколько лет, приятель? – уже вполне благодушно полюбопытствовал наемник. – Семнадцать? Сноровистый, чертенок. У иных уже полголовы седых волос, а все руки не к тому месту приспособлены.

– Если с душой учить – и дурака выучишь, – с усмешкой отозвался юнец, красноречиво передернув плечами. – Я любое оружие чищу, точу клинки, тетиву мастерю. Как еще без глаз время коротать? Не по девушкам же бегать.

– Это ты зря. – Ленц отпил вина и добавил шутливо и малость назидательно: – Девки – они не до глаз охочие, а того… до чего другого.

Фабрицио ухмыльнулся, но швейцарец заметил, как у мальчишки вспыхнули скулы, и оглушительно расхохотался.

…Они расстались далеко за полночь. Пьяный и безудержно веселый Ленц долго колотил парня по плечу, обещая, что распустит слух среди однополчан и непременно обеспечит нового приятеля заказчиками, понеже любителей обихаживать свое оружие негусто.

Фабрицио, тоже в изрядном хмелю, путано благодарил и обещал не подвести швейцарца. Наконец подростку все же удалось распрощаться с новоявленным благодетелем и двинуться по скрипучей лестнице на третий этаж, где он снимал комнатенку четыре на пять шагов…

* * *

…Захлопнув за собой хлипкую дверь, Пеппо устало осел на койку. Ему никогда не удавалось понять, что за цель преследуют люди, надираясь до беспамятства. Стакан вина, само собой, истинный божий дар, как в студеный зимний вечер, так и в полуденный летний зной. Но стоило выпить лишнего – и звуки искажались, притуплялись запахи, а пальцы начинали подрагивать. Иначе говоря, хмель окончательно делал Пеппо слепым. Именно поэтому ему подчас было непросто иметь дело с военными, часто не знающими удержу в Бахусовом пристрастии.

Подросток потер виски и потянулся к стоящему на столе кувшину с водой. Не беда. Тягучий рокот в голове скоро отойдет, куда важнее то, что он сегодня добился своего – свел знакомство с одним из многочисленных вояк, квартирующих в этой траттории, похожей на улей. Если ему повезет и Ленц действительно замолвит за него словечко среди солдатской братии, то скоро круг знакомых Пеппо существенно расширится, а там дело за привычной ему стратегией: молчать, ловя каждое слово, произнесенное вокруг.

Кампано лежит всего в нескольких днях пути от Венеции. Кто-нибудь, хоть кто-то из нетрезвой и словоохотливой солдатни, веселящейся по вечерам в питейном зале на первом этаже, непременно обмолвится о произошедших в графстве событиях. И обязательно кто-то подхватит. А там уж только слушай и запоминай, чтоб после в тишине неспешно просеять услышанное и попытаться найти если не участника той бойни, то хотя бы подсказку, где его надобно искать.

Тепловатая вода была малоприятна на вкус, но хмель слегка отступил, и Пеппо с довольным вздохом оперся спиной о стену.

Все это прекрасно… Однако главный вопрос, глодавший подростка последние два дня, остался без ответа.

Почему Годелот не явился на условленное место? Пеппо знал шотландца совсем недолго, но подчас не нужно долгих лет, чтоб постичь суть ближнего. Иногда достаточно лишь побывать бок о бок на грани смерти. И потому тетивщик был уверен, что Годелот не мог забыть о встрече. Даже пылающий обидой на Пеппо, сплеча разорвавшего их едва окрепший союз, он все равно не пренебрег бы своим обещанием.

Что же случилось с кирасиром? Неужели беда, шедшая по пятам за Пеппо столько дней, по глупой иронии потеряла след и настигла его друга как раз тогда, когда тетивщик пытался вывести его из-под удара? Этот вопрос не давал ни минуты покоя, и Пеппо, досадуя на собственную несообразительность, пытался измыслить способ узнать о судьбе Годелота, не поставив того в еще более опасное положение.

…Сейчас он уже мог думать, рассуждать и действовать. Сейчас он с осторожностью лесного зверя изучал окрестные переулки, каждый день отходя от траттории все дальше, запоминая звуки мастерских, запахи лавчонок, выбоины на стенах. Ловя влажное дыхание каналов, доносящееся из улочек и подворотен, уходящих куда-то дальше, в лабиринт неведомого бескрайнего города. Сейчас он крепко спал по ночам, утомленный долгими днями, полными новых, часто совсем не безопасных знакомств и открытий.

Тогда же, неделю назад, уходя в толпу от единственного друга, он не знал, что несут ему ближайшие дни. Он долго чувствовал устремленный в спину взгляд кирасира, и ему казалось, что взгляд этот невидимой нитью связывает его с Годелотом. В тот же миг, когда гомонящая суматоха площади разделила их, Пеппо ощутил, как оборвалась эта последняя нить.

Он не ожидал следующего мгновения. Не ожидал, что в ту же секунду все вокруг изменится. Площадь станет втрое шире, и он забудет, где угол, за который нужно повернуть. И чье-то плечо тут же резко ткнется ему в грудь, а вслед выплеснется поток грязной ругани.

Мир в одночасье потерял границы. Люди, стены, столбы и колонны разом смешались в хаотичную круговерть, звуки нахлынули ревущим потоком, словно река, сбросившая зимний лед. Пеппо замер на месте, окаменел, не зная, куда поставить ногу в следующем шаге, куда обернуться.

А вокруг бушевал необъятный, чужой, неизвестный город. Топали сапоги и башмаки, скрипели колеса ручных тележек, потрескивали корзины, разом гомонили сотни голосов. Кто-то толкал слепого подростка, кто-то требовал, чтоб тот убрался с дороги, а потом чья-то сильная рука незамысловато схватила за ворот и отшвырнула прочь. На несколько кратких страшных секунд Пеппо потерял равновесие, отшатнулся вбок, стараясь не упасть. Наткнулся на кого-то, визгливо рявкнувшего: «Безглазый ублюдок!» Тяжелый пинок в плечо помог удержаться на ногах, а в спину больно ткнулся холодный металл кирасы, отозвавшись раздраженной французской бранью.

– Простите… – торопливо пробормотал подросток, привычно резко пригибаясь, чтоб пропустить над собой неминуемый удар. Не вышло. Жесткая кожаная перчатка врезалась в скулу, и Пеппо навзничь рухнул наземь. Боль на миг сбила дыхание, верх и низ вразнобой шарахнулись в пустоту, но Пеппо знал законы города – ему никто не поможет подняться. Вставай. Любая секунда промедления – и руку может переехать колесо или равнодушный башмак походя ударит под дых.

Встряхнув головой, тетивщик поднялся на колени, встал, вскидывая руку, – и с облегчением нащупал разогретые солнцем камни стены. Опершись спиной об эту незыблемую цитадель, можно было собраться с силами. Лицо пылало от унижения, пот стекал по вискам, обжигая ссадину на скуле. Он не ожидал этих ужасных минут. Этой непривычной, забытой было беспомощности. Не беда. С ним это уже случалось. А сейчас нужно успокоиться. Вокруг обычная городская улица и привычные суетливые люди. Вперед. Идти вперед, отсчитывая шаги, вливаясь, вслушиваясь, вживаясь в неумолчный уличный гул. Он наизусть знает каждый звук рабочего квартала… Раз… Два… Три…

Двадцать шагов спустя Пеппо ощутил, что сердце умерило неистовый бег, дыхание выровнялось, и страх ненадолго отступил.

Сейчас тетивщик с трудом мог припомнить тот бесконечный день. Как бесцельно бродил по улицам, натыкаясь на прохожих. Как едва не затеял ссору с каким-то подвыпившим лодочником, и только неожиданное благоразумие приятелей выпивохи предотвратило назревавшую стычку, которая могла кончиться для подростка очень плачевно.

Пеппо не узнавал самого себя. Где его извечные осторожность и самообладание? Все утро он отчаянно убеждал себя, что должен освободить Годелота от своего опасного соседства и не шел дальше мыслей о тягостном, но необходимом расставании с другом. И вот барьер был перейден, и тетивщик вдруг понял, что впервые за долгие годы он совершенно не представляет, что делать и куда идти.

Этот день был полон ошеломляющих открытий. Привыкший в одиночку противостоять всем и каждому, Пеппо впервые осознал, что никогда еще не был действительно одинок. Несколько лет он жил конкретной целью – заботой о матери. Стоило Алессе покинуть сына, в его жизни появился Годелот. И не успели они толком познакомиться, как их обоих затянул водоворот странных и опасных событий, где печься друг о друге стало насущной необходимостью, не зависящей от взаимных симпатий.

И вот кирасира тоже не оказалось рядом, и теперь Пеппо предстояло искать дорогу самому.

Этот день отказывался заканчиваться. Измотанный и опустошенный, подросток уже не знал, куда именно забрел по извилистым улочкам Каннареджо, да это и не имело особого значения. И лишь когда солнце начало клониться к крышам домов, Пеппо остановился у какой-то замшелой пристани канала и заставил себя собраться с мыслями, увязшими в несвойственной ему меланхолии. Только сейчас он почувствовал адский голод и понял, что бесполезные скитания пора прекратить.

Словно в подтверждение правильности этого решения, ему немедля повезло. В ближайшей лавчонке, расплачиваясь за дешевые хлеб и сыр, он неожиданно снискал расположение хозяйки, добродушной старушки с глуховатым голосом.

– Синеглаз, навроде внука моего, Фабрицио. – Лавочница мягко коснулась руки тетивщика сухими старческими пальцами. – Беда какая приключилась, милый?

Смущенный этим внезапным участием, Пеппо улыбнулся:

– Все ладно, донна, благодарствую. Не укажете ли окрест тратторию… подешевле?

– Учтив-то, бедолага… – В голосе старушки тоже зазвучала улыбка. – Улицу перейди да шагов тридцать вправо сделай. Там прямо за углом и найдешь. Еще тот вертеп, прости господи, но голову на одну ночь преклонить сгодится.

Снова поблагодарив лавочницу, Пеппо протянул ей горсть монет и почувствовал, что несколько штук так и осталось на ладони.

Он без труда нашел жалкую ночлежку, которую даже сам хозяин не набрался нахальства именовать тратторией. Но Пеппо не волновали крысы, запах плесени и сырой сквозняк. Он жаждал убежища. Хотел скрыться от людей, от этого слишком большого, слишком чужого, слишком шумного города, и ему уже было наплевать на самолюбие, старательно взращиваемое годами.

Теперь Пеппо презирал себя за тот вечер. Он был бы рад забыть, как захлопнул утробно скрежещущую дверь, будто прячась в нору, как безуспешно пытался заснуть, как сидел на койке, съежившись и забившись в угол, как жался к влажной трухлявой стене, словно ища защиты. Как изнемогал от царящей в комнате тишины, как вздрагивал от скрипа половиц или раскатов смеха за стеной.

Наивный болван, он мнил раньше, что смело идет по своему непростому пути и умеет бороться с обстоятельствами.

Чушь… Легко было чувствовать себя сильным, когда за спиной стояли те, кто дорожил им. Легко было ориентироваться в мире, пока он оставался тесным и понятным, отгороженным от прочей вселенной незыблемыми стенами любви к матери и заботы о ней, дружбы с кирасиром и совместного противостояния общему врагу. И эти стены осыпались под рукой Пеппо. Теперь, вне привычных ему правил и законов, он был свободен. Он не зависел ни от кого, и от него самого никто больше не зависел. Он был свободен от всех долгов и предоставлен самому себе. Так вот, оказывается, какое оно, одиночество.

Пеппо так и не уснул в ту ночь. Тесная комнатенка казалась ему большой и враждебной, как в детстве, в те до странности памятные первые месяцы слепоты, когда мир был для него одной бескрайней, бездонной, пугающей черной бездной.

Подросток добросовестно пытался вырваться из цепких тисков слабости. Напоминал себе, что завтра опять наступит день – и он непременно сумеет собрать волю в кулак. Но все эти благоразумные мысли отказывались строиться в цепочки. Они барахтались в мутной трясине паники, на поверхности которой надежно держалось одно-единственное желание: плюнуть на все и мчаться прочь из этой дыры обратно в их с Годелотом уютную крысоловку с узким окном, колченогим столом, бесконечными разговорами за полночь, перепалками и чтением вслух «Гверино»…

Но уныние – дорогое лакомство, и по карману оно не каждому. Если есть кому утирать ваши слезы – их можно лить с наслаждением. Если есть кому терзаться угрызениями совести – слезы могут иметь упоительный привкус мести. Если есть некто, ради чьего блага вы приняли бремя своей боли, – так плачьте с самолюбованием и в этом найдите отраду. А существует и вовсе удивительное племя чудаков, питающих душу сладкой жалостью к себе.

Но Пеппо некому было утешать. Никакой красы в своих терзаниях он не находил, а жалеть себя был и вовсе не приучен. А посему, не успел еще рассвет заглянуть до дна в узкие ущелья кварталов Каннареджо, как владевшее подростком отчаяние сошло на нет. Так приливные волны, побушевав у прибрежных скал, с усталым шипением уползают назад, обнажая взрытый песок, засыпанный умирающими водорослями и осколками раковин.

Преодолев самые черные часы своей добровольной потери, Пеппо вновь обрел способность здраво рассуждать. Он обрек себя на одиночество не по собственной воле, а под давлением обстоятельств. Значит, лучшее лекарство от хандры – заняться поисками того, кто поставил его перед этим выбором.

Подросток вовсе не был уверен, что берется за посильную задачу. Скорее уж неведомый преследователь первый отыщет тетивщика и поставит в его нехитрой биографии быструю и твердую точку. Однако Пеппо никогда не простирал своих планов до почтенных седин, а покидать мир потерпевшим поражение дуэлянтом всяко приятнее, чем бессловесной жертвой.

Поразмыслив о немногих известных ему фактах, тетивщик уяснил, что всю цепочку странных событий последнего времени связывает воедино лишь одно имя – граф Кампано. А значит, именно с этой фигуры необходимо начинать. Каким же образом слепой и полунищий мальчишка сунет любопытный нос в родовые тайны графской семьи?

Вы можете усомниться в моих словах, но здесь Пеппо не нуждался в советах. Проработав несколько лет в большой и всегда полной заказчиков мастерской, он усвоил истину, что ни разу его еще не подвела: люди болтливы. Вдвойне болтливы люди скучающие и пьяные. А всех щедрее на пустопорожние трели те, кого давно никто не желает слушать. Задай уместный вопрос, недоверчиво подними брови, изумленно покачай головой – а дальше просто не перебивай, и благодарный балагур выложит тебе столько, что уже завтра сам не припомнит и половины.

Сильные страсти часто оборачиваются внезапным вдохновением, и план сложился сам собой. Два дня прошли в поисках, расспросах и других мытарствах, но Пеппо был настойчив. К вечеру третьего дня он отыскал недорогую, шумную и суматошную тратторию «Шлем и гарда», более чем на две трети заселенную военными всех мастей. Проведя большую часть времени в питейном зале на первом этаже, уже на следующий вечер Пеппо познакомился с Ленцем…

* * *

Допив воду, Пеппо машинально потряс кувшин и отставил его. Потом с бессмысленной досадой пнул ножку стола: вся беда в бездействии. Сидя тут и накачиваясь паршивым вином, отупел бы кто угодно. Нужно прямо сейчас хоть что-то предпринять, тогда и идеи появятся сами. И начать нужно с того, ради чего он вообще обрек себя на прозябание в этой дыре.

Вскочив, Пеппо выволок из-под койки седельную суму. Этот чертов лоскут из Кампано нужно было сжечь еще три дня назад.

Злосчастный обрывок рясы нашелся не сразу. Обозлившись, Пеппо вытряхнул пожитки на стол, и что-то тяжело и глухо грохнуло на пол прямо под ноги. Тетивщик машинально пошарил по шершавым доскам и тут же наткнулся на заскорузлое от высохшей крови сукно, перевязанное шнуром. Вот он. Только чего это он такой тяжелый? Сорвав шнур, Пеппо развернул лоскут, и пальцы тут же нащупали холодный филигранный бок.

– Ох, черт… – протянул он досадливо и виновато. В складках лоскута лежала ладанка, та самая, из-за которой Годелот едва так глупо не погиб, подпустив к себе мародера. Такая, по его словам, дорогая покойному пастору. Такая аляповатая со своими грубыми завитушками и невразумительной гравировкой.

– «Грехи отцов»… – пробормотал Пеппо, садясь на койку и отирая руками лицо. – Тут со своими бы разобраться.

Тетивщик вдруг вспомнил, как сам назвал ладанку талисманом, и раздраженно затолкал тяжелый серебряный цилиндрик обратно в суму. Он непременно вернет ее Лотте, пусть только тот все же придет на условленное место.

Тревога тут же всколыхнулась с новой силой, и мысли роем заметались в уже порядком прояснившейся голове.

За час Пеппо перебрал все пришедшие на ум способы узнать о судьбе друга и убедился, что самые верные идеи, как правило, самые несложные. Падуанец не может сунуться в прежнюю тратторию – только подставит Годелота, которого так стремится не впутывать еще крепче. Послать на разведку тоже некого. Остается один способ, невероятно притягательный своей относительной простотой… но чертовски трудновыполнимый. Однако долго раздумывать по пустякам было не в деятельном характере Пеппо, а посему он поднялся с койки, зачем-то снова потряс кувшин, словно надеясь обнаружить, что он наполнился сам собой, и кликнул мальчика-слугу.

Считаю своим долгом заранее оговорить, что наличие слуги вовсе не делало тратторию в Каннареджо респектабельным заведением. Шустрый и улыбчивый мальчуган приходился хозяину какой-то несусветно дальней родней. Пеппо сомневался, что хозяин платит постреленку жалованье, понеже кормился тот на кухне, где помогал кухарке, а вояки под хорошую руку не скупились на мелкую монетку, ибо слуга отличался отменным слухом и всегда немедля являлся на зов.

Вот и сейчас по коридору пронеслись быстрые ноги. Слегка запыхавшийся голос звонко и путано выкликнул:

– Чегозволите?!

Тетивщик усмехнулся и попросил бумаги и чернил. Малыш, однако, не двинулся с места.

– Ты на ухо туговат, приятель? – тут же взбеленился Пеппо, слыша в ответ озадаченное сопение. Но слуга вдруг с детской непосредственностью спросил:

– А почто вам бумага, мессер? Вы ж того… не видите, вон, даже без свечки сидите.

– Не твое дело! – отрезал тетивщик, подавляя внезапное желание расхохотаться. Обращение «мессер» неожиданно развеселило его.

– Слушаюсь… – смущенно отозвался мальчик и прытко понесся выполнять поручение.

…На улице перекликались ночные сторожа. Луна сонно ковыляла по ободранной кромке облаков, красноватая, будто тоже утомленная духотой и сыростью ночи. Уже квартал погрузился в подобие тишины, но Пеппо и не думал спать, поглощенный кропотливой работой.

Положив перед собой на стол лист шероховатой бумаги, он тщательно ощупал его края, обмеряя пальцами и запоминая размер. Затем сложил лист пополам и осторожно разорвал надвое – бумага была недешева, а обойтись одним листом ему едва ли удалось бы. Отложив в сторону половину, Пеппо снова обмерил вторую часть разорванного листа и неуверенно взялся за перо. Он впервые держал его в руках – Алесса не умела писать, а Годелот в пути мог учить друга грамоте только с помощью подручных предметов вроде щепок и лезвия ножа.

Погодите, а как его держать? Уж точно не как нож или топор. Быть может, как ложку? С четверть часа тетивщик так и эдак перехватывал перо, пока не нашел положение, в котором тонкое острие повиновалось движению пальцев.

Так. Винченцо вечно жаловался на «кляксы», что оставляют дешевые перья на расписках. Позабавленный этим словом, Пеппо как-то спросил у монахини в госпитале, как в рукописи получаются «кляксы», и та охотно объяснила, что чернильные пятна оставляют плохо заточенные перья и небрежная рука. Тогда это показалось тетивщику смешным, а сейчас он с внутренним замиранием медленно опустил перо в чернильницу и, вытащив его, тут же услышал еле заметный звук – чернила капнули на стол. Взволнованно сжав зубы, словно пытаясь ухватить кончик занозы, Пеппо снова обмакнул перо, но на сей раз осторожно отер острие пера о края чернильницы.

Скоро подросток ощутил, что он отчаянно небрежен и неуклюж. Медленно, настойчиво и кропотливо он пытался соотнести размашистое движение пальцев, которым он вычерчивал буквы щепкой на земле, с другим, тонким и бережным, что со скрежетом шуршало по бумаге, изображая на ней тот же крохотный знак.

Хуже всего оказалось то, что некому было сказать подростку, удалась ему написанная буква или нет Значит, нужно изображать их немного крупнее, тогда, вероятно, и с кляксами их можно будет различить. А как определить, велика ли получившаяся буква?

Тетивщик нащупал на койке свою весту, расстелил ее на столе, поверх положил бумагу, прижал к листу подушечку пальца и несколько раз обвел ее, повторяя и углубляя контур. Убедившись, что он хорошо ощущает края получившегося овала, Пеппо осторожно изобразил в нем букву, напряженно следя, чтобы острие пера не скользнуло в канавку, отмечавшую границы.

Потренировавшись некоторое время, Пеппо ощупал бороздки, оставленные на обороте пером. Они казались довольно отчетливыми. Затем снова измерил пальцами лист – в такой строке, пожалуй, уместится три-четыре недлинных слова. Черт, а ведь строка могла уклониться вверх или вниз, верно? А нажимать на перо сильнее, чтоб строку можно было нащупать на обороте листа, тетивщик опасался: запросто проткнешь бумагу. Подумав пару секунд, Пеппо снял пояс и положил на лист. Попробуем так.

…Уже рассвело, когда подросток сложил первое в своей жизни письмо и тщательно запечатал края свечным воском. Устало оперся о стол, на котором в беспорядке лежали исчерканные на все лады листы. Он не знал, можно ли разобрать написанные им строки. Но очень надеялся на догадливость друга и на свою лукавую, непостоянную, но подчас довольно сговорчивую удачу. Дело было за малым. Письмо предстояло передать.

* * *

День выдался не по-летнему хмурый, но Пеппо, не сомкнувший прошлой ночью глаз, радовался прохладе и мелкому реденькому дождику. С утра к нему постучались двое шумных говорливых вояк и купили четыре тетивы, две из которых Пеппо тут же натянул на принесенные служивыми арбалеты. Получив горсть монет и массу интереснейших подробностей из личной жизни какого-то капрала, подросток распрощался с визитерами и отметил, что день начался удачно. Спустившись, Пеппо наведался с пустым кувшином на кухню и, пока хмурая кухарка возилась с крышкой бочки, осторожно бросил лоскут рясы в растопленный очаг.

Однако план складываться не желал. Самому войти в тратторию нельзя. Послать кого-то тоже опасно. На улицах всегда трется достаточно шалопаев, готовых за медяк отнести что и куда угодно. Но вся эта пронырливая братия за второй медяк охотно сообщит первому встречному, и куда было отнесено письмо, и кто его передал.

Погруженный в размышления, Пеппо неспешно шагал по узкому, будто тесьма, переулку, слыша впереди знакомые раскаты колокола Мадонны дель’Орто. Слева канал плескался о каменные тиски стен. Бессознательно ведя по шатким перильцам ладонью, тетивщик услышал позади торопливые семенящие шаги и машинально шагнул вплотную к перилам, чтобы пропустить спешащего прохожего. Шаги приблизились, кто-то маленький и щуплый протиснулся между стеной и замедлившим шаги подростком.

И вдруг тетивщик уловил, как суетливое шарканье босых ног запнулось и прохожий оступился… Пеппо назубок знал этот нехитрый приемец. Выждав секунду, когда прощелыга толкнет его, падая, подросток молниеносным движением хлопнул себя по правому карману и вцепился в узкую, невероятно маленькую ладонь.

Он ждал ругательства, тычка в колено или живот, рывка – любой естественной реакции пойманного воришки. Но в ответ раздался испуганный визг, захлебнувшийся горьким плачем, а крошечная рука безвольно затрепетала в тисках пальцев тетивщика, не пытаясь освободиться. Слегка сбитый с толку, Пеппо ослабил хватку, но незадачливый карманник отчего-то все не отнимал руки, словно не понимая, что сейчас без труда можно удрать. «Первый раз промышлять пошел, не иначе», – подумал тетивщик и опустился на одно колено, слыша, что теперь плач раздается напротив его лица. Бедолаге, пытавшемуся обокрасть Пеппо, было не больше восьми лет…

– Ну, будет тебе разливаться, – строго промолвил юноша. – Не бью же, патрульных не зову, чего убиваешься?

Малыш, еще больше напуганный этой отповедью, вмиг затих, заполошно всхлипывая и шмыгая носом.

– П…ростите, господин… – гнусаво от плача пробормотал он, и Пеппо удивленно вскинул брови. Он знал этот голос.

– Тебе чего неймется, неслух? Ты же в траттории прислуживаешь, где я живу, верно? Неужели не хватает? Тебе же не жену c детворой кормить.

Через несколько секунд молчания ребенок, снова всхлипнув, сокрушенно вздохнул:

– Узнали. Я-то думал… я думал…

Пеппо понял, что маленький слуга готов снова разреветься.

– Ты погоди плакать. Тебя как зовут? – спросил он уже совсем мирно.

– Алонсо… – нерешительно ответил мальчик и вдруг истошно завопил: – Не рассказывайте дядюшке, господин! Не рассказывайте, Христом вас заклинаю! Выгонит он меня! Да еще матери расскажет, сраму-то!

– Не шуми. Глядишь, подумают, я тебя топить собрался, – покачал головой тетивщик. – А дядюшке не стану доносить, ежели ты мне сейчас честно скажешь, зачем в воров играть затеял и что за дурак тебя подучил.

Алонсо шмыгнул носом:

– Так матушка-то у меня на сносях. Слаба очень, работать почти не может, а отца где-то кондотьер гоняет, в наемниках он. Я у дядюшки в услужении, господа военные монет пять, бывает, в день сунут, так и крутимся. Да мало… Матушке питаться надо хорошо, повитуха сказала, а то дитя хворое народится. Ну я и подумал… я подумал… Вы вчера, эвон, четыре листа бумаги извели, при деньгах, стало быть. А у меня приятели в квартале есть… Ну, не думайте, они не какие-то там… Так, просто, рассказали того да другого. Я за вами от траттории шел. Подумал… ну…

Ребенок запнулся и замолчал, учащенно дыша.

– Ясно, – усмехнулся Пеппо. – Только ты, брат, запомни: никогда слепого обокрасть не пытайся. Нам ворон считать нельзя, мы всегда настороже. Если уж совсем нужда приперла – выбирай подвыпивших селян, которые вокруг рынков с подводами трутся. Эти ушами хлопают – с них штаны снимешь, а они и не приметят.

Алонсо от неожиданности икнул, а тетивщик рассмеялся и потрепал малыша по взъерошенным жестким волосам:

– Жизнь длинная, брат, кто знает, какие уменья пригодятся. Только лучше, чтоб не понадобились тебе мои советы. Да не дрожи ты. Не буду я на тебя кляузничать. А еще… – Тут Пеппо сделал паузу, слыша, как ребенок взволнованно затаил дыхание. – Ты же рассчитывал, что поживишься монеткой, верно? Так вот, окажи мне услугу – и будет тебе чем сегодня матушку порадовать, да к тому же честно.

– А не обманете, господин? – Это должно было звучать независимо, но прозвучало, скорее, жалобно.

Пеппо делано нахмурился:

– Не обману, не трусь. Я не дурак, чтоб наживать себе врага там, где мне еду стряпают. Ты только сам меня не обмани и о поручении моем сразу по исполнении позабудь. А то сам понимаешь, вдруг выпью лишнего при твоем дядюшке. Я во хмелю страсть как болтлив делаюсь.

Алонсо охнул и скороговоркой протараторил:

– Чтосделатьприкажете?!

Тетивщик вынул из-под весты письмо.

– Слушай, брат. Это письмецо надобно отнести в тратторию «Два моста», что в паре кварталов от церкви Мадонны дель’Орто. Она неприметная, но ее легко сыскать, там и правда два моста через канал по обе стороны от входа. Как войдешь – скажи хозяину, что передать письмо тебе нужно кирасиру, британцу Годелоту в собственные руки. Ежели нет его в траттории, скажи вот что…

…Полчаса тянулись, словно загустевший мед, лениво капающий с носика кувшина. Пеппо с видом отпущенного отобедать подмастерья сидел у источенного сыростью лодочного причала и легкомысленно бросал в воду камешки, всем видом своим являя законное и оттого вдвойне блаженное безделье. Но за безмятежным фасадом клокотал и пенился раскаленный котел тревоги и сомнений.

Отчаянно желая получить весть от друга, тетивщик изводился беспокойством об Алонсо. Вправе ли он был посылать ребенка с подобным поручением? Пеппо рассудил, что малыш не вызовет ни у кого подозрений. Вдобавок он дал Алонсо подробные указания. Но кто знает, не оробеет ли несмышленыш? Да и откуда ему известно, что сейчас происходит в траттории. Пеппо отлично понимал, что среди людей хватает ублюдков, способных походя ударить ребенка, даже не заметив его.

Неизвестно, какие безумные решения могло бы породить это самобичевание, но доски причала заскрипели под торопливыми шажками, и плеча тетивщика коснулась детская ладонь:

– Мессер Фабрицио!

Пеппо ощутил, как внутри разом ослаб какой-то туго затянутый узел, и вскочил:

– Просто Фабрицио. Ну, рассказывай!

Алонсо словоохотливо залопотал:

– Явился я, кирасира Годелота спросил. А хозяин аж вздрогнул. И вмиг разулыбался, будто я ему пирогов принес. Нету его, говорит, по делам вышел. Ну а я ему, как вы велели, толкую – сказано в руки передать, обожду на крыльце. Тут хозяин вовсе медом потек. А кто тебя, милый, послал, спрашивает. Я все по-вашему ему сказал, а он кивает – не нужно ждать. Солдаты, мол, поздно приходят, дитяти не след до ночи на крыльце толочься. Давай, мол, письмецо, передам чин чином. А я этаким дурачком улыбаюсь – ой, дескать, удружили как, батюшка! Передал ему вашу записку, сам вон – а украдкой в оконце нижнее гляжу, там аккурат бочка стояла. Хозяин меня выпроводил – а сам как понесется с письмом наверх, будто черти за ним с ухватом бегут! Туточки я назад и поспешил.

Подросток слушал малыша, а тот воодушевленно рассказывал, с явным удовольствием изображая гундосый голос хозяина и себя, прикинувшегося «дурачком». Похоже, Алонсо нимало не испугался. Поблагодарив мальчика, Пеппо, не скупясь, заплатил ему за труды и снова потрепал по волосам:

– Ну, бывай. В траттории еще увидимся. И не забудь – у нас у каждого по секрету в рукаве.

– Да что вы, что вы! – пискнул малыш и мгновенно исчез.

Тетивщик обернулся к каналу и раздосадованно бросил в воду крупный камень. Годелота не было в траттории… Зато кто-то очень ждал там его визитеров. Хозяин не стал бы печься об Алонсо – рявкнул бы, что постояльца дома нет, а где уж посыльный станет ждать, не его забота. И уж конечно, он не стал бы бегать с письмами наверх. Бросил бы под стойку, спасибо, если б при встрече упомнил. Нет, перехватив письмо, трактирщик кому-то его понес. Кому-то, кого чертовски боялся. Что же случилось, Лотте? Что за несчастье я успел на тебя навлечь?..

* * *

Раздался стук, и на пороге комнатушки показался хозяин траттории, сияющий, как новый цехин.

– Святой отец, письмецо я выудил. Пострел какой-то принес, извольте взглянуть! Не иначе, от сообщника какая весточка!

Тощий монах-доминиканец, доселе стоявший у окна, неспешно шагнул к трактирщику и взял из его руки сложенный лист бумаги. Развернул его невозмутимо и неторопливо, лишь руки с по-паучьи длинными костлявыми пальцами нервно подрагивали. Нахмурившись, монах прочел письмо, а потом швырнул его на пол.

– Любезный, я вовсе не для того сижу в этой комнате, чтобы просеивать через сито чужие поганые грешки. Я жду весьма опасного смутьяна. Это же, – указал монах острым подбородком на лежащий у стола лист, – это мусор.

Обескураженный трактирщик, успевший взлелеять надежду, что долгожданное письмо избавит его тратторию от малоприятного гостя, поклонился и уныло зашагал вниз.

А монах подобрал бумагу и снова перечел послание. Прыгающие строки, написанные неуверенной и неумелой рукой, густо испятнанные перепачканными в чернилах пальцами, гласили:

«Сокол мой ненаглядный! Прождала тебя все воскресенье. А ты ветрогон не явился. Я в обиде. Только очень уж мне твой подарок по душе. Приходи снова. Глядишь прощу тебя. Твоя покинутая безутешная Жозефа».

Глава 15

Ангел-процентщик

Тук… тук… тук… Тук, тук, тук, тук, тук… Туктуктуктуктуктук…

Кровь стучала в запястье и щиколотках, сначала легко и словно удивленно, потом все настойчивее и крепче, пока с неистовой силой не заколотила в тонкую кожаную преграду, будто хозяйка, вернувшаяся под свой законный кров и обнаружившая невесть кем запертую дверь.

…Лязг засова, отрезавшего Годелота от внешнего мира, наполнил каземат гулом, и подросток ощутил, как его затопляет бешенство. Какого черта вытворяют эти вороны с тонзурами на головах?! По какому праву сначала суют человека под замок, а уже потом думают, в чем его вина? Хитрыми словесными ловушками по крупицам вылущивают обвинение из самых простых фраз, а языческие пытки прикрывают именем Христа? Бессилие накалило ярость добела, кирасир забился в тисках тугих веревок, раздирая следы кнута о спинку скамьи, и проорал:

– Горите в аду, святой отец! Я ни слова не скажу вам, хоть повязывайте мне ваши ремни прямиком на шею!

Он бушевал еще некоторое время, мешая английскую брань с итальянской и силясь рывками ослабить узлы пут, но минувшие сутки не прошли даром для Годелота. Вскоре силы начали покидать его, и шотландец затих, тяжело дыша. Вместе с усталостью нахлынула боль, доселе сдерживаемая волнением. Теперь же, ничем не заглушенная, она выпустила когти и побежала по венам раскаленной лавой, перехватывая дух и обметывая лицо холодными бисеринками пота. Годелот сжал зубы и замер, выравнивая дыхание. Ничего. Это всего только кожа на спине. То ли дело пуля в легких или оторванная ядром кисть.

Вслед за этой мыслью он машинально сжал кулаки, словно убеждаясь в их целости, и тут же ощутил, как пальцы правой руки неловко ткнулись в ладонь холодными кончиками, а к запястью побежали колкие мурашки. Коротко и будто удивленно вдохнув, Годелот снова сжал пальцы. Потом быстро пошевелил обеими ступнями, и те тоже скользнули по камням пола, едва ощущая их шершавую поверхность.

Несмотря на тошнотворно-подробные разъяснения инквизитора, кирасир доселе не задумывался о перетягивающих конечности ремешках, взбешенный самим фактом несправедливого заточения. Теперь же запал остыл, сменившись чем-то сродни легкому испугу. Сколько времени прошло? Совсем немного… Или же он просто не заметил пролетевших минут, поглощенный измышлением новых оскорбительных выпадов, пусть и разбивавшихся о глухую дверь каземата, но все равно дававших выход распиравшему шотландца гневу.

Только все это впустую. Выбор. Вот что сейчас важно. Его все равно заставят сделать этот выбор, хочет он или нет. И никакие его вопли, никакое буйство не отменит этого.

Вон на полу видна светлая полоса скупого солнечного луча, пересекающая вторую от печи плиту со сколотым краем. Этот луч не хуже часовой стрелки поможет отсчитывать время. А времени мало. Ужасающе мало. Почему раньше он не понимал, как быстро оно идет? Четыре часа скуки в карауле тянулись словно четыре недели, да и часовую проповедь выстоять бывало нелегко. Каким он, оказывается, был болваном.

За шесть часов даже не выспишься. Мать тратила больше времени на рождественские пироги. А теперь у него всего шесть часов, за которые нужно принять решение. Самое важное из всех, что ему приходилось принимать в своей короткой жизни. Чем-то придется пожертвовать, что-то предстоит предпочесть. Пожертвовать другом, а заодно честью и самоуважением? Или же намертво вцепиться в свои принципы, пожертвовав рукой и обеими ногами, а вместе с ними – молодостью, всеми планами и надеждами?

Годелот снова пошевелил кистью руки. Она пока повиновалась, но прикосновения пальцев к ладони теперь более походили на тычки влажной перчаткой. Скоро заныло запястье, и кирасир посмотрел на ремешок. Показалось ему, или кожаная полоска глубже впилась в руку? Черт…

Время шло, и светлая полоса медленно ползла по полу. Нужно было думать. Размышлять, взвешивать. Но голова была пуста, точно выеденный жучком желудь. Обрывки мыслей, впархивающих откуда-то извне, лишь бестолково метались туда и обратно, еще сильнее опустошая разум, и осыпались в никуда, будто пригоршни черепков. Неожиданно и мучительно захотелось пить, и Годелот невольно вспомнил недопитую кружку, что оставил на столе в ночь ареста. На дне оставалось несколько глотков холодной воды. Надо было допить.

Как глупо вот так сидеть, привязанным к спинке скамьи, и безучастно смотреть, как медленно умирают части тебя самого. Разве так он представлял свою жизнь? Убогое существование жалкого калеки, клянчащего на улицах медяки. Сердобольные горожанки, подающие ему кусок хлеба, качая головой и причитая над загубленной юностью бедолаги. Уличные мальчишки, хохочущие над безногим уродцем. Оскорбления, плевки, тычки ножен и палок. Уж лучше смерть. Только ведь и смерть смерти рознь. Медленное подыхание от антонова огня в каком-нибудь монастырском приюте? Адовы муки, смрад заживо гниющей плоти, отвращение на лицах грязных бродяг, окружающих его в доме призрения? Нет, святой отец. Он скорее выскажет вашим конвоирам все, что думает о репутации их матерей, жен, сестер и дочерей, чтобы те незатейливо забили его до смерти ногами.

Он снова рванулся из ремней, и на сей раз руки уже не послушались его. Годелот почувствовал, как внутри сворачивается тугим узлом самый обыкновенный страх. Он увидел, что кожа на правой кисти приобрела фиолетовый оттенок, а ремешок глубоко врезался в плоть. Ноги тоже больше не повиновались, и подросток понял, что ремешки намочили, а теперь, подсыхая, они уменьшаются в размерах. Похоже, у него куда меньше времени. Мертвецки-фиолетовая рука, словно кисть утопленника, уже казалась неживой. Чужая, уродливая, она совсем не походила на ту, прежнюю руку, покрытую бронзовым загаром, сильную, умело управлявшуюся с тяжелым отцовским палашом и уздой плохо объезженного коня.

Это было нечестно. Чертовски нечестно… Однако новое доказательство вероломства доминиканца уже не пробудило прежнего бешенства. Кирасир снова и снова рвался из своих пут, но это уже не было яростью несправедливо осужденного на страдания человека. Во всем теле клокотал неистовый страх живого существа, обреченного на долгую тяжкую смерть и из последних сил сопротивляющегося обстоятельствам. Ремни не подались ни на дюйм, и Годелот откинулся назад, снова крича в бессильной ярости:

– Тварь, тварь! Будь ты проклят!

Но в ответ лишь эхо, гулкой дрожью отрикошетив от стен и пометавшись по каменному плену, замирало где-то в углах, заглушаемое прерывистым дыханием узника.

То были страшные минуты, возможно, самые страшные за короткий срок, отпущенный подростку его мучителем. Разум, даже в худшие моменты допроса упорно балансировавший на тонкой грани самоконтроля, сейчас дал слабину. Все сумбурные попытки найти выход из нелепого заточения, все усилия разобраться в перепутанных тенетах обвинений и улик, все аргументы и дерзости в одночасье пошли на дно, затопленные оглушающей паникой. Это был тот разрушительный, парализующий страх, когда в человеке гибнут все его скрытые ипостаси – воин ли, актер или фаталист. Остается лишь напуганный ребенок, что ввязался во взрослую игру и, узнав ее правила, уже не хочет быть ни гордым, ни сильным. Все желания сводятся лишь к отчаянной потребности упасть на пол, разрыдаться и попросить, чтобы все прекратили, чтобы признали его маленьким и глупым, но выпустили из этой чужой, непонятной и пугающей игры.

Утопая в бурных стремнинах ужаса, Годелот чувствовал, что ему уже наплевать на честь и прочие высокие материи. Все кануло в животный страх медленного угасания по частям. Пеппо… Почему он должен защищать его? Его, который сейчас на свободе. А может и нет, откуда ему знать? Может, Пеппо и вовсе уже мертв. Но что за безделица? Даже в земле лежать мягче и покойнее, чем сидеть на этой скамье, глядя на собственную смерть, рассроченную, будто плата за дорогую лошадь.

Шотландец вжался в спинку скамьи, уже почти не чувствуя боли. Совсем недавно в каземате было жарко, а сейчас исполосованное дорожками пота тело трясла мелкая дрожь. Холодно. Отчего так холодно? Ведь в Венеции, насквозь прокаленной беспощадным летним солнцем, сами стены источают жар. Во рту пересохло, словно в горло насыпали мелкого песка. Казалось, попытайся заговорить, и голосу не прорваться сквозь этот сухой сыпучий пласт.

Ноги совсем отнялись: видимо, именно так он будет чувствовать себя тогда, потом. Ну же, прекратите это! Ему ведь едва семнадцать. Крикнуть. Этот паук в рясе, конечно, ждет… Я скажу, я все скажу, лишь разрежьте эти ремни, позвольте снова ощутить, что я могу ходить. В конце концов, к чему это упорство? Они с Пеппо ничего не знают о загадочной вещи, что так настойчиво требует монах. Быть может, они и вовсе ни при чем. Быть может, все это одна сплошная нелепая ошибка.

Все. К дьяволу эти загадки. Пусть все это кончится, пусть земля снова окажется под ногами, а небо над головой. Господи, как хочется пить!

Вот сейчас. Просто крикнуть – и все прекратится. Пусть потом он пожалеет, плевать. Ну же, просто крикнуть – и все будет кончено.

Годелот набрал воздуха, точно перед прыжком в пустоту, и сердце застучало с неистовой силой, то ли торопя, то ли предостерегая. Но этот вдох лишь оскреб горло шершавыми пальцами жажды, и подросток зашелся кашлем. Давай, не тяни, каждая минута дорога. Просто крикнуть, как оттолкнуться ногой от обрыва.

«Не вздумай снова скакать позади меня, как тогда в лесу. Каждому своя пуля, и дружба тут ни при чем».

Эти слова вдруг всплыли из глубины памяти. Так порой бревно всплывает на поверхность стоячего озерца, разгоняя рябью волн гниющий ковер болотных растений. Как наяву вдруг встало перед глазами хмурое лицо Пеппо. Он сам благословлял Годелота на предательство, быть может, впервые веря в чью-то порядочность, но не считая себя достойным ее…

Только что снедавшая Годелота отупляющая паника рассеялась, словно в задымленной кухне разом открыли дверь и окно. Подросток ошеломленно встряхнул головой, озираясь. Сколько времени прошло? Светлая полоса на полу совсем переместилась и теперь указывала длинной стрелой куда-то в угол, где в поблескивающей паутине золотились в солнечном луче мелкие пылинки.

Годелот медленно перевел глаза на правую руку – она совсем посинела, местами покрывшись отвратительными пятнами, и теперь в рассеянном свете каземата казалась высеченной из камня. На сей раз кирасир не отвел глаз и долго смотрел на мраморный узор умирания на своей руке.

«Я и внутри стал таким же, – неожиданно подумал он. – Неживым, холодным и омерзительным». Эта мысль была невероятно простой и понятной, но почему-то не пугала, лишь делая происходящее столь же понятным и простым. Ублюдок в рясе перетянул ему душу страхом так же, как плоть ремнями. На что еще способна онемевшая, разлагающаяся душа? Не она ли пойдет на поводу у любого, кто пообещает избавление?

Годелот глубоко вдохнул, больно размыкая пергаментные от жажды губы, снова чувствуя, как липко льнет к исхлестанной спине спинка скамьи, но в голове стало светло и холодно, как под стропилами дровяного сарая. Все. Отставить истерику. Он и так потерял уйму драгоценного времени на бесполезную панику. Он вообще с самого начала вел себя как идиот. Зачем он препирался с проклятым доминиканцем? Зачем оправдывался и что-то пытался доказать? Разве так нужно было повести разговор? Нужно было прикинуться безмозглым казарменным олухом: пустые глаза, истовое рвение угодить, односложные «так точно» и «никак нет». Годелот знал, как раздражает эта непроходимая солдафонщина людей невоенных. Монах бы непременно разозлился и, стараясь выудить у болвана хоть каплю сведений, сам наверняка сказал много важного.

В конце концов, инквизитору, похоже, наплевать на правосудие. Ему просто нужна какая-то вещь. Отчего было не спросить напрямик, что это и как выглядит? Как не подумал он об этом простом вопросе, ошарашенный невообразимыми обвинениями? Но Годелот ни разу не спросил, о чем речь, тем самым невольно убедив доминиканца, что отлично знает, чего от него хотят. Господи, ну почему же здравый смысл имеет особенность просыпаться, когда давно уже стало поздно?!

Впрочем, еще не поздно. Самое время. Нужно позвать монаха и убедить его в своей готовности ответить на любые вопросы. Покаяться в том, что от страха перед инквизиторским судом плохо соображал, биться в ужасе, умолять о пощаде. Попросить описать, что за предмет ищет доминиканец, а там… Там у него появится отсрочка. А это единственное, что нужно ему сейчас.

Нетрудно изобразить отчаяние, если еще недавно сам бился в его липких путах. Но быть неубедительным он позволить себе не может. Годелот набрал воздуха, резко рванулся вправо, раздирая о спинку скамьи свежие раны и громко, совершенно искренне вскрикнул, захлебываясь болью. Перевел дыхание, чувствуя, как от боли кружится голова, а пустой желудок стискивает мучительный спазм. Еще раз.

Он уже собирался с силами, чтоб повторить движение, когда в замке вдруг загрохотал ключ, и узник замер.

Дверь заскрежетала, открываясь, и в каземат вошла высокая фигура. Годелот, сидящий к двери почти спиной, повернул голову, насколько смог. Это был не доминиканец. У входа стоял худощавый военный в черном дублете. Темные глаза встретились с настороженным взглядом кирасира.

«Как ружейные дула», – не к месту подумал Годелот.

* * *

(Несколькими часами ранее)

Отец Руджеро сидел в неудобном кресле, то мерно постукивая кончиками пальцев по подлокотнику, то ощупывая на нем грубую резьбу. Солнечный луч тонким золотистым пальцем чертил дорожку по небрежно брошенным на стол желтоватым листам протокола, исписанным каллиграфическим почерком брата Лукки. Время шло до странности медленно…

Сколько выдержит мальчуган? Час, два? Он отважен, подчас даже безрассуден, как и полагается в его годы, но всего лишь подросток. А это порывистое племя, как бы ни хорохорилось, всегда сильнее хочет жить само, чем сохранить жизнь кому-то другому.

В допросной, отделенной от доминиканца толстой сырой стеной, побывало немало разных людей. Испуганные до обморока, более и менее искренне недоумевающие, озлобленные, угрюмые… Женщины, мужчины, юнцы, едва вышедшие из детского возраста. Руджеро помнил их всех, словно их страх, гнев и отчаяние чеканили на стенах допросной собственную летопись, пока пот, слезы и кровь медленно и кропотливо украшали пол своеобразной фреской, изображающей изнанку несовершенной человеческой души.

Однако люди зря боятся отцов-инквизиторов. Лицом к лицу с обвинителем можно лгать, хитрить, каяться – словом, искать выход из западни. Некоторым это даже удается. Но бесполезно изворачиваться перед самим собой. В одиночном каземате, гулком, полутемном и полном отголосков чужой боли и ужаса, с узким ремешком на ноге или «вилкой еретика» [7] под подбородком, люди быстро становятся податливыми, как воск.

Отец Руджеро был искусным палачом, предпочитая пытку нравственную физической. Он знал толк в медленных истязаниях, что дают людям время переосмыслить свои предпочтения. Но, сказать по справедливости, Руджеро не был так холодно и деловито жесток, как многие его собратья по борьбе с инакомыслием. Он ни разу не подверг пытке женщину, носящую дитя. Он не признавал пыток унизительных, не любил причинять тяжелые увечья и в целом считал испытание физической болью лишь способом достижения результата, но не находил в нем удовольствия, как брат Ачиль, чья противоестественная кровожадность подчас вызывала у Руджеро невольное содрогание.

Почти под самым потолком в камень уходила темная щель – эта отдушина позволяла сносно слышать, что творится в допросной. Подчас деморализованные люди впадали в неистовство, и среди рыданий, молитв и проклятий можно было услышать немало важных сведений. Вот и сейчас доминиканец терпеливо отсчитывал неспешную поступь минут, прислушиваясь к звукам, доносящимся из допросной. Первые полчаса арестант бушевал, бранился и кричал, и Руджеро спокойно пережидал эту вспышку. Юнец еще не ощутил онемения конечностей, его переполняла ярость. Но время шло…

Вот наступила тишина, рассеиваемая лишь отголосками прерывистого дыхания. Вот снова вопли злобы, но уже без прежних силы и дерзости. А потом снова мерный хрип, прерываемый неразборчивыми звуками. Бормотание? Молитва? Плач? Неважно. Наступил решающий этап, теперь только набраться терпения. Мальчик непременно сломается.

Руджеро был уверен, что юный шотландец не поддался бы угрозам гибели. Он знал эту отроческую фанаберию, диктующую юношам дурацкий девиз «Победа или смерть». Но адское существование в плену изуродованной оболочки – это не для Мак-Рорка, вояки до мозга костей.

Однако время шло. Доминиканец прислушался: в допросной было тихо. Он чуть сдвинул брови в недоумении. Что там происходит? Не повредил ли брат Ачиль кирасиру какой-нибудь важный сосуд, что могло вызвать серьезную кровопотерю? Руджеро вовсе не нужен истекший кровью арестант, нет, Годелот необходим живым… Не пойти ли проверить? Нет, еще рано… Терпение.

Но усидеть в кресле монах больше не мог. Он встал и начал задумчиво мерить шагами тесную комнату, освещенную узкой полосой солнечного света, вливающегося сквозь окошко, похожее на бойницу. Не может быть, чтобы шотландец действительно не знал, где скрывается Джузеппе. Он знает. А вот о Трети может и не знать. Годелот не чета изворотливым фанатичным Гамальяно, он не стал бы укрывать страшный артефакт даже из дружеских сантиментов. Люди его замеса обычно гнушаются такого рода вещами, предпочитая более привычные формы силы и власти – золото и закаленную сталь.

Нет, нужно найти слепого прохвоста. И нужно торопиться. Джузеппе остался один в Венеции, кишащей авантюристами всех мастей. Тут и зрячие ходят по тонкому льду. А значит, любой день для него может стать роковым. Со смертью же последнего Гамальяно Наследие канет в небытие.

Отец Руджеро все еще колебался, не навестить ли ему узника, когда откуда-то из лабиринта каменных коридоров, разветвлявшихся за дверью, донесся надвигающийся рокот торопливых шагов. Доминиканец резко обернулся: здесь доселе не случалось незваных гостей. Кто мог пожаловать в это уединенное место? Однако Руджеро не растерялся. Кто бы это ни был, он один, а значит, хозяином положения все равно остается доминиканец.

Уверенная поступь приблизилась, в дверь требовательно постучали, и монах не стал раздумывать – еще по четким шагам он догадался, кто его нежданный визитер. Дверь распахнулась – на пороге стоял полковник Орсо. Несколько секунд клирик и военный смотрели друг на друга, но вот доминиканец отступил на шаг, словно приглашая Орсо войти.

– Здравствуйте, полковник, – с невозмутимой вкрадчивостью проговорил монах. – Не скрою, я удивлен.

– И вам не хворать, святой отец! – отсек в ответ офицер, захлопывая дверь за спиной. – Вы удивлены? Я скажу больше: я потрясен. За годы нашего знакомства я не раз убеждался, что вы на многое способны. Но ваше убежище превзошло все мои нехитрые фантазии.

Руджеро нахмурился – учтивый сарказм Орсо всегда казался ему фиглярством.

– Полковник, я польщен вашими словами, но позвольте спросить, как вы попали сюда, незваный и… непосвященный?

Орсо же лишь усмехнулся:

– Вы стали жертвой собственной мудрости, святой отец. Не вы ли сами утверждаете, что нельзя недооценивать соперников? Все последние дни вы просто сияли самодовольством, особенно лучезарным на фоне моих неудач. Что ж, я не смог выследить мальчишек, значит, мне нужно было следить за вами и вашим вурдалаком в рясе, братом Ачилем. Как вы терпите рядом с собой этого выродка?

Но монах коротко взмахнул рукой:

– Мы говорим не о моих сподвижниках по вере, полковник, и не вам судить брата Ачиля. Отбросьте это ерничанье и извольте объяснить, что вас привело сюда. Я нашел британца – это моя заслуга. Я не нашел Гамальяно, и это мой просчет. Чего вы хотите, Орсо?

Полковник вдруг миролюбиво покачал головой:

– Не сердитесь, Руджеро. К чему этот обвиняющий тон? Я пришел вовсе не ссориться с вами и не оспаривать ваши достижения. Право, я, скорее, должен восхищаться. – Орсо вдруг прямо взглянул на монаха и негромко вопросил: – Стало быть, здесь вы допрашиваете тех, кого вам не удается арестовать на законных основаниях? Ловко, Руджеро… ах как ловко! Я уже давно заинтересовался, что ведет вас порой к этому жалкому островку, где, кроме чаек да развалин тюрьмы, нет ничего примечательного. Вы так погружены в себя и одухотворены после этих путешествий. Я-то по наивности думал, что вы и вправду ездите сюда молиться о погибших грешниках, за что вас многие так почитают. Кто бы мог подумать, что вы устроили здесь настоящий застенок под сенью католического креста? Вы страшный человек, святой отец… Скажите, а души замученных здесь каторжан не мешают своими воплями вашим допросам?

Доминиканец долго молчал, глядя в глаза полковнику, а потом мягко ответил:

– Законные основания? Скажите, полковник, это выражение не вызывает у вас зубной боли? Я был бы рад повиноваться закону, если бы в этом несчастном мире существовал некий разумный закон. Но законы нашего времени корявы, как почерк деревенского приказчика. У меня иногда есть нужда в тихом местечке, где можно воззвать к заблудшей душе без бдительного присмотра Саби [8] и их бесполезного лопотанья.

– Вот оно что. Я всегда уважал вас, святой отец, за умение всему найти объяснение. То есть арестованный вами юный служивый настолько премерзостен, что вы бескорыстно взяли на себя труд изгнать из него дьявола. – Орсо слегка наклонился вперед и понизил голос: – И дело, конечно, вовсе не в том, что мальчишка по незнанию порядков судопроизводства уверен, что находится на настоящем суде, хотя здесь нет ни патриарха, ни Саби, ни нунция. И сведения из него можно добывать любыми способами, ведь тело несчастного парня едва ли станут искать. Вы настоящий виртуоз, святой отец. Признаю, я не гожусь вам и в ученики с моими примитивными методами.

Лицо Руджеро тронул румянец:

– Не смейте, Орсо! Пусть мои приемы и небезупречны, но я ищу не рогатую тень за печью, а спасение для единственного близкого человека, которого подарил мне Господь…

– И, клянусь, весьма мудро поступил, ибо, если бы ради каждого из своих близких вы шли на похищения, пытки и убийства, дружбу с вами было бы не отмолить никаким покаянием!

Двукарие глаза Руджеро замерцали, на лбу выступил пот, а полковник отвернулся, шагнув к столу.

– Что это, протокол допроса? Позвольте полюбопытствовать… «И если мир вас ненавидит, то знайте, Меня он прежде вас возненавидел… И если бы вы были от мира, то мир возлюбил бы свое… Когда же приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне». – Орсо вскинул брови. – Во имя всех святых, Руджеро! Неужели мальчишка читал вам наизусть Евангелие от Иоанна?

Но доминиканец уже овладел собой и усмехнулся, не размыкая губ:

– Помилуйте, полковник. Вы полагаете, я посадил бы на допросе писаря, который слушал бы, как я добиваюсь от юноши сведений о Наследии Гамальяно? Брат Лукка глух, словно колода. Он повинуется моим кивкам и усердно записывает строки из Евангелия, пока арестант с ужасом следит за удлиняющимся протоколом.

Военный положил на стол листы и воззрился на монаха. Затем трижды хлопнул в ладоши:

– Вы зря растрачиваете свои таланты, Руджеро, в вас погиб великий стратег! Так не поведаете ли мне, что любопытного узнали от юноши?

Доминиканец смиренным жестом сплел пальцы, и рукава рясы откатились назад, обнажая узкие запястья.

– Отчего вы полагаете, что я разделю с вами свой улов, друг мой?

Орсо помолчал, и учтивое выражение стекло с его лица, будто растаявший грим.

– Оттого, что вам проще поделиться со мной, чем объяснять в Патриархии назначение этого застенка и творящиеся в нем гнусности. Не нужно скептических улыбок, Руджеро, я знаю о тех… разногласиях, что были у вас в юности с церковью. Поверьте, о них не забыли. Вы же сами прекрасно знаете, какая долгая и избирательная память у отцов настоятелей. Вопрос лишь в том, что именно вспомнят они в нужный им момент. По знакомству с вами я в курсе, что церковь очень не любит, когда кто-то ворует из ее закромов и попирает ее законные права.

– Хватит, Орсо! Ваша ирония бессмысленна, я ничего не узнал от мальчишки. Да, не взводите бровь так картинно, он действительно нем как могила. Я угрожал ему, сулил свободу, истязал плетьми. Все напрасно.

– Крепкий парень… – пробормотал полковник и тут же снова нахмурился. – Так где же он теперь? Или вы успели бросить непокорного на корм крабам?

– Ну, будет вам, – проговорил Руджеро с усталой примирительностью. – Юноша в допросной. Погодите, полковник, возможно, он все же пойдет на попятный. Уже на исходе третий час.

– А что с Гамальяно? У них был предварительный сговор?

Монах покусал губы:

– Парень утверждает, что их знакомство случайно. И знаете, Орсо, я склонен ему верить.

Полковник усмехнулся, хоть в глазах его мелькнуло замешательство:

– Подобное совпадение равносильно чуду, святой отец. Впрочем, на то вы и клирик, чтоб верить в чудеса.

– Господь не бродячий фокусник, чтоб веселить чудесами толпу! – рявкнул Руджеро. – Но он не забывает явить свое могущество, когда в том есть нужда! – Помолчав, монах добавил сквозь зубы: – Однако этот мальчишка все равно знает намного больше, чем делает вид. А потому…

И в этот момент, прерывая доминиканца, из щели под потолком донесся отчаянный вопль. Орсо вслушался в него и перевел взгляд на Руджеро:

– Пойдет на попятный, вы говорили? Посмотрим.

* * *

Войдя в каземат, Орсо готов был увидеть перекошенное лицо и глаза, полные муки. Однако наткнулся на мутный от боли, но пристальный взгляд, в котором вдруг проступило удивление. Полковник неторопливо приблизился к арестанту.

Совсем юн. Лицо бледно до желтизны, но темные глаза смотрят пытливо и настороженно. Свежий рубец поперек широкой груди, спутанные волосы прилипли к сочащимся кровью полосам на по-отрочески угловатых мускулистых плечах. Он поднял голову, не отрывая от полковника пристального взгляда, и Орсо заметил прокушенную губу и узкий ручеек крови, запекшийся на квадратном подбородке. Так сдерживают крик. На обеих щеках царапины, словно от острия шпаги. Вот, значит, чья кровь запеклась на клинке мерзавца Ансельмо. Прирожденный сорвиголова и авантюрист… А вот и затея Руджеро. Обе ноги и одна рука перетянуты кожаными ремешками, глубоко вошедшими в отекшую кожу.

Снова встретившись глазами с мальчишкой, полковник спокойно произнес:

– Вам больно, Годелот?

Юноша секунду помолчал, а потом невнятно ответил, с трудом размыкая пересохшие губы:

– Нет.

– А как насчет спины?

– Переживу.

…Пришелец вовсе не походил на ангела милосердия. Суровое горбоносое лицо, надменные губы, обезображенные двумя светлыми шрамами, омуты темных глаз, осматривающих узника, будто подранка на охоте. Но шотландец все же ощутил, что появление этого человека изменит ход событий. Ожидая прихода доминиканца, Годелот готовился разыгрывать отчаяние, раскаяние и покорность, но теперь лишь неотрывно смотрел незнакомцу в глаза, силясь понять, как себя вести. А интуиция, обостренная вдруг проснувшейся надеждой, шептала, что сейчас не нужно хитрить…

…Орсо пододвинул стоящий у печи табурет, сел напротив арестанта и снял с пояса круглую флягу:

– Зря храбритесь, Мак-Рорк. Вы пережили черные часы. И важнее всего то, что худшее еще впереди. Но я пришел не запугивать вас, вы, похоже, не из пугливых.

Он сделал паузу, но шотландец молчал, выжидательно глядя на собеседника, хотя полковник видел, что тот мучительно старается не смотреть на флягу. И Орсо заговорил уже без напускной любезности, жестко рубя фразы:

– Вы юный болван, вляпавшийся в грязь чужого подворья. И вы не представляете всей глубины помойной ямы, в которую угодили. Но я хочу кое-что вам предложить. Не нужно гордых гримас и отказов из детской бравады – подумайте, я предложу лишь раз.

Хоть вы и бестолковый птенец, вы должны сознавать: дадите вы инквизиции то, что ей нужно, или нет, но живым вас никто не отпустит, слишком густая похлебка варится на хрящах вашего дела. Я же готов забрать вас отсюда. Прямо сейчас. Со святыми отцами уже все улажено, как – не ваша забота. В моем венецианском отряде есть свободное место, один из солдат вышел в отставку. Вы станете рядовым моего полка и вассалом моего нанимателя. Решайте. Свобода и возможная военная карьера – или плен, муки и смерть. У вас ровно минута на размышления.

…Ах, Пеппо, не ты ли недавно говорил: «Судьба – девица с выдумкой»?! Вот она, судьба. Только никакая она не девица. Она, оказывается, глядит на мир орудийными жерлами зрачков, неумолимая, как вылетающее из ствола ядро. Только ядро-то вперед летит, а начнешь петлять да не замешкаешься – за тобой может и не угнаться.

Годелот усмехнулся, хрипло откашливаясь:

– Я согласен.

Орсо кивнул:

– Я не сомневался в вашем выборе. Не двигайтесь.

Юноша замер, а полковник вынул узкий кинжал и без особых церемоний разрезал ремни, привязывающие руки шотландца к столбам, а его самого – к скамье. Годелот медленно расправил заходящиеся болью плечи. Орсо буднично заметил:

– Это пустяки. А вот сейчас будет чертовски больно. Надеюсь, я не опоздал.

Он взял правую руку подростка за холодную матово-синюю кисть. Блестящее лезвие кинжала со скрипом впилось в эластичную кожу ремешка, и тот лопнул.

В первую секунду кирасиру показалось, что руку обмакнули в ледяную воду, затем в кипяток, а потом долго сдерживаемая кровь стремительно помчалась по сосудам, уже забывшим, что они живы, успевшим уснуть и недовольным этим яростным вторжением. Ткани не спешили оживать, и Годелоту казалось, что кровь стальными иглами пробивает себе путь сквозь мертвую руку. А полковник тем временем срезал ремешки с ног, и Годелот часто задышал, снова впиваясь зубами в нижнюю губу и чувствуя, что лицо пылает, как обожженное.

Пряча кинжал, Орсо поднялся:

– Я велю вернуть вам ваши пожитки и оружие. Посидите немного, скоро станет легче. И еще… Советую не совершать никаких необдуманных поступков. Не забывайте, вы все еще в застенках инквизиции, а ваш единственный покровитель здесь – это я. Не разочаровывайте меня, Годелот. Или я буду вынужден вернуть вас в объятия святых отцов, которые, конечно, не преминут доказать вам свою радость.

В ответ на эту тираду побелевшие от боли губы шотландца исказились в подобии улыбки:

– Не беспокойтесь, господин полковник.

Голос походил на скрип ручной мельницы, хоть Годелот и пытался говорить независимо.

– Ваше благоразумие похвально. Да, и вот. – Полковник протянул подростку флягу.

– Благодарю. – Шотландцу казалось, что холодные бока жгут пальцы, но он только крепче сжал зубы.

Орсо несколько секунд выжидательно смотрел на мальчишку, потом коротко усмехнулся и вышел. Еще ключи гремели в двери, а непослушные пальцы уже выдирали пробку из узкого горлышка. Правая совсем не слушалась, и Годелот отчаянно боялся уронить флягу. Ну же. Вот пробка поддалась на самую малость, вот еще… Никогда прежде шотландец не знал, какое наслаждение способна подарить тепловатая вода с легким привкусом подкисшего вина.

Ему следовало что-то чувствовать. Радость, тревогу или, быть может, удивление. Но все чувства застыли в душе, точно комья оплавленного воска, оставив лишь странное оцепенение. В наше время это принято называть «шок», но Годелот не знал этого короткого слова, поэтому высказался более длинно и красочно, осторожно отставляя пустую флягу и распрямляя ноги после долгого плена. Затем снова попытался подумать, во что ввязался. Но душа все еще потрясенно молчала, а посему кирасир решил оставить размышления до поры и сосредоточиться на сиюминутных заботах.

Полчаса спустя кирасир попробовал подняться на ноги. В ступни словно разом вошли несколько гвоздей, и подросток опять осел на скамью. Рука действовала не лучше, хотя пальцы уже сносно сгибались и кожа потеряла жуткий мертвецкий оттенок.

Тем временем полоса солнечного луча на полу уползла в угол и угасла. В каземате сгустились первые предзакатные тени, когда в замке´ снова заскрежетал ключ и на пороге возник полковник Орсо в сопровождении конвоира. Годелоту вернули его одежду, оружие и оставленное в траттории имущество.

– Одевайтесь, нас ждет лодка, – коротко скомандовал полковник, и шотландец торопливо и неловко стал натягивать камизу, стараясь не думать, удастся ли ему надеть башмаки на опухшие после ремней ноги.

Орсо молча наблюдал, как мальчишка пытается завязать одной рукой шнуровку камизы. На полотне проступили полосы крови. Застегнуть колет юнец, конечно, не смог, с грехом пополам натянул башмаки и встал, опираясь рукой на спинку злополучной скамьи. Не поморщившись, накинул на плечо суму, выпрямился, отдал честь:

– Рядовой Мак-Рорк к исполнению распоряжений готов.

Полковник еще раз оценивающе оглядел шотландца, кивнул конвоиру, и тот подставил недавнему арестанту плечо.

…Каждый шаг давался болью, ноги не слушались, но Годелоту было не до этих пустяков. Старинные коридоры, местами осыпавшиеся и покрытые разводами плесени, привели к толстой герсе [9], сквозь которую лился пьянящий запах свежего морского бриза. Лязгнули замки, вычерченный на плитах пола контур решетки медленно отъехал во тьму, и шотландец шагнул на еще теплые от солнца камни, чувствуя, что восстает из уже разверзшейся было могилы. Снова проскрипел под ногами подточенный волнами шаткий причал, Годелоту помогли спуститься в лодку, полковник сел напротив, и два гребца слаженно погрузили весла в темно-нефритовую воду, кое-где лиловевшую в последних лучах заката.

Все еще не веря своим ощущениям, словно боясь очнуться от забытья, по-прежнему привязанным к пыточной скамье, Годелот медленно вдохнул полной грудью ветер, шумящий в ушах и фамильярно треплющий за волосы.

Далеко впереди мерцали первые огоньки вечерней Венеции.

Глава 16

Немного сообщники

Уже почти стемнело, и Годелоту казалось, что у бортов лодки лениво плещутся чернила, тяжелыми каплями осыпаясь с выныривающих весел. Низкий темно-синий небосвод отчего-то был холоден, хотя приветливо мерцал летней россыпью звезд. Мимо проносились чернеющие массы небольших островков, словно стаи уснувших на воде диких гусей.

Вот гребцы заложили плавный уклон влево, и вода тугой воронкой завихрилась у весел, осыпав шотландца каскадом мелких капель. Годелот вздрогнул и досадливо скосил глаза на полковника – не хватало еще показаться тому заморышем, зябнущим от вечернего ветра. Но Орсо даже не повернул головы. Он сидел на носу лодки, задумчиво глядя куда-то вдаль, и только короткая черточка меж бровей выдавала, что полковник напряженно о чем-то размышляет. Годелот украдкой потер холодные руки, и по спине снова пробежал мерзкий озноб.

Четверть часа спустя лодка вошла в Каналаццо и заскользила по широкой водной глади, отчеркнутой с обеих сторон закованными в камень берегами Сан-Марко и Дорсодуро. Годелот застыл, завороженный, забыв о боли в израненных плечах и бьющей его мелкой дрожи. Так вот какая она, Венеция…

Всего несколько дней назад он презирал этот город за тесные улочки, кривые замшелые канальцы, запах гнили и плесени, уже забыв, как потряс его затрапезный Тревизо. Бестолковый деревенский индюк… Разве мог он, едва высунув нос из суматошного Каннареджо, хотя бы вообразить себе этот бескрайний водный простор, усеянный нарядными суденышками, озаренными покачивающимся светом фонарей? Разве догадывался, что лепные фасады и стройные ряды легких колонн могут вздыматься прямо из воды? Широкие набережные были ярко освещены, бесчисленные фонари и факелы расцвечивали дрожащими огнями кружево портиков и светлый мрамор лестниц.

«Сколько же масла и смолы пошло на такую красоту?» – мелькнула привычно практическая мысль, и Годелот тут же ощутил, как скулы предательски затеплели румянцем, будто он сболтнул вслух безбожную глупость. Разве здесь кто-то считает медяки? Один фонарь вон на той вычурной, словно диковинная игрушка, гондоле сожжет за час больше масла, чем сам Годелот, любящий скоротать вечер за чтением, позволил бы себе за две недели…

А лодка все шла вперед. И подросток казался себе все более ничтожным и незначительным среди новых и новых чудес, что вырисовывались перед ним, как яркие фигурки замков, выныривающие из-за ширмы в балагане бродячего кукольника.

Он не заметил, долго ли продолжался их путь. Просто настал момент, когда лодка взяла вправо и подошла к причальным столбам, поблескивающим у самой воды косматой опушкой мха. Один из гребцов ловко подхватил с причала толстый, волглый от сырости канат, и лодка покорно закачалась у самых ступеней.

Орсо поднялся со скамьи и проворно перешагнул на деревянный помост, второй же гребец молча взял Годелота за локоть, и шотландец, не без труда разгибая затекшие ноги и прихрамывая, последовал за полковником. Причал подходил прямо к широкой лестнице, и Годелот остановился у нижней ступени. Дрожь усилилась, в ушах слегка шумело, словно издали все еще доносился рокот волн, слышный из окна каземата. Его что же, впустят в этот двухэтажный дворец с монументальными статуями по обе стороны от входа? Пастор как-то упоминал, как называются эти мраморные женщины в хитонах. Вот, кариатиды.

– Поторопитесь, Мак-Рорк!

Оклик полковника выдернул Годелота из сумбурного потока мыслей, и шотландец неловко двинулся вверх по заботливо натертым ступеням. На высоких дубовых створках двери не было и дюйма места, свободного от резьбы. Величественные львиные морды сжимали тяжелые кольца в деревянных пастях.

– Не робейте, – снова послышался голос Орсо, на сей раз откровенно насмешливый, и Годелоту стало досадно. Ну же, он ведь не за подаянием пришел… В конце концов, хоть и был он в невеликих чинах при графе Кампано, а на карауле в замке стоял исправно, водил дружбу с прислугой, поэтому кое-что понимал в красоте и изяществе барского домашнего уклада.

Тем временем дверь отворилась, и на пороге появился разряженный дородный субъект с многорогим шандалом в руке. Он отвесил полковнику церемонный поклон и смерил Годелота удивленно-брезгливым взглядом, будто раздумывая, подать оборванцу медный гроссо или попросту послать к чертям. Подросток выпрямил спину, ощущая гадкий укол унижения, но Орсо, входя в холл, отрезал:

– Что вы таращитесь, Сесто?

Лакей незамедлительно отступил в сторону, пропуская Годелота в особняк. Убранства этого поистине королевского жилища шотландец не запомнил. Словно в тумане, он шагал за полковником, стараясь не хромать и все крепче стискивая дрожащие пальцы на стволе мушкета, который, как ни странно, у него даже не попытались забрать, впуская в дом. Видимо, авторитет Орсо здесь был непререкаем.

Будто полуразмытые картинки, мелькали многоцветные ковры, на которые Годелот опасался ступить хоть краем башмака, резная мебель, тяжкие занавеси. Нет, замок Кампано был совсем другим. Добротная зажиточность старинного родового гнезда не могла сравниться с этой изысканной роскошью, среди которой страшно было даже резко обернуться, и юноша, несмотря на все усиливавшуюся дурноту, не мог отделаться от вопроса: как люди умудряются здесь жить?

Но вот полковник повернул за угол и начал спускаться по длинной лестнице, окончившейся массивной дверью. За ней обнаружилась огромная полутемная кухня. Невысокая женщина средних лет что-то сосредоточенно замешивала в медном чане внушительных размеров. Обернувшись на звук открывшейся двери, она обтерла руки о необъятный передник, взметнув облачка муки, и поспешила навстречу вошедшим.

– Святая Мадонна, господин полковник пожаловал на ночь глядя! – В низком голосе не было и тени подобострастия. – Не осерчайте, я вас сегодня не ждала, в столовой уже отужинали. Что прикажете подать? – Кухарка сложила пухлые руки на груди, всем видом являя озабоченность. Но полковник лишь пожал плечами:

– Пустяки, Филомена, я не голоден, а вот парня накорми.

Он говорил еще что-то, но шотландцу казалось, что голос доносится до него сквозь толщу воды. Лица кухарки он тоже отчего-то не различал, только руки, грубоватые, заскорузлые от работы, которые то сплетали, то расплетали пальцы, осыпая на передник муку. Потом позади него хлопнула дверь: Годелот понял, что остался наедине с Филоменой, которая пристально и слегка оценивающе смотрит ему в лицо. Следовало хотя бы поздороваться… В этом чужом, холодно-безликом дворце нельзя было вести себя подобно невеже. Но в следующий момент его щеки жестко коснулись мозолистые пальцы.

– Да ты весь горишь, парень! – Кухарка не ждала никаких церемоний. – Сымай оружие да садись-ка к столу, лица на тебе нет, будто из могилы выволокли!

Годелот ощутил на своих пересохших губах невольную улыбку.

– Почти что так, – хрипловато проговорил он, а Филомена уже подтолкнула его к длиннющему столу, исцарапанному и заставленному корзинами и медной утварью.

Испытывая отчаянную неловкость, подросток прислонил к столу мушкет, опустил на пол арбалет и суму. А кухарка уже деловито гремела чем-то в дальнем конце кухни, где угадывались печь и нескончаемые ряды бочонков и ларей под развешанной на стенах поблескивающей посудой.

– Вот, перво-наперво выпей! – сухо велела она, ставя перед шотландцем внушительную кружку подогретого вина. – Сладу с вами, неслухами, нет. Ишь, не по норову вам почтенные ремесла, все в солдаты норовите! Пей, пей, поди, не в церкви. Чуток попозже и поужинать соберу, сейчас тебе еда не впрок.

– Благодарю!

Годелот блаженно охватил не желающими отогреваться ладонями горячие глиняные бока кружки. Есть действительно не хотелось, хотя шотландец больше суток голодал. Зато выпитое вино мгновенно разогнало по венам волны теплой усталости, раздражающий рокот в голове отступил, и подросток наконец ощутил подобие спокойствия.

Филомена вновь вернулась к своему чану у противоположного края стола и теперь деловито трясла огромным ситом, просеивая удивительной белизны муку. Сейчас, когда ничей взгляд не смущал подростка, он медленно поднял глаза и украдкой присмотрелся к кухарке.

Она все так же истово орудовала ситом, не глядя на незваного гостя. Хмурый лоб прорезали несколько глубоких морщин, губы были плотно сжаты и казались бы чопорными, если б не скорбно опущенные уголки. Эти строгие губы отчего-то сразу убедили Годелота в том, что в кухарке живет не природная суровость, а застарелая и давно ставшая привычной печаль, уже утратившая остроту и ставшая серой и промозглой, как мелкий осенний дождь.

– Ну, чего глядишь? Чай не девка… – вдруг так же сухо проговорила Филомена. – Звать тебя как?

– Годелотом… – пробормотал он, снова сконфузившись, а кухарка досыпала в сито муки из стоящего рядом мешка.

– Из чужеземных наемников будешь?

– Нет, донна, батюшка шотландцем был, а матушка из-под Феррары, там я и родился.

– Жива мать-то?

– Нет, донна, восемь лет, как Господь прибрал.

Годелот сам не понимал, отчего смущенно лепечет в ответ на бесцеремонные расспросы Филомены, но кухарка широко перекрестилась, горько покачав головой:

– Сирота… Милостив Господь, не дал тебе, беспонятному, материнское сердце на черепки пустить. Ты пей, а не очами хлопай! – вдруг снова припечатала она, видя, как юноша замер с кружкой в руке, и он машинально допил вино.

Какого черта?.. За что эта незнакомая женщина осуждает его? Но едва затлевший в душе гнев почему-то не желал разгораться. Напротив, Годелот ощутил, как где-то внутри ворочается невесть как зародившееся чувство неловкости и будто даже вины, словно он действительно совершил нечто такое, что могло бы причинить Терезии горе. И естественное желание осадить излишне въедливую собеседницу тут же потонуло в необъяснимой потребности оправдаться перед ней.

– Я любил свою мать, – тихо промолвил Годелот, не найдя других слов, – я люблю ее и сейчас. И я никогда по своей воле не сделал бы ее несчастной.

Лицо запылало то ли стыдом, то ли усиливающимся жаром. Он отставил пустую кружку, которую до сих пор бессознательно сжимал в руках, и отвел глаза, не желая снова встречаться взглядом с Филоменой.

Неизвестно, чем закончился бы странный разговор, но в этот момент дверь в кухню отворилась, впуская невысокого сухопарого человека в не лишенном изящества, но мрачном черном одеянии, оживленном лишь ослепительно-белым жестким воротником. Годелот торопливо встал, досадуя на предательский румянец и мысленно сжимаясь, будто кулак: похоже, сейчас последует новый пренебрежительный взгляд. Но вошедший рассеянно кивнул подростку и двинулся к Филомене, опять отряхивавшей с рук муку.

– Доброго вечера, доктор Бениньо! – Сейчас ее приветствие прозвучало не в пример теплее. – Чего угодно?

Субъект в черном нахмурился, скорее озабоченно, чем сурово, и проговорил негромким, неожиданно низким голосом:

– Будь добра, Филомена, завтра весь день трапезы подавай самые легкие, можно тушеных овощей, и питья, что я показывал, завари поболе.

– Все сделаю, доктор, не тревожьтесь, – заверила кухарка, глядя на врача с почти благоговейным почтением. А тот уже снова двинулся к двери.

Подросток с облегчением решил, что на сей раз его особа не привлекла лишнего внимания, но вдруг доктор Бениньо остановился подле него. Шотландец опять машинально ощетинился, но врач без всякой резкости взял его за локоть, заставляя стать вполоборота, и бегло оглядел его плечи. Затем Годелот ощутил прикосновение холеных пальцев к шее под самой челюстью: лекарь считал пульс.

– Филомена, – обернулся Бениньо к кухарке, и теперь его голос прозвучал с нажимом, – изволь объяснить: почему на герцогской кухне сидит избитый отрок в начинающейся лихорадке, а ты не удосужилась послать за мной?

Женщина смутилась. Снова отряхнула руки от муки, неловко расправила передник.

– Юношу полковник Орсо привел, доктор. Ну, и велел похлопотать… по моей части. Что парень болен – оно видно, да я-то что. Кто я, чтоб за вашей милостью посылать? Да и откуда мне знать было о побоях?

Она что-то еще сбивчиво лопотала, все так же разглаживая передник, но Бениньо сухо оборвал кухарку:

– У мальчика на колете полосы крови. А что до горячки – тебе ли не знать, Филомена, в этом доме не должно быть хворых. Никаких и никогда. И забота об этом – мой прямой долг. Ты не руки заламывай, – добавил он мягче, – а подай холодной воды и оливкового масла. Да лакею вели чистого полотна принести и бутыль, что в ларе у окна.

Врач деловито расстегнул щегольской джуббоне [10] и бросил его на скамью.

– Раздевайтесь, юноша, надобно осмотреть ваши раны.

На протяжении всей этой сцены Годелот недоумевал, в чем лекарь упрекает безвинную Филомену, и на приказ раздеться машинально шагнул назад. Если он все верно понял, этот франтоватый человек с раскатистым голосом – личный врач хозяина дома. За каким чертом ему осматривать раны незнакомого служивого из низших чинов? Нет, лекарь в Кампано пользовал всех, от самого графа до последнего работника с конюшни, но венецианский эскулап совсем не походил на добродушного, слегка неряшливого толстяка – доктора из старого замка, пуще всех средств уважавшего надежное дедовское кровопускание… Бениньо меж тем приподнял брови:

– Ну же, не смущайтесь.

А сам засучил пышные, отделанные тесьмой рукава белоснежной камизы и принялся мыть руки в принесенной кухаркой бадье.

Годелот неловко снял колет, снова испытывая улегшееся было унизительное чувство уязвимости. Его рубашка, чистотой которой он всегда так гордился, сейчас показалась ему донельзя убогой со своими обтрепавшимися рукавами и пятнами крови. Да что ему за дело до чужого мнения! Раздражение неожиданно придало сил, и подросток резко сорвал камизу, отдирая от ран прилипшее полотно. Врач негромко хмыкнул. Снова послышался плеск воды, и через минуту шотландец почувствовал, как уверенные пальцы бережно прикасаются к его исхлестанной спине.

В этот момент дверь опять распахнулась, и в кухню вошел полковник. Остановился у двери, нахмурился, глядя на Бениньо, но лекарь не дал ему заговорить.

– Послушайте, Орсо! – На сей раз в его тоне не было сухости. В нем звучало неприкрытое негодование. – Какого черта вы выделываете? Я видал и прежде ваших солдат после экзекуций, чаще всего их раны было достаточно промыть водой и положиться на волю природы. Но эти… Чем вы били мальчика? Хлыстом погонщика быков? И откуда эта синяя полоса выше запястья? Вы уже затеяли подвешивать провинившихся солдат за руку?

Странно, но Орсо не стал ничего объяснять, лишь усмехнулся с иронической обреченностью – видимо, эти упреки были ему привычны.

– Все не так, господин доктор, – неожиданно для себя проговорил Годелот. – Если б не вмешательство господина полковника, обо мне сейчас пекся бы не лекарь, а гробовщик.

– Придержите язык, Мак-Рорк! – велел Орсо, а доктор снова издал неопределенное хмыканье.

– Сейчас я обработаю ваши раны, юноша, – чуть приветливее сообщил Бениньо, – это будет больно, должен вас предупредить.

«Не сомневаюсь», – мелькнула никчемная мысль. На своем коротком веку ран Годелот повидал немного, но благосклонность графского лекаря обогатила его некоторыми не слишком утешительными познаниями в этой области. Оставалось надеяться, что суровый врач не сочтет его раны достаточно серьезными для прижигания кипящим маслом [11].

Но Бениньо заглянул в принесенную лакеем корзину и хлопотливо зазвенел какими-то склянками. По кухне распространился резкий запах, к спине подростка прильнула холодная влажная ткань, и Годелот скрипнул зубами – в раны словно плеснули кипятка.

– Ну вот. – Лекарь бросил тряпицу на стол. – Спиритус, юноша, хорош не только в стакане. Добавленный в обычную воду, он предупредит нагноение.

Говоря это, он сноровисто смазал следы плетей, судя по запаху, обычным оливковым маслом. Затем свел края двух самых широких ран, накладывая на них полосы полотна. Через десять минут торс Годелота охватывала плотная повязка, а лекарь снова полоскал руки в рукомойнике.

– Одевайтесь, – буднично промолвил он, – и в ближайшую неделю извольте не бывать на скотобойне, в цирюльне и тому подобных местах. Чужая кровь вам сейчас сродни дорожной грязи. И вот еще. – В руку шотландца лег невзрачный пузырек. – Здесь отвар некоторых трав. Он поможет вам быстрее совладать с лихорадкой. И пейте много воды, нет вернее средства.

– Благодарю… – ошеломленно обронил Годелот. Этот бесцеремонный врач, так резко отчитывавший полковника, проявил к его оборванной персоне больше внимания, чем порой уделял его детским хворям отец. Однако Бениньо лишь рассеянно кивнул ему в ответ и вышел из кухни, казалось, уже забыв о существовании своего пациента.

Филомена, доселе недвижно стоявшая у стола и ожидавшая новых указаний, встрепенулась от хлопка двери и принялась хлопотливо убирать окровавленные лоскуты полотна. Полковник же неторопливо подошел к столу, опустился на скамью и усмехнулся:

– Не стойте навытяжку, Мак-Рорк, вы пока не в карауле. Садитесь. Филомена, подай еще вина и чего-нибудь немудрящего. Я знаю, знаю, вам не хочется есть. Я сам не раз хворал горячкой. Но, поверьте, снадобье достопочтенного доктора Бениньо сколь чудодейственно, столь же и отвратительно. Его лучше закусить.

Трудно сказать, сказывалось ли выпитое вино или Годелот попросту успел устать от треволнений нескончаемого дня, но сил на новый приступ неловкости не осталось. Шотландец без колебаний сел напротив Орсо, решив попытаться понять, что за роль собирается сыграть в его судьбе этот странный человек.

А полковник был, несомненно, странным. Он явился, словно грянувший с небес ангел, невероятно вовремя. Он спас Годелота из цепких лап инквизиции и предложил ему то самое будущее, которого шотландец жаждал. Но верить Орсо у Годелота все же не получалось. Как ни молод был шотландец, он знал: все события имеют свои причины, а все люди – свои интересы. Но что за интерес преследовал этот могущественный человек, благодетельствуя «бестолковому птенцу»? Нет, в полковнике что-то было не так… Настолько не так, что все инстинкты шотландца выгибались кошачьими спинами при одном взгляде в темные жерла полковничьих глаз. Годелот почти всю сознательную жизнь провел среди военных. Он знал этот народ тем особым знанием, которое свойственно детям, что впитывают суть окружающих людей, еще не умея рассуждать об их повадках и характерах.

В Орсо было все, что Годелот привык видеть в старших командных чинах: безупречная выправка, властность коротких фраз, привычка к безоговорочному повиновению окружающих. Но что-то неуловимое, ускользающее выбивалось из этих жестких рамок, как подчас из-под доспехов мелькает край кафтана. И Годелот пытался нащупать в ворохе разбредающихся от усталости и жара мыслей эту странность, мешавшую ему понять, как вести себя со своим спасителем и новым командиром.

Орсо меж тем с невозмутимым спокойствием разрезал принесенный Филоменой мясной пирог и, казалось, полностью сосредоточился на еде. Годелот некоторое время сидел, то глядя на исцарапанную множеством усердных ножей столешницу, то украдкой поднимая глаза на смуглое горбоносое лицо полковника.

– Не молчите, будто девица на смотринах. – Орсо налил себе вина. – У вас наверняка есть вопросы. Слушаю вас.

Эти слова окончательно сбили Годелота с толку. Офицеры так себя не ведут. Подчиненному не след задавать вопросы, его дело – исполнение распоряжений, о чем шотландцу при всяком удобном случае напоминали и отец, и Луиджи, и командир гарнизона, седой хромоногий капитан Гвидо. Но Орсо подчеркнуто держался на равных с зеленым юнцом, обязанным ему жизнью. Что ж…

– Дозвольте спросить, мой полковник… – Шотландец откашлялся. – В чем будет состоять моя служба?

Кондотьер поднял голову и посмотрел на Годелота со смесью любопытства и насмешки:

– Это именно то, что сейчас вас беспокоит? – вкрадчиво спросил он.

– Так точно! – без колебаний ответил Годелот.

Орсо неторопливо доел пирог, отер губы и откинулся на спинку скамьи.

– Как угодно. Вашей первоочередной обязанностью будет запомнить правила. Извольте усвоить первый закон службы под моим началом: никогда не считайте меня болваном. Я знаю устройство солдатской души не хуже, чем механизм колодезного журавля. Не пытайтесь мне лгать ни при каких обстоятельствах, даже самых критических. Это в ваших же интересах.

Далее: я умею отличать тупость от простодушия, однако не прощаю разгильдяйства и не выношу игроков и пропойц. И третье: с любой своей личной неурядицей вы первым долгом идете ко мне. В своем полку я должен знать все и о каждом. Я не играю в доброго отца и не питаю слабости к решению чужих проблем. Однако тот, кто был достаточно глуп, чтоб нажить беду, едва ли будет достаточно мудр, чтоб выйти из нее с честью. А интересы моего нанимателя требуют, чтобы каждый солдат моего войска думал о своей службе, а не о карточных долгах и брюхатых потаскухах. Вам все ясно, Мак-Рорк?

– Да, мой полковник! – машинально отчеканил Годелот, подавляя невольное желание снова вытянуться в струну. А Орсо оперся локтями о стол и внимательно вгляделся в глаза подчиненного:

– Превосходно. А теперь оставьте в стороне то, что вы и так завтра узнаете от капрала. Подумайте и спросите обо всем, что хотите узнать именно сейчас. Завтра я стану вашим командиром, и все вольности закончатся. Но сегодня мы с вами сотрапезники и… хм… немного сообщники. Итак, я вас слушаю.

Шотландец молча глядел на полковника, чувствуя себя ребенком. Отвратительное ощущение. Орсо чего-то ждал. И Годелот отчего-то знал, что не имеет сейчас права на ошибку. Сейчас он мог задать любой вопрос. Вероятно, именно тот, который ему некому было задавать все эти дни. В висках закололо, а все странности и загадки недавнего времени разом засуетились в мозгу, как запертые в тесном закутке пчелы.

– Не смущайтесь, – снова ровно повторил Орсо, а в темных глазах блеснуло… нетерпение. Словно кондотьер ждал от шотландца какого-то очень важного шага, что повернет ход событий в нужное ему русло. Да, полковник, вы совсем не болван. Вы спасли мне жизнь, а теперь запанибрата ужинаете со мной и подталкиваете к откровенности, глядя, как у меня подрагивают от озноба руки, и зная, что я плохо соображаю…

Годелот глубоко вздохнул:

– Мой полковник… Я хотел бы знать, почему вы спасли меня из пыточного каземата.

Орсо чуть приподнял брови, уголок обезображенных губ снова насмешливо дрогнул. Но подросток коротко качнул головой:

– Я знаю, как трудно найти службу в хорошем полку. Я же вовсе не имею никакой ценности. Даже не бывал в настоящем бою. Значит, вам что-то от меня нужно. Но вам достаточно было оставить возле меня флягу с водой, чтобы я не мог до нее дотянуться. Или… да что там, раздробить мне локоть, макнуть головой через борт лодки. У вас была сотня способов получить от меня все что угодно. Вы видели меня там. Я стоял у самой грани. Так зачем везти в Венецию и брать на службу… бестолкового птенца?

Орсо снова усмехнулся, но на сей раз без пренебрежения:

– Браво, вам не занимать здравого смысла. – Он снова налил вина, но на сей раз наполнил и кружку Годелота. – А на деле все просто. Я недолюбливаю святых отцов, Мак-Рорк. А в особенности ту расточительность, с которой они калечат молодых и здоровых людей, способных быть солдатами. Заметьте – теми самыми солдатами, что пойдут сражаться под знаменами, увенчанными именем Господа. И если у меня есть возможность досадить им, я охотно это делаю.

Годелот помолчал. Наверное, не стоило больше спрашивать, ведь ему дали ответ, которым можно удовлетвориться. Но что-то все равно не увязывалось. А полковник, меж тем, перестал усмехаться и посерьезнел:

– Я думаю, вы догадались, что я не просто заглянул в застенок отца Руджеро на огонек. У меня были причины искать вас там. Я прежде всего кондотьер, Мак-Рорк. И я не из тех мусорщиков, кто сгребает в свои полки любое отребье. А слухами, как вы знаете, полнится земля. Отцу Руджеро известно о вашей эскападе в лесу этого несчастного графа… Кампано, кажется. Кстати, не слишком умно было упоминать о ней в вашем прошении в Патриархию. Об этом инциденте стало известно и мне – я не гнушаюсь сплетнями, поэтому быстро узнаю новости. И если монахам от вас нужны лишь ответы, то мне есть что предложить мальчишке, сумевшему противостоять четверым взрослым солдатам и выйти победителем, а потом несколько часов продержаться под пыткой и допросом. Из вас может выйти толк, Мак-Рорк. – Полковник поднял кружку: – Давайте выпьем. Согласитесь, этот день мог закончиться для вас иначе.

Нет, сидящая в изнуренном уме заноза никуда не исчезла. Но тон полковника неуловимо изменился, и Годелот понял, что на сегодня время сложных вопросов закончилось. И правда, этому дню пора было подойти к концу. Шотландец почти физически ощутил, как разжимается крепко стиснутый где-то внутри кулак, и тут же сдерживаемая усталость свинцовой плитой легла на плечи. Годелот словно впервые почувствовал, как нестерпимо голоден, как заманчиво пахнет лоснящийся румяными краешками пирог, как тепло и сухо в кухне. Так к черту все вопросы! Для них будет завтрашний день.

Подросток тоже взялся за кружку, встал, поклонился Орсо:

– Благодарю вас, мой полковник. За здравие нашего синьора нанимателя!

Он не успел поднести кружку к губам. Дверь распахнулась, ударив в стену, и в кухню вбежал лакей. Не обращая внимания на гневное кухаркино: «Да что ж ты носишься, ирод!», он бросился к полковнику и что-то прошептал тому на ухо. Орсо вскинул голову. Поставил нетронутую кружку, расплескав вино, и стремительно вышел вон, бросив напоследок:

– Отдыхайте, Мак-Рорк!

Глава 17

Каменная королева

Один, два, скорее… Три, четыре, скорее… Отец Руджеро мерно отщелкивал агатовые бусины четок, все прибавляя темп, словно секунды тоже могли ускорить свой бег. Гребцы старались на совесть, но монаху казалось, что чернильная вода канала гуще сахарной патоки и лодка вязнет в ней, едва продвигаясь вперед.

Злость стояла поперек горла жгуче-кислым комом, и доминиканец давился ею, не умея ни сглотнуть, ни выплюнуть. Все пошло прахом. Череда таких блистательных удач и безупречно отыгранных ходов. И Руджеро с бесящей ясностью понимал: винить некого. Это лишь его собственный просчет.

Орсо, чертов шантажист… О тайной допросной на унылом островке знали всего несколько человек. Помимо самого отца Руджеро, туда имели доступ лишь брат Ачиль и глухой брат Лукка, после тяжелейшей болезни страдавший тихим и безобидным слабоумием, покорный, скрупулезный, хотя почти не способный связно говорить.

Двое бессменных солдат, нанятых лично самим Руджеро, тоже были совершенно надежными людьми: брат одного сидел в тюрьме по обвинению в краже церковного имущества, и лишь благодаря ходатайству Руджеро дело не дошло до плахи. У второго же неизлечимо хворала дочь, и доминиканец платил за врача и доставал снадобья, поддерживающие ее жизнь.

Откуда нищенствующий монах брал деньги – это к делу не относилось. Однако Руджеро имел свои убеждения о судебной системе, не брезговал взятками и никогда не экономил на преданности своих подручных, умело поддерживая в них на малом огне правильный замес страха с благодарностью.

Отец Руджеро крайне редко использовал свое убежище и всегда был очень осторожен. Как же он не учел, что Орсо, обычно относившийся к нему с ироническим пренебрежением, на сей раз пустится по его следу? Хуже того, он сам позорно спасовал перед полковником, порядком обескураженный его появлением и угрозами.

Какого же дьявола он повелся? Почему вовремя не сообразил, что Орсо все равно никогда на него не донесет? Ему не позволят… Орсо всего лишь наемник. Тогда как он, Руджеро, совершенно иное дело! Но нет, он молча дал мерзавцу голыми руками выхватить у него прямо из-под носа уже дозревавший плод. И один Господь теперь знает, что за судьба уготована Мак-Рорку. Не лежит ли он уже на дне лагуны с отрубленными руками, выложив перед смертью полковнику все, как на последней исповеди?

Лодка уже шла по Каналаццо, стиснутому с обеих сторон фасадами зданий. Здесь, у этой торной водной дороги, Венеция вздымалась перед своим гостем прямо из волн, ослепительная в красоте колоннад и куполов. Но Руджеро знал, что днем на белых ступенях и статуях отчетливо виден мох. А уж о паутине узеньких канальцев в глубине города, где верткая гондола с трудом крадется по тинистой воде, едва не скребя бортами о заплесневелые стены домов, он и вовсе предпочитал не вспоминать. Но вот по правому берегу показались купола старинной церкви, и вскоре впереди замаячили остатки злополучного моста Риальто [12], обрушившегося еще в отроческие годы отца Руджеро.

Лодка приблизилась к уже знакомому читателям особняку, там и сям скупо озаренному огнями в окнах. Нос суденышка ткнулся в ступени причала, и монах встал, хватаясь за массивный поручень и нащупывая ногой первую ступеньку. Господи, как он ненавидел этот лягушачий город!

Руджеро не взялся бы толком даже объяснить, зачем несся сюда в такой спешке… Он потратил битых два часа на уничтожение улик в своем застенке. И теперь ярость пополам с тревогой жгли его столь невыносимой мукой, что он не мог оставаться в неведении, даже если ему предстояла новая стычка с Орсо, который, конечно, не преминул бы подчеркнуть свою победу над доминиканцем.

Огромные двери уже распахнулись, выпуская на лестницу широкую трепещущую полосу света. Монах коснулся благословляющей дланью склоненной головы лакея.

– Сесто, полковник Орсо в особняке? – проговорил он возможно ровнее, и лакей истово закивал:

– Да, святой отец! Прикажете что-то передать?

– Нет, не нужно, – рассеянно нахмурился Руджеро, – сейчас время смены караулов, негоже мешать службе.

– Так сегодня караулы господин капитан проверяет, – с готовностью пояснил лакей. – Его превосходительство приехал с каким-то молодым оборва… виноват, со служивым из малых чинов. На кухню его отослал, беседу учиняет. Может, однополчанина какого родственник.

Доминиканец невольно встрепенулся, но лакей поднял выше шандал:

– Святой отец, извольте наверх пожаловать. О вас уже час, как их сиятельство спрашивали. В малой библиотеке ждут, очень волнуются.

Руджеро замер:

– Что?!

– Так за вами уж скороход с письмом послан. – Сесто снова торопливо поклонился. – Я-то подумал, что ваша милость потому и пожаловали.

Но монах уже не слушал, устремившись вверх по лестнице и забыв об Орсо с его кознями.

Одинокий фонарь горел на крюке у дверей библиотеки, и Руджеро невольно ощутил себя мошкой, с неистовым восторгом несущейся на этот теплый оранжевый свет. У самой двери он остановился, унимая дыхание. Видит бог, доминиканец был смелым человеком. Но всякий раз трепетал у входа в эту уютную библиотеку. Негромко стукнув в дверь, он медленно толкнул медную ручку и вошел в полукруглый зал.

Тяжелые книжные шкафы прятались в тени. Большой портрет взглянул из полутьмы жутковато-ясными приветливыми глазами. И только в центре две медные жирандоли ярко освещали низкий овальный стол и стоящее у него диковинное кресло, вместо ножек оснащенное большими колесами. В кресле неподвижно сидела женщина.

Ей едва ли было многим больше сорока лет, но изможденное лицо в сиянии свечей казалось восковым, как у покойницы. Вычурно сплетенный узел темных волос, густо заиндевевших ранней сединой, казался слишком тяжелым бременем для хрупкой шеи. Худое тело, утопающее в складках черного атласа, выглядело несуразным, словно нерадивый резчик пытался скрыть убожество дурно сделанной марионетки, завернув ту в тряпицу дорогой ткани. Лишь глаза, огромные, пронзительно-серые, внимательные, жили на желтоватом лице. Они мерцали, вдумывались, вопрошали, словно заточенный по лживому доносу узник жадно смотрел из зарешеченных окон полуразрушенной крепости, каждый миг ожидая свободы.

То была герцогиня Лазария Фонци, некогда блестящая аристократка и неизменная героиня светских сплетен, уже больше десяти лет томящаяся под гнетом паралича.

Монах несколько секунд смотрел в глаза недужной, а затем шагнул к креслу и коснулся гладкого желтоватого лба коротким поцелуем.

– Чувствую… – прошелестела женщина.

Это был их многолетний неизменный ритуал, полный смысла и не предназначавшийся ни для чьих глаз. Руджеро отступил назад, и губы герцогини дрогнули.

– Дами… ано… – невнятно проговорила она, будто не уверенная, что видит его наяву, каждым слогом пригвождая его образ к реальности.

– Лазария, – Руджеро ощутил, как привычно сдавливает горло, – чертова эгоистка… Я две недели жил в аду.

– Я ждала вас… каждый день, когда хоть что-то… соображала. Но доктор такой… скучный.

А монах перевел дыхание, подходя ближе к креслу.

– Доктор во всем и виноват. Мне сразу не понравилась его затея раскатывать с вами по стране в такой зной. Неужели очередное медицинское светило развалилось бы, самолично приехав в Венецию? – Он на миг запнулся и добавил уже тише: – Вы до смерти меня напугали.

Герцогиня же усмехнулась, криво и жутковато: последние живые мышцы лица дурно слушались ее.

– Так вам и надо, – проговорила она, и за надсадным скрежетом голоса доминиканец услышал прежние насмешливые ноты. – Я специально… просила Бениньо не щадить… ваших чувств. Иначе… вы возомнили бы, что после… последних проиг…рышей я боюсь садиться с вами за шах… матну… ю доску… поэтому при… притворяюсь. А поездка все равно была чу… десна. Глупо жалеть о при… приступе, который… и так случился бы… в любой день.

– Как вам не совестно так шутить… – пробормотал Руджеро.

– Еще одно… сомнительное… мое преимущество, – парировала Фонци. – Можно вести себя… как угодно. Все равно… стыдно будет другим.

Она закашлялась, хрипло втягивая воздух. Руджеро стиснул четки, наматывая их на ладонь и сжимая зубы до ломоты в челюстях. Он отчаянно ждал этих встреч, копил в памяти недолгие минуты с глазу на глаз, но каждый раз безмолвно изнемогал от зрелища стоических мук и собственного бессилия. Молился ночи напролет, а назавтра снова шел сюда, испытывая подспудный страх, что в его отсутствие случится что-то, чего уже будет не исправить никакими молитвами.

В дверь резко постучали, и монах вздрогнул, словно разбуженный. Полковник Орсо ворвался в библиотеку, даже не заметив, как вдребезги разбивается повисшее в ней зыбкое тепло.

Прямо с порога он устремился к креслу герцогини, едва взглянув на доминиканца.

– Ваше сиятельство! – Полковник отвесил глубокий поклон. – Наконец-то, благодарение Господу!

– А, вот и мой… рыцарь. – Герцогиня уже почти выровняла дыхание, только предательский хриплый свист разносился в тишине библиотеки. – Я вас ждала. Оставьте политесы. Сади…тесь. Вы же не… у моего… гроба.

Монах отступил к креслу, выжидательно глядя на полковника. Орсо не шелохнулся, так и оставшись стоять. Несколько часов назад он уходил из тюрьмы на островке победителем. Прощаясь, был подчеркнуто учтив, как всегда, когда чувствовал свое превосходство. А сейчас даже прямая спина его излучала волнение. Занятно.

Руджеро ощутил, как внутри неопрятным комком завозилось злорадство, а Орсо вдруг сухо и ровно произнес:

– Сударыня, мне не впору садиться. Мне и стоять больше пристало бы сейчас на коленях.

По одной щеке герцогини прошла судорога, будто кто-то дернул за пропущенную под кожей нить:

– И все же… сядьте. Мне трудно… смотреть на вас сни… зу. Мир две… недели вращался без меня, полковник. Я жажду… новостей.

Полковник шагнул вперед и сел на низкую скамью у самого кресла.

– Моя синьора, – проговорил он тем же сухим тоном человека, решившего не оправдываться, – я не успел отчитаться об осаде Кампано. И пришел покаяться. Я подвел вас. Я так и не сделал главного, зачем вы посылали меня. – Он осекся, но Фонци молчала, глядя ему в глаза и все так же судорожно кривя уголок рта. И Орсо продолжил: – Осада была недолгой. Мы вошли в замок еще до рассвета. Граф убит. Я в точности передал ему ваши слова перед тем, как нанести последний удар. Писарь уже составил полный отчет о нашей кампании, отдельно приложены мои собственноручные записи, прошу вас, сударыня. – Полковник вынул из-под дублета плотно запечатанный пакет и положил его на стол. – Далее…

Это короткое слово повисло в воздухе, неуклюже контрастируя с обычными для Орсо рублеными фразами. Он откашлялся, но глаза герцогини вдруг запылали так, словно внутри неподвижного тела вспыхнул факел.

– Орсо, – прохрипела парализованная, – сколько слов… Признайтесь уже, не… мучьте себя. Вы не нашли.

Повисла тишина, нарушаемая негромким свистом дыхания герцогини. Полковник смотрел в полыхающие серые глаза, и на лбу его тускло поблескивали капли пота.

– Я потерпел все возможные неудачи, моя синьора, – почти прошептал он, – я не нашел Треть. Пастор Альбинони мертв. Покончил с собой у меня на глазах. И это тоже моя вина.

Лицо герцогини побледнело до почти ненатуральной желтизны, глаза превратились в черные провалы. Руджеро вскочил.

– Орсо, черт бы вас подрал, – рявкнул он, – позовите доктора!

– Дами…ано, не смейте! Во мне и так уже… больше снадобий, чем… крови. Полковник… Вы недо… недо…говорили. Ну же, рассказывайте… умоляю… – Фонци умолкла, только лицо подергивалось непослушными нервами, и Орсо вдруг понял, что лицо недужной похоже на глухую клетку, в которой бьется и воет пойманный зверь.

– Сударыня, – промолвил он, не отводя взгляда, – я виноват. Но, возможно, у меня еще есть шанс оправдаться в ваших глазах. – Он сделал паузу и заговорил быстро и отрывисто, будто шлепками выкладывая на стол карты: – Перед смертью пастор сказал несколько слов, которых я не понял. «Я ждал вовсе не вас». В тот миг я не придал значения этим словам. Но вспомнил о них позже, поскольку произошло еще одно событие. Почти одновременно с нами в замке побывал незваный гость. В суматохе он явился незамеченным и сумел исчезнуть, уйдя от посланной следом погони. Видимо, именно его и ждал пастор. Моя синьора… По всем признакам это был Джузеппе Гамальяно. Последний из Клана. Тот самый ребенок, чьего тела так и не нашли на пепелище одиннадцать лет назад.

Снова грянула тишина. Такая густая, такая душная и звонкая, какая бывает, если прямо перед лицом полыхнул мушкетный выстрел.

– Вы… вы уве… увере… Орс-с-с… с-о-о… – Восковое лицо герцогини вдруг побагровело, уголок губ пополз вниз в странной гримасе, горло судорожно содрогнулось, словно воздух не проходил внутрь. Монах рванулся к креслу, громыхнула упавшая скамья.

– Лазария! – выкрикнул он. – Орсо, врача!

В ответ лишь с размаху хлопнула дверь, а Руджеро упал на колени перед креслом, хватая герцогиню за руки. Фонци надсадно захрипела, будто захлебываясь, на высоком лбу вздулись вены, и вдруг судорога кособоко выгнула неподвижную спину. Доминиканец вскочил, выпуская холодные руки и припадая к герцогине, пытаясь удержать безвольно корчащееся тело.

– Лазария, – зашептал он, давясь ужасом, – Лазария, умоляю вас, держитесь. Господи, Всеблагой Отец мой… Сейчас, сейчас. Я не позволю, клянусь. Лазария, только дождитесь… Верую во единого Бога Отца… Я найду его, Лазария. Я обыщу всю Италию, всю Европу, весь ад, если понадобится. Я задушу его собственными руками, и пусть все грехи мира встанут мне поперек нутра. Только живите… Живите, прошу. Дождитесь. Я все исправлю, только живите.

Слова сыпались ворохом, путаясь, сталкиваясь, мешаясь с обрывками молитв. А монах стискивал больную в дрожащих объятиях, прижимал к груди затейливо причесанную голову, шептал, упрашивал, заклинал, умирая от страха, глядя в полные бессильного ужаса глаза на портрете напротив. Он едва расслышал, как позади снова стукнула дверь, когда чья-то жесткая рука рванула его за плечо. Доминиканец встретился глазами с Бениньо.

– В сторону, святой отец! – велел тот. – Нужно отворить кровь.

Но Руджеро не разомкнул рук.

– В сторону с вашими истериками! – прикрикнул врач. – Дайте же мне помочь ей!

Монах отшатнулся, сжимая гудящую голову ладонями, а Бениньо уже раскладывал на столе инструменты, что-то командуя лакеям. Резко запахло каким-то снадобьем, и герцогиня обмякла, задышав ровнее. Бениньо обернулся к доминиканцу.

– Выйдите, отец Руджеро! – безапелляционно приказал он. – Даже духовнику не следует видеть все подряд. Сейчас ее сиятельству безразлично, но после это может ее тяготить. Не усложняйте то, что и так непросто!

Руджеро не спорил. Все еще что-то беззвучно шепча, он двинулся к двери, слыша, как за спиной звякнул металл: врач бросил ланцет в миску. Доминиканец ускорил шаги, почти выбегая из библиотеки. Напоследок ему почудилось, что тот самый портрет сумрачно и укоряюще смотрит ему в спину.

* * *

Полковник стоял на террасе, рассеянно глядя вдаль. На кампаниле Святого Марка недавно отбили час ночи.

Позади послышались шелестящие шаги.

– Отец Руджеро, – не оборачиваясь, констатировал кондотьер. – Что там?

– Бениньо колдует вовсю, – отозвался доминиканец, приближаясь к парапету и тяжело опираясь на него. Орсо нахмурился, но промолчал. Несколько минут протекли в обессиленной тишине, затем монах сухо заметил:

– Не самый мудрый поступок, полковник, обрушить на ее сиятельство столько потрясений за один рассказ.

На шее военного вздрогнуло сухожилие: он понял упрек.

– Возможно, – глухо ответил он, – но после провала в Кампано я думал, что должен хоть чем-то…

– Не оправдывайтесь. Вам просто невыносима мысль остаться в дураках. И вы поторопились прикрыть свою высокомерную шею, похваставшись сомнительным успехом. Моим успехом, заметьте.

Голос Руджеро набрал силу – снова вспыхнула злость, забывшаяся было среди суматохи этого вечера. Но Орсо лишь отмахнулся:

– Святой отец, вы будто дитя, у которого другой карапуз отнял желудевого солдатика. Неужели вы не понимаете, что ничего не добились бы от Мак-Рорка? Я знаю это племя. Этот молодой осел скорее умер бы в вашей пыточной, не принеся никакого толка, зато до колик гордый собой. Сила тут бесполезна. Так что уймите заносчивость и просто доверьте парня мне. Я подберу к нему ключ.

Монах помолчал, сжимая зубы. Снова взглянул на собеседника.

– Что же вы хотя бы о нем не доложили, раз так хотели утешить ее сиятельство? – Еще начиная эту фразу, Руджеро уже чувствовал, что звучит она мелочно и сварливо, но полковник ответил совершенно серьезно:

– Потому что ее сиятельство страдает, а страдающий человек непредсказуем. Кто знает, не понадобится ли герцогине в дурной день жертвенный буйвол. И смогу ли я ее ослушаться. Нет, Руджеро. Эту игру нам придется доиграть самим. И солдатиков делить нам лучше без взрослых.

Монах сглотнул, словно к горлу поднялась желчь. Пожалуй, стоило уняться, но его все еще одолевала досада, и колкости сами рвались с языка:

– Итак, пастор покончил с собой, – вкрадчиво отметил он, – меж тем Мак-Рорк насчитал на его теле одиннадцать ран. Не многовато ли рвения для самоубийства?

Он ждал, что Орсо огрызнется, но тот лишь поморщился, отворачиваясь.

– Отстаньте, Руджеро! – устало бросил он, и доминиканец отчего-то ощутил неловкость, будто действительно вел себя ребячливо.

– Вы по-прежнему считаете, что Гамальяно приехал на встречу с пастором? – сумрачно спросил он.

– Не знаю, – покачал головой полковник, – я даже не знаю, Гамальяно ли он. Но я спрошу его об этом, не сомневайтесь.

Монах еще минуту молчал, а потом запахнул плащ, погасив белый отблеск туники.

– Доброй ночи! – сухо обронил он, отступая к лестнице и исчезая в темноте.

Глава 18

Сладкий плод чертополоха

Отец Дамиано Руджеро ворвался на страницы этой повести непрошеным и успел наворотить немало такого, что не могло не оттолкнуть от него сердца читателей. Но я хочу пролистать его жизнь на много лет назад, чтобы дать этому суровому и по-своему жестокому человеку право быть если не иначе оцененным, то лучше понятым.

Руджеро, носивший тогда нехитрое имя Пио, рано осиротел. Его родителей быстро и безжалостно сгубила эпидемия какой-то свирепой хвори. Ребенка же зубцы того страшного гребня пропустили, и семилетний мальчик оказался в сиротском приюте при монастыре близ Бергамо. Если о столь печальном детстве можно так сказать, то Пио повезло: обителью заправлял аббат прогрессивных взглядов, убежденный, что все беды мира от невежества, поэтому детей надобно не только кормить, но и обучать грамоте, а затем пристраивать к ремеслам.

Сразу оценив странный цвет глаз ребенка, настоятель крепко задумался. Всем известно, что люди с разными глазами – ублюдки Сатаны, от которых не приходится ждать ничего, кроме несчастий. Однако мальчик имел глаза лишь разных оттенков… И аббат, вовсе не лишенный здравого смысла, рассудил, что Сатана попытался вмешаться, однако был решительно посрамлен Господом, а посему разнокарие глаза сироты – подлинный знак Божьего величия. Для подтверждения своей правоты аббат без промедлений окрестил воспитанника новым именем Дамиано, что означает «усмиренный».

Характером Дамиано отличался трудным, не робел ни наставников, ни розог, был неуемно перечлив, пререкался с учителями по любому поводу и часто сидел под замком на хлебе и воде для вразумления. Но при этом был отчаянно любопытен, на редкость понятлив, оттого преуспевал в учении, заметно обходя прочих приютских питомцев.

Настоятель, человек суровый, но добросовестный, всерьез приглядывался к отроку. Ему нечасто попадались способные ученики, зато строптивцев он повидал вволю и отменно знал, что даже самые отборные ростки разума легко заглушаются бурьяном дурного нрава. А посему он без колебаний обратил отрока к церковной стезе, надеясь, что служение Господу разовьет в мальчике лучшие качества.

Руджеро охотно облачился в монашеский хабит – святая мать католическая церковь обещала ему не только надежное будущее, но и открывала доступ к областям науки, недосягаемым для большинства простых смертных. Однако, несмотря на горячие надежды настоятеля, юный новициат [13] не обрел в лоне церкви ни покоя, ни просветления.

Первые годы послушания стали для Руджеро адом. Нет, секли его не чаще прежнего. И черствым ломтем хлеба вполне можно насытиться, вдоволь запив его холодной водой из монастырского колодца. Но как было мириться с другим?..

Пока прочие монахи истово вчитывались в непреложные догматы, изрекаемые Священным Писанием, черпая в них силу и веру, Дамиано изнемогал от страха и терзался тягостными сомнениями. Библия не утешала юношу, не желала дарить благость… Библия лгала.

Руджеро читал, перечитывал, думал и вдумывался – но с пожелтевших страниц на него глядела ложь, и новициат простирался на полу кельи, молился, давясь слезами, каялся в скудоумии, изнывал от стыда и выпрашивал у Небес прощения и разъяснений. Дыхание заходилось от страшного слова «еретик», а ответы все не приходили.

Дамиано не верил.

Зимой он разглядывал снежинки, оседавшие на черный рукав рясы, и упивался их совершенной, ошеломляющей красотой. Летом, затаив дыхание, любовался хрупким разноцветьем фресок на крыльях бабочек, поражаясь их точности и чистоте. Он подолгу сжимал и разжимал пальцы, наблюдая за безупречными движениями мышц и сухожилий, что позволяли ему тончайшим пером выписывать мелкие готические буквы. Он кормил в монастырском дворе голубей, заглядывая в умные оранжевые птичьи глаза, восхищаясь перламутром крохотных перышек на гладких шеях.

И не верил. Не верил, что все это вдохновенное совершенство могла создать та мелочная, тщеславная, мстительная личность, что так превозносилась в Библии…

Как мог Он, наделивший тело женщины мастерством созидания новой жизни, запросто истребить в каждой египетской семье по ребенку? Он ли после этого был вправе твердить «Не убий»?

Как мог Он поощрять тех, кого Библия звала праведниками, развратничать со служанками, а потом выгонять их из дома вместе с прижитыми отпрысками лишь потому, что законная жена понесла? Не Он ли завещал «Не прелюбодействуй»?

Как мог Он ожесточать сердца и толкать людей на гнуснейшие злодеяния, лишь чтобы доказать им впоследствии свое могущество?

Почему Он равнодушно следит, как армии в его честь жгут города, а тысячи людей Его именем истребляют себе подобных, – но бдительно придирается к соблюдению поста?

А как насчет цепочки «грех – покаяние – грех – покаяние»? Почему спасение души так напоминает гроссбух лавочника?

Эти деяния слишком отчетливо пахли сугубо человеческими слабостями и прихотями. И Дамиано разуверился в Священном Писании.

Юношеский пыл поначалу заставлял его искать ответы на эти тяжкие вопросы у отцов-наставников. Но церковь никогда не поощряла излишней любознательности. Вспомните, что именно с этого пагубного свойства праматери Евы и начались все беды человечества.

Теперь Руджеро усмиряли уже не на отроческий лад. Его били плетьми для очищения духа болью, морили голодом, накладывали на него многодневные епитимьи, грозили ему отлучением от церкви. Но колючие семена сомнений, подобно чертополоху, не нуждались в орошении и уходе. Они заполоняли душу Дамиано все быстрее и вскоре расцвели пышным цветом на почве, щедро удобренной кровью, потом и слезами.

К двадцати пяти годам уже принявший обеты молодой монах окончательно превратился в закоренелого вольнодумца.

Однако наука пошла впрок. Руджеро больше не делал свои идеи общим достоянием, смиренно каялся на исповедях в греховных искусах, воздевал руки в притворном отчаянии, а потом в тишине своей кельи предавался совершенно иным размышлениям.

Незаметно для себя он собрал воедино то, что знал об устройстве мира, о его законах и о расхождении этих законов с людскими правилами. И думы эти выковали в монахе другую веру, его собственную. Веру в Бога доброго и надежного, строгого и справедливого, который умеет отличать пустую жестокость от воздаяния, а ошибку от шельмовства, который не хочет раболепного поклонения, а потому не нуждается ни в святых книгах, ни в пышных храмах, ни в сложных обрядах.

Руджеро истово верил и так же истово молился. Но молитвы эти были совсем не похожи на те, которым его учили с детских лет.

Годы шли, и до Италии все гуще доносился чад костров святой инквизиции, разожженных твердой рукой Томмазо де Торквемады. Пусть инквизиция здесь еще не успела пустить корни настолько глубоко, насколько в Испании, но Дамиано Руджеро знал, как плотны тонкие сети церковной судебной системы, как огромны ее власть и влияние, и принял важное решение.

Он не собирался становиться мучеником веры. Не видел смысла в пустых потугах убедить кого-то в своей правоте, которые неминуемо закончатся казнью. Он твердо знал, что ему нужны власть и свобода. И мятежный монах вступил в ряды борцов с ересью.

Дамиано был умен и характером обладал твердым. Истовыми молитвами, лютыми самоистязаниями, горячими исповедями он убедил святых отцов в том, что истинная вера искоренила в нем скверну вольнодумства. Патриарх же всегда привечал тех, кто сумел устоять перед соблазном и утвердиться на прямой дороге. Вскоре рукоположенный отец Руджеро, несмотря на молодость, стал хорошо известен в церковных кругах Миланского герцогства и даже приобрел некоторый вес как человек твердых убеждений и великолепного умения вести допрос.

Чего искал Дамиано, к чему стремился? Он не любил пыток и, справедливости ради, замечу, что допросы снимал тщательно и непредвзято. Он не жаждал непременно уличить человека в преступлении, вел с арестованными длинные разговоры, пытаясь докопаться до сути. Доминиканец едва ли признался бы в этом вслух, но именно среди еретиков, безбожников и иноверцев он надеялся найти единомышленников…

Духовное одиночество тяготило его, человеческая трусость и корысть, легко толкавшая людей на пустую клевету, вызывала омерзение. Люди – то приземленные и ограниченные, то фанатически цепляющиеся за мракобесные суеверия, то козыряющие лицемерным благочестием – все больше отталкивали Руджеро.

Доминиканец не хотел признаваться себе, что запутался. Что потерял очертания своей цели и уже не знает, надеется ли он донести до кого-то веру в иного Господа, очищенную от вековых наветов, или же хочет, чтоб его попросту оставили в покое с его собственной религией.

Он молился – то отчаянно, то требовательно, то горько, то смиренно. Он не боялся Господа – в его преклонении не было места страху, Руджеро был твердо убежден в умении Всевышнего слышать его и понимать.

И Господь улыбнулся своему строптивому слуге, послав ему человека, навсегда изменившего его жизнь. Одним ярким зимним днем Руджеро был зван к обеду некой эксцентричной особой: герцогиней Фонци, посетившей Бергамо по делам…

* * *

Парализованная герцогиня Фонци редко покидала свой особняк, наводивший на обывателей почти суеверный страх, будто логово таинственной твари. Она с трудом цедила слова сквозь слегка перекошенные губы, в особо тяжелые дни вообще не могла говорить, и объясниться с нею умел лишь бессменный и преданный доктор Бениньо, разработавший целую систему знаков.

И мало кто мог бы поверить, что эта хрупкая развалина, внушавшая жалость и содрогание, когда-то слыла одной из самых необычных и влиятельных женщин своего времени. Впрочем, влияния герцогиня не утратила, по-прежнему крепко держа вожжи, но теперь, увы, чужими руками.

…Бернардо Контелло, седьмой герцог Фонци, был человеком суровым, деловым и совершенно не сентиментальным. Унаследовав огромное состояние, он приумножил его почти вчетверо и вдохновенно заправлял обширными землями, флотилией торговых судов и еще множеством прибыльных предприятий. Некоторые аристократы пытались презирать Фонци за торгашеские замашки, недостойные настоящего дворянина, но тот лишь усмехался, глядя на разоренных соседей с вершины своей золотой горы.

Нетрудно понять, что человеку такого склада было вовсе не до амуров. Женитьбу герцог воспринимал как досадный, хоть и необходимый шаг: титулу и состоянию требовался наследник.

Ведомый этим резоном, герцог, уже шагнувший за порог сорокалетия, взял в жены девицу из благородной, но обнищавшей семьи. Он нимало не скрывал своих намерений и сообщил, что полностью обеспечит немногочисленную родню жены, самой же будущей герцогине не станет чинить никаких неудобств, ожидая от нее выполнения лишь одного условия: рождения сына. Девица, ошеломленная шансом выбраться из бедности, согласилась незамедлительно.

Но с судьбой договориться оказалось сложнее. Несмотря на все усилия, выносить дитя герцогине не удавалось. После двух выкидышей врачи осторожно предупредили, что новая попытка может стать для ее сиятельства роковой. Но герцог был непреклонен, сообщив жене, что в случае невыполнения обещания ей придется смириться с появлением в доме бастарда, благо найти в провинции здоровую миловидную девицу на роль племенной кобылы труда не составит.

Супруга, бледная, изможденная и исплаканная, бросилась герцогу в ноги… Два месяца спустя она снова понесла. Ее оберегали, как хрустальную статуэтку, двое лекарей жили прямо в поместье, не отлучаясь ни на день. Беременность удалось сохранить, а ненастной осенней ночью ее сиятельство умерла родами, произведя на свет крохотную хилую девочку.

Когда врач, мрачный и порядком напуганный, протянул герцогу слабо пищащий сверток, тот взял его на руки и почти десять минут молчал, неотрывно глядя в складки полотна. А потом небрежно всучил дочь служанке со словами:

– Нанять кормилицу. За всеми расходами к казначею. И следите, чтоб не мешала хныканьем.

Так пришла в мир Лазария Бернарда Контелло, восьмая герцогиня Фонци.

Первые семь лет ее жизни прошли непримечательно: почти всех детей в богатых семьях растили кормилицы и служанки. Но секреты похожи на яйца: скорлупа у них хрупкая и в свой срок трескается. Поэтому Лазария рано узнала, отчего почти не видит отца, а при редких встречах тот едва ли узнает ее, равнодушно скользя по ее лицу взглядом.

Но герцогу пришлось запомнить и лицо дочери, и ее имя, когда крохотная девочка в измятом платье явилась к нему в кабинет. Он едва успел вопросительно-раздраженно поднять брови и потянуться к колокольчику, как Лазария подошла вплотную к столу и не по-детски жестко заявила:

– Я знаю, почему вы меня не любите. Вы хотели сына. Так вот. Я буду сыном.

Герцог помолчал. Опустил брови, убрал руку от колокольчика. Снова, как в тот, первый, день долго смотрел в лицо дочери. А потом вдруг усмехнулся и так же жестко ответил:

– Что ж, попробуй.

…Но она не стала пробовать. Она просто стала. Пока ее сверстниц пестовали учителя музицирования и стихосложения, к Лазарии ездили преподаватели математики и философии. Прислуга только и успела, что поахать над барской причудой, как девочке наняли учителей верховой езды и фехтования. Няня Лазарии, потрясенная происходящим, молилась, чтобы господская блажь скорее прошла и дитя оставили в покое. Но герцог и не думал ослаблять вожжи: начав эту странную игру то ли из любопытства, то ли назидания ради, он неожиданно увлекся ею.

Лазарии перевязывали разбитые колени и вправляли вывихнутые кисти, для нее была заказана рапира по руке из самого Толедо. Герцог лично присутствовал на поединках, изводя дочь саркастичными замечаниями, а потом небрежно трепал по наспех собранным в узел кудрям и порой насмешливо называл «сынком». Он стал все чаще появляться в комнате дочери, выбирая для нее книги и проверяя выученные уроки. Когда девочке исполнилось десять, он впервые взял ее с собой на принадлежавшую ему стекольную фабрику, потом на виноградники в Тоскану, а уже к двенадцати годам Лазария сопровождала отца во всех деловых вояжах.

Она пыталась вникать в дела и задавала сотни вопросов. И отец отвечал, сначала насмешливо, а потом все серьезнее и подробнее. На полях и мануфактурах все вскоре привыкли к быстрому силуэту худенькой девочки-подростка в аскетически простом платье и неизменных сапогах. Пятнадцатилетняя Лазария разбиралась в финансовых вопросах не хуже заправского стряпчего, а в восемнадцать самостоятельно принимала доклады от управляющих, подшивала, снабжала собственными комментариями и передавала отцу.

Подругами она не обзавелась: герцогу вообще не приходило на ум, что у дочери может быть собственный круг общения. Сверстницы, уже большей частью замужние, считали Лазарию безнадежной замухрышкой да к тому же старой девой. Ей же было не о чем говорить с молодыми матерями, ни беса не смыслившими в портовых податях и ценах на лес.

Герцог почти не заметил, как дочь стала его правой рукой. Он засиживался с нею до глубокой ночи в кабинете, делился планами и идеями, орал, драл три шкуры за любую ошибку и никогда не хвалил. Но своим поверенным в делах он открыто заявлял, что более непогрешимого помощника, чем «его чертовка», у него не было отродясь и он жалеет, что Лазария не появилась у него на двадцать лет раньше.

И все же отец и дочь так никогда и не стали близки. Герцог не знал, как в действительности относится к нему Лазария, и, в сущности, едва ли этим интересовался. Сам он искренне уважал дочь, доверял ей во всем и неподдельно гордился ее умом и деловой хваткой, но ничего не знал о потаенных сторонах ее характера. Впрочем, какие чувства и мысли жили за холодно-собранным фасадом, не знал никто: кавалеров у Лазарии тоже не водилось. Оставалась лишь стареющая кормилица – единственное существо, к кому Лазария питала нежную привязанность. Но она была вовсе не тем человеком, перед которым девушка могла бы открыть засовы своего непростого характера.

Когда же Лазарии исполнилось двадцать два года – почтенный возраст для девицы-перестарка, – герцог скоропостижно скончался от апоплексии, оставив завещание, в котором отписал дочери все состояние до гроша, земли и титул.

В одночасье став герцогиней и одной из самых завидных невест Европы, Лазария впервые осознала, что свободна… Совершенно свободна и вольна жить так, как вздумается, не считаясь ни с кем. Но с мыслью этой еще предстояло свыкнуться.

Первым делом новоиспеченная герцогиня отправилась путешествовать и исколесила все страны, куда можно было сунуться, не лишившись головы. Вернулась она невероятно похорошевшей и полной энергии. Вот тогда, только тогда из подспудных погребов ее души вырвалась на волю девочка, решившая стать своему отцу так и не обретенным сыном…

Лазария покинула провинциальную усадьбу, где росла, и переселилась в пустовавший дом отца в Венеции. Она железной рукой взялась за дела, сменила часть управляющих, поставив на угодные места безоговорочно преданных ей людей. Убедившись же, что мощный организм ее владений жизнеспособен и без ее пристального внимания, герцогиня очертя голову ринулась в пучину собственных желаний и интересов.

Она не хотела замуж. С детства узнавшая цену мужчинам, Лазария снисходительно презирала их павлинье племя, лепящее аляповатую золотую корону из одного только обладания срамным мужским органом. Впрочем, к своему полу она относилась с той же иронией, поскольку большинство известных ей женщин с непонятной угодливостью поддерживали и холили в мужчинах их нелепое самцовое высокомерие.

Облеченная могучим доспехом богатства и увенчанная пером дружбы самого дожа (которому отец никогда не отказывал ни в денежных вопросах, ни в военных), Лазария могла позволить себе любые сумасбродные выходки и упоенно пользовалась этой привилегией, благо свободолюбивая Венеция все еще славилась обилием вольнодумцев всех мастей.

Она завела множество знакомств в богемных кругах, покровительствовала художникам и актерам. Ее мало интересовали модные лицедеи и прославленные в обществе поэты. Во дворец на Каналаццо стекались ученые, философы и литераторы другого толка. Здесь привечали тех, кого гнали с подмостков и кафедр за дерзкие речи и крамольные высказывания. Лазария Фонци не боялась никого и готова была защитить любого, кто мог насытить ее пытливый ум, изголодавшийся среди отцовских гроссбухов. Она выделяла немалые суммы на научные исследования, нанимала адвокатов врачам, преследуемым за незаконное вскрывание мертвых тел, и активно поддерживала развитие немногочисленных анатомических театров. Для герцогини заказывались книги со всей Европы, а в ее доме не переводились учителя, преподававшие ей иностранные языки и искусства.

Первые годы она была не слишком разборчива и, давясь от жадности, пила из всех омутов новых знаний и идей, какие встречала. Став старше, Лазария охолонула. Нахватанные охапки сведений и умений упорядочились, отточилось мировоззрение, а круг приятелей герцогини стал уже и отборнее. Впрочем, с юности почти не имевшая близких людей, она и теперь держалась особняком, никому не позволяя переступить незримую, но твердо установленную ею черту.

В обществе она слыла дамой крайне эксцентричной, но пользовалась уважением, благоразумно не делая большинство своих взглядов общим достоянием. Мужчин она по-прежнему избегала, одевалась с мрачноватой испанской элегантностью, идущей вразрез с пышной венецианской модой. Она была холодновато-иронична с одними, никогда не опускаясь до язвительности; холодновато-любезна с другими, никогда первой не ища чужих симпатий; холодновато-сердечна с третьими, так и не научившись доверять людям. И местами уже слышались шепотки, что чудаковатая герцогиня завела любовника за границей, но тот то ли альбигоец, то ли вовсе сарацин, а потому венчаться с нею не может.

И все оставалось так до одного особенного дня, когда Лазария, находясь в Бергамо, посетила публичный судебный процесс, где среди прочих свидетелей защиты и обвинения выступал молодой доминиканский монах, впечатливший герцогиню искрометным остроумием и цепкостью. После заседания она перебрала свои немалые связи, ненароком навела справки о доминиканце и уже через несколько дней послала ему приглашение к обеду…

* * *

Еще по пути в гостиницу, куда был зван, отец Руджеро предполагал, что речь пойдет о пожертвованиях либо же герцогиня изволит хлопотать о некоем бедняге, попавшем в объятия святых отцов. Он был встречен крайне любезно, но не приметил за ее сиятельством ни легкого налета высокомерного снисхождения, с каким обычно аристократы развязывают кошель, ни многозначительных фраз, какими предваряют просьбы.

За изысканным обедом же он с немалой тревогой услыхал от герцогини несколько своих прежних высказываний, которые, как он надеялся, уже были преданы забвению. Фонци, однако, не смотрела испытующе в глаза, не поджимала ханжески губ. Попахивающие ересью взгляды юного Руджеро показались ей занимательными, и доминиканец едва заметил, как обед сменился десертом, а сам он уже горячо доказывал герцогине нелогичность какого-то параграфа из Священного Писания.

Той ночью монах не мог уснуть – собственная болтливость ужасала его и приводила в смятение, а тишина каждую минуту готова была взорваться сухим стуком в дверь. Руджеро всерьез ожидал ареста. Через три мучительных дня монах был снова зван к герцогине. Она ждала его и прямо с порога заявила:

– Я прочла ту невообразимую книжонку, на которую вы ссылались в прошлый раз. Найти ее, кстати, было труднее, чем булавку в траве. И должна вам заметить, святой отец: вы проглядели все самое интересное. Подите сюда. Нам сейчас подадут завтрак, и я камня на камне не оставлю от ваших доводов.

Явившись утром, Руджеро ушел от герцогини за полчаса до полуночи, отчего-то чувствуя идиотскую подростковую эйфорию. Впервые в жизни он ощущал, что в тугом пузыре его одиночества появился кто-то еще. Кто-то, говорящий с ним на одном языке.

Две недели спустя Лазария уехала в Венецию. А после нескольких месяцев обмена письмами Руджеро покинул Бергамо, перебрался в город на воде и стал частым гостем в особняке Фонци. Он незамедлительно окрестил Венецию «лягушачьим прудом», при каждой встрече яростно костерил «этот рассадник плесени и пиявок», но прочно осел в городе и быстро получил должность при судебной канцелярии.

Так началась их своеобразная дружба. Она ничуть не походила на учтиво-приятельские отношения священнослужителя и аристократки. Она зиждилась на спорах до хрипоты и взаимных насмешках, попытках доказать друг другу недоказуемое и найти ответы на вопросы, не имеющие таковых с самого создания мира.

Оба скованные сотнями условностей, что одному диктовал сан, а другой – положение в свете, они отдыхали в обществе друг друга, будто на время своих встреч сменяли жесткие воротники на удобные домашние рубашки. Они не могли насытиться друг другом, словно морозным ночным воздухом после сырой и дымной кельи. Для них не было запретных тем, постыдных предположений, неудобных идей. Нет, они не понимали друг друга с полуслова. Но всегда были готовы снова и снова вслушиваться, вдумываться, вникать, пока понимание не приходило.

Руджеро узнал, что умеет громко хохотать, утирая слезы, блаженно отогреваясь у жаркого огня чужой души. А Лазария впервые обрела настоящего друга. Такого, как в книгах для детей. Которому доверяла во всем, который все о ней знал, на которого невозможно было обижаться, который незримо присутствовал, даже находясь вдали, и рядом с которым на нее снисходило чувство полного и нерушимого покоя.

Я догадываюсь, что вы хотите найти в следующей строке. Было ли меж монахом и герцогиней то потайное, запретное, неистовое, что называют всякими словами разной степени красоты или мерзости? Я расскажу.

Знаете ли, во все эпохи люди отчего-то говорят «в наше развратное время». Правда, во все. Поэтому нетрудно догадаться, что времена, в сущности, всегда одинаковые. Альковными секретами никого не удивишь.

Меж Лазарией и отцом Руджеро состоялось грехопадение совсем иного толка. Это был тот самый особый секрет, о котором не знали даже слуги (а эти страшные люди, поверьте, знают все). Их личная тайна, сближавшая их так, как светские гуляки и не ведали.

Глубокими ночами Лазария и Дамиано спускались в подвал особняка, отделенный от жилых помещений толстыми стенами и дверьми. И там герцогиня сбрасывала сафьян и атлас, а монах – доминиканскую сутану. Облаченные в простые порты и камизы, они сталкивались в поединке на легких клинках.

Лазария, обученная лучшими мастерами Италии, терпеть не могла фехтовать. Руджеро, впервые взявший в руки оружие в этом самом подвале, совершенно не умел с ним обращаться, но пламенно любил рапирную игру. Эти двое таких разных, уже вовсе не юных, обладающих немалой властью людей ругались и хохотали, называя друг друга канцелярским увальнем и рубакой в юбке. И они были отчаянно и неромантично счастливы среди сырости, бочек с маслом и висящих по углам окороков.

Счастье оборвалось в один день. В одну минуту. Ясным февральским днем, когда герцогиня собиралась в гавань. Служанка бежала вниз по лестнице, неся хозяйке забытые перчатки. Лазария улыбнулась:

– Снова перчатки? И как я обуться не забуду… – обронила она, протянула руку… и рухнула на пол, хрипя и корчась в судорогах.

«Парализис». Так сказал спешно вызванный врач. Удар поразил герцогиню внезапно, сковав все тело полной неподвижностью и скупо пощадив лишь мышцы лица.

Руджеро примчался, едва узнав о несчастье. Презрев все приличия, пробился сквозь стену рыдающих слуг в опочивальню. Лазария недвижно распростерлась на постели, только растерянный недоуменный взгляд остановился на лице Руджеро.

– Дами…ано, – прошептала она, – что за черт?.. Ну… не молчите. Что вы… побледнели? Навер…няка само пройдет. Надо подо…ждать.

Руджеро плохо помнил тот вечер. И почти вовсе не помнил, что говорил и что делал. Помнил лишь прохладную каучуково-неподатливую руку в своих пальцах и оглушающее потрясение.

Он пришел в себя лишь ночью в своей келье. Вдруг, словно от удара. Обернулся, глядя на распятие, висящее на стене. А потом бросился на колени и зашелся криком. Он не молился, не плакал. Он лишь неистово орал, требуя от Господа немедленно что-то сделать, исправить, изменить. Сейчас же передать этот чертов «парализис» ему самому, наказать, изувечить и отправить его прямиком в ад на веки вечные, но очнуться наконец и отменить этот странный жестокий каприз. Он бушевал до тех пор, пока не обессилел. А потом повалился на холодный пол и зашептал какую-то сбивчивую околесицу, которую тоже потом не смог припомнить. Наутро Руджеро снова был в особняке…

Это не прошло само. Ни назавтра, ни через месяц. Поначалу Лазария держалась на удивление спокойно. Она была убеждена, что небеса хотят что-то сказать ей, чему-то научить или попросту за что-то вправить мозги. Она даже не сразу обратилась к врачам. Но время шло, герцогине становилось хуже, и ее все больше одолевала подступающая паника. У ее кресла перебывали все прославленные медики Италии и многие иностранные светила, но никто и ничем не сумел ей помочь.

Наконец, через полгода после удара, в доме появился флорентинец Лауро Бениньо, и только он нашел средство облегчить мучившие герцогиню судороги и приступы болей. Мягкий, деликатный и добросовестный, Бениньо излучал спокойную уверенность человека, отлично знающего свое ремесло. Он сумел утешить Лазарию, обуздать ее страхи и посеять в ней надежду.

Вскоре он стал личным врачом герцогини, а со временем сделался совершенно незаменим. Он вел личные записи хозяйки, под ее диктовку составлял распоряжения для управляющих, имел доступ к личной печати, был безупречно аккуратен в делах и являлся на зов в любое время дня и ночи. Герцогиня порой раскаивалась и клялась, что наймет секретаря и снимет с врача часть бремени. Но Бениньо и слышать не хотел о постороннем человеке при своей сложной пациентке и продолжал выполнять все обязанности сам.

Руджеро не только не покинул Лазарию, но стал еще более частым визитером в особняке. Он тихо ненавидел Бениньо и сам стыдился этого чувства, граничащего с ревностью. Он боялся утратить свое место в жизни Лазарии. Он был бессилен помочь ей, а потому не умел так же мягко и непреклонно поддерживать в ней веру в излечение. Слишком явно, слишком горько страдал он сам.

Слуги порой крестились, глядя на мучительную гримасу, перекашивавшую точеное лицо хозяйки. А Руджеро видел за искривленными губами и подергивающимися нервами прежнюю Лазарию и изнемогал от боли. Он проводил с ней целые часы, читал ей вслух и, как прежде, подолгу обсуждал те или иные новости. Она пыталась шутить и улыбаться. Он пытался выказывать бодрость и уверенность. Через два года своей болезни она впервые тихо попросила:

– Дамиано… коснитесь моего лица.

И монах осторожно приложил пальцы к восковой щеке.

– Живая. Пока еще… живая… – пробормотала Лазария. Потом подняла глаза и прошептала: – Мне страшно, друг мой. Знали бы вы, как страшно.

Он знал. Он никогда в жизни столько не молился. Он часами разговаривал с Господом, умолял, силился что-то объяснить, убедить. Он расспрашивал, чего тот хочет, что пытается сказать. Горячо каялся в своей бестолковости и просил хоть самым малым знаком подсказать тропу к ответу.

И Господь услышал. Однажды, разбирая книги, беспрестанно покупаемые герцогиней, Руджеро наткнулся на старинный документ, повествующий о Наследии Гамальяно.

Глава 19

Яма милосердия

Пеппо медленно и бережно ощупывал полуразобранный механизм. Он еще ни разу не держал в руках такой старой аркебузы. Когда-то это было превосходное оружие. Сейчас простое и надежное металлическое нутро замка проржавело, а ложа отзывалась тем особым пустоватым скрипом, каким скрипит лишь рассохшееся, тронутое гниением дерево.

Взяв со стола лоскут ветоши, подросток обмакнул его в толченый мел и осторожно начал счищать ржавчину с серпентина, чувствуя, как под внимательным взглядом заказчика мелко покалывает руки. Ржавчина с сухим скрежетом оседала на ткани, а гладкий металл все не показывался. Нахмурившись, Пеппо отложил ветошь и снова провел пальцами по изгибам старинного механизма. Бугристая поверхность напоминала струп на заживающей ране, и тетивщику не к месту показалось, что приклад скрипнул от боли. Решительно покачав головой, он принялся собирать замок и обратился к заказчику:

– Прости, отец. До смерти стыдно, но не справлюсь. Насквозь металл пробрало, начну вслепую терзать – только доломаю. И ты уж не серчай, а стрелять этой аркебузе тоже время вышло. Не ровен час, в руках взорвется.

В ответ раздался глухой старческий смешок:

– Ишь ты, незрячий, а приметливый! Да уж не хуже тебя, сопляка, знаю, что старушке моей на покой пора. Эх, где мы с ней не воевали… Эта аркебуза, сынок, еще при Гарильяно [14] гремела. Я уж у скольких мастеров был – все пыжатся, мол, хранил плохо, сам виноват, не возьмусь, накладно этакой рухляди кишки новые пристраивать. Кто б мне, пню трухлявому, новое нутро спроворил? Годы, будь они неладны…

Под неспешные стариковские рассуждения Пеппо закончил сборку и осторожно протянул аркебузу заказчику, все еще смущенный своей неудачей и порядком задетый. Не удержавшись, спросил:

– Ежели ты был у стольких мастеров, да еще сам знаешь, что дело пустое, зачем ко мне-то, сопляку, обратился? Только зря время потратил.

Старый солдат снова хохотнул:

– Время? Этого добра у меня полно, чего о деньгах не скажешь. – Оборвав фразу, он вдруг посерьезнел и примирительно проговорил: – Но-но, парень, ты того… не сердись на старика. Я ж не глумиться над тобой пришел. О тебе в питейной зале судачили. Там ландскнехт один глотку драл: дескать, пистоль купил по дешевке, и кабы не слепой Фабрицио, он бы и не узнал, какую ему дрянь всучили. Вот я и заглянул полюбопытствовать, что ты о моей старушонке скажешь.

Пеппо невольно усмехнулся:

– Так ландскнехт этот сам виноват, его по пустяку облапошили. Насечка на колесе стерта в двух местах, потому дешево и отдали. Это и зрячий бы разглядел, но там такая чеканка на стволе – даже пальцы млеют, что о глазах говорить. Немудрено, что за такой красотой он изъяна не заметил.

– Чеканка… – Ветеран проворчал это, будто название срамной болезни. – Толку от нее. Разукрасят ствол, как бабий корсаж, весь приклад резьбой замусолят, а ружьишко – горе одно. Был у меня приятель, у важного синьора одного служил. Трофейную аркебузу оторвал, красотка – хоть замуж бери, а внутри вся паршивая оказалась. Прямо в руках у него ахнула на части, три пальца оторвало дураку, да и то повезло, что не обе руки с глазами вкупе. Только ему все равно порку учинили за разгильдяйство. У графа Кампано в гарнизоне строго было, не особо забалуешь…

При этих словах Пеппо, стиравший с пальцев ржавую пыль, выронил ветошь, а солдат вдруг крякнул и встал, прилаживая старую аркебузу на плечо:

– Да что я сижу-то, лясы точу? У тебя, молодого-резвого, поди, свои дела есть, кроме как мои россказни стариковские слушать.

Но тетивщик снова схватился за ветошь и радушно улыбнулся:

– Спешишь, что ли, отец? Посидел бы еще, все одно я тебе ружье отладить не сумел. А рассказы твои мне только в радость. – Пеппо не без горечи пожал плечами. – Я ведь о военных подвигах только слушать и могу. Самому-то на роду не написано.

Старик польщенно погрозил подростку корявым пальцем, но потом сообразил, что тот не видит этого красноречивого жеста, и снова уселся на скрипучий табурет.

– И то правда, сынок. Я сам в чинах больших не ходил, но повидал на своем веку – только и рассказывай. А горло промочить у тебя, часом, нечем?

– Найдется, – с готовностью кивнул Пеппо, в мыслях лихорадочно пересчитывая оставшиеся в кошеле гроши, и кликнул слугу.

Щедро налив собеседнику вина, тетивщик пододвинул кувшин к себе – смышленый Алонсо уже хорошо знал его привычки и принес ему стакан, на две трети налитый водой.

– Здравы будем! – веско и даже назидательно провозгласил старый солдат. Послышались глотки. Пеппо пригубил разбавленное вино.

– Ты, отец, графа упомнил. Кампано, что ли. Ох, поди, зверь! У меня самого приятели из служивых есть, так ни у кого синьор вообще в эти дела не суется, на то капрал поставлен. А тут и так пальцы оторвало – зачем еще пороть?

– О-о-о, – протянул ветеран, – так синьор-то синьору рознь. Граф Кампано сам из вояк был, порядок любил, дисциплину. Ты дурного не подумай. Хоть их милость и строг был, а все ж о солдатиках пекся. Вот и приятель мой, Таддео. Как в последнюю войну ноги лишился – граф его не бросил, как некоторые, что сразу пинком под зад. В госпиталь пристроил, да не как-нибудь, а за деньги, чтоб помер по-людски.

– В госпиталь? – Пеппо подался вперед и простодушно спросил: – А разве при господских замках госпитали есть?

Старик тут же попался в расставленный силок:

– Нет, брат, я ж не о том! Госпитали только при монастырях али в городах, да и там всем монахи заправляют. Таддео – тот, к примеру, тут, в Венеции, при церкви какой-то, название запамятовал. Совсем сдал в последний год, да он давно хворает. Мало что калека, так еще и огонь святого Лаврентия [15] его заедает. И надо б навещать почаще, да видишь ли… – Ветеран задумался, и Пеппо услышал, как он мерно постукивает пальцами по кружке. – В мои годы трудно в богадельню заходить. Будто в свой завтрашний день нос суешь. Тоска забирает лютая. Не хочется помирать, Фабрицио, да и оно бы еще не беда. Получил пику в грудь – и бывайте. А вот эдак на койке монастырской хрипом исходить… Помилуй, Господи, нас, грешных.

Пеппо прикусил губу и молча перекрестился, ощущая внезапный стыд. Он поил собеседника вином и изображал наивный интерес, надеясь вымыть из полной пригоршни слов несколько крупиц сведений о солдате, служившем Оттавио Кампано. А ведь этот словоохотливый старик наверняка попросту одинок. Иначе не стал бы изливать свои потаенные душевные скорби первому встречному мальчишке.

– Отец, – мягко проговорил он, – тебя как величать? Если хочешь, я сам к Таддео схожу, поклон от тебя передам.

– Ты что ж, парень, не шутишь? – В голосе старика зазвучало недоверие. – Да почто оно тебе, мальцу?

– Чего ж шутить? – Пеппо запнулся. – У меня самого мать в госпитале умерла, недавно совсем, на Троицу. Мне ль не понимать…

– Вон оно что, мать. – Ветеран помолчал. – А что ж, сходи, сынок, коли не в тягость. Так и передай Таддео: дескать, Жакоб ему кланяется и просит худом не поминать. Госпиталь тот на левом берегу канала Каннареджо, его тебе всякий укажет.

Пеппо кивнул, чувствуя, как лицо разгорается от волнения:

– Передам, мессер Жакоб, не тревожься.

* * *

Госпиталь как учреждение за века претерпел множество изменений. В самую мрачную пору Средневековья он именовался странноприимным домом и представлял собой обычную богадельню. Заведения эти располагались при монастырях и были местом призрения убогих и беспомощных. Там давали приют и скудную пищу бездомным и больным, которых не счесть было в темные эпохи свирепого разгула голода и тяжких недугов. Эти гостеприимные убежища зачастую становились последней надеждой несчастных, вышвырнутых из привычной, пусть и несладкой жизни войной, увечьем или иной бедой.

Но к шестнадцатому веку Европа уже сбросила самые тяжкие оковы бескормицы, оттерзалась самой страшной эпидемией чумы и вступила в эпоху Великих географических открытий. Развивалось книгопечатание, все больше людей стремились к просвещению и созиданию, а меж лекарской наукой и примитивным мракобесием пролегла уже хорошо различимая борозда.

Госпитали, по-прежнему оставаясь в ведении монашеских орденов, из ночлежек обратились в настоящие больницы. Подчас, увы, попытки врачевания лишь ускоряли кончину больного, поскольку представления о санитарии в то время были по меньшей мере причудливы, а лекарские методы не без труда выбирались из трясины дремучих суеверий. Но хватало счастливцев, уходивших из скорбных стен госпиталя на своих ногах, а уж обязаны они были тем искусству врачей или же Божьему промыслу, их едва ли всерьез заботило.

…Отыскать в Каннареджо госпиталь действительно оказалось делом нехитрым. Пеппо был удивлен и даже задет тем, как охотно ему разъяснили дорогу, явно сострадая его слепым глазам. Но, мысленно послав все жалостливые взгляды к чертям, тетивщик последовал полученным указаниям и вскоре уже шагал по извилистому и сырому ущелью переулка вдоль столбиков, отмечавших край канала, нещадно смердевшего гниющим илом и отбросами.

Церковь Святого Франциска оказалась втиснута в гущу кварталов позади рыбного рынка, в разогретой солнцем духоте источавшего ошеломительную вонь протухшей требухи. Пеппо задержал дыхание, мельком жалея о съеденном завтраке, и прибавил шаг.

Свернув согласно полученным указаниям от главных дверей церкви вправо, Пеппо вошел в распахнутые ворота и вдруг погрузился в знойную стоячую тишину внутреннего двора, где отчетливо разносился звук даже его легких шагов. Несколько секунд он стоял на месте, пытаясь понять, куда двигаться дальше, но тут надсадный гулкий скрип выбросил во двор тугую волну ровного шума. Пеппо вздрогнул, но тут же отбросил колебания и двинулся на скрип. Через несколько шагов лицо пощекотал вопросительный взгляд, а навстречу зашелестел подол рясы. Тем лучше. Бродить по лазарету, натыкаясь на больных и докучая монахиням, было неловко и вдобавок страшновато.

Подросток остановился, отвешивая смиренный поклон и чувствуя, как шелест приблизился, а головы коснулась сухая ладонь.

– Доброго дня, сударыня, – проговорил Пеппо. В ответ раздался приглушенный низкий голос:

– Сестра Инес. Тебе потребна помощь, отрок?

– Нет, сестра, благодарю. Я пришел навестить хворого солдата, что определен в ваш госпиталь своим синьором после увечья. Его зовут Таддео, он бывший аркебузир его светлости графа Кампано.

– Таддео… – Подросток услышал, как дрогнули четки: монахиня перекрестилась. – Ты ко времени, юноша, он страждет об участии. Только испроси у Господа терпения.

– Я запомню, сестра. Таддео в сознании?

– Да, увы ему, – мягко ответила монахиня и коснулась локтя тетивщика, приглашая следовать за собой.

Идя за монахиней, Пеппо обдумывал ее последние слова, и на душе снова стало гадко. Его ведут к изувеченному, страдающему человеку, который наверняка ждет смерти, и даже ни о чем не спросили. Похоже, до бедняги мало кому есть дело… Тетивщик поежился.

…В гулкой передней было душно от горящих свечей. Снова натужно скрипнула ржавыми петлями дверь, и за ней потянулся коридор, пропитанный знакомыми запахами пыли, мышей и человеческого горя. Ничего, ничего. Это лишь запахи. Они всегда были его лучшими помощниками, его верными поводырями. Они почти никогда не лгали ему, а потому Пеппо давно научился прощать им их бессердечную способность оживлять прошлое, воскрешая страхи, печали и навсегда ушедшие радости.

– Тебе дурно? – послышался голос сестры Инес, и тетивщик встрепенулся, выравнивая учащенное дыхание.

– Нет-нет, сестра… – скомканно пробормотал он, и монахиня, задержав глаза на его лице, не стала расспрашивать. Едва ли ей внове были искаженные лица визитеров.

– Дай мне руку, – велела она, – здесь и зрячему негде ногу поставить.

Сжав ладонь тетивщика, сестра Инес толкнула следующую дверь.

…Все нутро сжалось в тугой холодный ком, дыхание перехватило, словно на шее затянулась шершавая пеньковая петля, разом захолодели руки. Жгучая горечь подкатила к самому горлу, будто желчь вдруг сама собой закипела где-то внутри.

Общий зал был огромен. Жаркий воздух пропитывала густая и приторная смесь запахов крови, гниющей плоти, немытого тела и других неизменных спутников нищеты и хвори. Стоны, хрип, разноголосая брань, бормотание и горячечный смех сплетались в общую симфонию муки, и Пеппо на миг показалось, что распахнувшаяся дверь ведет прямиком в чистилище. Рука монахини влекла его вперед по узким тропкам меж коек, а чьи-то пальцы хватали тетивщика за одежду, кто-то кричал что-то вслед, о чем-то умолял, за что-то проклинал. Откуда-то слева несся надсадный прерывистый мужской плач, и подросток ощутил, как у него застучали зубы: что за боль должен был испытывать это несчастный, если не мог уже даже кричать?

Господи, да он ничего не знал прежде об этих застенках! Когда он сам помещал в монастырский госпиталь Алессу, монахини сказали ему, что в общем зале его мать получит койку бесплатно. Но тогда он даже не вошел в тот вертеп, не допуская мысли, что и без того слабой Алессе придется дышать одним воздухом с нищенками, больными заразными хворями. Чтобы оплатить крохотную материнскую келейку, он работал, не разгибая спины и не особо разбирая средств. Но Алесса ушла в благостной тишине, на узкой койке, застеленной ее собственным лоскутным одеялом, у стрельчатого окна с мелким переплетом…

«Не укради». Ну же, честные и добродетельные ханжи, где вы? Войдите сюда. Всего на день оставьте здесь мать, отца, брата. Ручаюсь, вы кровью выблюете свои заповеди.

А пальцы ведущей его руки слегка сжались, и Пеппо остановился, чувствуя, как по шее течет холодный пот.

– Таддео, – ровно окликнула монахиня, – к тебе гость.

В ответ раздался хриплый смех, сорвавшийся в кашель, и надтреснутый голос прокаркал:

– Ох и честь! И кого же принесло по мою душу?

Пеппо ощутил, как лицо царапнул недобрый взгляд, и подавил желание съежиться и отступить назад. Собственная затея вдруг показалась ему глупой и бессмысленной. О чем говорить с обладателем этого скорпионьего взгляда? Как задать нужные ему вопросы, если уже сейчас он готов провалиться сквозь холодный пол, побрякивающий надколотыми плитами? Он никогда не умел вызывать у людей доверие. На что он надеялся, идя в это страшное место?

А вслед за взглядом тот же дребезжащий голос одышливо протянул:

– Эге… Убогий – да к убогому. Милости просим, сударь. Ты подаяния клянчить пожаловал, али я по молодости слепого ублюдка спроворить успел? Сам видишь, богатое наследство ожидается. Гниющая культя да язвы по всему телу.

И за этой тирадой вновь послышался издевательский полусмех-полукашель. Монахиня тихо зашептала Символ веры, увещевающе касаясь пальцами руки тетивщика, но Пеппо уже не нуждался в поддержке. «Убогий». «Слепой ублюдок». Эти словесные пощечины в одночасье разнесли в осколки сковавшую его робость, и на смену ей душу затопила ядовитая дрянь.

– Прощения прошу, сестра Инес, – проговорил Пеппо, – похоже, я обознался. Я шел к старому солдату, ветерану битвы при Гарильяно, передать привет от друга. А по незнанию попал к убогому калеке, у кого всей гордости – былые победы в публичных домах. Виноват. Не провожайте, я найду обратный путь.

Он уже развернулся, когда вслед рявкнул злобный оклик:

– Стой, сопляк! Ишь, чего удумал! Послали – так выполняй! Кто там меня еще похоронить позабыл?

Пеппо неспешно шагнул назад, слыша, как под перещелк четок удаляются шаги монахини. Похоже, сестра Инес убедилась, что визитер ничем не опасен недужному солдату, а уж договориться меж собой – это их дело.

– Мессер Жакоб вам поклон передает. Сам добром вас помнит и его просит лихом не поминать. Вот, гостинец вам отнести велел.

С этими словами тетивщик протянул Таддео небольшой сверток. Конечно, Жакоб ничего соратнику не передавал, но Пеппо решил, что подношение едва ли испортит дело. Старик недоверчиво хмыкнул, но почти выхватил сверток из рук подростка.

– Ишь ты, – снова проворчал он, – «мессер Жакоб». Аж на сахарную лепешку разорился.

Тетивщик услышал, как зашуршало полотно: Таддео торопливо разворачивал угощение. Похоже, он давно досыта не ел. Под аккомпанемент жадного чавканья Пеппо невозмутимо стоял у койки. Быть может, теперь старик станет сговорчивей.

Утолив голод, Таддео звучно икнул и снова обратился к подростку:

– И где ж это Жакоб, хрыч старый, монетой разжился? Нашему брату служивому, как до седых волос дотянет, одна судьба – под забором сдохнуть. Хотя этаких, как мы, мало. Все большей частью везунчики, по молодым годам успевают кишки по бранному полю разметать. А ты ему кто? Семьи у Жакоба не сладилось, особой к людям веры он никогда не питал, а тут эвон, посыльный сыскался…

Пеппо на миг смешался, но решил, что проще говорить честно:

– Я оружейник, мессер Таддео. Ваш приятель приходил ко мне аркебузу отладить, продавать затеял по безденежью.

– Во-о-он оно что… – крякнул ветеран. – Тоже, поди, не мед хлебает. Э, – вдруг посуровел он, – а ты, прохвост, не врешь ли? Какой из тебя, крота, оружейник? А ну, руки покажи!

К горлу снова подкатился тугой ком злости, но Пеппо привычно проглотил его и вытянул вперед руки ладонями вверх. Заскорузлая клешня жестко взялась за запястье, ощупала жесткие мозоли с въевшейся сажей, косую борозду, оставшуюся на боку указательного пальца от натяжения нитей тетивы, насечки мелких ожогов от искр точильного станка.

– Во как. Ну ладно, считай, что выкрутился! – с издевкой проквохтал старик. – Говори давай, не лепечи. За каким бесом пожаловал? Да еще угостил. Жакоба я знаю, он малый славный, только не выложит он на меня, обрубка, лишний медяк. Сам, небось, с хлеба на воду.

Пеппо до боли закусил губу. Нет, Таддео, может, телом убог, но умом пока ясней ясного, и хитрить с ним не выйдет.

– Мессер Таддео… – Как ни старался тетивщик говорить независимо, это все равно прозвучало неловко и почти виновато. – Насчет вашего друга я ни словом не лукавил. Я и правда аркебузу ему чистил, а он о вас рассказал и поклон передать велел. Только у меня к вам свое дело есть, не осерчайте.

– Говори уж, не тяни… – проворчал старик уже мягче, выпуская руку Пеппо из влажной шершавой хватки. Похоже, поставив нахального юнца на место, он стал глядеть на мир более снисходительно.

Подросток замешкался на миг, подбирая слова. Он тщательно обдумал, как именно объяснить старому аркебузиру свой интерес к семейным тайнам Кампано, и был убежден, что готов к разговору. Но сейчас собственная самоуверенность вдруг показалась ему наивной и ребячливой. Проницательный калека наверняка с полуслова поймает его на лжи и уж тогда точно без особых затей пошлет ко всем чертям. Видимо, придется рискнуть и поговорить со стариком начистоту.

– Мессер Таддео. Трудный у меня к вам разговор. Мне недавно довелось побывать в землях графа Кампано, друг мой у его светлости в гарнизоне служил. Только земли-то есть, а графства уже нет. Военный налет был на Кампано, ни одной живой души не пощадили… – Пеппо запнулся, облизывая пересохшие губы. Он ожидал хоть тени удивления, хоть беглого восклицания или вопроса. Но аркебузир молчал, и это тяжелое молчание совсем не ободряло. После секундной паузы тетивщик продолжил, невольно подаваясь вперед и бледнея от волнения: – Замок выжжен, гарнизон перебит, окрестные деревни пеплом положены. Мой друг уцелел по случайности, в город был командирован. Он в том бою всех потерял: отца, наставника, однополчан… А теперь и за ним беда, как привязанная, ходит, хотя годами он мне ровесник и врагов у него сроду не было. Одно тавро на нем и есть – вассал Кампано. Мессер, вы служили графской семье. Прошу вас, памятью вашего синьора заклинаю, расскажите мне о них! Быть может, враги у них были или тайны какие-то. Только вы и остались, кто может…

– Сгинь, пропади! Опять тебя, шельму, лихо принесло! – неожиданно раздался остервенелый рык старика, и ошеломленный Пеппо почти физически ощутил, как навстречу рванулась оглушающая волна ненависти, настоянной на животном страхе. – Снова по мою душу, чума гнилоутробная? Все тревожитесь, не улизнул ли раньше срока, все ли муки принял? Да сколько ж вам толковать, упырям! Не было меня в тот день в замке, не ведаю я, с какого лешего графу помирать вздумалось во цвете лет!

Онемевший подросток стоял перед беснующимся калекой, не понимая, что сказал не так, чем вызвал такой непримиримый шквал ярости, и тщетно пытаясь вставить хоть слово. А Таддео перешел на визгливый вой:

– Ты давай, давай, поганец, власы-то со лба откинь, дай на рожу твою лукавую поглядеть! Ишь, сатана! Молод, ладен, очи в пол! А только печати-то не скроешь, как ни вертись! Пошел прочь, нечистый! Катись отседова, сейчас сестер с кадилом позову!

– Мессер Таддео, но я вовсе…

– Я сказал, пошел к чертям! – Рык старика заглушил лепет Пеппо, вновь срываясь на удушливый кашель, раз за разом раздиравший изнуренное болезнью тело. Аркебузир еще пытался что-то выкрикивать, но лишь захлебывался кашлем, злобно подвывая, а тетивщик в смятении все так же стоял на месте, обескураженно пытаясь сообразить, какое его неосторожное слово вмиг обратило уже наладившийся разговор в нелепый и уродливый спектакль.

Под градом сыплющихся угроз и оскорблений он медленно отступил назад, чувствуя, как пылает лицо. И вдруг ясно и остро ощутил, что со всех сторон его жалят взгляды. Взгляды недоуменные, взгляды злые, осуждающие, испуганные, брезгливые. Они, будто туча разъяренных ос, вились вокруг под неистовый вой старика, впиваясь в каждый дюйм тела.

– Господи, – прошептал Пеппо, – господи, за что?..

Никто не гнался за ним по темной улице, мушкетные пули не стрекотали у висков, и даже плеть не впивалась в плечи звонким свистом. Но отчего-то никогда еще он не был так напуган, беззащитен и унижен, как сейчас, стоя, словно на эшафоте, под прицелом сотни взглядов, пока полубезумный вой клеймил его за какие-то неведомые злодеяния. Невыносимо хотелось закрыть руками голову, будто под каскадом камней рушащегося здания, и броситься бежать от этих чужих пронзительных взглядов и хриплого кашляющего воя. Но как вырваться отсюда, где койки заполняют каждый дюйм пространства?

– Позвольте, я провожу вас к выходу! – вдруг пробился сквозь крики отрывистый от напряжения голос, а ладонь охватила чья-то рука. Тетивщик не разобрал, кто так вовремя окликнул его, с готовностью позволяя увлечь себя куда-то вперед и краем сознания улавливая шорох монашеской рясы. Сейчас он без лишних вопросов пошел бы за кем угодно.

И снова были тычки деревянных углов коек, и чьи-то беспомощно-цепкие пальцы дергали за одежду, и липкие обжигающие взгляды жалили спину, а вслед, словно вороний грай, летела полубезумная брань Таддео.

– Да уймись, бесноватый! – донесся до Пеппо чей-то окрик, и вопли аркебузира оборвались хлестким ударом. Подросток машинально сжал пальцы, ускоряя шаги и больно оскребая плечо о какой-то очередной неловко задетый предмет. Гулкий скрип двери прозвучал музыкой для истерзанного слуха. Громыхнули створки, отсекая душный зловонный ад от знойной тишины коридора, и Пеппо в изнеможении оперся о стену, приникая затылком к шершавым камням.

– Благодарю вас, сестра… – пробормотал он и вдруг обнаружил, что все еще сжимает мертвой хваткой руку неожиданной избавительницы. – Простите, – скомканно добавил юноша, выпуская худые пальцы, и тяжело вздохнул.

Монахиня молчала, глядя на тетивщика, и тот вновь ощутил, как внутри запенился стыд пополам с беспомощной злостью, будто под снятым уже с очага котлом снова разожгли огонь. Но на обычный гонор душевных сил не осталось.

– Не смотрите на меня так, – устало проговорил он, – клянусь, я не знаю, из-за чего этот человек набросился на меня. Хотя вы все равно мне не поверите.

– Я верю, – приглушенно отозвался юный голос. – Здесь увидишь и не такое. Таддео очень плох. Он не может ходить, мучается страшными болями, почти не спит. А богадельня – невеселое место. Здесь многие слегка… не в себе. Вам плохо? Быть может, принести воды?

Пеппо раздосадованно ощутил, как вспыхивают уже остывшие скулы. Более привычный к постоянной обороне, он всегда смущался, встречая участие. А взгляд монахини все так же ощупывал его лицо. Он был теплым и боязливым, словно ребенок робко гладил крупную опасную собаку, опасаясь ее разбудить. Вот прошелся по щеке, пощекотал вторую, и тетивщику пришла в голову глупая мысль: нет ли на его лице следов ружейной сажи?

– Нет, сестра, спасибо. Не утруждайтесь… – пробормотал он, вдруг уколотый случайным воспоминанием. Вынырнувшее из взбудораженных глубин сознания, оно все ярче проступало в памяти, будто рисунок на песке, углубляемый пальцами.

– Сестра… – проговорил он, поддавшись этой внезапной мысли, – мне знаком ваш голос. И ваша рука отчего-то тоже.

Теплый взгляд заметался и отпрянул вспугнутой мышью.

– Нет, вы обознались! – отрезала монахиня с поспешной твердостью, но Пеппо покачал головой:

– Я никогда не забываю голосов. Я совсем недавно встречал вас.

Он сам не понимал причины своей настойчивости. И все же почему-то ему отчаянно хотелось узнать обладательницу пугливого теплого взгляда.

– Грех вам… – Голос вновь зазвучал приглушенно: видимо, монахиня потупилась. – Негоже мне пустопорожние разговоры плести. Работать нужно. Ступайте с миром, благослови вас Господь.

Но Пеппо уже вспомнил это укоризненное «грех вам». Только в прошлый раз оно звучало с горячей убежденностью, сейчас же казалось вымученным.

– Мона Паолина… – полувопросительно-полуутвердительно обронил он, подспудно понимая, что девица из Гуэрче едва ли может стоять сейчас перед ним в венецианской богадельне, облаченная в монашеский хабит.

– Сестра Паолина! – с беззащитно-независимой ноткой уточнила девушка, и тетивщик шагнул к ней, слыша, как монахиня поспешно отступает назад.

– Не бойтесь меня. – Он остановился, чувствуя, что селянка лихорадочно оглядывается, словно загнанная в угол. – Простите. Я рад снова встретить вас. Только не пойму, как вы оказались в этом ужасном месте.

– Я и не боюсь, – сухо и устало проговорила монахиня, и Пеппо невольно заметил, как изменился ее голос за недолгий срок. – И здесь не ужасное место, а приют страждущих. Тебе пора, падуанец.

– Меня зовут Джузеппе… – пробормотал тетивщик вслед удаляющемуся шелесту рясы.

Глава 20

Невидимка

Полковник Орсо не бросал слов на ветер. Наутро после обманчиво доверительной беседы на кухне, едва только рассвет подрумянил городские крыши, за Годелотом явился немолодой коренастый капрал.

Пережитые накануне потрясения и боль в израненной спине почти не дали шотландцу уснуть, а потому зарю Годелот встретил совершенно разбитым. Однако зычный окрик «Подъем!» для солдата сродни магическому заклинанию, и не действует оно лишь на павших.

Капрал окинул вставшего навытяжку юнца оценивающим взглядом.

– Резво вскочил, даром что шкура попорчена, – пробубнил он низким глуховатым голосом. – Я зовусь капрал Фарро. Одевайся и топай за мной, пострел, да гляди в оба. Новички у нас – редкие птицы, к ним любопытство особое.

У Годелота ломило виски, будто с лютого похмелья, но туманное предупреждение капрала не затерялось в этой тягучей ломоте. Нужно было собраться, как угодно, но прямо сейчас… Первый день на новом месте службы очень важен. От него порой зависит, как сложится твоя жизнь на протяжении многих последующих лет, поэтому хвори придется отложить на другое время.

В любом новом полку всегда предстоит выбивать себе место, где силой, где сноровкой, а где и хитростью – это Хьюго растолковал сыну сызмальства. С этой мыслью Годелот шагал по темному коридору вслед за тускло-желтым кругом света от фонаря в руке капрала и старательно отгонял воспоминание о таком же пути в допросную сутки назад. Но вместо угрюмого каземата он был приведен в большое помещение с низким потолком, всю обстановку которого составляли длинный стол со скамьями и большое распятие на стене. Там подростка ожидал сухопарый офицер с такими густыми сросшимися бровями, что те образовывали единую хмурую полосу над цепкими и внимательными глазами.

Капрал вытянулся перед офицером и истово протарахтел:

– Ваше превосходительство капитан Ромоло, рядовой Мак-Рорк доставлен и ждет распоряжений!

– Ступайте, Фарро, – отозвался капитан неожиданно спокойным и мелодичным голосом, куда больше подобающим церковному капеллану, нежели угрюмого вида военному.

Капрал, отдав честь, скрылся за дверью, а Ромоло обошел вокруг стоящего навытяжку новобранца с видом садовника, которому попался запаршивевший саженец.

– Итак, Годелот Мак-Рорк, – промолвил он, – семнадцать лет, кирасир. Ты видел когда-нибудь настоящую кирасу, парень?

В этом вопросе было столько безнадежной скуки, что он даже не прозвучал с надлежащей издевкой. Но шотландец лишь коротко отчеканил:

– Так точно, мой капитан!

Ромоло поморщился, будто юнец сболтнул вполне ожидаемую глупость, и равнодушно кивнул на противоположную дверь:

– Во двор!

Годелот повиновался и нырнул в рассветную сумрачную прохладу, уже разбавленную запахом дыма. Внутренний двор, куда выходили двери солдатской трапезной, кухни, склада и караулки, был просторен, но порядком захламлен бочками, ящиками и еще множеством вещей, то ли уже отслуживших, то ли еще не нашедших применения. Словом, для приведения к присяге место было по меньшей мере нелепым.

Но развить эту мысль шотландец не успел. Позади него раздался звук, который он не спутал бы ни с каким другим: лязг вылетающей из ножен стали. В такую секунду думать недосуг. Годелот стремительно упал наземь, пропуская над собой свистящее лезвие, рывком перевернулся на спину, захлебнувшись болью, и тоже выхватил скьявону… Хьюго умел молниеносно делать из этого положения выпад прямо в живот противника, чему упорно учил сына, но сейчас плохо еще отточенный навык, притупленный вчерашней лихорадкой, предсказуемо не сработал. Ромоло обрушил на новичка сокрушительный удар клинка, рукоять вырвалась из руки Годелота, и скьявона со звоном отлетела в сторону, а в грудь уперлось холодное острие.

– Ты убит, – спокойно сообщил капитан, – валяешься в луже крови в пяти шагах от своего оружия. Но реакция недурна. Поднимайся, мальчуган. И не вздумай нести вздор о том, что я атаковал тебя неожиданно, а вчера у тебя был жар. Настоящий противник редко так любезен, что предупреждает о своем появлении и справляется о твоем здоровье.

Не дожидаясь, пока шотландец встанет на ноги, Ромоло двинулся назад в трапезную. Годелот поднялся с земли, ощущая глухую досаду, что показал себя увальнем, но обижаться на эту краткую проверку было как-то совсем уж ребячливо. Подобрав опозоренный отцовский клинок, шотландец последовал за капитаном. Тот уже сидел на скамье, сняв щегольскую шляпу и оглаживая ее рукавом.

– После полковника Орсо, которому подчиняюсь я сам, основной командир здесь я, – продолжил Ромоло так же равнодушно. – Ты нанят на место ветерана, который был одним из самых надежных солдат, служивших под моим началом. Я порядком удивлен этой заменой, но полковнику виднее. Усвой сразу – ты не в гарнизоне деревенского аристократа. Здесь не дают спуску, не прощают небрежности и не щадят дураков. Пьянство, драки, воровство и непотребство здесь караются куда быстрее и надежнее, чем семь смертных грехов. Остальное узнаешь от капрала. Через четверть часа завтрак, а после господин полковник приведет тебя к присяге. Ночью заступишь на первый караул. К завтраку явиться в срок и в пристойном виде. Пошел вон.

Годелот выслушал всю эту тираду молча, поклонился и вышел из трапезной. Но, едва закрыв за собой дверь, почти бегом припустил по темному коридору. Легко сказать, в срок… Как за четверть часа найти в этом дворце каморку, где провел ночь, вычистить от пыли колет, прибрать волосы и вернуться, подросток не имел понятия. Но сегодня случай был милостив: у первого же поворота шотландца ждал капрал Фарро.

– Бегом, пострел! – проворчал он. – Ромоло за твое опоздание и с меня шкуру спустит.

…Годелоту повезло. Входя в трапезную, он затесался среди нескольких солдат и встретился глазами с капитаном только во время молитвы. Прочие же на чужака за столом демонстративно не обращали внимания.

Шотландец почти не замечал, что ест. Он сидел, стараясь прямо держать горящую болью спину и сохранять бесстрастное выражение лица. И надо было бы приглядеться к новым однополчанам, но Годелот чувствовал, что раны снова кровоточат, а в висках набирал силу глуховатый гул поднимающегося жара. Полученное от врача снадобье лежало в кармане колета, но добавлять его в свой стакан у всех на глазах шотландец не хотел. Дождавшись окончания завтрака и выйдя из трапезной, Годелот украдкой отхлебнул из флакона и поморщился.

Приведение к присяге было коротким, деловым и будничным. Полковник Орсо сухо прочел новобранцу текст договора о найме, где особо подчеркивалось обязательство наемника быть правдивым с командиром и преданным синьору, а также категорически запрещалось пьянство на службе. Отдельным пунктом шли запреты на мародерство, насилие над женщинами и детоубийство, караемые смертной казнью. Проставленная же в договоре сумма жалованья заставила Годелота на миг онеметь – такие деньги он не только никогда не держал в руках, но и видел лишь в питейной «Двух мостов», где наемники играли в кости.

Никто не требовал ни продать душу, ни испить человеческой крови, но шотландец вдруг снова испытал то самое странное чувство, посетившее его на герцогской кухне. Словно что-то было не так или он сам чего-то не понял или не заметил.

Вздор. Всего только вчера он был в шаге от мучительной смерти в каземате инквизиции, а сегодня поступает на службу к богатому и знатному синьору, по сравнению с которым граф Кампано – тот самый деревенский аристократ, о котором так презрительно упомянул капитан. В сущности, ему выпала неслыханная удача, небывалый для нищего мальчишки шанс. А все остальное разъяснится само.

Годелот подписал договор, положил перо на стол и вытянулся, встречаясь с полковником прямым открытым взглядом.

* * *

Капрал Фарро оказался ворчлив, но при этом деловит и обстоятелен. Прежде всего он слегка озадачил Годелота известием, что его таинственный богатый наниматель – дама. Затем сообщил, что в особняке постоянно квартируют шестеро солдат, еще шесть живут в городе и являются согласно распорядку караулов. Днем особняк охраняют трое, по одному у каждого входа, а еще один патрулирует периметр, дабы ни один из часовых у входов не отлучался ни на миг. Ночью одного часового ставят на крышу. Черный ход ночью не охраняется, поскольку дверь там наглухо запирают. Есть еще ночной дежурный внутри дома. Герцогиня недужна и подвержена излишней подозрительности, а потому ночью двери ее апартаментов караулит часовой. Но до этого поста допущены всего трое самых проверенных солдат.

– Куда тебя сегодня поставят, парень, я не знаю, Ромоло видней, – гудел Фарро, – но имей в виду: даже если тебя поставили за посудный шкаф в кладовой – стой навытяжку и гляди в оба. Тронулся с места – чекань шаги. Оружие чистить ежедневно, себя блюсти в аккуратности, как девка перед свадьбой. И запомни – во хмелю на глаза полковнику али капитану и носа не кажи. Никаких раздоров промеж своих – знавал я неплохих и отважных ребят, кого за пьяную драку его превосходительство на улицу выгонял без гроша. Сегодня портной пожалует, мерки с тебя снимет. Ее сиятельство герцогиня, храни ее Господи, скупердяйства не терпит, сама обмундирование покупает, чтоб никто у ее дверей вороной щипаной не торчал. Но гляди, сукно добротное, береги на совесть. А теперь ступай, клинок отполируй, мушкет отладь. Твой караул – с полуночи и до шести утра.

…Оставшись в одиночестве, Годелот погрузился в кропотливую чистку оружия, а это монотонное занятие прекрасно способствует раздумьям. Тем более что после отвратительного докторского зелья в голове порядком прояснилось. А поразмыслить было о чем.

Если что-то шотландец и знал наверняка, так это то, что солдатский хлеб никогда не бывает легок. Лежащий же на столе договор, подписанный твердой рукой полковника, обещал несказанные блага. Однако вместо восторга на дне души ворошился вопрос: где же подвох в этой блестящей перспективе? Или же в Венеции просто заведено так щедро платить наемникам?

Погруженный в эти раздумья, Годелот еще раз придирчиво отряхнул колет и мрачно оглядел дешевое сукно. Легко сказать, «блюсти в аккуратности». Злоключения последнего времени все равно придали ему вид бродяги, сколько ни чисти потрепанную одежонку. Нашаривая в суме гребень, он вдруг остановился, пошире растянул ремни и поглядел внутрь. Надо же. Вчера ему было не до того, а с утра он в спешке не заметил, что в суме слишком просторно. Злополучного шлема не было на месте.

В половине двенадцатого Годелот уже стоял во внутреннем дворе, ожидая капрала. Немного погодя появились еще трое солдат. Шотландец скользнул взглядом по черным дублетам. Это были рядовые, отдавать им честь не полагалось, и Годелот коротко кивнул:

– Здравия желаю, господа.

– И тебе не хворать, – гнусаво и равнодушно обронил высоченный швейцарец с невыразительным лицом, на котором поблескивали маленькие умные глаза.

Второй, кряжистый немолодой вояка, ответно кивнул новобранцу, не опускаясь до разговоров, зато третий подошел к Годелоту вплотную и оглядел, как давеча его оглядывал Ромоло.

– Та-ак… – протянул он с ноткой желчи. – Кукушонок прибился… Не зван… не ждан…

Паузы, которые делал часовой, будто подчеркивали в воздухе каждое следующее слово нарочитым пренебрежением. В зыбких багровых отсветах факелов скуластое смуглое лицо говорившего казалось насмешливым, но в черных глазах сквозила неприкрытая враждебность. Годелот подобрался: похоже, новичка собираются немедля поставить на место. Идти на попятный нельзя, иначе с этого незавидного места выбраться будет очень непросто.

– Что «не ждан», ваша правда, – сухо возразил он, – а вот насчет «не зван» можно и поспорить.

– И-и-ишь ты! – оскалился солдат. – Прямиком от мамкиной юбки, а уже шустер не по годам!

Годелот ощутил потрескивание накалявшейся злости, но ответил так же сухо:

– Моя мать умерла много лет назад. Извольте не касаться ее имени.

Но зубоскал только начал входить в раж, и отпор юнца его раззадорил:

– Вона как! Так тебя, сироту, просто манерам обучить было некому! Не горюй, мы тут все ровно одна семья, мигом тебя под крыло возьмем да обтешем – сам себя не узнаешь! А то белокур, лицом ладен – срамота, то ли парень, то ли девка!

На челюсти Годелота заходили желваки, но тут долговязый швейцарец холодно отрубил:

– Марцино, отстань от мальчишки.

– А ты не лезь, – бросил через плечо Марцино, и в его лице что-то дрогнуло. Он уже набрал было воздуха для следующей тирады, как из темноты послышался голос Фарро:

– Смена караулов. Стройся. Клименте – парадный с канала, Дюваль – парадный из переулка, Марцино – периметр, Мак-Рорк – крыша. Разойтись по постам!

Идя вслед за Фарро, Годелот почувствовал, как его обжег меж лопаток недобрый взгляд.

* * *

Пост на крыше был незавидным местом, это подросток понял в первые же четверть часа. Луна ярко светила в спину, обрисовывая его фигуру во всех подробностях, и Годелот с легким содроганием ощутил, что сейчас он – великолепная мишень, пусть и вряд ли на спящей улице притаился стрелок. Но все же наказ капрала не терять бдительности вспомнился как-то особенно отчетливо и уже не показался обычным командирским занудством. Кроме того, любое движение тоже было как на ладони, и оставалось стоять навытяжку, не смея даже опереться на мушкет, лишь раз в некоторое время позволяя себе несколько шагов вправо или влево. Однако вскоре подросток почувствовал, что первое напряжение отступает и им овладевает созерцательное спокойствие.

Тихая летняя ночь лежала над Венецией. Луна чертила широкую полосу дрожащего серебра на едва рябой глади Каналаццо, ртутным блеском вырисовывая кружево расходящихся от него водяных нитей. Купола, шпили и кресты тускло сияли в ее холодном свете, а вдали в легкой дымке виднелась лагуна.

В тишине мечущиеся и копошащиеся в беспорядке мысли понемногу унялись и потекли по более упорядоченному руслу. Итак, похоже, первого недруга он уже нажил. Но это не беда, в любом гарнизоне недолюбливают новобранцев. Мирок же этого странного дома столь тесен, что пришелец – бельмо на глазу.

Этот Марцино не кажется опасным человеком, скорее, он не особо уважаем среди соратников, поэтому спешит подмять новичка и самоутвердиться. Такому особенно важно дать укорот, иначе репутация погибнет на корню.

Высокий швейцарец… Видимо, он и есть Дюваль. Марцино побаивается его, хоть и старается не подавать виду, но прошедшая по лицу судорога была вполне красноречива. Дюваля поставили в переулке, а это место наверняка куда опаснее входа с канала, ведь оно укрыто от обзора. Значит, Дюваль пользуется авторитетом. Кроме того, пусть вскользь, но он заступился за новобранца, то есть не лишен чувства справедливости.

Третий – по принципу исключения это Клименте – производит впечатление бывалого и тертого служаки, которому вообще нет дела до грызни за место у командирского стремени. Его едва ли нужно опасаться.

Капрал Фарро безотчетно нравился Годелоту своим ворчливым прямодушием, напоминавшим шотландцу прежнего командира, капитана Гвидо. Похоже, ретивой службы и соблюдения дисциплины достаточно, чтоб поддерживать с ним хорошие отношения. Ну а капитан Ромоло… С ним неплохо бы попросту поменьше сталкиваться на первых порах. И еще есть полдюжины неизвестных юноше солдат. Зачем такая орава вооруженных людей для охраны всего одного дома, пусть и очень богатого?

Но все это неважно. Полковник Орсо – вот в ком загвоздка. Как же, «из вас выйдет толк», «свободное место в отряде»… Куда ж в приличном полку, да без провинциального подранка? А куда делся шлем? Не стащили же его в особняке, невелика ценность. Его просто не вернули после допроса. Почему? Кто-то из конвоя позарился?

Годелот вздохнул и, вскинув на плечо мушкет, двинулся вдоль парапета, ограждавшего крышу. Вопросов было так много, что, бестолково роясь в ворохе их цветных нитей, шотландец лишь сильнее запутывался. Оставалось просто ждать. А сегодня о тревогах завтрашнего дня думать было рано.

* * *

Однако ближайшие дни не принесли ответов на загадки, занимавшие подростка. Дважды в сутки он заступал на караул. Неистово скучавший на часах в замке Кампано, здесь Годелот находил в своем бдении немало удовольствия, поскольку кипевшая вокруг столичная жизнь разительно отличалась от сонного спокойствия провинциального замка.

Ночью он неизменно нес вахту на крыше и научился черпать истинное наслаждение в тихих часах, когда озаренный луной спящий город казался благостным и дивно красивым, будто вытканным на гобелене. Днем шотландца чаще ставили у парадного входа со стороны канала – этот пост считался самым утомительным. Там было до одури жарко, сыро и шумно, но Годелот не чинился этими неудобствами, упиваясь все новыми и новыми чудесами богатого Сан-Марко. Щегольские гондолы, нарядные прогулочные лодки, люди, разодетые так, что вовсе непонятно было, как они двигаются под гнетом драгоценных тканей, украшений и перьев, – все это было неведомым и сказочным миром для юного часового. Неподвижной статуей замерев у резных дверей и сжимая теплую ложу мушкета, он зачарованно вглядывался в эту чужую, непонятную, ослепительную жизнь и ощущал, как он бесконечно далек от нее.

От командира Годелот не видел никаких притеснений. В отличие от капрала Луиджи, ястребиным глазом следившего за подчиненными, Фарро не обнюхивал мушкеты на предмет сажи и не имел оскорбительной привычки обшаривать личные вещи солдат в поисках игральных костей или краденой хозяйской ложки.

Нет, служба была вовсе не в тягость. Но нечто другое отравляло шотландцу жизнь сильнее прежней скуки или придирок Луиджи. Его угнетало одиночество.

Конечно, он едва ли собирался незамедлительно обзавестись новыми приятелями. Но одиночество это было другого рода. Это была полная обособленность, словно подросток утесом высился посреди океана. Однополчане, прислуга, а также все прочие обитатели особняка Фонци относились к Годелоту с ледяным равнодушием, таким нарочитым и непроницаемым, что подчас он был готов обнаружить, что не отбрасывает тени, поскольку не существует. Даже Марцино после короткой стычки при первом знакомстве больше не обращал на чужака ровно никакого внимания.

В первый день Годелота даже устраивало всеобщее бесстрастное молчание – ему все еще нездоровилось. Но уже на второй день его стала тяготить эта роль невидимки, нарушаемая лишь односложными командами Фарро.

Головная боль и озноб отступили, и к шотландцу вернулась обычная наблюдательность. Первый же ее плод показался Годелоту тревожным: его не просто не замечали, его сторонились.

Никто больше не пытался даже завести с ним склоку, все разговоры умолкали, стоило ему зайти в караульное помещение или трапезную, а взгляды, провожавшие его порой, были полны оценивающей подозрительности.

Это отчуждение сначала показалось Годелоту понятным. В век наемных армий, когда каждый солдат означал для кондотьера известные расходы, любое увеличение гарнизона должно было иметь серьезные основания. Однако прошло несколько дней, но никто не задал ему ни единого вопроса, лишь все прочнее смыкалось окружавшее его кольцо всеобщего отторжения. Даже кухарка Филомена, его первая знакомая в этом доме, встретившая его с грубоватой заботливостью, теперь тоже смотрела сквозь него, сухо кивая в ответ на приветствия…

На четвертый день досадливое замешательство начало перерастать в глухую злость. Ему уже самому хотелось затеять с кем-то ссору, чтоб сорвать копившееся раздражение. Но Годелот стискивал зубы, мысленно поносил бранными словами каждого, кто с каменным лицом отводил от него глаза, и продолжал держаться с невозмутимым спокойствием, дававшимся ему все трудней. Полковник же Орсо, чьих следующих шагов он ждал с таким нетерпением, казалось, совершенно забыл о новобранце.

Так прошла неделя. Наступил душный вечер, набухший тяжелыми синеватыми тучами, никак не могущими разродиться дождем.

Годелот, только что сменившийся с караула, шел к своей каморке, чтоб оставить оружие перед ужином. Переходя внутренний двор, он увидел молодого тосканца Морита, сидевшего на бочонке и сосредоточенно чистившего мушкет.

Шотландец, привычно ощущая себя невидимкой, молча направлялся к двери, когда Морит быстро, но пристально взглянул на него. Годелот заметил это, но на сей раз вместо досады вдруг ощутил волну неистового бешенства. Он остановился и холодно вперился в светло-карие глаза солдата. Тот нахмурился, встал, не отводя взгляда, словно ожидал, что чужак сейчас выхватит клинок и бросится на него. Но Годелот с минуту смотрел на Морита, а потом отвернулся и продолжил свой путь. Он сам затруднился бы объяснить, чего пытался добиться этой короткой сценой, но почему-то испытал легкое удовлетворение.

Юноша не придал особого значения этому эпизоду, но вскоре обнаружил, что другие думают иначе. Едва закончился ужин и солдаты, не занятые в карауле, неторопливо покидали трапезную, как к Годелоту подошел Марцино.

– Эй, красотка! – окликнул он, остановившись в нескольких шагах. Шотландец не повернул головы. Острослов подошел ближе:

– Эй! Ты слухом убог?

Годелот все равно не обернулся:

– А чего тебя слушать, если тебе красотки по углам мерещатся. Я-то уж обрадовался…

Марцино оскалился:

– Шутки шутишь, весельчак? Пойдем-ка во двор, потолкуем.

Эта фраза прозвучала с ноткой предупреждения, но Годелот без колебаний встал из-за стола: что бы Марцино ни затеял, это обещало перемены, и в душе вспыхнул азарт.

Выйдя, он обнаружил во дворе еще троих солдат. Они мирно сидели на пустых ящиках и на вид не представляли угрозы, но подросток понимал, что эта компания собралась здесь не из пустого любопытства.

Марцино обернулся и скрестил руки на груди.

– Что ты за птица, пришлый? Сидишь тут безвылазно, молчишь, по сторонам зыркаешь. Откуда ты взялся-то?

Шотландец ровно ответил:

– Господина полковника спроси, он тебе, видно, отчитаться запамятовал.

Быть может, обратись к нему с этим вопросом кто-то другой, Годелот и не стал бы ерничать, но Марцино так явно напоминал кота, встопорщившего шерсть на загривке, что подростку нестерпимо захотелось огрызнуться в ответ. Тот же сразу учуял, что чужак настроен на ссору, и шагнул ближе:

– Чего спрашивать? Дай-ка сам угадаю. Мы здесь большей частью бойцы бывалые, потрепанные. Вот ее сиятельство тебя и наняла, молодого-белокурого. Вроде как на юбке оборка – толку нет, зато красиво. Днем у канала стоишь для пущего фасону, чтоб с гондол на особняк смотреть картиннее. А ночью тебя на крышу прячут, там, окромя летучих мышей, никаких опасностей. В яблочко?

Годелот ощутил, как глаза застилает жаркая багровая пелена. Но в этом потоке оскорблений ему вдруг послышалась какая-то поддельная нотка. Уж очень нарочито старался Марцино его уязвить, слишком близко стоял, слишком покойно держал опущенные руки. И шотландец глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе самообладание. Наглец не хочет драться… У него какая-то другая цель. Как и у тех, кто сейчас сидит вокруг, с интересом глядя на происходящее и явно не собираясь вмешиваться.

– Паршивый ты стрелок, Марцино, – медленно проговорил Годелот, – гадай снова.

И тут же увидел, как у того побелели крылья носа, а челюсть обрисовалась резкими углами. Марцино тоже разозлился.

– И-и-ишь ты… – протянул он на свой обычный манер. – Ну так давай снова попробую. В наемники сдуру подался, а? А там же страшно, ругаются, стреляют, да и кормят не по часам. Струсила девочка и попросила маменьку кондотьеру деньгами поклониться… или еще чем, чтоб дочурку на спокойное местечко определить. Теперь в точку, об заклад бьюсь!

Шотландца затрясло, руки сами собой сжались в кулаки, и где-то на дне души уже затрепетало сладкое предвкушение, как под костяшками пальцев с хрустом проломятся носовые хрящи мерзавца.

И вдруг в густой чад неистовой ярости тонкой струей просочилось воспоминание: залитый солнцем двор замка, он, Годелот, ничком лежит в пыли, отплевываясь и рыча от злости, а над ним возвышается отец. Пот льет по могучему торсу, и Хьюго неспешно утирает его снятой рубашкой, спокойно взирая на бесящегося сына.

– Вставай и дерись. И пока в руках себя держать не научишься – так и будешь песок жрать, – хладнокровно сообщает он и тут же примирительно добавляет: – Лотс, я не от паскудства, я для науки. В драке кто злится – тот и в дураках. Я этому так и не научился, так хоть тебя научу…

…Этого обрывка хватило, чтоб Годелот с неожиданной ясностью понял, в чем нехитрая затея Марцино. Тот старается его взбесить и ждет удара. А драка с однополчанином в первый же месяц службы грозит новобранцу большими невзгодами, если не позорным увольнением. Годелот посмотрел противнику в глаза и четко проговорил:

– Вот незадача, снова промах. Теперь моя очередь угадывать. За что тебя, бедолагу, тут держат, раз ты с двух шагов ни черта не видишь? Не иначе, преотлично чистишь сапоги. А ты не подумал, брат, что меня наняли, чтобы тебя в срок заменить?

Еще договаривая эти слова, шотландец уже осознал, что перегибает палку. Марцино залился бледностью странного купоросного оттенка, с присвистом втянул воздух и остервенело бросился на обидчика. Годелот попытался увернуться, но тут же удар кулака по челюсти сбил его с ног. Противник схватил подростка за колет, не давая упасть, и с силой дважды ударил под дых, исступленно рыча что-то невнятное.

– Марцино, сумасшедший! – донесся до Годелота чей-то окрик сквозь пелену боли. – Оставь парня, зашибешь насмерть!

Дыхание перехватывало, в голове шумело, но шотландец, упоенный забытым чувством свободы, ощущал лишь кипящий в крови задор. Коротко встряхнув головой, он вырвался из хватки Марцино и незатейливо впечатал тяжелый башмак противнику в левое колено. Тот рухнул наземь, но тут же поднялся на локтях, проревел что-то бранное и вновь, хромая и взрывая сапогами мелкий песок, ринулся на Годелота. Совершенно разъяренный, он уже не владел собой, повалил обидчика и обрушил на него град ударов.

Смятый напором более тяжелого и опытного противника, подросток пытался защищаться, едва ощущая, как кто-то отдирает от него руки Марцино, а тот вырывается и продолжает выкрикивать какие-то отрывистые угрозы.

– Что за черт! – раздался вдруг рык капрала Фарро. – Вы что творите, аспиды? Не ровен час, капитан на шум явится, всем всыплет без разбору!

Хрипло дышащего Марцино наконец оттащили, двое солдат подняли Годелота с земли и поставили на ноги, придерживая с двух сторон. Фарро подошел к пошатывающемуся новобранцу и хмуро оглядел окровавленное лицо:

– Десятка дней не прошло – уже разукрашен, как к празднику. Марцино! Ты чего, лахудрин сын, удумал? Ишь, с мальчишкой он срамом меряется, герой лоскутный!

Но солдат молчал, все так же хрипло втягивая воздух, и Фарро вновь обратился к Годелоту:

– За что схлопотал? Говори без утайки, пострел, здесь тебе не цыганский шатер, чтоб на картах гадать!

Шотландец сплюнул кровь.

– Я его оскорбил, – спокойно проговорил он.

После этих слов во дворе повисла тишина, а Фарро крякнул:

– Оскорбил! То молчал себе, а тут подошел да оскорбил! Ты давай-ка, малец, мне голову…

– Что здесь произошло? – оборвал капрала низкий голос, и из дверей оружейной вышел полковник. Фарро замолчал, словно невидимая рука хлопнула его по губам, и еще сильнее нахмурился. Но Орсо не ждал пояснений. Он спокойно подошел к Марцино и бегло осмотрел его. Затем приблизился к Годелоту, жестко взял за подбородок, оценивая следы побоев, поочередно взглянул на кисти обеих рук.

– Ясно, – отрубил он, – это не драка, а избиение. Зачинщик – Марцино. Десять плетей и сутки карцера. Мальчишку ко мне на дознание. Капрал, выполнять.

В такой же тишине Марцино увели. Клименте мрачно подставил Годелоту плечо, и через десять минут шотландец уже стоял перед полковником в голой скучной комнатенке, служившей командиру кабинетом. Орсо закрыл дверь и присел на край стола перед нетвердо стоящим на ногах подчиненным.

– Вы не теряете времени даром, Мак-Рорк, – сказал он задумчиво, – уже завели врагов. Марцино весьма выдержанный и дисциплинированный солдат. Чем же вы его так взбеленили?

– Я его оскорбил, – так же ровно повторил Годелот, стараясь не поморщиться от рези в разбитых губах.

– Хм… – Орсо пристально поглядел подростку в глаза. – Что ж, допустим. Стало быть, вам тоже по уставу полагается порка, но вы толком не оправились от знакомства с милейшим отцом Руджеро. Не вижу толка тратить деньги моей синьоры на жалованье бойцов, бесполезно лежащих изувеченной спиной вверх. А потому на первый раз я просто лишаю вас выходных и назначаю два внеочередных ночных караула. Примите к сведению, что сегодняшняя выходка непременно учтется при следующей и наказание будет двойным. А теперь ступайте к доктору Бениньо, пусть проверит, все ли у вас цело. Свободны.

Годелот отвесил угловатый поклон, развернулся и вышел, но уже в коридоре оперся о стену, переводя дыхание. Черт… Он надеялся, что эта стычка что-то прояснит в его положении. Но ощущал себя лишь еще более запутавшимся. Новобранцам никогда не спускаются драки, а все свидетели их схватки с Марцино непременно покажут, что виноват чужак. Орсо же даже не стал разбираться, да юноша и не смог бы повторить все гнусности, которыми поливал его похабник. И все же шотландца не наказали. Почему? Ведь сидеть в карцере можно и избитым. А если все еще впереди?..

…Всю ночь протерзавшись болью от многочисленных ушибов и не менее мучительными размышлениями, утром он вошел в трапезную, нарочито высоко и дерзко держа голову. Сев за стол, Годелот обнаружил, что остался один: однополчане, сидевшие с обеих сторон, отшатнулись за противоположный конец стола и тесно сгрудились там. Поймав несколько коротких напряженных взглядов, шотландец независимо принялся за еду, чувствуя в горле ком. Да, вчерашний инцидент все же многое изменил. Из чужака он окончательно стал изгоем.

Глава 21

Лукавый

Лазария скучающе смотрела на кромку черного докторского рукава. Бениньо всегда предпочитал считать пульс по сонной артерии, но ее шея не осязала его пальцев. Зато где-то в самом низу каменного тела нарастал раздражающий зуд: еще в начале своей болезни герцогиня поняла, что порой ей мучительно хочется постучать каблуком по полу.

Странно… Все тени, призраки, шепотки и отзвуки былых телесных привычек вымерли за двенадцать лет. И тяга пальцев в задумчивости вертеть на правом запястье браслет. И всегда так досаждавшее отцу покачивание коленом во время монотонной работы с бумагами. И манера выстукивать на столе или кресельной ручке мелодии Винченцо Капиролы [16] – отчего-то всегда только его. И лишь проклятый каблук все отказывался уходить, изводя Лазарию неутолимым чувством движения, запертого в капкане мертвых мышц.

Бениньо наконец отнял руку, пряча часы в карман. Он уже собирался что-то спросить, когда за спиной скрипнула дверь, и губы герцогини тут же надломились улыбкой.

– Добрый день, святой отец, – промолвил врач, оборачиваясь. – Сударыня, я больше не нужен вам? – поклонился он.

Лазария улыбнулась уже почти естественно:

– В тот день, когда… вы будете мне больше не нуж…ны, я вам звезд с неба наберу… полную корзину… Но сейчас… вам стоит отдох…нуть от меня. Обед уже подан. Ступайте.

Бениньо снова отвесил почтительный поклон и безропотно покинул библиотеку, кивнув напоследок монаху: он знал, что с Руджеро герцогиня всегда беседует наедине.

Доминиканец закрыл за врачом дверь и обернулся к Лазарии. По привычке с минуту молча смотрел на нее. Затем шагнул вперед и перекрестил, касаясь воскового лба поцелуем.

– Чувствую. Садитесь, – прошелестела парализованная. – И давайте… я сразу опережу ваши скучные расспро…сы. Все по-преж…нему. Мне не хуже.

Руджеро молча придвинул кресло ближе и сел напротив, машинально берясь за бусины четок:

– Не хуже. Сейчас, вероятно, я должен восхититься погодой, а потом спросить, что вы сегодня желаете читать. Но давайте я тоже пропущу эти скучные разглагольствования и прямо спрошу: что случилось? Скороход с вашей запиской принесся как ошпаренный.

Лазария несколько секунд молчала, а потом остаток улыбки угас, и лицо ее стало измученным и беззащитным.

– Дамиано… – прошептала она, – я все не могу пере…стать думать о нем. Об этом… парне, Джу…зеппе.

Монах тяжко вздохнул, бросая четки:

– Я знаю. Эта новость вас потрясла. Но Лазария, умоляю, еще немного, совсем немного терпения. Мы его найдем. О нем пока мало известно, но…

– Разве? – перебила герцогиня. – Ему сем…надцать. Совсем мальчик. Он… сирота. Слеп. Нищ. И все это из-за… меня. Что еще вам… неизвестно?

Руджеро уже набрал воздуха для ответа, но губы Лазарии вдруг искривились:

– Не спорьте. Вы и сами… это знаете. И да, я понимаю. Это верх лицеме…рия. Ведь я и секунды… не сомневалась тогда, отправ…ляя отряд убить… его. Только тогда мне каза…лось, я права. Моя жизнь нужнее. А он – прокля…тое семя клана чудовищ. Туда ему… и дорога. А ведь его роди…тели были ни в чем… не виноваты. Теперь они… мертвы. А он… – Герцогиня захрипела, тяжело кашляя и содрогаясь. Перевела дыхание и продолжила: – Дами…ано. А вдруг я… с самого начала… неправа? А? Вдруг именно этому и хотел… научить меня Господь? С чего я взяла, что моя… жизнь стоит всего… этого?

Монах молчал. Привычно поднял взгляд на портрет, висящий напротив, и испытующе глянул ему в глаза, то ли прося совета, то ли упрекая в недосмотре. А потом медленно проговорил:

– Мы далеко зашли, Лазария. Уже слишком далеко. Поздно останавливаться.

Герцогиня, все еще тяжело дыша, прикрыла глаза. Резко распахнула, будто беря себя в руки. Подняла взгляд на доминиканца:

– Дамиано. Вы же немно…го рисуете. Прошу вас. Набросайте мне… его лицо. Пусть даже будет… непохож. Не важно. Я тоже хочу пос…мотреть ему… в глаза.

Руджеро едва уловимо содрогнулся. Странное совпадение. Ему всегда казалось, что Лазария не замечает его молчаливых диалогов с портретом позади нее. Однако к причудам Лазарии он давно привык и никогда не спорил с ней по пустякам, рискуя без всякого смысла расстроить недужную. Вот и сейчас он спокойно кивнул и потянулся к всегда лежащей наготове стопе бумаги: Бениньо записывал любые изменения в состоянии пациентки, и письменные принадлежности в доме были повсюду. В конце концов, от него не требовали особой схожести.

Взявшись за перо, он призадумался под нетерпеливым взглядом герцогини: не лишенный способностей, доминиканец все же не был заправским живописцем, а уж как изобразить слепые глаза, вовсе не имел понятия.

…Доктор Бениньо торопливо взбегал по ступеням: он не любил оставлять пациентку надолго, особенно с Руджеро, которого считал излишне порывистым и невыдержанным. Однако за дверью библиотеки царила тишина. Врач коротко стукнул в дверь и вошел, не дождавшись ответа.

Герцогиня дремала в кресле, даже во сне выглядя встревоженной и усталой. Монах тихо сидел напротив, вертя в пальцах перо. На коленях его белел лист бумаги.

Бениньо приблизился к креслу.

– Слава богу, – пробормотал он, – ее сиятельство почти не спит в последнее время.

Руджеро вздохнул, отбрасывая лист на стол:

– Доктор, позвольте на пару слов…

Врач осторожно прикрыл спящую шалью – эту чудесную новомодную вещицу для ее сиятельства привезли прямо из Кашмира – и кивнул монаху, приглашая отойти к оконной нише.

– Вот что, доктор, – хмуро и без предисловий начал доминиканец, – вы имеете огромное влияние на герцогиню, поэтому я надеюсь на ваш совет. Ее сиятельству не дают покоя мысли о молодом Гамальяно. Теперь, когда она знает о его… увечье, ее одолевает раскаяние. Герцогиня почти готова отказаться от своей затеи и оставить парня в покое.

Бениньо ответил не сразу. Покусав губы, он осторожно проговорил:

– Так что же, святой отец… вы не рады?

– Рад?! – Руджеро произнес это слово так, будто отер с лица плевок. – Рад, что Лазария готова смириться, прекратить борьбу и тихо зачахнуть в проклятом кресле только потому, что этот юный выблудок…

– …совершенно ни в чем не виноват, – сухо отрезал врач. – Не он выбирал своего отца, и не ему отвечать за то, что вам этот выбор не по нраву.

На шее монаха струнами натянулись сухожилия, губы сжались в глухую щель:

– Да вы само благородство, господин доктор, – процедил он, – ведь это не вам гнить в собственной оболочке. Да и службу потерять вам не резон.

Вероятно, другой бы вспылил в ответ на подобный выпад, но Бениньо лишь мрачно потер лоб:

– Руджеро, я понимаю, вам невыносимы страдания герцогини. И я знаю эту ужасную легенду. Но вы же священник… По сути, собиратель легенд. Неужели для вас секрет, как часто они врут? Полковник Орсо – военный, ему простительны некоторые суеверие и мистицизм. Однако вы образованный человек. Как можете вы нестись вслед за химерой с этим отроческим увлечением и отроческой же беспринципностью?

– У вас было двенадцать лет, Бениньо! – оскалился доминиканец. – Двенадцать лет, чтоб посрамить меня с помощью науки. Но вам придется признать: вы не справились. Так не мешайте мне испробовать другие пути.

Врач стиснул зубы, на скулах выступили пятна:

– Я не оправдываюсь, но… Неужели смерть этого мальчика настолько необходима? В конце концов, предложите ему денег! Ведь он может помочь герцогине добровольно!

– Добровольно! – с издевкой выплюнул монах. – После того как погибла его семья! Остается молиться, чтобы парень оказался прожженным прагматиком. Это бессмысленный спор, доктор. Вам все равно не понять. Мне пора. Передайте ее сиятельству поклон.

Руджеро вороном вылетел за дверь. Врач еще долго стоял у окна, глубоко задумавшись и рассеянно глядя, как первые лучи заката окрашивают воды Каналаццо розовыми мазками. Потом отошел к креслу, осторожно поправил шаль на плече герцогини. Подобрал со стола портрет, брошенный доминиканцем, и снова надолго замер, глядя в незнакомое лицо.

* * *

Пеппо, задумчивый и мрачный, шагал вниз по лестнице. Крутые рассохшиеся ступени сварливо скрипели под ногами, и чем ниже они спускали его к грешной земле, тем становилось прохладнее и тем громче звучал пьяный гомон в питейном зале. Воскресенье. В траттории дым стоял коромыслом, солдаты и мастеровые весело проматывали жалованье.

В разнузданной толпе подвыпивших гуляк Пеппо было чертовски неуютно. Но именно такие толпы как нельзя лучше подходили и для его прежнего промысла, и для нынешнего.

Там, где люди не следят ни за кошельком, ни за языком, всегда можно поживиться звонкой монеткой или занятной сплетней. Ну а сплетни для тетивщика сейчас были сродни золотоносной руде, и Пеппо собирался скоротать вечер в уже подмеченном им плохо освещенном уголке у старой бочки.

За последние недели он стал настоящим коллекционером слухов, неутомимо, словно усердная пчела, собирая мед человеческого любопытства. Многие завсегдатаи траттории были бы в ужасе, узнав, сколько сокровенных тайн осело в закромах памяти слепого паренька. Но тетивщику не было дела до чужих грешков. Он стремился стать в траттории чем-то вроде той же бочки в углу – всем привычной частью обстановки, на которую не обращают лишнего внимания. Он избегал ссор, старался быть приветливым и с неистовым трудом загонял внутрь свой резкий нрав. Получалось с переменным успехом, поскольку даже длинное «Фабрицио» среди постояльцев быстро сократилось до красноречивого «Риччо» [17].

Он по-прежнему чистил оружие, натягивал тетивы и занимался другой мелкой работой. Однако, хотя заказчиков было хоть отбавляй, это приносило сущие гроши, которых в обрез хватало на плату за постой. Исполнительность и сноровка снискали Пеппо некоторые симпатии среди военных, и уже несколько человек спрашивали, не похлопотать ли за него перед знакомым оружейником или торговцем.

Но подросток больше не думал о постоянной работе. Размышляя, ждать ли нового удара неведомого преследователя, он вдруг припомнил вечер, когда едва не стал жертвой двоих ряженых солдат. В тот день он потратил уйму времени у болтливого негоцианта. Тот низал речи и сыпал бестолковыми вопросами, хотя вокруг кипела работа и к нему поминутно обращались подмастерья. Зачем же «попугай», вовсе не скучавший от нехватки забот, так настойчиво морочил ему голову?

Не нарочно ли он задерживал Пеппо в мастерской, пока куда-то доставят известие, что тетивщик сейчас у него?.. Он оборвал разговор быстро и внезапно, будто вдруг потеряв интерес. Значит, посыльный вернулся. Затем Пеппо вышел наружу и всего час спустя угодил в капкан.

Вывод прост – негоциант знал, кого ждать. А значит, все оружейники в Каннареджо могли быть предупреждены заранее. Нет, искать работу по ремеслу нельзя…

Однако сбережения истощились, тетива была продана, и Пеппо грозили скудные времена. Он решил заложить аркебузу, но тут же понял, что едва ли сумеет ее выкупить. Скрепя сердце тетивщик продал ружье и на вырученные деньги разжился кое-какими инструментами.

Теперь он брался за более сложные заказы, и заработка стало хватать. Строго говоря, оружейные цеха не одобряли подобных вольных ремесленников, но Пеппо запрашивал меньшую цену, чем мастерские, поэтому его заказчики едва ли стали бы на него доносить.

Постепенно обзаводясь знакомыми, он следил, чтоб его не особенно принимали всерьез, и старательно играл роль веселого шалопая. Иногда развлекал постояльцев тем, что на спор разбирал и собирал замки мушкетов, аркебуз и пистолей, пока зрители следили за бегом песчинок в часах. По уговору все победители спора делились с ним третью выигрыша. Это тоже было немалой подмогой в денежных делах, хотя Пеппо сознавал, что подобная дешевая популярность ему не на пользу, и клялся себе прекратить дурачиться, покуда не попался.

Все эти усилия, однако, мало помогали ему в решении основной задачи. О разгроме в Кампано судачили часто, история обрастала все новыми слухами, но ясней не становилась. Настойчивый тетивщик то подсаживался к знакомым компаниям, вовремя ахая, недоверчиво качая головой и картинно ужасаясь страшным подробностям. То сидел у стены с сонным видом перебравшего человека, готового уронить голову на стол, но ловил каждое сказанное вокруг слово.

Пеппо узнал, что венецианские власти отправили в разоренный край вооруженный отряд для выяснения, но эмиссары вернулись в недоумении. В замке не было найдено ни одного трупа нападавших и никаких частей доспехов или оружия, что указывали бы на принадлежность владельца к иноземным армиям.

Крестьяне, вернувшиеся на пепелища деревень, в один голос клялись, что не слышали ни испанской, ни французской речи. Никто не врывался в дома и не пытался ничего отнять, злодеи лишь стремительно поджигали крыши домов и сараев и неслись дальше.

Одни уверяли, что нападавшие, облаченные в черные плащи, вообще не проронили ни слова, только прокатились по деревням огненным вихрем и умчались к замку. Другие крестились и голосили, что супостаты – вовсе не люди, а орда огненных бесов, посланных на земли графа в наказание за богопротивные дела.

Политической подоплеки в разгроме Кампано не обнаруживалось, на военную провокацию атака не походила, и венецианское правящее поднебесье вскоре потеряло интерес к незначительному графству. Вдоволь было других забот, да и никто не осаждал Сенат и Дворец дожей жалобами на учиненное злодеяние.

Церковь, поначалу оживившаяся после рассказов об «огненных бесах», тоже не нашла для себя должного резона разбираться, поскольку карать за прегрешения было уже некого.

Сейчас в разоренном графстве одни селяне собирались сниматься с места и искать в иных краях жизни поспокойнее. Другие же, более смелые или же, напротив, менее решительные, беспокоились лишь о том, согласится ли кто-то из немногочисленной родни покойного синьора унаследовать землю со столь дурной славой.

Пеппо только кривился, слыша эти россказни. Он-то отлично помнил «огненного беса», что с шуточками пытал его друга. Но все же как мало он знал о старом графе! Кто мог сказать, какие важные мелочи тетивщик упускает по неведению? Наверное, Годелот давно заметил бы что-то, чего не замечал он, однако судьба шотландца по-прежнему оставалась неизвестной…

…День Пеппо снова провел у церкви Мадонны дель’Орто и снова не дождался Годелота. Почти три недели прошло с тех пор, как они разошлись у моста. Третий раз Пеппо являлся на назначенное место, проводил там долгие часы, но друг не приходил.

Поначалу тетивщик попытался убедить себя, что Годелот просто зол на него. Но эти мысленные уговоры не помогали – Пеппо знал, что кирасир непременно пришел бы, если б мог, пусть даже только для того, чтобы поссориться и отвести душу. Значит, случилось что-то, что мешает другу явиться на встречу, и падуанец изводился тревогой.

Он измышлял десятки способов отыскать след исчезнувшего Годелота, но неизменно натыкался на одну и ту же стену: собственную слепоту, делавшую его неспособным предпринять что-нибудь самостоятельно. Единственным известным ему местом, где должны были знать о судьбе Годелота, оставалась их прежняя траттория. Но как сунешься туда? Если все действительно так серьезно, как Пеппо опасается, то с ним в лучшем случае даже не станут разговаривать, а в худшем он просто угодит в те же сети, что и пропавший друг.

Погруженный в эти невеселые мысли, он сворачивал к последнему лестничному пролету, когда ему показалось, что где-то тихо скулит щенок. Пеппо замедлил шаги, прислушался. Звук несся из закутка под лестницей. Быстро преодолев последние ступени, юноша предусмотрительно нащупал косую балку, поддерживавшую лестничный пролет, и нырнул в пахнущий сыростью и тлеющим деревом угол. Оттуда слышалось сдавленное всхлипывание.

– Алонсо?! – удивленно окликнул тетивщик. Звук оборвался, и тишина застыла, будто затаившаяся за метлою мышь. – Не бойся, это я, Риччо, – не повышая голоса, позвал Пеппо и услышал еле уловимую возню. – Что случилось? Не прячься, я же все равно слышу тебя.

Тишина снова негромко зашуршала, и из угла донесся вздох.

– Мессер Фабрицио… Не сказывайте дядюшке, где я… – невнятно-просительно пробормотал детский голос. – Я сейчас… Немножко посижу, и бегом на кухню, вот честное слово!

Но Пеппо принюхался и сдвинул брови: воздух под лестницей был полон густого стоячего страха, к которому примешивался легкий душок свежей крови. Малыш давно был знаком с нравами постояльцев и не особенно близко принимал к сердцу брань и случайные подзатыльники, считая их частью своей службы. Но сейчас он сидел в темном углу, сжавшись и глотая слезы.

– А ну-ка, пойдем со мной, – спокойно, но непререкаемо проговорил Пеппо, и маленький слуга всполошенно всхлипнул:

– Нет. Мессер Фабрицио, Христом умоляю, не надо к дядюшке!

Пеппо пригнулся и, подойдя ближе, опустился на колено.

– Да ты будто кролик, ей-богу, – мягко проговорил он, протягивая руку. – Не собираюсь я тебя к хозяину тащить, просто выбирайся отсюда. Одному в темноте страшно.

Маленький слуга притих, а потом прошептал:

– Мне на кухню надобно… Дядюшка заругает.

Но Пеппо только дважды призывно сжал протянутую ладонь:

– Пусть придет да попробует.

Алонсо еще секунду поколебался, а потом подал тетивщику влажную ладошку, прерывисто вздыхая.

Оказавшись в своей тесной комнатушке, тетивщик захлопнул дверь.

– Мне кажется, на окне есть свеча, зажги, – велел он и через минуту услышал, как мальчик высекает искру.

Слуга поставил свечу на стол и завороженно наблюдал за Пеппо, который налил в кружку воду из стоящего на самом краю стола кувшина, вынул из сумы полотняный лоскут и пододвинул кружку своему гостю:

– Я знаю, тебя сильно ударили по лицу. Промой ссадины на губах и приложи влажную ткань к переносице, скоро кровь остановится. Еще били? Честно говори, не виляй.

– Нет… – Алонсо снова перешел на испуганный шепот, и Пеппо почти кожей ощутил, как тот осеняет себя крестом.

– Ты чего обмер? – покачал он головой. – Кровь запах имеет, дурень, а ты говоришь невнятно, будто трудно губы размыкать, вот и вся хитрость.

– Чудной вы, – после короткой паузы отметил малыш, и на сей раз его голос прозвучал озадаченно, но уже без страха.

– Кто тебя ударил? – спросил Пеппо с легким нажимом, и Алонсо машинально вздрогнул:

– Ну… он, капрал Бьянко. Во хмелю он.

Под негромкий плеск воды тетивщик призадумался. Он знал капрала Бьянко, как и все прочие постояльцы траттории, и старался не попадаться на пути рослого выпивохи, отличавшегося вспыльчивостью быка и такой же силой. Оказавшись при деньгах, Бьянко надирался до беспамятства и тогда бывал по-настоящему опасен, с одинаковой бестолковой яростью круша скамьи и раздавая полновесные затрещины. Конечно, хозяин траттории никогда не сказал бы этого во всеуслышание, но чуткий Пеппо не раз улавливал мечтательное ворчание трактирщика: «Когда ж тебя, сукина сына, пристрелят-то по пьяни?»

Эти размышления прервали громкий стук в дверь и грозный оклик:

– Эй, Алонсо! Поди вниз, бездельник! Истопник видел, куда ты хоронишься! Нашел время прохлаждаться!

Ребенок сдавленно что-то пискнул, но Пеппо ровно и небрежно отозвался:

– Чего шумите, любезный? Мне ваш слуга сейчас потребен!

Дверь дрогнула под новым ударом:

– Сам управишься, чай не герцог! Отвори, черт слепой!

Пеппо поморщился, встал, поднимая прислоненный к столу арбалет, и положил оружие перед Алонсо. Сам же подошел к двери и распахнул ее, оказавшись нос к носу с багровым от жары и злости трактирщиком.

– Забирайте мальчишку, – холодно отрезал он. – Там Бьянко в питейной дебоширит, так заодно передайте ему, что его арбалет будет готов не раньше среды, понеже работа тонкая, а вы у меня подручного увели. Ну а сам быстрее не управлюсь.

Хозяин, уже набравший полную грудь воздуха, поперхнулся:

– Ишь чего удумал! «Передайте»! Сам иди да с этим бесом договаривайся!

Пеппо кивнул:

– Не вопрос, сейчас схожу. Только вы, мессер Ренато, учтите: мое-то лицо заживет, а вот ваши столы да кружки – навряд ли. Алонсо! Ступай вниз!

– Э-э! – перебил его трактирщик, вдруг разом теряя запал. – Погоди распоряжаться-то! Я тебе, паршивцу, в отцы гожусь, так имей вежество! Скажи по чести: так, мол, и так, мессер Ренато, мне ваш слуга для дела нужен, окажите любезность. Алонсо! А ты носом-то не фукай, помогай справно, лодырь!

Сердито бормоча что-то и утирая лоб передником, хозяин затопал по лестнице вниз, а Пеппо снова закрыл дверь. Малыш сидел, притаившись, будто пытался слиться с табуретом.

– Ну а сейчас чего? – усмехнулся тетивщик. – Не робей, это вовсе не Бьянко арбалет.

Алонсо же сокрушенно вздохнул:

– Я раньше все думал, отчего вы, хоть слепой, а такой… Сами себе хозяин, и за словом не в карман, и господа военные вас уважают. А сейчас понимаю – это оттого, что вы храбрый. Любому укорот дадите. Вот бы и мне так. А то… стыд один.

Пеппо спокойно сел напротив:

– Ты, друг, не того стыдишься. В жизни не все так, как поначалу кажется. Осторожность, например, часто путают с трусостью. А глупость – с отвагой.

– Ваша правда… – задумчиво проговорил мальчик. – Вон матушка сказывает, жимолость на чернику похожа. Сдуру спутаешь – и поминай как звали.

Это наивная рассудительность насмешила Пеппо, но виду он не подал.

– Вот именно. И люди, кстати, тоже все на что-нибудь похожи, – кивнул он. – Научишься это сходство замечать – и в людях разбираться совсем по-другому станешь.

– Правда? – заинтересовался мальчик. – А на что дядюшка похож?

Пеппо ухмыльнулся:

– На бочку с пшеницей в маленькой кладовке. Куда ни сунься – везде на него натыкаешься, то локоть обдерешь, то колено, да еще громыхает вовсю. А только нутро у него не гнилое. При нужде выручит, сумей только до той пшеницы дотянуться.

Алонсо помолчал:

– Ишь ты… а ведь верно.

Оружейник задумчиво подцепил пальцем тетиву лежащего на столе арбалета:

– Знаешь, у меня друг есть. Совсем как этот арбалет. Вроде простой, грубый, и лязгу много. А на деле удивительно устроен. Тонко и правильно. И нет в мире ничего надежней.

Алонсо шмыгнул носом и пробубнил:

– Здорово. А я вон как кролик.

Пеппо рассмеялся:

– Зря ты расстроился! Этот самый мой друг говорит, что в кролика далеко не из всякого арбалета попадешь. А он в этом толк знает.

Слуга хмыкнул, а потом вдруг проговорил с лукавой улыбкой:

– А лучше всего быть как вы. Эвон, как дядюшку отбрили! А хотите, я и правда вам с арбалетом помогу?

…Мальчик ушел из комнаты тетивщика глубокой ночью, когда шум в траттории начал сходить на нет. Затворив дверь, Пеппо подошел к окну и долго стоял, опершись плечом о стену и вдыхая слегка затхлый прохладный воздух.

Неожиданно подступило щемящее чувство одиночества. За неторопливой работой и разговорами с Алонсо Пеппо не заметил, как пролетело время, и сейчас тишина пустой комнаты вдруг показалась ему унылой. Право, иногда для счастья нужно до смешного мало…

Спать не хотелось, работа была закончена, и подросток задумчиво опустился за стол.

Прежде в такие вечера Годелот читал вслух. Страницы романа пестрели непонятными Пеппо словами и описаниями, и он докучал шотландцу сотнями вопросов. Но кирасир не раздражался, с поразительным терпением рассказывая, поясняя, сравнивая, выкладывая лучинами, кремнями и тетивой грубые контуры предметов и пытаясь растолковать слепому другу, что такое «минарет» или «верблюд».

Вероятно, воображение все равно рисовало Пеппо превратный облик неведомых вещей, но душа распускалась парусом, уносясь вслед за новыми и новыми поразительными открытиями. А Годелот, пространно описывая какой-нибудь купол или бархан, вдруг запинался, задумываясь над прежде не замеченными им мелочами и задаваясь какими-то новыми вопросами.

Добро и зло, коварство и хитрость, отвага и безрассудство – все эти, казалось бы, понятные прежде явления вдруг обретали неожиданные черты, становясь более сложными и мудрено переплетаясь. И можно было до хрипоты спорить о них, не замечая, как за узким окном занимается новый рассвет.

Пеппо что-то угрюмо пробормотал, встал из-за стола и бросился на узкую жесткую койку. Машинально провел рукой по обложке Библии, лежащей у изголовья. От Алонсо он уже знал, что ошибся книгой.

Тетивщик так и не придумал, как узнать о судьбе друга. Но разум был пуст, словно выметенный амбар. А вместо таких необходимых сейчас идей в укромном его уголке теплилась единственная случайная мысль, невесть как забредшая и оттого малость нелепая, но настырно и докучливо скребущая острыми коготками.

* * *

Паолина разогнула ноющую спину и украдкой отерла грязные руки о широкий передник. Несмотря на ранний час, во дворе было жарко. По шее текли ручейки пота, хабит между лопаток промок насквозь. Девушка повела плечами, ощущая, как грубая ткань гадко липнет к коже, и снова согнулась над огромным корытом, привычно задержав дыхание. От вида мутно-багрового месива к горлу подкатила дурнота, но Паолина только сжала зубы: это последнее корыто на сегодня, еще немного – и она управится. А завтра будут новые… Вереницы нескончаемых дней, корыто за корытом, полные тряпья, заскорузлого от крови, гноя и грязи. Сотни людей, изнемогших от боли, изнуренных, истерзанных хворями и увечьями.

Господи, почему же дома, в милом старом Гуэрче, стирка казалась ей таким скучным и хлопотливым занятием? Еще в детстве, побросав на траву корзины с бельем и подоткнув подолы, они с подругами выдумывали десятки игр и забав, чтоб скрасить себе эту повинность. Берег Боттениги низок и обрывист, и, погружая в воду отцовскую камизу, было так забавно смотреть, как быстрые струи парусом надувают желтоватое полотно. Сквозь кроны дубов пробивались пучки солнечных лучей и зажигали сотни огоньков на речной глади. Листья падали на воду, и можно было долго следить, как они, суетливо крутясь и сталкиваясь, плывут по течению к заводи, заросшей камышом и осокой. Мокрые рукава зябко липли к локтям, а к юбке приставали сухие травинки и головки увядшего клевера, пахнущие сладковатым летним зноем.

Веки защипало от предательских слез. Сейчас Паолина уже умела справляться с ними, а еще несколько недель назад плакала всякую минуту, когда на нее не смотрели внимательные глаза сестер-монахинь.

Теперь же слезы студенистым комом стояли где-то в груди, не обжигая глаз, придавленные камнем все того же единственного и неизменного вопроса: как с ней это случилось? Откуда налетел этот равнодушно-злобный вихрь, в одночасье растеребивший на лоскуты ее спокойную жизнь, вырвавший ее из-под надежного отчего крова и швырнувший в огромный, чужой, ненавистный мир? Еще вчера – любимица ласкового отца и гордость строгой матери. Сегодня – одинокая опозоренная девица, лишившаяся доброго имени, дома и семьи. А ведь ее еще убеждали, что ей повезло… Ее судьба могла быть куда горше, и только милосердный монашеский хабит укроет ее от стыда и подарит достойную жизнь в труде и молитве.

Паолина сдавленно кашлянула, сглатывая то ли тошноту, то ли рыдания. Достойная жизнь в каменном аду. Вдали от родителей. Среди озлобленных на весь мир умирающих людей. Среди монахинь, глядящих на нее, как на хворую кошку, – и жаль горемыку, и тронуть брезгливо.

Отец совсем почернел от горя в те страшные дни. Мать не осушала глаз, как в полусне шепча молитвы, будто дочь уже лежала в оструганном ящике на скамье под лампадой. А ведь юность только начиналась.

Девушка перевела дыхание и встряхнула руками, разметывая багрово-красные брызги. Проклятый падуанец. Все из-за него. Это он обманом вкрался в ее судьбу и походя разнес ее вдребезги, будто вслепую задев локтем кувшин. Как дешево он купил сельскую дурнушку! Как легко сумел поразить ее своей странной улыбкой одним уголком губ и затейливыми словами, до каких деревенские ловеласы отродясь бы не додумались!

Девушка всхлипнула, чувствуя, как от жалости к себе становится горько во рту. Но тут же выдохнула, резко утирая глаза рукавом. Не надо врать. Мать всегда говорила ей: врать себе – это как себе же на исподнюю рубашку плевать. Пусть люди не видят, а тебе гадко. Это она, она сама накликала беду. Что за дело было ей до цепкого взгляда, который следил из толпы за танцующим падуанцем? К чему было совать нос в чужое подворье? Но что-то толкало в спину, и тогда такой поступок казался ей правильным и разумным.

Ночью после ярмарки она долго лежала без сна, прислушиваясь к мышиному шороху и потрескиванию стропил, и с неторопливой задумчивостью припоминала каждое слово той странной фразы: «Не прикрыв глаз, на солнце не глядят». Красивая гладкая фраза. Красивая и фальшивая… Слепой врун сказал бы те же слова, даже будь она безобразной убогой карлицей. Но ей все равно было сладко перебирать их, как яркий цветной бисер в ладони. А назавтра грянула беда.

Паолина снова выпрямилась, ожесточенно отжимая длинный полотняный отрез, покрытый буроватыми разводами. Бисер. Цветное крошево. Как ни пересыпай его с руки на руку, а он останется бисером, дешевой мишурой, и не нужно искать в нем жемчуга.

Девушка оперлась обеими руками о край корыта, собралась с силами и выплеснула красно-бурую жижу в помойный желоб, едва не замочив подол. Поддернула промокшие рукава и погрузила руки в лохань с чистой водой, полной перепутанных бинтов и комьев корпии.

Сестра Фелиция, которая учила ее Писанию, не раз предупреждала, что лукавый непременно постарается сбить девицу с верного пути. Тогда Паолина только упрямо сжимала губы. Не этого пути ей хотелось. И в своем смятении она почти мечтала, чтоб лукавый не заплутал и вовремя сбил ее с этой постылой стези.

Он услышал. И появился через несколько дней. На сей раз уже без вкрадчивых слов и улыбки, которым она ни за что не поверила бы. Теперь он был бледен, губы подрагивали, а голос звучал с безнадежной усталостью. Она испугалась до дрожи в коленях и бросилась бежать от него, а он назвал ей вслед свое имя, словно поставил клеймо на слабоверной душе.

Никогда еще Паолина так горячо не молилась, как той ночью. Никогда не льнула к распятию в таком смертельном страхе, отгоняя образ слепых темно-синих глаз, неподвижных, как мертвые, и при этом пугающе живых, мерещившихся ей во тьме ее тесной кельи. В ту ночь, наперекор всем предыдущим дням слез и бунтарского упрямства, ей впервые подумалось, что сестра Фелиция в чем-то права, и ненавистный хабит вдруг стал казаться доспехом, способным укрыть ее от неведомого зла.

…Последний лоскут повис на веревке, лениво покачиваясь в жарком безветрии двора. Паолина подхватила опустевшую лохань и двинулась к двери кастелянской. Снять мокрый передник – и в госпиталь. При одной мысли о смрадном зале, полном осязаемой, душной муки, по спине пробежал озноб, и девушка тяжело грохнула мокрую лохань на каменный пол у стены. Пожилая монахиня, что-то деловито растиравшая в большой ступке, подняла блеклые водянистые глаза.

– Не шуми, отроковица, – сказала она таким же блеклым голосом, – ступай, помолясь, к недужным, сестрам каждая пара рук нужна.

Паолина потупилась, дергая завязки передника. Ей казалось, она кожей чувствует липкий неодобрительный взгляд, а проклятые завязки грубого льна все не поддавались.

Наконец, повесив передник на ржавый крюк, девушка поспешила прочь. Обойдя старинное здание церкви, она уже подходила к госпиталю, машинально замедляя шаги и с торопливой алчностью вдыхая легкий гниловатый ветерок, доносящийся с каналов. Вскинула на миг голову, жмурясь на утреннем солнце, расправила велон на плечах и повернула к крыльцу…

Он сидел на ступеньках. Он, лукавый. Стянутые шнуром волосы открывали напряженное лицо, чуть сдвинутые брови, шрам на щеке. Рукава камизы засучены до локтей, на левом запястье широкий кожаный ремешок, в руках небольшой сверток.

Паолина замерла на месте, с бессмысленным вниманием перебирая все эти нелепые подробности. А падуанец уже что-то подметил своим бесовским чутьем и поднялся со ступенек.

* * *

Шаги затихли, только еле слышный шелест хабита на слабом ветру выдавал, что монахиня стоит в нескольких шагах.

– Доброго дня, сестра, – поклонился Пеппо, испытывая знакомое чувство неловкости и затаенной досады.

А монахиня молчала. Молчала как-то странно и неестественно, будто он стоял перед ней с заряженным мушкетом и она не знала, сумеет ли он выстрелить вслепую. Ее взгляд то касался его лица, то убегал, как кружащийся вокруг головы мотылек.

И Пеппо с удивлением понял: монахиня его боится. Да что ж за черт? Почему в этом лекарском аду он всем внушает такой ужас?

– Сестра, простите, я всего на несколько минут, – проговорил он нескладно. – Я только хотел передать кое-что одному из ваших… подопечных.

Взгляд монахини скользнул по его лицу, но на сей раз не отпрянул.

– Да, конечно, благослови вас Господь… – пробормотала она, откашливаясь.

Пеппо приподнял брови:

– Мона… то есть сестра Паолина! Это вы!

Но девушка уже стряхнула странное замешательство, и голос ее прозвучал с нарочитой твердостью:

– Доброго дня. Джузеппе. Скажите, кому и что передать, я тороплюсь, меня сестры ждут.

Пеппо на миг заколебался, но тут же шагнул к послушнице:

– Сестра Паолина, жив еще аркебузир Таддео?

– Жив, хотя ему это не слишком в радость. – Это прозвучало уже без отчужденности, и голос опять дрогнул.

Тетивщик протянул девушке сверток:

– Пожалуйста, передайте ему. Здесь всего-то пресный хлеб и немного сыра, но я помню, еда его развлекает.

Сухие шероховатые пальцы приняли сверток и торопливо отдернулись, словно Пеппо страдал кожной хворью.

– Вы очень добры к несчастному. Вы правы, у него всего-то и утешения осталось, что еда, а в госпитале она скудна, увы нам. Только вот…

Паолина замялась, но тетивщик понял ее:

– Не говорите Таддео, от кого это. Придумайте что-нибудь.

Послушница помолчала, и Пеппо решил, что сейчас его снова непререкаемо отправят восвояси, но вдруг теплый взгляд, уже не прячась, остановился на его лице:

– Таддео ужасно вел себя с вами. Зачем вы печетесь о нем?

Пеппо закусил губу:

– А как же милосердие к брату во Христе?

Он тут же пожалел о сорвавшейся с языка фразе, прозвучавшей с неприкрытым сарказмом. Но Паолина не отвела глаз:

– Я недавно при монастыре, Джузеппе, и еще не научилась рассуждать, как прочие сестры. Я пока не понимаю, как можно любить ненавидящих меня и молиться за проклинающих. Не научите ли меня?

Губы Пеппо невольно дрогнули – он ощутил, что его только что поставили на место, но его это отчего-то позабавило. Он покачал головой:

– Сестра, я плохой учитель. Сам без колебаний обругаю проклинающего в ответ. Но… не держать же зло на сумасшедшего. Я слышал, его тогда кто-то ударил. А ведь это из-за меня он устроил кавардак.

– Таддео не сумасшедший, – спокойно пояснила Паолина, – он просто ненавидит каждого, у кого две ноги и ничего не болит. А уж в чем его обвинить, Таддео найдет. На прошлой неделе он швырнул глиняной миской в парня, игравшего на лютне. Разбил тому лицо, вышиб два зуба и долго орал, дескать, тот назло ему похваляется, что все пальцы на месте.

Пеппо медленно кивнул:

– Я понимаю. Меня тоже иногда раздражают зрячие.

Паолина замялась, снова смутившись, и суховато отсекла:

– Ступайте, Джузеппе, мне пора. Господь благословит вас за милосердие.

…Уже второй раз Пеппо стоял, слыша, как удаляется шелест монашеского облачения, но на сей раз не торопился уходить. Попытался было подосадовать на неуместное упоминание своего увечья, словно просьбу о сочувствии. Но занимало его вовсе не это.

Почему она здесь?

Пеппо совсем не знал эту девушку. Ему было не до нее в тот ярмарочный день, когда от напряжения жгло в затылке, нервы стянул многожильный узел, сердце обгоняло ритм бубна, и нужно было не сбиться с этого ритма в вихре человеческих тел. Он помнил только тяжелые косы, захлестывавшие его вокруг плеч в разворотах, тепло кукольной талии под слоями ткани и совершенно незнакомый полынно-горьковатый запах. Она отчаянно мешала ему, отвлекая этим притягательным теплом и непривычным запахом, и Пеппо обрадовался, оставшись на площади один. Но было что-то невероятно глупое и глубоко ошибочное в том, что это хрупкое горячее существо заперто в зловонной богадельне, словно маленькая порывистая птица, случайно захлопнутая в необихоженном хлеву.

Удар колокола выдернул подростка из размышлений, он машинально встряхнул головой и медленно двинулся по улице прочь от церкви.

Глава 22

Причастие

Подошла к концу вторая неделя службы. Годелот получил новое обмундирование, первые в жизни сапоги и первое жалованье, а вместе с этими благами – твердое ощущение, что готов сунуть голову в петлю. Всего два месяца назад он расхохотался бы в лицо любому олуху, который сказал бы ему, каким бременем окажется несбыточная мечта. Теперь взамен дешевой камизы с обтрепавшимся воротом и подштопанными локтями у него были рубашки тонкого полотна, в кармане водились деньги, а свечу для чтения разрешалось попросту взять в кладовой, ни у кого не выпрашивая.

Из провинциального сироты он стал наемником венецианской аристократки – поистине головокружительный взлет для едва оперившихся крыльев! Только лучезарная улыбка удачи на поверку обернулась кривой гримасой уличного пьяницы.

В дорогом дублете хорошего сукна Годелот ощущал себя не солдатом, а жуком. Крупным странным насекомым, сидящим под хрустальным колпаком на всеобщем обозрении и вызывающим брезгливое любопытство. Одни однополчане его молчаливо ненавидели, другие почему-то остерегались. Служанки, лакеи, истопник и прочая челядь при виде его обрывали всякие разговоры и начинали суетливо и истово трудиться, будто прячась за хлопотами от взгляда подростка. Одна Филомена не изменяла своей основательной и размеренной манере, продолжая повседневные труды и иногда бросая на него косой неодобрительный взор.

Дом Фонци вообще был странным местом и подчас казался Годелоту заколдованным замком из старинных шотландских сказаний, какими в детстве его развлекал отец. Все здесь дышало богатством, ни в чем не было ни нужды, ни отказа, но казалось, что над всем этим блеском висит низкое серое осеннее небо, сеющее зябкую морось, – тень господского недуга.

Годелот ни разу даже мельком не видел хозяйку, но прислуга говорила вполголоса, никто не позволял себе громкого смеха или песен, и казалось, что в доме царит непрекращающийся траур. Но не заметил юноша и ни одного лица с кислым выражением навязанной чопорности. О герцогине тревожились, будто о родной матери, и в этом беспокойстве не сквозило ни единой фальшивой ноты. Однажды, войдя в кухню, шотландец застал там всхлипывающую прачку, что складывала скатерти в ларь, утирая слезы краем передника. Уже через час он услышал, как лакеи вполголоса судачат, что герцогиня сегодня очень плоха.

Богом этого мирка был доктор Бениньо, единственный, кого допускали к хозяйке днем и ночью и кто умел облегчить страдания парализованной. Челядь преклонялась перед ним, солдаты приветствовали его, как офицера, и даже полковник при редких встречах отвешивал врачу сдержанный поклон. Сам же эскулап не выказывал ни тени высокомерия, был одинаково обходителен с каждым, вплоть до мальчика, выносившего печную золу, и орлиным взглядом следил, чтобы в доме никто даже не чихал.

Словом, двор Каменной Королевы был на свой лад необычен и при других обстоятельствах непременно заинтриговал бы Годелота. Но бывшему кирасиру графа Кампано не нашлось места в этой пышной и мрачной цитадели, так быстро успевшей стать ненавистной ему. Все здесь было чужим, холодным, враждебным. Матовый блеск резного дерева и тусклое мерцание бронзы, одухотворенно-безжизненные лица, глядящие с картин, и высокие окна с цветными орнаментами, словно в церкви. Даже огонь в очаге здесь не испускал должного тепла.

Годелот безмолвно и непроницаемо выслушивал распоряжения капрала Фарро, безупречно чистил оружие, никогда не опаздывал ни к молитве, ни в караул и чувствовал, что совсем скоро выдержка изменит ему.

Он стал молчаливым затворником и все свободное от службы время проводил в уединении своей каморки, никому не показываясь на глаза. Он зачитал «Гверино Горемыку» едва ли не до дыр, но и думать не мог попросить у капитана разрешения отлучиться в книжную лавку. Изнемогая от одиночества и тоски, он рисовал на полях книги щепкой, испачканной в свечной копоти, какие-то бессмысленные узоры, а от подступавших воспоминаний хотелось по-волчьи протяжно и заунывно завыть.

С небывалой прежде силой воскресла боль по отцу, так и не выплаканная в мытарствах недавних недель и застрявшая где-то внутри, как невынутая пуля. Только сейчас он в полной мере постиг глубину своей потери, думать о которой доселе было недосуг. В полутьме своего убежища он позволял прошлому окружать его со всех сторон и находил болезненное наслаждение в душевном самоистязании.

В его воспоминаниях не было ничего примечательного. Однообразная сонная тишина рассветов над замком и такая же бестревожная ночь, верещащая голосами сотен сверчков. Сырой туман, поднимавшийся с озера Лаго Учелли. Скрип крестьянских телег и визгливая брань. Похмельная воркотня Луиджи, отцовские подзатыльники за дурно отбитый выпад, снова отвалившаяся подметка башмака и колет с чужого плеча. Каким все это было скучным, опостылевшим и жалким для жаждавшего подвигов и приключений мальчишки! Чего бы он не отдал, чтоб вернуть все это назад…

Однако та страница перевернулась навсегда, и с этим оставалось примириться. Но была и другая. Не проходило дня, чтобы Годелот не думал о покинувшем его друге, и эти мысли делали одиночество особенно непереносимым.

Где Пеппо? Как выживает в этом большом и суматошном каменном лабиринте? Годелот не сомневался, что друг все равно жив, отчего-то не веря, будто пронырливый слепой авантюрист мог сгинуть в недрах чужого города. Он подолгу вспоминал их разговоры и короткие ссоры, усмехаясь и уже не понимая, чем так раздражал его забавно-колючий нрав Пеппо. Сейчас шотландец отчаянно скучал даже по кривоватой ухмылке тетивщика и чертячьим искрам в неподвижных глазах, неизменно предупреждавших его о надвигающейся перепалке.

Он так ни разу и не пришел на условленное место, которое сам же предложил. В прошлое воскресенье весь Сан-Марко на десятки бронзовых голосов отбивал полдень. А шотландец стоял в карауле, мысленно считая гулкие раскаты и тоскливо размышляя, что Пеппо сейчас наверняка ждет его в тени колокольни, так же отсчитывая удары. Понял он, что Годелоту помешали явиться на встречу, или решил, что тот просто пренебрег своим обещанием?

Ответов не было, и шотландец проникался еще более непримиримым отвращением к своему заточению. Откуда вездесущий кондотьер знал, что эта кара намного хуже для новобранца, чем банальная порка плетьми? Годелот ни на миг не поверил, что Орсо печется о его незаживших ранах. Как ни причудлив уклад в доме герцогини, но командир все равно остается командиром, и подобная отеческая забота не в его повадке.

Шотландец на все лады выворачивал эти вопросы, изобретая десятки догадок, но все равно ощущал себя ничуть не менее слепым, чем в темноте узилища разноглазого доминиканца.

* * *

Марцино механически поглощал тушеное мясо, но с тем же успехом мог жевать опилки, не замечая подвоха. Спина уже меньше беспокоила его после порки, хотя докучали зудом заживающие следы плетей, но телесные неудобства были ничтожны по сравнению с позором перед однополчанами.

Все четыре дня после выхода из карцера Марцино в каждом взгляде видел насмешку. А как же иначе… Его, честного солдата, столько лет верой и правдой служившего своему кондотьеру, примерно наказали на всеобщем обозрении. И за что? За попорченную рожу нахального поганца, еще даже не нуждавшуюся в бритве. Самому же юнцу все было как с гуся вода. Марцино уже знал, что тот отделался ничтожным взысканием. Вон он, сидит один как перст за противоположным краем стола, неторопливо ест и смотрит в окно с таким равнодушием, словно он в своей собственной трапезной и за дверью стоит лакей. Как он, должно быть, злорадствовал, наглый чертенок…

Будто в ответ на эти мысли, Марцино ткнули в плечо чьи-то пальцы – на него хмуро смотрел Морит.

– Пойдем-ка во двор, опосля доешь, – негромко сказал он и, искоса взглянув на чужака, двинулся к двери.

Во внутреннем дворе уже ожидал Клименте. Жестом велев следовать за собой, он отошел к запертому складу и негромко веско заговорил:

– Вот что, господа, не по душе мне это все. Не знаю, с чего полковник на нас взъелся, это уж каждому для себя видней. А только мы не каторжане, чтоб над нами соглядатаев ставить. Пора его убирать к чертовой бабушке.

– Кого еще убирать? – угрюмо сдвинул брови Марцино. Ему и сейчас казалось, что его пытаются поднять на смех.

Клименте нетерпеливо покачал головой:

– Ты все гордость лелеешь, на желчь исходишь, а здравому смыслу оно не на пользу. Про юнца я толкую, Мак-Рорка. И неделю назад толковал. Гонсало три года в отставку просился – полковник ему шиш с маслом. А тут прямо под белы ручки, пенсию в карман и с почетом за дверь. И тут же ребятенок этот появился. Кому он тут нужен? Мы в двух каморах квартируем по трое, а Мак-Рорку отдельную конурку выделили. Чего у него за секреты, а? Но это-то все ладно, однако на днях жалованье выдали. Вы знали, судари, что мальчугану плату положили с нами вровень? Не знали? А я у казначея полюбопытствовал.

Дале глядите: Марцино с ним схлестнулся – так даже дознания не было. С каких пор после драки свидетелей не опрашивают? Словом, попомните, чего скажу: что-то совсем неладно у нас, раз полковнику эдак засвербело. Не иначе, случилось чего, и промеж нас виноватого ищут. Вот и приручил Орсо ворона над нами мельтешить, вынюхивать, подсматривать. И нарочно мальчишку выбрал, чтоб мы его за дурачка считали и за языком не следили.

Марцино мрачно передернул плечами:

– Кабы Мак-Рорк шпионом тут сидел – он бы на рожон не лез. В друзья б набивался, понравиться бы хотел.

Но Клименте лишь одернул камзол с видом глубокой убежденности:

– Ты командира по себе не равняй. Не так он прост. Сунуть промеж нас подхалима, что начнет в рубаху-парня играть и разговоры за стаканом разговаривать, – это ж сразу ясно будет, как белый день. А что командир капитану Ромоло обронил, прежде чем Мак-Рорка к присяге привести? Я же вам еще на той неделе сказывал! «Завтра парня моего в полк принимаем. При особняке будет служить, теперь никто не забалует». «Моего» – слышали? Так что хотите верьте, хотите нет, но нельзя служить, поминутно через плечо оглядываясь. Надо помозговать, как его отсюда спровадить.

Марцино поморщился:

– Не от самого же Ромоло ты это слышал. Так, прачка уши развесила и пошла языком трепать, а уж эта индюшка приврет – недорого возьмет.

Клименте в сердцах топнул ногой:

– Кабы привирала – от кухни и до караулки все б разные песни услышали. Ан нет, кого ни спрошу – всем так пересказано: «Теперь никто не забалует». Прислуга ходит, озирается, сам Ромоло уже стаканчик в воскресенье пропустить зарекся. Две недели, как Мак-Рорк в гарнизоне, а уже на всех страху навел. Вот тебе и мальчишка.

Марцино пробормотал что-то и снова передернул плечами: зудящие раны раздражали донельзя, но на душе стало неожиданно легче. Пострадать от командирской несправедливости по вине двуличного мерзавца было не так обидно. Пожалуй, это даже лестно, поскольку облекало его подобием мученического ореола. Но если для Марцино мир просветлел после странных разоблачений Клименте, то другие придерживались иного мнения.

Морит яростно пнул стоящую рядом бочку:

– Шлюхин сын! Он, значит, с нами за одним столом сидеть будет, а мы «помозговать» должны? Да гнать его отсюда надо, как крысу из-под лавки, метлой поганой!

– Э-э! Разошелся! – повысил голос Клименте. – Тебя кто спрашивать-то будет? Не по чинам тебе кого-то гнать, гляди, как бы сам под ту метлу не угодил! С умом надо подойти, а не пятками себя в грудь колотить!

Но молодого тосканца трясло от злости, и увещевания однополчанина не достигали цели:

– Мне не по чинам – твоя правда! Зато полковнику – в самый раз. А у него, окромя власти, еще и устав есть, им же самим и писанный! За две драки ублюдка должны отсюда под зад выпереть, и я о том похлопочу!

– Морит! Ты чего задумал, дурья башка?! – заорал Клименте, но тосканец уже несся назад в трапезную…

* * *

«…Взгляды, брат, совсем как насекомые. Их всегда и почувствовать можно, и различить легко. Одни будто слепни: злые, и после них долго еще больно. Другие – осы: уколют, да и ладно. Чаще всего попадаются мухи: ползают, щекочут, вреда от них никакого, только мерзко и отмахнуться хочется. А есть и бабочки. Садятся осторожно и ласково так крыльями задевают. И самого тоже тянет затаиться, не спугнуть. Только эти самые редкие».

Прежде Годелота очень забавляли подобные рассказы друга. Занятно было чувствовать, что в странном мире Пеппо он так же слеп, как сам Пеппо в его, Годелота, привычной «зрячей» реальности.

Но в последнее время он все чаще чувствовал, что понимает друга лучше прежнего. Почти ни с кем не разговаривая, шотландец был постоянной мишенью тех самых назойливых насекомых. В трапезной же, сидя на отшибе, он всей кожей ощущал жгучие тычки чужих взглядов и едкое покалывание носящихся в воздухе пересудов. Так и не зная причин общей ненависти, опускал на лицо забрало невозмутимого равнодушия и молчаливо сгорал от злости и лютой тоски.

Сегодня однополчане покончили с едой быстрее обычного и один за другим вышли во внутренний двор. Годелот перевел дыхание: в кои-то веки можно было спокойно пообедать, не рискуя подавиться под перекрестным огнем чужой враждебности. Пожалуй, отменная стряпня Филомены была в этом змеином логове единственной его радостью. Годелот вздохнул и мрачно захрустел стеблем сельдерея. Пустое… Его не сломали отцы-инквизиторы со своими плетьми и прочими фортелями, так неужели горстка сторонящихся его людей сумеет испортить ему жизнь?

Эти размышления оборвали резкий скрип распахнувшейся двери и приближающаяся торопливая поступь. Годелот поднял глаза: прямо перед ним стоял Морит. Он был бледен, губы сжаты в узкую линию, а в глазах застыла мрачная решимость. Шотландец едва успел подумать, что ему, похоже, и сегодня не дадут насладиться едой, а солдат шагнул вплотную к столу, наклонился и плюнул Годелоту в вино.

Секунду шотландец сидел неподвижно, а потом схватил со стола опоганенную кружку и широким взмахом выплеснул вино Мориту в лицо. Тот отшатнулся с коротким вскриком – вино обожгло глаза. Попятился, но запнулся за скамью и с грохотом рухнул на пол. А Годелот спокойно сел за стол и снова принялся за остывающее жаркое. Как ни чесались руки разбить тосканцу его самодовольную морду, но предупреждение Орсо на предмет второй драки он помнил. Да и эта, в сущности, кабацкая месть доставила изгою какое-то особенное удовлетворение. Грязная выходка паскудника едва ли заслуживала настоящей схватки.

Тем временем на шум в трапезную вбежали Клименте и Марцино, ожидавшие застать драку, но замерли в дверях: чужак все так же неторопливо ел, а Морит сидел на полу у опрокинутой скамьи и с бранью отирал багровые потеки с лица и слипшихся волос, щурясь и отплевываясь.

Вероятно, задержись свидетели хоть на минуту снаружи, тосканец успел бы подняться на ноги и все могло бы повернуться иначе. Но сейчас Морит представлял собой столь комичное зрелище, что кто-то из солдат не выдержал и громко неприлично фыркнул. Тосканец на миг замер. А потом поднялся с пола и повел головой, будто отряхивая налипшую паутину. Теперь в нем не было прежней холодной решимости – покрасневшие глаза полыхали неистовым бешенством. Он двумя шагами преодолел расстояние до Годелота и оглушительно грохнул ладонью об оструганное дерево столешницы, заставив подпрыгнуть посуду.

– Через четверть часа во дворе. Скьявоны. Выходи, крысеныш, если не струсишь.

Годелот встал, бегло оглаживая эфес клинка:

– А чего четверть часа годить? Или тебе помолиться надо? Не робей, ты ведь уже и причаститься успел.

Морит оскалился, багровея:

– Я сегодня вечером еще за упокой твой выпью, поганец…

Но тут кто-то резко рванул Морита за плечо – позади тосканца стоял Клименте.

– Вы чего за ересь затеяли?! – загремел он. – Морит, окстись, дуралей! Какая, к чертям, дуэль? Орсо вас обоих с потрохами сожрет!

Но тосканец вырвался из хватки однополчанина.

– Плевал я на Орсо! – прорычал он.

Клименте, словно тряпичную куклу, развернул Морита к себе и с размаху впечатал спиной в стену.

– Язык подвяжи, шут гороховый! Сам на рожон полез, а теперь пыжится! Выпить за упокой собрался? А на улице к вечеру оказаться без гроша да с исхлестанным загривком не желаешь? Вы, пащенята, тявкать горазды, а поглядеть дальше собственного срама умом не вышли! Да отпусти ты эфес, Мак-Рорк, вот же докука с вами!

Морит, видимо, уже сообразил, что дело пошло не по тому руслу и грозит принести ему немало бед. Он тяжело дышал, пот тек по лбу, промывая дорожки в красных мазках подсыхающего вина, но вырываться тосканец уже не пытался. Однако Годелот шагнул ближе:

– Я на дуэли не настаиваю. Но Морит мне вино испортил, и обед мой из-за него простыл. Пусть извинится – и разговор окончен.

Клименте обернулся к тосканцу, но тот сжал зубы, снова набычиваясь.

– Я лучше извинюсь перед нищим, которому вчера на выпивку не подал. Мне перед ним куда совестнее.

Шотландец же, недолго думая, рванул эфес:

– Тогда вылезай из-за спины Клименте и отвечай за свой вызов.

Годелот сам не мог до конца уяснить, упорствует он из принципа или всерьез надеется, что за дуэль Орсо выгонит его, тем самым освободив из опостылевшего плена. Краем сознания он понимал, что отчаянно, неоправданно, глупо рискует. Но воспоминание о презрительной гримасе, с которой тосканец плюнул в его кружку, опять вспенило в груди жгучее слепое неистовство. А на дне души почти невольно ожило нестерпимое желание как угодно, любой ценой разомкнуть душащее кольцо отчуждения. И он лишь крепче стиснул эфес, ожидая ответа Морита.

Однако Клименте стеной стоял меж противниками, и Годелот вдруг невольно заметил, что тот, пожалуй, старше его покойного отца. Клименте же словно прочел что-то в этом тяжелом взгляде. Он отпустил Морита и встал лицом к лицу с шотландцем.

– Хочешь драться, птенец, – жестко и утвердительно отсек он, – хорошо, будь по-твоему. Только парня я полковнику на растерзание не дам. Охота тебе новых дыр в шкуре нажить – идем во двор. Я сам тебя уму-разуму поучу. Да смотри, уговор. Уцелеешь – с Моритом никаких счетов. Дуэль всех рассудит – и делу конец.

Годелот не ожидал такого поворота и на миг смешался, но тут Морит подался вперед, слегка бледнея:

– Погоди, Клименте! Ты-то здесь при чем? Ты прав, это я всю музыку затеял, так мне и отвечать!

– Прежде надо было думать! – припечатал Клименте, а тосканец, заливаясь краской, увещевающе вскинул правую руку:

– Поздно уж. Только у него я прощения просить не буду, а твоей спиной прикрываться – и вовсе позора не оберусь. Так что…

Он не успел договорить. Клименте молниеносно выхватил кинжал и чиркнул тосканца по раскрытой ладони.

– Теперь все чисто, – кивнул он, – ты ранен, оружие держать не можешь.

Морит хватал ртом воздух, ошеломленно глядя на ветерана, а тот покачал головой:

– Не простит тебе Орсо дуэли, олух. А я его знавал еще в те времена, когда он в других чинах ходил. Меня он за здорово живешь на улицу не вышвырнет, не такой он человек.

С этими словами Клименте отвернулся от тосканца, будто забыв о нем, и коротко бросил Годелоту:

– Ступай за мной.

И шотландец молча вышел во двор. Там уже ждал Марцино, отчего-то решивший не вмешиваться в развитие событий. Клименте спокойно снял камзол и, обнажив скьявону, отложил ножны на стоящую неподалеку бочку таким простым и будничным движением, словно собирался неспешно вычистить клинок к вечернему построению.

Годелот, тоже оставшись в рубашке, отбросил ножны и изготовился к бою. Странно, но сейчас, стоя перед этим опытным бойцом, он не чувствовал ни страха, ни обычного азарта. Голова была холодна, сердце билось ровно. Впервые за последние недели шотландец ощутил, что стоящий перед ним человек не испытывает к нему ненависти. Клименте смотрел на юнца хмуро и пытливо, будто решив наконец узнать, кто он такой и чем опасен.

Выдержав паузу в несколько секунд, ветеран скомандовал:

– Понеслись!

И атаковал с невероятной для его могучей стати быстротой. От первого выпада противника Годелот уклонился. Резко развернувшись, он в свою очередь ринулся в атаку. Клименте играючи отразил удар подростка, едва не вывернув тому кисть, и небрежно рубанул скьявоной перед собой, заставляя шотландца снова отшатнуться от сверкающей дуги. Двое импровизированных секундантов замерли у стен, окружавших двор, и напряженно наблюдали за поединком.

Звонко встретились клинки – раз, другой, третий, – и дуэлянты разошлись, медленно шагая по невидимому кругу, неотрывно глядя друг другу в глаза. Годелот подобрался: Клименте будто выжидал, испытывая его нервы. Что ж… Рывок, и новая череда стальных взвизгов разметала эхо по колодцу двора. Еще один! Промах! Еще! Промах! Несколько шагов влево – рывок! – и опять блестящее острие не достигло цели. Годелот досадливо оскалился. Заговорен он, что ли?..

Злость ударила в голову, топя осторожность в своих горячих волнах, и шотландец остервенело рванулся на врага. Выпад, другой!.. Клименте отмахнул лезвие противника, скьявона пропорола рубашку на предплечье Годелота, отпрянула и тут же вновь рванулась навстречу, разбрызгивая алые капли по правому боку. Ветеран словно забавлялся, показывая мальчишке, как легко мог бы прикончить его. Боль первых ран еще сильней раззадорила шотландца, но теперь он помнил, что поддаваться горячности нельзя.

Еще шаг, глаза в глаза, еще один. И вдруг Годелот метнулся вперед, делая подряд три стремительных выпада – Клименте успел отбить только два, и на его рубашке тоже расплылось багровое пятно. Солдат откинул со лба седеющие волосы, усмехнулся:

– А ты неплох, мальчонка. – Этим коротким вердиктом Клименте будто поставил новобранца на другую ступень и широко взмахнул клинком, отбрасывая юнца назад.

…Годелот с первой же минуты ощутил: доселе с ним просто играли, теперь пришло время битвы. Ветеран наступал на противника, молотя скьявоной, как цепом, не давая Годелоту ни малейшего шанса атаковать и постоянно заставляя обороняться. Время замедлило ход, и секунды вязко тянулись, не поспевая за движениями дуэлянтов. Рубашка шотландца была вся в крови, сочащейся из множества царапин, пот лил по лицу, взмокшие волосы липли ко лбу и шее.

Взмах – и Годелот резко рванулся влево, уклоняясь от свистящей стали, а на землю упала отсеченная прядь. Взмах – и эфес больно и зло рванулся из руки. Но шотландец удержал оружие и, пока противник был открыт после выпада, описал клинком широкий полукруг и наискось рассек на Клименте камизу. Сталь даже не коснулась кожи, но солдат одобрительно ухмыльнулся и удвоил напор.

Годелот чувствовал, что долго не продержится. Уставшие мышцы отзывались укусами боли, правую кисть свело, дыхание разрывало грудь. А Клименте, тоже взмокший и тяжело дышащий, неутомимо наступал.

Во дворе не было слышно ни звука, кроме шагов, дыхания и звона клинков. Свидетели поединка не отрывали глаз от дуэлянтов, захваченные неравным боем.

– Как бы не перегнул старина… – пробормотал кто-то за спиной у Морита, и тосканец невольно вздрогнул, словно просыпаясь.

Теперь поединок, на который он так запальчиво вызвал шотландца, казался ему сущим безумием. Как ни мерзок был ему чужак, но Морит первый оскорбил его, а потом ускользнул от ответственности и фактически отдал юнца на съедение одному из лучших клинков Венеции. Черт… Собственный праведный гнев на предполагаемого шпиона уже лишился всей своей эпической красы. Планы возмездия, что диктовала воинская честь, обернулись обыкновенной подлостью, и Мориту все больше становилось не по себе. Куда честнее было бы просто извиниться за безобразную выходку.

…Клименте начинало раздражать упорство юнца. Эта дурацкая дуэль должна была быть короткой и бескровной – солдат не собирался увечить новобранца, рассчитывая только припугнуть его парой царапин и покончить с нелепой историей еще до того, как явится кто-то из офицеров. Шпион или нет, но Мак-Рорк годился Клименте в сыновья и уж точно не заслуживал настоящих ран по такому пустячному поводу…

– Сдавайся, птенец, – сквозь зубы бросил он противнику, – будет, наигрались. Я не убийца.

Годелот отрывисто рассмеялся:

– Сущий рыцарь! Сейчас принципы на прилавок мечешь, а через час… будешь прочих веселить… мол, я у тебя в ногах валялся… и пощады просил.

Клименте зарычал:

– Двое свидетелей, дурень. Все по чести.

Юнец отбил очередной выпад:

– О… честь – это прекрасно. Только худо верится. Вы две недели… впятером у меня за спиной шепчетесь. Что ж не подойдете да в глаза не скажете, чем я вам… не угодил? По чести…

Годелот резко пригнулся, пропуская над собой клинок, поэтому не заметил, как в глазах Клименте мелькнула растерянность. Но отповедь чужака лишь доказала солдату: поединок нужно закончить немедленно. Перехватив эфес обеими руками, он отклонил клинок Годелота к земле, рванулся вперед и ударил юнца в челюсть тыльной стороной сложенных кистей. Шотландец откинулся назад и навзничь рухнул наземь, так и не выпустив скьявоны.

Несколько секунд во дворе было тихо, а затем Морит громко выдохнул: «Вот черт!», бросаясь к упавшему. Клименте же, утирая пот с багрового лица, наклонился над Годелотом:

– Не суетись, Морит, жив малец, скоро очнется. Надо было угомонить, больно в землю ему не терпелось.

Но тосканец уже зачерпывал из бочки воду, а мрачный Марцино высвобождал эфес из руки шотландца. Клименте, отдуваясь, сел на бочонок и принялся протирать клинок. В разгар этих хлопот никто не услышал негромкого скрипа двери, и во дворе, будто прямо из воздуха, материализовался полковник Орсо.

Морит, отиравший кровь с лица Годелота, вскинул голову, замер, слегка побледнев под слоем все еще обагрявшего его винного налета. И тут же вскочил, вытягиваясь в струну. Но кондотьер, сразу оценив обстановку, обратился к Клименте:

– Что за дьявольщина тут происходит?

Солдат поклонился:

– Мой полковник, я давал новобранцу урок фехтования. Юнец показал себя весьма способным бойцом, однако не выдержан и горяч без меры. Мы малость увлеклись, моя вина. Но сейчас мы мигом парня на ноги поставим, не извольте беспокоиться.

Морит, изнывая от осознания, как по-дурацки он выглядит, тоже отвесил командиру поклон и снова утопил полотняный лоскут в ковше с водой. Орсо же несколько секунд помолчал и отрезал:

– Что ж, наставлять новобранцев – дело похвальное. Я вычту из жалованья мальчишки за твою испорченную камизу, Клименте.

Солдат поперхнулся:

– Мой полковник, покорно благодарю, но не стоит. За свои пожитки я сам в ответе. Ему куда хлеще пришлось.

– Тебе виднее, – равнодушно пожал плечами кондотьер. – Навести тут порядок, живо! А Мак-Рорка, как очнется, немедля отправить ко мне.

С этими словами полковник покинул место поединка, а Морит бросил быстрый взгляд в командирскую спину и прикусил губу: похоже, близился час истины. Сейчас кондотьер расспросит чужака, как было дело… И тосканец не мог бы сказать определенно, чего больше опасается. Если чужак действительно доносчик командира – то личность зачинщика свары мгновенно станет известна, и тогда Мориту не избежать наказания. Но если за дуэль накажут самого Мак-Рорка, то роль Морита в этой истории станет уж вовсе неприглядной.

Молодой солдат досадливо поморщился – сокрушаться о собственном скудоумии было поздно, но где-то на самом дне души копошилось чувство, что попорченная спина все же куда предпочтительнее попорченной репутации.

Меж тем Годелот коротко вздохнул и открыл глаза. При виде Морита, стоявшего около него на коленях с тряпицей в руке, шотландец едва не выбранился вслух. Но только приподнялся на локтях, мрачно воззрившись на недруга и ожидая новых нападок. Тот, против ожидания, молчал, глядя на Годелота со странным хмуро-сконфуженным выражением. Эта гримаса в узоре винных потеков неожиданно показалась Мак-Рорку забавной, и он усмехнулся:

– Несколько дней, как рубашку сшили. Жалко.

Морит покачал головой и подал Годелоту руку, помогая подняться:

– Ты не о рубашке сейчас думай. Тебя полковник видеть желает. Клименте наплел, что фехтовать тебя учил, да не рассчитал силы. Но все равно командиру неймется, въедливый он.

Шотландец отряхнул пыль и огляделся в поисках снятого колета.

– Спасибо, что привел меня в чувство, – ровно проговорил он. – Чем раньше явлюсь, тем скорее свое получу.

Натягивая колет на истерзанную рубашку, Годелот уже не видел, как по лицу Морита пробежала тень. Фраза прозвучала двусмысленно, и солдат не понял, что именно услышал в ней. Благодарность? Иронию? Угрозу? Но чужак твердым шагом уходил прочь, не оглядываясь, словно давая понять, что принял положение вещей: его никто не поддержит, и поэтому он оставляет за собой право печься лишь о себе.

* * *

Полковник ждал его в своей клетушке, на сей раз сидя в кресле и глядя на Годелота едва ли не с любопытством.

– Входите, Мак-Рорк, – негромко окликнул Орсо, и шотландец вытянулся перед командиром. – Итак, через десять дней после поступления на службу – драка. Через две недели – дуэль. Скажите, Мак-Рорк, чего мне ожидать в грядущий вторник? Вы убьете капрала Фарро?

Годелот вдохнул, собираясь что-то ответить, но полковник вдруг оглушительно ударил ладонью по столу.

– Даже не думайте, Мак-Рорк. – Орсо почти не повысил голоса, но шотландец отчетливо ощутил, как внутренности свиваются мерзким холодным узлом. – Клименте может нести все, что угодно. Этот человек несколько лет сражался плечом к плечу со мной, и ему простительны некоторые вольности. Но дайте себе труд не забывать первое, что я сказал вам: не считайте меня болваном. Вы дрались на дуэли, что категорически запрещено в моем полку, и, что еще хуже, дрались прямо у господского порога. Не заливайтесь краской, я охотно поверю, что зачинщик – не вы. Но о смутьяне я позабочусь в иное время. Сейчас же речь о вас. Еще несколько дней назад я предупреждал: новая выходка повлечет за собой последствия старой. Вы не вняли моим словам. Однако я знаю: вы не ладите с однополчанами, и вас наверняка спровоцировали. А посему, назначая вам наказание, я даю вам право выбора: пятнадцать плетей и четыре дня ареста или еще три недели без отпуска. Минута на раздумья.

Но Годелоту не нужно было и пяти секунд:

– Плети и арест, мой полковник!

Лицо Орсо осталось бесстрастным, но на дне глаз мелькнула усмешка.

– Вам так тягостно в этом доме, что вы рады даже порке? – спросил он чуть саркастично, но шотландец не смутился:

– Я из провинции и всегда был стеснен в средствах, мой полковник, а на днях получил жалованье. У меня никогда не было столько денег, да еще в городе, а я и гроша потратить не смог. Ну а порка мне не в новинку.

Полковник кивнул:

– Резонно. Ну что ж, извольте.

Быстро набросав на листке бумаги несколько слов, он протянул записку Годелоту:

– Приказ капралу о вашей экзекуции. Помощь врача вы сможете получить только завтра, доктор Бениньо дежурит при особе синьоры. Свободны.

Шотландец принял документ, поклонился и двинулся к двери.

Кондотьер подождал, пока поступь подчиненного не затихла, а потом встал и подошел к окну.

Все шло словно по нотам. Будь благословенна ничтожная людская предсказуемость! Вовремя брошенная фраза, разнесенная по дому болтливой прачкой, дала пышные всходы, словно бурьян в мокрой золе… В этом мрачном замке не держали случайных людей. Каждый был проверен, отобран по важному набору личных качеств, будто в королевскую свиту. И все же, стоило пронестись слушку о том, что в особняке появился доносчик, – и двор ее сиятельства затрепетал. У каждого, оказывается, есть что скрывать. А может, людская натура чужда честности как таковой, поэтому боится разоблачения, даже не имея за душой существенных грехов?

Однако все это неважно. Намного важней иное. Своевременная сплетня, непонятный однополчанам фавор новобранца и его незаслуженные привилегии сделали свое дело: Мак-Рорк стал изгоем. Прежде одинокий в силу обстоятельств, теперь он еще более одинок, всеми отвергаемый.

Уже сейчас лишению выходных он без раздумий предпочел порку. Ему невыносима дальнейшая изоляция от мира.

Сейчас же юнца ждет томительное заключение, долгие часы скуки в темноте, боль от побоев, тяжелые мысли. Он возненавидит все и всех. Полковника, однополчан, синьору, один вид и запах своего узилища. И тогда, истерзавшись своим одиночеством и вырвавшись на свободу, в первое же воскресенье он бросится прочь из особняка, позабыв обо всем. Куда? Только в одно место: к единственному другу, утолить мучительный голод простого человеческого тепла, цену которому знают лишь те, кто долго был его лишен. Мак-Рорк устремится к Пеппо Гамальяно, и уж тогда полковнику останется только не оплошать.

Глава 23

Благочестивый и неискренний

Сестра Фелиция распахнула дверь, не стучась. Она не была бесцеремонна от природы, но годы монашества, посвященные заботе о ближнем, воспитали в ней глубокое знание слабой людской натуры. А посему неусыпное наблюдение за вверенной ей отроковицей сестра находила своим абсолютным долгом, и условности тут были излишними.

Войдя в келью, едва освещенную серым маревом ранней зари, пробивавшимся в узкое окошко, монахиня с огорчением убедилась: ее бдительность была оправданна. Паолина и не помышляла о молитве. Стоя на коленях, она любовно заплетала волосы в затейливую косу. Вспугнутая скрипом двери, она на секунду застыла и тут же торопливо начала укладывать косу на затылке. Чепец и велон все еще лежали поверх одеяла, а на полу из-под складок рясы стыдливо выглядывал гребень.

Монахиня покачала головой:

– До завтрака всего двадцать минут, Паолина. А ты, вместо того чтобы вознести хвалу Создателю за наступивший день, обихаживаешь волосы. Любование плотью – от гордыни, дитя. А гордыня – великий грех.

Паолина чуть сдвинула брови:

– Я прочла утренние молитвы, сестра, и не делаю ничего дурного. Вы сами меня учили, что надобно содержать себя в опрятности и уважать дары Господа. Разве плоть – не один из его даров?

Монахиня нахмурилась: склонность девицы перечить на каждом шагу была самой несносной ее чертой.

– Плоть – тюрьма духа, Паолина, – отрезала она, – и ее надобно не лелеять, а усмирять, держать в строгости и упражнять страданием, дабы возвыситься над ней.

Но отроковица закрепила последнюю прядь и поднялась с колен:

– Но, сестра, если так, зачем же тогда мы заботимся о больных? Почему пытаемся облегчить их муки и задержать их дух в теле, если страдание так полезно, а плоть – всего лишь тюрьма?..

Она не успела договорить, когда жесткая ладонь хлестнула ее по губам.

– Бесстыдница! – сурово припечатала монахиня. – Глумление над милосердием – что может быть омерзительнее?!

– Я не глумилась, сестра Фелиция! – Голос девушки дрогнул. – Я просто спросила о том, чего не понимаю! Что в этом омерзительного?

Но монахиня лишь указала на чепец:

– Покрой голову, пора в трапезную. – Она помолчала и добавила уже мягче: – Я буду сегодня еще горячее молиться за тебя, Паолина. Сам лукавый стоит у твоего плеча, смущая тебя своим шепотом и внося смуту в твою душу. Не дай ему побороть себя, дитя.

Упоминание о лукавом произвело волшебное действие. Только что упрямо сжимавшая губы, Паолина вспыхнула горячим румянцем, мгновенно надела велон и, смиренно потупив взгляд, последовала за наставницей.

Идя по темному коридору к трапезной, сестра Фелиция удовлетворенно отметила свою маленькую победу. Она все же сумела достучаться до своей подопечной. Убояться греха – уже означает сделать первый шаг по тропе к праведности.

* * *

Работа в госпитале не была основным послушанием Паолины. Она занимала лишь два утренних и два вечерних часа четыре раза в неделю. Все прочее время прислужница посвящала стирке, щипанию корпии и другим хозяйственным делам, большей частью тяжелым и грязным. Но Паолина предпочитала любой, самый каторжный труд этим страшным шестнадцати часам.

Все помещения, отведенные больным, были полны душного, густого, горького людского несчастья. Монахини тенями скользили меж коек, провожаемые криками, хрипом, бормотанием, мольбами и плачем. Они давно не ужасались, привычные к зрелищу страданий, лишь в самые отчаянные моменты беззвучно шептали молитвы и продолжали свои неустанные хлопоты.

Но Паолина не обладала ни их опытом, ни выдержкой, ни умением отгораживаться от чужой боли стеной философского смирения. Дочь зажиточного отца, выросшая в деревне, где даже бедняки имели клочок земли и кое-какую скотину, она не знала прежде облика настоящей нищеты. Эпидемии и бедствия счастливо миновали пору ее детства, и все шестнадцать прожитых лет Паолина провела в уверенности, что мир – место, не лишенное невзгод, но все же светлое и на свой лад справедливое.

За короткое же время, проведенное в Венеции, девушка успела повзрослеть на целые годы, а в душе щепкой застряла детская обида, что ее обманули, обокрали и вышвырнули за порог того уютного мира, который жил по ее представлениям.

Мир же большой и настоящий оказался совершенно иным. Он был до краев полон зла и несчастья. Несчастье это не было красивой печалью молодой вдовы или трагической сагой о гибели героя. А зло совсем не походило на грозных чудовищ из сказок, которыми забавляла Паолину мать.

Несчастья мира были грязными и убогими, а зло – грубым и скотским. Нищие, покрытые язвами, пропитые, лишенные зубов и волос, изувеченные – они одним видом вызывали у Паолины содрогание. Но некоторые поднимали безобразные лица и, ощупывая прислужницу липкими взглядами воспаленных глаз, скрипуче говорили ей отвратительные сальности. И девушка душила в горле плач, стискивала зубы и с ужасом ощущала, что не понимает, зачем лечить этих страшных существ, от которых хочется лишь отшатнуться, будто от гниющей рыбы.

И в то же время можно ли было их осуждать? Словно пугающие изображения десяти казней египетских, они вереницей листали перед Паолиной нескончаемую книгу человеческих бед. Изжеванные ремеслом проститутки, искалеченные солдаты, отбросы городских трущоб, больные запущенной чахоткой, экземой, золотухой, сифилисом, несущие печать врожденных уродств – кто только не входил в гостеприимные двери госпиталя, подчас ища здесь лишь тарелку жидкой похлебки!

Но хуже всего были другие несчастья – несправедливые, нечестные до боли, до слез, до глупого желания топать ногами и кричать в безучастное небо какие-то злые и бесполезные слова.

Был молодой лодочник, упавший с тяжелой барки меж причалом и бортом, оторвавшими ему обе ноги. Ему не успели помочь. Прерывисто хрипя, он истек кровью на руках у монахинь, и Паолина, хоть и не допущенная к ложу страдальца, слышала его надсадные предсмертные стоны из-за закрытых дверей, каменея от ужаса. А потом рыдала, давясь и захлебываясь слезами, капавшими прямо в лохань с окровавленным полотном и клочьями плоти.

Была старуха, раненная на улице ударом ножа, медленно умиравшая целые сутки и непрестанно бормотавшая что-то о недавно погибшем сыне.

Была женщина на сносях, избитая в уличной потасовке и разродившаяся мертвым младенцем. Она угасла за два часа, неотрывно глядя в угол стеклянными глазами, покачивая тело ребенка и хрипло напевая колыбельную.

Были многие другие, молодые и старые, горячо желавшие жить и смиренно ожидавшие смерти, таявшие, словно свечи, от каких-то неведомых Паолине болезней, жадно и равнодушно глодавших истощенные тела. Нет, не все умирали в скорбных стенах больницы. И было немало тех, кто вставал на ноги, покидая ее. Но в юности люди ждут от жизни добра и справедливости и не умеют удивляться им. Горе же и невзгоды потрясают куда больше и поэтому в память врезаются намного глубже. Паолине госпиталь казался смрадным чистилищем, куда несчастные приходили лишь дожить свои мучительные дни.

…Любое дело Паолине предписывали начинать с молитвы. Это порядком надоедало, и у полного кровавым тряпьем корыта или с метлой в руках девушка скучно бормотала заученные слова, размышляя о чем-то ином. Однако перед утренним входом в госпиталь она молилась искренне и усердно.

Первый обход всегда был сродни пути на Голгофу. Войдя на рассвете в еще темный общий зал, сестры медленно шагали от койки к койке, склоняясь над лежащими и освещая лица фонарями. Это тихое шествие, колыхание ряс и покачивание тускло-желтых кругов света придавало утреннему действу жутковато-призрачный флер.

Кто-то еще спал, иные тянули к монахиням руки, что-то шептали, о чем-то просили. Некоторые безучастно смотрели в стену, уже тяготясь последними нитями, связывающими их с землей. А над кем-то сестры на миг останавливались, осеняли крестным знамением восковое лицо и бесшумно затягивали его краем ветхого покрывала.

…В то утро, выходя из трапезной, Паолина сразу ощутила привычный ледяной гвоздь где-то прямо в желудке. Следующие полчаса ей предстояло, покорно шагая за сестрой Фелицией и неся тяжелый фонарь, вести счет новым победам, одержанным за ночь «костлявой кумой», как называли ее в Гуэрче. Там смерть, может, и была «кумой», вроде сварливой соседки. Но в зловонном и полном человеческих стонов, хрипа и бреда зале она представлялась Паолине такой же убогой, оборванной, больной старухой, ковыляющей меж коек и неуклюже смахивавшей с них кого ни попадя полами своего драного рубища.

Господи, хоть бы на кухне сегодня не хватало рук и ее отправили счищать с огромного котла липкую зловонную сажу! Или резать овощи, перебирать крупу от мышиного помета, или хоть дрова колоть, но только освободили бы от утренней пытки. Вознеся эту пламенную мольбу, Паолина вышла из-под старинной арки, двинулась ко входу в госпиталь… и тут же остановилась.

Лукавый был каким угодно, но только не глухим или равнодушным. И пусть свои чаяния Паолина обращала и не к нему, откликнулся он первым. Как и в прошлый раз, он сидел на краю ступенек. Только сегодня терпеливо пропускал мимо себя других монахинь, что-то коротко говоря каждой из них. Те в свою очередь что-то отвечали, некоторые касались ладонью склоненной черноволосой головы лукавого и шли дальше. Но Паолина отчего-то сразу ощутила твердую уверенность, что ожидает он именно ее.

Еще секунду поколебавшись, послушница двинулась вперед: право, смешно было пугать саму себя, будто в детстве, ища черта за печкой. Но у самого крыльца она снова замедлила шаги, все же надеясь, что появится еще кто-то из сестер и она сможет пройти незамеченной. А лукавый тут же вскинул лицо:

– Доброго вам дня, сестра!

Паолина промолчала, и Джузеппе встал:

– Сестра Паолина, вас-то я и дожидаюсь.

– Как вы меня узнали? – досадливо спросила девушка, и визитер покачал головой, бесхитростно улыбаясь:

– Я просто желаю доброго утра всем входящим сестрам. А они отвечают мне что-нибудь вроде «Господь с тобой». Я уже услышал восемь незнакомых голосов. И только вы мне не ответили и остановились поодаль. Зато я получил восемь благословений. Сегодня будет хороший день.

Паолина вздохнула: легкий тон Джузеппе показался ей насмешливым, и это одновременно смущало ее и раздражало.

– Что ж, давайте, я тоже вас благословлю, и вы дадите мне пройти, – нетерпеливо отрезала она, а настырный визитер тут же посерьезнел и шагнул ближе:

– Сестра, я пришел не докучать вам глупыми шутками. Я просто принес еще немного еды для Таддео.

Он снова шагнул вперед и теперь стоял совсем близко. Паолина подавила желание отступить назад и устало спросила:

– Джузеппе, почему вы решили, что ни одна из восьми сестер не захочет передать Таддео подаяние? Зачем ждали меня?

Падуанец нахмурился, и скулы тронул легкий румянец:

– Вы уже дважды помогали мне. Сложно будет заново объяснить всю эту историю кому-то из сестер. Особенно когда Таддео заявит, что я испек этот хлеб на адском пламени.

Девушка молчала, глядя, как прямо перед ее глазами на весте Джузеппе тускло лоснится деревянная пуговица.

– Вы правы, – неохотно проговорила она наконец, – я об этом не подумала. Давайте, я непременно отнесу.

Но лукавый удержал сверток в руках.

– Сестра, почему вы меня боитесь? – напрямик спросил он.

– Меня здесь с утра до вечера учат бояться мужчин, – сухо промолвила девушка. – Считайте, что я зубрю урок.

– Но я же не сделал вам ничего плохого.

– Кто знает! – вдруг зло отсекла она и увидела, как его губы передергиваются раздраженной гримасой:

– То есть вы решили на всякий случай заранее меня ненавидеть? Это не слишком справедливо, сестра. – В последнем слове прозвучала открытая издевка.

– Мир вообще не слишком справедливое место, падуанец, – ответила она в тон и почти рванула сверток у него из рук. – Давайте же!

Он покорно разжал пальцы, слыша, как шаги стремительно взбежали по крыльцу и грохнула дверь госпиталя.

В первую секунду Пеппо зачем-то порывался ее окликнуть. Но потом яростно выругался и двинулся вдоль монастырской стены. Этот разговор оставил у него отвратительный осадок. Черт его дернул лезть в препирательства с девицей…

Пеппо терпеть не мог иметь дело с женщинами. Он ничего не смыслил в женском племени, отчаянно его смущался и старательно избегал. Девушки были для него существами принципиально другого вида. Они шелестели юбками, постоянно заливались смехом, говорили на едва понятном языке, непривычно-притягательно пахли и имели до нелепости маленькие, словно игрушечные руки, которых было страшно даже касаться. А хуже всего было то, что девицы на улицах Тревизо, напротив, обстреливали его любопытными взглядами, шептались и хихикали, что заставляло Пеппо ощущать себя ярмарочным уродцем и бесило до колотья в пальцах.

Годелот больше знал о женщинах и однажды даже вскользь упомянул, что уже попробовал плотской страсти с одной из молодых сельских вдов. Однако и он заявлял, что вторую половину рода человеческого понять невозможно, поскольку они редко говорят то, что думают, вечно наряжают самые простые вещи в какие-то сложные слова да еще обижаются, если мужчины по природному скудоумию не догадываются об истинном смысле сказанного.

Тетивщик зло сплюнул. Что плохого он сделал этой едва знакомой ему девушке? Почему она пугается его появлений, будто он фея банши из жутких рассказов Годелота, которая одним своим видом предрекает неминуемую смерть? Да, он не такой галантный и обаятельный, как Лотте, который всегда шутит с девушками в лавках и отпускает комплименты, но, черт… Он же пытается быть обходительным, как умеет. А эта девица шипит на него, словно загнанная в угол кошка, совсем как… совсем как обычно делает он сам.

Этот вывод разозлил Пеппо так, что свело челюсти. Он судорожно стиснул кулаки, глубоко вдыхая, и вдруг подавился этим вдохом и остановился, едва не налетев на какого-то прохожего, тут же его обругавшего.

А ведь если задуматься, то с Паолины все и началось. Именно она впервые предупредила его об опасности.

Раздражение тут же погасло само собой. Подросток медленно отступил к стене и опустился наземь, чувствуя, будто натягивает первую нить для тетивы. Так важно ее не оборвать. Как он сказал, тот, долговязый? «О друге порадей… Он уж и так увяз, твоими-то молитвами». Так что же, Годелот не первый? Все началось раньше? Они с Лотте ничего не подозревали, по горло занятые ежеминутным выяснением, у кого гонор забористей, а погоня уже шла по пятам? Но что случилось с этой девушкой? Неужели здесь есть связь?

Это можно было узнать только у нее самой, у Паолины. Только как пробиться сквозь бесчисленные стены, за которыми она прячется? Едва ли сестры-монахини позволят ему ошиваться рядом с ней… А если и улучить несколько минут, как сегодня, то Паолина сама найдет причину послать его к черту. Что говорить, а умение вызывать у людей симпатию никогда не было его сильной стороной.

Еще несколько минут неподвижно просидев на горячих булыжниках мостовой, Пеппо решительно поднялся и зашагал обратно к госпиталю.

* * *

Раздался короткий стук, и дверь кабинета приоткрылась.

– Мать Доротея, дозвольте войти.

Пожилая настоятельница подняла от разложенных на столе бумаг лицо, обезображенное широким шрамом, и кивнула:

– Не стой на пороге, сестра Инес. Чем ты так смущена?

Монахиня вошла, опустив глаза, и поклонилась, как всегда испытывая странное чувство, будто настоятельница читает ее мысли прямо сквозь велон.

– Мать Доротея, час назад в госпиталь приходил юноша-мастеровой. В добром здравии, но убогий зрением. Он обратился ко мне с престранной просьбой. – Сестра Инес замялась, но настоятельница терпеливо ждала, и монахиня продолжила: – Он спрашивает, не дозволят ли ему приходить в госпиталь и слушать чтение Священного Писания. Дескать, он далек от церкви по причине своего изъяна и хочет сие исправить. А стоя на мессе среди толпы, он слышит прескверно и большую часть попросту не понимает.

Мать Доротея приподняла брови:

– Это весьма достойная просьба, сестра Инес, и я не нахожу в ней ничего странного. Многие сестры читают Писание нашим подопечным, что сами неграмотны, но ищут Господа.

Монахиня откашлялась:

– Это не все. Он просит помощи не одной из сестер, а прислужницы Паолины.

Теперь мать настоятельница отложила перо и внимательно посмотрела на сестру Инес:

– На сей раз ты права, это уже необычная просьба. Как юноша объяснил свое желание?

– Сказал, что всю жизнь роптал на Господа за свою слепоту, почитая себя несправедливо обиженным. А недавно приходил навестить недужного солдата и был потрясен людскими страданиями, что открылись ему здесь. Ему стало дурно, а Паолина помогла ему выйти из зала и поддержала добрыми словами. После этого он осознал свою гордыню и возжелал очистить душу. Кротость же и участие Паолины стали для него вехой во тьме его заблуждений, и он жаждет продолжить свой путь к Господу с ее помощью.

Мать Доротея задумалась, перебирая четки. Через несколько минут она подняла голову и коротко ответила:

– Я разрешаю. Передай Паолине, что чтение Писания юноше отныне часть ее послушания.

Сестра Инес рвано вдохнула, и ее лицо залилось краской:

– Матушка… Простите предерзкую… Но как же это? Девочка еще только прислужница, едва научилась хорошо читать. К тому же перечлива и к Евангелию неусердна. Да и… Вы уж не осерчайте, но мы все знаем, что за дорога привела ее к монастырским вратам. Так ей ли, недостойной, наставлять другого? Да еще мужчину, у которого невесть что на уме.

Мать Доротея подождала, пока сестра закончит свою пылкую тираду, а потом улыбнулась мягкой и благостной улыбкой:

– Как часто в нас говорят миряне… Милая моя Инес, ты забываешь: мост и без перил пригоден для ходьбы, перила же без моста лишены всякого толка. Так и правила существуют для удобства и устойчивости, но они бесполезны, если не опираются на здравый смысл.

Паолина едва умеет читать и неусердна к Евангелию? Так пусть читает больше и вникает в суть. Юноша будет задавать вопросы, на которые девочка ответить не сумеет, – и она будет размышлять, искать истину и, наконец, пойдет за ответами к сестрам. Наставляя ближнего, Паолина будет учиться сама. Благодетельствуя грешнику, она постигнет красоту духовного пути.

– Но мужчина… Это неслыханно, мать Доротея!

– «Это неслыханно…» – Настоятельница все с той же улыбкой подняла глаза к распятию. – Не этими ли словами люди встречали чудеса, творимые Спасителем? Сестра, ты права, мы знаем, как девочка оказалась среди нас. Почему я сразу же определила ее на труднейшую работу в госпитале, хотя с юной прислужницы хватило бы стирки, мытья и щипания корпии? Я хотела, чтоб Паолина сразу же увидела мужское тело в убожестве болезней и навсегда отвергла бы плотскую страсть. Это жестоко, я знаю, но ради спасения души приходится идти на жертвы. Так пусть молодость и здоровье предстанут перед ней через постижение Господа, а не через греховное любопытство. Поверь, Паолина в куда большей безопасности с этим парнем у нас на глазах, чем наедине с пагубными мыслями в своей келье.

Мать Доротея умолкла на миг, потом бессознательно провела ладонью по шраму на лице:

– Я допускаю, что юношу занимает вовсе не спасение души. Однако он испросил помощи Паолины, хотя по слепоте не мог прельститься ею. Значит, он страждет доброты и участия. Даже вошедший в церковь для постыдного глумления – все равно вошел в церковь, сестра. Изгнав его, мы лишь глубже толкнем его в пропасть. Так давай приветим его – и он останется. Если юноша слеп, а хлеб насущный зарабатывает своим трудом, то он вынес немало людской несправедливости. И мы не вправе отказать ему в помощи. Не забывай, мы здесь, чтоб помогать, а не судить.

Сестра Инес подняла глаза к распятию на стене и истово перекрестилась, будто пытаясь тверже встать на зашатавшихся под ногами плитах пола.

– Ступай, помолясь, – кивнула настоятельница, и монахиня вышла из кабинета под неодобрительный перещелк четок, все еще хмурясь.

* * *

– Нет! – Паолина стояла перед сестрой Инес, потупившись и сжав губы. Порывисто бросив это «нет», она сжалась, словно ожидая удара за дерзость, но монахиня молчала, и девушка несмело подняла глаза:

– Сестра… Я еще не сильна в чтении, а Писание надобно читать умело. Я не смогу. Пожалуйста, упросите мать Доротею.

– Паолина, не части, – суховато, но мягко проговорила монахиня, – я тоже была удивлена решением матери настоятельницы, но ей виднее. Оставь пустые пререкания. Завтра утром Джузеппе придет за ответом. Я освобождаю тебя от часа работы в общем зале, и не запамятуй начинать и заканчивать чтение молитвой. Ступай.

…Едва дождавшись окончания вечерней молитвы и оказавшись в своей келье, Паолина заперла дверь, сорвала с головы чепец и бросила его на топчан. Да что же за напасть! Почему ненавистный падуанец преследует ее с такой изобретательной настойчивостью?

Девушка раздраженно разворошила волосы и вдруг поглядела на сжатые в пригоршне черные пряди, будто видела их впервые. Перевела взгляд на смятый чепец, лежащий поверх грубого одеяла.

Гордыня от лукавого. И лукавый этот теперь не отстает от нее ни на шаг. Как иначе объяснить назойливое вторжение падуанца в и без того опротивевшую ей жизнь? Когда безумец Таддео хрипло визжал проклятия, ее трясло от отвращения и ноги сами понесли ее избавить Джузеппе от той ужасной сцены. А может, несчастный был прав? Говорят, умирающие наделены особой прозорливостью. Сегодня хитрец в два счета добился от строгой матери Доротеи немыслимой вольности: визитов к прислужнице, обладающей дурным характером и еще худшей репутацией. Его слепота вызывает у сестер снисхождение.

А ведь именно она – его главная сила, ключ, открывающий двери, недоступные для обычных зрячих.

Паолина потерянно вздохнула, садясь на топчан. А все же Таддео действительно радуется угощению. Еще в первый раз девушка что-то пролепетала о благотворителе из отставных офицеров, что пытается на свои скудные средства поддерживать старых солдат. Но Таддео почти не слышал ее, держа в руках сверток и глядя на него со странным выражением недоверия и тоскливой жадности. А потом развернул полотняный лоскут, ел, медленно жуя, а руки дрожали от нетерпения. Покончив с едой и бережно собирая с ткани крошки, он вздохнул глубоко и прерывисто, совсем как ребенок после долгого плача.

– Благодарствуй, сестра… – прошептал он, и в его голосе не было обычной горькой желчи. Затем отвернулся к теплой растрескавшейся стене, сжался в комок, точно над ним подняли плеть, и забормотал молитву, запинаясь и путаясь в словах, которые, похоже, много лет не вспоминал.

Сегодня, увидев новое послание, он отчего-то испугался. Долго сидел, то откладывая сверток, то беря в руки и теребя перевязывающую его бечевку. Вдруг быстро и жадно развернул, на сей раз поглощая еду торопливо, оглядываясь, будто украл ее у соседа. И снова долго и прерывисто бубнил, глядя воспаленными глазами на капеллу в углу, а в хрипловатом шепоте прорывались нотки искренней мольбы.

Ну, не душу же старого скандалиста пытается лукавый купить? Паолина потерла виски, чувствуя, что совершенно потерялась в своих раздумьях и до смерти устала. Вновь надевая чепец, она опустилась на колени перед распятием. Но, молясь, чаяла не так обрести вразумление, как увидеть во сне покинутый дом.

* * *

Сестра Инес сообщила Пеппо о решении матери настоятельницы таким тоном, что подростку показалось, словно его лицо покалывает январский мороз. Она вовсе не пыталась скрыть своего неодобрения, и Пеппо отлично ее понимал: положа руку на сердце, он не ожидал, что его уловка сработает. Его вело скорее вдохновение, чем здравый смысл. А поэтому ему вовсе не пришлось изображать смирение – под суровым взглядом монахини тетивщик оробел самым неподдельным образом.

Она излагала ему длинный перечень правил, юноша покорно кивал и гадал, не разверзнется ли под ним земля. Да, он понимает, что здесь почтенное и богоугодное заведение, где не место непотребству. Да, он будет во всем слушаться сестру Паолину и прочих монахинь. Да, он уйдет по первому требованию. Нет, он не посмеет и пальцем коснуться даже рукава послушницы.

После шестого или седьмого наставления Пеппо ощутил раздражение. Из него лепили чудовище, рыщущее по монастырям в поисках крови невинных дев. Спокойно… Годелот не раз говорил: у него любое чувство написано прямо на лбу. Если дотошная монахиня увидит выражение скуки и злости, его удачно начавшейся затее придет быстрый и бесславный конец. Он потупился, опуская голову, но вдруг по затылку скользнул другой взгляд, и низкий мягкий голос произнес:

– Сестра, ступай с Богом. Я сама наставлю отрока.

Сестра Инес напоследок метнула в Пеппо еще один кинжальный взор и удалилась в шелесте рясы. А склоненной головы подростка коснулась чья-то рука:

– Я мать Доротея, юноша, я возглавляю этот приют.

Пеппо поклонился ниже, все больше убеждаясь, что радовался преждевременно: видимо, аббатиса передумала.

Но, поднимая лицо, он неожиданно почувствовал, как что-то больно и сладко сжимается в груди: на него был обращен удивительный взгляд, похожий на прохладную руку, приложенную к пылающему лбу. Так на него смотрела Алесса…

Настоятельница, хотя, несомненно, приметила растерянность тетивщика, заговорила так же просто:

– Тебя зовут Джузеппе, верно? Я не стану тебя нравоучать, думаю, сестра Инес превзошла меня в красноречии. Просто выслушай. Не как монахиню и не как настоятельницу. Просто как женщину, умудренную многими годами и многими несчастьями. В тебе нет ни покоя, ни благости, но не мне пытать тебя вопросами, что за душевные боли тебя терзают. Каждый волен хранить свои тайны при себе. Я не знаю, ищешь ли ты Господа, Джузеппе. Я не знаю, чего именно хочешь ты от Паолины. Я не знаю даже, чисты ли твои намерения. Но я знаю, что Господь всегда открыт для тех, кто хоть на миг обратится к нему. Джузеппе, что бы ни привело тебя сюда, я впускаю тебя. Более того, я доверяю тебе смятенную и страдающую девушку. Я верю, что вы оба можете друг другу помочь. И я лишь прошу: не навреди Паолине. Она слишком рано разочаровалась в людях. Я не грожу тебе ни Божьим гневом, ни иными карами. Я только сею зерно. А прорастет оно цветами или репьем – это на твоей совести. Совесть же, поверь, бывает безжалостней любых плетей.

…Пеппо колотила мелкая дрожь, лицо горело так, что готов был вспыхнуть воротник камизы. Как недавно перед Таддео, сейчас он казался себе невероятно глупым и стеклянно-прозрачным. Кого он снова попытался обмануть? Эту женщину со взглядом, похожим на полуденный луч в середине осени? Но злобная и беспомощная несправедливость Таддео вызывала у тетивщика желание доказать себе, что он сумеет быть выше обид на полубезумного старика. А безмятежная проницательность настоятельницы отчего-то рождала другую потребность, совершенно Пеппо не свойственную. Перед аббатисой хотелось оправдаться.

– Матушка… – пробормотал подросток, хмурясь. Запнулся, откашлялся и продолжил тверже: – Я не стану скрывать, человек я.… не из лучших. Я никогда не был благочестив, да и… не слишком честен. Но сюда я пришел без дурных намерений. И сестре Паолине я никогда не причиню зла, клянусь вам.

Он оборвал эту сумбурную речь, совершенно смешавшись, но настоятельница лишь спокойно отозвалась:

– Я верю тебе. А теперь пойдем. По средам Паолина может уделять один утренний час вашим урокам.

Сухая ладонь охватила руку Пеппо и повлекла его куда-то в гулкую тень. Затем шум улицы померк, сменившись ровным рокотаньем множества негромких звуков, постукиваний, звона, шороха и скрежета, а в воздухе терпко запахло травами и чуть слабее стряпней.

– Это подсобный двор, примыкающий к церковному саду, – пояснила мать Доротея, – здесь никто не помешает вам.

«Зато наверняка сюда выходит не менее двух десятков окон, и с нас смогут не спускать глаз», – добавил про себя Пеппо.

А навстречу уже похрустывали мелкими камешками шаги. Беглый взгляд скользнул по лицу Пеппо и мышью юркнул в сторону.

– Паолина, – настоятельница выпустила руку тетивщика, – тебе доверена большая ответственность. Быть глазами чужого тела – нелегкий труд, но быть глазами чужой души – это честь, и выпадает она немногим. Не обмани моего доверия, дитя. Не спеши, лучше прочти строку трижды, но правильно. Дай время и себе, и Джузеппе вдуматься в прочитанное. Не робейте обсуждать спорные моменты и не бойтесь быть неправыми. Писание – пища для ума, а не набор непреложных догм. Любая из сестер охотно поможет советом. Господь вам в помощь.

С этими словами настоятельница развернулась и неспешно, не оборачиваясь, пошла обратно к арке.

Оставшись наедине, тетивщик и послушница с минуту молчали. Последний их разговор окончился на напряженной ноте, и сейчас Пеппо был уверен, что Паолина совсем не рада его новому визиту, от которого даже не может уклониться. Он мучительно искал какую-то правильную первую фразу, когда девушка сухо и деловито поторопила его:

– Не будем терять времени, Джузеппе. Прямо позади вас скамья, садитесь, мы начнем с молитвы. Вы знаете «Отче наш»?

– Эм… Да, мать научила. Правда, я давно его не припоминал…

Это прозвучало скомканно, но Паолина не позволила себе усмешки. Опустившись на прохладный камень скамьи, она расправила рясу и неторопливо начала молитву, делая паузы меж строк. Пеппо машинально повторял за послушницей знакомые слова, и его все больше мучили сомнения.

Он с блеском достиг своей цели – добился этой встречи, но теперь совершенно не знал, ни как себя вести, ни с чего начать разговор. Однако Паолина не ждала от него первого шага. Твердо проговорив: «Аминь», она обернулась к тетивщику, раскрывая на коленях толстый фолиант.

– Вот что, падуанец, – начала она, листая ветхие страницы, – сестра Инес говорит, ты пришел очистить душу. Пожалуй, самое время. И давай начнем с очищения ото лжи. Ты заручился поддержкой самой матери Доротеи, и я не могу ей перечить, но я вправе хотя бы знать, что тебе нужно. Только обойдемся без солнца, на которое не глядят, не прикрыв глаз. Если снова начнешь хитрить – я тут же оглохну, уткнусь в Евангелие и буду читать его по складам, пока ты не умрешь от скуки.

Хитрить Пеппо вовсе не собирался, но процитированная Паолиной фраза ужалила его смесью неловкости и досады.

– Сестра, неужели только за эти слова вы уже готовы меня ненавидеть? – проговорил он, не сумев отцедить из голоса обиженной ноты. – Я просто пытался быть галантным. – Юноша запнулся и досадливо поморщился: – Мне нужно было увлечь толпу, а вас там все знали и сразу заметили бы. Но я не умею нравиться людям и очень боялся, что вы мне откажете. Пришлось хоть как-то вас заинтересовать… Я знаю, это было неуклюже. Но неужели вы так обиделись на эту дурацкую выходку?

Он уже чувствовал, что окончательно запутался в своих жалких объяснениях и наверняка окончательно погубил себя в глазах сидящей рядом девушки. Но в ответ вдруг донеслась усмешка:

– Обиделась… – повторила Паолина как малознакомое, но занятное ругательство. – Знаешь, падуанец, те, кто на ярмарке у колодца стоят и только на танцующих глазеют, никогда не обижаются на приглашения, хоть с горшком на голове подойди.

– Пеппо.

– Что?

– Называйте меня Пеппо. «Падуанец» все же мало похоже на имя. А Джузеппе меня называл мой прежний хозяин, когда бывал люто на меня зол.

Паолина осеклась, машинально отодвигаясь и вдруг понимая, что ее последняя тирада прозвучала с почти вызывающей откровенностью.

– Вы так и не сказали, что вам нужно… – сухо пробормотала она. – Время идет.

Опять «вы». Да что он такого ляпнул? Отчаявшись и уже начиная злиться, тетивщик отбросил колебания и напрямик спросил:

– Вы здесь из-за меня?

Паолина помолчала, с тихим шорохом водя пальцем по странице, – она помнила о десятках глаз, что могли сейчас наблюдать за их беседой.

– При чем тут вы?

– Вы предупредили меня об опасности. Я тогда отмахнулся, но вы оказались правы. А теперь вы здесь. Я знаю, в монастырь все приходят разными дорогами. Но, будь вы здесь по собственной воле, вы иначе отнеслись бы к новой встрече со мной. Вы могли бы меня вовсе не вспомнить, могли равнодушно поздороваться, а могли бы даже обрадоваться мне. Но вы меня боитесь, не отрицайте. Значит, я чем-то навредил вам.

Последовала долгая пауза, а затем прерывистый вздох. И Пеппо понял, что ответ он только что получил.

– Перекреститесь, – шепнула Паолина, – на нас смотрят.

Осеняя себя крестом, она снова склонилась над книгой и негромко заговорила, то и дело запинаясь, будто через силу заставляя себя отвечать:

– Джу… Пеппо, за прошедший месяц я многому научилась. И один из главных усвоенных мной уроков – нет зла хуже, чем длинный язык.

Тетивщик чувствовал, как в голосе Паолины позванивает туго сжатая пружина – так говорят люди, пытающиеся взять верх над какими-то сильными чувствами. Мерный шорох пальца по страницам прекратился, теперь сухо шелестело и поскрипывало сукно: послушница мяла полу рясы.

– Паолина, – Пеппо до боли стиснул кулаки, – я пришел не сплетничать. В тот день в Гуэрче началась странная полоса событий, и все они как-то связаны со мной. Кто-то преследует меня по пятам, не чинится ни расходами, ни потерями, и доселе мне удавалось ускользать по чистому везению. Только не всем везет, как мне. И предназначенные мне камни попадают в совсем не виноватых людей. Я должен остановить это, Паолина. Понять, кто травит меня и почему. А вы… похоже, видели его.

Послушница поколебалась.

– С вашим другом тоже что-то неладно? – спросила она осторожно и мягко.

– Годелот пропал, и я ничего не знаю о его судьбе. – Пеппо прикусил губу. – Боюсь, до него уже добрались.

Паолина вздохнула и надолго умолкла. Потом машинально перелистнула несколько страниц:

– Я мало могу рассказать вам, Пеппо, – медленно и неохотно проговорила она. – Это был монах. Роста не приметила, но выше меня, уже немолодой. Черный плащ, белая ряса. Быть может, из братьев-доминиканцев. Пожалуй, самый обычный. Хотя есть в нем какая-то странность. Какой-то пустяк, но он меня удивил. Только я не помню, что именно. А еще у него глубокий приятный голос. Очень спокойный, даже ласковый. И от этого как-то по-особенному жутко. У него был подручный, тоже монах. Вот тот настоящее чудище. Тощий, отвратительный и злобный. – Паолина зябко поежилась. – Берегитесь их, Пеппо. Это страшные люди. И если они и правда охотятся за вами – оборони вас Господь.

Тетивщик почти физически ощутил, как девушка содрогается, будто от холода.

– Паолина… Что они сделали вам? – спросил он, не надеясь на ответ, но вдруг чувствуя, как со дна души поднимается необъяснимая ядреная ненависть.

Послушница же неожиданно резко и гулко захлопнула книгу.

– Да что же за тоска! – В только что размеренном и мягком голосе прозвучал истеричный надрыв. – Сколько просить-то можно! Падуанец, не лезь в душу! И не рядись в дурака, это сестрам можешь головы морочить, а я знаю, что ты зришь куда глубже любого зрячего! Ты свое спросил – я без утайки ответила, остальное – не твое дело! А что ты беду за собой по пятам водишь – твоя правда! Дядюшку Джакопо помнишь, кузнеца, что граппой вас с другом угощал? Так вот, вечером того дня, когда меня… Словом, в тот же день его у реки убитым нашли! Кнутом весь исполосован и задушен. Вот тебе вся правда, падуанец!

Онемевший Пеппо услышал, как девушка отложила Евангелие и срывающимся голосом забормотала Символ веры. Сложив ладони, он, будто сквозь толщу воды, слушал молитву, а потом горячо и истово перекрестился. Впервые с начала своих мытарств он ощутил, что ему по-настоящему страшно.

Глава 24

Два урока житейской науки

Один… два… три…

Годелот глубоко и размеренно дышал, рефлекторно напрягая мышцы и чувствуя текущие по вискам горячие капли пота. Не вздумай орать.

Четыре… пять… шесть…

Шотландец прикусил губу, с бездумным вниманием цепляясь взглядом за солнечный блик, легкомысленно поблескивающий на сапоге капрала. Плечи свело мерзкой судорогой, словно к самой коже поднесли пылающий факел. Фарро угрюмо сопел, занося над новобранцем плеть. В отличие от тощего монаха, что истязал Годелота во время допроса, капрал не находил в экзекуции удовольствия и исполнял наказание с видом добросовестным, но хмурым.

Семь… восемь… девять…

Тонкие крученые ремешки хлестко и жгуче впивались в обнаженную спину, сдирая струпья с прежних ран. От боли ломило затылок. Молчать. Еще немного.

Десять…

Подросток изготовился к следующему удару, но Фарро вдруг остановился и бросил плеть на пол. Послышались громыхание, плеск, и на спину Годелоту полилась ледяная вода. Шотландец зашипел, зажмуриваясь, а капрал отставил бадейку на бочонок.

– Поднимайся, пострел. Одеваться пока не советую, прилипнет полотно к ранам – потом взвоешь.

Годелот медленно привстал со скамьи:

– Это все, мой капрал?

Фарро озадаченно фыркнул:

– Не хватило? Так что за печаль, иди еще чего отчебучь – полковник добавит. Только будет тебе, дуралею. Его превосходительство мальцам навроде тебя и десять редко прописывает. Не та у вас еще жила. Собирай пожитки и ступай за мной.

Годелот поморщился: снисходительный тон капрала его задел. Однако, хоть шотландец и не понял причин неожиданного полковничьего милосердия, настаивать на оставшихся пяти ударах он нимало не собирался. Подобрав с пола камизу и колет, подросток двинулся за Фарро. Тот провел его мимо пустой караулки, снял со стены факел и затопал вниз по крутой лестнице в темноту, пахнущую сыростью, мхом и кисловатым душком винных бочек. Дрожащий свет факела скользил по стенам коридора, местами позеленевшим и поблескивающим влагой. То и дело попадались массивные низкие двери, запертые на амбарные замки. Наверняка это были кладовые.

Дойдя до очередной двери, капрал снял с пояса связку ключей и загрохотал замком. Втолкнув подчиненного в карцер, он хмуро сообщил:

– Кормить будут в обычное время, но скудно. Хлеб, зелени немного и вода. Буйствовать сразу забудь, еще не так достанется. Мой тебе совет, малец: сиди себе смирно, хочешь – песни крысам пой, хочешь – отсыпайся. Чем о тебе реже вспоминать станут – тем быстрее покончишь с этой историей. Завтра костоправ заглянет, спину тебе подлатает. Ночью солоно придется, но и на том спасибо скажи. У иных командиров вовсе лекаря не допросишься. Бывай, парень.

Дверь гулко грохнула о косяк, отсекая шотландца от внешнего мира и посторонних глаз. Годелоту показалось, что в лязге замка потонул треск его рассыпающейся выдержки, колени подкосились, и подросток, уронив одежду, осел на пол. Пальцы мелко дрожали, от боли онемели губы, а к горлу подкатила тошнота. «Не та у вас еще жила…» Зря он, дурак, обиделся на эти слова.

Около двадцати минут Годелот сидел на студеном каменном полу, пытаясь выровнять дыхание. Постепенно пылающая болью спина начала остывать, запекшаяся кровь отвратительно стянула кожу, и шотландец ощутил, что становится холодно.

Осторожно поведя плечами, он поднялся с каменных плит, с трудом натянул рубашку и огляделся: карцер был небольшим квадратным казематом с голыми стенами. Под самым потолком, густо разрисованным причудливыми пятнами мха, виднелось длинное узкое окошко, очерченное по нижнему краю косматой щетиной сухих травинок, – окошко приходилось вровень с землей. У стены стояли низкие нары, на которые было накинуто несколько пустых мешков. Что ж, по сравнению с крысоловкой инквизиторов даже уютно…

Годелот опустился на нары, держа плечи ровно, как деревянные. Похоже, заснуть сегодня не получится. Полотно камизы успело пропитаться липкой влагой и остыть, разгоняя по телу озноб.

Ничего… Впереди четыре дня тишины без караулов и построений, без заносчивой гримасы Морита, хмурого зырканья Клименте и задумчиво-оценивающего взгляда Дюваля. Не так и плохо, если трезво поглядеть. Ведь потом придет долгожданное воскресенье. И он наконец сможет хоть на несколько часов послать к черту полковника с его интригами и сослуживцев с их дрязгами. Сможет вырваться из заколдованного замка и узнать, не исчез ли прежний мир за его пределами. И главное – он сможет вновь увидеть друга.

Годелот невольно ощутил забродивший в душе бесшабашный восторг. Как все же среди окружающих его лицемерных индюков ему недоставало сварливого и преданного шельмеца Пеппо!

Время шло. Длинный розоватый луч, струившийся в окно, сначала померк, а после и вовсе пропал, будто впитавшись в щели меж плит пола. Вместе с солнечным светом иссякло и хорошее настроение. Вожделенное воскресенье отодвинулось на неопределенный срок, заслоненное ближайшими четырьмя безрадостными днями.

Сырые стены подвала были холодны, несмотря на теплый летний вечер. Годелот потянулся за колетом и выругался сквозь зубы: спина отозвалась целым залпом адской боли. Но выхода не было. Закусив губы, шотландец медленно натянул колет и отер снова выступившую испарину.

Стемнело, стало совсем холодно, и Годелот почувствовал, что его опять мелко и гадко знобит. Похоже, четыре дня ареста – не самая большая его беда. Подлинным испытанием станет ближайшая ночь… Сгустившаяся темнота напоминала сажу залитого водой костра: она казалась шотландцу мокрой, липкой и пристающей к рукам. Глупо. Однако после той слепой ночи в камере перед допросом доминиканца темнота стала слегка пугать подростка.

Вскоре начал вдобавок мучить голод. Время ужина. Где обещанный хлеб? Ведь шотландец так и не успел толком пообедать. Чертов Морит…

Темнота стала совсем непроглядной, послышалась крысиная возня – грызуны, похоже, решили, что сосед, даже не способный разжечь огня, не стоит опасений. Стены будто раздвинулись, каземат стал большим и гулким, и Годелоту невольно захотелось прижаться к грубому камню и ощутить его незыблемость. Он совсем спятил в этом доме. С каких это пор он боится темноты? Вдруг вспомнилось, что Пеппо тоже старался в любом помещении держаться ближе к стенам. Оказывается, и ему, привычному, темнота казалась бездной.

Озноб усилился. В темноте не получалось следить за временем, и минуты снова стали длинными и вязкими, как в том памятном застенке. Арест уже не казался узнику таким пустячным наказанием. Похоже, это будут чертовски длинные четыре дня.

Холод становился невыносимым, а следы плетей превратились в ветвистые огненные полосы. Терпи. За четыре дня не умрешь от голода, даже если о тебе все забудут. Завтра все равно станет светло, а боль – это просто боль. Как говорил врач в Кампано, «больно – значит, пока не сдох». Кстати, лихорадка даже на руку, с ее приходом голод пропадает сам собой.

Но как же медленно идет время… И правда, что ли, спеть крысам? Интересно, ему специально не дают факела? От Орсо и не того можно ожидать. Марцино тоже недавно сидел под арестом, забавно было бы узнать, оставили ли ему огонь.

Все эти мысли бестолково топтались по кругу, сталкиваясь и разбредаясь, но Годелот не старался их упорядочить: бессмысленный словесный калейдоскоп немного отвлекал от голода и боли. Откуда-то доносились голоса, приглушенный скрежет, скрип, постукивание. Особняк жил обычной жизнью, и отдаленность этих будничных звуков еще больше сгущали ощущение одиночества.

Шаги… Довольно громкие, они были слышны так близко и отчетливо, словно раздавались прямо за дверью. Кто-то шел в одну из кладовых.

Но вдруг шаги приблизились вплотную, а в замке карцера загрохотал ключ. Неужели все же принесли ужин? Годелот торопливо и неловко поднялся на основательно занемевшие ноги, но тут же снова сел: незачем показывать свою радость.

Дверь меж тем отворилась, впустив яркий луч света, и шотландец машинально прикрыл глаза ладонью. В карцер вошел слуга с фонарем и корзиной, за ним следовал невысокий щеголь, в котором Годелот удивленно узнал доктора Бениньо. Арестант снова поспешно встал, отвешивая врачу поклон. Тот же кивнул в ответ и обернулся к слуге.

– Спасибо, Оскар, можете быть свободны, – мягко распорядился он, и слуга, поклонившись, вышел. Бениньо взял фонарь и направился к узнику.

– Вы давно сидите в темноте, юноша? – осведомился он.

– Э.… с заката… – слегка растерялся Годелот.

– Сущее варварство… – пробормотал врач. – Раздевайтесь. Почему вы не потребовали света?

Шотландец безропотно начал расстегивать колет.

– Пустяки, доктор, я же не дитя, чтоб бояться темноты, – неуклюже обронил он. Отчего-то этот суховатый и непривычно заботливый человек наводил на него робость.

– Это не пустяки, – так же ровно и веско ответил врач, открывая корзину. – Любой человек имеет естественное право даже в заключении видеть хотя бы собственные руки. Беда в том, что людей настойчиво приучают не признавать за собой даже таких незамысловатых прав, называя их слабостью. Это также называется воинской дисциплиной, долгом вассала и еще множеством звучных слов. И люди верят им, не замечая, что их приравнивают к бессловесным животным. Повернитесь спиной.

Совершенно смутившись, Годелот подчинился. Врач с неторопливой ловкостью принялся промывать следы плетей, но вдруг остановился, приглядевшись:

– Вас недавно побили?

Годелот неловко пожал плечами:

– Я подрался.

– Почему капрал не отправил вас ко мне?

– Эм… Полковник говорил, что я могу обратиться к вам, доктор. Но у меня не приключилось ни сломанных ребер, ни других увечий. Не отвлекать же вас своими синяками.

– Не будьте дураком, юноша, – перебил Бениньо. – Я знавал людей, что умерли от антонова огня, пренебрегши пустяковой занозой. В следующий раз извольте заниматься своими делами, предоставив мне самому решать, нужно ли мне заниматься моими.

– Да, доктор… простите… – Совершенно смешавшись, Годелот умолк.

Бениньо же закончил перевязку, хладнокровно сложил свои склянки и прочие принадлежности ремесла обратно в корзину и опустил засученные рукава.

– Да, Оскар приготовил для вас кое-какой еды. – Врач вынул из корзины полотняный узелок и протянул шотландцу. – Непременно поешьте, чтоб восстановить силы. Надеюсь, вам удастся уснуть.

Оставив на полу фонарь и отмахнувшись от благодарностей, он двинулся к двери. Но, уже берясь за кольцо, остановился и пытливо посмотрел на арестанта.

– Вас зовут Годелот, верно? – спросил Бениньо неуловимо смягчившимся тоном. – Я, возможно, не должен лезть не в свою… м-м-м… епархию, но все же хочу сказать вам: вы все делаете правильно, юноша. Вам еще не раз за это достанется, но все же держитесь выбранного пути.

Шотландец недоуменно нахмурился:

– Простите, доктор, я не совсем…

– Не покоряйтесь никому и никогда не спускайте обид, – спокойно пояснил Бениньо, – всегда держитесь своих убеждений. Слабые будут ненавидеть вас за это, но что вам за дело до слабых? Поверьте, если полковник Орсо и умеет что-то ценить в людях, так это силу духа. Он кондотьер и, как это и пристало командиру, всегда требует покорности. А посему вам не снискать его фавора. Но у вас будет его уважение. А это стоит куда дороже целой спины и лишнего выходного. – Секунду помолчав, врач кивнул растерянному узнику. – Если поднимется жар или же вы почувствуете в ранах болезненную пульсацию, пошлите за мной. Доброй ночи.

В двери снова лязгнул ключ, и Годелот опустился на нары. Огнедышащая боль в спине сменилась тянущим нытьем, и даже озноб, казалось, приутих. Шотландец развязал узелок, ощущая, что голод померк, заслоненный раздумьями.

Что за удивительный человек этот доктор… Его мастерство и радение о недужных понятны, едва ли герцогиня Фонци держала бы при себе ленивого шарлатана. Но странная проницательность и какая-то особая сдержанная человечность Бениньо поразили Годелота. На миг вспомнился несчастный пастор Альбинони. Он тоже умел неожиданными и простыми словами вдруг коснуться потаенной струны любой натуры.

Ярко освещенный фонарем каземат стал куда дружелюбней, даже мох на потолке вдруг показался шотландцу шелковисто-зеленым и вовсе не отвратительным. Хлеб в узелке был свежим, вода – прохладной, и вскоре Годелот совсем воспрянул духом.

Ночью, когда послышались команды к смене караула, он погасил фонарь и с легким озорным чувством растянулся на нарах. Было бы совсем куражно, если бы знать наверняка, что сегодня вместо него на часах кукует Морит.

Утром вместе со скудным завтраком слуга принес Годелоту небольшой прямоугольный сверток. Развернув его, шотландец онемел от восторга: внутри была книга. Заголовок гласил: «Данте Алигьери. Божественная комедия».

Под обложкой Годелот нашел короткую записку: «Я слышал, вы грамотны. Надеюсь, эта книга поможет вам скоротать время. Л. Бениньо».

* * *

Благодаря неожиданной любезности врача срок ареста прошел для шотландца почти незаметно. Раны, хотя причиняли немало мучений, начали заживать, не принеся за собой сопутствующих хворей. Молчаливый Оскар трижды в день приносил узнику еду, и Годелот прятал книгу под мешковину – он не был уверен, разрешены ли ему подобные вольности, и не хотел ставить доктора Бениньо в неловкое положение.

«Божественная комедия» потрясла подростка. Воспитанный в среде, где религия считалась неотъемлемой частью повседневного бытия, он привык воспринимать рай и ад как некие сами собой разумеющиеся понятия, не вникая в их суть. В проповедях все сводилось к вечным мукам или непреходящему блаженству, и этих определений Годелоту было достаточно.

Тот, кто не знал настоящих невзгод, может более философски рассуждать о муке и блаженстве. Но простолюдину шестнадцатого века не нужно было сложных формул.

Жизнь полнилась превратностями, и «вечные муки» были вполне ясной перспективой: голод, за которым не последует урожая; войны, что никогда не сменятся миром; эпидемии, что не сойдут на нет, пока останется хоть одна живая душа. За что все это? Всевышнему виднее. Каждый грешен на свой лад, и остается лишь терпеть не ропща.

С «вечным блаженством» же все было еще проще. Если не будет голода, войн и болезней – вот вам и рай, чего больше? А уж как удостоиться этого рая, вам расскажет каждый сельский пастор, и первым советом будет не опаздывать к мессе, почитать самого пастора и чистосердечно исповедоваться в своих несовершенствах. Прочее же – не вашего ума дело.

Отец Альбинони не любил рассуждений о рае и аде. Он лишь туманно намекал, что все это сказки, что ад у каждого человека свой, а уж чертей и ангелов куда больше на бренной земле, чем за ее порогом.

Эти теории были малопонятны Годелоту, но священник, обычно словоохотливый, лишь качал головой и утверждал, что в свое время мальчик дойдет до этого сам, спешить не надобно.

И теперь описанные в книге девять кругов ада открыли для Годелота совершенно иной, неизведанный и запретный мир.

Здесь муки не были прихотью равнодушно-суровых Небес, здесь каждому чудовищной мерой воздавалось за собственные грехи, и грехи эти сводились вовсе не к поеданию мяса в постный день. Похоть, ложь, скупость, гнев, насилие… Все, чем до краев полна человеческая жизнь, чему всегда находится сотня оправданий, чему научились придумывать героические имена, чем многие гордятся, будто подвигами. А самый страшный грех, хуже которого не измыслил сам Сатана? Предательство. С ним не равнялось даже самоубийство.

Превозносил же странный автор удивительной книги вовсе не знание наизусть молитв и своевременное посещение церкви. В раю помещались любовь и мудрость, справедливость, верность словам и обетам, а также готовность пожертвовать ради всего этого собой и своими интересами.

Годелот прочел книгу за три дня, часто перечитывая тот или иной абзац и подолгу над ним размышляя. Порой становилось до дрожи страшно – слишком простые и обыденные грешки приводили в один из ужасных кругов описанной преисподней. Обрести же рай было задачей весьма непростой и требовало немалых душевных сил и отваги.

Впечатлительный подросток забывал, что читает книгу, сочиненную обычным смертным человеком. «Божественная комедия» казалась ему едва ли не текстом из Библии.

За этим захватывающим занятием незаметно промелькнули дни ареста, и настал вечер, когда Фарро вновь явился за подчиненным.

– Здорово, малец, – прогудел он вполне благосклонно, – тихо сидел, вот и умник. Ступай теперь, умойся, рубашку смени – да к полковнику. Чегой-то его превосходительство тебя снова видеть желает.

Годелот, оправляя колет поверх спрятанной книги, слегка нахмурился, но капрал качнул седеющей головой:

– Чего потемнел? Полковник Орсо нравом крут, но по два раза за один грех не карает. Ступай спокойно.

Четверть часа спустя шотландец постучал в хорошо знакомую дверь.

– Прошу, – раздался короткий отклик, и Годелот вошел в кабинет полковника. Орсо стоял у окна. Обернувшись, он неспешно двинулся к вытянувшемуся в струну подчиненному, глядя на него со смешанным выражением задумчивости и любопытства.

– Как ваша спина? – поинтересовался он. Годелот снова поклонился:

– Благодарю, мой полковник, я здоров и готов к службе.

– Тем лучше. А теперь к делу. Я вызвал вас, чтоб поговорить о вашей недавней дуэли.

Шотландец на миг опешил, но тут же ощутил досадливое разочарование. Похоже, что бы ни думал капрал Фарро, господин полковник все еще не считает, что новобранец усвоил урок. Орсо меж тем продолжал:

– Я наблюдал за вашей дуэлью из окна… Да-да, Мак-Рорк, не хмурьтесь. Я видел весь бой с самого начала. Будь на вашем месте другой, я бы остановил дуэль немедленно. Но у меня был отличный шанс оценить вас в настоящей схватке, и я не стал вам мешать. Скажите, Мак-Рорк, кто обучал вас фехтованию?

– Отец, мой полковник. – Годелот все еще ощущал себя поставленным в дурацкое положение, и скулы его слегка порозовели.

– Хм… и я полагаю, он был человеком могучего телосложения.

– Так точно, мой полковник.

Орсо несколько секунд молчал, постукивая пальцами о столешницу.

– Мак-Рорк, вы умеете танцевать? – неожиданно спросил он.

– Никак нет, мой полковник. – Годелот снова почувствовал замешательство.

– А вы знакомы с кем-то, кто хорошо танцует?

– Да, мой полковник. – В этот миг шотландец едва сдержал невольную ухмылку.

– Прекрасно. Замечали ли вы, Мак-Рорк, как танцуют такие умельцы? По-настоящему хороший танцор пляшет, как ходит, и неважно, сыграют ему на бубне или на мандоле, песок под ним или дощатый пол. Он чувствует свои ноги, знает свое дыхание, а прочее несущественно.

– Вы правы, мой полковник. – Годелоту показалось, он начинает понимать, куда клонит командир.

– Вот, – отрезал Орсо. – То же и с фехтованием, Мак-Рорк. Вы должны знать себя и свои особенности, а не пользоваться чужим опытом. Вы должны быть в ладу с каждой своей мышцей, а не копировать приемы вашего отца. Я даже могу предположить, как фехтовал он. У него был тяжелый клинок, он умел смести любого противника физической силой, и подчас тому не помогали ни умения, ни ловкость. Но вы не ваш отец. Вы молоды, расцвет вашей силы еще впереди, и вам некогда его ждать. Вы должны учиться здесь и сейчас. Скажите, что помешало вам в битве с Клименте?

Годелот ощутил, что еще гуще заливается дурацкой краской досады и смущения:

– Я быстро выдохся.

– Верно. Вы горячились, тратя силы, и Клименте взял вас голыми руками. Хотя надо отдать вам должное, меня впечатлили ваши выносливость и проворство. Клименте – превосходный боец. Я сам нахожу его весьма опасным противником, хотя не раз выходил победителем из боев с тремя-четырьмя вражескими клинками сразу. А теперь подумайте: заметили ли вы у Клименте слабые места?

Шотландец стал припоминать схватку.

– Мне показалось, – неуверенно начал он, – что он слегка мешкает, поворачиваясь влево.

Орсо сделал паузу, а потом приподнял брови:

– Браво, Мак-Рорк. У Клименте были сильно вывихнуто бедро и повреждены сухожилия. Левая нога у него действует хуже по сей день. Кроме того, вам на руку ваш возраст. Будь вы хитрей, заморочили бы голову Клименте, притворяясь испуганным юнцом, изучили бы его изъян, усыпили бы его бдительность неловкой обороной, а потом молниеносно нанизали бы его на вертел.

Годелот стиснул зубы и резко выдохнул:

– Простите, полковник… Но разве притворство и подобные уловки на дуэли не бесчестны?

Изуродованные шрамами губы Орсо слегка дернулись:

– Мак-Рорк, как вы считаете, если за благосклонность дамы сражаются двое, кого она предпочтет?

– Самого доблестного, – ответил шотландец, уже чувствуя, что ребячливый этот ответ больше подходит для рыцарского романа.

– Нет, дама предпочтет живого, – спокойно пояснил Орсо, – а выживает тот, кто хочет жить, Мак-Рорк, а не впечатлить окружающих. Но все это пустые разглагольствования. Вы при оружии? Ступайте за мной. Я преподам вам наглядный урок.

Спустившись во двор, Орсо хладнокровно сбросил дублет, засучил рукава камизы и обнажил клинок.

– Готовы? Пока только защищайтесь и постарайтесь подметить, есть ли вам на чем меня поймать. Начали.

* * *

Из внутреннего двора несся звон стали, то и дело прерываемый властными окриками полковника. Клименте задумчиво и хмуро глядел в окно.

– Ну? – Марцино, недавно сменившийся с караула, чистил сапоги. – А это как понимать? Морит, ты промеж нас самый молодой, тебя его превосходительство учил клинковой игре?

Тосканец только поморщился:

– Отстань…

Все четыре дня он ожидал наказания за развязанную склоку, но так и не был зван ни к капитану, ни к самому Орсо. Похоже, чужак на него не донес, и от этого Мориту было особенно гадко на душе.

– Да ей-богу, вы ровно дети! – послышался гнусавый насмешливый голос Дюваля, и швейцарец поднялся с койки. – Навыдумывали баек: шпион, дескать. Будто мало у командира шпионов, вся Венеция кишит. Интриги плетете, дуэли учиняете. Неужто никто дальше собственного срама не глянул? Все ж ясно как божий день!

Клименте обернулся и хмыкнул:

– Уж куда нам, олухам! Давай, Шарль, наставь на ум, милости просим!

Клименте и Дюваль негласно делили лидерство в отряде, но меж собой не сварились, а потому и ерничали вполне миролюбиво.

Дюваль же уселся на подклет камина и обвел всех присутствующих взглядом цепких черных глаз:

– Да будет вам! Вы только поглядите, сами все увидите! Появляется в отряде новобранец. Молод-зелен, никому не нужен. Его б, молокососа, учить уму-разуму, как всех учили, – ан нет, ему и комнатенка своя, ему и деньжат. Марцино парнишке скулу своротил – его пороть и под стражу, а мальцу пальцем погрозили. Зато как сам на рожон полез и чуть ушей не лишился – тут уж его высекли и прямиком в чулан. Едва заперли – уже доктор к нему бежит. А как выпустили – командир мигом его за шиворот и давай воспитывать. Два да два складываем – и чего получаем? Никакой ваш Мак-Рорк не шпион! Бастард он нашего полковника! Нагулял где-то его превосходительство по молодым годам сынка, а сейчас, видно, не по той тропке мальчугана повело – полковник его под свое крыло и взял. Все ж родная кровь. А прачка, Клименте, хоть девка добрая, а невеликого ума, будем честны. Чего она там заслышала? «Завтра парня моего в полк принимаем. Теперь никто не забалует». А вот я вам об заклад бьюсь – кой-чего она привирает. Одно словцо уберем, и чего выйдет? «При особняке служить будет. Теперь не забалует».

Закончив тираду, Дюваль оглядел однополчан с видом сдержанного превосходства, а Клименте мрачно ухмыльнулся:

– Ну, ежели ты прав, мне крышка. Не спустит мне Орсо дуэли.

Дюваль тут же посерьезнел:

– А вот это, старина, брось. Не таков командир, что станет из мальчишки принца делать. А парень, надо признать, неплохой. Не трус, не доносчик и с характером. Мы его гнобим, в грош не ставим, слова в глаза не говорим, я уж про выходку Морита молчу, – а он молодцом держится и к полковнику жаловаться не бегает. Так что вы уж как хотите, а я снимаю осаду. Пусть себе дышит мальчуган и служит по-людски.

Марцино скривился:

– Час от часу не легче. Но спорить не берусь, есть у Дюваля резон. С таким нахальством невесть откуда в чужой отряд не суются. Ишь ты, выблудок – а туда же.

Последние слова он пробормотал с нарочитой желчностью, но Дюваль отчетливо услышал в тоне однополчанина нечто вроде зависти и ухмыльнулся. В этом был весь Марцино, убежденный, что прочий мир наделен какими-то особыми незаслуженными преимуществами над ним и лишь он один честно и истово тянет солдатскую лямку, ни от кого не ожидая привилегий.

Клименте снова отвернулся к окну, прислушиваясь к звону и вскрикам и тоже пряча усмешку. Он водил знакомство с полковником Орсо уже шестнадцать лет, привык считать его человеком, лишенным слабостей и чувств, оттого предположение Дюваля его позабавило. Неужели стальной полководец тоже не чужд ошибок молодости? Черт, это было бы презанятно!

* * *

Годелот несся в свою каморку, хрипло дыша, – полковник спустил с него семь потов. К ужину предстояло переодеться и вычистить оружие – в полночь он заступал на караул.

Захлопнув за собою дверь, он начал сдирать колет и мокрую камизу, беззвучно сквернословя от боли: некоторые раны открылись и снова кровоточили, ноги подкашивались от усталости. Но надо признать, урок полковника был бесценен. За полтора часа он научил Годелота большему, чем целые месяцы изматывающих тренировок в Кампано.

И радоваться бы, что судьба расщедрилась на такого завидного учителя, которого и просить о науке не пришлось. Но Годелоту было не по себе. Он чувствовал, что за прошедшие недели он лишь сильнее запутался в своем странном избавителе, в его целях и резонах. Однополчане с их косыми взглядами и паскудными выходками хотя бы не скрывали неприязни к нему. Командир же, подчеркнуто справедливый, дальновидный и всегда корректный, сегодня напрямик продемонстрировал Годелоту свое расположение…

Но Орсо не за что уважать «бестолкового птенца» и тем более испытывать к нему симпатию. Зато полковник знает, что сирота без гроша за душой жаждет военной карьеры и почти наверняка ответит преданностью сильному и щедрому покровителю.

Вы прикармливаете меня, мой полковник. Вы хотите казаться мне всемогущим, всезнающим «отцом солдата». И хуже всего то, что у вас отлично получается.

Годелот устало опустился на койку, затягивая шнуровку чистой камизы. Он окончательно увяз в своих попытках нащупать под ногами твердую почву. Орсо что-то нужно от него. Что-то очень важное, иначе зачем он так носится с новобранцем, от которого пока одна докука? Нет, полковнику необходимо, чтобы Годелот доверял ему, чтобы дорожил его мнением и испытывал к нему благодарность.

Это легко понять, но как трудно бороться с этим! Всего несколько разговоров, урок фехтования – и образ Хьюго утратил для Годелота свой прежний ореол безупречности. Новый наставник указал на ошибки отца просто и без тени высокомерия – и от этого еще легче было поверить ему. Нужно не терять головы и не позволять этому незаурядному человеку подчинить его своему влиянию.

Вздохнув, Годелот натянул камзол, положил на стол скьявону и принялся протирать клинок. До ужина оставалось совсем недолго. Он успел отвыкнуть от кислых лиц за столом… Ничего, господа. Сидите себе, скучившись, будто мухи на капле сиропа. Ему и одному удобно.

Однако, войдя в трапезную, шотландец остановился: здесь снова были перемены. Морит и худой рыжеватый Карл, сидевшие по обе стороны от него до начала общей опалы, вернулись на прежние места. Новая затея? Что ж, будем осмотрительны. Но, опустившись на скамью, Годелот удивленно встретил прямой взгляд Морита.

– Здравствуй, – коротко сказал тосканец.

– Здорово, Морит… – протянул Годелот в ответ с плохо скрытой иронией.

Однако тот уже отвел глаза, хмурясь и покусывая губы. Новобранец еще не решил, как отнестись к неожиданно предложенному перемирию, как вдруг плеча коснулись чьи-то пальцы. Позади Годелота стоял Марцино.

– Послушай, парень, – начал он тоном, в котором слышалась виноватая неловкость, – ты не серчай на меня за ту драку. Солдатская судьба, сам знаешь, не букет ромашек. Каждый за свое место зубами цепляется, не ровен час – вышвырнут из полка да и будешь на паперти подыхать. А за мерзкие слова прости, моя вина.

Годелот молча слушал излияния недавнего недруга. Похоже, в его отсутствие что-то произошло. Двое солдат, с которыми у него случились стычки, одновременно ищут с ним примирения. Какими же слухами обросла уже его дуэль с Клименте, что всех разом одолели муки совести?

Меж тем в трапезную вошел капеллан, и солдаты поднялись на ноги к молитве. Монотонно повторяя благочестивые слова, Годелот решил, что подумать о новых загадках проклятого дворца он еще успеет. Похоже, его опала закончилась – на сегодня и это была добрая новость.

После ужина подросток собрался с духом и отправился в господскую часть дома, где доселе бывал лишь дважды. Попавшаяся навстречу горничная опасливо взглянула на солдата и осведомилась, может ли чем-то ему подсобить.

– Скажите… Тесс, верно? – Годелот замялся. – Можно ли повидать доктора Бениньо?

Служанка чуть нервно поправила чепец:

– Доктор тому четверть часа, как от ее сиятельства вышел. Поднимись на второй этаж да постучи в первую слева дверь, там его милости апартаменты.

Поблагодарив горничную, он опасливо последовал указанным путем. Отчего-то никак не удавалось отделаться от опасений, что сапоги немедля испачкают ковер, а высокие деревянные статуи по обе стороны от лестницы одновременно рухнут с постаментов при его приближении. Господи, никогда ему не понять, как можно жить в этом хрупком великолепии!

Постучав в полированную дверь, подросток снова оробел и на миг малодушно пожелал, чтобы доктора не оказалось в его покоях. Но чаянье это запоздало – дверь распахнулась почти сразу.

– Мак-Рорк, – спокойно отметил врач, словно ждал Годелота в любую минуту. – Как ваша спина?

– Добрый вечер, доктор. – Шотландец откашлялся. – Благодарю вас, превосходно. Я принес вашу книгу.

– Вот как. – Бениньо отступил назад. – Прошу вас, не стойте на пороге. Пришлась ли она вам по душе?

– Она великолепна, доктор, – искренне сказал Годелот, – я непременно куплю себе ее.

Бениньо усмехнулся:

– Не спешите, друг мой. В мире много прекрасных книг, и, чтобы обзавестись ими всеми, вам потребуется дом впятеро больше этого. Вон, поглядите. Я собираю книги много лет и по-прежнему нахожу все новые чудеса, а шкафы давно ломятся. Если вам угодно, возьмите что-нибудь еще.

Годелот задохнулся:

– Доктор Бениньо. Я, право… Спасибо вам!

Эскулап только пожал плечами, подходя к ряду массивных ореховых шкафов у стены.

– Плох врач, что печется лишь о телесном здоровье пациентов, Годелот. Вы юны, и сейчас ваша душа восприимчива для многого, что поздно постигать в зрелом возрасте. Это благословенное время упускать просто грешно. Да и книги созданы, чтобы их читали, а не рачительно собирали в них пыль…

Через полчаса восхищенный подросток шагал вниз по лестнице, унося две книги сразу. Бениньо был кладезем книжной премудрости. Он брал фолианты с полок, оглаживая их ладонью и говоря об авторе как о добром друге, а о содержании так, словно прочел книгу только вчера. Выходя от врача, Годелот ощущал себя безграмотной деревенщиной, но чувство это отчего-то ничуть не унижало, порождая лишь горячее желание хоть краем ума коснуться безбрежного океана чужих знаний и идей.

Стремительно огибая угол, он едва не наткнулся на человека, только что вошедшего с черного хода. Вскинул глаза… и оторопел. У двери отряхивал грязноватую куртку высокий худощавый субъект с нелепо скошенным носом. Он равнодушно кивнул Годелоту и двинулся по коридору к черной лестнице. Шотландец же остался стоять, молча глядя ему вслед.

Он уже видел этого человека. Он случайно столкнулся с ним в переулке в ту ночь, когда тот вместе с тучным приятелем с руганью метался по темному Каннареджо в поисках ускользнувшего от них Пеппо.

Глава 25

Верные глаза

Захлопнув дверь своей каморки, Годелот с бессмысленной тщательностью запер хлипкий замок, подошел к окну и прижался лбом к закрытым ставням.

Как там говорил чертов инквизитор? Кубики… Они все время лежали прямо перед ним, наваленные под ногами. Он каждую минуту спотыкался о них, но так и не дал себе труда выстроить эту простую башенку. Ходил вокруг, отворачивался и делал вид, будто не понимает, что с ними делать.

А ведь все так просто. Монах Руджеро, который столько знал о секретах дома Кампано и имел до них такой зверский аппетит, загнал шотландца в сеть. Угрожал ему, пытал, допрашивал, рылся в нем, как в мешке с луком, выискивая слабое место. А потом, похоже, понял, что Годелот действительно не знает, чего от него хотят. И уступил пленника полковнику. Дважды два. Они заодно. Злой истязатель и лучезарный избавитель. Кто же тогда, как не Орсо, причастен к страшным событиям в графстве?

А Годелот еще недоумевал, зачем полковник взял его под крыло. Да это еще проще. Ему тоже нужен Пеппо. Орсо уже пытался устроить засаду, но олухи-исполнители упустили слепого тетивщика, не учтя его проворства и решительности. Узнав о грозящей ему опасности, Пеппо вовремя растворился в многолюдном городе, и полковник потерял его след. Но у тетивщика остался друг, наивный идиот, который тут же свел на нет все старания, самолично сунув голову в медвежью берлогу.

Шотландец вдруг ощутил, как его трясет мелкая дрожь, словно прямо у ног лежит развороченный труп. Черта с два он на службе. Он заложник, к тому же обязанный жизнью убийце своего отца. И Орсо вовсе не скрывает этого. Исчезнувший шлем с именной подписью – это прямой намек. Не тявкай, пока тебе бросают кость. Иначе хозяин возьмется за палку.

Теперь все прежние решения, недавно казавшиеся Годелоту такими правильными и разумными, обернулись немыслимой нелепостью, будто вывернутая наизнанку рубашка, обнажившая дурно сшитые кривые швы.

Шотландец отпрянул от окна и с размаху ударил кулаком в плотно пригнанные доски ставен, а те отозвались оглушительным дребезгом. Поперек горла пригоршней угольков стояла лютая тоскливая злоба, и хотелось сейчас же, немедленно рвануться прочь из этой тесной ловушки и.… и что?

Эта простая мысль вдруг отрезвила Годелота, словно пощечина. Отступив назад, он опустился на койку.

А что, в сущности, он может предпринять? Ринуться к полковнику с обвинениями? Ей-богу, даже смешно. Сбежать отсюда? И нищенствовать в незнакомом городе, шарахаясь от каждой собаки? Кому от этого станет лучше? Не разумнее ли оставить свои открытия при себе и честно тянуть лямку, не высовываясь и не вызывая нареканий? Ведь здесь он буквально в лагере противника. Он может слушать и наблюдать. Быть в курсе сплетен и событий. В конце концов, отца уже не вернуть. А вот о своей жизни подумать еще не поздно.

…Годелот почти не спал в ту ночь. Первый взрыв эмоций отбушевал, мысли прояснились, и шотландец ощутил, что открытия этого вечера поселили в его душе некоторое спокойствие. Он и прежде знал, что Орсо не бескорыстен в своих благодеяниях, но непонимание их причин вызывало непреходящую тревогу. Теперь, когда мгла рассеялась, Годелот почувствовал себя увереннее.

Итак, ему отведена роль бестолкового щенка, что ретиво побежит по следу друга, увлекая за собой загонщиков. Недолго же вы хранили свои козни в тайне, мой полковник. Все же, как ни крути, вы военный, а вояки – не слишком утонченные мастера интриг.

Воскресная встреча с Пеппо стала еще более насущной необходимостью – друга нужно было предупредить, что охота за ним не прекращается. Но теперь требовалась особенная осторожность. За Годелотом будут следить…

* * *

Если не принимать в расчет новые тревоги, со времени заключения в карцере служба Годелота стала не в пример приятнее. Он по-прежнему ни с кем не сходился накоротке, но однополчане перестали дичиться чужака. Теперь с ним здоровались на равных, без всякой враждебности вовлекали в общие разговоры, и никто больше не пытался уязвить его ядовитым выпадом.

Слегка удивляло Годелота разве что непонятное стремление Марцино набиться ему в приятели. Теперь недавний недруг просто лучился доброжелательностью, но неизменная кривая усмешка Дюваля сразу убеждала шотландца, что весь этот елей напускной. Сам Дюваль относился к Годелоту слегка иронично, но подросток инстинктивно ощущал, что за этим фасадом не таится ничего дурного. Клименте же смотрел на новобранца бесстрастно, но порой в снисходительном взгляде мелькала непонятная шотландцу хитринка, будто тот знал о Годелоте что-то крайне любопытное.

Все это давало поводы для раздумий, но подростку и так было о чем беспокоиться, поэтому чудачества однополчан он без колебаний отложил до более подходящей поры.

В ночь на воскресенье Годелот лежал без сна на узкой койке, глядя в потолок, на котором тусклый лунный свет вычертил косой контур оконного переплета. Тюфяк, казалось, был полон горячих углей. Кому нужна такая длинная ночь? Скорее бы утро.

Пробормотав что-то бранное, шотландец перевернулся – лежать на спине все еще было больно. Ему отчего-то чудилось, что за эту бесконечную ночь мир снаружи может исчезнуть, не дождавшись его.

Как много времени он потерял! И вообще, сколько можно крутиться на месте? Он устал от загадок, подозрений и мелькающих за спиной теней. Пришло время что-то предпринять.

Вероятно, Пеппо уже осенили какие-то новые идеи. Слепой шельмец порой бывал почти пугающе прозорлив. Пора выяснить, что нужно всем этим стервятникам, рыщущим вокруг тела пастора Альбинони. Кто знает, быть может, стоит просто отдать эту загадочную вещь и избавиться от висящего над головой камня. Инквизитор назвал ее «страшным предметом, способным причинить чудовищные беды». Себе дороже хранить подобную дрянь. Только вот знать бы, что это такое…

Эта мысль окончательно лишила Годелота сна. Замок был разгромлен дотла, вывернут наизнанку, как снятый чулок. И все же, выходит, Орсо не нашел того, что искал. Но не мог же незадачливый ученик пастора случайно подобрать какую-то неслыханно ценную вещь, которую проглядел сам полковник? Что же это такое? Ведь с пастора даже не сняли фамильных драгоценностей.

Шотландец вдруг приподнялся на койке, кривясь от боли в спине. Ладанка. Единственный предмет, действительно взятый им у пастора. Но она была прямо на теле, и Орсо наверняка отлично ее видел. Чушь какая-то.

Годелот снова лег, на сей раз твердо решив попытаться заснуть.

…Несмотря на беспокойную ночь и невеселые размышления, утро застало шотландца в великолепном расположении духа. Все невзгоды и превратности утратили свою грозную фатальность и уже казались вполне преодолимыми. Три недели заточения закончились, и Годелот пылал жаждой деятельности. Он особо тщательно одевался в то утро и в трапезную вышел при полном параде.

– Эй, Мак-Рорк! Никак по девкам собрался! – окликнул его у входа Карл, но Годелот только ухмыльнулся:

– Да уж не по церквям – так точно!

Сосредоточиться на утренней молитве не удалось, вкус еды тоже ускользнул от шотландца, но уже в восьмом часу Годелот почти бегом шагал к выходу. Где-то позади слышались команды Фарро, и шотландца охватило почти детское упоение оттого, что все эти понукания сейчас к нему касательства не имеют.

Распахнув дверь, он вдохнул теплое солоноватое дуновение бриза, донесшегося с лагуны и заплутавшего в лабиринте городских стен. Поправив вычищенную скьявону и одернув щегольский камзол, Годелот едва не расхохотался вслух над собственными павлиньими ужимками и сошел с высоких ступенек крыльца. Неширокая улочка уводила вперед, к площади, поблескивая залоснившимися старинными булыжниками. Меж кровель домов, стыдливо озелененных кромками мха по фундаменту, сияло ярко-голубое небо, еще не выбеленное полуденным зноем.

Уже поворачивая за угол, подросток обернулся – переулок был пуст. Однако несколько минут спустя, когда Годелот смешался с нарядной толпой, из-за того же угла вывернул неприметный человечек и неспешно зашагал следом за служивым…

…Первые полчаса шотландец пытался понять, следят ли за ним. Однако полковник едва ли послал бы в качестве шпиона неуклюжего дурака, и Годелот решил исходить из того, что за ним так или иначе кто-то идет. Мысль эта преисполнила шотландца слегка мстительного задора, и он прибавил шаг. Кто бы ни тащился по пятам, облегчать ему прогулку было ни к чему.

До одиннадцати часов легконогий подросток без устали носился по городу. Он то неспешно шагал по широким богатым улицам, глазея на роскошные фасады, лепнину, статуи и барельефы, то вдруг припускал почти бегом и, не замедляя ход, сворачивал в многолюдный переулок или нырял в лавку.

Конечно, противостоять соблазнам было немыслимо. Годелот вскоре разжился парой отличных перчаток и новой шляпой в тон к камзолу, купил письменные принадлежности, которых ему порядком не хватало за время заточения в особняке, и поклялся себе, что однажды придет время – и он обязательно разорится на часы.

Преследователей по-прежнему было не видать, а время встречи на церковной площади близилось, и вопрос о шпионе становился все более насущным. Годелот с видом притомившегося зеваки дошел до моста, вразвалочку пересек его и вскоре был в Каннареджо. Здесь, осененный внезапной идеей, он зашел в не особо оживленную тратторию и устало опустился на скамью. Неспешно потягивая холодное вино и являя собой воплощенную праздную беспечность, он украдкой следил за дверью и старался запомнить каждого входящего.

За полчаса вошли около семи человек, все больше затрапезно одетый люд самого простого сословия, и Годелот решил, что предполагаемый соглядатай уже должен был настичь его. Залпом опрокинув в глотку вино, подросток резко встал, хлопнул на стол монету и стремительно вышел.

Дойдя до фонарного столба, Годелот уронил перчатку и остановился, нагибаясь за ней и оглядываясь: вот он… По переулку несся полноватый человечек в серой весте, замызганном берете и с небольшим холщовым мешком на плече. Всего пять минут назад он уютно устраивался у стойки с кружкой в нескольких шагах от Годелота. Небось, и трети не отпил. Шотландец ухмыльнулся и быстро пошел вперед. Догоняй, приятель!

Словно играя в салки, он петлял по улочкам, переходил мосты, то снимал, то надевал шляпу, то лавировал среди праздношатающихся и бойких лоточников.

Изящные готические башенки Мадонны дель’Орто уже сияют белизной над ломаной чертой городских крыш, солнце поднялось в зенит, скоро раздастся удар колокола. Удалось ли оторваться от полковничьего пса? Годелот то и дело оборачивался, резко выглядывал из-за угла – нигде в толпе не мелькал неказистый берет, но кто знает, какие уловки в запасе у шпиона и не рассовано ли у него по карманам еще пять разных беретов?

Глубокий бронзовый гул раскатился над крышами: на колокольне зазвонили к полуденной мессе. Пора. Сделав еще один широкий круг по окрестным переулкам, Годелот приблизился к церковной площади. Обогнув угол последнего здания, он вышел на разогретые солнцем плиты и смешался с толпой прихожан, взволнованно ища глазами знакомую долговязую фигуру.

Вокруг клубились толпы гомонящих людей, разносчики лепешек и фруктов громко зазывали покупателей. Шотландец медленно вышагивал среди человеческого моря, скользя взглядом вдоль стен, – Пеппо нигде не было. Не стоит преждевременно тревожиться, тетивщик мог попросту не успеть к полудню. Нужно подождать…

Потоки прихожан влились в широкие двери церкви, и площадь опустела. Годелот осмотрелся: у стены сидел пожилой нищий, сосредоточенно копаясь в драной шапке в поисках затерявшейся монетки. Грузный монах дремал в тени возле кружки для пожертвований. Несколько торговцев перекладывали товар на лотках в ожидании конца мессы. Неподалеку мальчуган лет семи-восьми с перебинтованной рукой кормил голубей хлебными крошками. Птицы деловито сновали вокруг босых ног мальчика, переваливаясь на коротких лапках и переливчато курлыкая.

Подождать. Пеппо непременно придет… Но и стоять посреди площади опасно, нет уверенности, что из-за ближайшего угла на него не смотрит пара цепких глаз.

Еще раз оглядевшись, Годелот направился к молоденькой цветочнице и купил букет маргариток: теперь, вышагивая по плитам и нетерпеливо поглядывая по сторонам, он походил на ловеласа, поджидающего запоздавшую девицу. Он уже перебрал множество предположений, от самых банальных и до самых мрачных, когда мальчик, кормивший голубей, вдруг подошел и застенчиво заглянул ему в лицо снизу вверх:

– Господин военный, пожалуйте монетку, а?

Голос ребенка звучал просительно, черные глаза лукаво блестели. Годелот никогда не числился в скрягах, а сейчас ему и вовсе было не до препирательств. Он машинально вынул из кармана пару медяков. Малыш вытянул перебинтованную руку… и шотландец замер.

* * *

(Днем ранее)

Пеппо слегка встряхнул миску с влажным песком и разровнял его поверхность тупой стороной ножа. Алонсо встал коленями на табурет, оперся о стол и, затаив дыхание, смотрел, как длинный палец тетивщика рисует на песке букву «С». Затем Пеппо придвинул к себе чернильницу.

– А теперь смотри и скажи, похоже ли на бумаге выйдет, – сказал он, и Алонсо с готовностью склонился над листом, глядя, как перо медленно и осторожно выписывает тот же знак.

– Похоже, только верхняя закорючка петелькой получилась, – глубокомысленно сообщил слуга.

– Так. А сейчас?

– Сейчас ловчей, – одобрил малыш, – а букву эту как звать? Ой, эту я знаю, это «О». А это какая?

Пеппо лукаво улыбнулся уголками губ:

– Я сейчас целое слово напишу, а ты прочтешь.

Мальчик нахмурился, брови обиженно дрогнули:

– Чего ухмыляешься? «Прочтешь»! Я не умею!

А Пеппо уже обмакнул перо в чернильницу, и скверно заточенное острие зашуршало по желтоватой бумаге.

– Все ж ловко у тебя получается… – вздохнул слуга. – Это вот «А». «Л», «О»… это какая? А, это «Н», эта вон недавно была, «С», а это опять «О»… ой…

Малыш замер, глядя на лист, а Пеппо уже не скрывал улыбки:

– А целиком?

…С памятного воскресного вечера Пеппо и Алонсо связывали самые приятельские отношения. Мальчик уже не робел перед тетивщиком, все так же восторгался его хитроумием и независимостью и обожал провести в каморке Пеппо свободный часок за разговорами.

Одна из таких бесед и натолкнула тетивщика на мысль, что Алонсо может помочь ему научиться сноровистее обращаться с пером. Тот охотно согласился служить приятелю глазами и поразил Пеппо, за четыре дня незаметно освоив алфавит. Как увязывать отдельные буквы в слова, малыш пока понимал смутно, но Пеппо, втайне неистово гордившийся его успехами, не торопил своего неожиданного ученика.

– Ох и хитрая наука!.. – восхищенно протянул Алонсо, разглядывая собственное имя на листе.

– Ничего хитрого, я и сам недавно научился. – Пеппо задумчиво отирал пальцы от чернил. – Друг вот так же на песке мне буквы рисовал.

Алонсо помолчал, а потом спросил чуть тише:

– Это тот, которому я письмо в тратторию носил? А где он сейчас, Риччо?

Тетивщик вздохнул. Он никогда не рассказывал мальчику о Годелоте, но сейчас отчего-то не хотелось молчать. В нескольких скупых фразах он поведал Алонсо о случайной встрече с кирасиром, об их непростой дружбе, преследованиях неизвестного врага и, наконец, об исчезновении Годелота.

– Я опасный сосед, дружище, – мрачно заключил он, – и Лотте лучше держаться от меня подальше. Но мне бы хоть узнать, что он жив…

Алонсо некоторое время сосредоточенно сопел, а потом придвинулся к Пеппо ближе:

– Послушай, а вдруг он тоже так думает?

– Что? – переспросил тетивщик, будто просыпаясь, а маленький слуга зачастил:

– Ну, сам погляди… то есть того, подумай. Лотте ведь тоже может считать, что тебе лучше с ним не знаться. Опасно… Может, он и к церкви приходит, а к тебе подойти боится. Поглядит издали, что ты жив-здоров, и восвояси. Риччо, надо по-другому сделать! Давай я в воскресенье с тобой к Мадонне дель’Орто пойду да с ним и потолкую!

– Даже в голову не бери! – отрезал Пеппо.

– Почему? – Алонсо говорил все увлеченнее. – Там хлопот на один чих! Мои приятели по воскресеньям у церквей всегда подаяния на сладости просят. Ну и я подойду к нему, монетку попрошу и скажу, чего передашь. Или записку могу сунуть, и того проще.

– Нет! – жестко оборвал тетивщик. – Ты понятия не имеешь, что за черти в этой истории водятся. Тебе о матери думать надо, а не о чужих делах. Я сам разберусь.

– Как ты разберешься?! – запальчиво повысил голос слуга. – Ты не можешь сам! Ты же слепой!

– А ты ребенок! – рявкнул Пеппо, приходя в бешенство. – Сам-то ты что можешь?! Играй в игрушки, а во взрослые затеи не лезь!

– Я не ребенок! – вдруг завизжал Алонсо незнакомым яростным фальцетом. – Я взрослый, понял? Я все сам умею, я ничего не боюсь, я и маму прокормлю, и братишке за отца буду! А ты… Я думал… а ты! Ненавижу тебя! – И, вдруг захлебнувшись, мальчик зашелся плачем.

Пеппо встал, с грохотом роняя табурет. Он так и не понял, с чего Алонсо так завелся, но не собирался вникать, как не собирался больше терять время на детские капризы. Он уже поднял руку, чтоб велеть маленькому скандалисту выметаться и продолжать истерику в другом месте, как вдруг ощутил гадостный укол воспоминания.

«Я не калека!», «Я сам умею!», «Я могу!», «Я не боюсь!»… Он так же орал это Алессе, сестре Лючии, Винченцо, Годелоту. Он с таким же надрывным плачем визжал это в лицо всему миру, точно так же готовый его ненавидеть. А теперь требовал, чтобы Алонсо не совался в его взрослые заботы, хотя сам вел себя, как ребятенок, которому не разрешают трогать бабушкину прялку.

Еще немного постояв на месте, Пеппо медленно обошел стол и осторожно положил ладони на вздрагивающие плечи мальчика. Тот, все еще рыдающий, машинально сжался в комок, уже готовый к оплеухе: мессер Ренато не поощрял слез. Но тетивщик сжал худые плечи чуть сильнее:

– Ну… Ну, хватит… – прошептал он, боясь напугать еще сильнее. – Не сердись. Ты прав, ты можешь… много такого, чего я не могу. Я просто за тебя боюсь. У меня мало друзей.

Он ненавидел подобные излияния и совсем не удивился бы, услышав в ответ фырканье. Но Алонсо притих, а потом нерешительно обернулся:

– Да я… Ты тоже прости, ладно? Я не взаправду, я так… в сердцах.

Пеппо ощутил, как в сгиб его руки ткнулась мокрая щека, и уже привычным жестом взъерошил Алонсо волосы. От сердца как-то сразу отлегло, и мысли вернулись к недавнему разговору.

Между прочим, Алонсо может оказаться прав… Почему он сам об этом не подумал?

– Вот что, брат, – обратился он к слуге, – все же твоя правда, от тебя больше будет толку. Вместе показываться на площади не станем, я подожду тебя в траттории – она прямо за углом. Но, если Лотте все же придет, рассмотри его внимательно: встревожен ли он, не выглядит ли раненым, нуждающимся – словом, все, что сможешь приметить. И сразу ко мне.

– Уж не оплошаю, не сомневайся! – воодушевленно заверил мальчик, торопливо шмыгая и утирая последние слезы. – А как он выглядит-то?

Пеппо запнулся на миг и вдруг усмехнулся:

– Не знаю, я никогда его не видел.

– О… а ведь и правда… – озадаченно отозвался Алонсо. Тетивщик же задумался:

– Лотте ростом с меня, а быть может, и повыше будет. В плечах здоровый, сильный как черт. Светловолосый. На щеках прежде рубцы были, хотя могли уже и побледнеть. Вот и все, что я знаю. Впрочем, едва ли на площади будет стоять отряд британцев, надеюсь, разберешься. Но смотри! Никаких фортелей!

Алонсо кивнул:

– Понял.

* * *

…Годелот медленно положил медяки в детскую ладонь, не отводя глаз: на запястье мальчика покачивался слишком большой для худой ручонки, невероятно знакомый шотландцу кожаный браслет с тонким кольцом для ремешка. А из-под грязноватого бинта выглядывал сложенный клочок бумаги. Разжав пальцы, юноша оставил монеты в руке ребенка. Раскрытой ладонью потянул на себя записку, глядя мальчику в глаза, и мог поклясться, что тот еле заметно сжал губы, стреляя взглядом куда-то влево. И в этот миг на шотландца внезапно снизошло вдохновение. Он, не таясь, взял записку и развернул, не обращая внимания на испуганный возглас ее подателя. Прочтя, сокрушенно покачал головой и потрепал мальчика по волосам:

– Вот же старый хрыч! Под замком мою красотку держит. Не по спеси ему, чтоб служивый за дочкой ухаживал. Эх, да что ты об этом знаешь, беззаботная душа! Все у тебя впереди… Слушай, приятель. А не передашь ли моей зазнобе ответ и, вот, букетик?

Малыш, чьи глаза уже явно искрились весельем, склонил голову вправо:

– Передам, отчего ж нет! Только вы того, добавьте. А то ежели старый мессер поймает – влетит мне, уж не сомневайтесь.

Годелот сдержал ухмылку:

– Не вопрос. Так вот, передай, что я теперь не голодранец какой-то, в приличном месте служу, и еще неизвестно, уж такой ли я ее папаше негодящий зять. Полковник у меня строгий, но жалованье справное, служба чин чином, я сыт, одет и ни на миг о ней не забываю. Так что пусть зря не ревнует, она у меня та еще штучка, с характером. Да, и вот еще что! – Тут подросток нахмурился и склонился ниже к мальчугану, понижая голос: – Передай, что я встретил одного из тех двух поганцев, с которыми она вечерком гуляла. Я теперь в оба следить буду, вздумает снова вертихвостить – я ее ухажеру мигом нос всмятку расшибу, чтоб по гроб жизни его в чужие амуры совать позабыл. Упомнишь?

– Да чтоб мне провалиться! – Ребенок истово округлил глаза, а шотландец задумчиво покусал губы и сказал еще тише:

– Ты, я вижу, сметливый парень. Вот еще что скажи. Пусть подарок мой бережет и никому не показывает. Знаю, побрякушка неказистая, но какое-никакое, а серебро. Ворья кругом развелось…

Мальчик же, по-детски чутко уловив смену тона, кивнул:

– Все передам, не тревожьтесь.

– Вот и славно. Держи, приятель, за труды. Бывай.

Протянув ребенку маргаритки и еще два медяка, Годелот с мрачным видом направился к торговцу вином.

– Ох, спасибо, господин военный! – звонко выкликнул малыш и понесся к переулку, подпрыгивая, радостно размахивая кулачком с зажатыми в нем монетами и что-то громко и фальшиво напевая.

Годелот прислушался к песне мальчугана. Тот самозабвенно голосил: «Не ходи за мною следом, темноокий! Ты погибель себе лютую накличешь!»

Сдержав усмешку, шотландец снова вынул записку, демонстративно поднес к лицу, словно послание было надушено, развернул и перечел скупые четкие строчки, пестрящие кляксами:

«Здорово дружище. Куда ты запропал? Я извелся уже отзовись хоть двумя словами. Парнишка с запиской ничего не знает и не надо но ответ передаст. За меня не тревожься. Через неделю на том же месте. П».

* * *

Пеппо терпеть не мог долгого ожидания. Колокола уже давно отбили два часа пополудни, а Алонсо все не возвращался. Что случилось? Черт, а ведь он знал, что это опасно… Зачем поддался искушению послать Лотте весть о себе таким, казалось бы, простым и изящным способом?

Тетивщик строго-настрого предупредил малыша не ввязываться ни в какие авантюры, просто попросить у Лотте милостыню и передать записку. Это не должно было занять и двадцати минут, ведь Годелот непременно узнает кожаный браслет друга-карманника. Что же пошло не так?..

…Пеппо успел совершенно известись, когда дверь траттории скрипнула, впуская волну жаркого полуденного воздуха, и к столу приблизились торопливые легкие шажки.

– Ох, умотался! – Алонсо рухнул на скамью рядом с тетивщиком. Тот подскочил:

– Наконец-то! Где тебя бесы гоняют? Я уж думал, послал тебя прямо волкам в пасть!

– Да какое! – В голосе мальчика звякнуло неприкрытое самодовольство, и Пеппо ощутил, что разрывается между желанием возблагодарить ненадежные Небеса и задушить пострела собственными руками.

– Ты цел? – отрывисто спросил тетивщик, хмурясь.

– Целехонек, а уж сколько новостей – хоть мешок подставляй!

Пеппо покачал головой и кликнул кабатчика. Уплетая заказанный обед, Алонсо принялся за рассказ:

– Видел я твоего друга, Риччо! Сразу узнал, приметный он. А уж франт! Камзол с иголочки, рубаха такая белая – аж глазам больно, шляпа с пером, сапоги блестят – ни дать ни взять офицер! А ты, дружище, прав был – за ним подзорщик ходит, толстый такой, с виду кулема, а хитрый. Как народ расходиться начал, гляжу: стоит, зыркает. Потом шасть в переулок. И выходит уже в рясе, при кружке, у стеночки сел, похрапывает. Только башмаки плохо прикрыл, дурак, клирики таких не носят. А дружок твой тоже не прост: купил цветочки, фасону на себя напустил и ходит эдак важно. Я к нему, руку протягиваю – а он как выхватит записку и давай читать! Я аж вздрогнул!

Алонсо в красках пересказывал разговор с Годелотом, а тетивщик впитывал каждое слово. Похоже, он недооценил друга… С момента их последней встречи тот стал куда осмотрительнее.

Выслушав же послание, Пеппо призадумался. Итак, похоже, Годелот устроился и не бедствует. Но враг действительно подобрался к нему совсем близко, и шотландец об этом знает, иначе не стал бы устраивать весь этот спектакль. Дальше еще интереснее. Годелот встретился с одним из тех, кто напал на тетивщика памятным вечером, и судя по туманному намеку – это тот, долговязый, которому Пеппо разбил нос. Откуда он взялся?

Тетивщик ощутил, что вот-вот окончательно запутается. Не стоит спешить, обо всем этом он подумает ночью.

– Ну, брат, ты силен, – искренне сказал он, сжимая костлявое плечо мальчика, – ни в чем не сплоховал. Только где ты потом ошивался, я не пойму?

Но в ответ вдруг послышалось шмыганье носом, прозвучавшее смущенно и виновато, и тетивщик насторожился, тут же заподозрив неладное.

– Риччо… тут… это… – протянул Алонсо и вздохнул. – В общем, как я ни крутил, а этот, толстый, чегой-то заподозрил. Я как с площади ушел – оглянулся, не идет ли за мной твой приятель. Хотя я того, песню горланил, как ты научил, но иди их знай, военных, они настырные. Ан нет, Лотте чин чином пошел вино покупать, зато гляжу – толстый за мной тащится. Уже без рясы, мешок на плече, рожа самая невинная, ну прямо ягненок пасхальный. В общем, похоже, проверить решил, куда я тот букетик понесу. Тут ты, Риччо, прости. Испугался я. Бежать припустил.

Пеппо прикусил губу:

– А он? Вдогонку бросился?

– Не знаю. – Малыш снова шмыгнул носом. – Но я прямо из кожи вон вылез. Зайцем петлял, а я коренной венецианец, в Каннареджо каждый камень знаю. Словом, до рынка добежал, там как пошел зигзаги нарезать – чуть сам не заплутал. Даже если он за мной и шустрил – в толчее, думаю, оторвался.

Алонсо досадливо засопел, а Пеппо с мягкой усмешкой взъерошил мальчугану волосы:

– Ну, чего сник? Доедай спокойно. Ты молодчина, не всякий бы так извернулся. Ты сейчас куда собираешься?

Повеселевший от похвалы Алонсо отозвался:

– Домой, к матушке. Дядя два дня гулять разрешил.

– Вот и ступай с легким сердцем. – Пеппо встал. – Держи, порадуй маму.

Он положил на стол несколько монет, но Алонсо отодвинул их обратно:

– Срам тебе, я по дружбе, а не в корысть!

Пеппо ухмыльнулся:

– Так и я по дружбе, дурень. Эй, кстати, – кобальтовые глаза заискрились смехом, – а где мои маргаритки от ревнивца-Лотте?

Алонсо смущенно фыркнул:

– Я их дочке лавочника Барбьери подарил. Когда дядюшка посылает свечей купить али соли, она завсегда меня то пирожком угостит, то яблоком.

Пеппо кивнул и снова придвинул деньги малышу:

– Росанне, что ли? Я ее знаю. Вот и матушке цветов купи. Бывай, приятель, увидимся.

…Выйдя из траттории, Пеппо задумчиво зашагал по улице. Впервые за несколько недель на душе было почти спокойно. К сожалению, больше для связи с другом к помощи Алонсо прибегать нельзя: мерзкий шпик заметил мальчика. Подвергать опасности своего маленького приятеля Пеппо не мог. Не беда. Главное, что сегодняшняя затея удалась, а уж дальше он что-нибудь непременно придумает.

* * *

Козимо сидел на самом краешке жесткого деревянного кресла, краем глаза следя за силуэтом полковника на фоне окна, в которое лились ослепительные предзакатные лучи. Ноги мелко дрожали от усталости, лоб омерзительно пощипывало, губы пересохли. День был длинным.

Орсо меж тем обернулся, и сидящий сжался под взглядом жерлоподобных глаз:

– Восемь часов. Восемь часов слежки, и никаких результатов. Козимо, я по меньшей мере изумлен… и разочарован. Утром ты был уверен, что вернешься с точным адресом юного Джузеппе и едва ли не подробным описанием содержимого его кошелька и карманов. Ты даже был столь самонадеян, что взял плату вперед. Ну, я жду отчета, друг мой. По какой фатальной случайности ты потерпел столь позорный провал? И изволь быть весьма убедителен. Советую даже заставить меня прослезиться.

Мошенник и прощелыга Козимо по кличке Енот был старым и надежным осведомителем полковника, которого безмерно уважал по каким-то собственным причинам. В юности портовый вор, а ныне перекупщик контрабанды, он казался рассеянным и глуповатым, но на деле был пронырлив, быстроног, проницателен и знал Венецию лучше, чем отражение собственного лица в медном тазу. За Енотом водилась лишь одна досадная слабость: он был люто самолюбив и негодовал при одной мысли, что может остаться в дураках.

Но сегодня что-то пошло не так, хотя задание казалось пустячным… Чертов малолетний пижон с самого утра гонял его по городу, и Енот уже к десяти часам порядком употел. Он было обрадовался, когда мальчишка зашел в тратторию промочить горло. Но подуставший Козимо едва успел заказать выпивку, как паршивец залпом выхлебал вино и снова помчался искать развлечений. Однако подлинный конфуз случился потом.

Все поначалу шло великолепно. Мальчуган добрался до Каннареджо, где снова принялся петлять по улицам, при этом, как круглый олух, то и дело поглядывая на башенки Мадонны дель’Орто. Енот не стал суетиться, а спокойно отправился прямиком к церкви, где благополучно дождался горе-хитреца. Устроившись в тени стены, Козимо наблюдал, как Мак-Рорк чеканит шаги взад и вперед, хмуро и встревоженно озираясь по сторонам. Джузеппе все не шел, и вскоре Енот уже вполне разделял беспокойство шотландца, пусть и по другой причине. Но вдруг Мак-Рорк купил букет цветов.

– Господин полковник, я не такой уж простак! – В голосе Козимо слышалось возмущение, словно вероломство шотландца уязвило его до глубины души. – Я все одно почуял неладное. Оставил служивого, пошел за постреленком – а тот взял да как стреканул бегом! Ну, от меня-то не убегнешь, я на три хода вперед недоноска зрю. И что ж вы думаете, господин! Он, паскудник, к лавчонке какой-то прискакал да хозяйской дочке букет-то и всучил. Та аж зарделась! Мальчонке печенья горсть – а сама так и порхает! Эх…

Орсо помолчал, а потом обернулся к осведомителю:

– Что ж, Козимо, любой другой человек на твоем месте вышел бы отсюда без платы и без права снова сюда войти. Однако я не могу не признать, что мы оба недооценили мальчишек. Мак-Рорк заподозрил слежку – здесь твой просчет, не отрицай. Но Гамальяно не явился на встречу, и тут вина не твоя. Ублюдок дьявольски осторожен. Однако он всего лишь мальчик и однажды непременно сделает ошибку. Ступай, Козимо. Да, и изволь вернуть половину полученных денег. Это штраф за самонадеянность. Жди распоряжений. Свободен.

Енот, кланяясь и отдуваясь, выкатился из полковничьего кабинета, а полковник по привычке снова подошел к окну. Все дело в той неудачной засаде месяц назад… Дураки просто спугнули Гамальяно, и теперь он не теряет бдительности. Что говорить, а в здравом смысле мальчишке не откажешь.

Итак, вторая партия тоже оказалась в пользу паршивца. Но Орсо точно знал непогрешимое правило: у каждого есть слабое место, ударив в которое можно пробить любые доспехи. Есть такая ахиллесова пята и у Гамальяно. Это Мак-Рорк. Единственный близкий ему человек. И человек этот находится в двух шагах от полковника и в полной его власти.

Глава 26

О чем лгут маргаритки

Сестра Инес деловито орудовала у раскаленного горшка, источающего пар и терпкий, горький запах календулы. Краем глаза она пристально следила за Паолиной, стоящей на коленях у бадьи с грязной водой и сосредоточенно моющей пол.

– Гляди, чтоб снедь никакая промеж плит не осталась, – сухо скомандовала монахиня, – опосля крыс не оберемся.

Прислужница не ответила, лишь откинула за спину края велона и продолжила свое занятие. Сестра Инес покачала головой и отвернулась к горшку. В глубине души она знала, что придирается к отроковице без особой на то нужды, но Паолина вызывала у нее почти безотчетную непреодолимую потребность нравоучать, выискивать небрежность и нерадивость в самых обыденных делах, будто до отказа натягивать узду, понукая необъезженную молодую лошадь.

Сама Инес оказалась в монастыре, будучи не старше Паолины. Выросшая в трущобах и рано осиротевшая, она досыта хлебнула нищеты, побоев и беспримерного человеческого скотства. Стены обители укрыли ее от страшного мира ранней юности, и много лет послушница не покидала этого надежного и ласкового убежища, страшась даже воспоминаний о безжалостной и бесприютной бездне, разверзавшейся за порогом монастыря.

Но, повзрослев, Инес открыла для себя новую истину: далее прятаться от мирской горечи малодушно. И уже принявшая постриг монахиня вышла в мир, став сестрой милосердия в венецианской богадельне. Первые годы оказались ужасными, и Инес не раз готова была сломаться и вновь вернуться в тишину монастыря к прядению, уходу за скотом и долгим вдумчивым молитвам.

Однако время шло, годы и жизненный опыт незаметно закаляли монахиню, пока она не достигла того упоительного душевного покоя, когда ей не было уже нужды жить в обители. Обитель словно сама жила в ней, оберегая от мирской скверны. На мучения и боль она глядела теперь с тихой улыбкой, всей душой сострадая несчастным, но зная, что впереди их ждет награда, равной которой не измыслить скудным людским умом. Это утешало и дарило ей твердую веру, что живет она правильно. А среди человеческого муравейника нет сильнее тех, кто верит в правильность своего пути.

Появление Паолины неожиданно внесло в прежде неколебимую гармонию оттенок смуты. Сестра Инес слышала на своем веку множество печальных историй. Почти всех прочих монахинь загнала в монастырь та или иная беда: сиротство, крайняя нищета, горькие потери или чьи-то притеснения. Не была исключением и Паолина. Но от недавних невзгод девицы из Гуэрче веяло каким-то иным духом…

В ее нехитрой истории сестре Инес чуялось нечто более значительное, чем мать настоятельница говорила вслух. Нечто странное и грозное, будто зыбкая пугающая тень, стоящая у хрупкого девичьего плеча. Инес подспудно ощущала, что с прислужницей в их тесный мирок пришло нечто недоброе.

Нет, она не спешила судить. Она боролась с собой, отчаянно пытаясь подавить предубеждение. Она молилась о Паолине и просила для себя вразумления. Она настойчиво указывала себе на трудолюбие девицы и ее непритязательность. Она с затаенным ужасом приглядывалась к здоровью той – но девушка не выказывала никаких признаков недомогания, и Инес снова и снова убеждала свою смятенную душу в том, что все ее страхи беспочвенны, а жуткие подробности, сопровождающие историю девушки, – не более чем наветы невежественных односельчан. Однако вожделенный покой не возвращался.

А потом появился этот странный слепой юноша. Еще в первый его приход к аркебузиру Таддео Инес обратила внимание на необычное лицо отрока. На чеканные черты, высокий лоб и хорошо вылепленные скулы. Эти явные признаки породы не вязались с дешевой вестой и поношенной исподней рубашкой. Как и речь юнца, напоминавшая лоскутное одеяло, где среди простонародных оборотов вдруг мелькала плавная, грамотно скроенная фраза.

Словом, посетитель сразу показался монахине диковинным, и в самом скором времени ее правота подтвердилась: Таддео не только не приветил визитера. Он обрушился на него с обвинениями, назвав одним из имен лукавого. И вот тут нелишним будет заметить, что разоблаченный юноша тут же смутился и исчез. А ведь всем известно, что Отец Лжи не выносит правды…

И что же? Едва успел раствориться едкий осадок того неприятного случая, как слепой снова оказался у порога, на сей раз протянув свои ловкие руки к Паолине. И строгая, чистейшая душою мать настоятельница, перед которой Инес преклонялась, словно перед святой, немедля пала перед нахальством мальчишки, выполнив его немыслимую прихоть.

Больше Инес не требовалось доказательств. Нечистый самолично явился в дом призрения, дерзко распахивая слепые глаза и ослепляя прочих их лицемерным сиянием. И неоспоримым долгом монахини, сумевшей устоять перед лукавым и его чарами, было уберечь сестер по вере от уготованной им страшной судьбы.

…Девушка ощущала, как пристальный взгляд коловоротом вгрызается в спину. Да что ж ей неймется-то, вороне?! Паолина битый час уже драит эти проклятые плиты без слова протеста, подсохший камень у окна тускло и легкомысленно поблескивает в пробивающихся сквозь густой переплет солнечных лучах. А сестре Инес все что-то не по душе.

Сегодня Паолина не работала в госпитале и была бы даже рада мирному отскребанию полов и сметанию паутины, если бы не ястребиный надзор монахини. После визита Пеппо она смотрела на прислужницу так, будто к той прямо в келью ввалилась пьяная толпа матросов. Ханжа…

Паолина снова отбросила за спину отчаянно мешавшее черное крыло велона, отерла со лба пот и перешла к следующему ряду плит.

Работа спорилась, сестра Инес отвлеклась на свое варево из горьких трав, и мысли Паолины постепенно потекли по другому руслу.

В день нелепой встречи с Пеппо она до вечера не могла собраться, все валилось из рук, а сестра Фелиция заметно охрипла от собственного скрипучего голоса, которым понукала бестолковую подопечную, пытаясь не сорваться на желанный бабий визг.

Пеппо разбередил в душе Паолины тот ужасный день, который она старательно заметала под половики памяти. Но на сей раз вместо надсадного плача, застревавшего в горле, вместо прежней злости и тоскливого неистовства девушку охватили иные раздумья.

Впервые она посмотрела на свое несчастье не из центра собственного разрушенного мирка. Приключившаяся с ней беда оказалась лишь одной косточкой в четках. И почему-то это обстоятельство… нет, не делало саму беду менее значительной, но ее мрачный ореол заметно поредел. В конце концов, для дядюшки Джакопо, грузного улыбчивого выпивохи, все закончилось намного печальнее. Ее же жизнь продолжается, и громоздиться на пьедестал великомученицы только потому, что ей не нравится работа в богадельне, как-то совестно.

Паолина все медленнее водила тряпкой по полу и наконец остановилась: а ведь мать Доротея оказалась права, говоря, что они с падуанцем могут помочь друг другу. Рассказав ей о своих метаниях, Пеппо невольно столкнул ее с бессмысленной жалости к себе, словно вытянул из трясины, засасывавшей ее в холодную и склизкую бездну. Быть может, ее сумбурный рассказ окажется хоть чем-то полезен юноше.

– Паолина! Трудись, а не стихи складывай! Ишь, очи к небесам! – Сестра Фелиция умела ходить на диво тихо для своей внушительной стати. Застав подопечную за размышлениями у лохани с водой, она не выдержала и дала волю мощным голосовым связкам.

Прислужница вздрогнула и снова погрузила тряпку в лохань. Сестра Фелиция еще что-то гневно выговаривала, сыпля подходящими цитатами из Евангелия, но Паолина не поднимала глаз, поэтому не заметила устремленного на нее странного и напряженного взгляда сестры Инес.

* * *

Росанна терпеть не могла военных. Абсолютно никаких. Ни разряженных, как фазаны, ландскнехтов, ни суровых пикинеров в черных колетах, ни сияющих латной грудью кирасиров. Ни юнцов, неловко держащих оружие, зато отчаянно топорщащих жидкие перья, ни седых ветеранов, с отвратительной фамильярностью пытавшихся потрепать ее по подбородку.

Весь этот грубый и часто нетрезвый народ пребывал в тошнотворном убеждении, что хорошенькая дочка лавочника должна млеть, будто пчела в палисаднике, от одного только вида их самодовольных рож.

Поэтому, когда дверь лавки скрипнула, впуская высокого офицера средних лет с длинным клинком в фасонных ножнах, Росанна досадливо одернула фартук и застыла за прилавком с видом чопорной респектабельности. Чего стоило отцу отправиться на склады всего-то часом позже?..

Военный же подошел к прилавку, задумчиво оглядывая ровные ряды бочонков и мешков, корзин и ящиков. Отец Росанны помимо провианта торговал еще множеством нужных в хозяйстве мелочей, славился разнообразием товара, услужливостью и любовью к порядку.

Офицер поднял взгляд, и девушка невольно потупилась – устремленные на нее глаза смахивали на мушкетные дула.

– Душенька, у тебя найдется для меня горсть орехов? – Его низкий голос звучал почти ласково, но Росанна уже внутренне ощетинилась. Ишь, павлин! Сейчас начнет хвост распускать!

– Я не «душенька», господин. А орехи – сию минуту, – сухо отрезала она и обернулась к мешкам. Офицер невозмутимо расплатился за покупку, но не спешил уходить, а напротив, оперся о прилавок и захрустел орехами.

– Красавица, ты строга не по годам и уж вовсе не по миловидности, – промолвил он с мягкой усмешкой, и Росанна ощутила, как слегка краснеет. А военный примирительно покачал головой. – Не подумай дурного, я вовсе не престарелый ловелас, охочий до юных дев. Ты просто радуешь взор, как эти чудесные маргаритки, поэтому и говорить с тобой хочется, словно с цветком.

Росанна невольно протянула руку к глиняному горшочку, в котором стоял все еще свежий букет.

– Благодарю, господин, – сдержанно ответила она, еще гуще краснея.

Однако офицер все так же мягко и проницательно смотрел на нее, и Росанне показалось, что он пришел вовсе не за орехами. Ну где же носит батюшку?..

– Это цветы от жениха? – спросил любопытный покупатель. Девица снова одернула передник.

– Да, господин! – почти с вызовом отсекла она. – Мой нареченный тоже военный, и ему не нравится, когда со мной наедине любезничают посторонние мужчины. Так что, если я больше ничем не могу быть вам полезна, то пожелаю вам доброго дня. Соседи, знаете ли, болтливы без всякой меры.

Офицер кивнул:

– Резонно, сплетников баловать ни к чему. А посему дай-ка мне еще орехов и помоги советом. Ты, должно быть, всех в округе знаешь, верно?

Росанна ссыпала орехи с медной чашечки весов в ладонь покупателя и аккуратно пересчитала монеты, этой нарочитой педантичностью отгораживаясь от его назойливости.

– Да, господин, я знаю здесь многих. Вы кого-то ищете?

Офицер понизил голос и проговорил с серьезной доверительностью:

– Видишь ли, душенька, я слышал, что в одной из окрестных тратторий живет отличный молодой оружейник. О нем рассказывают нелепицы, будто он слепой и преискусно работает на ощупь. Мне без интереса, слеп он или зряч, но хороший мастер мне весьма потребен. У меня много народу в подчинении, а мой оружейник – вор и пропойца. Не научишь ли, где этого умельца сыскать?

Девушка вскинула изящные брови и вдруг расхохоталась:

– Господь с вами, синьор! Слепой оружейник? Ну как же, знаю! А еще знакома с превосходным одноногим танцором!

Офицер тоже рассмеялся низким бархатистым смехом:

– Вот ты и сменила гнев на милость. Но все ж припомни, неужели не слыхала о таком?

Но Росанна поправила выбившуюся из-под чепца кудрявую прядь и покачала головой почти виновато:

– Господин, тут и припоминать нечего. Такого я не позабыла бы. Батюшка ворчит, что я любопытна – любой сороке фору дам. Только не знаю я такого оружейника, уж не обессудьте. Но вы через канал эвон у церкви перейдите да поспрошайте у папаши Тонио, у него тоже лавка, глядишь, он знает.

Военный выглядел разочарованным:

– Вот незадача… А жених твой не поможет? У солдат такие мастера в цене, он-то наперечет местных оружейников знать должен.

Однако светло-карие глаза девушки тут же заледенели:

– Мой жених не из Каннареджо, господин, он приходит сюда только ко мне.

– Ммм… Что ж, спасибо за орехи, милая.

– Прощайте, ваша милость, – поклонилась лавочница, и офицер неспешно вышел из лавки.

Выпроводив настырного покупателя, Росанна облегченно перевела дух. С уходом военного в лавке словно стало вдвое просторней. Приподнявшись на цыпочки, девушка несколько секунд смотрела сквозь пыльный переплет окна на удаляющуюся спину. А потом протянула руку к маргариткам и бережно, точно боясь причинить боль, коснулась пальцами нежных розовых венчиков.

* * *

Выйдя из лавки, полковник Орсо несколько секунд постоял на крыльце, щурясь от палящего солнца, а затем неспешно зашагал по улице к мосту, грызя орехи. Итак, тут есть о чем поразмыслить.

Он неоднократно замечал лютую несправедливость, с какой высшие силы расселяют по лицу земли дураков. Отчего-то найти толкового человека, чтобы хорошо починить сапоги, удается не всегда. Зато если наступает момент, когда вам позарез требуется болтливый олух, его под рукой нет.

Вот и сейчас – почему за прилавком не могла оказаться одна из тех пустоголовых кокеток, которыми кишат лавки, рынки и мастерские швей и кружевниц? Но вместо словоохотливой кумушки полковник наткнулся на строптивую девицу, немедленно выставившую вперед штыки и скупо цедившую слова, а на миловидном личике было крупными буквами начертано «Пошел ко всем чертям».

Что ж, не беда. Несмотря на неразговорчивость юной лавочницы, в деле все же наметилось как минимум три варианта. Самый простой – мальчуган подарил букет первой попавшейся девице, чтобы цветы не пропадали. Стало быть, букет понадобился лишь для отвода глаз, никаких подружек у Мак-Рорка не водится, а посыльный с запиской действительно был от Гамальяно. Вывод – нужно продолжать слежку за шотландцем, и его приятель все равно однажды попадется.

Второй вариант был даже интересней – мальчик подарил сей случайный букет знакомой девице, вероятно, в той лавке, куда забегает чаще всего. Недаром девушка угостила ребенка печеньем. А значит, лавка поблизости от дома мальчугана. Неплохо бы изловить самого постреленка – уж он-то точно знает, где искать слепого хитреца. Тот непременно тоже затаился где-то совсем неподалеку. Едва ли незрячий и знающий о грозящей ему опасности Гамальяно бестолково расхаживает по Венеции.

Вариант третий казался наименее желательным: вся эта пьеса на площади была чистой монетой, Мак-Рорк действительно еще до ареста успел обзавестись возлюбленной, но не снискал фавора у ее папаши и теперь обменивается с нею весточками при помощи какого-нибудь соседского малыша, которому нравится играть в секреты. В этом случае девушку можно оставить в покое.

Конечно, самым привлекательным был простой военный подход: методично разослать осведомителей по всем тратториям Каннареджо, вызнать, где живет слепой прохвост, и устроить обычную облаву.

Но в этой стратегии имелся целый ворох недостатков. Неизвестно, живет ли Гамальяно в траттории. Он мог поселиться где угодно, в Венеции хватает бедняков, что охотно за лишний гроссо примут в своей конуре на постой такого же голодранца. Шерстить же многочисленные ночлежки, наводненные мошенниками и преступниками всех мастей, – все равно что тыкать палкой в улей.

Расспрашивать о Гамальяно опасно: трудно сказать, где и каких он успел завести друзей. Достаточно вот такого мальчугана, чтобы тот сумел вовремя предупредить приятеля о чьем-то внезапном любопытстве.

Все очень осложнялось тем, что Гамальяно нужно было взять неожиданно и непременно невредимым. У него почти наверняка находится бесценная Треть из замка Кампано… Загнанный в угол, Гамальяно может избавиться от Наследия просто для того, чтобы оно не досталось противникам. Поэтому его нельзя травить открыто. К нему нужно подобраться тихо, вовлекая в дело как можно меньше людей. Свидетели в таком вопросе тоже ни к чему, уж очень ценен главный приз.

Полковник доел орехи и задумчиво отряхнул руки. Что ж, однажды он уже поторопился и едва все не испортил. Больше Орсо такого конфуза не допустит. Сейчас его единственная надежная карта – Мак-Рорк. Нужно приблизить его к себе и получше узнать. Уж во всяком случае станет понятно, грезит ли он о холодной «маргаритке» из лавчонки в Каннареджо.

* * *

День клонился к вечеру. В каморке под крышей было нестерпимо жарко, и даже воздух, вливавшийся в узкое окно, казался раскаленным и тягучим, как варящаяся карамель.

Пеппо отер лицо и шею снятой рубашкой и снова взялся за ветошь. Он корпел над одним из тех арбалетов, которые познали все тяготы походной жизни и хозяйской беспечности. Теперь же спохватившийся владелец понял, что оружие вот-вот придет в полную негодность, а новое ему едва ли по карману.

Падуанец потратил два дня на разболтавшийся, лязгающий, проржавевший механизм и теперь остервенело счищал ржавчину с дуги, поклявшись закончить возню с мерзким оружием еще до ночи и послать заказчика к чертовой матери, если тот посмеет торговаться.

Он снова окунул ветошь в плошку и вдруг разочарованно застонал: на глиняном дне прощупывалась скудная россыпь меловых крупинок. Громко выругавшись, Пеппо швырнул ветошь на стол и принялся натягивать камизу. Заказчик придет уже утром, а в полдень хозяин собирает плату за постой…

Сбежав вниз, юноша рванулся по переулку: лавка была всего в двух кварталах, и оставалось молиться, чтобы хозяин по какому-то своему резону не закрылся сегодня прежде времени.

Однако жестяной колокольчик сухо брякнул над дверью, и тетивщик погрузился в упоительный мирок ароматов. Дневная толчея схлынула, и за прилавком слышалось позвякивание: хозяин, похоже, раскладывал по банкам травы.

– Добрый вечер, мессер Барбьери! – воззвал Пеппо.

– Здорово, парень, – послышался приглушенный бас, и хозяин, кряхтя, выбрался из-под прилавка. – Эко ты притомился! Бледный, что твой призрак!

Подросток усмехнулся:

– Была б работа, а лицом цвести успеется.

– Твоя правда! – рокотнул хозяин. – Ну, чем сегодня порадовать?

Сделав заказ, тетивщик отвлеченно слушал сноровистую возню хозяина и вдруг ощутил, как справа потянуло легким и свежим ароматом цветов. Вот и маргаритки Лотте. Два дня как куплены, а свежие. Мысленно позабавившись, он вынул из кармана кошелек. Хозяин положил перед ним товар, а сам лукаво хмыкнул:

– Что, цветы чуешь? Росанне моей кто-то прислал. Она молчит да глаза прячет: мол, не знаю, батюшка, видать, ухажер завелся не в меру робкий. А сама аж маковым цветом полыхает! Отец у ней дурак, понимаешь ли, молодым не был, так и народился в усах и с лысиной! Вот, держи. Воск, мел и пирожки.

Пеппо расплатился, еще немного посудачил с лавочником о пустяках и, попрощавшись, вышел на улицу, уже погрузившуюся в первые сумерки. Замедлил шаги, нашаривая в суме среди покупок пирожок, но тут сзади снова звякнул дверной колоколец, и тетивщика настигла быстрая поступь в шелесте полотняных юбок.

Локтя коснулась маленькая крепкая рука:

– Риччо! Погоди!

– Росанна? – улыбнулся Пеппо. – Я, болван, тебя в лавке не приметил. Что-то забыл или с платой ошибся?

– Да нет, я тебя из кладовой увидела. – Росанна говорила тихо и взволнованно. – Мне потолковать с тобой надобно, пойдем-ка!

Пеппо не успел опомниться, как дочь лавочника подхватила его под руку и стремительно увлекла к заднему крыльцу, куда торговцы подвозили для Барбьери тачки с товаром.

– Осторожно, тут бочки понаставлены. – Росанна втолкнула Пеппо в кладовую, захлопнула дверь и зачастила шепотом: – Послушай, сегодня покупатель заходил, военный в больших чинах, о тебе спрашивал. По имени не назвал, просто сказал: молодой слепой оружейник. Любезный – у меня прямо зубы заломило, ну чисто отец родной. Дескать, ему мастер очень нужен, а о тебе молва идет – заслушаешься. Расспрашивает меня, сам только что медом не течет, а глаза колючие. Осторожно, Риччо, не иначе прознали в мастерских, что ты у них втихомолку заказчиков сманиваешь, да подослали топтуна для проверки, чтоб прищучить.

Пеппо подобрался:

– Вон оно что! А собой каков?

Росанна фыркнула с непередаваемым сарказмом:

– Из тех, кому свое чихание краше чужой песни. Высокий, осанистый, смуглый, весь в черном, одна шляпа дороже батюшкиной воскресной весты. Глазищи – как в пропасть глядишь, мороз по коже. И шрамы поперек губ, косые такие, две штуки. Поначалу насмешничал, маргаритки нюхал, расспрашивал, не от жениха ли. А потом на тебя перешел – да как клещ вцепился!

Пеппо хмуро покусывал губы:

– Что ты ему ответила, Росанна?

Девушка покачала головой:

– Это умницей притворяться трудно, а дурой – роль нехитрая. Я ресницами похлопала и отправила его к старому Тонио, ну а он, сам знаешь, правую руку от левой уже не отличает, бедолага. – Она вдруг запнулась, шагнула чуть ближе и сменила тон. – Только ты все одно берегись, Риччо. Не понравился мне этот франт.

Еще бы понравился… И всего через два дня после встречи у церкви. Будь он проклят, если это случайность. Значит, за Алонсо все же проследили.

Вдруг плеча коснулась горячая ладонь, и Пеппо отпрянул, словно от тычка булавкой. Только сейчас он заметил, что в кладовой стоит тишина, густая, будто закипающий в котелке крахмал.

– Риччо?.. – чуть растерянно окликнула лавочница. – Я что… я сделала что-то не так? Нужно было сказать ему что-то другое?

Она поколебалась и снова сделала шаг вперед, обдавая юношу теплом и едва уловимым запахом маргариток. Складки юбки с шелестом скользнули ему по ногам, и он торопливо отшатнулся еще на шаг, больно натыкаясь на что-то лопатками.

– Нет-нет. Спасибо, Росанна. Я непременно буду осторожен… – пробормотал он.

Это прозвучало настолько жалко, что тетивщик готов был услышать в ответ издевательский смех и умереть на месте от позора. Однако девушка так же неловко откашлялась:

– Не благодари… Я терпеть не могу этих фанфаронов, а ты… ну… в общем, негоже было бы тебя не предупредить.

Снова зашелестели юбки, со скрипом открылась дверь, впуская скупую вечернюю прохладу и городской гул.

– Смеркается, тебе пора, Риччо. – Голос лавочницы был уже привычно деловит. – Дам тебе знать, если еще кто любопытствовать станет.

– Спасибо. Доброй ночи, Росанна.

Пеппо спустился с крыльца и широким шагом направился по быстро темнеющему переулку к мосту через неширокий каналец, все еще чувствуя, как от удара ноют лопатки, а на лице дотлевает дурацкий румянец.

…Девушка вернулась в лавку и сняла фартук под вопросительным взглядом отца.

– Ты чего это, синичка, в кладовой заблудилась? – пророкотал он, вытряхивая за окно мешок. – Пошла за тмином, полчаса пропадала, а тмин не принесла.

Она озабоченно потрясла фартуком:

– Какой там тмин! Захожу – а из-под ног мышь как шуганет! И ладно бы одна, а то слышу, будто пищит кто-то за мешками.

Барбьери гулко расхохотался:

– Стало быть, в обмороке лежала? А я-то думаю: куда запропастилась?

Росанна сдвинула брови:

– Вам бы все веселье, батюшка. А ну как мыши у нас в мешках с крупой уже свадьбы гуляют? Спасибо, Риччо аккурат из лавки выходил, так подсобил мне эту шельму изловить. У него-то слух – где там мышам.

– Сметливый парень, – кивнул отец. – На прошлой неделе так ножи мне заточил – любо-дорого, сразу видать, что оружейник. Не пойму, чего он по углам хоронится, его б в любой мастерской расцеловали. Ну, через полчаса закроемся. Завязывай покуда мешки и подмести не забудь.

С этим замечанием он подхватил пудовую корзину и поволок к двери. Росанна деятельно взялась было за отцовское поручение, но вскоре отвлеклась, задумчиво опершись на метлу.

Все же Риччо темнит. Он явно был сам не свой, услышав о визитере. Забавно, как легко отражаются на его лице чувства, словно облака бегут по крышам…

Росанна вздохнула, потянулась к кувшину и подлила воды в горшочек с маргаритками. Алонсо так и не проговорился, от кого цветы, как она его ни умасливала. А может, букет все-таки от Риччо? Он ведь почувствовал аромат маргариток там, в кладовой, и покраснел, как девица. Это с его-то бритвенным языком…

Девушка вынула из-за корсажа розетку из нескольких цветов и вернула их в горшочек. Жаль, если завянут раньше времени.

* * *

Пеппо захлопнул дверь своей клетушки, опустился прямо на пол и несколько минут сидел, прерывисто переводя дыхание. Постепенно гулкий сердечный бой начал утихать, и оружейник резко отер ладонями влажный лоб: нужно было успокоиться.

Поднявшись с пола, он резко обернулся к двери и запер ее на второй оборот ключа. Какая чушь! Хлипкую дверь этой неприступной крепости и Алонсо ногой выбьет, хоть амбарный замок на нее вешай. Но руки уже спешно запирали ставни.

Тетивщик долго не мог собраться с мыслями, то стоял на месте, то бестолково мерил шагами комнатенку. Он остервенело ударил в стену кулаком. Успокоился, идиот? Шастает по улицам, веселит гуляк в питейной, ведь уже месяц его никто не трогал! А сеть вокруг затягивается, и ему даже не предположить, насколько она близка и не коснется ли он невзначай пальцами ее ячеек, едва вытянув руку. А хуже всего, что любое решительное действие неумолимо ставит под удар каждого, кто соглашается ему помочь.

Никогда еще Пеппо не был так ненавистен, не казался таким ничтожным и бессильным сам себе. Как яростно он всегда отстаивал свою независимость, как гордился, что умеет постоять за себя и позаботиться о близких! А на поверку даже короткий взгляд из-за угла требует помощника, который примет на свои плечи весь риск, покуда Пеппо отсиживается в безопасном месте. Всего одна крохотная удача… Весть от Лотте в нескольких скупых словах. А тянущаяся за ним клейкая паутина уже пристала к малышу Алонсо и Росанне – ни в чем не виноватым людям, даже не знающим его настоящего имени.

Росанна… Они познакомились в лавке буквально через день после того, как Пеппо поселился в «Шлеме и гарде», и девушка тут же совершила невозможное: сумела поладить с колючим оружейником за десять минут болтовни. Пеппо сам обомлел, вдруг заметив, что стоит, непринужденно облокотившись о прилавок, и беззаботно мелет какую-то веселую чепуху.

С тех пор он редко уходил из лавки Барбьери, не задержавшись потолковать с Росанной. Она была похожа на корзинку миндального печенья – открытая, теплая, источающая аромат радости и благополучия. Слепота Пеппо вызывала у нее не отвращение, а почти детский интерес, и она часто просила оружейника то найти желудь в корзинке с орехами, то вырезать из обломка полена птичку. А потом шумно и совершенно искренне восторгалась.

Пеппо терпеть не мог, когда из него пытались сделать шута, и никогда никому не спускал подобных попыток. Однако причуды Росанны источали такую бесцеремонную сердечность, что он до странности быстро привык к ним и от ее похвал порой даже чувствовал себя польщенным (в чем никогда не признался бы вслух). Но никогда за шутками и болтовней он не думал, что своим присутствием ставит девушку под удар.

Не грозит ли ей теперь беда? Кто этот «военный в больших чинах»? У него есть интересная примета: шрамы на губах. Нужно непременно найти способ снова связаться с Лотте. Быть может, ему уже встречался этот тип.

Пеппо поежился, ощущая, как виски и затылок сводит болью. Его враг начинал казаться ему всеведущим и вездесущим, будто и сейчас в этой темной комнате за ним следили из мрака чьи-то невидимые глаза… Так что же, запереться в этой каморке? Ни с кем не заводить разговоров? Избегать людей, чтоб не навлечь на них беду, словно он болен заразной хворью? Или сбежать из города? Но куда ему деваться? Его нашли в Гуэрче, в Кампано и в Венеции. Слепого и беспомощного, его найдут где угодно.

А может, он вообще зря упорствует? Может быть, нужно просто сдаться и добровольно положить голову под топор, чтобы не принести несчастье еще кому-нибудь? Разве стоит его жизнь этих жертв? Разве стоит она жизни радушного кузнеца, у которого наверняка осталась осиротевшая семья? А этого молчаливого больного ужаса, которым наливается Паолина при упоминании дня их знакомства? И еще неизвестно, сколько их – тех, о ком он не знает.

Несколько минут Пеппо неподвижно стоял, опершись обеими руками о стену, будто сдерживая надвигавшуюся на него угрозу. Потом медленно выпрямился.

А ведь Алонсо говорил кое-что еще. Годелот велел беречь его «подарок». Несомненно, ту самую ладанку, пасторский талисман, случайно украденный Пеппо в «Двух мостах». Единственный предмет, по-прежнему связывающий их с тем ужасным днем. Единственную взятую в Кампано чужую вещь. Не ею ли попрекнул тетивщика долговязый, утверждая, что тот «поживился» у несчастного графа? Падуанец уже знал, что неуклюжая серебряная вещица не открывается, плотно запаянная, однако внутри что-то глухо постукивает.

Поколебавшись еще минуту, он нашарил в суме свернутый обрывок рубашки, порылся в складках, вынул ладанку, положил на стол и задумчиво сел рядом.

Лотте это не понравится. Он велел беречь эту штуку. Да и мало ли что там, внутри. «Бас» в таверне говорил, что граф прятал в замке «дьявола». Странный жилец для ладанки. Но выпускать его как-то не слишком умно. Пеппо нерешительно потряс ладанку, снова слыша тот же стук. Глупая затея. Но других идей все равно нет.

Еще четверть часа тетивщик то брал ладанку в руки, то клал обратно на стол. Как сын своей эпохи, Пеппо был воспитан в почтении ко всякого рода предметам религиозного обихода, и ему все больше становилось не по себе от собственного замысла. Однако страх и бессилие последних минут были куда определеннее суеверного содрогания перед предстоящим кощунством.

Наконец, нерешительно осенив себя крестом, он встал. Осторожно закрепив тяжелый цилиндрик в тисках, ощупал гравировку, выбирая подходящее место. А потом вооружился тонким напильником, склонился над ладанкой, и мелкие зубцы со скрежетом впились в серебро…

Глава 27

Заморыш

– Доктор Бениньо… Ваша милость, господин доктор…

Испуганный голос ворвался в темноту сна вместе с робкими пальцами, теребящими за плечо. Врач глухо застонал, но тут же сел в кровати, закрывая глаза ладонью от огня свечи.

– Что случилось, Тесс? – пробормотал он, уже машинально нашаривая черный халат, похожий на мантию алхимика. Ночные пробуждения были нередки, и он обычно даже не задавал вопросов, бросаясь на зов. Однако вышколенная и хладнокровная старшая горничная сейчас выглядела растерянной.

Минуту спустя Бениньо уже несся к господской спальне, Тесс со свечой спешила следом. Почти оттолкнув дежурного часового, врач ворвался в спальню… и наткнулся на спокойный взгляд герцогини. Та сидела в кресле, закутанная в плед поверх ночной сорочки. Распущенные волосы в беспорядке лежали на плечах и кресельной спинке. Рядом топтался дюжий лакей.

– Доктор, – прошелестела Лазария, – простите… Я не даю вам… покоя. Но эта ночь… бесконечна. Я устала ждать… утра. Маноло, Тесс, ступайте спать.

Порядком сбитый с толку, Бениньо прошагал к креслу и привычно вынул часы, но госпожа нахмурилась:

– Оставьте в по… кое мой пульс, я чув… ствую себя хорошо, как никогда. Сядьте. Мне нужно, чтоб вы запи… сали для полковника Орсо ряд моих рас… распоряжений.

Это тоже не было новостью. Спала герцогиня плохо, ночами часто размышляла о делах и порой вызывала Бениньо для записей. Вот и сейчас он невозмутимо сел в кресло у стола, вооружился пером и обернулся к герцогине:

– Я весь внимание, ваше сиятельство.

Лазария коротко опустила веки, будто кивнула:

– Превос…ходно. Итак, доктор, я разобра… лась в этой нелепой и уродли…вой ситуации. Сама не… пойму, почему так долго блуж… дала в трех соснах. Все ведь проще… простого.

Хотя герцогиня ничего не поясняла, Бениньо сразу понял, о какой «уродливой ситуации» идет речь, и ощутил холодок тревоги. В спокойствии Лазарии сквозила какая-то новая, непривычная ему нота, а врач слишком хорошо знал упрямый и непредсказуемый нрав парализованной женщины. Но герцогиня не стала испытывать его терпение и заговорила твердо и размеренно:

– Один… надцать лет назад я… возомнила себя судьей. Я судила Джузеппе Гамаль… яно и приго… ворила его к смерти, решив, что имею на это пра… во и что его жизнь дешевле моей. Я ошиб… лась, и Господь указал мне… мое место. Погибли невинные лю… ди, а моя болезнь не отступила. Теперь же я… знаю, что мальчик жив. – Она перевела дыхание, и ее голос окреп. – Я ничего… не могу исправить. Но могу попыта… ться что-то искупить. А посему запиши… те. Полков… нику Орсо надлежит разыскать юношу. Возможно скорее, пока… я в рассудке. Все расхо… ды на его усмотрение. Утром составите приказ… для казначея. Джузеппе нужно доставить сюда. Ко мне. Вместе… с его частью Нас… ледия. Я сама… расскажу ему все и отдам ему… Треть, добытую в день смерти… его семьи. Затем… полковник даст ему… пистоль. И пусть на сей раз мальчик… судит. Он может меня пощадить. А может казнить. Вне зависимости… от его выбора… он волен уйти отсюда без препятствий. Такова моя… воля. Бениньо… составьте все по форме. Утром… свидетели и печать.

Все. Врач замер, не замечая, как чернила капнули с пера, растекшись по бумаге неопрятной кляксой.

– Сударыня, – вымолвил он, стараясь говорить на обычный манер, твердо и рассудительно, – вы уже несколько недель в смятении. Не дайте чувствам брать верх. Опрометчивые решения подчас ведут к страшным последствиям.

– Верно, – отсекла Лазария, – мне ли… не знать. Я уже… принимала такие.

Врач хотел что-то добавить, но герцогиня поморщилась:

– Бениньо… Я бы не хотела… просто приказывать… вам. Вы вправе… понять. Я уже… десять дней не сплю. Вы скажете… это просто нервная выходка. Причуда. Я знаю, я… невыносима. Как все калеки. Пусть так. Пусть это прихоть. Театральный… жест. Но я устала от этой… борьбы. Я уже давно пытаюсь… убедить себя, что все еще надеюсь. Но я уже стара для… самооб… манов. Стара той ветхой и линялой занавеской, которая… раньше была моей душой. Я хочу покончить… с этим. Всё против… меня. Судьба. Бог. Время. Так хоть сыграю… напос…ледок в справедливость.

Раздался хруст, и Бениньо вздрогнул, растерянно глядя на обломок пера в руке.

– Не беда. Возьмите… другое, – спокойно велела Лазария.

Врач вытянул из корзинки на столе новое перо, но все еще колебался. Ему отчего-то казалось, что стоит записать эти невообразимые указания, как они тут же станут неизбежной и чудовищной явью. Но герцогиня выжидательно смотрела на него, и Бениньо обмакнул перо в чернильницу.

– Ваше сиятельство, – окликнул он, внутренне сжимаясь, – это все тот проклятый портрет. Вы будто вложили в него свое отчаяние, и оно ожило, нависло над вами какой-то отвратительной тенью. Такое бывает, человеческое сознание порой шутит жестокие шутки. Умоляю, позвольте, я сожгу портрет. Завтра мы снова поговорим. И если вы будете непреклонны – я подчинюсь вам.

В глазах Лазарии мелькнуло удивление:

– Какой… портрет? О господи! Я… вовсе забыла о нем. Чушь какая. Доктор, я… сама интересуюсь… всякими новомодными веяниями… в науке. Но на сей раз… вы перегнули. Хоть я и развалина, но демонов своих… пока держу в узде.

– Тогда тем более позвольте его сжечь!

В голосе герцогини послышалось замешательство:

– Пожалуйста… если вам… угодно. Я его даже не видела. Заснула… пока отец Руджеро… трудился над ним. Вот ведь… пустяк.

Врач встал и двинулся к секретеру. Вслед порхнул хриплый смешок:

– Дайте хоть… посмотреть, господин… мистик.

Бениньо вынул из секретера лист, приблизился к креслу, придвинул к герцогине шандал и поднес портрет к огню.

Лазария, все еще криво улыбаясь, перевела взгляд на лист. Лицо ее стремительно вылиняло до мертвенно-голубоватого оттенка и окаменело. Минута, две, три. Молча и неотрывно она смотрела на изображение, вглядывалась в каждую черту. Губы дрожали, на висках вздулись вены, глаза чернели пустыми безднами.

– Уберите… – прошептала она. Сглотнула и хрипло добавила: – Полковника… ко мне.

Врач торопливо смял лист, с плохо скрытым испугом глядя в темные провалы ее глаз. Колокольчик захлебнулся дребезгом, и в опочивальню вбежал лакей.

Едва пять минут спустя наспех одетый Орсо уже стоял у кресла. Герцогиня даже не подняла на него взгляда:

– Найдите Гамальяно, – проскрежетала она, – убейте его. Даже если у него ничего нет. Просто… убейте.

Полковник на долю секунды замешкался, метнув вопросительный взгляд на доктора, но тот стоял за креслом, прямой, бледный, что-то судорожно пряча за спиной. И Орсо буднично поклонился:

– Положитесь на меня, ваше сиятельство.

– А теперь… все вон! Доктор… опиум. Я хочу заснуть.

Бениньо дернулся, словно кукольник, спешно подхватил не вовремя отложенную марионетку, и отступил в полутьму спальни. Полковник же бесшумно попятился к двери: он знал, что о нем уже забыли.

…У самой лестницы Орсо остановился, с сомнением глядя в черный провал холла. Нужно было взять свечу, так и ноги переломать недолго. Однако ему, давно лишенному всякой впечатлительности, до зуда хотелось убраться из опочивальни герцогини. Она была полна стоячей горьковатой ненависти, такой густой, что, казалось, его одежда до сих пор пахнет ею, будто чадом сырых дров. Что, ко всем чертям, успело произойти этой ночью?!

Постояв на площадке еще немного, полковник ощупью двинулся вниз и свернул к своему кабинету. Заснуть уже все равно не удастся…

Отперев дверь, Орсо зажег шандал и задумчиво отпил воды прямо из стоящего на столе кувшина. Ему все еще было слегка не по себе, но к этому мерзкому ощущению примешивалось легкое удовлетворение: он оказался прав, не доложив герцогине о своем новом наемнике.

* * *

Вероятно, пришло время сказать несколько слов о полковнике Орсо. Кстати, и в доме Фонци нашлось бы немало желающих узнать хоть что-то о командире охраны. Но, к стыду своему, вынуждена признать, что я сама мало знаю об этом человеке. Мне неизвестно, где прошли его ранние годы, как неизвестно и то, подлинное ли имя он носил.

Он появился словно ниоткуда, вынырнув из густой тьмы ненастной ночью далекого 1521 года. Тощий, оборванный, насквозь промокший мальчишка подошел к лагерю испанской терции, направлявшейся в Милан, занятый французским гарнизоном [18]. Остановленный часовыми, зябко переступая в холодной грязи босыми ногами, он заявил, что хочет примкнуть к войску. Часовые повеселились над наивным желанием заморыша и, будь ночь сухой и ясной, попросту подали бы мальчугану хлеба и отослали прочь. Но дождь уныло колотил по навесам шатров и повозок, слякоть чавкала под сапогами, а у солдат тоже были сыновья. Словом, бродяге позволили остаться в лагере, накормили, а утром привели к командиру роты.

Капитан Сантьяго, седой и желчный идальго, брезгливо оглядел отрока и велел отослать к чертям, понеже впереди война и учинять в лагере богадельню нет ни времени, ни лишнего провианту. Но мальчишка вдруг упал на колени, сбивчиво и торопливо умоляя не гнать его. Он сирота, ему некуда идти, но он здоров и вынослив. Он мало ест и не боится работы. Он может ходить за лошадьми, мести лагерь, стирать, помогать кашеварам. Он согласен на все, лишь бы остаться с войском.

Эта горячность озадачила Сантьяго, и он спросил, чем мальчуган занимался прежде. Тот, не отводя полных отчаяния темных глаз, ответил, что с самой смерти родителей мыкается с места на место, перебиваясь случайными заработками. Офицер неопределенно хмыкнул, встал и подошел к стоящему на коленях мальчишке.

– Как тебя зовут? – поинтересовался он и тут же заметил, как лицо бродяжки посуровело.

– Орсо, – коротко отсек тот, явно не собираясь ничего добавлять к этому имени.

– Орсо… – задумчиво протянул командир, оглядывая мальчугана. Изможден, грязен, а волосы подстрижены ровной чертой. Во взгляде теплится страх и усталость, а глаза цепки и умны. Оттянул пальцем ворот едва просохшей камизы – на узкой смуглой спине виднелись светлые рубцы от плетей и несколько заживших ожогов, неприятно напоминавших следы прутьев решетки. Потянувшись за случайной мыслью, Сантьяго взял мальчишку за руку и оглядел худую кисть. Исцарапанная ладонь была изящной и мягкой, пальцы украшало несколько въевшихся чернильных пятен. Случайные заработки… Хм.

Мальчишка стоял неподвижно, но Сантьяго видел, как челюсти его сжались: бродягу унижал этот осмотр.

– Вставай, – велел капитан, возвращаясь за стол, – и ступай в кузню. Там всегда рук не хватает.

Мальчик вскинул голову, и угрюмое лицо осветилось детской неприкрытой радостью, на миг совершенно изменившей его.

– Благодарю… – пробормотал он и, непрестанно кланяясь, вышел из шатра…

…В кузне у Орсо не слишком заладилось. Худой, узкоплечий и порядком истощенный своими мытарствами, он был недостаточно силен для тяжелой работы кузнеца. Но пощады паренек не просил, истово и усердно вычищал золу, таскал воду, старательно и неумело колол дрова. Он не отказывался от самой грязной работы, убирал в конюшне навоз, выгребал мусор, чистил башмаки, бегал с мелкими поручениями и скоро завоевал симпатии многих солдат и лагерных ремесленников, несмотря на хмурый нрав и телесную хилость.

Не обходилось и без чудачеств. Орсо обожал читать, выпрашивал у солдат изредка водившиеся у них книги, особенно трепетно любил историю войн и жизнеописания великих полководцев. Он недурно рисовал углем, украшая иногда полотнища шатров изображениями рыцарей, боевых коней и доспехов, но никто никогда не видел в его руках Библии. Мальчик безропотно выполнял приказы, не гнушаясь и самыми неприятными, никогда не дерзил и вообще, казалось, то ли был лишен сильных чувств, то ли крепко боялся изгнания из лагеря.

Но однажды произошел пустячный эпизод, вдруг показавший мальчугана с совсем иной стороны. Ненароком затесавшись с большой и явно тяжелой для него вязанкой дров в гущу суетящихся людей, Орсо замешкался и недостаточно споро уступил дорогу маркитанту, катившему ручную тележку с мешками бобов. Тот, не сбавляя шага, рыкнул: «Посторонись, шлюхин сын!». Услышав эти слова, мальчишка замер, а потом вдруг швырнул наземь поленья и бросился на обидчика.

Привлеченные шумом солдаты кинулись разнимать драку, но в молчаливого Орсо, почтительного со всеми и каждым в лагере, словно вселился бес. Он с воплями и бранью размахивал руками, пытаясь вцепиться маркитанту в горло. Двое пехотинцев оттащили его от торговца, а тот поднялся с земли, брезгливо отирая с губ кровь, подошел к беснующемуся подростку и с размаху ударил под дых:

– Ишь, разошелся, крысье семя! – сплюнул он, снова замахнулся и отвесил Орсо оплеуху.

– Но-но, будет! – осадил его один из солдат, однако маркитант уже шагал прочь.

Тем же вечером Орсо, свинцово-бледный, с опухшей от удара скулой и хрипло дышащий, стоял перед Сантьяго. Командир спешил ужинать, находился в прескверном расположении духа, а потому без предисловий рявкнул:

– Какого черта на тебя нашло?! Ты кем себя возомнил, мелюзга?

Мальчишка поднял на офицера глаза в красной сетке лопнувших сосудов:

– Он оскорбил меня. Моя мать была честной женщиной.

– Фу-ты ну-ты!.. – издевательски протянул Сантьяго. – Дон Орсо обижен! Не угодно ли вызвать маркитанта на дуэль? – Он тут же сбился с высокопарного тона. – Ты мне это брось! Тут военный лагерь, а не мадридские переулочки! Мало ли как тебя кличут? Заморыш, подранок, бестолочь. На всех с кулаками кидаться станешь?

– Нет, – отрезал Орсо, – я сам знаю, что я заморыш и подранок. А может, и бестолочь. Но никто не посмеет оскорблять моих родителей. У меня ничего больше нет, кроме памяти о них. И я никому не позволю поганить их честь.

Сантьяго несколько секунд смотрел в глаза мальчишки. А потом уже без злости фыркнул:

– Романтичный идиот! Какая, к бесам, честь? Честь в наше время – дорогой товарец, она не всем по карману, заруби на носу. Честь… Миром, Орсо, правит страх, запомни это. Страх, и ничего больше. Не можешь внушить его – не лезь, голову откусят, как цыпленку, и честью не подавятся.

Подросток сдвинул брови, лицо вспыхнуло пятнами румянца:

– Почему страх, капитан? А как же сила, власть, любовь, ну та же честь, в конце концов?

– Все это лишь разные лица страха! – прогремел Сантьяго. – Сила и власть – это умение внушить кому-то страх, любовь – это страх потери и одиночества, честь – страх оказаться хуже, чем самому хочется о себе думать. Всем и всеми движет страх. И сейчас я докажу тебе это. Ступай и извинись перед маркитантом. Или отправляйся на конюшню, я велю капралу всыпать тебе в назидание дюжину плетей. Вот тебе страх против страха, боль против унижения. Выбирай. А теперь пошел вон.

Орсо вздернул подбородок, но промолчал, поклонился и вышел из шатра.

Глубокой ночью часовой, обходящий лагерь, увидел у поленниц подручного кузнеца. Камиза на тщедушной спине была разрисована кровавыми полосами, а в руке была суковатая хворостина, которой мальчуган неуклюже пытался фехтовать…

…Утром Орсо вновь стоял перед капитаном Сантьяго, и на сей раз тот рассматривал его с любопытством.

– Я вчера так и не послал распоряжения капралу. Почему он тебя выпорол? – поинтересовался командир.

– Я передал ему, что наказан за драку, – спокойно пояснил подросток. – Вы велели выбирать. Я выбрал.

Сантьяго помолчал, а потом вдруг расхохотался:

– Ты сумасшедший! И я рад, что ты есть, постреленок. В этой чертовой армии все слишком рационально, безумцы здесь нужны, словно глоток свежего воздуха. Только безумец – опасное ремесло. И в доказательство моей готовности поддержать благое безумие я засуну тебя в терцию и прикажу кому-нибудь из рядовых научить тебя держать в руках клинок, чтоб в следующий раз ты сумел искуснее проявить свою блажь. Кузнец из тебя все равно паршивый. Ступай.

Этот разговор, где издевка шла рука об руку с жалостью, стал первым шагом босых ног неказистого оборванца по длинной и полной превратностей тропе, которая теперь стелилась под сапогами грозного полковника Орсо.

Надев обтрепанную куртку с косыми крестами пехотинца, нескладный подручный кузнеца в одночасье заявил миру, что теперь он солдат, и никогда больше не отступал от своего решения. Он неутомимо тренировался в фехтовании и рукопашном бою, не давая себе ни отдыха, ни поблажек, из-за чего часто бывал избит до беспамятства, а через сутки уже снова выходил, прихрамывая, на плац. Выжимал до отказа каждую мышцу своего тощего тела, стремясь с каждым разом добиться от него большего. Никому больше не спускал насмешек, неизменно лез в драку при любой провокации и нередко терпел серьезный ущерб. Однако задиристые повадки, смелость и упорство сделали свое дело: с Орсо начали считаться.

Уже через два года заморыша было не узнать. Он мастерски владел оружием, поражая проворством и непредсказуемостью. Вступал в поединок с любым противником, не чинясь ничьим превосходством. Он искал лучших, не стыдился поражений и от каждого перенимал все новые и новые приемы. Был бесстрашен до безрассудства и при этом почти пугающе хладнокровен. Проявил незаурядную изобретательность в разведывательных вылазках и в восемнадцать лет уже командовал небольшим отрядом.

Годы шли, и Орсо повышали в чине. Его давно уже никто не называл ни заморышем, ни подранком, но и имени его никто не знал. Он так и оставался просто Орсо для всех, от высшего командования и до девиц легкого поведения, порой оказывавшихся в его постели. Семьи он не завел, приятелей почти не имел, а единственной его подлинной страстью оставалась война.

Орсо был уже широко известен и имел репутацию человека деловой и безжалостной хватки, всегда избегая лишней крови, но не чинясь потерями, которые считал необходимыми. Однако ряд громких подвигов наградил его сомнительным подарком: пристальным вниманием властей, заинтересовавшихся отважным и предприимчивым авантюристом.

Многие и прежде вставали на скользкий путь высокого фавора, все быстрее мчась по нему до рокового поворота, где ломали ногу или, в худшем случае, сразу шею. Но мало кто смолоду умеет учиться на чужих невзгодах. Не умел этого и Орсо. Всего за несколько лет с блеском выполнив около десятка деликатнейших поручений, он утроил свое влияние в испанской армии, обзавелся немалыми деньгами и множеством врагов.

Я не знаю, где и когда достиг Орсо того самого рокового виража. Знаю лишь, что пришла ночь, когда за ним явился отряд королевских латников с приказом об аресте… и не нашел его дома. Орсо исчез, дезертировав из армии и растворившись в европейском многонациональном котле. И мне ничего не известно о нескольких годах его жизни.

Однако приблизительно за двенадцать лет до описываемых мною событий Орсо вдруг снова возник на белом свете, как и в первый раз, вынырнув ниоткуда, на сей раз в Италии. Более того, он возродился из пепла своего забвения, облеченный новой силой и властью.

Теперь он назывался полковником Орсо и имел полномочия кондотьера. Он подчинялся только герцогине Фонци, был совершенно одинок, каменно-холоден и внушал подчиненным почти суеверный страх. И никто по-прежнему не знал, что живет и дышит за суровым фасадом. Но сам Орсо ни в ком не нуждался, а потому едва ли кто-нибудь часто задавался подобными вопросами.

Глава 28

Дар святой Терезии

It fell about the Lammas tide…

When the muir-men win their hay.

Годелот отмахнул клинок полковника вправо и сделал выпад, но закаленная сталь предсказуемо ткнулась в уже подставленную скьявону Орсо.

The doughty Douglas bound him to ride.

Into England, to drive a prey.

Еще выпад – и разошлись. Годелот перевел дыхание и снова атаковал. Выпад за выпадом – а полковник, даже не переступая ногами по земле, орудовал, казалось, шестью клинками одновременно, отражая удар еще на сближении. Шотландец ощущал, как сердце разрывает грудь, и машинально продолжал:

He chose the Gordons and the Graemes.

With them the Lindesays, light and gay.

Полковник сделал шаг назад, и Годелот, ободренный успехом, удвоил напор. Еще шаг, еще. Впервые Орсо отступал под натиском ученика. Шотландец попытался вновь ускорить движения, до отказа выжимая ноющие мышцы, а полковник сделал очередной шаг назад, безмятежно протянул свободную руку, взял с бочонка стоящий на крышке кувшин, отпил несколько глотков и поставил кувшин обратно. Затем же ринулся вперед и могучим ударом выбил эфес из руки Годелота.

Юноша стремительно упал наземь, пропуская над собой свистящую сталь, двумя резкими оборотами подкатился к упавшему оружию, чтоб в третьем взметнуться на ноги, но скьявона вдруг упорхнула из-под руки, взблеснув на солнце, тычок сапога в подбородок опрокинул Годелота на спину, а на шее сомкнулись два клинка. «Ножницы», коронный прием полковника, исполняемый им с почти театральным изяществом. Годелот уже дважды видел, как Орсо демонстрировал этот фортель, но впервые стал его жертвой…

But the Jardines Wald nor with him ride,

And they rue it to this day.

– Ваше превосходительство, – пробормотал он, сплевывая песок и вжимаясь затылком в землю, – ударить безоружного ногой в лицо – это нечестно…

В ответ ножницы сошлись еще на миллиметр, беря в стальной щипок кожу на горле:

– Какая разница, если я выжил, а вы нет? – спокойно спросил полковник.

– Да, да, я знаю, – досадливо проворчал шотландец, – честь – это байки для дураков. Только это все на словах. А на деле вы все равно в нее верите, не отрицайте. Иначе зачем в договоре запрещены насилия, мародерство и прочее?

Орсо хмыкнул.

– Вы громоздите в одну кучу разные вещи, Мак-Рорк, – отрезал он, размыкая лезвия. Годелот приподнялся на локтях и встряхнул головой. А полковник сухо пояснил: – В нашем и без того беспокойном ремесле только идиот станет специально наживать лишних врагов. Впрочем, мир на две трети населен идиотами. Но я дерзаю не относить себя к их легиону, а потому помню сам и вам тоже советую запомнить: нельзя мнить себя любимцем судьбы. В любви эта девица не постоянней портовой шлюхи, и однажды колесо фортуны все равно вмажет вас в дерьмо. И вот тогда, лежа в пыли перед врагом, вы получите отличные шансы понять разницу между судом солдата над солдатом и судом мужа и отца над убийцей и насильником.

Никогда не марайте рук зря, Годелот. Пощадите чужого ребенка, защитите чужую жену, оставьте кусок хлеба чужой матери. И однажды вам тоже дадут шанс. Или просто убьют, как мужчину, а не освежуют, как скот. Это не честь, Мак-Рорк, и не сказки о Камелоте. Это обыкновенный здравый смысл. Поднимайтесь, хватит валяться. На сегодня довольно.

Годелот встал с земли, подхватил на лету брошенную кондотьером скьявону и поклонился, все еще машинально силясь припомнить следующие строки:

– Благодарю вас, мой полковник.

Орсо бегло кивнул в ответ, небрежно накинул колет на одно плечо и двинулся ко входу в караулку. Глядя ему вслед, подросток ощутил, как едкий привкус разочарования отступает: день был нежарким, но влажная камиза полковника липла к спине. Все же несгибаемый командир взмок за время урока, несмотря на издевательскую демонстрацию скуки…

Глубоко вздохнув, шотландец с легким чувством удовлетворения зашагал к своим ножнам и камзолу, а искомые строки сами вдруг всплыли в памяти:

And he has burn’d the dales of Tyne,

And part of Bambrough shire:

And three good towers on Reidswire fells,

He left them all on fire.

…После первого урока клинковой игры Годелот был уверен, что тем дело и ограничится: полковник лишь желал указать новобранцу на его тактические просчеты во время дуэли. Но воскресным вечером, лишь отзвонили колокола на кампаниле Святого Марка, лакей вызвал шотландца во внутренний двор, где полковник с ехидцей поинтересовался, занятно ли подчиненный провел выходной и найдутся ли у него силы на немудрящий поединок. Годелот, тут же вспомнив, как заполошно несся за ним по переулку полковничий соглядатай, осклабился с внутренним торжеством и обнажил скьявону.

С тех пор уроки повторялись каждые два-три дня. Они выматывали шотландца до кружащихся в глазах огоньков, но каждый раз наделяли каким-то новым, неизвестным ему доселе навыком. Орсо казался Годелоту существом сверхъестественным. Он предугадывал любое движение ученика, двигался с проворством лесного хищника, а оружие в его руке казалось живым продолжением кисти, неотъемлемой ее частью, подчиняющейся не столько мышцам, сколько мысли полковника.

Пощады Орсо не знал. Он применял сотни разнообразных хитростей и уловок. Нанеся удар клинком, перехватывал эфес, и вслед на Годелота обрушивался тычок локтя или кулака. Полковник безжалостно искоренял в шотландце представления о дуэльной чести, утверждая, что эффектно погибнуть в поединке шансы невелики, а вот напороться в первом же бою на менее принципиального противника – куда вернее, поэтому победа неизменно остается не за кодексами, а за ловкостью и сноровкой.

Он изводил Годелота насмешками и колкостями, раззадоривая того и заставляя делать ошибку за ошибкой, а потом сурово распекал за неумение плюнуть на длинный язык врага и сосредоточиться на схватке.

Новобранец знал за собою эту слабость… Его отец тоже легко выходил из себя и тогда становился бешеным и неуправляемым, словно ужаленный слепнем жеребец. Но после нескольких позорных провалов, когда исцарапанный и запыленный юнец падал на одно колено, а полковник наносил ему символический укол в шею или грудь, отмечая свою победу, Годелот придумал оригинальный способ держать себя в руках.

Хьюго, знавший бесчисленное множество старинных шотландских баллад, часто пел их сыну вместо колыбельных. Он утверждал, что мужчине, пусть и маленькому, не пристало слушать только материнские песенки об овечках и прочей сентиментальной ерунде. Терезия лишь прятала усмешку, а Хьюго сочным баритоном распевал баллады, памятные ему с детства, и наслаждался ими не меньше, чем сынишка.

Теперь, по прошествии добрых двенадцати лет, Годелот почти не помнил отцовских песен, да и английский язык уже зиял в его памяти основательными прорехами, но одна из тех старых баллад, «Битва при Оттербёрне» [19], отчего-то крепко засела где-то в уголке разума. Витиеватый текст, пестрящий плохо понятными словами, припоминался не без труда, но Годелот быстро научился погружаться в мысленную ритмичную декламацию, превосходно отвлекавшую его от вредоносных вспышек ярости.

И все же, несмотря на все трудности, шотландец любил уроки командира, и не только за их практическую пользу.

В эти стремительно проносящиеся часы бесстрастный и безупречный кондотьер отступал, скрадываясь в тени, и на его место приходил ветеран в пыльных сапогах и взмокшей рубашке. Он часто обращался к Годелоту по имени, а не по фамилии, давал десятки советов, бранился и язвил. С ним можно было спорить, орать и даже дерзить, но его не получалось опасаться. Он будто поворачивался к ученику какой-то потаенной стороной характера, обычно укрытой от глаз, и Годелот почти боготворил его в эти минуты, настойчиво и тщетно напоминая себе, что за человек стоит перед ним…

…Вечером, готовясь к заступлению на караул, Годелот услышал стук в дверь: на пороге стоял лакей с короткой запиской: «Рядовой Мак-Рорк, ваш испытательный срок завершен, и я нахожу результаты удовлетворительными. Начиная со следующей недели вы получаете право покидать резиденцию ее сиятельства герцогини Фонци в будние дни с разрешения капрала и с условием возвращения не менее чем за два часа до караула. Капитан Ромоло».

Прочтя это послание, Годелот усмехнулся. Ну да, мой капитан, вы, несомненно, нашли удовлетворительными мои достижения. Драку, дуэль и четырехдневный арест, не считая мелких стычек. Образцовый солдат, что и говорить.

Но это неважно. Важнее другое: полковник предоставляет ему возможность выходить в город, хотя за месяц новобранец успел нарушить уйму правил. А значит, Орсо все же ничего не удалось узнать в воскресенье. Ему нужно, чтобы Годелот мог снова искать встречи с другом и делал это до тех пор, пока полковник не дотянется до неуловимого Пеппо. Сам же Орсо лично тренирует новобранца, обучает собственным приемам, открыто ему покровительствует и при других обстоятельствах уже снискал бы самое горячее преклонение своего ученика.

Но собственная прозорливость ничуть не ободрила Годелота. В прошлый раз он ускользнул от шпика, однако тот, несомненно, будет таскаться за ним и дальше. И не исключено, что в следующий раз их окажется уже несколько.

Годелот выругался и жадно припал к кувшину с водой. Похоже, он превращается в мнительную старушенцию, повсюду видящую заговоры ненавистных соседей и козни невидимых злоумышленников.

А хуже всего, что он не в силах даже передать другу письмо. Едва ли можно всерьез предполагать, что рядом с Пеппо найдется кто-то грамотный и при этом достаточно надежный. Что же придумать? До нового воскресенья остается не так уж долго…

* * *

Пеппо в сотый раз ощупал распиленную ладанку и осторожно разомкнул ее на половинки. Он уже знал каждый завиток на грубой гравировке и каждую зазубрину на шве разреза.

С каким трепетом он раскрыл ее в первый раз! Охваченный одновременно суеверным страхом и неистовым любопытством, он готов был даже к тому, что из серебряной скорлупы собственной персоной выскочит сам Сатана. Хотя, пожалуй, это эффектное появление кончилось бы для прародителя Зла разочарованием. Выбравшись на волю из тесного вместилища в кромешной темноте перед слепым свидетелем, помятый лукавый должен был постараться, чтобы доказать свою личность.

Но из ладанки никто не появился и не раздалось никаких потусторонних голосов. Приободренный Пеппо отложил одну из половинок корпуса и осторожно коснулся пальцами содержимого.

Увы, жгучая надежда на немедленную разгадку тут же истаяла. В ладанке помещалась самая обычная для этого предмета начинка: свиток, намотанный на толстый стержень и с обоих концов залитый воском. Библейский текст. У матушки Алессы была почти такая же неуклюжая ладанка на дешевой цепочке, только поменьше. В ней на таком же стерженьке прятался какой-то из библейских стихов, поверх которого была обвита прядь волос самого Пеппо. По вечерам мальчик слышал, как Алесса молится перед распятием, затем раздавался тихий звук поцелуя, звяканье цепочки, и он знал, что матушка молилась о нем…

Стержень оказался тяжелым, а свиток – сухим и шершавым. Это была не бумага. Вероятно, пергамент, хотя Пеппо плохо знал на ощупь этот материал. Он шелестел под прикосновениями, края восковых печатей были слегка неровными, словно их долго и старательно выглаживали пальцами, не доверяя лопатке.

Пеппо поднес пергамент к лицу, и по спине прокатилась невольная дрожь: свиток пах стариной. Подросток не мог бы точно сказать, что именно это за запах. Но отчего-то знал: именно так и пахнет время.

Однако все эти открытия не принесли вожделенной ясности. Пеппо еще долго вертел в руках свиток, но все его размышления заводили в тупик: он может до мозолей ощупывать свой трофей, это бесполезно. Свиток нужно рассмотреть. Несомненно, все дело в том, что именно в нем написано. Но показать его можно лишь одному зрячему в мире – Годелоту. А значит, все равно необходимо найти способ встретиться. В своей записке Пеппо опрометчиво назначил встречу на том же месте. Он еще не знал, что за Лотте так дотошно следят.

Задумчиво наматывая на палец шнурок, тетивщик зашагал от стены к стене и вдруг застыл, чувствуя, что идея уже трепещет на самом краешке разума, как бабочка на зубце стены. Протяни руку – и поймаешь, только не спугни.

Минуту спустя тетивщик уже рылся в кошельке, карманах и на дне сумы. Ему только вчера заплатили за неплохой заказ.

Пересчитав монеты, Пеппо кликнул Алонсо. Тот охотно примчался на зов, полыхая энтузиазмом: от Риччо он всегда ожидал каких-то новых выдумок и приключений.

Еще через четверть часа маленький слуга воинственно шагал вниз по лестнице. Он был глубоко задет ничтожностью своей новой роли и даже попытался возмущаться. Но все одно затеи Риччо были куда занятнее чистки котлов…

Пеппо же, на два часа отлучившись, вернулся в тратторию, запер дверь и положил на стол мягкий объемистый сверток. А затем подошел к окну.

На узком подоконнике лежала Библия Годелота, слегка запылившаяся от неупотребления. Пеппо взял ее в руки, оглаживая ладонью, и на лице его отразилась нерешительность, граничащая с испугом. Поколебавшись, подросток отложил Библию, отер вдруг вспотевшие руки о рубашку и отошел от окна. Побродив по комнате, он вернулся к подоконнику, положил на книгу ладонь и едва слышно прошептал:

– Прости меня. Я должен сделать ужасную вещь, но это очень важно. Клянусь, я все потом исправлю. Аминь.

С этой неуклюжей, но по-настоящему искренней молитвой Пеппо медленно расстегнул позеленевшие медные застежки и раскрыл жалобно затрещавший старинный переплет. Пролистал вперед много страниц, осторожно, будто поглаживая больного зверька. А потом глубоко вдохнул и с видом отчаянной решимости выдернул из середины книги одну страницу.

Несколько секунд подросток стоял с вырванным листом в руке, словно ожидая, что его немедля поразит гром. Но все было мирно, и Пеппо решил, что Господь либо понял его и простил, либо уже попросту махнул на него рукой.

Тетивщик отложил лист и провел кончиком пальца по торчащей меж страниц кромке на месте обрыва, словно боясь почувствовать на пальцах кровь. А потом закрыл книгу и попытался снова замкнуть застежки. Те поддавались неохотно, и Пеппо взял Библию, чтоб для удобства переложить на стол. Внезапно он услышал сухой шелест. Неужели он повредил переплет и теперь другие страницы тоже сыплются с места? Вот черт!

Торопливо положив многострадальную книгу на табурет, Пеппо нашарил на полу упавший лист. Он был всего один, с ровными краями. А бумага была тонкой и плотной, совсем другой, нежели библейские страницы. Удивленный тетивщик осторожно ощупал лист, ощутив едва заметные шероховатые стежки рукописных строк. Письмо… Помнится, Годелот говорил, что прежде это была личная Библия его покойного пастора. Стало быть, нужно немедля положить его назад, чужие письма – совсем не его дело.

Пеппо снова старательно уложил лист меж страниц Библии, с трудом застегнул обложку и принялся за воплощение своей новой затеи.

* * *

Меж тем Годелот тоже готовился к грядущему воскресенью. Право, он свалял непростительного дурака, сгоряча отдав нищему свой старый колет. Сейчас та жалкая одежонка могла бы послужить маскировкой в толпе. Однако Пеппо знает о слежке и непременно снова что-то выдумает, в этом шотландец не сомневался. Но, если по части новой импровизации Годелот вполне полагался на друга, то сам тоже мог внести свой вклад.

У него теперь водились деньги, которые на полном довольствии ему были почти не нужны. Более того, жалованье Годелоту платил их общий враг. Поэтому шотландец решительно положил в карман три серебряных дуката, собираясь заставить Пеппо их принять, даже если придется снова швырнуть в него подсвечником.

С этой здравой мыслью шотландец раздраженно сбросил сапоги и погасил свечу, заранее зная, что заснуть удастся нескоро.

…Воскресенье настало в свой срок, но на сей раз Годелот не спешил умчаться из особняка. Он нарочито засиделся за завтраком с рыжим остряком Карлом, который знал больше фривольных баек и похабных анекдотцев, чем сторож публичного дома. Нахохотавшись до слез, юноша распрощался с однополчанином и вразвалку двинулся к черному ходу, за полмили являя собой вящую безмятежность человека, которому некуда торопиться.

Дойдя до моста, он снова подошел к цветочнице и долго выбирал букет, в охотку пофлиртовав с разрозовевшейся девицей.

В конце концов, если за ним снова кто-то тащится, нужно поддерживать прежний образ солдафона-волокиты…

…Еноту сегодняшняя прогулка нравилась не в пример больше предыдущей. Сегодня мальчуган никуда не бегал, чинно вышагивал вдоль лавок, глазел на девиц и вел себя, как подобает приличному вояке в выходной. Новый букет Енота не смутил, он уже принял меры.

Опередив шотландца на полчаса, подзорщик пришел на площадь Мадонны дель’Орто и снова уселся в тени. На сей раз он надел грязную блузу, измазал лицо сажей и прихватил с собой корзину угольщика. Минут через десять к нему бочком подошел юркий оборванец лет двенадцати:

– Здорово, Енот, – простуженно пробубнил он. – Того, сбегал я, куда ты велел.

– И чего? – покосился осведомитель на мальчишку, словно тот просил у него подаяния.

– А чего, все тихо. Сидит девица в лавке, никуда не собирается. Но принаряженная, и глаза грустные. Может, отец на свиданку не пускает. Маргаритки в горшочке стоят, завяли совсем. Я ей эдак невзначай: мол, а чего цветы сухие стоят? А она как зыркнет! И аж кошкой шипит: тебя, умника, спросить позабыла! Забирай, чего купил, да проваливай! Ох и ведьма! – В голосе оборванца звучало почти восхищение.

Енот хмыкнул, бросил мальчишке медяк, и тот мгновенно растворился в ближайшем переулке. А вскоре появился и Мак-Рорк. Держа в руках цветы, он пытался шагать по площади с прежним куражным видом, но не умел скрыть беспокойство, все чаще поглядывал на башенные часы и озирался.

Шпик уселся поудобнее и приготовился смотреть в оба.

…Годелоту казалось, что плиты жгутся прямо сквозь подметки сапог. Народ прибывал, площадь набухала шумом, в толчее все труднее было высматривать друга и уж совсем невозможно понять, не вертится ли вблизи очередной любопытный прохвост. В этот миг в спину угодило что-то жесткое.

– Чего застыл, служивый? Нашел где навытяжку торчать! – резанул визгливый голос, и Годелот обернулся, натыкаясь на дородную особу с корзиной:

– Простите, донна! – сухо и раздраженно отрезал он, отступая назад, и едва не сбил с ног сгорбленного монаха-францисканца в неказистом пыльно-коричневом клобуке. – Прошу прощения, брат, – поспешил сказать юноша и во избежание новых конфузов отошел к самой стене церкви. Там тоже не было ни секунды покоя, но Годелот знал: толчея – их союзник. Однако скоро ударит колокол, толпа рассеется, и каждый шаг на площади будет открыт любому взгляду. А сегодня он не может долго ждать. В шесть его караул, значит, в четыре он должен явиться в особняк, а дороги туда не меньше часа.

Однако время шло, а площадь была все так же пуста, только неизменные торговцы и нищие ютились вдоль стен, прячась в скудной полуденной тени. Годелот вглядывался в каждого по очереди, пытаясь понять, не прячется ли среди них новый посыльный от друга, но никто не обращал ни малейшего внимания на одинокого военного.

Месса закончилась, и снова шотландца кто-то толкал, с извинениями или с бранью. Дважды его попытались обокрасть.

Три гулких удара колокола прозвучали для Годелота, как погребальный звон. Он не мог дольше оставаться у церкви. Несомненно, что-то случилось… Ведь в недавней записке Пеппо сам назначил встречу. И он опять ничего не может ни узнать, ни предпринять.

Рассеянно вручив цветы какой-то опрятной старушке, умиленно заквохтавшей от неожиданного подарка, Годелот медленно двинулся прочь. Он оглядывался, пока не свернул в узкий переулок. И только потеряв площадь из виду, прибавил шаг и направился к Сан-Марко. Погруженный в раздумья, он едва не вздрогнул, вдруг услышав надтреснутый оклик:

– Эй, служивый!

Вскинув взгляд, шотландец увидел, что прямо на пути у него стоит худой испитой бродяга в драной весте и коротком плаще. Голову покрывал капюшон, из тени которого виднелись слезящиеся глаза и клочковатая бороденка. Забулдыга пошатывался, кособочась на сторону. В узловатой руке он сжимал пустую бутылку.

– Извольте посторониться, я спешу! – холодно бросил Годелот, но бродяга ощерился и сипло заканючил:

– Я тебя не задержу, парень! Я ж не беспонятный. Сам старый солдат, а как в годы вошел – на улицу подыхать выбросили господа командиры, дети сукины, и за службу не поблагодарили. Дай пару медяков, а? Хоть поесть по-людски! У тебя-то вся жизнь впереди! Глядишь, сам-то помирать будешь – и о тебе кто позаботится!

Бродяга сбивчиво сыпал словами и все сильнее кренился набок, рискуя в любой момент упасть. Шотландец сомневался, что выпрошенные медяки тот собирается потратить на еду, но у него не было ни времени, ни желания читать проповеди отвратительному субъекту. Сунув руку в карман, он вынул две монеты и протянул пропойце:

– Держи!

Бормоча благодарности, бродяга заковылял к Годелоту, едва переставляя ноги и потирая живот. Подойдя вплотную, он вытянул грязную руку… Шотландец успел лишь заметить неожиданно ясный блеск подслеповатых глаз, когда забулдыга резко взмахнул рукой. На голову подростка обрушился удар бутылки. В глазах разом потемнело, мостовая метнулась вверх, с размаху впечатываясь в скулу. А быстрые руки уже шарили по одежде.

Пытаясь удержаться на краю вязкой мути, оглушенный Годелот нащупал эфес клинка, рванул на себя, но в ребра раскаленным гвоздем вонзилась адская боль. Откуда-то уже накатывал топот башмаков и надсадный крик:

– Да что ж ты, нелюдь! Ты что творишь-то!

Шарящие руки исчезли, Годелот ощутил толчок, вслед за которым раздался надсадный всхлип. Прямо в лицо подростку брызнуло что-то горячее. Затем послышались глухой звук падения, еще чьи-то крики, женский визг, и тут свет померк окончательно, унеся за собой прочие звуки и ощущения.

* * *

Сознание возвращалось, будто крупными пузырями всплывая на поверхность густой смолы. Было больно до холодного пота, словно кто-то старательно поворачивал у него под ребрами все тот же раскаленный гвоздь, и так же свирепо заходилась болью голова. То накатывал, то отбегал вдаль рокот голосов, из которого прорывались отдельные слова, но Годелот не мог их разобрать. Его куда-то несли, кто-то сильной рукой давил на пылающую болью рану, заставляя ее тяжко пульсировать запертой кровью. Слышались скрип, плеск воды, потом ко лбу приложили ледяную мокрую ткань. А затем шум усилился, и до подростка донесся отчетливый голос полковника Орсо:

– Что за черт?.. Господи, Мак-Рорк!.. Доктора, живо!

В этом восклицании чувствовалось столь неподдельное беспокойство, что Годелот ощутил, как шальная усмешка сама собой искажает губы: как, однако, командир всполошился! Еще бы, его главный источник желанных сведений готов сыграть в землю, унося с собой лучезарную надежду изловить Пеппо…

Дрогнувшие губы Годелота не остались незамеченными, и к лицу наклонилась размытая тень.

– Мак-Рорк, вы слышите меня? – раздался голос Орсо. – Кто это сделал? Вы успели разглядеть его?

Голос вибрировал напряжением и тревогой. Но в ответ тут же послышался резкий раздраженный баритон Бениньо:

– Имейте вежество, полковник! У юноши разбита голова, а вам подавай злоумышленника! Извольте немедленно выйти! И пока он мой пациент, он не ваш подчиненный!

Вероятно, они еще некоторое время препирались, но Годелот лишь ощутил, как на нем расстегивают камзол и рубашку, и снова провалился в забытье.

…Следующее пробуждение было не в пример легче. Головная боль превратилась в тупое нытье, ребра слегка онемели, а в комнате царила упоительная полутьма. У самого изголовья его койки виднелась чья-то фигура. На вздох Годелота сидящий тут же подался вперед, и шотландец узнал полковника.

– Ну, как вы, Мак-Рорк? – проговорил он ровным, без следа прежнего волнения, тоном.

– Намного лучше, мой полковник… благодарю… – не особо внятно пробормотал подросток, а Орсо иронично покачал головой:

– Послушайте, Мак-Рорк, вам не кажется, что вскорости платить жалованье доктору Бениньо придется вам? За последний месяц вы самый частый его подопечный. У вас разбита голова справа от темени и в придачу ножевая рана. На ваше счастье, нападавшего спугнули, он неудачно нанес удар, и лезвие вошло меж ребрами и кожей. Царапина, но крови было хоть отбавляй.

Губы шотландца невольно дрогнули:

– Мой полковник, мне и так стыдно. Зачем еще посыпать солью мои раны?

Но Орсо тут же оставил полушутливый тон и нахмурился:

– Мак-Рорк, не будь вы мальчишкой, я охотно насыпал бы на ваши раны и чего похуже соли. Но ваш бестолковый возраст все равно вас не оправдывает. Объясните, как возможно, что молодой солдат, способный полчаса продержаться в бою против Клименте, позволил оглушить себя бутылкой, словно олух на деревенской свадьбе?

Годелот помолчал.

– Я и не оправдываюсь, мой полковник. Но я даже не заподозрил подвоха. Это был просто опустившийся пьянчуга, едва стоявший на ногах. А я торопился вернуться в срок к караулу. Он клянчил денег и совсем не выглядел опасным.

Орсо несколько секунд смотрел подростку прямо в глаза, а потом бегло коснулся пальцами шрамов на губах.

– Эти отметины, Мак-Рорк, мне нанес самый безобидный из всех известных мне людей. Я стал военным в четырнадцать лет и чертовски много в жизни повидал. Но никогда, Мак-Рорк, ни до, ни после, мне не было так страшно, как в те секунды, когда этот кроткий человек шел на меня, занося кинжал и по-звериному рыча. – Он сделал паузу и снова провел по губам, будто шрамы откликнулись призрачной болью. – Никогда не судите о враге по его наружности. Поверьте, закаленная сталь неразборчива. Она действует одинаково хорошо в любых руках, был бы нужный гонор.

– Я запомню, мой полковник, – отозвался Годелот, невольно понижая голос. Ему отчего-то показалось, что Орсо приоткрыл перед ним крепко запертый сундук.

А полковник уже снова смотрел на него с холодной суровостью:

– Мак-Рорк, сейчас доктора здесь нет, а значит, вас некому защищать. Извольте все же припомнить нападавшего.

Годелот лишь покачал головой, не понимая, к чему полковнику обычный, пусть и ловкий уличный грабитель:

– Самый обыкновенный забулдыга, мой полковник, ничем не примечательный. Грязный, оборванный, тощий, борода клочьями. Мерзкий тип. Таких не рассматривают.

Но Орсо не отводил взгляда, выжидая, и шотландец попытался припомнить давешнего головореза. Вот он ковыляет навстречу… Вот резко распахивает глаза, вскидывая руку. А ведь полковник прав, что-то в этом бродяге не так.

Годелот опустил веки, выцарапывая из-под черепков недавних событий какие-то ускользающие подробности, и вдруг рывком приподнялся на локтях, почти не ощутив пронзившей его боли:

– Мой полковник, там же был кто-то еще. Когда я упал, какой-то человек бежал ко мне и что-то кричал. А потом… Господи, неужели этого беднягу убили? Он же пытался помочь мне. И теперь я… А он…

Подростка затрясло. Ощущение горячих брызг, хлестнувших по лицу, было таким отчетливым, что ему нестерпимо захотелось отереть щеки и лоб. Но полковник протянул руку и крепко сжал его плечо.

– Годелот, успокойтесь, – проговорил он вдруг твердо и увещевающе, – вы не виноваты в произошедшем. Поверьте мне. Как бы я ни бранил вас за неосмотрительность, вы действительно не виноваты в гибели этого случайного прохожего. Лягте, иначе ваша рана откроется.

Подросток снова осел на койку, прерывисто дыша. А Орсо так же ровно добавил:

– В беспамятстве вы окликнули некую Терезию.

Годелот потер лоб:

– Это моя покойная мать. Неужели со мной все было так плохо?

– Теперь вы быстро пойдете на поправку. – Орсо встал. – И не вздумайте делать глупости. Предупреждаю: за вашу безобразную неуклюжесть я сдеру с вас три шкуры на следующем уроке фехтования.

– Рад стараться, мой полковник! – Годелот снова попытался приподняться, но Орсо, кивнув ему на прощание, уже выходил из каморки…

После ухода полковника подросток несколько минут лежал неподвижно. Грабитель в оживленном районе средь бела дня. И жертвой он выбирает вооруженного солдата, у которого наверняка в кармане дыра. Нет, господа, никакой это не грабитель. Этот ублюдок ждал именно его. Кем же он подослан? Не вами ли, мой полковник? Иначе с чего бы вы так дотошно выспрашивали, узнал ли я его? Так что ж, стало быть, я мог его узнать?

Вдруг Годелот закусил губу и сдвинул брови. Терезия… Если он и звал мать в бреду, то не по имени же. Но никакой другой Терезии в его жизни не было. Откуда же полковник взял это имя?

Взгляд упал на дублет, так и лежавший на полу. Между прочим, в кармане было три дуката. Интересно, успел ли чертов забулдыга их умыкнуть?

Годелот не без труда встал, подобрал дублет и сунул руку в правый карман. Пусто. Чтоб ему на эти деньги гроб сколотили, паскуднику… Шотландец раздраженно полез в левый карман, переворошил на дне мелкие монеты и вдруг наткнулся на что-то твердое и продолговатое. Утром он не клал туда ничего похожего.

Медленно вытянув руку наружу, Годелот уставился на вынутый предмет. Это была ладанка. Дешевая, неказистая деревянная ладанка, какие сотнями продают у церквей и богаделен. А на ее шершавом боку было вырезано: «Терезия». Шотландец оглядел странную находку, а потом осторожно отомкнул ладанку. Внутри лежал тугой свиток с библейским текстом, запечатанный воском дешевой свечи.

– Вот черт. Ах ты, мерзавец… – пробормотал Годелот, восхищенно улыбаясь. Право, он торчал на площади, изнывая от злости и тревоги, а послание Пеппо уже лежало у него в кармане. Друг прошел мимо и ловко подложил ему эту неприметную вещичку, а Годелот и не заметил. Все же полковник прав: порой он сущий осел.

Кто же из сотен толпившихся кругом людей прятал Пеппо за своим обликом? В памяти невольно всплыл суетливый монах в глухом клобуке, тершийся у него за спиной, пока Годелот едва не отдавил ему ногу.

Конечно, мой полковник, вы выдумали весь этот бред о Терезии. Вы просто уже покопались в моих карманах. А самолично повредить восковые печати не рискнули. Но каков хитрец чертов Пеппо! Что может быть естественнее в кармане военного, чем ладанка с именем матери?

Сломав воск, Годелот развернул свиток. Внутри, тщательно завернутый в библейскую страницу, лежал простой лист бумаги, исписанный четким размашистым почерком. Строчки по-прежнему пестрели кляксами, там и сям набегали друг на друга, но шельмец явно поднаторел в искусстве владения пером. Даже начал иногда пользоваться запятыми, хотя раньше только кривился, слыша о них. Письмо же гласило:

«Лотте, дружище. Прости что не показываюсь на глаза. Я боюсь снова навлечь на тебя беду. В воскресенье за тобой следил какой-то олух в монашьей рясе.

Брат, не серчай, но я вскрыл твой подарок. Думал что это из-за него весь сыр-бор. Только оказалось зря испортил. На ощупь внутри нет никаких особых тайн. Я так ничего и не понял, ты должен рассмотреть его сам.

Лотте, будь осторожен. И поменьше доверяй людям. Все очень серьезно. Со многими из тех кто пытался нам хоть чем-то помочь, случилась беда. Расследование в графстве власти прекратили. У церкви больше назначать встреч нельзя. Я найду безопасное место, дай время. А пока оставь мне ответ у госпиталя Святого Франциска в Каннареджо. В нише прямо под постаментом каменного распятия справа от входа есть глубокая щель. У этого распятия часто останавливаются солдаты, так что ты никого не удивишь.

И вот еще что. Давешние маргаритки мой посыльный подарил дочке лавочника и уже назавтра в этой лавке обо мне расспрашивал высокий смуглый офицер с двумя шрамами на губах. Я не знаю что и думать, брат. О каждом нашем шаге вмиг кто-то узнает.

Я жду твоего ответа. Не рискуй. П.»

Вслед за письмом шла ехидная приписка полуразмазанными чернилами, корявая и явно набросанная второпях:

«Спасибо за новый букет. Очень тронут. Только не вздумай класть мое письмо под подушку».

…Годелот дважды перечел письмо, а потом поднес лист к свече. Глядя, как съеживается в пламени бумага, он вновь усмехнулся. Пока Пеппо оставался верен своему несносному нраву, все казалось преодолимым.

Глава 29

Честь деревянных солдатиков

Он все не умирал. Воздух со странным прерывистым скрежетом всасывался в изуродованные болезнью легкие, будто кто-то пытался привести в действие рассохшиеся кузнечные мехи. Узловатые кисти рук с искривленными пальцами то бессмысленно бродили по тощему одеялу, то елозили по впалой груди, словно ища на ней сдавливающий обруч. Уже два дня он колебался на краю агонии и продолжал жить…

Паолина давно знала плавную вязь длинного текста наизусть, но не отрывала взгляда от страницы молитвенника: она чувствовала, как мутный взгляд умирающего скользит по ней, будто холодные капли стекают по коже, и от этого ощущения хотелось сжаться в комок и отереть лицо подолом рясы. Она догадывалась, что ее посадили у этого скорбного ложа, потому что прочим сестрам уже наскучило читать бесконечную отходную над несчастным.

Его звали Пьетро, и едва ли он был намного старше тридцати. Но тело, изглоданное войной и болезнями, отслужило свое. Ветеран. Слово, которое произносилось мальчишками в Гуэрче, как титул. Семь букв, овеянных романтикой и славой. Двое дядьев Паолины сбежали на войну еще подростками, гонясь за этими блистательными химерами.

А угасающий сейчас на комковатом тюфяке человек провел в армии пятнадцать лет, досыта вкусив от их сомнительных щедрот. Пятнадцать лет фальшивой славы и пустотелой романтики, изжевавших Пьетро до костей и выплюнувших убогий остаток на скрипучую койку богадельни, будто пустую виноградную кожицу.

Прежде Пьетро любил порассказать о своем прошлом, и Паолина знала, что он был выгнан из полка за убийство на дуэли капрала, оклеветавшего его за игорным столом. Голод и нужда быстро сделали свое дело, и теперь Пьетро доедали чахотка и лютая злоба на короткую и несправедливую жизнь.

Аркебузир Таддео, слушая этот пламенный рассказ, желчно смеялся своим каркающим смехом, уверяя, что за этакий фортель по уставу положена казнь, а стало быть, мерзавец наверняка врет и выгнали его за шулерство и пьянство. Потом оба долго бранились, а Паолина молча меняла кому-то компресс на пылающем в лихорадке лбу, невольно думая, как страшно слышать ссору двух полумертвых людей…

Девушка перевернула страницу и на миг подняла глаза, снова наткнувшись на студенистый взгляд. Солдат молча смотрел на нее, тяжело дыша. Потом медленно облизнул губы, словно от жажды.

– Я принесу вам попить, – мягко сказала Паолина, откладывая молитвенник. Безмозглая курица, могла бы и раньше догадаться.

Но она не успела встать. Солдат мотнул головой и хрипло ответил:

– Я не говорил, что хочу пить. И что хочу слушать лопотанье о Божьем прощении – тоже не говорил. Я и так скоро подохну, зачем еще тоску нагонять?

Паолина помолчала, потупив глаза под тяжелым взглядом.

– Молитвы облегчат вашей душе переход в лучший мир. А я просто хочу помочь вам.

Горло слегка сдавило от едкой досады на себя. Какого беса она еще и оправдывается перед человеком, который готов ненавидеть ее уже за то, что она останется жить после его смерти? Да и верит ли она в то, что сейчас так жалко лепечет? А солдат с трудом приподнялся на скрипнувшей койке и ухмыльнулся, обнажая попорченные зубы.

– Фу-ты ну-ты, «помочь»!.. – протянул он с надтреснутой издевкой. – Я прямо диву даюсь, как вы, лицемерные шлюшки, сначала жизнь человека в овраг спихнете, а потом, эвон, в рясу закутаетесь и давай в святых играть! Ты, красотка, глазенками-то блудливыми эдак обиженно не сверкай! Я не зазря языком треплю, знаю, что у вас по какой цене! «Переход в лучший мир»… А по мне, и этот неплох был бы, кабы не ваша сестрица!

Солдат мучительно закашлялся, корчась на койке и царапая грудь. Потом долго рывками вдыхал, отирая губы и оставляя на землистых щеках кровавые мазки. А после опять пристально поглядел на Паолину.

– Все из-за вас, – проговорил он уже иным тоном, в котором отчетливо позванивала непритворная горькая злоба. – Кабы не вы – не подыхать бы мне сейчас, как собаке… Думаешь, так я и мечтал с арбалетом по слякоти топать? Мне всего-то шестнадцать было. Жить бы да жить. Так нашлась гордая. Не по гордости я ей, вишь, оказался. Только бабе знать надобно, для чего она скроена. А не брыкаться, когда сын самого зажиточного в деревне человека к ней интерес заимел. Ох она кричала, сучка. Ох рыдала, вырывалась. Словно убудет от ней. А назавтра братец ее и папаша, голодранцы чертовы… Да оба с вилами. Я был единственным наследником своего старика. А из-за этой проклятой юбки мне пришлось бежать из деревни.

Больной ронял слова, будто булыжники из мешка, прерывисто дыша и глядя на дрожащую Паолину расширенными глазами:

– Ты знаешь, что такое армия? А? Где тебе. Голод, слякоть, каждый офицер-подонок тебе хозяин. Дизентерия, холера. Целые палатки больных. Кашель, кровавая рвота. А потом могилы, могилы. Все в кучу, где там по именам перебирать. Так и тут вы. Как стервятницы за войсками ходите, последние гроши вам несут. Потом галльская болезнь [20]. А все из-за вас.

…Паолина уже не понимала, бредит Пьетро или всерьез выливает на нее эту помойную исповедь. Он и прежде был груб и зол, но никогда не плевал ядом с такой мстительной ненавистью. А теперь говорил и говорил не умолкая, губы подергивались, и руки уже не шарили бессмысленно по груди. Они ползли по серой дерюге одеяла к Паолине, слишком слабые, чтоб тянуться к ней.

– Молчишь?.. Не молчи. Ты же тут тоже небось не от душевной красы, в этакие-то годы. Знаю я, с каких подвигов девки от срама в монастырях прячутся. Ты наверняка хороша под этой рясой… Ты же хотела мне помочь, худышка? До Евангелия мне мало дела. А вот ты – другой разговор. – И вдруг он приподнялся, подаваясь вперед и вцепляясь узловатыми пальцами в черное сукно облачения. – Ну же. Иди сюда, сестра. Разве тебе не жаль… страждущего?

Паолина вскочила, опрокидывая скамью, а цепкие пальцы натянули подол. В шумном зале госпиталя прерывистый голос умирающего был слышен плохо, но несколько голов обернулись. А девушка стояла у койки, глядя, как изувеченная рука Пьетро жадно ползет вверх по рясе, сминая грубую ткань. Будто паук.

В мозгу словно отдернули занавес, открывая знойный полдень в лесу близ Гуэрче. Запах разогретой коры, щедрой летней листвы и свежей крови. Паучьи лапы страшного монаха и сухой треск разрываемого подола камизы.

И леденящий ужас пополам с омерзением вдруг схлынули, оставив в разом остывшей голове только кристально прозрачную ненависть. Паолина шагнула к койке и нагнулась над Пьетро, перехватывая его запястье рукой.

– Да, мне жаль… – прошептала она ему на ухо. – Мне жаль, что отец и брат той несчастной девушки не подняли тебя на вилы, мразь. Но я прощаю тебя. Потому что ты умираешь так, как заслуживаешь.

Солдат хрипло дышал, глядя ей в глаза с полубезумным выражением, будто вся его дрянная, неудавшаяся жизнь сузилась сейчас до лица в обрамлении черного велона. Потом с резким клокотаньем втянул воздух и зашелся неистовым кашлем, брызгая кровью на рясу Паолины. Он содрогался и корчился, пытался вдохнуть и снова кашлял, а девушка стояла у койки, зажав нос и рот рукавом, молча глядя на истязаемого последними муками человека и не выпуская его руки.

Зал госпиталя притих, смолкли разговоры и шорохи, стук игральных костей и скрип коек, только задыхающийся булькающий кашель метался среди стен, рассыпая эхо под высоким потолком. Кто-то смотрел на умирающего с жадным любопытством уличного зеваки, кто-то отвернулся, вжимая голову в плечи, прячась от страшных звуков поступи «костлявой кумы», кто-то крестился, бормоча «Отче наш». И наконец кашель взвился режущей нотой, оборвавшись в протяжный хрип, рука в пальцах Паолины дважды содрогнулась, и Пьетро осел на койку, безучастно глядя в потолок, а кровавые пузыри еще лопались в уголках перекошенного рта.

Паолина еще несколько секунд смотрела в застывшие глаза. А потом твердой рукой перекрестила умершего и затянула лицо покрывалом. Сзади уже приближались торопливые шаги.

– Отмучился! Ох, Господь всемогущий… – Пожилая сестра Оделия осенила себя широким крестом, а потом заметила в изножье койки молитвенник и посмотрела на послушницу со скорбной строгостью. – Вот, милая, и ты крещение приняла. Первого бедолагу сама проводила. Бледна-то… Что ж не позвала никого? Он исповедаться-то успел?

Девушка на миг запнулась и ровно проговорила:

– О да, сестра, успел. И грехи я ему отпустила, уж простите, не по сану мне.

Сестра Оделия покачала головой:

– На войне, детка, и кашевар был исповедником. Ступай. Тебе бы помолиться. Непросто это в первый раз.

Паолина склонилась перед монахиней, перекрестилась и вышла из зала. Механически переставляя подгибающиеся ноги, она спустилась по ступеням крыльца, обогнула госпиталь и вошла в пустующую в послеполуденный час церковь. Приблизилась к алтарю и рухнула на пол, коснувшись лбом шершавых холодных плит Ее била мелкая дрожь, по спине тек ледяной пот, во рту было горько, словно она надкусила зеленое яблоко. Молитва не шла… Паолине казалось, что нечто огромное и всевидящее смотрит сейчас на жалкий черный комочек, скорчившийся на полу, и перед ним бессмысленно оправдываться. Оно само все знает. Само видит, как низко она опустилась, зло и гнусно мстя умирающему за свои собственные несчастья. А хуже всего, что оно знает: Паолина не раскаивается.

* * *

Заснуть в ту ночь не удалось. Внутри что-то ныло и жгло, будто самый главный стержень, поддерживающий своды ее души, дал трещину. Паолина металась на узком топчане во взмокшей камизе. Черный силуэт рясы, угадывавшийся на столе в чахлом свете лампады, казался призраком, тянущим к девушке руки из полутьмы. Пьетро так и не раскаялся. А она немало слышала о том, как маются подчас нераскаянные души. Что стоило ей промолчать? Смиренно и достойно вынести жалкие нападки человека, который жил, как скот, и уходил так же, сознавая это и изнемогая от ненависти к холодному и злому миру.

Но тут же вновь вспоминалась трясущаяся рука, с жадным бессилием ползущая вверх по рясе. Треск полотна разрываемой камизы. Круглые пуговки желудей, впивавшихся в спину и ладони. Свист кнута. Перекошенные лица односельчан и брезгливо-робкие взгляды монахинь. И стыд вновь тонул в горькой ярости. «Бабе знать надобно, для чего она скроена. Ох она кричала…»

Мерзавец Пьетро похвалялся своими гнусностями, почти гордо швыряя их Паолине в лицо. А девушку, о которой он говорил, наверняка точно так же, как саму Паолину, затравили соседи.

И послушница снова беззвучно рыдала, прикусывая пальцы, вскакивала и падала на колени перед распятием, но не видела в безмятежном лике Христа ни утешения, ни порицания. Небесам не было дела до ее терзаний, только тусклое мерцание лампады играло на потемневшем дереве, заставляя черты Спасителя досадливо подергиваться, будто Паолина отвлекала его своим всхлипыванием и бормотаньем от более важных раздумий.

Утром, стоя среди сестер на молитве, Паолина почти не слышала слов, крестясь вслед за всеми. А надтреснутый стержень поскрипывал внутри, причиняя боль и все больше расшатываясь.

Сестры объясняли ей, что делать, когда на душе неспокойно. Нужно исповедаться, и старшие наставницы помогут ей совладать с собой. Все это было прекрасно на словах, но Паолина знала, как произойдет в действительности. Мать настоятельница ласково проведет по голове ладонью и скажет, что ее порыв был человеческим, а сие не грех, но слабость. Слабость же врачуется молитвой. Сестра Фелиция будет истово голосить, что порицание умирающего – кощунство, не знающее себе равных, хотя сама всегда красноречиво кривилась, слыша похабные речи Пьетро о былых подвигах. Одни будут ее клеймить позором, другие – мягко наставлять, но все сведется к одному: она виновата. Виновата перед мерзким похотливым солдафоном, даже на пороге смерти говорившим с ней, как с площадной девкой. Нет… Никаких исповедей.

…Она все еще стояла, опустив голову и бессмысленно глядя на узор трещин в каменной кладке пола, когда локтя коснулась чья-то рука.

– Паолина, – сухо окликнула ее сестра Инес, – к тебе пришел твой подопечный.

Девушка вздрогнула, выныривая из своего оцепенения:

– Кто?

– Джузеппе, – холодно и укоризненно ответила монахиня. – Ступай, он ждет.

Среда. Она не думала, что Пеппо придет снова. На прошлой неделе он расспросил ее обо всем, ради чего затеял свою авантюру.

На душе стало еще гаже. Паолине хотелось уединения за какой-нибудь тяжелой монотонной работой, которая физической усталостью поможет заглушить боль душевного вывиха. Но сестра Инес выжидательно подняла брови, и Паолина прижала к груди молитвенник, словно защищаясь:

– Уже иду, сестра.

…Он ждал ее у той же скамьи, что и в прошлый раз. Сестра Инес высилась рядом, будто монумент, олицетворяющий недремлющее око, и машинально ощипывала цветы с косматого куста барбариса.

– Полагаю, юноша, мне нет нужды напоминать вам правила, – сурово припечатала она.

– Нет, сестра, я буду нем и скромен, как придорожный камень, – мягко и почтительно ответил тот, а Паолина могла бы поклясться, что уловила секундную тень озорства, словно Пеппо собирался скорчить в подражание монахине чопорно-кислую гримасу.

Еще раз многозначительно посмотрев на Паолину, сестра Инес добавила чуть сдержанней:

– Бог вам в помощь.

Монахиня отряхнула с подола рясы сорванные цветки и двинулась прочь. Паолина же подняла глаза на Пеппо.

– Я не ждала вас. – Она с досадой отметила в своем голосе нервную нотку. – Вы ведь узнали все, о чем хотели меня расспросить.

Тетивщик секунду помолчал, и Паолина вдруг заметила, что его глаза слегка запали, а лицо кажется желтовато-бледным. Но Пеппо тут же улыбнулся одним уголком губ:

– Я пришел не расспрашивать. Просто повидаться. Ведь если я исчезну после первого же урока, эта грозная тетка непременно скажет, что вы не справились. Но, похоже, я не вовремя. Вы чем-то опечалены. – Он неловко добавил: – Быть может, мне уйти?

Паолина, отводя глаза, невольно ответила на улыбку.

– Вот еще вздор. Садитесь. Сестра Инес уже наверняка прилипла к одному из окон и ждет, когда вы начнете меня совращать. – Но, садясь рядом с тетивщиком и открывая Писание, девушка посерьезнела и проговорила почти шепотом: – Пеппо, на тебе лица нет. Тебе просто нездоровится или случилась какая-то беда?

Джузеппе сложил руки в демонстративно-молитвенном жесте:

– Заботы всегда найдутся!

Фраза прозвучала беспечно, но в этой беспечности Паолина услышала непреклонный хлопок закрытой двери и вдруг ощутила необъяснимый укол обиды.

– И то верно, – усмехнулась она, надеясь, что тетивщик не уловит в ее голосе тень недовольства.

Но он уловил и вдруг проговорил прямо и начистоту:

– Паолина, простите. Я знаю, что моя скрытность не слишком уместна после того, как я сам лез вам в душу голыми руками. Но у вас и без меня хватает тревог. Я слышу, вы долго плакали этой ночью.

Девушка уже собиралась было что-то ответить, но осеклась. Чего, собственно, она добивается? Не этого ли она хотела? Чтобы Лукавый оставил ее в покое, не втягивал еще глубже в мутную воду странных событий, бурлящую вокруг него. Но обида отчего-то все равно не отпускала…

Нахмурившись, Паолина перелистнула несколько страниц, мучительно ища способ быстро сменить тему, как вдруг Пеппо тихо спросил:

– Кто-то идет?

На дорожке появилась сестра Инес с большой корзиной. Она принялась деятельно копошиться среди зеленеющей мяты в двух десятках шагов от каменной скамьи. Паолина зашелестела страницами.

– За нами решили приглядывать получше, – прошептала она почти извиняющимся тоном. – Начнем, Джузеппе! – произнесла девушка громче и суше. – Мать настоятельница руководит нашими уроками и сегодня велела мне прочесть вам притчу о святом Иове. Вы знаете, кто это?

Пеппо поколебался:

– Какой-то мученик. В Каннареджо есть церковь, посвященная ему, верно?

Девушка кивнула и откашлялась:

– Почти что так. Простите, если мое чтение покажется вам… неловким.

…Сначала Паолина волновалась, путаясь в сложном ветхозаветном тексте, но потом голос ее окреп и речь полилась гладко и выразительно. Пеппо же, надев на лицо самое глубокомысленное выражение, приготовился стоически скучать. Но неожиданно для себя увлекся и обнаружил, что слушает о злоключениях святого праведника Иова с интересом и даже долей волнения.

Этот удивительный человек был богатым скотовладельцем и счастливым отцом десятерых детей. Но благополучие не сделало его высокомерным, напротив, Иов отличался богобоязненностью, честностью и смирением.

Сии несомненные добродетели вызвали недовольство Сатаны, и тот заявил Всевышнему, что благочестивый Иов – обыкновенный подхалим. Ведь любой станет охотно пресмыкаться перед тем, кто так щедро одарил его.

И Господь в великом гневе позволил Сатане испытать Иова всеми земными бедами, утверждая, что праведник все равно не отречется от истинной веры.

Сатана принял вызов и взялся за дело со всей душой: Иов в одночасье лишился богатств, сделавшись нищим. Затем потерял всех десятерых детей под обрушившейся кровлей дома, а сам захворал проказой и был изгнан из города.

Однако все эти страшные невзгоды не поколебали Иова. Жена его уверяла, что за подобные незаслуженные муки он вправе роптать на Господа. Друзья искали в его жизни прегрешения, за которые тот был покаран. Сам же Иов смиренно влачил свой жалкий удел, убежденный, что хранить верность Господу в счастии, а в горе порицать его – лицемерно и непорядочно. И дары свои Творец вправе по своему разумению забрать назад.

Так и не поколебав решимости Иова, посрамленный Сатана отступил. Господь же сторицей воздал праведнику за его преданность, вернув ему богатства удвоенными, подарив еще десять здоровых детей и продлив его дни до глубоких седин [21].

– …Иов покинул мир в возрасте ста сорока лет, окруженный всеобщей любовью и уважением, – закончила Паолина, слегка понижая голос, и умолкла.

С минуту оба хранили тишину, обдумывая прочитанное, только позади скамьи хлопотливо шелестел барбарис. А потом девушка медленно закрыла книгу.

– Неужели такие люди существуют? – тихо спросила она. – Я зачахла бы до смерти и от половины этих страданий.

Пеппо не ответил, и Паолина заметила, как меж его бровей наметилась легкая вертикальная складка.

– Тебе было неинтересно? – чуть разочарованно пробормотала она. – Я еще плохо читаю.

– Вовсе нет, – отозвался юноша и вдруг зябко передернул плечами. – Очень занятно. Только… странная история. Нечестная какая-то.

Паолина машинально придвинулась ближе:

– Ты о чем?

Пеппо задумчиво покусал губы:

– В этой притче так превозносят страдания Иова. А почему никому нет дела до его жены? Ведь она перенесла все испытания с ним наравне. Сама посуди, Паолина, – он не заметил, как тоже сбился на «ты», – она потеряла десять детей. Она же мать. В притче так легко говорится, что потом родилось еще десять. Но это же дети, а не овцы, и их не считают поголовьем. Когда я жил с матерью в Падуе, у нашей соседки погиб сын, с лошади упал. У нее было еще четверо, но она так и не оправилась. А тут все разом. И как она вообще пережила двадцать родов? Выходит, Иов – праведник, а она… просто бесчувственная свиноматка. Гадко это.

Он умолк, а Паолина медленно проговорила:

– А ведь ты прав… И знаешь, если уж говорить о жене Иова… Сатана ведь лишил его всего, что было ему дорого. А жены не лишил. Так что же, выходит, она не была дорога ему? Она всю жизнь прожила с человеком, который даже ее не любил?

Договаривая, девушка смутилась: еще в Гуэрче парни всегда потешались над девичьей манерой во всем выискивать драмы. Но на лице Пеппо не отразилось иронии. Он лишь снова нахмурился, перебирая пальцами край рукава.

Немного поколебавшись, Паолина огляделась: сестры Инес на грядках уже не было. Занятые разговором, они не заметили, как монахиня ушла. Ободренная отсутствием лишних ушей, девушка доверительно сказала:

– И все же мне жаль Иова. Ты знаешь, когда я была совсем маленькой, у меня была чудесная тряпичная кукла, Марта. А однажды на Пасху у нас собралась родня. И мы с моей кузиной сцепились из-за этой куклы. Каждая тянула к себе и кричала, что Марта хочет играть именно с ней и любит только ее. Словом, куклу мы порвали. Я рыдала как безумная. Мама, конечно, зашила Марту, но она уже не была такой, как раньше, хотя я любила ее по-прежнему. Это, наверное, непочтительно, но Иов очень напоминает мне эту куклу. Каждый тянул его к себе, вовсе не спрашивая его согласия. И все только для того, чтобы что-то друг другу доказать. И хотя потом всё постарались «зашить», не думаю, что он снова стал прежним.

Пеппо обернулся к Паолине, и она вдруг заметила в его лице что-то новое, жесткое и непреклонное.

– А когда я был ребенком, у меня были деревянные солдатики. Дюжины две, мне нравилось их вырезать. Каждого солдатика я посвящал в рыцари, как один раз слышал в балагане бродячего кукольника. Когда мне было двенадцать, матушка тяжело заболела. У нас стало туже с деньгами, маме было трудно работать. Я пытался как-то помочь, но… ты же понимаешь. В общем, я решил продать своих солдатиков на ярмарке. Было чертовски грустно, хотя я давно уже не играл в игрушки. Ночью перед ярмаркой я вынул их всех из сундучка и расставил на полу. Я преклонил перед ними колено и сказал, что наша королева больна и, чтобы вылечить ее, я вынужден продать их в рабство. И что я верю: они будут верны своей государыне и исполнят свой долг без колебаний. А потом поклялся им, что, когда королева поправится, я выкуплю их назад и всех награжу. Я рыдал той ночью, как пятилетний дурачок. – Губы Пеппо слегка искривились. – Глупо, да?

– Ничего не глупо… – чуть гнусаво пробормотала Паолина, и до тетивщика донеслось приглушенное всхлипывание.

Он покачал головой:

– Я рассказываю это не для того, чтоб тебя растрогать. Понимаешь, я уже тогда знал, что лгу им. Что королева не поправится – мне сказал об этом врач. И что я никогда не выкуплю своих солдат из рабства. А я все равно лгал, потому что думал, им будет легче, если я поставлю перед ними такую важную задачу и пообещаю им награду. Но то была игра. А ведь на поверку у людей все точно так же. Кто-то ставит высокие цели, обещает золотые горы и заранее знает, что врет. А сотни идиотов радостно кидаются к черту на рога делать совсем не нужные им вещи и умирать за незнакомых людей и их принципы. Иов тоже принял свои муки, убежденный, что так надо. А зачем? Просто чтобы один всемогущий смог доказать другому, что он сильнее его. Драка за любовь тряпичной куклы и честь деревянного солдатика.

Он собирался сказать что-то еще, но пальцы Паолины вдруг крепко стиснули его руку:

– Пеппо, остановись, так нельзя. Это грешно.

Подросток и сам чувствовал, как что-то холодно и неуютно сжимается в груди. Но какой-то окаянный внутренний зуд подталкивал вперед, понукая разобраться в путаном ворохе лоскутков запретной материи.

Он медленно обернулся к девушке, не отнимая руки.

– Ты считаешь, я неправ насчет Иова?

Тетивщик ощутил, как пальцы Паолины разжались. Она долго молчала, и Пеппо уже решил, что зря затеял этот разговор. Но девушка вдруг ответила:

– Я не знаю. Если судить по уму – то ты прав. Но Пеппо… Если прав ты, то выходит, что Господь неправ. Он использовал Иова, чтоб покичиться перед Сатаной. А это… это и есть гордыня, верно? Но мы не вправе сомневаться в справедливости Творца. Он непогрешим. Так кто же тогда прав? Или вся эта история – выдумка, а Писание – попросту книга сказок?

Пеппо пожал плечами:

– Знаешь, я однажды слышал отвратительную вещь. Оказывается, если случился неурожай и крысам не хватает пищи, то они сами съедают свое потомство. Разве человеку придет такое в голову, случись хоть конец света? Но крысы не сомневаются, они точно знают, как надо поступить. Они ведь животные. Но мы – нет. В такой беде кто-то пойдет просить милостыню, кто-то – красть, кто-то начнет есть самих крыс. У нас все равно есть выбор, пусть и незавидный. И если Господь дал нам право выбирать – значит, он дал нам право и сомневаться. Разве нет?

Паолина взволнованно заерзала на скамье:

– Да, конечно! Но не в непогрешимости же Господа!

Взамен суеверного страха Пеппо охватило упрямство:

– Почему нет? В Библии сказано, что мир стоит уже уйму веков, это я помню еще с детства. Неужели за все эти времена можно было ни разу, совершенно ни разу не ошибиться? А как же тогда то, что мы созданы по Его образу и подобию? Почему же тогда мы не такие же непогрешимые?

Девушка снова схватила тетивщика за руку, стискивая ее почти до боли.

– Замолчи!.. – Она прерывисто дышала, и Пеппо показалось, что он кожей ощущает, как пылает ее лицо. – Я не знаю, прав ли ты. Но зато точно знаю, что, если кто-то тебя услышит, быть большой беде.

Пеппо осекся. Только сейчас он ощутил, что, похоже, перегнул палку.

– Прости, – пробормотал он, – сам не пойму, с чего вдруг распустил язык. Тем более что я мало смыслю в церковной премудрости.

Паолина снова отняла руку и пристально поглядела на тетивщика.

– И все же ты удивительный, – задумчиво произнесла она. – Ты видишь мир как-то по-своему, как другие не могут. Или просто не догадываются. Ты во всем находишь какой-то свой смысл, словно видишь изнутри и людей, и вещи. Уверена, тебя многие за это недолюбливают.

Губы Пеппо дрогнули улыбкой:

– Увы, из этого корня и растут почти все мои беды.

Девушке захотелось спросить, узнал ли тетивщик что-то о своем пропавшем друге. Она уже набрала воздуха, но тут же вспомнила, как непреклонно Пеппо отгородился от ее вопросов при встрече. А тот помолчал и вдруг негромко спросил:

– Паолина, это сестры тебя изводят?

Девушка недоуменно моргнула:

– Что?

– Ты много плакала накануне, я же слышу, хоть ты и не хочешь об этом говорить.

– Я много плакала месяц назад, – возразила она, инстинктивно ощетиниваясь, – а сейчас только изредка. Здесь, знаешь, не слишком часто есть поводы для веселья. Почти каждый день здесь кто-то умирает.

Но Пеппо нетерпеливо помотал головой:

– В тебе снова что-то изменилось с нашей прошлой встречи. Неделю назад, попробуй я завести разговор вроде сегодняшнего, ты бы велела мне захлопнуть рот, сделать умное лицо и слушать Евангелие. А сегодня… ты подпустила меня ближе. У тебя словно нет сил меня отталкивать.

Паолина глубоко вздохнула, зажмуриваясь. Еще никогда у нее так отчаянно не чесались руки дать кому-то пощечину. В душе вдруг забродило бесшабашное желание отплатить Джузеппе за бесцеремонность его же монетой и насладиться его растерянностью.

– Тебе любопытно? – едко спросила она. – Изволь. Вчера я нагрубила умирающему. Он похвалился, как в юности изнасиловал девицу, потом назвал меня шлюхой, а потом попытался задрать мне подол. Мне всю ночь казалось, что Спаситель на распятии хмурится, а в каждом углу мерещился призрак этого человека. Сам посуди, что за сны мне грезились.

Слово за словом, не подбирая иносказаний… Паолина говорила, боясь закончить фразу, зная, что наступившая тишина и выражение брезгливости на лице Пеппо тут же смоют ее усталую браваду и обратят ее в мучительный стыд. Но тишина наступила, а в лице юноши не дрогнул ни один мускул.

– Поделом! – коротко отрезал он.

– Кому? – тут же смешалась Паолина, а тетивщик усмехнулся:

– Этой сволочи за его мерзости. А мне – за то, что снова сую нос куда не след. – Он запнулся, колеблясь, говорить ли дальше, но все же продолжил: – Не сердись. Ты права, я не в ладах с церемониями и назойлив без всякого удержу. Но я же не могу просто рассматривать вещи со стороны, как все. Мне приходится обнюхивать и ощупывать их, чтоб понять их суть. – Он примирительно покачал головой. – Я знаю, со мной непросто иметь дело. Лотте еще не так натерпелся. Но у него есть преимущество – он может просто отвесить мне затрещину.

Паолина приглушенно фыркнула, пытаясь не рассмеяться:

– Почему-то на тебя трудно сердиться. Намного чаще я вовсе не знаю, как относиться к твоим чудачествам. – Она сделала паузу, а потом спросила осторожно, словно прикасаясь к перевязанной ране: – Пеппо… прости… а разве твои глаза совсем нельзя вылечить?

Тут же покраснела, запоздало поняв, что наверняка не стоило задавать этот вопрос. Но Пеппо только мягко улыбнулся и спокойно пояснил:

– Вылечить можно то, что хворает, а мои глаза мертвы.

Паолина сглотнула. Отчего-то от безнадежности этих простых слов стало больно, будто от самых безжалостных упреков. Она уже искала какие-то ответные слова, мучительно понимая, что все равно найдет лишь очередную банальность, как вдруг раздался удар колокола, и Пеппо поднялся:

– Вот и время вышло. Мне пора.

Его голос снова звучал чуть отстраненно.

Паолина тоже встала.

– Ты придешь через неделю? – спросила она. И, не успев сдержать этих глупых слов, вновь густо покраснела.

– Да, – коротко ответил тетивщик, – непременно.

– Береги себя, – неловко промолвила девушка.

Пеппо сдержанно поклонился и двинулся прочь по дорожке к арке, ведущей из сада, а Паолина еще долго смотрела ему вслед. «Я знаю, со мной непросто иметь дело». Странно, но на поверку ни с кем и никогда ей еще не было так легко.

* * *

Послушница еще некоторое время стояла на месте, а потом тоже медленно пошла к арке.

Сестра Инес дождалась, пока та скроется за углом церкви, и на дрожащих ногах вышла из-под прикрытия густых барбарисовых веток. Сердце неистово молотило в грудь, холодный пот тек по вискам, пропитывая чепец. Итак, сомнений больше нет. Нечистый перестал скрываться, явив свое лицо открыто и бесстыдно. И первая жертва уже встала под его черные хоругви.

Дрожа, будто в горячке, и задыхающимся шепотом повторяя Символ веры, монахиня поспешила к зданию госпиталя, так и забыв корзину под кустом барбариса.

Глава 30

Мокрые рукава

Рука матери Доротеи пахла ладаном. Сестра Инес, стоя перед настоятельницей на коленях, так крепко сжимала эту руку, словно боялась, что та сейчас ударит ее по губам.

Договорив, монахиня обессиленно перекрестилась и осела на пол, будто выбравшись на берег из зловонного потока бурной и грязной реки.

– Вот и все, матушка, – глухо произнесла она, – он больше не скрывает лица. А ведь я… – Сестра Инес осеклась, сглатывая непочтительное «а ведь я предупреждала». Но настоятельница мягко взяла монахиню за локти:

– Вставай, милая. Тебе надобно успокоиться, ты вся дрожишь.

В ее увещевающем тоне не слышалось и тени потрясения. Мать Доротея будто утешала Инес, пришедшую с известием, что завяло несколько розовых кустов. Монахиня медленно выпрямилась, оправляя велон, и несмело подняла глаза на настоятельницу. Лицо, обезображенное шрамом, было по-прежнему безмятежным.

– Присядь, сестра. – Мать Доротея подтолкнула Инес к скамье у стены и опустилась рядом с ней. – А теперь объясни: отчего ты так предубеждена против Джузеппе, что видишь в слепом мастеровом самого Вельзевула?

Монахиня, все еще прерывисто дышащая, вдруг издала хриплый звук, словно невидимая ладонь охватила ее поперек горла. Несколько секунд она растерянно смотрела на настоятельницу, потом поднесла к губам дрожащую руку и тут же неловко уронила ее на колени. Эти бестолковые движения были бы смешны, если бы в них не сквозил ледяной ужас.

– Матушка. – пролепетала сестра Инес, – матушка, да что же это… Да вы сами посудите. Он убеждал Паолину, что Господь несправедлив, мелочен… Что он тщеславен… Что он может ошибаться… И ведь хуже всего не это. Он говорил со спокойной уверенностью человека, знающего, что он прав. Он приводил аргументы, убеждал… Матушка, на какой-то страшный миг я сама поняла, что готова поверить, хотя знаю Писание не в пример Паолине, для которой это все еще книга легенд. Какие еще вам нужны резоны? Какой нищий мастеровой способен на это? Он – сам нечистый, мать Доротея. И Господь вовремя указал нам на него. Необходимо изгнать его из наших стен и передать в руки экзорциста. А бедняжке Паолине место в монастыре, где…

Но тут настоятельница подняла ладонь, и сестра Инес умолкла.

– Скажи, сестра, доверяешь ли ты мне, только говори честно, – ровно и все так же мягко велела настоятельница.

– Доверяю, матушка… – прошептала Инес. – Кому же еще мне доверять, ежели не вам, благодетельница?..

А мать Доротея спокойно и твердо проговорила:

– Ты правильно сделала, что пришла ко мне. И в другом ты права – Джузеппе необычный юноша. Он умен не по годам и на редкость прозорлив. Каждому по силам выслушать и поверить. Но совсем не каждый умеет выслушать и задуматься. И уж вовсе мало кто имеет смелость выслушать и заявить, что он думает иначе.

Джузеппе находит историю Иова не такой, какой ее принято считать? Но сестра, он ведь воспитан материей, а не духом. Ты и я знаем, что многое в Писании надобно воспринимать как идею, назидание, а вовсе не буквальное жизнеописание. Притча об Иове – песнь о блаженстве смиренных. Но эти понятия непросто постичь, и могут уйти годы, покуда душа созреет для них. Однако заметь, что Джузеппе сочувствует жене Иова. Разве милосердие – одно из свойств лукавого?

Монахиня прерывисто вздохнула, будто собираясь заплакать:

– Мать Доротея… Я не возьмусь спорить с вами. Но разве не кроется подчас грех в белой кисее? Не потому ли нечистого называют Отцом Лжи? Он тронул Паолину именно тем, что вы назвали милосердием. Он обогрел ее слабое сердце своей фальшивой добротой. И тут же принялся нашептывать ей слова столь богохульные, что за одни такие помыслы надобно истязать себя жестоким покаянием несколько недель.

Мать Доротея помолчала. А потом подняла на сестру Инес задумчивый взгляд:

– Что ж, допустим. Но сейчас, сестра, попытайся отбросить свое смятение и скажи по совести: в чем именно, по-твоему, юноша неправ?

И тут монахиня ощутила, как качающийся под ногами пол замер незыблемой твердостью старинных плит. Наконец-то она поняла… Мать настоятельница просто испытывает ее, пытаясь узнать, не поддалась ли она соблазну и можно ли по-прежнему ей доверять. Выпрямив спину, сестра Инес заговорила новым тоном, исполненным спокойного достоинства:

– Господь наш мудр и всемогущ. И жалок тот, кто возводит на Него напраслину, приписывая Ему ничтожные человеческие пороки. Слеп тот, кто ищет в Его промысле несовершенства. И глуп тот, кто подозревает в Его деяниях ошибку.

Мать Доротея выслушала монахиню молча, а потом произнесла с незнакомой той доселе суровостью.

– А теперь слушай меня, сестра Инес. Я приняла тебя в лоно церкви испуганной и изможденной девочкой, я приручала дикого зверька, не доверявшего чужим рукам, я взращивала в тебе веру в Бога и людей, неустанно выхаживала уцелевшие в тебе ростки добра. И поэтому я вправе нравоучать тебя, даже если тебе это и не по душе.

Жалок тот, кто судит ближнего, возомнив себя выше его. Слеп тот, кто не догадывается заглянуть в неказистую раковину, чтобы увидеть жемчуг. И глуп тот, кто твердит заученные слова, не вдумываясь в смысл. Джузеппе упрекает Господа? Да, и, значит, он в него верует. Ведь не станешь же ты упрекать дракона из детских сказок за его огнедышащий рык? Джузеппе утверждает, что Господь ошибся? Подумай, Инес, как сильно нужно доверять кому-то, чтоб, не порицая, признавать его право на ошибку.

– Господь не может ошибаться! Мы не вправе даже допускать этого! – Сестру Инес била дрожь, слезы лились по бледным щекам.

– Мы не вправе судить Господа, как дети не вправе судить отца! – повысила голос настоятельница. – Но мы обязаны давать себе труд задумываться о его решениях, обязаны иметь смелость, чтоб видеть: некоторые из них оказались неверны, и вдвойне обязаны учиться на них, чтобы стать лучше и мудрее. Это и есть истинная вера в Создателя. Не сам ли Господь признал свою ошибку и наслал на мир Великий потоп, дабы ее исправить?

Если о чем-то я и скорблю, так лишь о том, что острый ум этого юноши не сможет расцвести, напитанный должным образованием. И, увы, это тоже ошибка Провидения. А сейчас ступай, сестра. Не труди сегодня рук, твоей душе нужен покой. Уединись в своей келье и проведи день в молитве.

Мать Доротея широко перекрестила монахиню и встала. Сестра Инес тоже поднялась, мелко дрожа. Она еще несколько секунд постояла, будто ища какие-то слова, затем поклонилась и вышла, чувствуя, как неловко ступают одеревеневшие ноги. Она действительно отправилась в свою келью и, преклонив колени, надолго замерла. А потом зашептала, все горячей и неистовей.

Трудно сказать, о чем молилась монахиня в тот день. Но глубокой ночью, когда во всех кельях уже давно царила тьма, сестра Инес сидела за шатким столом. Перед ней горела свеча, а на столе виднелись несколько листов бумаги и чернильный прибор. Монахиня долго размышляла о чем-то, черкая по листу пером, точно складывая стихи. А потом отложила лист, исписанный обрывочными словами и густо замаранный исправлениями, взяла чистый, и перо бойко забегало по невидимым линиям строк…

* * *

Несмотря на изматывающую головную боль и колотье в ране, уже назавтра после событий в переулке Каннареджо Годелот вышел в общую трапезную и немало удивился, когда его встретил гул приветственных голосов.

– Эй, пострел! Жив? – Дюваль дружески огрел шотландца промеж лопаток. – Ну, силен! Ни недели без приключений!

Карл пожал Годелоту руку, тут же отпустив какую-то непристойную, но безобидную шуточку в своем духе, а Клименте сам налил новобранцу вина и предложил тост за его здоровье. И, хотя чувствовал себя шотландец паршиво и спал в ту ночь плохо, под грохот глиняных кружек настроение стремительно пошло на лад.

По настоянию доктора Бениньо он был освобожден от службы на два дня. Руки чесались незамедлительно написать другу ответ и отнести по указанному адресу, но такой неосмотрительности позволять себе Годелот не собирался. Однако подготовить благодатную почву для грядущей эскапады было самое время…

Под конец завтрака он обернулся к Мориту и спросил, не понижая голоса:

– Послушай, Теодоро, ты как-то хвалился, что знаешь Венецию, как свою ладонь?..

– Я и сейчас этим похвалюсь, – кивнул тосканец, подбирая с тарелки остатки овощей.

– А не подскажешь ли тогда, есть ли где-то в городе богоугодное заведение, вроде госпиталя или приюта?

Морит изумленно приподнял брови:

– Чего?! Нашел куда в выходной бегать, ей-богу!

А Годелот мрачно покачал головой:

– Вчера по собственной глупости чуть в землю не сыграл. Всю ночь голова трещала, сны снились – один другого поганей. А под утро и вовсе пригрезилось, что я в богадельне на койке подыхаю. Проснулся – сердце чуть не во рту колотится. Не к добру это. Хочу в такое место сам сходить, хоть несколько монет пожертвовать да свечу зажечь. Глядишь, отважу беду.

Тосканец призадумался:

– А ведь твоя правда. Лучше зазря порадеть, чем судьбу прогневать. Только где такой приют есть… Погоди, в Каннареджо есть, вот где. Госпиталь Святого Франциска. Говорят, невеселое место. Сам не видал, но там поспрошать – в любой лавке подскажут.

– Богадельня в Каннареджо? – отозвался Клименте с противоположного конца стола. – Знаю, бывал. У меня приятель там два года назад маялся. Ты, Морит, зря госпиталь хулишь. Молод еще, тебе б все веселье. А ветерану не след в канаве подыхать. Там монахини лекарствуют, хоть небогато, а кормят, и тюфяк под костями, а не придорожная грязь. Сходи, Мак-Рорк. Очень оно вам, юнцам, на пользу: смолоду в старость заглянуть. Куда трезвей на мир глядеть начинаете.

Из-за стола Годелот встал, получив подробные указания, как найти в Каннареджо богадельню, а также вполне правдоподобно объяснив, отчего хочет там побывать. Ну а о надежности своевременного распространения новостей ему едва ли стоило тревожиться. Оставалось написать Пеппо и очень тщательно предостеречь его насчет человека «с двумя шрамами на губах».

А меж тем человек этот не шел у Годелота из головы. Вездесущий Орсо уже побывал в лавке, где знали Пеппо. Похоже, на сей раз тетивщика не выдали, но кому же ведомо, что случится в следующий. Еще и дочка лавочника… Об умении девиц хранить секреты Годелот был мнения весьма невысокого.

Вполголоса выбранившись, Годелот тяжко вздохнул и отправился к доктору Бениньо, ждущему его на перевязку. Право, добрый лекарь в Кампано смеялся бы до слез, узнав, сколько бинтов переводит его венецианский коллега на ничтожный тычок ножа. Однако Бениньо был непреклонен.

Врач принял шотландца с обычной суховатой благосклонностью, небрежно кивнул в ответ на благодарности за очередные книги и предложил вновь зачерпнуть из бездонного колодца его библиотеки. Сам же принялся снимать пропитанные сукровицей бинты.

– У вашего организма превосходные способности к восстановлению, – одобрительно заметил Бениньо, обозрев рану, – ни следа воспаления, вскоре вы забудете об этой безделице. Однако извольте завтра снова явиться ко мне.

Подросток, все еще робевший, неловко обронил:

– Тогда, быть может, мне больше не докучать вам, доктор? Все и так заживет.

Но врач уже нахмурился:

– Опять вы за свое? Да будет вам известно, Годелот, что невероятное количество людей умирают не из-за своих ран или хворей, а именно из-за того, что рассуждают подобно вам. Меж тем грязные бинты намного опаснее закаленной стали. Совсем недавно некий превосходный эскулап Джироламо Фракасторо [22] доказал это, установив, что болезнетворные миазмы способны поразить даже несерьезную рану, проникнуть вместе с потоками крови в самую глубь тела и убить человека, порезавшего палец обыкновенным кухонным ножом. Он назвал сие явление «инфекция». И советую вам не забывать о нем, Годелот.

За этой назидательной тирадой Бениньо обработал рану и уже было потянулся к корзине с бинтами, когда вдруг раздался громкий стук в дверь и зычный голос лакея:

– Господин доктор! С ее сиятельством приступ, извольте…

Бениньо не дослушал. Он коротко бросил юноше: «Ждите меня тут!», схватил какие-то склянки и устремился на зов.

Слегка ошеломленный, пациент замер у стола и неподвижно стоял на месте минут десять. Затем он понял, что герцогине, вероятно, не так уж просто оказать помощь, а посему ожидание грозит затянуться.

Брезгливо осмотрев рану, шотландец задумался, не стоит ли попросту приложить к ней платок, одеться и отправиться восвояси, а к врачу явиться в более удобный срок. Но тут же вспомнились сурово сдвинутые докторские брови и его сухое «Не будьте дураком, юноша». Годелот порядком сомневался, что от подобной царапины действительно можно умереть, даже если в дело вмешается таинственная «инфекция», но показаться Бениньо дураком было бы как-то обидно. Что ж, подождем еще…

Еще двадцать минут спустя смертельно заскучавший шотландец уже продекламировал мысленно «Битву при Оттёрберне» и принялся за «Шевиотскую погоню», но вскоре убедился, что помнит едва одну строку из пяти. Немного побродив по просторной комнате, он пересмотрел развешанные на стенах жуткие изображения всяких костей и требухи, пронумерованных и надписанных по-латыни. Затем долго глядел в окно, обрамленное фасонными занавесями. После чего несмело подошел к книжным шкафам. В конце концов, доктор сам предлагал ему взять почитать что-нибудь еще. Годелот ничего не станет трогать, только посмотрит.

Это занятие мгновенно увлекло подростка. Бродя вдоль шкафов и читая новые и новые странные имена и интригующие названия вроде «Авиценна. Книга исцеления» или A. Vesalius. De Corpore Humani Fabrica [23], он не переставал поражаться: неужели столько людей пишут книги?

Сам он даже попросту грамотных знакомых имел не так уж много. Его отец читал только по-английски, мать с грехом пополам разбирала строки в молитвеннике, а по-настоящему образованных людей он прежде знавал лишь двоих: графского врача и пастора Альбинони. Поэтому богатство докторской библиотеки потрясало подростка, находившего в стройных рядах книг все новые и новые чудеса.

Боком шагая вдоль полок, Годелот не заметил, как приблизился к стоящему у окна огромному столу, заваленному ворохами бумаг. Стол же не замедлил напомнить о своем присутствии и впился острым углом шотландцу в бедро. От неожиданной резкой боли Годелот дернулся и ткнул локтем в объемистую кипу документов. Те неохотно накренились, будто сомневаясь, а потом, к ужасу подростка, с тяжелым шелестом посыпались на пол, веерами разлетаясь по ковру.

– Черт… ох, черт… – с тоскливым отчаянием бормотал Годелот, силясь удержать разваливающуюся стопу. Неуклюжий олух. Если доктору вздумается вернуться именно в этот миг – лучше без колебаний выброситься в окно, иначе позора не оберешься.

Часть бумаг милосердно удержалась на прежнем месте, и юноша бросился собирать рассыпавшееся. К счастью, документы были аккуратно подшиты за углы и снабжены ярлыками с датами: доктор Бениньо отличался методичностью. Спешно выравнивая топорщащиеся веера бумаг и укладывая все обратно на стол, Годелот молился, чтобы второпях не запутаться или, чего доброго, не сорвать какой-то документ со скрепляющей нити. Вот уже и летние месяцы.

Оставались считаные несколько подшивок. Шотландец подобрал очередную, осторожно перевернул, взялся за края, чтоб свести листы в стопу… и вдруг замер, словно прямо меж лопаток вонзился клинок. Забыв об осторожности, он начал медленно перелистывать документы назад. Быть может, показалось? Мало ли что привидится от разбитой головы.

Нет, ему не показалось. Со слегка измятого листа на него смотрело мастерски нарисованное пером лицо Пеппо. Оно было изображено немногими линиями, но поразительно похоже на оригинал. Те же упрямый подбородок, высокие скулы, прямые брови, шрам на щеке.

Только одна деталь была совсем непохожа. У портрета были чужие глаза. Живые, огненные, невероятно красивые, они вполне зряче, задумчиво и тревожно смотрели с листа, и даже разрез их был слегка другим. Но это все равно был Пеппо. А самое непонятное – эти глаза отчего-то казались знакомыми шотландцу. Будто он уже где-то видел их, более того, видел не раз…

Вздор, этого не может быть. Он просто взволнован, вот и видит повсюду загадки и нелепости. К черту глаза. Важнее другое. Такой похожий портрет мог нарисовать только тот, кто видел Пеппо и хорошо рассмотрел его.

Годелот ощутил, как что-то мелко забилось и зацарапалось внутри. Портрет вшит всего лишь на прошлой неделе. Не означает ли это, часом, что за падуанцем уже давно следят, а он об этом и не подозревает? И откуда этот портрет здесь?

Юноша медленно закрыл подшивку, оглядывая комнату, словно впервые в ней оказался. Неужели даже доктор Бениньо замешан в этой странной истории? Что же, никому, совсем никому нельзя доверять? Даже этому удивительному человеку?

И, будто в ответ, из-за двери послышалась четкая поступь возвращавшегося доктора. Этот звук мигом вернул шотландца в настоящий момент, напомнив, что он стоит посреди ковра на коленях среди оставшихся бумаг, все еще разбросанных. Вскочив с пола и невольно покрываясь холодной испариной, Годелот спешно собрал документы, уложил на стол и метнулся обратно к шкафу.

Вошедший Бениньо был мрачен. Он закрыл дверь и остановился, потирая лоб. Потом поднял на Годелота глаза.

– Вы, я догадываюсь, порядком затосковали. Прошу меня извинить, – спокойно произнес он. Подойдя к подростку, он снова взялся за корзину с бинтами, а потом вдруг слегка нахмурился и коснулся шеи шотландца. – Вам больно, Годелот? Вы в поту, но жара у вас нет.

– Я неловко задел раненым боком какой-то край, было и правда очень больно, – тут же нашелся тот.

– Ммм… – неопределенно протянул врач, накладывая повязку. – Будьте осторожнее. Я заметил, вы ходили вдоль шкафов. Знаете, полагаю, довольно развлекать вас приключениями всяких головорезов прошлых веков. Возьмите книгу посерьезней. Не желаете ли что-нибудь по истории, астрономии или, – врач слегка усмехнулся, – медицине?

– Астро… – Годелот запнулся и залился багровой краской. – Простите, доктор, это про звезды?

Бениньо одобрительно кивнул:

– Астрономия – наука о движении небесных тел. Она весьма занимательна, хотя, признаться, не особо поощряется святой Церковью. Вы знаете латынь?

Юноша не сдержал улыбки:

– Господин доктор, я и итальянский знаю так, как меня обучили родители, а они были люди простые.

Врач скупо улыбнулся в ответ:

– Это естественно, Годелот. Но книги это исправят. Знаете, я могу предложить вам один прелюбопытный труд, он именуется «О гипотезах небесных движений» [24]. Сей труд написан по-латыни и все еще не издан, но я удостоился чести иметь общих с автором знакомых, поэтому мне на время перепал оригинал, и я взял на себя смелость перевести его на итальянский. Полагаю, вам многое будет непонятно, но поверьте, книга эта – настоящий факел во тьме привычных нам заблуждений. – Порывшись где-то на необъятных полках, врач протянул Годелоту тонкую и порядком затрепанную рукопись. – Вот, попробуйте почитать. И запомните: если вас что-то напугает – не поддавайтесь, познание подчас дается непросто. А если что-то окажется совсем непонятно, я, пожалуй, найду время растолковать вам сложные места.

Шотландец нерешительно взял рукопись, словно ему вручали змею, уверяя, что она не ядовита.

– Чем может напугать книга? – спросил он, с досадой слыша, что голос его слегка дрогнул. А Бениньо усмехнулся:

– Узнать, что вы всю жизнь ошибались в самых простых вещах, – это испытание, Годелот. И это не стыдно. Намного позорнее упрямо цепляться за вколоченный предками замшелый вздор. Ступайте.

…Спускаясь по лестнице, подросток с опаской рассматривал обложку рукописи, надписанную четким докторским почерком. Познание. Будто мало ему своих тайн и прочих неурядиц. Но шотландец уже совершенно точно знал: этой ночью он едва ли будет спать.

* * *

Капля воска упала на уголок листа. Отец Руджеро досадливо поморщился и поправил покосившуюся свечу. Он спешил сегодня в герцогский особняк в надежде увидеть Лазарию, но с самого утра все пошло не так. Брат Ачиль уже две недели хворал, и масса канцелярской работы, бывшей в его ведении, свалилась на отца Руджеро. Доминиканец сильно задержался, но, примчавшись в дом Фонци, узнал, что герцогиня перенесла приступ и лишь недавно заснула.

Однако в особняке отец Руджеро был своим человеком, и мажордом незамедлительно пригласил его остаться к ужину. Доминиканец, которому было порядком лень вновь тащиться в лодке через весь город, охотно согласился и уже час наслаждался в библиотеке тишиной, любимым креслом у низкого столика и томом стихов Петрарки.

Раздался звук открывшейся двери, пламя свечей дрогнуло от сквозняка, а из темноты донеслось:

– Доктор Бениньо?

Доминиканец не удержался и закатил глаза, но отозвался вполне любезно:

– Нет, полковник, это всего лишь я, а господин доктор, я слышал, снова при ее сиятельстве.

Из ущелья меж монументальных книжных шкафов выступила статная фигура Орсо, плохо различимая в полутьме, только позумент тускло блеснул на темно-лиловом камзоле.

– Святой отец, – вкрадчиво отметил он. – Как я рад вас видеть!

– Совершенно взаимно, дорогой мой, – с изысканной каплей яда ответил доминиканец. Эти двое хорошо понимали друг друга… – Присаживайтесь, скоротаем время до ужина.

Руджеро подождал, пока полковник опустится в кресло напротив, и слегка наклонил голову:

– Как поживает ваш протеже, которого вы так виртуозно выхватили у меня из-под носа?

Орсо усмехнулся:

– Если бы вы, дорогой отец, знали, сколько с этим мальчуганом хлопот, вы были бы мне благодарны. Надо отдать должное, парень с головой. Но, по его убеждению, голова эта приспособлена к его плечам, главным образом чтоб совать ее в каждую попавшуюся на пути печь. За месяц службы он нажил не менее пяти новых шрамов.

Доминиканец ухмыльнулся:

– Всемилостивый Господь, не отеческую ли гордость я слышу в вашем тоне?

Орсо покачал головой:

– Вы все шутите, Руджеро, а меж тем я уже месяц вьюсь ужом, но своими методами добился от Мак-Рорка не больше, чем вы своими. Я готов зауважать этих малолетних паскудников. Они нешуточно преданы друг другу. Хотя у них и без меня хватает невзгод. – Полковник помолчал, глядя в глаза монаха, из-за разницы в цвете гротескно выделяющиеся в отблесках шандала. – Я узнал условленное место встречи, и Мак-Рорк исправно туда является. Только вот загвоздка: Гамальяно не пришел ни разу. Он неизменно ухитряется не показываться на глаза моим людям. А вчера произошла пренеприятная вещь. На Мак-Рорка напал какой-то уличный забулдыга, расшиб парню голову и полоснул его ножом.

Руджеро приподнял брови:

– Прискорбно. Но неужели ваш соглядатай не шел следом?

Полковник подался вперед:

– Именно! Он шел следом. Попытался вмешаться и был убит единственным ножевым ударом. Недурно для пропойцы. Право, я теряюсь в догадках: кому это перешел дорогу мой новобранец? У вас есть соображения, отец Руджеро?

Но монах тут же оставил взятый ранее ироничный тон и поморщился:

– Вы намекаете на мои происки, Орсо? А не смешно ли предполагать, что я подошлю убийцу к единственному человеку, знающему, как отыскать Гамальяно?

– Зачем же убийцу? – ровным тоном переспросил полковник. – Вы горазды на выдумки, святой отец, а уличный душегуб – это уже было испробовано.

Руджеро нахмурился и сухо отрезал:

– Я польщен вашим высоким мнением о моей сообразительности. Но, если уж на то пошло, неужели я признаюсь вам в злом умысле, даже если бы самолично оглушил Мак-Рорка?

Орсо вновь сделал паузу.

– Я и не жду исповедей, святой отец. Кто бы ни ранил парня, он был столь глуп, что убил Енота, отнюдь не последнего человека в преступном мире Венеции. А посему я спокоен. Мерзавца достанут из-под земли.

В лице доминиканца ничего не дрогнуло.

– Я сам буду молиться, чтоб Господь не остановил карающую руку.

Орсо скептично усмехнулся:

– О, тут я вам верю. По части карающей руки вы весьма скоры на молитву.

И тут самообладание изменило Руджеро. Доминиканец взметнулся из кресла и зашагал по библиотеке, отрывисто чеканя:

– Не смейте, полковник! Я не оправдываю своих методов. Но вы знаете, ради чего все это. Поэтому не вам, солдафону с мокрыми от крови рукавами, меня осуждать.

Крылья носа Орсо затрепетали, выдавая гнев.

– Вы правы, не мне. Только не забывайте, Руджеро, что мои солдафонские рукава никогда не знали крови женщин и, тем более, детей. Вы же вознесли над головой знамя своей высокой миссии исцеления герцогини и шагаете по трупам, не слишком вглядываясь в их лица.

Руджеро остановился, будто споткнувшись, и вонзил в лицо полковника яростный взор:

– По трупам?! Не сильно ли сказано, господин полководец, руководивший разгромом Кампано?..

– …Кампано, обороняемого тремя десятками вооруженных мужчин. Вам же понадобился отряд солдат, чтобы под корень вырезать семью этого слепого мальчугана – совершенно мирную семью! А посему, хм, кому кого осуждать – спорный вопрос.

– Вы прекрасно осведомлены, что Ремиджи были убиты не из моей пустой кровожадности! – загремел доминиканец. – Вы же сами читали документ! Это была необходимость, пусть и ужасная! И я не отдавал приказа о смерти Жермано Ремиджи! Этот олух сам полез на клинки!

– Олух?! – Орсо выплюнул это слово, как выбитый зуб. – Вы называете олухом человека, до последнего вздоха защищавшего жену и приемного сына? А Рика Ремиджи? Чем провинилась перед вами она? Или вы ждали, что родители будут стоять на крылечке, смиренно наблюдая, как вы убиваете их ребенка? Нет, Руджеро, вы заранее знали, на что идете, поэтому так настойчиво отвергли мое участие в том инциденте.

Доминиканец вскинул руки:

– Ну конечно! Я просто боялся, что ваше благородное сердце не вынесет такой муки! – Он сбился с патетического тона и отрезал сухо и зло: – Это я нашел документы о Наследии, Орсо. Это я вышел на след Гамальяно. И я должен был принести герцогине трофей. Я, ее друг. А не наемный волкодав. Кто же знал, что Наследие разделено? От вас требовался лишь отряд солдат с не слишком щепетильным командиром. И я убедился, что был трижды прав в своем нежелании вас вовлекать, когда слушал вашу истерику после отчета.

Лицо Орсо перекосилось:

– Истерику? Мне велели дать вам отряд солдат в качестве поддержки для обыска в доме человека, подозревавшегося в колдовстве. Меня уже тогда заинтересовало, отчего Патриархия поскупилась для такого важного дела и вам приходится просить одолжения у герцогини. Скорее, там пахло вашими интересами. Хотя я предположил, что наша не слишком суеверная синьора просто желает получить какую-то очередную диковину из чародейского хозяйства этого еретика. Однако после вашего триумфального возвращения я узнал, что при обыске были убиты женщина и ребенок. Убиты, хотя в договоре о найме каждого из моих солдат подобное запрещено под страхом казни. Неудивительно, что я рвал и метал, святой отец! Кстати, именно этой «истерике» я обязан своей осведомленностью. После моей угрозы казнить троих из шести членов отряда герцогиня наконец посвятила меня в подробности всей этой истории с Наследием и попросила – заметьте, попросила – не проводить расследования. Право, я был слишком заинтригован, чтоб не внять просьбе синьоры!

– Хватит! – Руджеро вскинул ладони и устало отер лицо. – Не пойму, с чего вы так взъелись на меня, полковник. Ведь вы всего лишь пытаетесь доделать то, чего я не сумел одиннадцать лет назад. Сейчас вам легко рассуждать, мальчик уже взрослый, в вашем полку есть парни не старше него. Но такова жизнь. Благо одних – всегда несчастье для других. Да, Рика Ремиджи была не виновата. Но она родила сына от Гамальяно и тем решила свою участь. И Жермано тоже просто взял в жены обесчещенную женщину – вот и вся его вина. Да и мальчик. Он тоже ни в чем не виноват. Но Наследию пора покинуть этот проклятый выродившийся клан. И я не остановлюсь.

Голос доминиканца угас, будто догоревшая лучина. Он остановился у окна и долго смотрел в ночь. Орсо тоже не нарушал тишины.

Несколько минут спустя Руджеро обернулся:

– Подумать только, полковник. Вы поторопились на каких-то несколько часов. Будь пастор жив, когда подоспел Джузеппе, они оба оказались бы в ваших руках, и вся эта история была бы закончена.

Орсо отозвался спокойно, словно не пылал бешенством минуту назад:

– Об этом поздно сожалеть. Хотя, вероятно, зрелище клинка у горла Пеппо сделало бы пастора куда сговорчивее. Но я не провидец.

Руджеро помолчал.

– Полковник, я кое-что понимаю в пытках. Вы даже не забываете иногда меня этим попрекнуть. И я сомневаюсь, что вы, человек хладнокровный и расчетливый, так увлеклись, что довели допрос до столь непоправимой крайности. Как же на самом деле погиб пастор?

Орсо усмехнулся, но усмешка его была полна горечи:

– Мера выносливости у каждого своя. И порой можно от избытка усердия перегнуть палку.

Доминиканец поморщился, будто кондотьер сказал вопиющую пошлость:

– Эта мальчишеская ретивость вам как минимум не по годам.

Полковник оскалился:

– У меня и без того хватает грехов, чтоб терзаться одним лишним.

Руджеро сдвинул брови и уже набрал воздуха, но в этот миг дверь снова распахнулась, впуская дрожащую полосу света, а голос лакея возвестил:

– Ужин подан, господа!

Глава 31

Как использовать людей?

За окном тускло светила луна, похожая на кусок залежалого сыра. Годелот, по-турецки сидя на койке, штудировал докторскую рукопись. Она содержала от силы полсотни листов и была снабжена множеством рисунков, но продвигался шотландец медленно, поскольку едва ли не каждый абзац заключал в себе очередную невероятную выдумку.

Поначалу юноша сгоряча решил, что автор – обычный врун с отменно подвешенным языком. Но не зря же доктор Бениньо так превозносил нелепую книжонку… Кроме того, еще отец однажды поведал Годелоту, что Земля имеет форму шара, – так утверждал капитан, под командой которого Хьюго в молодости совершил немало подвигов. Впрочем, при вопросе о подвигах отец поскучнел и быстро перевел разговор на другое.

Но автор с забавной фамилией Коперник подтвердил странный рассказ отца насчет шара, и это уже внушало некоторое доверие. Однако далее шла сущая околесица. Оказывается, Земля вращалась вокруг Солнца, хотя глаза всегда говорили Годелоту иное. А звезды вовсе были огромными и раскаленными, но гнездились где-то в несусветной дали, поэтому казались такими крошечными и не давали ощутимого тепла. Впрочем, в это поверить было проще, ведь даже часовня в Кариче казалась сущей букашкой, если глядеть на нее с холмов близ леса.

Около двух часов ночи любой свидетель, случайно заглянувший в каморку Годелота, немедля уверился бы, что рассудок шотландца помрачился. Посреди комнатенки на табурете стояла свеча, изображавшая Солнце. Развешанные на стенах камзол, шляпа и мушкет, а также в причудливом беспорядке лежащие на полу сапоги и перчатки означали звезды и планеты. Сам же Годелот шагал вокруг «Солнца», вращаясь вокруг собственной оси и представляя собой земной шар.

Это странное занятие оказалось невероятно увлекательным. Рассматривая иллюстрации в рукописи и пытаясь вообразить описанный там невероятный мир, подросток едва замечал, как летит время. Сон сморил его лишь под утро, когда было сожжено несколько свечей, а рукопись дочитана до последней страницы…

…Той ночью, однако, худо спалось не одному Годелоту. На утреннем построении Марцино, мрачный словно грозовая туча, поочередно оглядывал однополчан, а перед самым завтраком подошел к шотландцу.

– Здорово, Мак-Рорк, – пробубнил он, отчего-то неловко отводя глаза, – тут такое дело… Послушай… – Он слегка понизил голос. – Выручи деньгами. Мне бы всего-то дукатов десять.

Годелот усмехнулся, удивленный не так просьбой, как тем, что недавний недруг обращается именно к нему:

– Десять дукатов? Марцино, не сочти меня скупердяем, но у меня таких денег не водится.

Однако тот лишь досадливо поморщился:

– Да будет тебе! Я ж в долг прошу, не подаяния на выпивку клянчу. Меня нешуточно припекло, Мак-Рорк, помоги, как соратник, Христом прошу!

Годелот посерьезнел:

– Марцино, я не девка, чтоб для гонору ломаться. Было бы у меня десять дукатов – дал бы. Только у меня жалованье не больше твоего, а то и поменьше. И от него уже едва ли треть осталась.

Марцино посмотрел на шотландца долгим тяжелым взглядом, а потом процедил сквозь зубы:

– Ну, прости, раз так…

И молча отошел. Однако подросток ощущал, что тот не поверил и, похоже, затаил обиду. Вот черт. Все только начало налаживаться. Но десять дукатов? Господи, с чего чудак взял, что у новобранца можно занять такую сумму? Неужели у прочих его однополчан такое сумасшедшее жалованье? Еще немного поразмыслив над странными притязаниями Марцино, Годелот постарался выбросить из головы нелепый разговор, но все равно чувствовал, как тот неприятным осадком лег куда-то на дно души.

Воспользовавшись вторым днем неожиданного отпуска, шотландец постарался улизнуть после завтрака из трапезной, не попавшись на глаза капралу. Уединившись в своей каморке, он принялся писать ответ Пеппо, но уже на первых строчках понял, что задача эта не из простых. Рассказать нужно было невероятно много, при этом избежав долгих разглагольствований, – ведь писать следовало на малом листе, который легко будет спрятать. Существенно осложнялось все еще и тем, что Годелот не представлял, кому предстоит прочесть письмо вслух. Но у Пеппо, несомненно, имелся надежный человек…

Годелот вдруг с досадливым удивлением ощутил где-то глубоко внутри острый укол обиды. Неужели Пеппо завел новых приятелей?

И пусть мыслишка была пустая, а обида и вовсе ребяческая, подросток на миг почувствовал, что прежнее одиночество никуда не исчезло, лишь притупилось наладившимися отношениями с однополчанами.

Пробормотав что-то невнятно-бранное, Годелот вернулся к письму. Сосредоточиться, впрочем, не удавалось. Из головы не шел портрет Пеппо, так неожиданно обнаруженный вчера среди записей доктора Бениньо. Сюда же примешивалась нотка беспокойства – не заметил ли врач, что документы были переворошены? Годелот складывал их второпях и запросто мог что-то перепутать. Чего доброго, доктор подумает, что шотландец нарочно рылся в его бумагах.

Подросток отложил перо и задумался: а ведь, говоря по правде, именно это и нужно было сделать. Едва ли портрет втиснут в подшивку просто из уважения к автору. Наверняка на вощеную зеленую нить нанизано еще немало интересного. Значит, нужно постараться вновь остаться одному в кабинете доктора, и уж теперь Годелот будет знать, что искать.

* * *

Марцино смертельно тосковал на часах. До шести было далеко, Венеция раскалилась под неистовым летним солнцем, а в переулке, где солдат нес свое бдение, воздух замер густой и тягучей массой.

Денег он так и не добыл, поэтому весь мир, от герцогини, сидящей на своих бесполезных грудах золота, и до голубя, вальяжно шагающего по кромке крыши напротив, казался ему ненавистным скопищем насмехающихся над ним ублюдков.

Слева послышались чеканные шаги: Дюваль обходил дом по периметру. Зрелище долговязой фигуры швейцарца только всколыхнуло раздражение. Шарль Дюваль всегда источал столь лучезарное жизнелюбие, что на его фоне Марцино казался себе еще более закоренелым неудачником. Меж тем швейцарец приблизился и, оглядев пустой переулок, остановился подле однополчанина:

– Здорово. Ну и пекло, а? – Лицо Дюваля, смятое жарой, выражало флегматичную покорность судьбе. – Я б за кружку холодной воды душу сейчас продал.

– Отвяжись, Шарль… – пробормотал Марцино, перехватывая мушкет, и снова уставился на голубя, все так же бродившего по краю крыши. Но Дюваль только приподнял брови:

– Э, приятель, ты чего в штыки-то?!

Тот лишь мрачно вздохнул, и швейцарец шагнул чуть ближе:

– Да на тебе лица нет… Что случилось?

Марцино поморщился. Откровенничать с Дювалем не хотелось, они никогда не были дружны, но накипевшее раздражение само рвалось наружу:

– Да Мак-Рорк, пащененок… Попросил у него с утра взаймы. Так чуть в лицо не рассмеялся.

Дюваль выглядел озадаченным:

– Взаймы у Мак-Рорка? А много попросил?

– Всего-то десять дукатов, – сплюнул Марцино.

Швейцарец широко усмехнулся:

– Тут и я б не утерпел. Десять дукатов! Вот так они у мальчишки в кармане и валяются!

Марцино вспыхнул:

– Да ты погляди на него! У него перчатки не хуже капральских!

Дюваль покачал головой:

– Так Мак-Рорк в городе недавно! Он в кости не играет, по девкам пока не бегает, вот деньги и водятся. Погоди, еще через месяцок освоится – тоже без гроша сидеть будет, как все.

Марцино зло оскалился:

– Мне позарез деньги нужны, Дюваль! Но Мак-Рорк-то прочим парням не чета! Неужели не мог у папаши попросить? Я же в долг!

– Э-э!.. – предостерегающе протянул швейцарец. – Ты, того, потише, приятель!

– А ты мне рот не затыкай! – На челюсти Марцино взбухли желваки. – Мак-Рорк себя королем держит, как же, полковничий сынок! А на какой конюшне Орсо его на свет…

Распалившийся Марцино, вероятно, сказал бы еще немало, но в этот миг за его спиной щелкнула дверь и на крыльце собственной персоной показался полковник. Солдат захлебнулся словами, меняясь в лице. Дюваль, разом побледнев почти до синевы, отступил назад и поклонился. Полковник спокойно оглядел обоих жерлами темных глаз:

– Дюваль, за время вашей беседы в окна северной стороны сумели бы влезть как минимум шесть человек. Ночной караул вне очереди. Налево, марш! Марцино, извольте явиться ко мне сразу же по смене с поста.

С этими словами Орсо спустился с крыльца и зашагал по переулку, будто уже забыв о подчиненных.

Глядя в удаляющуюся спину Дюваля, Марцино ощутил, что ему хочется задрать голову и оглушительно завыть. День, так паршиво начавшийся, обещал вовсе закончиться катастрофой.

* * *

К двери кабинета полковника Марцино подходил, словно ноги его были раздроблены «испанскими сапогами» и каждый шаг причинял адскую боль. Сейчас его вышвырнут из полка. Спасибо, если уплатят хотя бы жалкие крохи августовского жалованья. Ему останется лишь ползти на поклон к другим кондотьерам, забыв о благах герцогского особняка, и, вероятнее всего, месить кровавую грязь на ближайшей военной склоке. А как же ему оставить Венецию?.. Господи, ну почему он не послушал Дюваля!

А рука уже поднялась, и одеревеневшие пальцы дважды стукнули в дверь.

– Прошу, – отозвался голос Орсо.

Войдя, Марцино поклонился и застыл, чувствуя, как по лицу градом течет пот. Полковник, обозрев жалкий вид подчиненного, подошел ближе и ровно произнес:

– Итак. Подходя к двери, я слышал последние фразы вашего с Дювалем разговора. За нарушение устава болтовней на посту наказание последует отдельно. Сейчас же меня интересует та любопытная фраза, которую вы позволили себе относительно меня и моего предполагаемого родства с новобранцем Мак-Рорком. Извольте объясниться, Марцино.

Солдат хорошо знал своего командира… Эти прямые вопросы предполагали столь же прямые ответы. Хитрить с Орсо было бесполезно. Оставалось истово повиниться и надеяться, что командир обойдется лишь личной местью, назначив порку до полусмерти.

Вздохнув, Марцино начал:

– Мой полковник, я признаю свою вину в клевете. Но появление Мак-Рорка в отряде и ваше ему… покровительство вызвало слухи о том… что он… что вы… – Солдат сбился, густо покраснел, тут же побледнел, ощущая, будто тонет в отхожем месте прямо под бесстрастным взглядом полковника. – Словом… Пошли слухи, что Мак-Рорк приходится вашему превосходительству внебрачным сыном.

Произнеся это, Марцино уже почувствовал, как пол крошится под ногами, увлекая его в бездонную пропасть. Он ожидал пощечины, взрыва ярости или немедленного вызова капрала с приказом о наказании. Но Орсо все так же пристально и спокойно смотрел Марцино в глаза.

– Хм, – произнес он наконец, – вот как… Что ж, ваша откровенность подкупает. А сейчас извольте подробно объяснить, зачем вам понадобились деньги, которые вы пытались занять у Мак-Рорка.

Марцино задохнулся. Пот стекал в глаза, жег веки, а руки были прижаты к бокам, и утереть лицо не удавалось. Но отступать было некуда, и он снова заговорил:

– Мой полковник, дело в том, что у меня… в городе… у меня есть дочь. Ей всего два года. Мы не венчаны с ее матерью. Но я же… Словом, они моя семья. И я почти все жалованье отдаю им. Но дети… они быстро растут. Моей дочке нужна одежда. А недавно она болела. Нужно было много денег на врача. У меня долги. Виноват, мой полковник.

Окончательно смешавшись, он вытянулся в струну и, окаменев, смотрел куда-то поверх полковничьего плеча.

Орсо же помолчал, а потом вдруг сказал:

– Вольно, Марцино. Успокойтесь, вас эдак хватит удар.

Ошеломленный солдат переступил с ноги на ногу, а полковник опустился в кресло и вымолвил:

– Вот что, рядовой. Сначала о деле. За разговоры на посту и распускание сплетен, а также грязные слова, порочащие честь командира, – пятнадцать плетей и неделю ночных караулов со следующего понедельника.

– Есть, мой полковник, – хрипло обронил Марцино.

– Далее, – отмахнулся Орсо, но тут же сделал паузу. – Марцино, я не терплю, когда кто-то лезет в мои личные дела. Но я вижу, у нас с вами похожие неурядицы. Вы понимаете, о чем я? – Солдат торопливо кивнул, а полковник продолжал, будто говорил о самых обычных вещах: – Не держите зла на Годелота, у него и правда не водится больших денег, и на то у меня есть причины. Парень рос без должного моего участия. Он своенравен, дерзок и самоуверен. Более того, я склонен подозревать, что он завел неподобающие знакомства. А потому он не получает ни гроша сверх жалованья, деньги могут сильно испортить юнца в таком городе, как Венеция.

Но ваши нужды я нахожу серьезными. И предлагаю вам следующее соглашение. Завтра Годелот собирается в район Каннареджо, якобы в госпиталь для бедных, сделать пожертвование. Он уже испросил разрешения капрала. Я хочу, чтобы вы явились к госпиталю раньше него и убедились, что он действительно пришел помолиться, положить деньги в кружку и отправиться восвояси, а не измыслил отговорку для каких-нибудь авантюр. Проследите за ним, останьтесь незамеченным и доложите мне о результатах. В случае успеха вы незамедлительно получите от меня требующиеся вам десять дукатов, даю слово чести. – Орсо несколько секунд молчал, давая подчиненному время осмыслить его слова, а затем вкрадчиво добавил: – И еще. Имейте в виду: если Годелот узнает о вашем участии в своей эскападе, а тем более о моей роли в ней, он не сумеет это скрыть, даже стремясь не выдавать вас. Он юн и горяч. И вы, полагаю, догадываетесь, что мне несложно будет превратить вашу службу в ад.

Марцино вытянулся до хруста в спине:

– Мой полковник… Доверьтесь мне. Клянусь, я выполню все в точности и с величайшей осторожностью!

Орсо неспешно кивнул:

– Великолепно. Я надеюсь на вас. Ступайте, Марцино. И учтите: Годелот молод, но не глуп. Не вздумайте его недооценить, он наблюдателен и не особо доверчив. Удачи вам.

…Выходя от полковника, Марцино был готов оттолкнуться сапогами от каменного пола и взлететь. Бездонная пропасть по невероятной удаче обернулась торной дорогой. Теперь оставалось не сплоховать…

* * *

Сегодня Годелот с нетерпением ожидал нелепой перевязки и поминутно поглядывал на часы. Он не знал точно, чего именно ждет от новой встречи с Бениньо, но намеревался быть внимательнее и попытаться понять, не играет ли врач какую-то свою таинственную роль в хитросплетении интриг полковника.

Часов около семи вечера шотландец постучал в уже хорошо знакомую массивную дверь. Бениньо незамедлительно отозвался на стук:

– Добрый вечер, Годелот. – Он жестом пригласил юношу войти, и тот заметил, что врач, обычно безупречный, нынче выглядит уставшим и слегка помятым. – О, вы принесли рукопись? Значит ли это, что вы ее уже прочли, или же она показалась вам излишне скучной?

Годелот поклонился:

– Господин доктор, я читал этот труд всю ночь и к утру закончил.

В суховатом голосе Бениньо вдруг послышалась мягкая усмешка:

– Поразительное усердие. Снимайте колет. Головные боли не усилились? Тошнота?

– Нет, господин доктор, разве что ссадина на голове досаждает.

– Что ж, это пустяки, только будьте поосторожней с гребнем.

Бениньо заканчивал перевязку, когда в его апартаменты постучался лакей, бесстрастно выслушал распоряжение подать ужин и удалился. Врач же, ополаскивая руки в фаянсовом тазу, сообщил шотландцу:

– На следующей неделе я сниму вам швы. Похоже, с вашей головой тоже все обошлось. К службе вы годны, только в бане не злоупотребляйте горячей водой, заживающим ранам она не на пользу. И немедля дайте мне знать, если вам станет хуже.

– Благодарю вас.

Годелот неловко замолк. Поначалу ему показалось, что Бениньо, сам заговоривший о рукописи, согласится ответить на несколько вопросов… Их, конечно, несметное множество, но хотя бы на самые важные… Однако врач, похоже, окончил разговор, и шотландцу оставалось только удалиться. Пауза затягивалась, и Годелот, смутившись, поклонился:

– Не буду вам мешать, господин доктор. Доброй ночи.

Бениньо же, бросив на стол полотенце, обернулся:

– Вы спешите? Заняты в ночном карауле?

– Нет, господин доктор, мой караул завтра в полдень.

– Великолепно. Тогда, Годелот, я хочу предложить вам составить мне компанию за ужином. Мы обсудим прочитанную вами книгу, наверняка вам многое показалось в ней необычным.

Шотландец онемел. Личный врач герцогини, высокообразованный человек, самый влиятельный в доме после хозяйки, запросто предлагал ему сесть с ним за один стол для почти что дружеской беседы.

– О… – пробормотал он, заливаясь краской. – Господин доктор, я, право… Я не уверен, что могу…

– Бросьте, Годелот. – Врач уже сноровисто раскладывал свои склянки, крючки и ножницы по целой батарее ящичков. – Мне самому тоскливо есть в одиночестве, а к общему столу спускаться смысла нет, там я тоже, скорее всего, буду один. Даже полковник Орсо уехал по делам. Вашему капитану я пошлю с лакеем записку. Прошу. Моя, с позволения сказать, трапезная там.

…«Трапезная» Бениньо, расположенная в одной из башенок особняка, оказалась небольшим округлым помещением с высоким стрельчатым окном и занятно выложенным мозаикой полом.

За стол шотландец садился, словно всходя на эшафот. Филигранное серебро он прежде видел только издали на графской кухне, где над ними колдовала пожилая судомойка. Да и старомодные те вещи, достояние предков, были куда проще. Здесь же юноша боялся положить руки на вышитую скатерть. Огоньки свечей рассыпали нарядную радугу по изящной чеканке на приборах, а тяжелый серебряный кувшин для вина был украшен сложнее, чем резные двери церкви. Из всех блюд Годелот узнал только хлеб, да и тот был непривычно белым и сплетенным в затейливые фигурки.

Бениньо же вел себя так, будто всю жизнь ужинал исключительно с военными из низших чинов. Он неторопливо орудовал ножом и причудливым двузубым прибором, невзначай позволяя шотландцу присмотреться и скопировать его движения.

Поначалу Годелот был уверен, что провалится сквозь мозаичный пол вместе со стулом. Но врач затеял малозначащий и легкий разговор, и постепенно подросток почувствовал себя чуть свободнее. Бениньо же, хоть и держался совершенно естественно, казалось, незаметно вел Годелота под руку, не позволяя ему попасть впросак. Демонстративно беря со стола нужный нож, он спокойно замечал: «Попробуйте куропатку. Филомена просто волшебница, можете мне поверить». Указывая на то или иное блюдо, рассказывал его историю, и оказывалось, что какая-нибудь незамысловатая морковь запросто могла заводить собственный герб и чеканить на нем свои бесчисленные подвиги.

Что говорить, ужин был великолепен, изысканное вино врач, не скупясь, сам подливал Годелоту в бокал, и подросток не заметил, как язык у него постепенно развязался, и вскоре он уже легко и охотно рассказывал сотрапезнику о детстве и умерших родителях. Шотландец спохватился, лишь дойдя до прежнего синьора, и почти с испугом понял, что не слишком следил за ходом беседы… Однако Бениньо и не собирался расспрашивать ни о графе Кампано, ни о пасторе, ни о других важных для Годелота материях. Отодвинув тарелку, он спокойно осведомился:

– Вы сыты, друг мой? Прекрасно. Сейчас нам подадут десерт. Итак, прежде чем мы приступим к обсуждению рукописи господина Коперника, я хочу задать вам важнейший вопрос: вы поверили в то, о чем он пишет?

Годелот помолчал. А потом, осторожно подбирая слова, начал:

– Господин доктор, скажу вам честно, все, что написано в этой книге, удивительно. А большая часть и вовсе невероятна. Но… я знаю, что не всегда можно полагаться на то, что видят глаза, даже если это выглядит очевидным. Мне ведь тоже кажется, что кровь налита в мое тело, будто в жбан. Где треснет – там и протечет. Но врач моего покойного синьора рассказал мне, что человеческое тело пронизано кровеносными… ну…

– …Сосудами, – подсказал Бениньо.

– Да, именно. И что кровь течет не наобум, а по точно установленному пути, хоть я этого и не вижу. Значит, весь мир тоже может быть устроен не так, как мне кажется. Я – военный, и я знаю, как стреляет аркебуза. А господин Коперник – астроном. И ему, вероятно, виднее, как движутся светила. – Годелот запнулся, снова смущаясь. – Простите. Вероятно, весь это лепет звучит довольно жалко.

Бениньо внимательно посмотрел подростку в глаза и вдруг улыбнулся незнакомой мягкой улыбкой:

– Вы зря оправдываетесь, Годелот. Все, сказанное вами, – не только не жалкий лепет, но поистине великие слова. Знаете, в чем трагедия нашего мира? Люди не хотят учиться. Они не желают высунуть хоть кончик носа из своей заплесневелой раковины и на миг допустить, что мир больше и диковинней, чем они привыкли думать. Любые открытия в нашем несчастном обществе прокладывают себе путь болью и подвергаются гонениям. Вы же – человек будущего. На вас и вам подобных зиждется надежда человечества. И все лишь потому, что вы готовы слушать, смотреть и рассуждать, а не лезете в ужасе под лавку при одной мысли, что облака не спрядены из овечьей шерсти. А теперь скажите, какие слова или факты показались вам неясными?

…За окнами сгустилась ночь. А пожилой врач и юный военный так и сидели за давно убранным столом, на котором виднелись лишь бесчисленные листы и чернильница. Свечи оплывали в шандалах, где-то далеко слышались плеск весел, голоса фонарщиков и уханье одинокой совы. А они все говорили и говорили.

Давно была забыта неловкость, они спорили, подчас перебивая друг друга, Бениньо хватался за перо и что-то рисовал, пояснял, размахивая руками, сыпал терминами и пенял Годелоту на незнание латыни, которое «пристало разве что деревенщине», забывая, что девяносто девять коренных венецианцев из сотни знают сей древний язык не лучше мальчишки-провинциала.

Они опомнились только к полуночи, когда Бениньо пришлось кликнуть лакея и потребовать еще свечей. Непринужденность была вспугнута, и Годелот снова ощутил себя не в своей тарелке. Однако время смущенного бормотания тоже осталось позади. Глядя, как врач зажигает свечи, шотландец проговорил:

– Господин доктор, позвольте спросить: почему вы возитесь со мной? Почему оказываете мне эту честь, хотя я ничем не заслужил ее?

Бениньо спокойно поправил последнюю свечу и сел.

– Ну, это проще простого, Годелот. Я вас использую.

Услышав этот странный ответ, шотландец невольно моргнул:

– О.… Ну, это, по крайней мере, честно…

Врач же расхохотался:

– Друг мой, вы, как многие порядочные люди, отчего-то боитесь самых обычных слов! А меж тем все люди используют друг друга, и это правильно, дело лишь за способом и целью.

Видите ли, Годелот, я уже немолод. Семьи я не нажил, а единственного друга потерял много, очень много лет назад. Но с годами я узнал важную вещь: судьбе не по нраву стяжатели, и однажды она устает лить воду в бездонный колодец.

Я всю жизнь копил знания, не заботясь о том, чтобы с кем-то их разделить. Преподавать медицину мне казалось скучным, по натуре я более ученый, нежели наставник.

И лишь в последнее время я ощутил, что делаю что-то не так. В сущности, все мои знания и умения так и не принесли истинных плодов. Быть может, именно за это меня карает судьба, не позволяя мне открыть путь излечения ее сиятельства.

И тут, будто в ответ на мои раздумья, появляетесь вы. Юный, пытливый, распахнутый для свежего ветра. И потому я использую вас, Годелот. Вы – мой шанс извиниться перед судьбой. И я не стану скрывать: я толкаю вас на нелегкий путь. Ведь книга, которую мы сегодня обсуждали, запрещена законом и успела принести своему автору немало тревог. Так что будьте осторожны.

– А вы, – Годелот подался вперед, – вы не находите неосторожным доверять подобную книгу едва знакомому… хм… деревенщине?

Бениньо лишь усмехнулся:

– Друг мой, я уже не в тех годах, чтобы бояться ареста. А если вы столь умны, как кажетесь, то и не подумаете меня предать, погубив при этом самого себя. Да и никто никогда ничему не научится, если все станут прятаться за шкаф. Так что… я рискнул. А жизнь все расставит по местам.

Годелот помолчал.

– Я не подведу вас, доктор, – сказал он наконец.

– Я и не сомневаюсь, – так же просто отозвался Бениньо.

* * *

Той ночью утомленный Годелот спал без сновидений. С самого утра голова раскалывалась то ли от недавней раны, то ли от переполненности мыслями. Вчерашний разговор с врачом, странные слова об использовании, о примирении с судьбой. Шотландец уже не знал, верно ли он понял доктора и вообще понял ли хоть что-то в круговерти иносказаний, завуалированных похвал и полуиронических наставлений Бениньо.

Совершенно измучившись, Годелот заставил себя отбросить эти бесполезные размышления и сосредоточиться на более насущной задаче: сегодня предстояло передать Пеппо письмо.

Выходя в половине восьмого утра из особняка, он услышал за спиной оклик:

– Мак-Рорк, постой!

Замедляя шаги, шотландец поморщился, но догнавший его Марцино улыбнулся самым дружеским образом:

– Да погоди, я всего пару слов сказать! Прости за вчерашнее! Ей-богу, так приперло – хоть в петлю, а ни у кого ни гроша! Семья у меня в городе, Мак-Рорк. За жилье не плачено, а хозяину-то какое дело? Ему вовремя деньги подавай.

Годелот примирительно покачал головой:

– Вот оно что… Я и не знал, что ты человек семейный. Нашел деньги-то?

– Нашел, – кивнул однополчанин, – командир подсобил, храни его Господи. Ну, бывай, парень. Не держи на меня зла. Побегу, женушку порадую, она со вчера изводится.

Марцино унесся, а Годелот неспешно зашагал своей дорогой, поневоле ощутив легкое удовлетворение: новой войны с соратниками ему вовсе не хотелось, а будничная причина вчерашней выходки однополчанина сразу утихомирила досадный внутренний зуд, словно вынула занозу.

…Солнце входило в зенит, когда Марцино вновь постучался в кабинет полковника, на сей раз с видом самой ретивой исполнительности. Поклонившись, он вытянулся перед Орсо и отчеканил:

– Мой полковник! Задание ваше исполнил в точности и спешу вас успокоить: ничего дурного ва… эм… Мак-Рорк не учинял. Как и собирался, явился к госпиталю. Сначала в церковь вошел, постоял, глаза долу – все чин чином. Потом вышел, да к распятию. Там тоже помолился, подаяние в кружку опустил, а потом – вот чудак – под самый постамент бумажку подсунул.

Орсо усмехнулся:

– А это зачем?

Марцино же простодушно осклабился:

– Так поверье же, мой полковник. Дескать, если о ком очень скорбишь или тревожишься – надобно молитву о нем в каком-то святом месте оставить. Я слыхал, в Святой земле прямо в песок на Голгофе письмеца кладут и кресты нательные в том песке купают – они враз чудотворными делаются. Вот. А потом он крестным знаменьем себя осенил – да и назад пошел. Я вернулся – он уже тут.

Орсо помолчал, а потом кивнул с видом полной удовлетворенности:

– Великолепно, Марцино. Вы сняли с моей души немалый груз. – Встав, он порылся в секретере, вынул горсть серебра и отсчитал двенадцать монет: – Ваша награда и немного сверху. Дети и правда быстро растут. И, Марцино… Думаю, мне не нужно напоминать вам, что любая разговорчивость вам сильно повредит Мой… м-м-м… отпрыск попал под мою опеку в непростом возрасте. Мне совсем не легко заслужить его доверие. И я не советую вам стать человеком, который усложнит мне задачу. Вы свободны.

Солдат ушел, кланяясь и заверяя командира в своей вечной преданности. Услышав хлопок двери, Орсо расстегнул верхние пуговицы глухого дублета, потянулся и положил правый сапог на край стола.

– Ну, что ж, дорогой мой сын, – пробормотал он, – вот вы и попались.

Глава 32

Лаурино

Дом герцогини Фонци жил по заповедям доктора Бениньо, которые здесь соблюдали намного рачительнее заповедей Господних. С ним советовались по любому поводу, будь то меню к обеду, смена мясника, поставлявшего к герцогскому столу кур и барашков, запах воска для натирки мебели или случайный кашель лакея. Доктор поспевал повсюду, во все вникал, ни от чего не отмахивался, а его краткие отлучки становились для домочадцев герцогини сущим адом.

Но, пусть теперь шорох черного докторского джуббоне звучал для многих ушей, словно хлопанье крыльев ангела-хранителя, жизненный путь врача начинался куда менее внушительно.

Лауро Бениньо родился в крохотном городке неподалеку от Флоренции, в семье ростовщика, человека почтенного и состоятельного. Он был единственным и к тому же поздним ребенком своих родителей, обожаемым подарком небес, ни в чем не знавшим отказа.

Десять лет Лауро прожил в полной и безмятежной уверенности, что жизнь добра, люди ласковы, а миндальные пряники и новые башмаки едва ли не произрастают прямо в палисаднике среди матушкиных олеандров.

Лилиана Бениньо, хрупкая женщина с тихим голосом и слабым здоровьем, мечтала, как сын женится на одной из соседских дочек, и не простирала своих грез дальше шумной стайки внучат. Отец старательно прививал отпрыску привычку к порядку, методичности и неукоснительной заботе о репутации, которая составляет основу успеха любого настоящего купца. Нынешний день рос из вчерашнего, как справный побег из крепкого ствола, и Лауро никогда не сомневался в своем столь же лучезарном будущем.

Гроза разразилась неожиданно и за короткий срок в клочья разодрала шелковые декорации детского рая Лауро, обнажив неприглядное лицо реальности. Мать захворала чахоткой, сгубившей ее хрупкое тело с невероятной быстротой и свирепостью. Стоя на кладбище и держась за руку в одночасье состарившегося отца, опухший от слез Лауро осознавал не столько свою утрату, сколько то, что прежний мир безвозвратно ушел, унеся в прошлое аромат домашнего печенья, поскрипывание матушкиного кресла, ворох цветных ниток в корзинке для рукоделья и нежный шелест юбок.

Но всю глубину произошедшей беды мальчик постиг почти сразу после похорон, и цветные нитки оказались лишь малой ее толикой… Овдовев, Абеле Бениньо утратил что-то важное и незыблемое, на чем, оказывается, зиждилась вся его сущность. С неделю он растерянно бродил по опустевшему дому, прислушиваясь и будто надеясь снова услышать нетвердые шаги и задыхающийся кашель, а потом нашел вожделенное утешение в винном бочонке.

И вот тут грянул ад. Отец Лауро так и не сумел совладать со своим горем. Когда-то неистовым трудом вырвавшийся из бедности ради того, чтоб жениться на Лилиане, он вдруг потерял под ногами эту многолетнюю опору и за неполный год совершенно разорился. Недавно дородный и исполненный достоинства человек, он стремительно обратился в горького пропойцу, неловко продевающего дрожащими руками пуговицы замызганной куртки в обтрепанные петли. Он с трудом наскребал медяки на стакан, забывая, что эта жалкая горсть монет предназначалась на еду сыну. Он клянчил выпивку у трактирщиков, а потом запирался в грязной спальне и часами молча сидел там, перебирая вещи покойной жены.

Для Лауро наступили непроглядные дни. И не голод, не нетопленный дом, не лохмотья износившихся рубашек были самыми тяжкими из его несчастий. Сердобольные соседки жалели мальчугана, то зазывая его пообедать, то суя ему узелок с одеждой, из которой выросли собственные чада.

Но Лауро, благодаря за подарки и пряча от стыда глаза, глубоко и невыносимо страдал. Тоска о матери утратила для него черты умершей Лилианы. Она обратилась неизбывной скорбью о жизни, в которую он верил, которую любил и которая истаяла, будто зыбкая красота морозного узора на стекле. Все, чему учил его отец, оказалось ложью… Порядок, благоразумие, репутация… Все эти слова теперь казались злой издевкой, когда мальчик глядел на опустившегося пьяницу с трясущейся головой и воспаленными глазами. Но хуже всего было то, что Лауро понял: он ничего не значил для отца. Тот жил лишь любовью к жене, а сын был не более чем придатком этой любви, тут же обесценившимся после ухода матери.

Лауро было стыдно. Стыдно за грязь и нищету в их доме, которые он пытался скрыть, выметая сор и неумело натирая медную посуду. Впрочем, каждая блестящая ложка немедленно перекочевывала в ближайший кабак за глоток дешевого пойла. Ему было стыдно за подачки соседок, стыдно от выражения искренней материнской жалости в их глазах. Стыдно за свою драную одежду, которую он стирал на реке, но не мог замаскировать ее убожества. Стыдно за отца, просящего медяки у тех, кому когда-то щедрой рукой помогал в тяжелые минуты. И пуще всего терзал стыд за собственную никчемность и ненужность. За неумение хоть что-то изменить в судьбе своей погибшей семьи, неспособность тронуть отца ни плачем, ни мольбами, ни остервенелыми проклятиями.

Лауро ненавидел своего ничтожного родителя. Ненавидел до судорог и до боли любил. Мечтал, чтобы тот сломал себе шею, упав с крыльца, или замерз насмерть ночью у трактирной коновязи. Но, когда отец пропадал, не возвращаясь за полночь, мальчик в слезах метался по улицам, расспрашивая соседей, обшаривая подворотни и давясь сумбурными молитвами. Потом волок домой вдребезги пьяного Абеле, грубо ругая его сквозь всхлипы, укладывал в постель и долго плакал, обнимая и вдавливая лоб в свистящую хриплым дыханием отцовскую грудь.

Трудно сказать, какова была бы мера терпения Лауро. Возможно, он так и бегал бы по замкнутому кругу своих терзаний до тех пор, пока пьянство не свело бы Абеле в могилу. А возможно, устал бы от них и сбежал из дому на поиски своей собственной доли. Но Небесам наскучили молитвы и проклятия Лауро, и они решили вмешаться.

Лютой вьюжной ночью мальчик привычно стоял у окна, ожидая возвращения подгулявшего родителя. Мерил шагами холодную кухню и снова вглядывался в снежную закипь непогоды. Обозлившись, он уже собирался лечь спать, когда воображение услужливо подсунуло ему образ отца, жалким комочком упавшего у обочины в снег, его синеватых губ и восковых пальцев.

Крупная горячая дрожь поднялась изнутри, Лауро всхлипнул и, натянув худые башмаки, бросился вон из дома. Он наизусть знал свой обычный маршрут… Трактир, потом дом старой Симоны, торговавшей чистым пшеничным самогоном, потом овраг у окраины, потом голая иззябшая роща. Отца не было нигде. Бранясь и бормоча «Отче наш», Лауро помчался по тракту в соседнюю деревню. Снег сек лицо, набивался в башмаки и лез в горло, ветер жег глаза, насквозь пробирая поношенную одежонку мальчика.

Он нашел отца. Тот, пьяный до беспамятства, ковылял вдоль деревенской улицы. Лауро налетел на него, словно оголодавший волк, повалил в снег и рыдал, колотя отца кулаками в грудь, поливая отборной руганью и кипящими слезами. Затем рывком вздернул Абеле с земли, привычно закинул его руку себе на плечо и поволок вперед.

Лауро задыхался под весом отца, норовившего задремать прямо на ходу. Метель и не думала утихать, тракт змеей вился в серебристом мареве снега, расцвеченном причудливыми химерами в неверном свете полной луны.

Первые дома уже виднелись вдалеке, когда Абеле вдруг вздрогнул и вскинул голову, будто очнувшись.

– Л-лаурино?.. – пробормотал он, крепче опираясь на плечо сына. – Мальчик мой… – Абеле остановился, удерживая ребенка, и крепко потер ладонями лицо. – Лауро, – проговорил он уже тверже, – черт побери, как же я набрался… Уже ночь… Представляю, сколько ты меня искал…

Сын смотрел на него, зябко охватив себя руками. Он не впервые слышал покаянный отцовский канон, но толку от подобного и прежде было мало.

– Папа, пойдем! – просительно окликнул Лауро. – Холодно, как в аду. Тебе надо поесть и отоспаться. Пойдем, пожалуйста.

А Абеле потряс головой и сдвинул брови.

– В аду скорее жарко… – бессмысленно обронил он, озираясь по сторонам, словно впервые видел заснеженное поле и синеватую ленту дороги. – Господи, моя бедняжка Лилиана умерла бы от стыда за меня…

– Мама уже умерла! А ты… ты… – со злой горечью выкрикнул Лауро, утирая глаза, и захлебнулся плачем, а отец обернулся к нему.

– Ты прав, – кивнул он и пошатнулся. – Ты был прав все эти месяцы, когда бранил меня, кормил похлебкой и менял на мне рубашку. Бедный мой мальчик. Самый ценный дар, который Лилиана доверила мне, а я его почти загубил. Но я все исправлю, Лаурино. Я все исправлю, клянусь. Ты веришь мне? Не надо, не плачь, родной. И не нужно тащить меня на себе, я пойду сам.

Будто в подтверждение, Абеле сделал два широких шага и повалился в снег.

– Папа! – Лауро бросился к отцу, – папа, вставай! Не беда, я помогу тебе, мне нетрудно! Идем же, прошу тебя, идем домой! Я верю, конечно, я верю! Идем, папа!

– Нет! – Абеле снова вырвался из рук сына. – Довольно тебе таскать мою пьяную тушу на своих плечах. Я дойду домой сам и с этого дня ни капли не выпью. Мы еще разбогатеем, сынок. Мама еще сможет нами гордиться.

Бормоча это, Абеле выпрямился и почти твердо пошагал в круговерть метели через тракт. Он не слышал, как сквозь вой ветра донеслись глухой топот и звон колокольца…

– Папа! – заорал Лауро. – Папа, сто-о-ой!

Вопль перешел в пронзительный визг, он раздирал горло, воющей картечью разлетаясь в ночи. А Абеле шел вперед. Шел и шел, не слыша, не замечая, не оборачиваясь. Лауро несся следом, увязая в снегу, оскальзываясь и визжа на отчаянной ноте.

Он так и не понял, в какой миг из закипи вьюги вылетела упряжка. Только время прервало свой размеренный бег и, подхватив прозрачный кисейный подол, бестолково закружилось на месте. Абеле споткнулся, оборачиваясь влево и неуклюже вскидывая руки, а Лауро почему-то увидел, как глаза отца расширяются, становясь огромными, заполняя ночную тьму и наливаясь животным ужасом.

Кони были прекрасны. Они вырвались из метели глянцево-серебряным сгустком чистой и могучей силы, накрывая Абеле вихрем снега, холодного звона и невесть откуда взявшейся громовой брани. Отец даже не вскрикнул. Он растворился в этом сияющем, звенящем, грохочущем хаосе, словно в одночасье поглощенный морской волной.

Что было дальше, Лауро запомнил плохо. Помнил лишь, как кони встали, переступая копытами, фыркая и разметывая клубы горячего пара. Как добрел до отца, распростертого на искрящемся снегу тракта. Как прижимал к груди его разбитую голову, чувствуя стекающие по пальцам густые горячие ручейки. Как бессвязно, по-звериному выл, не умея прорвать слезами пудовый камень, застрявший в груди.

С козел соскочил кучер и, отчаянно ругаясь, тоже бросился к убитому. Лауро ничего не слышал. Он раскачивался, стоя на коленях, и все так же монотонно выл.

А потом щелкнула дверца, и из вьюги выступил высокий силуэт. Кто-то сильный, пахнущий дорогим вином и чем-то еще, незнакомым и ароматным, опустился на снег около Лауро и накинул на содрогающиеся плечи ребенка тяжелый меховой плащ. Он что-то приказывал кучеру властным господским тоном, но Лауро не слышал слов, утопая в своем потрясении.

Затем незнакомец встал, поднимая мальчика со снега и увлекая к карете. Лауро не сопротивлялся. Безвольно позволил усадить себя на мягкие пуфы, безропотно разомкнул губы и закашлялся, поперхнувшись вином. Вдруг душащая петля на груди разомкнулась, и мальчика поглотило тяжелое забытье.

* * *

Его звали мессер Доменико. И он был одним из богатейших людей Италии. Очнувшись в его роскошном доме во Флоренции, Лауро поначалу не понимал, зачем он здесь и почему вельможа, затоптавший его отца чванной упряжкой чистокровных лошадей, притащил оборвыша в свой замок.

Но раздумья требовали сил, а их у Лауро не было. И он покорно лежал на чистых простынях, изнуренный долгой горячкой, трепавшей его несколько суток после той страшной ночи. Безучастно взирал на нарядную даму, сидевшую у его постели, и ел с серебряной ложки бульон, которого не пробовал почти два года. Несколько дней спустя силы начали понемногу возвращаться, и Лауро узнал обо всем, что произошло за время его болезни.

Мессер Доменико хмуро сообщил мальчику, что отец его попал под копыта коней из-за вьюги, не позволившей кучеру раньше увидеть пешехода. Но Доменико не собирался уклоняться от ответственности за трагическую случайность. Выяснив личность погибшего, он за свой счет похоронил Абеле рядом с Лилианой. Он знал уже и то, что Абеле не оставил сыну ничего, кроме запущенного дома и долгов.

Вскоре Лауро встал на ноги, и мессер Доменико оповестил его о принятых им решениях. Если мальчик желает, он может вернуться домой, и аристократ даст ему денег на восстановление дома и обзаведение на первых порах. Если же он решит иначе, то мессер Доменико готов принять его на полное содержание до наступления совершеннолетия. Дом он продаст, а деньги Лауро волен поместить в дело или же оставить про запас на будущее.

Сначала мальчик, снедаемый душевной болью, дичился покровителя. Огрызался, обвинял Доменико в своем сиротстве, бормотал, что ему не нужно милостыни, что он уже и так достаточно побирался по соседям и больше ни от кого ничего не хочет, даже если ему суждено пойти по стопам отца и незатейливо подохнуть у обочины. Но мессер Доменико не сердился. Он выслушивал сбивчивые нападки Лауро и терпеливо повторял:

– Не будем сейчас об этом. Подождем, пока ты сможешь думать здраво.

Но пришло время, и мальчик устал цепляться за свои несчастья. Истерзавшись горем и сомнениями, Лауро неожиданно ощутил, что успел привязаться к той самой нарядной даме, что кормила его бульоном. Это была донна Селия, невестка мессера Доменико и жена его брата Джироламо. Она ухаживала за Лауро с той же искренней нежностью, с какой заботилась о собственной годовалой дочурке, и мальчик не устоял перед уже почти забытой материнской лаской.

Честно попытавшись хоть на миг призвать на помощь здравый смысл, Лауро понял, что не сумеет прямо сейчас стать взрослым и одиноким. Он не готов войти в опустевший отчий дом и не найдет сил, чтоб начать жизнь заново, опираясь только на себя. И Лауро принял помощь покровителя, поклявшись себе, что приложит все усилия и никогда не станет ничтожным попрошайкой вроде своего покойного отца.

Мессер Доменико не бросал слов на ветер. Он ввел Лауро в свой дом на правах не приживала, но воспитанника и запретил прислуге любые пренебрежение и насмешки над своим подопечным. Также Лауро, за время отцовского пьянства забросивший всякую науку, начал брать уроки у домашнего учителя, приставленного к хозяйскому сыну.

На первых порах мальчику пришлось непросто. Все вокруг было чужим и непонятным, слишком дорогим, слишком сложным. Лауро чувствовал себя неказистым гусенком, из милости пущенным в птичник с фазанами. В каждом взгляде ему чудилась жалость или издевка, одежда была неудобна, еда слишком изысканна, простыни чересчур чисты, а наука отчаянно трудна.

Но детская душа гибка и эластична… Лауро начал привыкать. И узнал, что мессер Доменико добр, но строг и требователен к другим, а пуще всего к себе самому. Он был настоящим вельможей, получил превосходное образование и запросто входил в круги настолько заоблачные, что Лауро подчас казалось, что сам апостол Петр не забывает черкнуть его покровителю несколько поздравительных строк к Пасхе. Доменико недавно овдовел и, похоже, все еще не утешился, поскольку редко улыбался и даже к общему столу выходил не всегда, предпочитая уединение собственного кабинета.

Мессер Джироламо же отличался гордостью и вспыльчивостью, но при этом был щедр на улыбку и бесконечно отзывчив. Лауро благоговел перед своим покровителем, но Джироламо, менее безупречный и словно более «земной», вызывал у него больше душевной теплоты.

Хрупкую и ласковую донну Селию равно обожали муж, дочь, деверь, племянник и слуги, и Лауро тоже не обошла эта общая привязанность. Селия была создана для материнства и окружала неустанной заботой всех и каждого, а в ее шелестящие шелком объятия бесхитростно бросался любой ребенок без разбора, не исключая крохотного сынишку кухарки.

Однако помимо надежного крова Лауро обрел в доме мессера Доменико нечто большее. Здесь он нашел первого и, как оказалось впоследствии, единственного в своей жизни друга. Им стал господский сын Саверио.

Сын мессера Доменико не обладал твердым и решительным характером старших мужчин семьи, был мягок и застенчив, отличался почти наивным добросердечием и неистовой страстью к чтению. Доменико и Джироламо участвовали во всех войнах, застигших их вышедшими из детских лет, пережили немало перипетий судьбы и никогда не сталкивались характерами, всегда держась друг друга и образуя нечто вроде общего неуязвимого доспеха.

Саверио же до нелепости отличался от обоих. Он был настежь распахнут для красоты и гармонии, любил музыку и тайком писал сонеты, которые не показывал даже учителю, смущенно сознаваясь, что ему скверно даются рифмы.

Он с непостижимой Лауро охотой возился со своей крохотной кузиной Фридой и даже (о Господи!) знал по именам ее кукол.

Он рисовал восхитительные пейзажи пером и чернилами, а его портреты вызывали у Лауро дрожь, так вдумчиво и проницательно смотрели с листов бумаги чернильные глаза, таким щедрым глянцем вились нарисованные кудри, так трепетно-живы были пальцы, губы, изгибы шей. В двенадцать лет Саверио свободно говорил на трех языках, знал наизусть Гомерову «Илиаду» и легко обыгрывал учителя в хитроумных шахматных турнирах. Лауро, скромно царапая по бумаге пером и слушая трескотню Саверио по-испански, даже не завидовал: во-первых, хозяйский сын никогда не задирал носа, а во-вторых, завидовать ему было сродни тому, чтобы завидовать свету звезд, – глупо и бессмысленно.

Но куда больше его удивляло другое: мессер Доменико относился к своему талантливому, почтительному и прилежному в науках сыну с плохо скрытым тревожным неодобрением. Саверио был богобоязнен, а отец, вместо того чтобы радоваться этому достойному качеству сына, качал головой и хмурился, видя, как тот преклоняет колени перед распятием, висящим в его комнате.

День же, когда Саверио несмело, но твердо заявил отцу, что по достижении семнадцати лет желает поехать в Болонский университет изучать богословие, стал настоящим Судным днем. Доменико бушевал, извергая на голову сына потоки огнедышащего гнева. Нечасто повышающий голос, он орал так отчаянно, что в буфете звенело серебро, клеймил Саверио за ограниченность и мракобесие, грозил лишением наследства и изгнанием из отчего дома.

Словом, трудно сказать, чем закончилась бы та разрушительная буря, если бы не вмешался Джироламо и не велел брату прекратить кабацкий крик, а племяннику катиться в свои покои и ждать, покуда страсти улягутся.

В тот вечер Лауро узнал, что всегда приветливый, но сдержанный Саверио все же испытывает к нему дружеские чувства. Он застал хозяйского сына на кухне, где тот сидел у огромной печи прямо на полу, ссутулясь и хмуро глядя в огонь. Неловко подойдя к Саверио, Лауро тронул его за плечо:

– Не горюй, отец тебя любит. Пошумит-пошумит, а потом, глядишь, одумается.

Саверио поглядел на отцовского подопечного снизу вверх полными слез глазами, удивительно похожими на глаза самого Доменико. А потом проговорил с неожиданными силой и неистовством:

– Нет, Лаурино! Отец не позволит мне. Только вера – она не на кафедрах. Она во мне! – Мальчик гулко ударил себя в грудь. – И никто ее не убьет, ни отец, ни дядя.

Они проговорили до самого утра. Лауро вдруг осознал, как трудно приходится этому незаурядному сыну незаурядного человека, не соответствующему отцовским представлениям о наследнике фамильной чести.

Мягкость Саверио виделась отцу слабостью, добросердечие – бесхарактерностью, а благочестие – отсутствием здравого смысла. И это последнее обстоятельство было особенно непонятным и даже пугающим для Лауро, выросшего в истинной католической вере и привыкшего считать ее основой правильного мировоззрения. Но применять к мессеру Доменико такое обыденно-гнусное слово, как «еретик», казалось Лауро нелепым. Слишком особенным был его покровитель, чтоб судить его по таким обывательским меркам.

Словом, чудачества благодетеля мальчик не собирался ни обсуждать, ни, тем более, осуждать, понеже считал, что очень богатые и влиятельные люди смотрят на мир каким-то особым, непостижимым для простых смертных способом.

Лауро ничем не мог ободрить Саверио. Но он мог быть с ним в те тяжелые часы, мог слушать его и пытаться вникнуть, мог не отводить глаз и тем самым давать понять, что он на его стороне.

С той ночи Саверио стал другом Лауро, и приемыш по-новому оценил свойства хозяйского отпрыска. Тот не умел чувствовать отчасти, наполовину. Дружбе он отдавался с той же открытой беззаветностью, с какой читал бесконечные книги и молился. Он доверял Лауро во всем, без всяких условий и сомнений. Он щедро делился знаниями, часами взахлеб о чем-то рассказывая и одну за другой доставая с полок книги.

Будь Лауро чуть уверенней в себе, он понял бы, как одинок Саверио в собственной семье и как сильно нуждается в друге.

Однако, восхищаясь умом Саверио и его талантами, Лауро проникся ревнивым желанием быть достойным этой дружбы и взялся за учебу с неистовым рвением. Учитель, впечатленный его усердием, поощрял юного Бениньо, и вскоре сам гордец Джироламо потрепал мальчугана по голове с шутливой ремаркой: «А вы не дурак, молодой человек!» Лауро расцвел от похвалы и устремился в пучину наук с удвоенным жаром.

Он хотел быть не хуже друга. Быть интересным ему и важным. Лауро никогда не признался бы в этом вслух, да и самому себе признавался неохотно, но впервые после смерти матери он чувствовал, что стал для кого-то единственным и незаменимым. Он лелеял это удивительное чувство, досадовал о своей почти девчоночьей слабости и все равно упивался ею, ревнуя друга даже к маленькой кузине, забегавшей вечером пожелать им спокойной ночи. К слову сказать, девчушка отчего-то дичилась Лауро и смотрела на него исподлобья, но подросток не обижался: он знал, что Фрида тоже ревнует, и от этого потайного душевного родства испытывал к ней стыдливую нежность.

К сложной теме университета Саверио больше не возвращался, и мессер Доменико постепенно успокоился, видимо, надеясь, что сын внял его яростным увещеваниям. Но Лауро знал, что друг не оставил своей мечты, хотя и отказывается обсуждать это, отшучиваясь с несвойственным ему, а потому и неправдоподобным легкомыслием.

Меж тем страну раздирали затяжные войны. Лауро нимало не интересовался политикой и знал о происходящем лишь то, что «кто-то снова объединился с кем-то, чтоб кого-то проучить».

Поэтому он был глубоко удивлен, когда мессер Доменико вдруг собрался в самое пекло боевых действий. Пятнадцатилетний же Саверио, вознамерившийся отправиться с отцом, встретил яростный отпор. На сей раз мягкосердечный подросток всем своим видом давал понять, что отступать не собирается. Однако слезы донны Селии и маленькой Фриды оказались сильнее любых отцовских запретов. Саверио сдался, вытребовав взамен разрешение обучиться стрельбе.

Однако у Лауро были иные планы. Дождавшись окончания пылких семейных склок, он явился в кабинет к мессеру Доменико и смиренно попросил взять его с собой на войну в качестве денщика, слуги или кого угодно другого. В первый миг аристократ слегка растерялся, а потом столь же твердо отказал воспитаннику, как недавно отказал сыну. Но Лауро бросился перед благодетелем на колени:

– Мессер Доменико! Я обязан вам столь многим, что никакие слова благодарности здесь не уместны. Но я молю вас, не отвернитесь от меня сейчас, как не отвернулись тогда, три года назад. Дайте мне этот шанс отблагодарить вас за великодушие, хотя бы разделив с вами тяготы войны! Вы отказали сыну – но Саверио достоин лучшего, чем ранняя гибель. Я же… несмотря на ваше благородство, я не могу до самого совершеннолетия висеть камнем на вашей шее. Быть может, на войне я наберусь опыта и сумею принести хоть какую-то пользу. Ну а если случится иначе, я погибну честно, а не умру, как мой несчастный отец, сгубленный неумением стоять на собственных ногах. Прошу вас, мой синьор!

Доменико потер лоб.

– Встань, Рино, – мягко сказал он. – Ты превратно понимаешь ситуацию. Я не военный и не собираюсь участвовать в боях. Крови и так пролито слишком много. Мое дело – попытаться провести переговоры, где я буду представлять… Впрочем, это неважно, ты только запутаешься.

Лауро понял. Он поднялся с колен, поклонился и двинулся к двери, сдерживая слезы. Он уже взялся было за ручку, когда его вдруг настиг оклик:

– Лаурино! Погоди минуту. Возможно, ты в чем-то прав.

…И Лауро оказался в военном лагере близ Милана. Доменико отчего-то сразу отстранился от своего подопечного, мягко, но непреклонно отказавшись от его услуг. Он подолгу пропадал в штабе, ему отдавали воинские приветствия старшие офицеры, и Лауро понял, что его благодетель имеет немалый вес в военных кругах. Воспитанника же Доменико устроил на скромную должность в полевой госпиталь. Там и состоялся судьбоносный поворот в жизни мальчика: Бениньо открыл для себя медицину.

Поначалу поставленный на черную работу, он ничуть не гнушался ею, неутомимо таскал воду, щипал корпию, колол дрова и выволакивал из госпитальных шатров тяжелые корзины отбросов. Но вскоре его приметил один из лекарей. Главным образом потому, что мальчуган отличался редкостно крепким желудком и отсутствием всякой впечатлительности к крови и увечьям.

Бениньо все чаще звали на подмогу при разгрузке подвод с ранеными. Он умел, не бледнея, укладывать на траву человека с развороченным животом и бережно срезать с него дублет. Даже не морщась, держать таз с хирургическими инструментами, когда у него на глазах утробно стонущему человеку перевязывали культю оторванной ядром ноги.

А вскоре Бениньо робко начал задавать вопросы врачам. Чаще эскулапы отмахивались от назойливого мальчишки, занятые потоком страдающих людей, но порой бегло и вскользь поясняли подростку свои действия.

Лауро не ждал, что кто-то возьмет его в ученики. Он сам повсюду совал нос, наблюдая за работой лекарей, по мере сил помогая и пытаясь вникнуть в непонятные ему приемы. Он бросался на любой зов, настойчиво просил научить его менять повязки и следить за пульсом. Чудовищные увечья не вызывали у него отвращения. Мучения раненых будили в Лауро подспудный трепет, словно смерть поднимала над беспомощным человеком свой меч, а лекарь, подобно рыцарю из захватывающих книг Саверио, бросался с обнаженным клинком на защиту умирающего. В этом неравном бою врача со смертью подростку мерещился подвиг, с которым не могли равняться вульгарные драки между людьми, в какие бы доспехи ни рядила их история.

Настойчивый всегда добьется своего. Исполнительный и не знающий устали Лауро быстро стал незаменимым. Его дважды переводили на другие фронты, и в любом новом расположении, едва выдрав башмаки из дорожной грязи, он отправлялся в госпитальный шатер и был готов работать.

Он едва не умер от воспаления легких и оправился не столько по причине хорошего здоровья, сколько от жгучего страха не вернуться к бинтам и ампутационным пилам. Когда же в лагере вспыхнула свирепая эпидемия дизентерии, Бениньо не успел опомниться, как сделался одновременным учеником троих наставников.

Мальчик ни разу не видел своего покровителя за то время, но ему было не до воспоминаний. Занятый работой, он ел на бегу, не спал почти вовсе и уж подавно не размышлял на посторонние темы.

Но, согласно закону бытия, все заканчивается. Закончилась и война. Растерянный Лауро укладывал пожитки в мешок и пытался сообразить, может ли он снова вернуться в дом благодетеля, когда тот, точно по волшебству, появился сам. Изнуренный, будто даже постаревший, он впервые крепко обнял подопечного и велел ему собираться домой.

Еще по пути во Флоренцию Доменико обрушил на своего приемыша оглушительную новость: следующей осенью Саверио едет в Болонский университет изучать право. Лауро едет с ним, его ждет факультет медицины.

Бениньо всегда восхищался благородной сдержанностью своего покровителя и старательно ей подражал. Но тут его самообладание дало глубокую трещину, и двадцать следующих минут он, рыдая, целовал холеные руки ошеломленного Доменико и путано, сумбурно, взахлеб благодарил. Благодетель мягко отстранил смятенного Лауро и спокойно сказал:

– Я уже знаю о твоей работе в госпитале. Тебе повезло, Рино. Не всем дано так рано найти свое призвание. А я не могу позволить твоему таланту пропасть всуе. И еще… Я горжусь тобой, мой мальчик.

Во Флоренцию Лауро вернулся, словно обретя крылья, и уже через полгода они с Саверио готовились в путь.

Университетская жизнь захлестнула Бениньо с головой. Несмотря на юность, Лауро сразу снискал фавор у своих наставников, ибо полтора года военного госпиталя наградили его бесценными практическими знаниями.

Пожалуй, оглянувшись назад, он по праву назвал бы годы студенчества самой светлой порой своей жизни. Омрачало их только одно: Саверио невероятно изменился за время их разлуки.

Прежде открытый и лучезарно-добрый, он угас, будто в нем затушили прежний благодатный огонь. Юноша стал нелюдим и молчалив, учеба не приносила ему былой радости, а на все вопросы Лауро он отмалчивался, ссылаясь на массу надуманных пустяков. Что-то терзало его, медленно и жестоко выедая изнутри. Сначала Бениньо с внутренним трепетом заподозрил, что друг хворает одним из тех ужасающих недугов, о коих он уже немало успел узнать. Но внешних признаков нездоровья Саверио не проявлял, лишь все глубже уходя в какие-то потаенные погреба своей души и все неохотнее возвращаясь оттуда.

Так прошел год. Лауро, своей остропонятливостью и энтузиазмом успевший добиться немалых успехов в науках, предвкушал отъезд на каникулы.

Саверио же день ото дня становился все мрачнее, и Лауро решил, что другу попросту немил факультет, на который отец отправил его против воли. Ведь не за крючкотворскими премудростями Саверио рвался в этот старинный университет… А идти на открытое столкновение с мессером Доменико и самому Лауро казалось чертовски отчаянным решением, которое любого ввергнет в изнуряюще-тягостный страх…

Ночью накануне отъезда Бениньо, не мудрствуя лукаво, вызвал друга на прямой разговор. Он надеялся убедить того, что, покорившись воле отца и став стряпчим, Саверио обретет возможность начать независимую жизнь, и уж тогда ему никто будет не указ.

В ответ на пылкую речь друга Саверио долго молчал. А потом обратил на Бениньо отчаянный взгляд и сухо проговорил:

– Ты ничего не знаешь о моем отце, Лаурино. А ведь он страшный человек.

Сбитый с толку Бениньо нахмурился:

– Вот от этих речей меня уволь, Саверио. Тебе, баловню судьбы, легко сетовать на сурового родителя, и я тебе не учитель. Но твой отец спас меня от неминуемой гибели, растил, как родного, и открыл для меня целый мир, о котором я и помышлять не мог. А потому передо мной на мессера Доменико ядом не плюй. Я и слушать не стану.

– Ядом?! – взвился Саверио и осекся, глотая воздух, будто подавившись словами. Пот тек по бледному лицу, руки мелко дрожали. А потом он бросился к Лауро и схватил его за отвороты камзола с неожиданной для хрупких ладоней силой.

– Ядом… – как в бреду, прошептал он, – ядом.

И вдруг, точно река, сломавшая зимний лед, он разразился словами. Не выпуская камзола Лауро, он говорил и говорил, повторяясь, путаясь, захлебываясь фразами, будто идущей горлом кровью. А Бениньо, застывший и онемевший, слушал.

…Мессер Доменико был вовсе не тем блестящим вельможей, за которого принимал его доверчивый воспитанник. В действительности он и Джироламо много лет были крупными политическими интриганами и шантажистами.

Доменико, словно ворон, кружил над полями боев, мог загубить зревший мирный договор или прославить на всю Европу вчерашнего мелкого шулера. Как? У него были свои методы, отменно отлаженные и не дающие осечек. Его боялись люди, не боящиеся ни Господа, ни Сатаны. И в ход последней войны Доменико тоже вмешался в свой час, долго выжидая, кто ему щедрее заплатит, покуда вокруг лились реки крови. Выбрав сторону, он хладнокровно дернул одному ему ведомые нити, мало интересуясь жертвами.

– Ты спрашивал, здоров ли я? – хрипло шептал Саверио другу. – Нет, я не здоров… Я уже родился хворым, паршивая ветвь гнилого корня. Как с этим жить, Рино? Как с этим дышать? А ведь я ничего не подозревал. Столько лет я слепо преклонялся перед отцом, списывая все его странности на его непростую судьбу, множество пройденных войн, смерть матушки. Я узнал правду прошлой зимой. Я не поверил и бросился к дяде Джироламо. А он даже не отрицал. Спокойно заявил, что от меня давно пора прекратить все скрывать. Что он не ждет моего понимания, просто знает, что придет время – и я сам брошу свои юношеские утопические замашки и сумею расставить все по местам. Господи… Он искренне верил, что так и случится. Что однажды я едва ли не гордиться стану отцовскими преступлениями.

…Они снова проговорили всю ночь, на сей раз за бутылкой. Впервые в жизни Лауро увидел друга мертвецки пьяным.

Всю дорогу до Флоренции Саверио молчал, опустошенно глядя в окно кареты. Молчал и Бениньо, размышляя над исповедью друга и пытаясь понять, говорит Саверио правду или отчасти драматизирует, наделяя сурового отца чудовищными чертами. А у самого города тот обернулся и бесцветно сказал:

– Прости меня за истерику, Рино. Ты прав, мне не пристало корчить из себя жертву. Нужно выучиться и уйти от отца. Не знаю, могу ли я остановить его самого, но я не обязан идти по его стопам.

Больше они не обсуждали это. Никогда. Оба окончили университет, и Саверио заявил отцу, что намерен открыть собственную практику в городе. Доменико не возразил ни единым словом и охотно дал сыну денег на первые расходы.

Бениньо нашел работу в госпитале, учрежденном одним из состоятельных горожан, и остался в доме покровителя, ожидая, когда накопит достаточную сумму, чтобы тоже встать на ноги: брать деньги у Доменико, пусть даже в долг, он отказывался. Покуда же он негласно выполнял обязанности домашнего врача ко всеобщему удобству и удовольствию. Жизнь катилась по столь гладкой дороге, что Бениньо почти забыл о странных откровениях Саверио.

Но все имеет свойство повторяться, и Лауро убедился в этом, когда во второй раз в его жизни неожиданно грянул гром…

Мессер Доменико уже неделю был в отъезде. Бениньо же собирался в Венецию по делам научным, когда Джироламо захворал легкой лихорадкой. Кляня позавчерашнюю конную прогулку, на которой он люто замерз, Джироламо отказался от тщательного осмотра и попросил лишь отворить ему кровь. Лауро выполнил просьбу, качая головой: этот метод, столь почитаемый большинством его коллег, казался ему бесполезным. Но Джироламо заявил, что ему куда лучше, и Бениньо уехал со спокойной душой.

Он вернулся через десять дней, попав прямиком в ад. Лихорадка Джироламо оказалась первым симптомом черной оспы. Болезнь сгубила его за неполных две недели, поразив также донну Селию и двоих слуг. Дочь Джироламо Фриду спешно отвезли к дальним родственникам в Парму. Саверио, примчавшийся в отчий дом, орал на врачей, молился и швырял золотом.

Но все было тщетно. Донна Селия умерла на руках у рыдающего племянника, пока перекошенный от ужаса Бениньо хлопотал у постели Джироламо. Ночью вернулся Доменико. Он не успел даже попрощаться с братом, опоздав всего на полчаса.

Сраженный Бениньо был на грани помешательства. Он клял себя за то, что не разглядел страшных признаков беды, что покинул семью в самый горький час. Он валялся у Доменико в ногах, заливаясь слезами и вымаливая прощение, а тот, бледный до синевы и окаменевший в неестественном спокойствии, лишь шептал:

– Ты не виноват, Лаурино. Ты не мог знать заранее. Ну же, держись… Ты так нужен мне сейчас…

Но эта трагедия оказалась лишь началом вереницы несчастий. Через неделю после похорон брата и невестки Доменико неожиданно арестовали. Арестовали по анонимному доносу, обвинявшему его в политических и военных преступлениях. Следствие было коротким. Удивительно, странно коротким. В городе шептались, что осужденный даже не защищался, безучастно глядя куда-то вдаль и односложно отвечая на вопросы обвинителей.

Через пять дней Доменико был приговорен к казни. И в тот же день прямо в отцовском кабинете покончил с собой Саверио. Он вдребезги разнес себе голову из пистоля, оставив на столе короткую записку: «Я погубил своего отца и ухожу вслед за ним. Не молитесь обо мне. Я приму вечные муки безмятежно, поскольку я выполнил свой долг».

Несколько дней после этих событий почти не отложились в памяти Бениньо. Он помнил, как его вели с кладбища под руки, как кто-то из коллег по госпиталю подносил к его лицу нюхательные соли, как навзрыд плакали слуги. Как в доме на окнах и зеркалах колыхались черные занавеси. Как ему что-то толковал суровый судебный исполнитель, а он только кивал в ответ, едва слыша слова.

Неделю спустя Бениньо рванулся в Парму. Но на пороге его встретила заплаканная кузина Селии в черном чепце. Четырнадцатилетняя Фрида была отлучена от больной матери слишком поздно и в Парму приехала уже зараженной. Оспа срубила под корень и последнее хрупкое деревце из погибшего сада.

…Бениньо покинул Флоренцию, поклявшись никогда не возвращаться туда. Он стал военным врачом и много лет скитался по бесчисленным фронтам, совершенно не интересуясь, кто прав в этой очередной бойне. Пережитое навсегда изменило его. Он редко улыбался и мало говорил. Он был лишен честолюбия, амбиций и корысти, сторонился женщин. Прежде не слишком религиозный, теперь он проводил много времени с полковыми капелланами, подолгу беседуя с ними. Он был превосходным врачом и бесстрашным человеком. Он поражал всех неспособностью усидеть на месте, метался из гарнизона в гарнизон, посещал монастыри и богадельни. Он будто искал смерти, но она все чуждалась его.

Бениньо провел немало лет за границей, где тоже неустанно изучал тонкости своего ремесла. Его наперебой звали в крупнейшие университеты Европы, но он нигде не останавливался более чем на несколько месяцев. Бениньо, казалось, бежал от самого себя, но это бегство мало кому удается.

Наконец, уже приближаясь к сорокалетнему рубежу, Лауро Бениньо вернулся в Италию. Видимо, устав от своих мытарств, он поступил на службу к парализованной герцогине Фонци и уже не покидал ее. Злые языки поговаривали, что Лазария озолотила его, поэтому врачу нет резона искать иной источник дохода. Другие же лекари, с которыми Бениньо неустанно советовался, знали, что жажда излечения страшного недуга аристократки стала для него сродни поиску Святого Грааля.

Но я не буду сплетничать впустую. Теперь, когда прошлое врача известно читателю, он сам, возможно, сумеет понять этого человека, бывшего негласным правителем при дворе Каменной Королевы.

Глава 33

Кнут

Монах был сух, чопорен и держался слегка брезгливо, словно разговоры о бесстыжих проделках мирян вызывали у него скуку и отвращение.

Сестра Инес, держа спину деревянно-прямо и сжимая губы в жесткую линию, пыталась не поддаться робости, что навевал на нее эмиссар святой инквизиции, но поневоле все равно ощущала легкую дрожь, прикасаясь к страшноватому миру борцов с ересью.

– Итак, сестра, – процедил доминиканец, – в вашем послании указано, что в госпиталь под благовидным предлогом повадился юноша, одержимый Сатаной. Сей юнец богомерзкими увещеваниями пытается соблазнить самую молодую из послушниц и отвратить ее от Господа, а настоятельница закрывает глаза на творящееся беззаконие и даже потворствует ему.

– Именно так! – подтвердила сестра Инес, еще независимее поднимая голову.

Монах покачал головой:

– Сестра, меня коробит, с какой горячностью вы порицаете мать настоятельницу.

Лицо сестры Инес потемнело.

– Мать Доротея мне ближе родной матери. И мне до самой смерти не выплакать этого горя. Но бывает так, что нужно…

– …что нужно не поддаваться панике и воззвать к чувству справедливости! – бесцеремонно перебил доминиканец. – Если в обители Господа сеет свою скверну Лукавый – это вина Лукавого, ему и держать ответ. Я ценю вашу бдительность, сестра Инес, но прошу вас проявить благоразумие. Я специально не обратился к матери Доротее, а предпочел сначала увидеть вас. Скажите, вы, часом, не вспугнули нашего… подозреваемого?

– Нет, – сухо заявила монахиня, – он явится в среду, к восьми утра, как уговорено.

– Прекрасно, – кивнул доминиканец, – я буду здесь к тому же часу. Сделайте милость, не ставьте в известность ни мать Доротею, ни прочих сестер. Не стоит понапрасну рисковать. Я намерен самолично проследить за негодяем и выяснить, действительно ли он столь опасен, или же это обычный смутьян, которому достаточно десятка плетей и нескольких часов в колодках для вразумления.

Сестра Инес хмуро кивнула:

– Как вам будет угодно.

* * *

Три дня Пеппо прожил, будто застряв в дымоходе: задыхаясь и изнывая от бессилия. Он исправно ходил к госпиталю трижды, а то и четырежды в день, но указанный им тайник оставался пуст. Но это была не беда… Годелота могли не отпускать со службы, и Пеппо молился, чтоб это было так. Чтобы друга морили в карцере, ставили на караулы по двенадцать часов, да что угодно, лишь бы он был жив.

…Он едва успел вернуться в тратторию в то воскресенье. Стащив с головы клобук, Пеппо отбросил назад мокрые волосы и принялся стягивать с себя францисканскую рясу, яростно бранясь вполголоса: в пыльной дерюге было невыносимо жарко, а камиза мерзко облепила тело. Но все это мало смущало тетивщика – дело было сделано.

В этот раз подросток постарался учесть ошибки прошлого раза. Тогда он отдал Алонсо готовое письмо, не сообразив, что на месте обстоятельства могут измениться. На сей же раз письмо и грошовую ладанку Пеппо принес к площади распечатанными, запасшись и чернильным прибором. Сминая в пальцах кусочек теплого воска, он с чопорным видом сел у стены и попросил мальчугана лишь разыскать Годелота в толпе и указать, как его найти и где у него карманы.

Ничего из ряда вон выходящего Алонсо не усмотрел, но Пеппо все равно не удержался и наскоро добавил к письму шутливую ремарку. Залепить же свиток воском было делом одной минуты.

Неподвижно стоявший шотландец с букетом пряно пахнувших цветов был нехитрой целью. Пеппо, старательно ковыляя и сутулясь, легко подобрался вплотную. Друг его не разочаровал: он остался тем же простаком, что и раньше, так что подложить ему в карман ладанку оказалось вовсе не трудно. Монашеский маскарад, душный и тяжелый, неожиданно показал и свою лучшую сторону: к рясе многие проявляли подобие уважения, и поэтому на долю Пеппо вышло меньше пинков и толкотни, чем обычно. А особенно подросток жалел, что не увидел лица старьевщика, когда попросил в лавке старый коричневый плащ. Должно быть, тот долго забавлялся тем, как ловко сбыл слепому дуралею рясу…

Почти час Пеппо наслаждался победоносным настроением, когда хлипкая дверь вдруг содрогнулась под тремя громкими ударами и в комнату влетел запыхавшийся Алонсо. Несколько минут он что-то заполошно кудахтал, пытаясь отдышаться, а потом вывалил на приятеля ворох новостей.

Незадолго после ухода Пеппо с площади в соседнем от церкви квартале приключилось ужасное происшествие. Какой-то разбойник напал на молодого служивого, то ли голову тому пробил, то ли зарезал насмерть. Потом поубивал всех прибежавших на крики прохожих и был таков, точно в воду канул. По словам зевак, по мостовой едва ли не ручьем лилась кровь, а телами был усыпан весь переулок.

Но Пеппо не интересовали эти жуткие подробности. Чувствуя, как заломило виски и разом заледенели пальцы, он вцепился в плечи Алонсо:

– Служивый? Насмерть? Ты уверен?!

– Не знаю, Риччо, так лоточницы говорили! – всхлипнул мальчик. – Там такой визг был, шут их разберет.

Пеппо усилием разжал пальцы. В Венеции пруд пруди молодых служивых, чего он так вскинулся?.. Но какая-то беспокойная когтистая тварь уже ерзала в душе, не давая здравому смыслу возобладать. Падуанец всегда доверял своей интуиции. Она почти никогда не подводила его, в отличие от того же здравого смысла. И сейчас настойчиво шептала, что с Годелотом случилась беда. Встряхнув головой, Пеппо привычно опустился на колено перед Алонсо:

– Дружище, не спеши верить в сплетни. Завтра уже будут судачить, что там легион солдат во главе с дожем перерезали. Ты лучше припомни, о служивом что толковали. Все рассказывай, даже последние пустяки.

Малыш помолчал, сосредоточенно сопя.

– Да ничего не толковали. Дескать, совсем молодой военный, мальчик почти. Тот супостат вроде как ограбить его пытался. Народ набежал – а служивый оказался из вассалов очень важной синьоры, его подмастерье сапожника признал, мерки сымал недавно. Герцогиня Фонци, есть такая аристократка, вся Венеция ее знает. Говорят, местная знать рядом с ней так, мелкие купчики. Она прямо в золоте купается, а только не впрок ей те богатства. Больна она сильно, говорят, даже на ноги встать не может, цельный день в кресле.

– Фонци… – пробормотал Пеппо. – Я не слышал этого имени… Вот черт. – Встрепенувшись, он добавил: – Спасибо, Алонсо. И за помощь, и за новости.

– Бывай, брат, – отозвался мальчик, и вскоре Пеппо услыхал, как за ним захлопнулась дверь. Бессильно опустившись на пол, тетивщик сжал руками голову. Неужели ему снова остается только ждать?

* * *

И Пеппо ждал. Он истово ждал каждой свободной от работы минуты, чтоб опрометью броситься к госпиталю. Даже суровая сестра Инес, возможно, уверовала бы в благочестие юноши, если бы видела, как часто он приходит поклониться каменному распятию. Но все было впустую.

В среду тетивщик проснулся еще затемно. Всю ночь его не отпускала тревога, однако сейчас, лежа без сна и вслушиваясь в предрассветные городские звуки, он отчего-то ощутил, что душащее кольцо вокруг груди слегка разомкнулось.

Дорога к госпиталю по лабиринту улочек, охваченных утренней суетой, уже казалась совсем короткой. Привычно брякнул под ногой камень, выбитый из мостовой у самой ниши. Пеппо остановился у распятия, широко перекрестился и согнулся в земном поклоне, а пальцы бегло скользнули вдоль щели в постаменте. Пусто… Впрочем, чего еще ожидать в такой ранний час? Не ночью же Годелоту расхаживать по Каннареджо…

Подойдя к госпитальному крыльцу, он поклонился встретившейся монахине и спросил Паолину.

– Обожди, милый, – раздался в ответ старческий голос, и Пеппо узнал добродушную сестру Оделию. – Сейчас кликну, ступай в сад.

Поблагодарив, юноша повернул направо к уже знакомой арке, почти безотчетно ускоряя шаги и ожидая, как навстречу порхнет теплый взгляд, прошуршит по лицу, как мотылек у фонаря, и на сей раз, быть может, даже не отпрянет. Надо же. Он, оказывается, соскучился.

– Джузеппе!..

В этом голосе не было слышно ни тени приветливости. Оклик резанул тетивщика, словно хлестнувшая по лицу ветка, и затрепетавшие было в груди глупые теплые крылья сжались острыми углами. Похоже, ему вовсе не рады. Навоображал себе, дурак…

А шаги уже спешили навстречу, и даже камешки под ними похрустывали жестко и тревожно.

– Пеппо, иди за мной, – сухо промолвила девушка, не поздоровавшись, – и веди себя как обычно, умоляю. Нет, не к той скамье. Вон туда.

Паолина увлекла тетивщика за собой и удержала за руку.

– Садись. Слушай. Он меня нашел. – Слова камнями рушились в тишину, позванивая глухим безнадежным ужасом. – Он здесь.

– Кто, Паолина? – прошептал Пеппо, совершенно ошеломленный. – О ком ты?

– Он. Кнут.

Тетивщик ощутил, как воздух завибрировал, будто разбегаясь волнами от лихорадочно дрожащей девушки. Почти безотчетно он протянул руку, и ледяные девичьи пальцы испуганной мышью спрятались в его ладони.

– Паолина, – с нажимом проговорил Пеппо, – не время для тайн. Расскажи наконец, что происходит. Ведь это оно и есть, верно? То, о чем я расспрашивал. Не бойся. Просто расскажи. Я все улажу, обещаю.

До чего же глупо и нелепо… Он не вправе ждать ее доверия, а тем более требовать его. И уж совсем смешно давать обещания… Но холодные пальцы не отдернулись.

– Слушай, – пробормотала девушка, – и, если ты… Словом… не важно, мне уже все равно. – Несколько секунд она молчала, хрипло дыша, а потом заговорила без всякого сумбура, холодно и отрывисто: – Все началось назавтра после той ярмарки. Я собирала хворост в лесу. Их было двое. Я запомнила голос одного… и кнут другого.

Будто ступая по кочкам осеннего болота, Паолина пересказывала события того жаркого июньского дня. Она не плакала и словно даже не волновалась, сухо описывая сапог, больно вминавший пряди ее косы в рыхлую россыпь хвои. Глубокий голос, мягко журивший ее за распутство. Щелчки кнута и запах крови.

– Я так и не поняла, что им было нужно. Они думали, что я что-то знаю о тебе. Или что-то тебе сказала. О чем-то предупредила. Они хотели услышать о тебе что угодно. А потом… потом…

Потом она рассказывала о паучьих лапах, прижимавших ее к земле, о треске полотна камизы, о спокойном напутствии: «Приступай, помолясь». А Пеппо слушал, чувствуя, как уже знакомая черная злоба вязкой смолой закипает в душе, оглушая и захлестывая неизвестной ему прежде неистовой жаждой убийства.

– Вот. – Паолина произнесла это, будто втыкая топор в еще сочащийся смолой пень поваленного дерева. – Он не успел. Тот, Голос, остановил его. Кнут разозлился и ударил меня. Больше я ничего не помню. Меня нашли односельчане. В лесу, без сознания. С располосованной спиной, всю в крови и в разорванной одежде.

Да только не обошлось одним срамом. Оказывается, под конец веселья дровосек наш сельский мои крики услыхал. Поначалу на выручку думал броситься. А как приблизился… увидел, как меня кто-то в черном подминает… только полы развеваются. А я еще и крикнула что-то вроде «Пошел прочь, дьявол!».

В общем, мигом слух разбежался, что меня сам нечистый огулял. В деревню на распоротом мешке притащили, никто пальцем прикоснуться не хотел. Это мне потом рассказали, я очнулась уже дома. Мать рыдает, отец весь седой. А с улицы крики несутся. Мол, я шлюха Вельзевулова, всей деревне проклятие. И меня надобно из деревни удалить, доколе не выяснилось, что я дитя его сатанинское ношу.

Родители меня три дня в доме прятали, отец с вилами на двор выходил. А потом… Потом мать в господское поместье пошла и жене синьора в ноги бросилась. Госпожа матушку мою очень любит. У нее роды были тяжкие, младенец слабым народился. Матушка кормилицей два года при господском сыне была, выходила его. И госпожа пообещала, что в обиду меня не даст. Только куда меня девать, замаранную? И синьора похлопотала, чтобы меня в монастырь пристроить. Сама плакала. Но сказала, в обители надежно, здесь меня никто не достанет и дурного мне ничего сделать не сможет. А настоятельница решила, что мне в монастырь рано. Что я в уединении сама себя горькими мыслями в могилу сведу. Нужно трудом себя воспитать, милосердию научиться, смирению. Душу очистить от обиды на судьбу. А в госпитале всегда найдутся те, кому во сто крат хуже моего пришлось. Пеппо… – Паолина вдруг рвано всхлипнула. – Я не научилась смирению. Но все это время думала, что я и правда в безопасности. А позавчера… позавчера он пришел. Тот самый. Кнут. Я столкнулась с ним прямо на лестнице… Пеппо, он меня узнал. Я уверена. Усмехнулся мне прямо в лицо. Он пришел за мной, Пеппо. Но почему? Чего еще ему нужно?

– Нет, – спокойно возразил подросток, прерывая лихорадочный шепот девушки, – от тебя ему ничего не нужно. Не бойся его. Он пришел за мной.

Паолина осеклась, захлебнувшись словами. Пеппо же замолчал, лишь чуть подрагивали сдвинутые брови да углами обозначились сжатые челюсти. Потом он медленно встал, и Паолина тоже поднялась на ноги, комкая сукно рясы в дрожащей руке. Ей казалось, что страшнее всего будет рассказать ему о своем позоре. Но по-настоящему страшно ей стало сейчас, когда она глядела в каменное лицо с побелевшими губами. А юноша тихо промолвил:

– Оглядись. На нас кто-нибудь смотрит?

Паолина машинально огляделась, все еще не понимая его.

– Сядь, Пеппо. На нас непременно смотрят! – почти умоляюще пролепетала она.

– Прости меня… – секунду поколебавшись, прошептал падуанец и вдруг рванул девушку к себе, впиваясь в ее губы грубым поцелуем.

Паолина плохо понимала, что происходило потом. Короткой чередой промелькнули сумбурные вспышки: вот она на миг цепенеет от неожиданности, а потом бьется в объятии крепких рук; вот откуда-то уже несутся монахини, слышится голос сестры Фелиции, вопящей так, будто на землю рушатся небеса; вот ее отрывают от Пеппо и почти волокут прочь; а в памяти застревает последняя картина – неподвижные глаза, полные мрачной решимости.

* * *

Марцино, так окрыленно вышедший из кабинета полковника, не солгал: он видел Годелота у госпиталя. Однако рассказал командиру не все. Право, бессовестно солгать и просто утаить немного подробностей – это вовсе не одно и то же. Тем более что о странном происшествии почти у самого распятия Мак-Рорк вполне мог рассказать отцу сам, и тут уж однополчанин вмешиваться считал неразумным. Будто мало ему собственных хлопот…

…А история была презанятная. Мак-Рорк, самым благочестивым образом перекрестясь, уже отошел от ниши со статуей, когда аккурат ему навстречу из-за угла госпиталя вывернул монах доминиканского ордена – по мнению Марцино, вполне обычный посетитель в подобном месте. Однако Мак-Рорк, похоже, думал иначе. Вместо того чтобы поклониться доминиканцу и двинуться дальше, он вдруг преградил монаху путь.

– Это вы! – заявил шотландец, ничуть не понижая голоса. – Будь я проклят, это вы!

Доминиканец остановился, смиренно складывая руки на груди.

– Я могу чем-то помочь вам, сын мой? – отозвался он тоном человека, встречавшего на своем веку слишком много сумасшедших, чтоб удивляться их причудам.

Мак-Рорк шагнул ближе:

– Вы очень убедительны в вашем недоумении, святой отец. И так же убедительны вы были в образе уличного пропойцы. С вашими талантами вам место в лицедейском балагане, а не в церкви!

Уловив эти оглушительные слова, ошарашенный Марцино постарался слиться с замшелым изваянием какого-то купца, за которым прятался, и весь обратился в слух. Шотландец скрестил руки на груди, в упор глядя на монаха. Тот задумчиво вынул четки, и худые пальцы забегали по косточкам.

– Юноша, вы, вероятно, недавно были ранены. После ранений и контузий случаются самые необычные видения и прочие странности. Это не беда, со временем это проходит. Я буду молиться о вас. А теперь благоволите дать мне дорогу, я спешу.

Но Мак-Рорк только усмехнулся:

– Браво. Однако вы переоцениваете свою удаль. Вы не сумели контузить меня настолько надежно, чтобы отшибить память, хотя, не скрою, та жалкая бороденка очень вас меняет. Святой отец, меня одолевает любопытство: кто же вы на самом деле? Полагаю, эта ряса – тоже маскарад.

Марцино, вжавшийся в холодный камень, увидел, как монах слегка вскинул голову – похоже, наглец все же сумел его разозлить. А плечи Мак-Рорка вдруг напряглись, словно перед дракой.

– Черт бы меня подрал!.. – протянул он. – Да я просто олух! Как же я вас сразу не узнал! Любезный брат Ачиль! Благочестивый мастер кнута, ножа и бутылки!

Эти слова окончательно сдернули с монаха флер его философской невозмутимости. Оскалившись, он двинулся прямо на новобранца, и Марцино на миг показалось, что сейчас произойдет что-то по-настоящему ужасное…

– Вот черт… – пробормотал он, подбираясь. А монах, тараном идя на шотландца, проговорил что-то, чего солдат не расслышал. Но Мак-Рорк, не сводя взгляда с доминиканца, попятился назад. Они остановились у стены, так близко от Марцино, что тот задержал дыхание. Теперь монах встал прямо перед Годелотом и угрожающе уставился на него блеклыми глазами.

– И что же, мальчуган? – понизив голос, вопросил он с холодной издевкой. – Ты побежишь жаловаться? Куда же? В святейшую инквизицию? Или, может, полковнику?

Мак-Рорк оскалился.

– А отчего же нет? – тем же тоном парировал он.

Но доминиканец шагнул ближе, и в его голосе зазвучала почти ласковая снисходительность:

– Кому ты врешь, дурень? Твой дружок у меня в кармане. Да и за тебя заступиться некому. Полковником он меня пугает… Да Орсо сам в цветных снах видит голову твоего прощелыги-приятеля на фаянсовом блюде. Повзрослей уже, олух. Гамальяно не жить. Он загнан в угол и окружен предателями, вольными и невольными. Ты бы сейчас о своей шее пекся, а не в солдатики играл.

Годелот резко и хрипло вдохнул, молниеносно выхватил кинжал и рванулся к доминиканцу. Марцино не понял, как все было дальше, и позже уже, пожалуй, не сумел бы толком пересказать. Он увидел лишь, как монах тоже выпростал из складок рясы длинный нож. А потом ноги будто сами вынесли солдата из укрытия, а клинок сам вылетел из ножен.

– Мак-Рорк, дурень! – услышал Марцино собственный крик. – Берегись!

Монах обернулся на вопль, и солдат поймал короткий взгляд, полный ледяного бешенства. Затем нож исчез, точно снова растворившись в черном сукне, и доминиканец тенью метнулся назад, исчезая в сумрачном провале переулка.

Оказавшись нос к носу с ошеломленным Годелотом, Марцино ощутил, как к нему возвращается трезвость мышления, а с нею накатывает жгучая, яростная досада: Орсо узнает, что он выдал себя… Он все испортил…

Пока все эти мысли вертелись в голове солдата, словно сор, затягиваемый в сточную канаву, Мак-Рорк отмер и откашлялся:

– Марцино? Какого черта…

Однако тот уже взял себя в руки и оглушительно заорал, выплескивая на шотландца злость пополам со страхом:

– Вот именно, едрить тебя в ребро! Какого черта? За каким лешим ты полез к этому ублюдку сначала с беседами, а потом с кинжалом?!

– Не твое дело! – рявкнул Годелот, но тут же осекся и добавил не в пример более мирно: – Марцино, зачем ты ввязался? Этот ублюдок – настоящий аспид. У меня с ним свои счеты. А ты сам говорил, у тебя семья.

Солдат хмуро огрызнулся:

– Зачем ввязался… Я, может, не Дюваль, но тоже не даром у герцогини хлеб жую. Как видишь, с двоими бодаться кишка у твоего аспида тонка.

Мак-Рорк тяжело вздохнул, пряча кинжал:

– Марцино, откуда ты взялся-то? Как из-под земли вылез.

Этого вопроса солдат уже ждал и ответил вполне естественно:

– Так к жене ходил, утром же еще сказал. Моя зазноба кровей не барских, здесь, в Каннареджо, и живет. К мосту возвращался – фу-ты ну-ты, знакомую ругань слышу. Пусть в особняке мы по-всякому ладим, но против чужих все один за другого стеной стоим.

Шотландец хмуро покачал головой – ему явно уже было неловко за свою вспышку.

– Прости, Марцино, – нехотя сказал он. – Спасибо. Не ожидал. И вот еще. Не знаю, что ты из нашего разговора услышал, только…

Но солдат вскинул обе ладони:

– А вот тут, Мак-Рорк, уволь! Мне чужих бед не надобно, у меня и свои водятся, не заложишь, не продашь. И знаешь, приятель, это тебя Фарро чин по чину отпустил. А я самовольно из особняка деру дал, деньги нужно было жене срочно снести. Так что давай-ка все по чести. Не виделись мы, порознь вышли – порознь и придем.

Годелот кивнул:

– Можешь на меня положиться.

Они разошлись прямо там, в переулке. И если Марцино шагал к мосту, настойчиво убеждая себя, что Мак-Рорк болтать не станет и ему самому ни к чему, то Годелот покидал Каннареджо, неся в груди многопудовый камень.

* * *

Брат Ачиль стремительно шагал по переулку. Ярость перекипала через край, иглами впивалась в мозг, заставляя монаха до онемения стискивать кулаки. Бесценное время уходило, чертов шотландский паскудник задержал его на те самые важнейшие полчаса, когда Гамальяно должен был явиться в госпиталь. А сейчас стрелка башенных часов, видневшихся из-за изломов крыш, неумолимо ползла к девяти, еще четверть часа, и Гамальяно может опередить его, ускользнув. Тогда придется целую неделю ждать, покуда тот снова придет к послушнице. А за это время глупая курица, написавшая пылкий и патетический донос, может испортить дело какой-нибудь бессмысленной выходкой.

А ведь начиналось все просто феерически удачно. Донос, затесавшийся в стопу такого же рода пасквилей, исправно лег на стол отца Руджеро, где его и нашел помощник. Уже в понедельник брат Ачиль имел доверительную беседу с автором – чопорной святошей сестрой Инес. Сегодня же Гамальяно должен был выйти из госпиталя прямиком в каземат на тюремном островке. Какая же нелегкая принесла ему навстречу Мак-Рорка? А второй? Откуда вынырнул этот смуглый мордатый олух? Что успел увидеть, услышать, запомнить?

Но все эти вопросы могли погодить, сейчас же нужно было успеть, непременно успеть в госпиталь до девяти часов… Ему пришлось заложить порядочный крюк по окрестным переулкам и убедиться, что Мак-Рорк не направляется туда же. Столкновение с юнцом прямо у порога ловушки спугнуло бы Гамальяно, и все сорвалось бы.

Без пяти девять брат Ачиль взбежал по ступенькам крыльца. Он успел, и в его тощей груди уже закипал сладкий охотничий азарт. Вскоре ударит колокол, и Гамальяно выйдет из этих дверей прямо ему навстречу.

Но навстречу ему вышла сестра Инес, чье лицо багровело пятнами румянца, а глаза полыхали. Она бросилась к доминиканцу, почти шипя:

– Где вы пропадали?! Мы условились, что вы явитесь к восьми утра! А сейчас…

Монахиня захлебнулась болью, когда брат Ачиль стиснул ее руку выше локтя:

– Что произошло? Он должен все еще быть в саду, девяти еще не пробило!

– Отпустите! – вполголоса рыкнула она. – Вы упрекали меня в недостатке благоразумия! Вот вам ваша справедливость!

Почти оттолкнув сестру Инес, доминиканец устремился по коридору. Десять минут спустя он вошел в кабинет матери Доротеи. Настоятельница сидела за столом, изучая какие-то бумаги, и на звук распахнувшейся без стука двери подняла голову с видом полной невозмутимости:

– Доброго утра. Простите, меня не предупреждали о вашем визите. Чему я обязана вниманием доминиканского ордена?

Монах, почти влетевший в кабинет, остановился и с подобающей случаю степенностью заговорил:

– Доброго утра, мать Доротея. Эмиссар инквизиции брат Ачиль. Прошу прощения за вторжение, но, право, у меня есть на то причины. Мне необходимо узнать, где найти юношу по имени Джузеппе, смутьяна и еретика, ложью втершегося вам в доверие. Если его здесь нет, мне нужна встреча с опекавшей его послушницей: дева могла оказаться в немалой опасности, побывав под столь неблаготворным влиянием.

Мать Доротея отложила документы, и меж бровей ее залегла глубокая косая морщина.

– Увы, брат Ачиль, мне нечего противопоставить вашим справедливым обвинениям. Юноша, поначалу тронувший меня своим увечьем, оказался лжецом и проходимцем. Посещая одну из моих послушниц под видом чтения Евангелия, он вел с нею неподобающие речи. Сегодня же случилось поистине страшное. Он покусился на честь несчастной девушки прямо в монастырском саду.

Доминиканец подался вперед:

– Где негодяй?!

Настоятельница выпрямилась в кресле:

– Изгнан с позором и строгим запретом даже ступать на наше крыльцо. Девица же подвергнута строгой епитимье и будет содержаться в посте, молитве и уединении до той поры, покуда я не решу, что она готова вернуться к своим обязанностям в госпитале.

Лицо брата Ачиля исказилось:

– Изгнан?! Вы просто отпустили нечестивца, что заслуживает наказания по всем законам церкви? Это неслыханно, мать Доротея. Извольте немедля послать за девицей!

Однако монахиня твердо отсекла:

– Наложенная епитимья не может быть отменена. Я не состою у вас в подчинении, брат Ачиль, и не обязана отчитываться перед вами в принимаемых мной решениях. Я возглавляю это заведение, дабы врачевать недужных и заботиться о своих подопечных, а не для того, чтоб перевоспитывать похотливых юнцов.

Несколько секунд доминиканец тяжелым взглядом смотрел в бестрепетное лицо настоятельницы. Затем же сухо распрощался и вышел. Шагая к дверям госпиталя, брат Ачиль все еще слышал это пренебрежительное: «Я не состою у вас в подчинении».

Что ж, похоже, пришло время дать доносу законный ход…

* * *

Проводив визитеров, настоятельница отвернулась к распятию и перекрестилась, а гневное разочарование стекло с ее лица, уступая место задумчивости.

…Джузеппе ввели в ее кабинет, будто преступника, еще не смывшего с рук свежей крови. Сестра Фелиция голосила, что тот обесчестил Паолину прямо в саду у всех на глазах, слышались обрывки молитв, пораженные восклицания – словом, госпиталь все больше грозил обратиться в разворошенный медведем улей. Мать Доротея, обычно мягкая, без церемоний ударила по столу ладонью.

– Прекратите гвалт! – сухо велела она. – Джузеппе, подойди.

Юноша хладнокровно шагнул вперед. Настоятельница всмотрелась в его лицо, но не нашла в нем ни злорадства, ни смущения, ни иных чувств, что пристали бы сейчас возмутителю спокойствия. Лишь сжатые челюсти выдавали то ли волнение, то ли упрямство.

Мать Доротея поднялась из-за стола и сухо произнесла:

– Джузеппе, позволяя тебе войти в эту обитель, я понадеялась на твою порядочность. Я редко ошибаюсь в людях, но теперь вижу, что и меня можно провести. Отвечай, правда ли то, что ты попрал оказанное тебе доверие и оскорбил самую юную из моих подопечных?

– Правда, – так же спокойно отозвался юноша.

В группке монахинь, толпившихся на пороге, снова послышался ропот. Настоятельница взмахнула рукой, отсекая шум:

– Ты не отрицаешь… – Это прозвучало осуждающе, но в голосе матери Доротеи засквозила нотка замешательства. – Однако я не судебный пристав, и мое дело – язвы души. Твоему проступку должны быть причины. Изволь объясниться.

Джузеппе помолчал, а потом ровно ответил:

– Я готов. Но прошу вас о беседе наедине.

– Вот еще, возомнил о себе! – фыркнула сестра Фелиция, но настоятельница приподняла бровь:

– Постыдись, сестра. Даже осужденные на смерть имеют право на тайну исповеди. Оставьте нас.

Разочарованные монахини потянулись к двери. Возмутительная выходка мальчишки весьма разнообразила утомительные будни госпиталя, и некоторые сестры сочли обидным то, что их лишают подробностей. Когда за последней из женщин захлопнулась дверь, мать Доротея обратилась к юноше:

– Я слушаю тебя, Джузеппе.

Но тот лишь покачал головой:

– За дверью притаились два человека, я слышу их дыхание.

Настоятельница едва сдержала усмешку и, подойдя к двери, резко распахнула ее: по коридору с нехарактерной для служительниц церкви суетливостью удалялись две спины. Снова закрыв дверь, мать Доротея обернулась:

– Теперь ты можешь говорить. Мы одни.

В бесстрастном лице юноши что-то дрогнуло. Джузеппе снова шагнул вперед и вдруг упал перед настоятельницей на колени.

– Матушка Доротея, – зашептал он лихорадочно, – умоляю, выслушайте меня. Мне не к кому больше обратиться за помощью. Да, я виноват в том, что произошло в саду. Я еще очень много в чем виноват. И что бы вы ни думали сейчас обо мне – я хуже, чем вы думаете. Меня преследуют какие-то люди. По справедливости или нет – неважно. Важно то, что они ни перед чем не останавливаются, чтобы добраться до меня. И то, что случилось с Паолиной… то, из-за чего она попала сюда, – это тоже из-за меня. Я, болван, решил, что здесь ей ничего не грозит, а сам навлек на нее новую беду. И я боюсь, что Паолина снова заплатит за то, что я без конца попадаюсь на ее пути. Умоляю вас, матушка, защитите ее! Вышвырните меня отсюда возможно громче, чтобы кто угодно поверил: я больше тут не появлюсь. Спрячьте Паолину от чужих глаз, чтобы до нее не сумели дотянуться! Клянусь, я не стану искать встреч с ней! Я очень перед ней виноват, хотя видит бог, я никогда не желал ей зла!

Он что-то еще говорил, но на голову его вдруг легла ладонь.

– Тише, Джузеппе, успокойся, – проговорила мать Доротея, – встань. Не скажешь ли, что за опасность тебе грозит? Быть может, я сумею помочь и тебе?

Пеппо медленно поднялся с коленей:

– Нет, матушка. Благодарю вас. Но это мое дело.

Настоятельница долго смотрела в лицо юноши. Отчего-то она снова верила ему, хотя давно уже не впечатлялась чужим красноречием.

– Вот что, Джузеппе, о Паолине не беспокойся. Я оповещу всех, что за твое беспутное поведение запретила тебе появляться в госпитале, а на Паолину наложу епитимью, и она не сможет общаться ни с кем извне, а значит, и к ней никто не приблизится. Если же я увижу, что кто-то настойчиво ищет с ней встречи, то отправлю Паолину в монастырь, а там до нее не дотянется и сам дож. И, Джузеппе… Не забывай, здесь не тюрьма и не судебная палата. Любой попавший в беду может искать тут заступничества или укрытия. Если они понадобятся тебе – двери открыты, невзирая ни на какие обстоятельства. А теперь мужайся. Раз все так серьезно, сцену твоего изгнания нужно отыграть гладко.

Пеппо только кивнул:

– Я готов.

Глава 34

Когда колеблется земля

Все это с ним уже случалось. Он много раз слышал рокот любопытно-осуждающего шепота, отдельные всполохи угроз и оскорблений, чувствовал укусы взглядов, роем слепней вьющихся вокруг.

Но сегодня все было иначе. Сегодня, когда он шел, нарочито ссутулясь, к воротам госпиталя меж монахинь и пациентов, вышедших во двор на шум, каждый выкрик отвращения, каждый укол брезгливого взгляда был наградой, подтверждая, что его поспешный и рискованный замысел удался.

Надежные стены богадельни и покровительство матери настоятельницы сумеют укрыть Паолину от беды, которую он ведет за собой по пятам. Он больше никогда не встретится с ней и не сможет ей навредить.

Никогда больше… Это внезапное осознание неожиданно впилось куда-то под дых, словно тычок раскаленной кочергой. Но Пеппо не успел сглотнуть эту боль – в спину ударил брошенный кем-то камень. Рокот голосов взметнулся и забурлил меж колонн двора, послышалась ругань, и тут же новый камень рассек щеку. Пеппо не обернулся и не ускорил шага. Он лишь с вызовом распрямил плечи, уже готовый к новому удару. Но откуда-то сверху донесся жесткий голос матери Доротеи:

– Постыдитесь! Здесь дом призрения, а не лобное место! Дайте дорогу!

Этот резкий окрик возымел действие, и двор погрузился в тишину. В этом знойном безмолвии, потрескивающем от десятков напряженных взглядов, Пеппо дошел до выхода из двора и спустился с крыльца, слыша, как позади него шелестят десятки ног. Многим из этих людей трудно было ходить. Но еще труднее было удержаться от искушения следовать за чужим несчастьем или позором, жадно глотать чужие слезы, упоенно вдыхать чужой страх…

Тяжелая створка входной двери гулко грохнула за спиной, будто отрезая ему обратный путь, и тетивщик перевел было дыхание. Однако протяжный скрип возвестил, что кое-кто идет за ним и на улицу, не успев насытить любопытство. Через несколько шагов Пеппо остановился у каменного распятия и поднял руку, чтоб перекреститься. Но у самого лица снова свистнул камень, другой врезался в плечо, и из вспенившегося рокота голосов вырвался визгливый крик:

– Не тебе, бесстыднику, к стопам Спасителя припадать! Поди прочь, сукин выкормыш!

Пеппо медленно обернулся и вперил слепой взгляд распахнутых глаз туда, в шепчущуюся стайку зевак, с глухой мстительностью слыша, как ропот стих, и зная, что некоторые крестятся, отступая назад. Затем же покорно отошел от распятия и двинулся прочь.

Он должен был привычно напрягать инстинкты, чтоб понять, не следит ли за ним кто-нибудь. Он должен был спешить, опасаясь преследования. Он должен был досадовать, что не сумел проверить тайник. Он должен был полыхать ненавистью и торжествовать одновременно. Но Пеппо, не ускоряя шага, шел вперед, машинально отсчитывая повороты, словно никому во всем мире не было до него дела. Чутье молчало, разум до краев заливало студенистое оцепенение.

Тетивщик дошел до траттории, по странной удаче избежав неприятных встреч и не отдав себе в этом никакого отчета. Войдя в свою каморку, Пеппо машинально повернул ключ, опустился на койку и прижался затылком к ветхим доскам стены.

Он знал, что такое отчаяние. Он сотни раз прошел сквозь его огнедышащее горнило, снова и снова постигая свою беспомощность и ущербность и каждый раз выходя из его пламени все более жизнестойким. Но сегодня вместо ожогов Пеппо ощущал лишь холодную апатию.

За последние месяцы его жизнь превратилась в нескончаемую череду потерь. И он негодовал на судьбу, он жаждал борьбы, он искал справедливости. А может, это она и есть? Та самая справедливость.

К уходу матери его готовили давно… Только разве к такому подготовишься? Однажды это случается со всеми, и это справедливо. Куда справедливей, чем когда случается наоборот.

Затем он потерял работу, исправно кормившую его столько лет. Пусть Винченцо и отличался сварливым нравом, будем честны: если бы не он, Пеппо бездарно окончил бы дни на виселице, подобно всем незадачливым ворам. Кроме того, как бы Винченцо ни лютовал, он никогда не лишал Пеппо еды и не шельмовал с жалованьем. Да и что греха таить, дерзкому и острому на язык тетивщику часто доставалось вполне по заслугам.

Неужели он просто не умел ценить всего, чем обладал? Он так яростно отстаивал свое право быть таким же, как все. Лез из кожи вон, чтобы делать лучше всех то, что умел. Его ценили заказчики, уважали военные, его побаивались другие подмастерья, пряча неуверенность за колкостями. И он презрительно оскаливался, слыша насмешки, а внутри тихо ненавидел свою бесцветную жизнь и с неистовой тоской мечтал о простых и всем доступных радостях.

Судьбе же не по нраву те, кто недоволен ее дарами, кто капризно просит новых и новых, даже не зная, сумеет ли их применить. Она не стала метать в наглеца молний. Она усмехнулась и дала Пеппо все, чего он хотел. Дала большой город, где нет счета возможностям для находчивого человека. Дала друга, вернее которого не найти. Дала девушку, от голоса которой в груди распускались те самые теплые и бестолковые крылья. Дала множество новых знакомств, а с ними знание, что среди людей немало честных и порядочных. А потом снова усмехнулась и поставила на нерадивого ученика клеймо, сделав его отверженным, а все свои дары – недосягаемыми.

Так, может быть, он неправ? Может, пора признать, что у него было в мире свое место, которым он неблагодарно пренебрег, а другого ему просто на роду не написано? Уже сейчас он одинокий затравленный зверь, не имеющий права даже на тень чужой симпатии. Обладатель «дурной крови» и чужой страшноватой вещицы. И он должен иметь смелость, чтобы признать: конец все равно один. До него доберутся. Не завтра, так через неделю. Стоит ли неравной и бессмысленной войны короткая жизнь в одиночестве и страхе?

Нужно разорвать этот круг. Просто избавиться от проклятой ладанки, а там будь что будет. Подойти к каналу, где он впадает в Каннареджо, там вода поглубже и ил погуще. Серебро быстро идет ко дну. Всего час, и ладанка окажется навсегда погребенной в вязком дне среди прочей рухляди и обломков. И все закончится.

Он не раз замечал: принятое решение тут же возвращает силы. Встав, Пеппо осторожно приподнял половицу под изножьем койки – там, в сыроватой нише, все так же завернутая в обрывок рубашки, лежала ладанка. Тщательно спрятав ее за пазуху и вернув половицу на прежнее место, Пеппо вышел из своей каморки и захлопнул дверь, снова ощущая недавнее чувство отрезанности обратного пути.

На сей раз он спешил. Он вслушивался в уличный шум и не пропускал даже беглых взглядов. Всего три квартала. Там, у лодочного причала, вода шумит и плещет, впадая в большой канал. Чем ближе была цель, тем все более крепла решимость Пеппо, но стоило подгнившим доскам заскрипеть под ногами, как откуда-то из темного уголка разума выползло сомнение.

Он так и не знает наверняка, что это за вещь и в ней ли вообще загвоздка. Не причинит ли еще большего вреда такой необратимый шаг? Да и ладанка… Она ведь не принадлежит ему, и он не вправе ею распоряжаться. Однако все эти, быть может, благоразумные мысли едва успели заворошиться, тут же погребенные под пластом холодной и злой усталости. К черту, его и так обложили со всех сторон, и конец все равно один. Пальцы скользнули за отворот весты.

– Риччо! – донеслось откуда-то издали.

Пеппо взялся за скользкие кольца шнура, вытягивая ладанку наружу.

– Риччо! – раздалось ближе, и тетивщик вздрогнул, на миг выныривая из своего сосредоточения. А слегка запыхавшийся голос уже был прямо за спиной:

– Риччо, ты будто не в себе! Здравствуй!

Его плеча легко коснулись чьи-то пальцы.

– Здравствуй, Росанна. – Пеппо почти воровато вынул ладонь из-под весты, чувствуя одновременно легкую досаду и неожиданное облегчение от того, что ему помешали. – Прости, я, похоже, задумался.

– Не беда, едва ли ты тут меня поджидаешь. – В голосе лавочницы послышалась улыбка, вдруг сменившаяся испуганным восклицанием: – Господи, Риччо! У тебя щека в кровь разбита!

Пеппо, все еще чувствовавший неловкость от этой встречи, кривовато улыбнулся:

– Пустяки. Мы, кроты, не слишком грациозны.

Но Росанна не приняла шутливого тона:

– Вот еще, пустяки! Сегодня пустяки, а завтра язва в пол-лица. Пойдем-ка, надобно рану промыть.

Пеппо чуть сдвинул брови, пытаясь погасить затлевшее раздражение:

– Росанна, мне сейчас не до своих царапин.

Однако девица только фыркнула:

– Если ты на свидание пожаловал – то до дела не дойдет, вид не товарный. Пойдем, говорю! Дела обождут.

Пеппо колебался еще несколько секунд. Но отчего-то присутствие Росанны, деловитой и полной кипучей энергии, отпустило внутри какую-то туго натянутую струну. Болван. Полчаса назад он клялся себе, что покончит с этой историей, а сейчас, сам того не замечая, уже покорно шагал вслед за Росанной, поддавшись дурацкой малодушной жажде участия и забыв о принятых решениях.

До лавки Барбьери было рукой подать. Сам хозяин чем-то громыхал за прилавком, препираясь с покупателем, Росанна же ввела Пеппо в уже знакомую ему кладовую и велела в своей обычной бесцеремонной манере:

– Садись! И волосы прибери.

Сопротивляться было уже поздно, и Пеппо опустился на табурет, чувствуя, как недавняя неловкость отступает, вытесняемая спокойствием этого тихого, пропитанного запахами пряностей уголка.

Росанна зря слов на ветер не бросала. Сноровисто смывая со щеки Пеппо кровь, она лишь отметила:

– Я матушку не помню. Она сама повитухой была, а от моего рождения так и не оправилась. А батюшка рук беречь не умеет. Пришлось учиться, как ссадины обихаживать.

Больше они не разговаривали. Пеппо бездумно отдался неожиданной заботе, не зная толком, о чем сейчас размышлять и тревожиться. Негромко шелестели юбки, он чувствовал внимательный взгляд Росанны, ощупывающий его лицо, но от этого взгляда не хотелось отмахнуться. А та, обычно словоохотливая, на сей раз молча закончила свои хлопоты, и Пеппо услышал, как она вытерла руки и оперлась локтями на крышку бочки где-то неподалеку от него. Пауза затягивалась, и тетивщик глубоко вздохнул, будто просыпаясь:

– Спасибо, Росанна!

– Пустое, – отозвалась девушка. И вдруг, помолчав, добавила: – Риччо… Как твое настоящее имя?

* * *

После этой простой фразы легкая тишина, стоявшая в кладовой, в одночасье обернулась густой горячей смолой. Пеппо медленно повернулся на голос девушки.

– Чем тебе не по душе «Фабрицио»? – спросил он ровно.

– Имя по душе, – мягко ответила Росанна, – только оно не твое. Я и прежде подмечала, что ты порой не сразу на него отзываешься, а сегодня и вовсе с третьего раза докричалась. И рассеянностью не отговаривайся, не в твоей она природе.

Пеппо молчал, покусывая губы и зная, что этим молчанием выдает себя с головой. Но чувствовал, что отговорки не к месту. Он снова где-то попал впросак, и это уже перестало его удивлять.

– Росанна, – промолвил он наконец, – я не стану ничего объяснять. Если я обижаю тебя этими словами, то мне очень жаль, правда. И я больше не буду появляться у вас, если ты не захочешь. Но только…

– Как тебя зовут? – перебила Росанна.

Тетивщик обессиленно покачал головой:

– Джузеппе.

– Ты в беде, – со спокойной уверенностью проговорила лавочница, – не топорщись, я ведь вижу. Ты живешь под чужим именем и перебиваешься случайными заработками, хотя уже давно мог найти хорошую работу и забыть о нужде. Скажи, чем я могу тебе помочь? Ведь чем-то наверняка могу.

Пеппо слегка нахмурился – этот прямой разговор был куда проще прежних уверток.

– Зачем ты предлагаешь мне помощь? – вкрадчиво спросил он. – Ты совсем не знаешь меня. Люди обычно вовсе не от наград прячутся под чужими именами.

Росанна сделала паузу и ответила все так же просто и спокойно:

– Ты прав. Только ты, Пеппо, людских гримас не видишь, а потому и сам лицом врать не умеешь. Я учености невеликой, но выросла в лавке, а здесь поневоле узнаешь людей. Каждый день новые лица, сплетни, болтовня – чужие жизни как на ладони. Я за версту чую, кому можно медяк до завтра простить, а к кому и спиной лучше не поворачиваться. Да и Алонсо за тебя в огонь и в воду готов. А детей, знаешь, обмануть непросто, зря их за дурачков держат.

Пеппо еще несколько секунд молчал, а потом ответил прямо и отрывисто:

– Что ж, давай начистоту. Моя семья чем-то насолила какому-то очень могущественному человеку. Я последний в своем роду. Поэтому расплачиваться по счетам назначили меня. И нечего впутывать других людей. Мне чистая совесть скоро может пригодиться.

Поднявшись, он направился к выходу.

– Пеппо, да погоди! – взволнованно окликнула лавочница, но в этот момент за дверью послышались тяжелые шаги и скрежетнула ручка, впуская уличный зной.

– Вот ты где! – укоризненно пробасил Барбьери, входя. – Отец там зашивается, а она беседы с кавалерами беседует, да еще с глазу на глаз.

– Это моя вина, мессер, – торопливо ответил Пеппо. – Я, олух, утром щеку располосовал, так Росанна по доброте душевной взялась меня подлатать.

По лицу скользнул пристальный взгляд.

– Эге… – протянул лавочник. – Хорош… Ну, то другое дело. Только смотри мне, парень: Росанна честная девушка, ей соседские сплетни ни к чему. Так что без фортелей мне.

Еще дослушивая отповедь лавочника, Пеппо почувствовал, как от абсурда этой сцены внутри вскипает бестолковое веселье: вот и снова в нем подозревают соблазнителя… Лотте бы рассказать – он со смеху помрет. Не сдержавшись, он улыбнулся:

– Господь с вами, мессер Барбьери.

Однако лавочник подошел ближе и пригляделся к рассеченной щеке:

– Слышь, малец, что-то непохоже, чтоб ты сам приложился. Случилось чего, что ли?

Пеппо подавил машинальную тягу коснуться лица.

– Благодарю, мессер, все ладно.

Барбьери хмуро покачал головой:

– А вот не надо краснеть. Упавши, подмоги попросить никогда не стыдно. Стыдно в грязи валяться и слезы лить.

Окончательно смешавшись, Пеппо сделал еще шаг к двери.

– Ваша правда, мессер, – скомканно отозвался он, – мне пора. Скоро полдень, а я еще и работать не начинал. Спасибо, Росанна.

– Береги себя, – отозвалась девушка с едва слышным оттенком разочарования.

Неловко распрощавшись, Пеппо вышел из лавки. Несколько секунд постоял в тени переулка, пытаясь согнать в кучу разбредающиеся мысли. Встряхнул головой, чувствуя, что лицо по-прежнему горит дурацким румянцем. Он не выносил сострадания, но, черт… Порой, оступившись на малознакомой улице и вскидывая руку в поиске опоры, он на миг чувствовал, что бездна вокруг безгранична, что стоит упасть, и он полетит в пустоту, словно сорванный непогодой сухой лист. А потом рука вдруг натыкалась на кромку стены, и боль в ободранной ладони дарила радость, непонятную зрячим, – упоение вновь обретенной устойчивости мира. «Упавши, стыдно в грязи валяться и слезы лить…» Спасибо, мессер Барбьери.

Пеппо глубоко вдохнул. Потом провел ладонью по весте, нащупывая очертания ладанки, и задержал руку на ее продолговатом корпусе. К черту утреннюю истерику. Ему помешали избавиться от ладанки – так будем считать, что это неспроста. Но ему помешали еще кое в чем. Кому-то мало было швырять в него камнями и осыпать оскорблениями, кто-то отогнал его от распятия, не дав наклониться к тайнику. И прежде, чем принять какое-то отчаянное решение, он должен это исправить.

Резко повернувшись, Пеппо зашагал к госпиталю, а в душе все так же клокотало и пузырилось бесшабашное, бездумное отчаяние. Он не станет скрываться. Он просто пойдет туда. И если справедливость хоть немного, самую малость, на его стороне – он сможет подойти к распятию, никем не замеченный.

Солнце поднималось в зенит, улицы были полны разморенного жарой, обозленного и усталого народа. Пеппо шел, не опуская глаз, не уворачиваясь от толчков, не слыша брани. Лишь у самого госпиталя он чуть замедлил шаги, ощущая, как по вискам катится пот, а пальцы покалывает от волнения. Чьи-то взгляды равнодушными мошками иногда мелькали у лица. Вытянуть руку – и впереди щербатым горячим ребром выступит край кирпичной ниши.

Пеппо шагнул вплотную к распятию, широко перекрестился, склонился до самой земли. Пальцы бегло скользнули по ворсистому от мха постаменту… и замерли. Из ломаной щели едва выглядывало ребро плотно сложенного листа.

* * *

Медная чашечка весов выскользнула из рук и звонко грянулась об пол. Росанна вздохнула, отложила ветошку и полезла под прилавок. Она никак не могла собраться, уже рассы́пала бобы, разбила глиняную кружку, и, похоже, дело тем ограничиться не собиралось.

Скрипнула дверь, вошедший отец бухнул на пол тяжелый мешок и отер со лба пот.

– Чертова жара… – пробурчал он и зачерпнул воды из бочонка у стены. Осушив ковшик, Барбьери повернулся к дочери. Меж густых бровей наметилась складка. Подойдя к Росанне, механически чистящей медь, он отнял у нее ветошь и вдруг неуклюже привлек девушку к себе:

– Не горюй, малютка, – проворчал он, – все отболит…

Росанна вздрогнула, отстраняясь от отца, но тот лишь крепче прижал к груди ее голову и потрепал по выбившимся из-под чепца кудрям.

– Эх, вы… Все думаете, родители – пни трухлявые, с двух шагов ни рожна не видят… – Голос Барбьери гулко отдавался в его необъятной груди, и Росанна словно вернулась в недавнее детство. – Приглянулся тебе Риччо-оружейник, а? Да не копошись, синичка, не браню ведь. Ты только меня послушай. Просто послушай, соглашаться не принуждаю. Сама все с годами поймешь.

На миг чуть крепче сжав дочь в объятиях, лавочник отпустил ее и кивнул на табурет у прилавка. Нахмурился, почесал лысину.

– Ты пойми, малютка. В блажи этой ничего дурного нет. А только не та это землица, из которой будущее растет. Я-то тебя понять могу. Мы люди простые, жизнь у нас незатейливая, а по юности завсегда сказки хочется, чуда.

Я сам, дурень, в девять лет из дому сбежал, в матросы податься хотел. Романтика, вишь… Спасибо, дядя твой меня в порту изловил. Чуть не прибил сгоряча. Кто у тебя вокруг? Ремесленники, торговцы, солдатня. Да и отребья всякого хватает. А Риччо – в нем тайна есть, эта, как ее… интрига. Немудрено, что он тебе всех милей кажется. Но я тебе вот что скажу. Парень он хороший. Уж я всякого народу повидал. Но поверь, синичка, не нашего он замесу. И слепота тут ни при чем. Кровь у него чужая, опасная. Ты ему в лицо погляди. Не без благородных там, Росанна, обошлось. Не иначе, у какого-то вельможи грешок на стороне приключился. Верно, тот вельможа помер, законных детей не оставил, а родственнички о бастарде прознали и со свету его сжить норовят, чтоб наследство не профукать. Вот и прячется наш Риччо по углам, работу искать боится, волком на людей глядит. Жаль парня. А только помочь тут нечем. Судьба – она такая, шалава. И ты, милая, в жизнь его не встревай, только бед себе накличешь. Тебе другой парень нужен. Нашего круга, простой, без вывертов. Хмуришься. Знаю, обидел. Только лучше я сейчас тебя обижу, зато потом уберегу. – Барбьери помолчал, тяжело вздохнул, снова отирая лицо. – Давай, синичка. Дочищай эти чертовы весы, к трем часам снова покупатели навалят.

…Лавочник уже торговался у заднего крыльца со складским приказчиком, а Росанна хлопотала за прилавком. Но разговор с отцом не шел у нее из головы. Быть может, ей и правда попросту не хватает в жизни тайн?.. Однако Росанна знала, что едва ли последует благоразумным отцовским наставлениям.

* * *

Обратно в тратторию Пеппо несся словно на крыльях. От недавней апатии не осталось и следа. Письмо могло содержать самые безотрадные вести, но одно теперь стало бесспорно: Годелот жив.

Взбегая по лестнице, Пеппо издали заслышал возню, и тут же навстречу порхнул знакомый голос:

– Риччо, ты где в такую жару ошиваешься? Я тебя заждался.

Тетивщик улыбнулся, вынимая ключ:

– Здорово, приятель. Случилось чего?

Сидевший на полу у двери Алонсо поднялся на ноги:

– Нет, поболтать охота, все одно свободный часок, заодно и с работой тебе могу подсобить.

Пеппо отпер дверь и впустил слугу.

– Подсобить, говоришь? – усмехнулся он. – Это можно, если не шутишь…

Через несколько минут Алонсо уже деловито устраивался за столом, слегка испуганный возложенной на него важной миссией.

– Только это… Риччо, сам знаешь, я читать не силен, – проговорил он не без смущения. Но Пеппо кивнул и придвинул к мальчику миску с песком:

– И не надо. Буквы мне называй – а в слова я их сам увяжу. Если какую-то не упомнишь – на песке мне ее нарисуй, я разберусь.

Алонсо развернул лист и сосредоточенно засопел. Потом откашлялся и начал:

– П. Е. П. П. О. Д. Р. У. Г.

…Это было непростое предприятие. Но тетивщик терпеливо нанизывал буквы на мысленные нити, запоминая фразу за фразой. Полчаса спустя письмо Годелота было прочитано. Оно гласило:

«Пеппо, друг. Не знаю, что и писать. Столько сказать надо, листа не хватит. Слушай, брат, и запоминай.

Первым долгом: твой офицер со шрамами на губах – это мой командир полковник Орсо. Он ищет тебя и не сводит с меня глаз, все ждет, когда я его к тебе притащу. Будь осторожен: он хитер, умен и везде имеет шпионов.

Но он не один. За тобой есть еще один охотник – доминиканский монах по имени Руджеро, настоящий змей в рясе. Он тоже приметный, у него глаза разного цвета. Этот монах все знает о семье Кампано и, похоже, хорошо знал покойного пастора Альбинони. Он искал у меня что-то небольшое, ранее принадлежавшее пастору. Вот я и подумал – не ладанку ли ту самую. Больше, ей-богу, нечего.

Это тоже не все. Я служу в Сан-Марко в доме герцогини Фонци. О ней я ничего пока не знаю, кроме того, что она неизлечимо больна. У синьоры есть врач – доктор Бениньо, очень достойный человек. Но в бумагах этого врача я случайно нашел твой портрет. Замешан ли врач – не знаю, но постараюсь выяснить.

Я ни беса не понимаю. Нам необходимо встретиться. Мне очень недостает тебя, дружище. Будь настороже. Ответ жду в том же тайнике. Л.»

* * *

Марцино давно не помнил, когда ночной караул казался ему таким безмятежным. Долги были уплачены, а с ними исчез и тяжкий камень тревоги, так долго висевший на шее.

Сегодня он пришел к Катерине с этой радостной вестью и подарками для дочери. У него было всего два часа – но эти краткие сто двадцать минут сейчас грели душу, словно теплые бока глиняной миски с похлебкой в лютый зимний день. Он так давно не видел в глазах Катерины этого тихого обожания… И сегодня он упивался ее нежностью, доверием, с каким она прижалась лбом к его плечу, будто он рыцарь, вернувшийся с войны в родной замок.

Дочурка что-то по-младенчески ворковала, перебирая пальчиками шнуры на его камзоле и восторженно осыпая платьице пряничными крошками. И Марцино впервые почувствовал, что ему до смерти хочется бросить службу ко всем чертям, жениться наконец на этой хрупкой черноглазой женщине и каждый день вот так же обирать крошки с оборок детского платьица и слышать, как хлопотливо пыхтит в очаге начищенный медный котелок.

…Марцино вздохнул и перехватил ложу мушкета. Тихая ночь была облачной, в переулке стояла почти чернильная тьма, рассеиваемая лишь двумя фонарями у противоположных концов переулка.

Все это чудесно. Только чем ему заняться, чтоб прокормить семью? Он всю жизнь был солдатом и ничего иного не умеет.

Поднялся легкий ветер, и фонарь справа по переулку легкомысленно закачался, то и дело мигая. Близился рассвет, и масло в фонаре было на исходе. Недавно пробило полчетвертого, самая тьма… Фонарь еще немного помигал и погас. Не беда, уже минут через сорок серые мазки зари окаймят крыши, а с лагуны повеет зябким бризом, несущим еле слышный звон якорных цепей.

Справа из темноты послышалась размеренная поступь – Карл обходил особняк. И чего ему неймется? Всего десять минут, как он прошагал мимо, сонно кивнув Марцино и вовсе не выказывая склонности к спешке. Нашел когда вприпрыжку бегать. Шаги приблизились, и часовой лениво проговорил, не поворачивая головы:

– Эй! Капитан Ромоло, что ль, на крыльце сидит, что ты так прытко по кругу носишься?

Карл не ответил, но Марцино не обиделся. Слишком хорошо было на душе, даже извечное его самолюбие, всегда готовое оскорбиться, сейчас сладко дремало в пуховиках недавнего счастья. Шаги меж тем приблизились вплотную, замедляясь, и солдат уже хотел обернуться, чтоб метнуть в зануду-однополчанина какую-нибудь беззлобную колкость. Он уже придумал подходящую остроту и губы тронула усмешка, когда горло вдруг охватила невидимая сильная рука. Тусклый свет фонаря искрой чиркнул по узкому клинку, и Марцино с булькающим хрипом повалился наземь, конвульсивно содрогаясь. Грохнул упавший мушкет, черная лужа расплылась по камням мостовой, а переулок уже был пуст.

Глава 35

Фонарь над бездной

Годелоту снилась какая-то отвратительная тягостная дребедень. Он метался на узкой койке и что-то отрывисто шептал, бессознательно теребя на груди рубашку, словно ему не хватало воздуха. И, когда в дверь раздались два громких удара и команда «Подъем!», шотландец взметнулся с постели, тяжело переводя дыхание и все еще балансируя на хрупкой грани сна и пробуждения.

Встряхнув головой и отерев ладонями влажное лицо, Годелот огляделся. Окно было затянуто непроглядной тьмой. Еще ночь… Почему уже командуют подъем? Но рассуждать солдату не по чинам, и руки уже торопливо расправляли сложенную у койки одежду.

Пять минут спустя, наскоро застегивая верхние пуговицы дублета, шотландец уже несся во внутренний двор на построение. Там клокотал рокот взволнованных голосов: произошло что-то из ряда вон выходящее, и Годелот инстинктивно ощутил, что вести дурны.

Еще десять минут спустя, стоя в строю перед мрачным капитаном Ромоло, шотландец чувствовал, как по спине течет ледяной пот. Полчаса назад рядовой Марцино, несший караул в переулке, был найден прямо у парадной двери особняка с перерезанным горлом. Карл, обходивший периметр и обнаруживший тело, не видел ни души. Клименте на крыше услышал только глухой стук, когда убитый выронил мушкет, но ничего со своего поста не разглядел. Сейчас его допрашивал полковник Орсо. Карл, уже вырвавшийся из командирского кабинета и тоже стоящий в строю, был бледен так, что выделялся в свете факелов неестественным желтым цветом. Губы его были стиснуты прямой узкой чертой, и Годелот подозревал, что они заметно дрожали.

Ромоло же, кратко изложив суть дела, обвел строй тяжелым взглядом.

– Господа, – сухо произнес он, – произошло немыслимое и недопустимое злодеяние. И его нельзя оставить безнаказанным. Я взываю к вашей воинской чести и человеческой порядочности. Ни один, кто может хоть что-то сказать о возможных причинах смерти Никколо Марцино, не вправе молчать. Полковник Орсо готов принять любого из вас в любой час и с любыми сведениями. Погребение состоится завтра после рассвета. Все свободны.

Солдаты расходились молча. Марцино не был здесь ничьим любимцем, но в такие минуты меркнут все недавние склоки. И его внезапная, таинственная, беззвучно подкравшаяся смерть потрясла этих не слишком чувствительных людей. Карл, все еще мертвенно-бледный и комкающий край камзола, обронил, что убитый Марцино улыбался…

Нет, никто не стал бы скрывать, если бы знал что-то важное. Но ни один не мог припомнить, чтобы слышал о врагах Марцино или иных его неурядицах, кроме вечного безденежья. И объяснение тому было самое простое – никто, в сущности, никогда не интересовался сварливым и завистливым однополчанином, его жизнью и заботами. Еще вчера это было правильно и естественно. Но сегодня отдавало едким привкусом вины.

Годелот остался во дворе один. Край неба уже начинал выцветать, зябкий ветер зашевелил волосы, а шотландец все стоял, не двигаясь с места и хрипло дыша. Он точно знал, что сейчас должен просто вернуться в свою каморку. Через несколько часов произошедшее уже утрясется в сознании, и тогда он сможет трезво все обдумать. А перед глазами стояло смуглое лицо Марцино. Лицемерная рожа. Кривая ухмылка, колючий взгляд. А потом всплывали те же черты, перекошенные от ярости. «Пусть в особняке мы по-всякому ладим, но против чужих все один за другого стеной стоим».

Годелот еще раз вздохнул, глубоко, до рези в легких. А потом стиснул зубы и зашагал к двери караулки. Несколько минут спустя он постучал в кабинет полковника.

– Прошу, – раздался невозмутимый голос, в котором сквозила еле заметная тень усталости. Шотландец толкнул дверь, поклонился, вытянулся в струну.

– Мой полковник, я пришел с докладом. – Несколько секунд поколебавшись, он твердо отчеканил: – Я знаю убийцу Марцино.

Произнеся это, Годелот вдруг запоздало ощутил, что его порыв готов остыть. Но полковник лишь потер висок и поднял глаза на подчиненного:

– Смелое заявление, Мак-Рорк. Особенно если учесть, что вы даже не были этой ночью в карауле.

Годелот перевел дыхание. Усталое равнодушие в тоне Орсо задело его, и пошатнувшееся самообладание тут же вернулось:

– Я не рисуюсь, мой полковник. У меня есть основания для этого заявления.

Кондотьер вздохнул, кисть руки на столе дрогнула, будто снова стремясь к виску, – видимо, Орсо мучила головная боль. Но вслух он коротко отрезал:

– Вольно! Я вас слушаю.

Отступать было поздно, и Годелот почувствовал, что нисколько не волнуется. Он шагнул ближе к столу и начал, тщательно подбирая слова:

– Ваше превосходительство, вы спрашивали, запомнил ли я нападавшего на меня уличного грабителя. Я был уверен, что нет. Но в среду я посетил богадельню в Каннареджо. Отходя от госпиталя, я столкнулся с монахом доминиканского ордена и узнал его. Это был брат Ачиль, подручный инквизитора, допрашивавшего меня в тот день… – Шотландец машинально потер правое запястье и продолжил: – И он же был тем самым забулдыгой, хотя перед нападением обзавелся лохмотьями и бородой. Тогда, у богадельни, я затеял с ним ссору, узнав его. Он был вооружен, и бог весть, чем кончилось бы дело. Но Марцино по странному стечению обстоятельств оказался поблизости. Он вмешался и спугнул моего противника, успев, однако, его разглядеть и, вероятно, услышать мои обвинения. Я полагаю, что Марцино был убит этим самым монахом как случайный, но опасный свидетель.

Закончив эту тираду, Годелот умолк, выжидательно глядя на кондотьера и готовый к любой реакции. Орсо же оперся локтями о стол и хмуро посмотрел подростку в глаза.

– Мак-Рорк, – негромко и раздельно произнес он, – я знаю, что вы большой любитель книг. Но не кажется ли вам, что путать рыцарские романы с реальностью – это удел локонов и оборок, а не дублета и стали?

Кровь бросилась шотландцу в лицо, затопляя его жарким унизительным румянцем. А полковник продолжал:

– У клириков, рядовой, есть куда более действенные способы избавляться от ненужных людей, нежели ножи и бутылки. И кому, как не вам, об этом знать. Ваша готовность помочь в расследовании гибели Марцино похвальна, в особенности памятуя, что вы с ним не ладили. И ваши подозрения понятны, поскольку вы недавно сами были ранены. Но не вздумайте повторять всю эту околесицу вне моего кабинета, мальчишка. Вы рискуете навлечь на себя большие невзгоды. Церковь не любит клеветы, Мак-Рорк. Вы свободны.

Годелот молча поклонился, развернулся на каблуках и вышел за дверь, подавляя неистовое желание садануть ею об косяк. Нет, он вовсе не ждал, что Орсо тут же рванет в Патриархию с требованием об аресте омерзительного тощего аспида. Быть может, не поверит, потребует доказательств и обоснований. Но это спокойное пренебрежение, словно он ребенок, жалующийся на вой ветра в трубе…

«Путать романы с реальностью»… Да будьте вы прокляты, полковник! Сейчас шотландец сам казался себе идиотом из-за собственного наивного убеждения, что Орсо действительно готов искать убийцу и мстить за погибшего Марцино. Командир есть командир, и солдаты для него – просто деревянные фигурки.

Раздраженно одернув дублет, Годелот двинулся назад к своей каморке.

* * *

Выпроводив настырного подчиненного, Орсо подошел к окну и глубоко задумался. В сизых лучах рассвета его лицо казалось утомленным, а глаза заметно ввалились. Быстрая и бесполезная гибель Марцино произвела на него куда более тягостное впечатление, нежели он готов был это показать.

Несмотря на щедрость, с какой полковник назначал экзекуции, он дорожил своими людьми и их доверием. Кроме того, Орсо задевала та дерзость, с какой ночной невидимка совершил свое злодеяние. Убийство солдата из его личного отряда прямо у порога особняка – прямой вызов полковнику, а подобных выходок кондотьер спускать был не намерен.

Орсо всегда быстро принимал решения. С четверть часа постояв в оцепенении, он встряхнул головой и сел за стол, придвигая к себе чернильницу…

На утреннем построении капитан Ромоло огласил распоряжения командира. С городских квартир будут отозваны в особняк еще трое солдат, количество часовых будет увеличено, любые же отлучки из особняка без личного разрешения самого Орсо на ближайшие сутки запрещаются. Ослушание карается плетьми.

Отряд расходился хмуро. Принятые меры доказывали, что происшествие куда серьезнее, нежели обычное нападение ночного душегуба, однако никаких подробностей капитан не сообщил, поэтому сегодня особняк обещал превратиться в подобие улья, гудящего домыслами.

Только одного из солдат сплетни не интересовали, зато новые правила приводили в неистовство. Годелот был взбешен. Он снова оказался под арестом в этом чертовом дворце именно сегодня, когда так нужно передать Пеппо последние новости. Орсо же развел мышиную суету и собирается набить особняк солдатней, но при этом даже не удосужился вникнуть в слова шотландца.

А ведь страшный монах не шутит… «Гамальяно не жить. Он загнан в угол и окружен предателями». Еще вчера все эти слова можно было принять за пустые угрозы, но не сегодня, когда труп Марцино остывал в часовне. Сегодня у Годелота нет времени ждать. Он должен предупредить Пеппо.

* * *

Утренняя смена всегда была у шотландца любимым временем караула. Город все еще хранил остатки ночной прохлады, палящее солнце спотыкалось о тени домов, не проникая в переулки, а с каналов поднималась тинистая свежесть, отчего-то казавшаяся Годелоту зеленоватой, будто могла иметь цвет.

Но сегодня часовому было не до утренних красот Венеции. Он отсчитывал удары колоколов, ожидая полудня. В полдень состоится общее построение, где нужно показаться полковнику на глаза. А затем у него будет целых десять часов времени – следующий его пост только в полночь. За это время необходимо написать Пеппо новое письмо и на два часа ускользнуть из особняка…

С трудом дождавшись смены с караула, Годелот явился на построение, сохраняя то же сумрачно-суровое выражение лица, что и другие, и стараясь не выказать волнения. Обозрел едва знакомые лица однополчан, квартировавших в городе, – он нечасто видел их и ничего подозрительного ни в одном не приметил. Снова выслушав правила, он двинулся вслед за остальными прочь из двора, но вдруг поймал прямой и пристальный взгляд полковника. Вспыхнув, Годелот отвел глаза, но уже на пороге все еще чувствовал, словно Орсо задумчиво смотрит ему в спину.

Еще на посту шотландец мучительно пытался сочинить текст послания, достаточно краткий, но способный передать Пеппо всю серьезность положения. Однако, заперев дверь своей каморки и взявшись за перо, он ни разу не запнулся. Слова пришли сами, и вместе с ними сумбурно копошащиеся мысли разом прекратили суету и выстроились в ровные ряды.

Время осторожности прошло. Это открытие даже не удивило шотландца, вдруг с холодной неоспоримостью всплыв на поверхность разума. Они не могут больше избегать друг друга, играть в шарады и выжидать, когда густящаяся вокруг мгла сама собой рассеется. Нужно пойти на риск. И довольно печься о том, сумеет ли Пеппо прочесть его письмо или найти место встречи. Друг выжил в незнакомом городе, будучи совершенно один и находясь в постоянной опасности. Пора признать: он умеет стоять на собственных ногах.

Дописав письмо, Годелот тщательно его запечатал и положил в карман камзола. Оставалось самое сложное: доставить письмо и вернуться, никому не попавшись на глаза. Тормошить его не станут – ведь даже в трактир сейчас не пойти. Урок фехтования Орсо давал ему вчера, а значит, следующий будет не раньше завтрашнего дня. Особняк набит военными – черные дублеты попадаются чаще обычного. Если Годелоту повезет, даже совсем немного, то двух часов его отлучки не заметят…

Двадцать минут он провел как на иголках. Поколебавшись, не устроить ли на койке валик из одежды, отбросил эту мысль. Отсутствие солдата в комнате может иметь самое невинное объяснение, и Фарро, даже заглянув к рядовому по какой-то внезапной надобе, скорее всего, поленится идти разыскивать его по всему дому. Такой же явный трюк мгновенно обличит горе-хитреца.

Дождавшись, когда капрал деловито протопает по коридору к караулке, Годелот приоткрыл дверь и осторожно выглянул наружу. Коридор был пуст. Тихо притворив дверь за собой, шотландец прошмыгнул за угол и спрятался под лестницей, чувствуя себя будто в детстве, когда пробирался в кладовую за изюмом. По лестнице спустился истопник, неся на плече увесистую корзину, отдуваясь и фальшиво что-то мыча. Пропустив его, Годелот надел шляпу, выскользнул из-под лестницы и устремился к коридору, окна которого выходили в переулок.

Отперев задвижку и подняв тяжелую оконную раму, юноша мысленно перекрестился, перемахнул через подоконник и прижался к стене. Все тихо. Часовой у парадного входа стоит чуть за поворотом, нужно только не столкнуться с Моритом, обходящим периметр. Годелот стремительно заскользил вдоль самой стены и через несколько минут уже во весь дух несся к границе меж Сан-Марко и Каннареджо.

Сегодня этот путь показался ему нескончаемым. В каждом черном дублете ему мерещился полковник Орсо, а стрелки часов на колокольнях вращались с утроенной скоростью. У самого госпиталя он сбавил шаг, принял чинный вид и приблизился к распятию, чувствуя, как по спине и вискам течет пот, а от стука сердца на груди вздрагивает сукно. Шагнув в нишу у изваяния, он опустился на колено и зашептал молитву, опершись обеими ладонями о постамент.

Право, для тайника было не найти лучшего места. Пожалуй, нечасто Годелот молился с таким пылом, как здесь, припадая к стопам Спасителя и доверяя ему бесценные клочки бумаги.

Произнеся последнее «Аминь», шотландец перевел дыхание, низко опустил голову и вынул из-под камзола письмо. Осторожно вложив его в каменную щель, он поднялся на ноги, перекрестился и пошел прочь, сохраняя ту же благопристойную неспешность. Но в квартале от госпиталя снова ускорил шаги, а потом перешел на бег. Звон колоколов возвестил, что время неумолимо приближается к трем часам пополудни. Он задержался… Странно, ему всегда казалось, что до Каннареджо рукой подать. Черт…

И тут же его обожгла новая мысль: что, если Орсо сменит порядок караулов в соответствии с увеличившимся числом солдат? Заранее никого предупреждать не станут, ведь покидать особняк запрещено. Черт! Годелот еще прибавил ходу и вихрем помчался к мосту.

В Сан-Марко нестись во весь дух уже было нельзя, и шотландец перешел на быстрый шаг, пытаясь выровнять дыхание. Впереди показались вычурные башенки герцогского особняка. Годелот снова прибавил ходу, когда откуда-то слева вдруг донеслось:

– Мак-Рорк?

Этот оклик едва не заставил подростка споткнуться. Резко обернувшись, он оказался лицом к лицу с доктором Бениньо. Тот смотрел на шотландца, слегка приподняв седеющие брови. Несомненно, вид Годелота был весьма красноречив, потому что врач тут же нахмурился:

– Никогда прежде не видел, чтоб человек трижды менялся в лице за две секунды. Отомрите, Мак-Рорк, я не ваш командир, и мне нет дела, испросили ли вы разрешения на отлучку. Зато о вашей очередной раз искалеченной спине печься придется мне. А посему, не скрою, я несколько разочарован. Вы совершенно не учитесь на своих прежних невзгодах. – С этими словами он протянул Годелоту мелодично звякнувший холщовый мешок. – Идите на шаг позади меня, – велел Бениньо и двинулся дальше.

Сбитый с толку и все еще порядком обескураженный, шотландец повиновался. В молчании они дошли до парадного входа в особняк. Бениньо кивнул лакею, открывшему дверь, и холодно распорядился:

– Я должен подняться к герцогине. Отнесите мешок к моему кабинету, Мак-Рорк, и можете быть свободны, благодарю за службу.

– Позвольте, доктор! – Из ярко освещенного коридора надвигалась сухопарая фигура капитана Ромоло, и Годелот встал навытяжку, внутренне издавая безмолвный вой. – Насколько я понял вас, рядовой Мак-Рорк отлучался из особняка? Капрал заметил ваше отсутствие, Мак-Рорк, и снисходительно не придал ему значения, решив, что вы в кухне или кладовой. Вы же пренебрегли распоряжением командира и самым…

– Погодите, Ромоло, – поморщился врач. – Как вы многословны… Мак-Рорк сопровождал меня к фармацевту. Позвольте напомнить, что ночью было совершено убийство, а я не умею носить оружия, зато имел при себе немалую сумму. Мне был необходим вооруженный спутник.

Лицо капитана дрогнуло: ему не по нраву пришелся тон Бениньо.

– Позвольте в свою очередь напомнить, – не без нажима отозвался он, – что право покинуть особняк волен предоставить солдату лишь полковник Орсо. Мак-Рорк состоит на службе у своего кондотьера, а не у вашей милости, доктор.

Бениньо слегка склонил голову вбок:

– Капитан, я вовсе не принижаю авторитета полковника Орсо. Но все военные в этом доме, начиная с Мак-Рорка и заканчивая самим полковником, состоят прежде всего на службе у ее сиятельства герцогини. И именно ее неотложные интересы потребовали услуг Мак-Рорка. Заметьте, я сознательно выбрал самого юного из солдат, поскольку более опытные ваши подчиненные стоят на страже безопасности госпожи. Если же вы считаете мои действия неправомерными… Что ж, я буду вынужден сообщить синьоре об инциденте и просить ее рассудить нас.

Скулы Ромоло тронула желтизна: он знал влияние доктора на герцогиню и не сомневался, что тот представит случившееся в невыгодном для вояк свете.

– Я доложу о произошедшем полковнику Орсо, Мак-Рорк, – отчеканил капитан с внешней невозмутимостью, – а сейчас к вашему сведению: как новобранец, с ночного караула вы сняты. Ознакомьтесь с новым распорядком постов, он вывешен в караульном помещении. Доброго дня, доктор.

Резко развернувшись и шагая прочь по коридору, Ромоло кипел негодованием. Не на Мак-Рорка, до которого ему, в сущности, было мало дела. А на врача, мнящего себя в доме господином и, хуже того, имеющего на то все основания. Но капитан был не только добросовестным служакой, но и опытным придворным Каменной Королевы. Кроме того, у него были и личные причины не желать прямых конфронтаций с Бениньо: несколько лет назад тот принял у жены Ромоло очень трудные роды, сумев спасти и роженицу, и младенца. Суровый капитан был нежно привязан к своей семье, а посему вскоре подавил бессмысленный гнев и принялся размышлять, как грамотно изложить произошедшее полковнику.

Впрочем, волновался Ромоло напрасно. Орсо выслушал сухой и четкий доклад капитана и устало поморщился:

– Мне сейчас не до младших чинов. За Мак-Рорка ручается доктор Бениньо. Если вы находите его свидетельство ненадежным – назначьте мальчишке экзекуцию, вы же капитан.

Офицер поклонился – он давно умел понимать своего полковника с полуслова и теперь знал, что дело можно считать замятым.

Орсо же после ухода подчиненного еще с минуту сидел неподвижно. А затем встал и вынул из секретера договор о найме, подписанный Годелотом.

* * *

Мешок был вовсе не тяжел, но угрожающе позванивал, и Годелот всерьез опасался что-то в нем повредить на ходу, стремительно шагая к кабинету доктора. Отчаянно хотелось действительно оставить мешок у двери и сбежать на выволочку к полковнику, на порку к капралу или просто провалиться сквозь землю после неуклюжей сцены перед доктором.

Гнев и даже просто неодобрение Бениньо вызывали у него куда более жгучий стыд, нежели командирские взыскания. Придирки офицеров любой солдат выучивается воспринимать философски – ведь командир на то и поставлен, чтоб отравлять подчиненным жизнь.

Но доктор Бениньо – совсем иное дело. Он говорил с Годелотом как с равным, будто признавая его право на уважение без всяких достижений и особых причин. Он верил в способность провинциального подростка понять совершенно невероятные вещи и постичь немыслимые для того тайны. И разочарование этого человека уязвляло шотландца намного больнее любых плетей.

Подойдя к кабинету, Годелот уже собирался было опустить мешок на пол, но тут дверь щелкнула, выпуская пожилую горничную. Отступив в сторону, шотландец поклонился, но горничная, кивнув в ответ, спокойно пошла прочь по коридору, видимо решив, что солдат отправлен занести мешок в кабинет.

Несколько секунд шотландец колебался, а потом несмело вошел и осторожно положил свою ношу на стол. Наверняка ему следовало немедленно уйти… Но он так и не поблагодарил доктора за заступничество. Подождать его здесь? Или лучше скромно выйти и дождаться снаружи?

Все эти мысли еще бродили по кругу, когда взгляд подростка случайно упал на стол, где по-прежнему возвышалась кипа документов. Годелот прикусил губу и опасливо оглянулся. Он ничего не успел узнать в прошлый раз. Не рискнуть ли?..

Однако, словно в ответ на эти мысли, натертый пол в коридоре гулко отозвался на поступь врача, и шотландец вздрогнул, отшатываясь от стола.

Бениньо вошел в кабинет, захлопнул дверь и воззрился на шотландца холодно и выжидательно.

– Итак, друг мой, – начал он сухо, – после того как я взял на себя грешок перед вашим полковником, я жду от вас некоторой откровенности. Удовлетворите же мое любопытство: куда вас понесли черти именно сегодня, когда самовольная отлучка грозит вам наказанием? Вы взмылены, будто жеребец-трехлетка.

Годелот поклонился:

– Доктор Бениньо, прежде всего, благодарю вас. Вы…

– Не тратьте мое время на политесы, Мак-Рорк! – отрезал врач, и шотландец сжал зубы. Похоже, Бениньо рассердился не на шутку. Однако Годелот уже успел взять себя в руки:

– Доктор, все просто. У меня было свидание. Я несколько месяцев добивался этой девицы, ее отец не больно меня привечает. Она всего второй раз согласилась на встречу. Кто же знал, что так выйдет с Марцино? Если бы я просто не явился, она никогда больше бы мне не поверила. Вот и все, доктор. Простите.

Бениньо несколько секунд смотрел на шотландца, а потом неожиданно сварливо проворчал:

– Женщины… Сколько от этого племени печалей. Ладно, Мак-Рорк, ступайте.

* * *

В комнатушке Пеппо царил полумрак – закрытые ставни сохраняли остатки прохлады. Тонкие иглы предзакатных солнечных лучей, пробивавшиеся сквозь щелястое дерево, освещали стол, на котором виднелись чернильный прибор, несколько листов с бо`льшим или меньшим разнообразием клякс, а также еще несколько предметов. Сам оружейник задумчиво сидел на краю стола.

Последнее письмо Годелота дало нескончаемый запас пищи для размышлений, которые и породили ряд выводов.

За унесенной из Кампано ценностью охотятся минимум двое: кондотьер и доминиканский монах, на столе условно обозначенные кружкой и чернильницей. По словам Лотте, они союзники. Но ни один кондотьер не имеет такой власти, чтоб самочинно организовать атаку на провинциальное графство и не понести за это наказания…

Но у кондотьера есть свой наниматель – герцогиня Фонци. Пеппо осторожно коснулся пальцем подсвечника. Алонсо упоминал, что герцогиня, которой служит Годелот, а значит, и его командир, – женщина очень богатая. Вероятно, она не обделена и могуществом. Так не по ее ли наущению все эти вояки и церковники рвут жилы, разыскивая двоих мальчишек и их случайный трофей? Выходит, трофей этот нужен не монаху и не полковнику. Он нужен их хозяйке. А что же надо человеку, у которого есть власть и деньги, но нет сил, даже чтобы встать на ноги? Только одно – исцеление. Возможно, таинственная вещица обладает какой-то особой силой.

Пеппо задумчиво постучал пальцами по столу. Не в этом ли разгадка? Быть может, свиток, заключенный в ладанке, – это заклинание, рецепт какого-то лекарства или секрет колдовского обряда.

Оружейник поежился и торопливо сгреб кружку и подсвечник на край стола. У него под половицей лежит какая-то подозрительная чародейская гадость. Эта мысль не особо ободряла, и подростку снова отчаянно захотелось избавиться от таинственного свитка. Ей-богу, ну чего ему стоило заткнуться и не дерзить Винченцо в тот вечер? Глядишь, ничего бы и не случилось…

Тяжело вздохнув, Пеппо сел за стол и взялся за перо. Право, он мог бы два дня есть на те деньги, которые потратил на бумагу ради этого чертова письма. Стараясь не поддаваться волнению и не спешить, подросток добросовестно изложил Годелоту свои соображения и бросил перо на стол. Все это бесполезно. Они могут до бесконечности бегать к распятию и обратно, письма ничего не решат. Но он так и не придумал, где можно встретиться с другом, не ставя никого под угрозу. Выругавшись сквозь зубы, тетивщик запечатал письмо.

Для вояжа к госпиталю Пеппо не стал мудрствовать и натянул францисканскую рясу, так хорошо себя зарекомендовавшую. От природы не лишенный артистизма, он уже навострился правдоподобно сутулиться, припадая на одну ногу, и монотонно бормотать на ходу, всем видом являя престарелого и слегка тронутого «серого брата». Без приключений добравшись до госпиталя, падуанец сгорбился у распятия и забормотал чуть громче, нашаривая в широком рукаве рясы письмо. Затем опустился на колени, припадая лбом к ногам Спасителя, нащупал щель в постаменте… а пальцы вдруг наткнулись на острый уголок сложенной бумаги. Пеппо машинально отдернул руку: новое письмо? Случилось что-то нешуточное, если Годелот не дождался ответа. Но рассуждать об этом было не время. Подросток осторожно вытянул послание из щели, сдерживая нетерпение, встал, кособоко поклонился распятию и захромал по улице, отчаянно пытаясь не ускорять шагов.

…Алонсо был занят на кухне, и Пеппо весь извелся, дожидаясь приятеля, чтоб прочесть письмо. Малыш примчался на зов и, взгромоздясь на табурет, развернул лист. Начал читать, но тут же запнулся:

– Риччо, я эту букву не знаю. И вот эту тоже.

– Как не знаешь? – нахмурился Пеппо. – Ты знаешь все буквы. А ну, рисуй!

Ощупав контур на песке, оружейник покачал головой:

– Это «Р», только корявая. А это… черт ее знает, похожа на «Ф». Давай дальше.

Алонсо смущенно шмыгнул носом и снова принялся разбирать букву за буквой. Оружейник же машинально вычерчивал те же знаки пальцами на столе, будто пытаясь отчеканить их в собственной памяти, и старался не выказать досады на сегодняшнюю странную бестолковость всегда смышленого мальчугана. Послание было не слишком длинным, но содержало оглушительные вести:

«Дружище, я надеюсь, ты получишь это письмо без промедления. Произошло слишком много всего. Во-первых, я узнал, кто недавно пытался убить меня, и тебе тоже следует это знать. Называть здесь имен я не буду, об этом потолкуем с глазу на глаз.

Но это не главное, брат. Я узнал кое-что, намного более важное. Во всей этой карусели последних месяцев нет никаких случайностей. Все эти годы ты ошибался. У тебя совсем не та фамилия, что ты думаешь. То, что у нас так сильно хотят отыскать, действительно принадлежало твоей семье, и именно поэтому она и погибла. Это страшная вещь, Пеппо, и тебе нельзя хранить ее у себя. Ее будут искать, пока не найдут. А оттого прости меня за спешку и риск, но медлить нельзя…»

Алонсо приостановился, откашливаясь, и снова принялся продираться сквозь почерк шотландца, то запинаясь, то вырисовывая букву на гладком слое песка, но складывая слова довольно бойко. Дочитав, мальчик перевел дыхание и взглянул на Пеппо, ожидая похвалы, но тот молчал, а на лице его застыло отсутствующее выражение. После нескольких минут безмолвия мальчик негромко окликнул:

– Эй, Риччо! Ты чего в лице-то изменился?

Пеппо встал и бесцельно сделал несколько кругов по комнате под встревоженным взглядом Алонсо. Потом вернулся к столу и сказал, мягко беря маленького слугу за плечо:

– Вот что, приятель. Сейчас послушай меня и ничего не переспрашивай, просто запомни, договорились?

– Да! – с готовностью кивнул ребенок, уже загоревшись предвкушением каких-то новых авантюр…

* * *

Уже почти стемнело, когда неказистая лодчонка ткнулась бортом в подгнившую пристань, и полковник Орсо выбрался на берег, отряхивая плащ, усеянный соломенной трухой. Расплатившись с лодочником, он зашагал по выщербленным камням узкой дороги меж лепящихся в полутьме убогих домишек, держа в руке незажженный фонарь. Оставив позади последнюю лачугу, он поднялся по склону некрутого холма, где гротескно выделялись на фоне лиловеющего неба развалины старинного бастиона. У бесформенного провала бывших ворот его поджидал коренастый человек в темном камзоле. При виде полковника он встал навытяжку и отчеканил громким шепотом:

– Все в порядке, мой полковник! Уже час, как ждет.

– Прекрасно! – бросил Орсо вскользь и зажег фонарь, ныряя в черный провал. Неяркий свет озарил усыпанный камнями и густо заросший травой внутренний двор. Полковник прошагал к широкой лестнице и двинулся вверх по все еще целым ступеням, тоже обрамленным пучками жесткой сизой травы. Лестница повернула под арку, оставшуюся от стены второго этажа, и вывела на широкую площадку, где в незапамятные времена устанавливались камнеметательные орудия. Поднимая повыше фонарь, Орсо огляделся и застыл.

На самом краю стены, держась одной рукой за полуобвалившийся остаток стрелковой башенки, стоял долговязый подросток. Морской бриз слегка шевелил черные волосы и рукава камизы. Это был он, Пеппо Гамальяно. Лица почти не было видно, только в отсветах фонаря из сгущавшейся темноты чуть блеснули в усмешке зубы и донесся голос:

– Добрый вечер, полковник.

Примечания

1

Джон Стюарт, граф Леннокс (ок. 1490–1526), сторонник короля Якова V, убитый при попытке освобождения несовершеннолетнего короля из заключения в Эдинбургском замке.

2

Велон – головной убор католической монахини наподобие православного апостольника.

3

Скьявона (итал. schiavona – славянский) – разновидность холодного оружия, меч с корзинчатой гардой.

4

Святой крест (итал.).

5

Общее название монашеского облачения.

6

Корешки спинномозговых нервов, воспаление которых называется радикулитом.

7

Вилка еретика – орудие пытки в виде ошейника с двумя противоположно направленными заостренными «вилками», одна из которых упиралась в подбородок, другая – в основание шеи, позволяя держать голову лишь максимально запрокинутой.

8

Саби дель Эрезия – коллегия именитых граждан Венеции, на которых лежала обязанность контролировать судопроизводство венецианской инквизиции.

9

Герса – подъемная решетка.

10

Мужская верхняя одежда Италии 15–16 веков, имела множество сборок, придававших массивность худощавой фигуре.

11

В Средневековье для закрытия ран и остановки кровотечений широко применялось прижигание каленым железом, кипящей смолой и маслом. Поскольку единственными способами анестезии были опьянение или удар тяжелым предметом по голове, многие пациенты умирали от болевого шока.

12

Мост Риальто, самый старый из четырех мостов через Большой канал, изначально был деревянным и не раз рушился. В конце XVI века был отстроен из камня и сохранился в этом виде по сей день.

13

Новициат – послушник.

14

Битва при Гарильяно – 29 декабря 1503 года, сражение между испанской и французской армиями за господство над Неаполитанским королевством.

15

Огонь святого Лаврентия (устар.) – экзема.

16

Винченцо Капирола – итальянский музыкант-лютнист XVI столетия.

17

Riccio (итал.) – еж.

18

Речь идет об итальянской Четырехлетней войне (1521–1526). Она именовалась Четырехлетней, поскольку 1526 год был посвящен только дипломатическим переговорам.

19

The Battle of Otterburn – старинная баллада, посвященная победе шотландцев над англичанами при местечке Оттербёрн в 1388 году.

20

Галльской болезнью в Европе XVI века назывался сифилис.

21

«Книга Иова», Ветхий Завет.

22

Джироламо Фракасторо (1478–1553) – венецианский врач, писатель и ученый.

23

«О строении человеческого тела». Труд врача и анатома Андреаса Везалия, впервые изданный в 1543 году в Базеле.

24

«Малый комментарий о гипотезах, относящихся к небесным движениям». Работа Николая Коперника, впервые опубликованная в 1514 году.

Content

Нина Евгеньевна Ягольницер
Бес в серебряной ловушке

Глава 1 Рай и его хищники

Глава 2 Дурноглазый

Глава 3 Обломок

Глава 4 Танец на углях

Глава 5 Бутафор-громовержец

Глава 6 Смертельные струны

Глава 7 Ухмылки исполненных желаний

Глава 8 Леденцы

Глава 9 Чертова удача

Глава 10 Лоскуты памяти

Глава 11 По разные стороны моста

Глава 12 Слепой

Глава 13 Краденая смерть

Глава 14 Вор и вор

Глава 15 Ангел-процентщик

Глава 16 Немного сообщники

Глава 17 Каменная королева

Глава 18 Сладкий плод чертополоха

Глава 19 Яма милосердия

Глава 20 Невидимка

Глава 21 Лукавый

Глава 22 Причастие

Глава 23 Благочестивый и неискренний

Глава 24 Два урока житейской науки

Глава 25 Верные глаза

Глава 26 О чем лгут маргаритки

Глава 27 Заморыш

Глава 28 Дар святой Терезии

Глава 29 Честь деревянных солдатиков

Глава 30 Мокрые рукава

Глава 31 Как использовать людей?

Глава 32 Лаурино

Глава 33 Кнут

Глава 34 Когда колеблется земля

Глава 35 Фонарь над бездной

Примечания