Алина Егорова

Судьба уральского изумруда

Посвящается Ясне Канарской

1942 г. Соломино, Белгородская область

– Гутарят, в Хермании каждому свой дом дают с участком: хочешь – картоплю сажай, хочешь – синенькие, хочешь, гарбузы выращивай. В общем, что хочешь, то и делай, – заключил Савелий. Он заглянул к куму за лопатой – у своей черенок сломался, а точнее – сломали.

– То все брехня! – авторитетно заявил кум Степан Кочубей. – Дулю тебе даст немчура, а не участок с домом! Ишь, размечтался!

– Это Советы все отобрали, а немцы дадут. Отчего же землю не дать, ежели работник добрый?

– Оно и видно, как дадут! Догонють и еще раз дадут – по хребту лопатой! – проворчал Степан. Немцам он не доверял, как не доверял любой власти, кроме царской.

– Сашок сам виноват – нечего было по двору шнырять, – стал оправдывать Савелий немецкого солдата, огревшего по спине соседского паренька его лопатой – от этого черенок и сломался.

– Выходит, моя Верка тоже виновата, что не вовремя за водой вышла, – рассердился кум. Бедная Вера стала первой жертвой в Соломине. Ее, как дичь, немцы гнали на мотоциклах ради забавы. Испуганная женщина бежала, что было сил, а когда споткнулась и упала, встать уже не смогла – ее беременный живот переехали мотоциклом.

– Даааа, – протянул Савелий, – с твоей племяшкой они не правы. Жаль, добрая баба была. Давай, что ль, помянем.

– От ведь! Они опять за свое! – всплеснула натруженными руками Пелагея. Она еще с улицы заметила Савелия и, как ведьма, влетела во двор через скрипучую калитку. Степан нарочно не смазывал петли калитки, чтобы слышать, как она открывается.

Савелий хозяйку дома побаивался – язык у Пелагеи был острым, как бритва, и рука тяжелая. Он взял лопату и поспешил уйти.

– Так я не понял, кум. Ты будешь записываться в Херманию или как? – ехидно спросил напоследок Степан.

– Я?! Нее, я не могу. Я думал, кто из ваших захочет.

– Захочет – не захочет… Запишут – и спрашивать не станут, – отрубила Пелагея. – В Черемошном открыли биржу, там всех посчитали и велели явиться с вещами на станцию. А кто не придет, казали, тех хаты сожгут вместе с родичами. Ой, що робится! Що робится! Лятуйте, люди!

– Да не голоси ты, Федоровна! Не так страшен черт, как его малюют, – высунулся Савелий из-за забора.

– Тебе хорошо болтать, ты один, как сыч. А у меня две дивчины. Нельзя им в Херманию – пропадут. Ганка хоть и бедовая, все равно за нее душа болит, а Нина – та совсем еще дитенок, едва шестилетку закончила.

– Да, вашей Ганке сам черт – не брат. Держись, Хермания! – усмехнулся Савелий. – Нина с такой сестрой, как за скалой. Ганка никому ее в обиду не даст. Она у вас що хлопец.

– Ладно тебе, холера, на дивчину брехать! – возмутилась Пелагея. – Иди лучше до своего двора, пока самого не обидели!

– Злая ты баба, Пелагея! Ну и то верно, мне пора, замешкался я с вами, – спохватился Савелий.

– Чего он приходил? – подозрительно пробурчала Пелагея, когда исчезла из виду косматая голова гостя.

– А шут его знает! Шатается по дворам, на работу в Херманию записываться агитирует.

– Гнать его надо было сразу в три шеи! – разозлилась Пелагея. – Бабы гутарят, что Савелий в старосты метит. Изуверам хочет служить!

– Оно, может, и к лучшему. Кум хоть и шкура, да свой. Может, через него мы какую поблажку получим.

– Тьфу ты! Не нужно нам ихних поблажек! Ничего не нужно! Выметались бы, фашисты проклятые, восвояси, подобру-поздорову! – злилась Пелагея. Она с остервенением сорвала с веревки застиранное белье, перекинула его через плечо и пошла в дом, покачивая пышными бедрами.

– Вот чертова баба! – произнес Степан. За эту горячность он и любил свою Пелагеюшку. Старшая дочь Ганна пошла в мать – такая же горячая и фигуристая. Вот только как бы эта горячность не довела их семью до беды.

Немцы что-то говорили и ржали, ржали и говорили…. Что они говорили, Нина разобрать не могла. Топот их сапог по деревянным половицам в сундуке воспринимался, как глухой стук. Речь – гортанная, неразборчивая. Словно каши в рот набрали, думала Нина. По немецкому у нее в школе была пятерка, но то в школе. Их Анна Назаровна на уроках говорит четко и внятно, совсем не так, как эти носители языка, что ворвались в их хату и сейчас всюду шарят.

– В огороде. Картопля в огороде. Идемте! – ровный голос отца.

– Нема ничего! Самим исты нечего! – отчаянный возглас матери.

– Пелагея! – Как догадалась Нина, отец сурово взглянул на маму. Он всегда так смотрел – и на маму, и на них с сестрой, когда речь шла о чем-то важном. – Битэ, херы солдаты. В огород!

Выпроваживает! Из хаты выпроваживает! – обрадовалась Нина. Скорей бы ушли, а то ужасно надоело тут лежать! Сундук был с отверстиями для воздуха в задней стенке, так что дышать было терпимо, но приходилось скрючиваться в три погибели из-за тесноты. Сундук имел двойное дно и был изготовлен отцом специально для Нины. Рослая Ганна в сундук помещалась едва, и, как она сказала: лучше сдохнуть, чем в нем застрять! Ганну прятали в шифоньере за одеждой и мешками. Шифоньер у них тоже был с секретом: он стоял у стены с нишей. Отец не стал снимать заднюю стенку шифоньера, а сделал в ней потайную дверцу. На своем веку Степан Кочубей повидал революцию, раскулачивание, коллективизацию, доносы и аресты. Пригодится, считал он. Вот ниша и пригодилась.

Как ни странно, Нина сожалела, что успела спрятаться до того, как на пороге появились незваные гости. Если бы не родители, она бы показала немцам, что нисколько их не боится. В своих фантазиях девочка представляла, как она отважно сражается с фашистами: то с вилами гонит захватчиков прочь из села, то выхватывает у немца автомат, направляет его на врагов и они удирают, сверкая пятками, то верхом на коне и с красным флагом возглавляет народное сопротивление. В глубине души Нина понимала, что силы неравны и что ее переломят, словно воробышка, но как же хотелось проявить героизм! Чтобы все, а особенно комсорг школы Витя Подьяченков, увидели, какая она храбрая и ловкая, сорвиголова, настоящая Жанна д'Арк! И совсем не такая, какой ее воспринимают в Соломине: ни мягкая, ни беззащитная, вовсе не кулема. А еще все, особенно родня, считают ее маленькой, а ей, между прочим, уже почти четырнадцать. Отец с матерью стесняются пояснять, зачем ей необходимо прятаться от немцев, они говорят, чтобы не поколотили. А она и без них знает – чтобы не ссильничали. Нина слышала, как незадолго до оккупации Соломина родители обсуждали, куда их с Ганкой девать. Мать причитала, говорила: «ссильничают дивчин! У Ганки хоть мужик был, а Нинка совсем малая». Мать хотела отправить их к родне в Ростов, а отец сказал, что в Ростов теперь не попасть, и придумал в старом дедовом сундуке соорудить двойное дно. Наверх набросал грязных тряпок, чтобы немцы, если заглянут, побрезговали бы в них копаться, а низ оборудовал для Нины. Авось, бог милует.

В хате стихло. Родители то ли вышли, то ли сидели, как мыши, боясь издать звук. Нина повернула затекшую шею, чтобы прислонить ухо к щели. Прислушалась. Негромко брякнула посуда. Мама хлопочет по хозяйству, – определила Нина. Девочка тихо поскреблась по стенке сундука – два коротких, как уговаривались.

– Сиди еще, оголтелая! – велела Пелагея. – А ну как вернутся?!

Раздался топот. Не быстрый, немецкий, а основательный, родной. Вернулся отец.

– Ушли, холера их дери!

Нина нетерпеливо зашебуршилась. Одновременно из шифоньера выбралась Ганна.

– Они что, нашу картоплю забрали?! Вот бесы проклятые! Креста на них нет! Сначала Советы все до нитки обирали – сколько ни зробишь, все в колхоз сдай. Теперь эти вурдалаки присосались! Шоб им поперек горла встало!

– Забрали, ироды! Що нам исты теперь?! – взвыла Пелагея.

– Прекратить лятунку! – скомандовал Степан. – Лихо разбудите! Найдем що исты. Сами целы, и слава богу!

– Нет сил терпеть это! Я лучше служить пойду, чем смотреть, как немчура здесь хозяйствует! – не унималась Ганна. Взгляд, полный решимости, подбородок вперед – Нина с восхищением смотрела на отважную сестру.

– Кому служить?! Красным?! – изумилась Пелагея. – Побойся бога, дочка! Это они, голытьба клятая, разорили родовую усадьбу Кочубеев в Диканьке, так что твоему отцу оттуда пришлось бежать и прятаться здесь. Они твоего деда расстреляли! И тебя в девятнадцать годов вдовою сделали. Забрали мужика ни за что, вы с ним даже детей не успели народить.

Ганка задумалась: как ни желала она верить в обратное, а мать права – ее мужа Леню по нелепому обвинению в шпионаже арестовала и убила советская власть.

– А кому еще? Не немчуре же! – не желала мириться Ганна. – Подамся на восток, через Разумное, пока его немцы не заняли. Там, может, на фронт возьмут, а может, к хоспиталю прибьюсь, буду санитаркой.

– Я тоже на фронт! – выбралась из сундука Нина. – Ганка! Я с тобой хочу!

– Мала еще! – хором ответили мать с сестрой.

– В хоспиталь – це дило, – одобрил Степан. – Тут фриц надолго застрял, холера его дери! Житья от него не будет. А в хоспитале спокойнее и при харчах. Только как пробраться в то Разумное? В кольце мы, девоньки.

– А мы ночью, окольными дорогами! – загорелась идеей Нина.

– Кто это, мы?! Ты в хате останешься! – окоротила сестру Ганна.

– Ну, Ганн! – заканючила Нина. – Я буду тебя слушаться.

– Если пойдешь, то с Ниной! – велел отец. – Опасно ей тут оставаться. Когда фриц лютовать начнет, ни сундук, ни шифоньер не спасут. Это сегодня я их надурил, в следующий раз может не выйти.

Испуганная толпа, состоящая в основном из стариков, женщин и детей, стояла перед бывшим клубом, а ныне немецкой управой, в ожидании своей участи. Соломинцев сюда согнали быстро, не давая даже одеться-обуться. Дело происходило ранним утром, так что многие были подняты с постелей. Полицаи – в своем большинстве местные хлопцы, что отлынили от призыва, – хорошо знали, сколько в хатах народа, и нещадно выгоняли всех.

Люди держались семьями. Старшие, словно предвидя исход, заслоняли собой младших. Пузатый немец с погонами, непонятно какого звания, обращаясь к толпе, говорил на ломаной смеси всех известных ему славянских языков. Из его нервной речи следовало, что соломинцев ждет казнь, если они не выдадут партизана.

Наступила тишина, через полминуты прерванная суматошной бабой Михеихой:

– Лятуйте, люди! Що робится а-а-а!

Ее вопль подхватили другие бабы, раздался детский плач.

– Где партизан?! – повторил немец, направляя автомат на толпу.

По крикам и побелевшим лицам сельчан было видно, что они бы и выдали партизан, только их никто отродясь здесь не видел.

– Ложь – казнь! – разорялся пузан. – Партизан – казнь!

Он тряс в воздухе мятым листом бумаги, на котором кривыми буквами было написано: «Фашисты вон!!!»

– Кто писать?! Кто весить?! – Немец тыкал пальцем в сторону ворот клуба, на которых раньше вешали объявления и афиши.

– Казнь! Все!

– Да сознайся уже ты, падлюка! Все село погубят! – раздался истеричный женский крик.

Кричала Евдокия, жена кузнеца. На ее мужа еще в прошлом году пришла похоронка, а она осталась одна с пятью детьми – мал мала меньше. Дети, хныча, тулились к ее плотному телу. Полчаса назад на их глазах полицаи застрелили бабушку за то, что она отказалась идти к управе.

Не дождавшись признаний, очкастый немец отдал короткий приказ стрелять.

Истошные крики раздались раньше, чем из автоматов вылетели веера пуль. Кто-то инстинктивно успел упасть на землю, кого-то заслонили односельчане. Кровь, боль и страх. В воздухе повис дух смерти.

Когда стрельба прекратилась, Нина осторожно выползла из-под тяжелого тела отца. Рядом лежали мать и сестра.

– Ааааа! – завопила девочка. Она увидела кровь на отцовской рубахе.

– Мама! – Ганна трясла ватное тело матери.

Пелагея умерла мгновенно. Пуля попала ей в висок. Степан повалился на землю, закрывая собой дочерей, как только увидел взмах автоматов. Он успел, а его жена – нет. Она, как любая женщина, замешкалась перед тем, как ложиться на землю. Секунду раздумывала: не замарается ли одежда? Пелагея всегда была аккуратной, ни в доме, ни во внешнем облике никогда не допускала неряшливости. Она даже белье во дворе вешала в особом порядке: светлое со светлым, темное с темным.

– Папа, ты ранен? – встревожилась Ганна.

– Это Петькина кровь. Вон он, лежит, горемычный. Идемте скорее отсюда, – приказал отец. Он сгреб дочерей и попятился прочь.

– А как же мама?! – уперлась Нина. Она рванула к телу матери. – Мы не можем ее тут оставить!

– Пойдем! Так надо! – поймал за руку младшую дочь Степан. – Ганна! Веди ее!

Крупный, неуклюжий и сильный Степан Кочубей походил на медведя. Возле клуба раздавались плач и крики. Выжившие оплакивали своих близких, а Степан, только что потерявший жену, невозмутимо направлялся домой. Казалось, у этого человека нет сердца и он не чувствует ни горя, ни страха. Страха действительно не было – Степан свое отбоялся, а горе… горе, огромное и невыносимое, он усилием воли держал глубоко внутри. Было не до переживаний – спасти бы дочерей. Он, прошедший Империалистическую войну, знал немчуру как облупленную. Сейчас кто-нибудь из сельчан по дури рыпнется на немцев, те ответят автоматным огнем, достанется всем без разбора. Надо уносить ноги подобру-поздорову. А Пелагеюшку они обязательно заберут, когда все утихнет.

Прошло девять дней со дня массовой казни у клуба. Соломинцы поминали погибших всем селом. Горе коснулась всех: каждый понимал, что если в этот раз удалось уцелеть, то лишь случайно. Эти поминки не походили на те поминки, что бывали в Соломине раньше. Поминая умерших, сельчане про себя думали, что скоро и сами отправятся вслед за ними. Люди не сомневались, что казни будут продолжаться.

– Двенадцать человек! Двенадцать живых душ загубили! Из-за какой-то паршивой бумажки! – негодовала Ганна.

– А вдруг в наших краях появились партизаны? – с надеждой предположила Нина.

– Я бы этих партизан своими руками задушила! Бумагу измарали и в кусты. Кому нужны их писульки?! Только люди погибли! Маму из-за них убили!

Нина была не согласна с сестрой, но возразить ей было нечего. Девочка считала, что в борьбе с врагом и жизнь свою отдать не жалко. Важно показать, что народ не сломить и не запугать.

– Тююю! Та якие там партизаны! То Приходьки внук по дури отчебучил, – вздохнул Степан.

– Васька?

– Он, поганец. В партизан решил поиграть, холера его дери! Давеча очередные каракули пытался на управе повесить, и если бы бабы его не поймали, опять бы людей хоронить пришлось. Если бы осталось кому.

– А с Васькой что? Его немцам сдали? – испугалась Нина.

– Пожалели дурня. Ведром по хребту огрели и Приходьке отвели. Дед ему всыпал по первое число, чтобы головой думал.

Пелагею похоронили рядом с ее племянницей Верой, а больше на соломинском кладбище могил семьи Кочубей не было. Большой старый склеп с гербом князей Кочубеев, где лежали все предки Степана, остался на Полтавщине.

– Спи спокойно, – произнес вдовец.

– Мамочка, любимая! Скоро и мы к тебе ляжем! Будем все вместе спать вечным сном! – отчаянно всплакнула Ганна.

– Типун тебе на язык! – шикнул отец.

– Скоро нас в Херманию погонят на работы. Так я скажу, что лучше в родную землю уйти, чем сгнить на чужбине, – возразила ему старшая дочь.

Степан не стал спорить, в словах его дочери была доля истины. По-хорошему бы бежать из Соломина, но после случая с листовкой на дверях клуба немцы усилили бдительность, и покидать село стало очень опасно.

Полгода назад. Ивангород

Этот дом, давно впитавший в себя кислый старческий запах, который не перебивал даже корвалол, был обычно погружен в тишину, а сегодня содрогался от повышенного тона Лидии. Она ходила из гостиной в спальню, из спальни в кухню, там гремела посудой, затем возвращалась в комнаты и переставляла вещи. Ее когда-то красивые, а теперь высохшие со слоящимися и оттого коротко подстриженными ногтями руки не знали покоя. В нервном напряжении Лидии требовалось себя занять какой-нибудь работой: нужной, ненужной – любой, тогда она немного успокаивалась. При этом разражалась тирадой:

– Нет, ну каков прохиндей! Каков наглец! Сто лет знать не хотел бабушку, ни разу не навестил, даже не позвонил, слегла – так и вовсе думать о нас забыл, при встрече отворачивался, как бы не обременили его какой-нибудь просьбой. «Скорая» уехать не успела, он тут как тут! Как баба Нина? – интересуется. А в глазах вопрос: не померла ли? Если бы не отец, как шваркнула бы, летел бы он у меня отсюда со свистом к себе в нору и не высовывался бы!

Алевтина молча кивала, сидя в своем углу, оставшемся еще со времен ее детства, когда она гостила у бабушки Нины – на сложенном кресле-кровати, придвинутом к широкому подоконнику, переделанному в письменный стол. Она перебирала нехитрые предметы: стопка карманных календарей, фантики от шоколадных конфет, записная книжка, тетрадь… бабушка сохранила ее детские вещи.

– И ведь не стесняется, гаденыш! На голубом глазу мне говорит: теть Лида, что я могу взять? Я сначала не поняла, о чем это он, а оказалось, Игорь за наследством явился. За наследством! При еще живой бабушке! Ни стыда, ни совести! Ты слышишь?

– Да, – в очередной раз безучастно кивнула Алевтина.

Нина Степановна Новикова доживала свой непростой век в больнице, ей осталось совсем немного – считаные дни. Врачи никаких обнадеживающих прогнозов не давали. За годы болезни бабушки Нины ухаживающая за ней Лидия окончательно вымоталась, и у нее уже не осталось душевных сил кому-либо сострадать. Ее муж Сергей, который приходился Нине Степановне сыном, помогал жене в уходе за собственной матерью по мере возможности, а точнее, желания. Он нарочно нашел вторую работу, чтобы как можно меньше вовлекаться в это безрадостное дело. Другие родственники больной нашли причины, чтобы самоустраниться. Вышло так, что ухаживала за бабушкой, в общем-то, посторонняя ей женщина – невестка. Лидия покорно приняла на себя этот крест. Она все понимала: не должна, может так же, как и все, отказаться, но ею двигало какое-то необъяснимое чувство: то ли это было чувство долга, то ли чувство вины – долг быть хорошей и вина, если бросит пожилого человека.

Еще не старая – она только-только вышла на пенсию – Лидия погрузилась в мрачный мир немощи. Не ради наследства, конечно же. Наследовать там особо и нечего – мебель, кухонная утварь да тряпки – все хоть еще добротное, но устаревшее. Квартира давно переписана на Сергея, а ей, Лидии, в случае развода, от которого никто не застрахован, этой квартиры не видать. Выставят ее за дверь, глазом не успеет моргнуть. В благородство мужа Лидия не верила – свое «благородство» он уже проявлял не раз, чего стоит одна история со свекровью, уход за которой он с легкостью на нее спихнул, сделал из жены сиделку, будто бы так и надо. И даже спасибо не сказал и не попросил поухаживать за своей матерью. Все сложилось само собой. Когда Нина Степановна еще ходила, Лидия приезжала к ней помогать по хозяйству. Она освобождалась после работы раньше мужа, поэтому логично было забегать в магазин для свекрови и прибираться в ее доме ей. Нина Степановна старела, помощи требовалось больше, навещать старушку приходилось чаще, и когда она слегла, Сергей предложил переехать в квартиру своей матери – так удобнее за ней ухаживать. Подразумевалось, что все тяготы по уходу за лежачей больной возьмет на себя Лидия. Лидия взяла – а кому еще их брать? О пансионатах Нина Степановна не желала слушать: «В своем доме умирать буду!» – говорила. Даже при осложнениях в больницу ложилась с боем. Сергей тоже был против специализированного учреждения. «Сдать родную мать в богадельню?! Никогда!» При этом сам за ней ухаживать не желал, аргументируя тем, что взрослому мужчине неэтично смотреть на свою родительницу в голом виде. Тот факт, что любимой жене, может быть, неприятно лицезреть все части тела пожилого, чужого ей человека, и не только лицезреть, но и ежедневно прикасаться к ним, мыть, менять подгузники и пропитанное болезненным старческим запахом белье, Сергей не учитывал. Не хотел. Сиделку Нина Степановна тоже яростно отвергала («Это же посторонний в доме!»). И в этом сын ее поддерживал. Услуги сиделки стоили дорого, поэтому, если бы удалось Нину Степановну на нее уговорить, тогда семья едва сводила бы концы с концами.

Лидия работала, как лошадь, сама уже начала болеть: то давление скачет, то мигрень, то спину прихватит – поди, потаскай на себе человека. Нина Степановна хоть и не крупная, а все равно не пушинка. Да и от такой жизни настроение не поднимается: мыть, кормить, убирать, горшки выносить… и так ежедневно, в течение нескольких лет без отпуска и выходных. Лидия перестала чувствовать себя человеком со своими потребностями и желаниями, она превратилась в функцию. На себя не оставалось ни времени, ни сил. Даже голову себе вымыть могла не всегда и ела урывками и в напряжении, ожидая, когда позовет больная. Своего угла и того не было – в доме свекрови Лидия не чувствовала себя хозяйкой. Чтобы обеспечить лежачую больную всем необходимым, их с Сергеем квартиру пришлось сдавать, так что там постоянно жили чужие люди. Каким тут может быть настроение? От такой жизни в петлю полезешь и не жизнь это вовсе, а существование – тяжелое, монотонное и безрадостное. Лидия стала ворчливой, язвительной, даже злой. Сергей вместо того, чтобы подключиться к уходу за собственной матерью, дулся и старался реже появляться дома. В доме Новиковых давно повисла тема развода, которую никто не решался озвучить: Сергей боялся потерять привычный комфорт и бесплатную обслугу, а Лидии казалось нелепым разводиться на старости лет, ибо – что скажут люди?

– Это у них, у Потаповых, семейное. Сами ничего в дом не покупают, чужим барахлом пользуются, – продолжала ворчать Лидия. Несмотря на то что в квартире присутствовала Алевтина, Лидия говорила все это для себя, произносила вслух свои мысли. А для кого еще говорить? Дочери не интересно, Сергею – тоже. Он вообще ничего знать не хочет, что касается дома. Скучно ему.

– Что мать его, Зойка, постоянно наследствами разживалась – за всю жизнь кастрюли своей не купила, – что теперь сын ждет, когда ему с неба свалится. Непутевые эти Потаповы! – махнула она рукой. – А ведь с такими перспективами были! Зойкиного мужа на тепловой станции начальником назначили, сама Зойка собиралась в институт на заочное. Переехать к морю хотели, чтобы свой сад и терраса, увитая виноградом. Им Зойкины родители хорошо помогали. Ах, какие у Зойки были родители! Жаль прожили недолго. Как раз после их смерти все у Потаповых и покатилось кувырком: Феликс запил, Зойке уже не до института было – Игорька бы поднять. Жаль ее, конечно, по-человечески! Неплохая она, в общем, женщина, горемычная только. – Лидия запнулась: а сама-то ты, Лида, счастлива? Какое там!

За вымытым стеклом на декабрьском ветру покачивал голыми, раскидистыми ветками старый боярышник. Голуби жадно клевали на снегу кем-то брошенные семечки – за без малого сорок лет, когда впервые Лидия вошла в этот дом, декорации вокруг нее не изменились. А ведь когда-то она мечтала побывать в Черногории. Еще в студенчестве подрабатывала инструктором по скалолазанию, ездила в Крым и на Карпаты. Потом замужество, работа, затяжные периоды безденежья. С Сергеем только раз к морю съездили, сразу после похорон сына Костика, чтобы прийти в себя. Так что Лидия тогда моря совсем не почувствовала. В остальное время лето всегда на даче проводили – огород ухода требовал. Она бы сто лет не видела бы этот урожай, они что, картошку не могли купить? Да свекровь упиралась, Нина Степановна ведь деревенская, без огорода не могла. Дачу ту уже продали, Феликсу срочно понадобились деньги, как он говорил, на новую жизнь. Они тогда с Зойкой окончательно разругались, и Феликс думал купить себе за полярным кругом жилье – ближе к работе. Нина Степановна тогда решила деньги от продажи дачи отдать Феликсу, а свою квартиру Сергею. Квартиру на Сергея Нина Степановна переписала сразу же, как только продала дачу, чтобы не обидеть младшего. Феликс, как и ожидалось, деньги пропил. Дачи не стало, что для Лидии обернулось облегчением.

– Так вся жизнь и пролетела, – грустно произнесла Лидия. – Слышишь, дочь?

Алевтина слушала вполуха. Она понимала, как матери непросто: столько лет тащить на себе и дом, и больную бабушку. Мама сама уже не совсем здорова – от такого образа жизни сложно не заболеть, и возраст уже дает о себе знать. После того, как бабушку положили в больницу, Лидии стало немного легче, но она и не думает отдыхать: сразу схватилась за тряпку и наводит чистоту – не умеет сидеть без дела, отвыкла. Алевтина старательно уговаривала свою совесть, что мама сама так решила, чтобы она не меняла свою жизнь, не взваливала на себя уход за бабушкой. Да, у нее мама золотая. Будет надрываться, но помощи не попросит, а предложишь – откажется. Справедливости ради стоит заметить, что никто из родни Лидии помочь не рвался. Алевтина поначалу заикнулась, что ей, наверное, следует остаться. Найдет в Ивангороде работу, чай, не совсем деревня. На что мать решительно сказала: брось, Аля. Сама справлюсь. Ты молодая, не нужно тебе свою жизнь ломать. Подумай, в кого ты тут превратишься: в угрюмую, замотанную тетку без семьи и личной жизни! Я не хочу для тебя такой судьбы. Еще неизвестно, насколько все это затянется. Может, на месяц, а может, и на годы.

Лидия как в воду глядела: болезнь свекрови продолжалась в течение восьми лет. За это время Нина Степановна перенесла несколько микроинсультов, ломала шейку бедра, ее частично парализовало, она давно уже утратила способность подниматься с постели. Для Лидии это значило, что она не могла надолго отлучиться из дома, должна была готовить специальную еду и кормить ею свекровь, делать ей массаж, мыть ее, выносить утку и слушать старческое брюзжание. С годами и на фоне прогрессирующих болезней Нина Степановна становилась все более невыносимой. Она упрекала невестку в нерасторопности и подозревала, что та старается загнать ее в гроб. В приступах просила позвать священника и нотариуса, чтобы исповедоваться и написать завещание на несуществующие сокровища. Иной раз требовала собрать всю родню, чтобы попрощаться и между всеми разделить свое добро. Так в доме Новиковых стали появляться давно забытые родственники – некоторых из них Лидия видела впервые. Стала заходить Зоя Потапова, помогать – не помогала, все больше вела беседы с Ниной Степановной. О чем они разговаривали, Лидия не знала, ее в компанию не приглашали, да ей и некогда было. Свекровь потом Лидии чуткость второй невестки ставила в пример. Вот, говорила, поучись, Лида, дипломатии у Зои. Так слушать умеет и такая внимательная, не то что ты. А тебе слова не скажи, все фукаешь и фыркаешь. Никакого уважения! Лидия молча кивала и шла мыть судно. Одному богу было известно, откуда у этой женщины столько терпения и как она все это вынесла.

В этот раз прогнозы врачей выглядели наиболее пессимистично. Нина Степановна и сама чувствовала скорый конец. Глаза ее как будто стали яснее, а разговоры при этом оставались бредовыми: она несла околесицу про принадлежащий ей огромный изумруд. Старушка настояла на приезде Алевтины, говорила, что должна успеть попрощаться с внучкой. Видя, что дело совсем худо, Лидия вызвала дочь из Петербурга. «Похоже, все. Уходит бабушка», – сказала она со вздохом. И было сложно понять, что он значил: сожаление или облегчение.

– Жиг’обаска! Жиг’трест! Саг’делька на ножках! – картаво бурчал Игорь Потапов, спускаясь со второго этажа бабы Нины, откуда его только что выставили. И хоть на дверь ему указала Лидия – обладательница довольно-таки поджарой фигуры, Игорь сердился не на нее, а на Алевтину. По его мнению, не будь сестры, наследство перепало бы ему. А кому же еще? У бабы Нины внуков больше нет. Дети не считаются, они уже старые, им не надо.

Детей у бабы Нины было двое: Феликс и Сергей. Старший из сыновей, Феликс – спившийся отец Игоря, с которым Зоя, вдоволь намучившись, развелась, когда Игорь «вырос» – в его тридцать лет. Бывшие супруги разменяли полученную Феликсом от станции еще в лучшие времена квартиру на две «живопырки». С тех пор Феликс Потапов не объявлялся ни у матери, ни у брата, ни у Зои с Игорем. Сергей не без просьб Нины Степановны как-то пытался его разыскать. Узнал только, что тот вроде подался на север за большим рублем. Там и сгинул.

Придя домой, Игорь сразу нарвался на мать. Разговаривать не хотелось. Он вообще не собирался идти в дом бабы Нины, да мать настояла, говорила, сходи, напомни о себе. Сходил. И что в итоге? Как Бобика за дверь выставили! А он говорил: нечего там делать! А мать свое нудила. Во всем она виновата!

– Как там? – спросила Зоя с порога.

Игорь поморщился: не отстанет ведь!

– Никак! – процедил сквозь кривые зубы Игорь и поспешил в свою комнату. Он плюхнулся на диван и уткнулся в смартфон. Зоя последовала за сыном, деликатно присела на край дивана и принялась втолковывать свое видение:

– Бабка Нина тебя за внука никогда не считала. У нее есть любимая внучка – Алька, с ней она всегда нянчилась. Еще младшего, Костю, признавала, пока с ним не случилось несчастье. Так же и отца твоего нагулянного сыном не считала – мешался он ей. Все с младшеньким, с Сереженькой, носилась, как с писаной торбой. А папаня твой был так – подай, принеси. И звала она его Филькой. Как дворового пса.

Не отрываясь от смартфона, Игорь хмыкнул:

– Так вот почему он стал скотиной!

Игорь никогда не называл отца отцом, всегда только местоимением – «он».

– Не исключаю, что твой папенька так себя по-свински вел под влиянием бабки Нины. Это она его против нас с тобой науськивала! – Зоя завела свою любимую пластинку – свекровь она недолюбливала и при случае всегда выставляла ее в невыгодном свете.

– Да слышал я уже это, – отмахнулся Игорь. – Ма! Чай есть?

– Сейчас принесу! – метнулась Зоя на кухню и уже оттуда продолжила: – Вот увидишь, старуха все Альке завещает. А по закону, между прочим, вы с Алькой равноправные наследники.

– Там же Дядьсег’ежа – наследник пег’вой очег’еди, все ему отойдет, – проявил юридическую осведомленность Игорь.

– Дядя Сережа и так уже квартиру получил. С него хватит! Хочу тебе сказать, твой дядя Сережа не большого ума, даром, что начальник. Техникум паршивенький закончил, а держится, словно у него диплом Сорбонны. Вот у твоего отца образование достойное, престижный вуз, а толку… – Зоя вздохнула, сожалея о своей нескладной судьбе. Когда за Феликса выходила – за такого красивого, умного и перспективного, – думала, счастливый билет вытащила, а оно вот как обернулось. Не разглядела в нем тяги к зеленому змию. И как ее так угораздило? – Мог бы человеком быть, и мозги были – все пропил. А у дяди Сережи мозгов никогда не было. Ему невдомек, что изумруд не выдумка. В образовании у него пробелы. Я сомневалась, но долго изучала этот вопрос и пришла к выводу.

1831 г. Урал

– Благодарствую, барин! Удача тебе будет! – Прошка радостно сунул полученный от Якова Васильевича гривенник за пазуху и бросился целовать своему благодетелю руки.

Яков Васильевич резко отстранился.

– Ну! Прокопий! Что вздумал?! Ты это брось!

– Удача, говорю, будет, барин! – не унимался юродивый. – Глаз порадует!

– Какой я тебе барин, – нахмурился Коковин. – Вот выдумал. Да ну тебя! – Он махнул рукой, с сожалением взглянул на Прошку, вздохнул и заторопился на службу.

– Ха-ха-ха, раздувай, гармонь, меха! – звучал за его спиной хрипловатый голос Прошки.

Яков Васильевич Коковин, директор гранильной фабрики, в прошлом был крепостным. Хотя с тех пор, как он получил вольную, а затем постепенно, благодаря своему трудолюбию и таланту приобрел вес в обществе, прошло много лет, Яков Васильевич не терпел, когда его называли барином.

Прокопий Скуратов, Прошка, юродствовал третий год – с тех самых пор, когда его придавило гранитной глыбой на каменоломне. Скуратов был хорошим работником, прилежным и сообразительным. Ему пророчили старшинство в артели, а там, глядишь, и в управляющие выбился бы, если бы не роковая случайность, изменившая всю его молодую жизнь. Был Прокопий славным работником, человеком с ремеслом, девки заглядывались. А как пришибло его, то стал он никому не нужным нищим юродивым. Люди жалели его, иные насмехались и гнали взашей. Яков Васильевич, проходя мимо, всегда что-нибудь подавал, ибо сам вырос в бедности и знал, что все под богом ходят, зарекаться ни от чего нельзя. Коковин хотел было пристроить убогого к себе на фабрику, чтобы тот выполнял нехитрые поручения, да Прошка оказался слаб умом даже для самой простой работы. Слаб – не слаб, а только иногда как скажет чего, так его прозорливости позавидует любой мудрец.

Вот и в этот раз слова Прокопия Скуратова о предстоящей удаче, что порадует глаз, воплотились полностью. К полудню Яков Васильевич и думать забыл про малахольного Прошку и его странные предсказания. Что ему, директору большого производства, помнить про юродивого, когда голова забита делами. Ему доложили, что на рынке крестьяне продают «худые зеленоватые аквамарины». Один из таких «аквамаринов» и доставили Якову Васильевичу для опознания, поскольку Коковин отлично разбирался в камнях.

– Что за диво! – воскликнул Коковин. По характерным особенностям директор определил, что это никакой не аквамарин, а самый доподлинный изумруд.

Яков Васильевич немедленно распорядился разыскать крестьян, продававших эти камни, и узнать, где они их нашли. Выяснилось, что наткнулся на «худые аквамарины» смолокур Максим Кожевников. Он добывал в лесу смолу и в корнях вывороченного дерева обнаружил несколько зеленых кристаллов. Это случилось недалеко от реки Токовая, рядом с Екатеринбургом, куда впоследствии вместе с Кожевниковым и выехал Коковин. Невзирая на январский холод, директор гранильной фабрики лично осмотрел место обнаружения драгоценных камней. Наряду с обычными работниками Яков Васильевич долбил мерзлую землю, хоть мог этого не делать. Коковиным двигал азарт первооткрывателя, когда от предвкушения находки горят глаза и не чувствуется ни холода, ни голода, ни усталости. Через два дня непрерывной работы он наткнулся на изумрудную жилу.

Коковин не верил своим глазам – найденные минералы были великолепны: крупные, прозрачные, густого зеленого цвета. Несомненно, это были камни берилловой группы, но такой насыщенности цвета изумрудов Яков Васильевич еще не встречал. Оказалось, что это свойственно только уральским камням благодаря высокому содержанию железа и хрома.

По возвращении в Екатеринбург Яков Васильевич вдохновенно принялся за огранку добытых камней. Талантливый камнерез, создавший не одно изделие, украсившее императорский дворец, Коковин получал удовольствие от работы руками, особенно с таким превосходным, но капризным материалом. Огранять изумруд оказалось нелегко, любое неточное движение оборачивалось трещинами или сколами. Ограненные камни он отправил с курьером в Санкт-Петербург, где находка привела в восторг Николая Первого и вызвала настоящую сенсацию среди его окружения. Столичные ученые мужи подтвердили: это действительно изумруды, да еще какие! Таких изумрудов в мире по своей красоте и качеству еще не находили. Это событие положило начало добыче изумрудов в Российской империи. Прежде мир знал лишь колумбийские, египетские, бразильские, австрийские и афганские изумруды. Российские изумруды отличались чистотой и насыщенностью цвета, а также наименьшим количеством дефектов, что делало их престижными и притягательными. О таких драгоценностях мечтали любые иностранные правители – они предлагали наладить торговлю уральскими самородками, что, несомненно, пополнило бы российскую казну. Однако император от столь заманчивого предложения отказался и запретил вывозить изумруды из страны и лишь на свое усмотрение иногда дарил их иноземным послам.

По указу Николая Первого Максим Кожевников был награжден большой денежной премией, а директора Екатеринбургской гранильной фабрики представили к ордену. В Петербурге продолжали праздновать грандиозный успех. Потеснив пользующиеся популярностью в ту пору аквамарины, изумруды тут же вошли в моду. Каждая дама из высшего общества желала иметь украшения с восхитительными зелеными камнями; не отставали и мужчины – они заказывали себе роскошные перстни с уральскими смарагдами. Кабинет Его Императорского Величества издал указ, согласно которому Екатеринбургской гранильной фабрике надлежало провести поиски новых месторождений изумрудов и немедленно поставлять самородки ко двору.

Первый прииск, открытый Кожевниковым и Коковиным, назвали Сретенским. Он дал множество огромных по величине и качеству прекрасных изумрудов. Спустя два года крестьянами Корелиным и Голендухиным был открыт новый прииск, названный Мариинский. Это был звездный час Якова Васильевича Коковина. Он проживал одни из своих счастливейших лет и не подозревал, какие испытания готовит ему судьба.

Наши дни. Игорь

Легко сказать, поговори с сестрой. Легко сказать, убеди поделиться. На эту жирную рожу противно смотреть! Сразу видно, что своего не упустит.

Игорь Потапов воплотил намеченный матерью план лишь отчасти: он приехал в Санкт-Петербург. На деньги матери, разумеется, поскольку свои у него долго не задерживались, а Зоя, привыкшая экономить и откладывать на черный день, скопила небольшую сумму. В Петербурге Игорь собирался поселиться по-родственному у сестры. С детства он усвоил мысль, что ехать можно лишь туда, где будет, у кого остановиться. Поэтому в их семье ценились знакомые, проживающие в курортных городах и в столице. Связь с полезными знакомыми поддерживала Зоя. Она присылала им поздравительные открытки, иногда звонила, чтобы поговорить ни о чем. Цель была одна – когда-нибудь к ним приехать или попросить выслать что-нибудь, чего у них, по мнению Зои, полно и обойдется дешевле. К родственникам обращаться с просьбами и останавливаться у них, в представлении Зои, можно было по умолчанию, но все равно, перед тем как приехать, Зоя предпочитала для верности подмаслить.

В этот раз Зоя решила, что задабриванием сестры займется Игорь, а она и так проделала немало работы: разузнала у Лидии адрес Алевтины, и что она побывала в Соломине. С остальным мальчик должен был справиться сам – столько лет его учила!

Выйдя из вагона на платформу Витебского вокзала, Игорь бодрым шагом направился в город. Он никогда раньше не бывал в Петербурге, что не мешало ему хорошо ориентироваться – толпа сама несла его в нужную сторону. Игорь предварительно изучил маршрут до дома Алевтины: четыре остановки на трамвае и пешком около трехсот метров.

Ходить Игорь любил – привык, потому что всегда жил без автомобиля. Это он считал своим преимуществом. У него удивительным образом получалось преподносить свои недостатки в качестве достоинств, часто без всякой логики, добавляя к ним оправдательное «зато»: «Я не богат, зато не ворую», «временно не работаю, зато не курю».

До нужного дома на Боровой улице Игорь добрался быстро, и тут его ждало первое разочарование: вход под арку дома Алевтины преграждала решетка, а вокруг никого, кто бы мог ее открыть. Игорь потянулся к телефону, но руку тут же отдернул – пусть его приезд будет сюрпризом. На самом деле Игорь не знал, что сказать сестре. Когда предстояло озвучить просьбу, его решительность вмиг улетучилась. Немного подумав, Игорь решил, что, увидев его на пороге, Алевтина сама все поймет, так что ничего говорить и просить не придется.

За все время, пока Игорь ждал сестру – в сквере напротив ее дома, во дворе, на лестничной площадке – везде, он несколько раз принимал решение плюнуть на затею с изумрудом; дважды высказал матери по телефону свое недовольство и получил от нее разрешение поселиться в гостинице, «но только в какой-нибудь недорогой, иначе у нас нет столько денег».

Игорь едва не просмотрел, когда в десятом часу Алевтина неспешно приблизилась к калитке, ведущей в ее двор-колодец. Она замешкалась, ища в сумочке брелок от домофона, и тут же была настигнута братом.

– Ээээ! – прокричал Игорь вместо приветствия. – Я это… тебя жду.

– Игорь?! – удивилась Новикова. – Что ты тут делаешь?

– Ну как? Вот, – продемонстрировал он огромный рюкзак. – Я у тебя поживу? – И, чтобы сестра не скрылась за решетчатыми воротами, затараторил: – Мне на паг’у дней только. Ну как на паг’у? Дела все пог’ешаю и поеду. Да я много места не займу. Могу в кухне спать на г’аскладушке. У тебя есть г’аскладушка? Если нет, могу на полу в спальном мешке. Я его с собой взял, на всякий случай. Хе-хе, – Игорь нервно хохотнул. – С похода остался. Я прошлым летом в поход ходил на озег'а. Ты когда-нибудь была в походе?

– Игорь! – серьезно произнесла Алевтина, прервав его словесный поток. – Все это очень интересно, но я устала и хочу домой.

– Ну, так я…

– Нет. Ко мне ты не пойдешь. Мне это неудобно.

Она решительно шагнула во двор и, не оборачиваясь, словно никакого Игоря нет, направилась к парадной.

– Сука! – зло прошипел Игорь. – Жиг’ная, зажг’авшаяся сука!

Наши дни. Алевтина

Какая нелепица и глупость! Какая глупая нелепица! – негодовала Алевтина. – Этот Игорек – одно сплошное недоразумение! – Несмотря на то что брат был старше ее на четыре года, Алевтина всегда его называла Игорьком. Отнюдь не из теплых чувств, а чтобы подчеркнуть к нему снисхождение, как к маленькому ребенку. – И с виду он – сплошное недоразумение! Эти его давным-давно вышедшие из моды рубашки, постоянно мятые брюки, сандалии, надетые на носки… Стыдно людям сказать, что этот несуразный мужчинка ее родственник. А эта его убогая речь в сочетании с картавостью! – Алевтину передернуло. Она не терпела картавых – сказывалась работа в театре, где не держали актеров с плохой дикцией, хотя в последнее время и такие стали появляться, что Новикову неимоверно раздражало. А может, раздражение появлялось в силу собственного перфекционизма, помноженного на нелюбовь к людям.

Алевтина всматривалась в вечерний сумрак сквера, то ли желая увидеть там Игоря, то ли чтобы убедиться, что он ушел. Встреча с братом не оставила ее равнодушной. Алевтина не понимала, отчего Игорь, все свои сорок три года просидевший в Ивангороде, вдруг решил приехать в Петербург? То, что он явился к ней, было как раз в порядке вещей, как говорит мама, у Потаповых простота в крови. На гостинице экономит, это понятно. Там, у калитки, разговаривая с Игорем, Алевтина едва не поддалась родственным чувствам и не согласилась приютить незваного гостя. Вовремя одумалась. У кого, у кого, а у Алевтины Новиковой голова правила сердцем – жизнь научила. «Не маленький, найдет, где переночевать, и вообще думать надо, прежде чем в гости ехать без приглашения!» – разозлилась она тогда.

И все-таки, что его сюда принесло? – задавалась она вопросом. – Приехал погулять? Возможно, только на какие шиши? Потаповы живут очень скромно, Игорек больше, чем на еду, никогда не зарабатывал. Вряд ли тетя Зоя оплатила ему такое недешевое удовольствие. В «дела», которые Игорь собирался «порешать», Алевтина не верила. Насколько она знала, у Игорька отродясь никаких серьезных дел не было, поскольку сам он был весьма легкомысленным. Всеми делами занималась его мать, тетя Зоя. Да и у нее дела были по большей части нехитрые: где что купить дешевле, чтобы сэкономить копейку. Тогда Алевтина еще не сопоставила эти два события: кончину бабушки и приезд Игоря.

* * *

Андрей Вислоухов был хорошим актером. Особенно лет двадцать назад в кинофильме о разведчиках, где он играл одну из главных ролей. Тогда в статного красавца с обаятельной улыбкой влюбилась половина женского населения страны. С годами его былая привлекательность поблекла. Свою лепту внесли ненормированный график, гастроли, бесконечные презентации, которые проходят, как водится, не без возлияний. Постепенно Андрей Вислоухов из популярного красавца театра и кино превратился в актера второго плана. На театральном олимпе ему уверенно наступали на пятки молодые таланты. Уже давно их, а не Вислоухова приглашали на роли роковых красавцев и смелых рыцарей. Вопреки отразившимся на внешности следам времени, в свои сорок семь лет Вислоухов выглядел все еще притягательно. Он походил на избалованного хозяевами породистого кота: холеный, слегка упитанный, вальяжный, импозантный и очаровательный. По старой памяти ему иногда перепадали ведущие роли, но уже не бравых офицеров, а благочестивых отцов семейств, князей, крупных начальников и высокого ранга военных. Если Вислоухов играл маргинала, то непременно в прошлом интеллигента со сложной судьбой. Чуя свой творческий закат, Вислоухов вкладывал в игру все силы. Даже эпизодические роли он исполнял с блеском. Но, увы, это удавалось ему не всегда, порой Вислоухов играл из рук вон плохо, или, как говорят танцоры, в полноги. Причиной тому были настигнувшая его депрессия из-за профессиональной невостребованности и ее спутница – водка.

Несомненно, Андрей Вислоухов был хорошим актером. Был – потому что пятнадцатого июня в начале одиннадцатого вечера его труп с проломленным черепом обнаружили в гримерке театра «Скоморох».

Он сидел спиной к двери, опустив голову на стол, и если бы не бурая лужица крови и неестественно повисшая рука, можно было бы решить, что актер прикорнул. Бледная и растерянная администратор театра «Скоморох» Алевтина Новикова стояла рядом. Это на ее крик прибежали коллеги и вызвали полицию.

Первой в гримерку вошла Раиса Дульснина, за глаза Райка-Дульсинея – возрастная актриса, на которой режиссеры давно поставили крест. В театре ее держали из сострадания к ее несложившейся личной жизни. Три развода и сын-наркоман – несчастная баба, говорили о Райке и прощали ей многие завихрения. Дульсинея считала себя незаслуженно задвинутой, в чем обвиняла весь мир и особенно театральное руководство, а также «бездарных» коллег-конкурентов. Дульснина часто приходила на чужие репетиции, с надеждой ожидая, что ей предложат роль. От безделья старая актриса плела интриги и перемывала всем кости; как акула чувствует кровь, Раиса чувствовала почву для сплетен. И, конечно же, она не пропускала ни одной театральной вечеринки.

– Я ясно слышала, как Новикова в гримерке ругалась с Вислоуховым. Прямо перед его смертью ругалась! – заявила Дульснина прибывшим полицейским.

– Вы уверены? – усомнился Небесов. Чтобы вот так сразу найти убийцу… оперативник не рассчитывал на легкую удачу. Хотя, чем черт не шутит – всякое бывает.

– Что же я, по-вашему, умом тронулась?! – Дульсинея выдержала паузу, как в драматической сцене. – Конечно же, уверена!

– И что вы слышали?

– Новикова кричала. Нет! Она верещала диким голосом. Она всегда верещит, когда очень злится. Так вот она проверещала: «Сволочь ты, Вислоухов!», а потом еще что-то, я не разобрала, что. Я тогда в конце коридора была, но слышала – так громко она верещала! Я прямо опешила: Алевтина обычно сдержанная и спокойная, ну точно, как замороженная рыба! А тут ее прорвало. Ну явно случилось что-то экстраординарное! Я подошла ближе и уже перед гримеркой услышала отчаянное: «Господи! Прости меня!» Как пить дать, прикончила его в горячке, а потом сообразила, что натворила, и раскаиваться стала.

Небесов бросил взгляд на Новикову. Лицо спокойное, бледное и безучастное. Было трудно понять: это хладнокровная невозмутимость убийцы или безразличие уставшего человека.

– И вообще, – понизив голос, добавила Раиса, – не в первый раз Новикова подзалетает! Ее уже увольняли за пропавший ноутбук.

– Какой еще ноутбук, когда он пропал? – заинтересовался оперативник.

– Да… это… не важно, – замельтешила Дульсинея, сообразив, что брякнула лишнее. – Давно дело было, и я перепутала. То не в нашем театре случилось.

Предполагаемое орудие убийства – старый военный бинокль со следами крови – обнаружили сразу. Потертый от времени и тяжелый, бинокль лежал на этажерке при входе.

– Если им приложить, в самый раз будет! – прокомментировал эксперт. – Пальчики хорошо отпечатались. Картина маслом, а не пальчики!

– Вот и славно! – сообщил Осокин. – Скоренько закончим это дельце, и спать-отдыхать.

Если бы вызов поступил не в половине одиннадцатого, а чуть позже, то на место происшествия пришлось бы ехать другому дежурному следователю, а Осокин отправился бы, как он любил выражаться, спать-отдыхать.

– Что у нас со свидетелями? – обратился Осокин к коллегам. – Всех записывайте! Кто был в здании, всех пишите! Чтоб ни одна муха мне нос не подточила!

– Комар! – поправил Небесов.

– Что, комар?

– Носа не подточил. У мухи нет носа, у нее хоботок.

– А чем она, по-твоему, в навозе копается? – заворчал следователь. – Собрались умники! Посмотрим, как вы эту кучу разгребать будете! – Осокин не терпел выскочек и всезнаек, особенно из тех, кто был моложе его.

– Как скажете, – простодушно согласился Небесов и отправился работать со свидетелями.

А в здании театра «Скоморох» в тот вечер была тьма народу по случаю капустника, иными словами – корпоративной вечеринки.

Несколькими часами ранее

– Как ты вырядилась?! А разрисовалась! Это же пошлятина и безвкусица! – раздраженно прошипел Дарье на ухо Андрей, при этом его лицо выражало нежность. Со стороны казалось, что он ласково воркует со своей пассией.

– А мне нравится! – взвизгнула Дарья и отскочила в сторону.

– Сними это безобразие! – обольстительно улыбнулся Вислоухов.

– Не сниму!

Вечеринка была в самом разгаре: кто-то уже изрядно набрался и не вязал лыка, кто-то был занят беседой, другие ели, пили, плясали…. Никто не обратил бы внимания на начинающуюся между ними ссору, если бы Дарья не выражала свои эмоции так громко.

Окружающие с любопытством уставились на парочку, предвкушая спектакль. Реплика девушки звучала неоднозначно, поэтому всем стало любопытно, что она отказывается снять: вульгарные колготки в сеточку, короткую – короче некуда – юбку, подростковый, усыпанный блестками топ, слишком маленькую для ее большой головы аляповатую шляпку, огромное ожерелье или все вместе. Даже в актерской среде, где эпатаж был явлением само собой разумеющимся, поведение и наряд девицы выглядели нелепо.

– Тогда мы отсюда уходим! – с тем же нежным выражением лица тихо произнес Вислоухов. Мягкой тигриной поступью он подошел к своей спутнице и взял ее за руку. Дарья вырвалась, фыркнула и неуклюже, делая широкие, насколько ей позволяли высокие каблуки, шаги, направилась к выходу.

– Да легко! Ваш капустник – фуфло! – заявила она во всеуслышание.

– Дашеньке не стоило пить. Она шутит. У них в Троицком так шутят, – попытался сгладить неловкость Андрей. Быстрыми размашистыми шагами он догнал Дарью. – Как ты себя ведешь?! Стыдоба! – понизив голос, произнес Вислоухов. – Скажи, что ты пошутила!

Будучи девушкой простой, Дарья не считала нужным скрывать от окружающих свои эмоции.

– Сам придурок! – крикнула она на весь зал.

Андрей вырос в интеллигентной петербургской семье врача-кардиолога и военного. Отец-офицер привил ему галантность и те нынче старомодные манеры, которые вызывают благосклонность женщин. Вислоухов считал, что что бы ни происходило, на людях необходимо держать лицо, а также не выносить сор из избы, не компрометировать даму и непременно ее проводить.

От Дарьи уже простыл след, где-то в холле слышался цокот ее каблуков. Резкая и быстрая, она стрелой пролетела через коридоры театра. Плотному, не первой молодости Вислоухову за ней было не угнаться. Он отлично оценивал свои силы, но оставаться в зале не мог. Андрей отправился за своей подругой и больше на вечеринке не появлялся.

Алевтина

За восемь лет работы в театре Алевтина Новикова насмотрелась закулисных представлений едва ли не больше, чем на сцене. В их «Скоморохе» постоянно проходили сабантуи и внеурочные сборища, но ни о какой сплоченности коллектива и речи быть не могло. Здесь никто ни с кем не дружил и никому не доверял. Сотрудники объединялись в группки против кого-то или чтобы посплетничать, развеять скуку. Ссорились, завидовали, плели интриги. Сама Новикова старалась держаться со всеми одинаково вежливо, но без излишней любезности, чем у многих вызывала раздражение. Впрочем, веди она себя как-то иначе, все равно в «Скоморохе» нашли бы к чему прицепиться – здесь сотрудники друг друга не любили. Новикова тоже на работе не питала ни к кому теплых чувств, но должность администратора обязывала проявлять дружелюбие.

Как же ей это надоело! Кто бы знал, как раздражали эти рожи! Тупые, нахальные, лживые! Каждый с огромным самомнением и претензиями. К каждому надо найти подход, подобрать слова, выслушать. И все это за копеечную зарплату. Но ничего, скоро все закончится. Еще немного потерпеть, и можно будет послать эту работу к чертовой бабушке. Можно будет вообще не работать. Да, так она и сделает. В первую очередь уедет на какой-нибудь курорт, полежит под пальмами, поплещется в море, выспится! Отдохнувшая, начнет приводить себя в порядок. Сначала прическа. Она легче всего исправляется. Только не как обычно подравнять концы, а основательно, со всеми процедурами, чтобы ее роскошные волосы стали еще роскошнее. Затем косметолог. Что-то надо делать с кожей, избавиться от брылей и подтянуть контур.

Даже немного жаль расставаться, – снисходительно подумала она. Алевтина за столько лет привыкла к своему рабочему месту, маленькому, но отдельному кабинету в конце коридора, к дороге на работу, да и к этим опостылевшим рожам сотрудников тоже.

Очередной капустник. Все, как всегда: сначала выступление руководства, затем пьянка. К счастью, их Леонид Павлович был краток и речами не утомлял. Произнес два слова и отчалил. В этот раз даже на протокольные пятнадцать минут не задержался – у него возникли какие-то срочные дела. Алевтина старалась по подобным мероприятиям не ходить, но когда на них ожидалось появление Палыча, как сотрудники между собой называли директора, присутствовать ей приходилось.

Сабантуй был в самом разгаре, многие уже набрались. Шум, музыка, споры, смех – все как обычно. В этот раз театральные кумушки обсуждают Дашку. Оно и понятно: дерзкая, видная и несуразная со своей провинциальной манерой себя вести и одеваться. Она все делает невпопад: стоит, сидит, смеется, говорит. Она вообще не понимает, о чем идет речь, пытается делать вид, что в курсе происходящего, отчего выглядит еще глупее. Над Дарьей зло смеются. Особенно женщины, да и мужчины тоже. Ей мстят за то, что им не двадцать лет. За ее безвкусный короткий топ, за голые ноги, за неуместно огромное ожерелье, за то, что ей в силу молодости можно так выглядеть и так держаться, а им, увы, уже нет. Над приведшим ее Вислоуховым никто не смеется – он может позволить себе любую компанию, Андрей вне обсуждений. Он всеобщий любимец и душа общества.

Хоть Алевтине совсем не нравилась Дарья – в первую очередь своими невоспитанностью и необоснованным гонором – сейчас она ей посочувствовала. «Сожрут», – подумала она, глядя на театральных дамочек. Уж эти прожженные склочницы никому не позволят спокойно сопровождать Андрея. Все кости перемоют и высмеют. Вон как оживились, наблюдая очередную Дашкину оплошность. Дарья никак не возьмет в толк, что в общественном месте неприлично громко разговаривать. Дашкин голос звенел слишком громко, так, что ее было слышно на фоне музыки и общего шума. Девушка словно пыталась доказать всем, что она здесь звезда и достойна всеобщего внимания. В какой-то момент ей это удалось – гости оторвались от своих дел и с любопытством наблюдали за Дашкиными выпадами. Зашушукались, засмеялись. Кто-то ее поддел. Дарья огрызнулась, как обычно хамовато и неумно, что еще больше раззадорило толпу.

«Дурочка, сама виновата, знала, куда идет, я ее предупреждала, – подумала Новикова. – Она, конечно же, смерила меня своим надменным взглядом и скривилась в ухмылке, мол, что ты понимаешь, старая перечница».

Алевтина неприязненно поморщилась. Ей стало стыдно за Дашку и за коллег. Она поставила свой бокал с бордовым невкусным вином и тихо вышла из зала.

Дарья

«Мощно я Алку сделала! Она офигела, увидев ожерелье. Аж побелела, бедняжка! Не ожидала, что я его надену. Еще накануне предупредила, сказала, типа неуместно. Понятно, что завидует.

Если мозгов нет – это диагноз. Кто же сдает свои явки? Только такие безнадежные тупицы, как Новикова. Железное правило: своего косметолога, парикмахера, бровиста, маникюршу, а также мастера по ресницам и скулам не выдавать! Иначе окажешься в конце очереди или, хуже того – вообще к ним не прорвешься. С ювелиром другая история: сдашь его, и у тебя вместо эксклюзива окажется ширпотреб. Каждая вторая будет носить такие же украшения, как и ты. И стоило делать их на заказ? С таким подходом можно сразу идти в ювелирный магазин, а не обращаться в мастерскую».

Здесь Дарья сгущала краски. Ювелир, порекомендованный ей Алевтиной, ширпотребом не занимался. Каждое его изделие было уникальным, хотя определенный стиль прослеживался. Ожерелье, которое он сделал для Дарьи, поражало воображение: девять огромных изумрудов сплелись в виноградную гроздь, пышная золотая лоза обвивала шею, подчеркивая принадлежность обладательницы к стану обеспеченных людей.

Это просто бомба! Куда там Алке с ее вшивенькими двумя камушками! Умойся, нищебродка! И вы, все остальные, умойтесь! Чего уставились?! Ну, смотрите, смотрите! И завидуйте молча!

Дарья полюбовалась эффектом, произведенным на капустнике. Судя по тому, что на нее смотрели и обсуждали, эффект удался.

Алка сегодня без своего вшивенького изумрудного колье. Жаль. Было бы здорово невзначай встать с нею рядом, чтобы все увидели разницу. В торговле это называется «вилка». Ну и так вышло шикарно.

Алка все-таки не выдержала и ушла. Еще бы! Такой бомбический удар под дых. Даже жаль ее, кулему. Всю жизнь торчит в своем театре на скрепкоперекладывательной должности. Мечтает выйти на сцену хотя бы с кофейником и ужасно завидует артистам. Куда ей в артистки с ее коровьей фигурой! И старая она уже. Скоро и с этой работы попрут. Тогда ей один путь – в гардеробщицы. Даже кассиром не возьмут из-за ее унылой рожи. Вечно кислая, будто лимонов объелась. Ну как с такой рожей ходить! Всех людей вокруг распугает. У нее билеты покупать никто не захочет, а театру нужны продажи. Как и везде. Сейчас век продажников.

Дарья год работала менеджером по продажам и на этом основании считала, что знает о торговле все.

«Алевтина неудачница, так как живет по шаблону: школа, институт, замуж, конечно же, неудачно – нормальные мужики в сторону таких даже не глядят, работа от звонка до звонка за копейки; потом пенсия, огород и лавочка в парке. А надо сломать шаблон, иначе сольешь свою жизнь в унитаз. Вот, например, она, Дарья, смотрит на жизнь широко и четко знает, чего хочет. Все только самое лучшее, никаких шаблонов и никаких компромиссов! Если выйдет замуж, то только за того, кто ее полностью упакует «от» и «до». На дядю горбатиться не станет, откроет свое дело, наймет работников, а сама будет ездить по миру и наслаждаться жизнью. Жизнь слишком коротка, поэтому надо тратить ее только на удовольствия. Инстаграм у нее не просто так, а для дела. Сейчас там девятьсот четырнадцать подписчиков – почти тысяча! Ей будут предлагать рекламу, присылать подарки, приглашать в отели на лучшие курорты. Надо лишь как следует раскрутиться. Только такие отсталые и бесперспективные клуши, как Алка, в это не верят. Дарья вспомнила, как похвасталась перед Новиковой пятисотым подписчиком, предвкушая прибыль от рекламодателей. Алевтина одобрительно закивала, при этом на ее лице была кривая ухмылка. Прошлый век – что с нее взять? Козлик, между прочим, ее через Инстаграм нашел. Андрюша – через «вконтактик», что тоже говорит о ее популярности. До «инсты» он не продвинулся – старпер он и есть старпер. Хотя прикольный. Говорят, он был секс-символом. Правда, в прошлом веке. Старые кошелки до сих пор слюни пускают. Каждая мечтает его захомутать. Умойтесь, пенсионерки! Сейчас мое время! Хотя мне Андрюша нафиг не нужен, пусть позлятся. Вислоухов для меня – лифт в богемную среду. Он знает режиссеров и продюсеров, а значит, узнаю их и я. И тогда адьес, старичок! Вали под бок к своим старушенциям!

Чего-то мой старперчик раскипятился. Ревнует, пупсик. А чего ты хотел, Андрюша? Пришел с шикарной девушкой – терпи. На меня всегда смотрели и будут смотреть! Ну, все, разбухтелся! Хватит уже, а? Нет, это невозможно! Весь вечер испортил своим маразмом. Да и делать тут больше нечего. Пойду-ка я отсюда. А ты, Андрюша, давай, побегай за мной!»

Первая половина XIX века

Перовский

Лев Алексеевич Перовский слыл баловнем судьбы. Незаконнорожденный сын графа Алексея Кирилловича Разумовского, он получил прекрасное образование в Московском университете. В молодые годы отличился на войне 1812 года, уцелел в жарких баталиях, заслужил награды, повышение в звании и продвижение по службе. Он был холодным, расчетливым и одновременно страстным и авантюрным. Необычайно удачливый и умный, Перовский не раз, скользив по краю, умудрялся не только выкарабкиваться из сомнительных ситуаций, но и получать от них выгоду. Безудержный и мятежный характер Перовского стал причиной его участия в зарождающемся декабристском движении. Лев Алексеевич вовремя сориентировался в ситуации и на следствии над декабристами дал показания против бывших единомышленников, обернув их в свою пользу. С тех пор Перовский стал любимчиком императора. Каким-то образом он сумел войти в доверие к осмотрительному Николаю Первому, тем самым получил карт-бланш во многих своих деяниях. Имея влиятельного покровителя в лице императора, амбициозный карьерист, не знающий преград на пути к своим целям, каковым являлся Перовский, развернулся с размахом.

Несмотря на все привилегии и возможности, Лев Алексеевич, рожденный вне брака, не мог не чувствовать своей ущербности. Перовский не имел права на наследство, у него не было родового имения, в котором жили его предки, даже фамилию он получил не от отца, графа Разумовского, а по названию поместья Перово. Уязвленное самолюбие стало мощным двигателем многих его инициатив. Полученный при рождении графский титул Перовского не удовлетворял, и он стал-таки князем, но это случилось уже гораздо позже.

Одна из его страстей – коллекционирование – произрастает оттуда же, из детства. Собирая коллекции, Лев Алексеевич стремился заполнить свою внутреннюю душевную пустоту, создать что-то незыблемое и свое, над чем у него была бы безграничная власть. Конечно же, Лев Алексеевич собирал дорогие, уникальные предметы. Увлекаясь минералогией, он собрал большую коллекцию редких камней: античных и современных. Перовский не случайно возглавил Министерство уделов Российской империи и выхлопотал перевод Петергофской гранильной фабрики из Кабинета Его Императорского Величества в ведомство Департамента Министерства уделов. Лев Алексеевич был фигурой неоднозначной. Обладая деловой хваткой и бурной энергией, он добился выделения из казны немалой суммы денег на реконструкцию подведомственной ему гранильной фабрики, навел в ней порядок, пригласил лучших мастеров, наладил поставку минералов из других государств. При Перовском Петергофская гранильная фабрика стала изготовлять в больших объемах отличные изделия из камня. Николай Первый был в восторге от блестящей деятельности своего фаворита, а уж Перовский как никто умел представить свои достоинства в выгодном свете.

Как водится, граф действовал не без корысти: все лучшие камни, поступающие в Министерство уделов, попадали в его коллекцию. Страсть коллекционера, доходящая до безумия, толкала Перовского на преступления. Он плел интриги, шел на подкуп и шантаж. Мало кто из чиновников посмел перечить такому влиятельному и жесткому человеку, как Лев Алексеевич. В итоге граф обзавелся агентами, помогающими ему присваивать казенные драгоценности.

В то время Урал уже поставлял к императорскому двору ценные минералы. Мимо такого лакомого куска алчный граф пройти не мог. Он попытался прибрать к рукам и гранильную фабрику Урала. Талантливый, оборотистый руководитель, Перовский расписал перед императором потрясающие перспективы, которые ожидают Екатеринбургскую фабрику, войди она в его ведомство. Возможно, в тот день не так сошлись звезды, и Николай Первый встал не с той ноги – он император, он волен оставлять свои решения без разъяснений, – а, вероятнее всего, Перовский был не единственным, кто имел интерес к фабрике. На этот раз Николай Первый отказал своему фавориту, и уральская фабрика осталась во власти Кабинета Его Императорского Величества.

Тут бы угомониться и довольствоваться обильными источниками обогащения, которые уже имелись в его власти. Так бы поступили многие корыстолюбивые управленцы, но только не Лев Алексеевич. Отступаться от своего граф не привык. Чтобы получить возможность снимать сливки с Екатеринбургской гранильной фабрики, Перовский решил обратиться к ее директору Якову Коковину. Действовал он через своего человека, директора Петергофской фабрики Казина, ибо лично обращаться «к мелкому дворянишке» не позволял чин. А точнее, чтобы, в случае чего, выйти сухим из воды.

«…я прошу вас вступить со мной по предмету закупки каменья в коммерческую совершенно в частном виде спекуляцию. Извещаю вас, что предложение сие делается мною с ведома вице-президента Департамента уделов Его превосходительства Льва Алексеевича Перовского, признавшего сей способ приобретения каменья верным и поспешнейшим средством к снабжению оными фабрик, а посему я прошу вас за поручение сие назначить в пользу свою известные в коммерции проценты за комиссию и быть совершенно уверенным, что труды ваши по сей операции не останутся без особого внимания начальства…».

Эти строчки легли, как камень на перекрестке дорог. За ними директор Екатеринбургской гранильной фабрики узрел свою судьбу: «прямо пойдешь – шею свернешь…» Предложение Перовского обещало покровительство, благополучие, обогащение, а в случае отказа – всевозможные напасти, какие только способен учинить человек, приближенный к императору.

Долго мучился Яков Васильевич, прежде чем ответить. По поводу сути ответного послания Коковин ни минуты не колебался, так как был человеком чести и никакого расхитительства не допускал. Как наиболее деликатно отказать могущественнейшей персоне – задача была не из простых.

«…мне ничего не остается другого сказать, как принесть вам свою благодарность и за откровенность вашу объясниться с такой же откровенностью… Я не могу сказать, что был беден, но и не богат. Довольствуюсь ограниченным жалованьем, перенося иногда недостатки с надеждою, что когда-либо начальство взглянет на труды мои, твержу пословицу: за богом молитва, за царем служба не теряется, и пока служу, никаких сторонних выгод желать и искать не могу, да и сама заботливость службы того не позволяет. А чтобы быть полезным вверенной управлению вашему Петергофской шлифовальной фабрике, с совершенным удовольствием готов служить вам для выгоды казны без всяких коммерческих видов…», – написал Яков Васильевич Казину.

Глава Екатеринбургской фабрики прекрасно понимал, что своим отказом обрушит на себя гнев графа, который при желании сотрет его в порошок. Коковин уповал на судьбу и на то, что находится вне пределов власти Перовского, ведь Урал оставался в ведомстве Кабинета Его Императорского Величества.

Не пришибло тогда еще гранитной глыбой Прокопия Скуратова, не стал он еще юродивым, не огорошивал еще своими странными пророчествами прохожих. Некому было предупредить Якова Васильевича о последствиях столь дерзкого отклика на обращение придворной особы. Да если бы и был предупрежден, вряд ли Коковин поступил бы иначе, разве что раньше времени утратил бы покой.

Задетый отказом граф развернул кипучую деятельность. Лев Алексеевич мобилизовал свои превосходные дипломатические способности и добился-таки указания министра, предписывающего Коковину выполнять требования Департамента уделов. Не мытьем, так катаньем Лев Алексеевич достиг своего: несговорчивому директору гранильной фабрики впредь ничего не оставалось, кроме как подчиняться приказам Перовского.

С тех пор ручеек драгоценных камней с Урала направился в руки корыстолюбивого графа, а когда в окрестностях Екатеринбурга обнаружили изумрудную жилу, ручеек превратился в бурный поток. По иронии судьбы один из первых уральских самородков, лично ограненный Яковым Коковиным, украсил перстень Перовского. Заботясь о собственном обогащении, Лев Алексеевич распорядился заложить разведку изумрудов в пользу Департамента уделов. Цель Перовского была настолько очевидной, что Коковин, даже находясь под нависающим над ним дамокловым мечом, не смог выполнить требования графа. Яков Васильевич расплывчато ответил, что «для сего нужно особое предписание моего начальства».

Не подчиниться ему, государственному деятелю, столбовому дворянину, другу самого императора?! Перовский впал в ярость. Он расценил демарш Коковина как личное оскорбление, а такого Лев Алексеевич не прощал никому.

Заложник чести, урожденный крепостным, Яков Коковин не мог поступиться собственными принципами. Он хорошо представлял, насколько опасен для него Перовский, но, как всякий русский человек, Коковин уповал на Бога и надеялся на авось. Ко всему прочему, строптивый директор продолжал рассчитывать на покровительство Кабинета его Императорского Величества, в чьем подчинении он все еще находился. Перовскому пришлось вновь обращаться к министру Императорского двора. Вскоре из Кабинета в Екатеринбург поступило строгое предписание «неукоснительного исполнения требований Департамента уделов на счет добывания цветных камней, не исключая из оных и изумрудов».

Разочарованный директор уральской гранильной фабрики противостоять высочайшему указу не имел возможности. Ему лишь оставалось надеяться на благоразумие руководства, ждать, что оно когда-нибудь прозреет и разглядит в Перовском стяжателя. А до этих пор многим драгоценным камням, добытым в уральских копях, суждено было оседать в личных сокровищницах президента Департамента уделов.

Наши дни. Санкт-Петербург

– Вы утверждаете, что бинокль ваш и что вы его нашли в гримерке Вислоухова. Взяли в руки, но когда увидели, что Вислоухов мертв, положили назад.

– Все верно, так и было, – согласилась Новикова.

– С какой целью вы пришли к Вислоухову в гримуборную?

– Хотела попрощаться перед уходом с капустника.

– Хорошо попрощались, от души! – усмехнулся Осокин.

Алевтина сделала вид, что не заметила грубого намека в свой адрес.

– То есть когда вы вошли в гримерку, вы в первую очередь заметили бинокль, а уж потом Вислоухова? При том, что Андрей Юрьевич куда заметнее оптического прибора. Нелогичненько получается. Вы не находите?

Следователь взял манеру интеллигентного хама. Алевтина нисколько не сомневалась, что окажется первой подозреваемой, постаралась набраться терпения и не психовать, что давалось ей с трудом.

– Вы меня неверно поняли, – произнесла Новикова ровным голосом. Она не была актрисой, но долгие годы вращалась в актерской среде, а это способствовало приобретению кое-каких навыков. – Когда я зашла в гримерку, в первую очередь я заметила Вислоухова. Но тогда я еще не поняла, что он мертв. Он сидел ко мне спиной. Когда я увидела бинокль, взяла его в руки.

– А потом положили на место, – заметил Осокин не без ехидства.

– Да, положила! Когда я догадалась, что с Андреем что-то случилось, мне стало не до бинокля.

– Конечно, случилось. Еще бы не случилось после такого удара!

Новикова глубоко вздохнула, чтобы не огрызнуться, хотя нервы были на пределе. Она не хотела опускаться до хамского уровня оппонента. Усталость давала о себе знать, хотелось спать. Ночь давно перешла в утро, а ее до сих пор не отпускали, задавая одни и те же вопросы.

– Зачем же, по-вашему, мне понадобилось убивать Вислоухова? Да еще и в театре, – как можно спокойнее постаралась произнести Алевтина, но ее голос все равно дрогнул. – Не проще ли было бы расправиться с ним на каком-нибудь пустыре или в лесу?

– Это как знать. Люди поговаривают, что у вас с Вислоуховым были отношения. У Вислоухова появилась новая пассия. Как там ее… – Осокин заглянул в бумаги, – Дарья. Деваха молодая, привлекательная. – Он в упор посмотрел на Алевтину. – Вы ведь не могли не понимать, что в вашем возрасте и при вашей гм… не модельной фигуре вы уже вне игры.

– Я в игры не играю, – равнодушно ответила Новикова. «Ах, вон ты куда клонишь! Убийство из ревности! Было бы к кому ревновать», – зло подумала Алевтина.

Новикова никогда не была худышкой, даже в детстве. Плотно сбитая и невысокая, она напоминала скорее пони, чем грациозную лань. В юности ее пухлые щечки с небольшим животиком выглядели мило, она была этакой классической пышечкой – уютной и пленительной. С годами, когда очарование юности прошло, глаза потухли, Алевтина стала обычной толстой теткой, ничем не примечательной, каких вокруг полно. Это было обидно, ведь она чувствовала себя уникальной. Нет, не лучше других, но особенной. И это крупное тело, за последние годы ставшее рыхлым, казалось чужим. Никакие диеты, занятия спортом, позитивные мантры не помогали. Почему-то, как только она решала сесть на диету, нападал безудержный жор. Сразу начинало хотеться есть, и обязательно всего жирного и сладкого. Со спортом тоже не ладилось. Ну не было у нее силы воли! Не было! Зато на ее упитанном лице не появлялись морщины. Но все равно, от этого молодым лицо не выглядело. Что самое отвратительное, этот хамоватый следователь прав: она уже вне игры. Неинтересная полная женщина почти сорока лет. В моде тонкие да звонкие попрыгуньи-стрекозы и яркие бабочки. Как же хотелось однажды проснуться бабочкой! Вот так за одну ночь из усталой, невзрачной гусеницы превратиться в легкую, красивую бабочку.

* * *

Даже бесконечный рабочий день когда-нибудь заканчивается. Дежурство оперативника Михаила Небесова, так беззаботно начавшееся в воскресный вечер, плавно перетекло в ночь и подошло к завершению на рассвете. Голова была тяжелой, как начавшийся понедельник. А еще нужно было заехать в управу, заполнить бумажки. Как же не хотелось! Хотелось только одного – спать. Так бы и уснул по дороге. Но нельзя. Михаил себя знал – если уснет, то потом спросонья ничего уже соображать не будет. Что за собачья работа? Все нормальные люди десятый сон видят, а он как не пришей кобыле хвост болтается в ночи. Радовало только, что Осокин это дело вести не будет. Неприятный мужик, с подковыркой. Кому его передадут, Небесов пока не знал – не его ума дело.

Михаил забрался на заднее сиденье служебной машины и, чтобы не уснуть, стал обдумывать произошедшее. На данный момент картина вырисовывалась следующая.

В театре «Скоморох» во время вечеринки убили актера Андрея Вислоухова. Первой его обнаружила администратор того же театра Алевтина Новикова. По предварительному заключению эксперта, орудием убийства послужил бинокль. На бинокле обнаружены следы крови и отпечатки пальцев. Кому они принадлежат, предстоит выяснить. Вызвавшая полицию актриса Дульснина утверждает, что слышала, как Новикова ругалась с Вислоуховым перед тем, как она увидела его мертвым.

Пока все косвенные улики против Новиковой, она же является главной подозреваемый. Правда, мотив пока не ясен. Осокин склонен считать, что Новикова совершила преступление в порыве ревности. Скорее всего убивать не хотела. Поссорились, приложила попавшим под руку биноклем, да не рассчитала силы. Типичная бытовуха, разве что в театральной среде. Что же, служителям Мельпомены ничто человеческое не чуждо, те же страсти и разборки, все, как у всех. Нужно будет выяснить причину ссоры. На этот вопрос следователю она пока не ответила. Дамочка пребывает в шоке, а потому юлит, молчит или все отрицает.

Кстати, Новикова – не единственная, с кем в тот вечер ссорился Вислоухов. По многочисленным показаниям свидетелей, в банкетном зале в разгар вечеринки Андрей Вислоухов разругался со своей спутницей Дарьей Балашовой. Дарья вышла из зала, за ней последовал Вислоухов. Затем Вислоухова нашли в его гримерке мертвым, а Балашова упорхнула в неизвестном направлении. Ежу понятно, что надо искать подружку Вислоухова, вот только где? В театре ее паспортных данных нет, она там не работала. Говорят, что девушка приезжая, откуда-то из-под Курска.

Дарья

Вот она – жизнь, к которой нужно стремиться! Вот оно – достойное ее окружение! Дарья с восхищением смотрела на гостей закрытого показа головных уборов, куда привела ее Алевтина. Вообще-то Новикова дала пригласительный Вислоухову, но Андрею оказалось лень сюда идти, и он предложил сходить Дарье. Вот везуха так везуха! От Алки тоже бывает прок. Если бы не Новикова, она, Дашка, никогда бы сюда не попала.

По подиуму фланировали модели. Они смотрелись умопомрачительно в своих шикарных шляпах, с невообразимыми прическами, в потрясающих нарядах. Гости тоже были прекрасны: если не такие стройные и высокие, как модели, то обязательно стильные и эффектные. На них хотелось смотреть и разглядывать каждую деталь. Дарья никогда раньше не видела столько красивых людей в одном месте.

Все словно со страниц глянца, думала Дарья. Нет, лучше – из Инстаграма. Ну просто нереальные красотки! Такие ухоженные! Губки, бровки, скулы, идеально гладкие волосы, сделанные груди. В них во всех столько вкачено бабла, что ой.

Хоть показ с фуршетом Дарье очень понравились, она почувствовала неприятный осадок. Все присутствующие дамы оказались упакованы лучше ее. Эти их платья, туфли, сумочки, украшения…. Даже Алка явилась в колье с изумрудами. Так, ничего особенного: два небольших зеленых камня на тонюсенькой цепочке. С ее фигурой только и остается, что цацками брать. Но все же, все увешаны ювелиркой, а она нет. Как нищая. Дарья поежилась: она не любила выделяться в худшую сторону.

Несмотря ни на что, Дарья пришла от мероприятия в восторг. Ей тут очень нравилось. Определенно, нужно вклиниваться в это общество, чтобы стать одной из них. Ей хотелось жить, как они – красиво, с модными вечеринками, в окружении интересных людей. Это не та тухлая жизнь, которая была у нее с Козликом в его Соломине. Он иногда вывозил ее на курорты, когда она сильно канючила, ибо он был не любителем моря и солнца. Они бывали в гостях и на вечеринках, но в основном с Козловым была тоска. И вечеринки те были обычными пьянками. Деревня – чего от нее ожидать? А тут самый гламур. Самое лакшери!

* * *

С тех пор, как Дарья Балашова покинула родное Троицкое, жизнь закружила ее каруселью событий: Курский педагогический колледж, отчисление из него, неудачный роман, аборт, знакомство с заместителем мэра Козловым, сожительство с ним в Соломине, его арест, знакомство с актером Вислоуховым, приезд в Петербург. И вот теперь ее уносила в ночь продрогшая электричка, а ведь еще несколько часов назад она блистала на вечеринке в театре «Скоморох».

Высокая и скрючившаяся, Дашка походила на нескладного, замерзшего воробья и вызывала у окружающих любопытство и жалость.

– Что же ты, деточка, совсем голая?! Разве можно так?! – посетовала пожилая женщина в старомодном вязаном жакете с длинным ворсом. Женщина вошла в электричку на станции Навалочная и села напротив Дарьи. Одетая не по погоде и не к месту, девица сразу привлекла ее внимание, и не только сердобольной женщины – другие пассажиры тоже с интересом разглядывали путешествующую налегке чудачку, но ничего ей не говорили – не хотели нарваться на грубость. Девушка вошла уже в полный вагон на Московском вокзале с грохочущей из наушников музыкой. На просьбу пассажиров убавить звук она огрызнулась, затем демонстративно закинула ногу на ногу и уткнулась в телефон. Если бы Дарья ехала не по маршруту Санкт-Петербург – Малая Вишера, а, скажем, Нижний Тагил – Челябинск, и ее окружали бы не интеллигентные питерские дачники, а суровые уральские работяги, то она услышала бы о себе много нелестных слов и, вероятно, осталась бы без наушников. Девушка очень хорошо чувствовала, когда можно хамить, а когда лучше притихнуть. Здесь, в электричке, среди стариков и неброских скромных женщин, рослая, ярко одетая Дарья держалась нагло. Она смотрела на всех с превосходством, потому что они – все эти аутсайдеры, у которых нет денег ни на жилье в мегаполисе, ни на машину, чтобы ездить с комфортом, – никто и звать их никак. Они вообще не люди, а так – путающееся под ногами недоразумение.

Сонный состав уносил прочь от Петербурга запоздалых пассажиров. Это была последняя дальнобойная электричка. Битком набитый на Московском вокзале, электропоезд стремительно пустел по мере удаления от города. Основная людская масса вышла в ближайших пригородах. Уже после Тосно вагоны заметно поредели, а в Любане поезд практически опустел. Когда состав отправился от станции Чудово, Дарья осталась в вагоне одна, что ее ничуть не расстроило, напротив – девушка подумала, что теперь никто не будет вонять потом и едой.

За окном давно стемнело, пригревшись у окна, Дарья задремала. Ей пригрезилась красивая жизнь: где-то на берегу океана собственная вилла с садом; светские вечеринки в компании мировых звезд, где она блистательная и для всех своя; частный самолет, всегда готовый увезти ее в любую точку планеты. Самолет уже набрал высоту и парил в пронзительно-синем небе. Расположившись в широком бархатном кресле, она потягивает ледяной коктейль, как вдруг самолет подбрасывает, и он начинает стремительно падать. Дарья в ужасе кричит – она не хочет умирать, не хочет терять эту шикарную жизнь, которую еще не успела как следует вкусить. Хлопок головой о холодное стекло вернул девушку в реальность. «Электропоезд прибыл на конечную станцию Малая Вишера», – услышала она из динамиков. Опять серость и пыль, с отвращением подумала Дарья, сонно поднимаясь с места.

Немногочисленных пассажиров платформа встретила равнодушно. Это были в основном непрезентабельного вида мужчины, одетые в удобную походную одежду, и такие же ненарядные женщины с усталостью на тусклых лицах и непременно с пакетами и сумками в натруженных руках. Все они уверенно шли в одну сторону, образуя лохматую толпу. Выйдя из вагона, Дарья потопталась на месте – куда идти, она не знала. Логика ей подсказывала, что нужно двигаться в том же направлении, куда и все, но как же ей не хотелось сливаться с толпой, стать хоть на короткое время, как все они. С презрением она двинулась за людьми. Никто не стал задерживаться на автобусной остановке, знак которой ржавел при выходе в город. Привокзальная площадь быстро пустела. Люди в основном шли пешком, но за кем-то приезжали машины – такие же непрезентабельные, как и все здесь.

Замерзшая и усталая, Дарья с огромным удовольствием села бы даже в самый захудалый автомобиль, но никто ее подвозить не собирался. На нее здесь не обращали никакого внимания – каждый торопился домой, словно вот-вот уйдет последний трамвай или разведут мосты. К чему такая спешка, девушка не понимала. Наверняка ведь весь городок «кошка ляжет, хвост протянет», как говорила ее бабушка. Ничего, сама доберусь! – бодрилась Дарья, не без зависти глядя, как усаживается в старый «логан» толстая тетка с баулами. Знать бы еще, куда идти.

По опыту проживания в подобном городке, Дарья знала, что еще несколько минут, и на площади не останется никого, и тогда даже спросить дорогу будет не у кого. Она решительно направилась к серой «девятке», возле которой замешкался один из пассажиров с электрички.

– Добрый вечер, – улыбнулась Дарья. – Я не местная. Не подскажите, как пройти к Совхозной улице?

– К Совхозной? – Дядька изучающе посмотрел на Дарью, как бы прикидывая, дойдет ли она на своих каблучищах по маловишерским дорогам или нет. – До Совхозной не близко.

– Считай, три квартала будет, – встрял в разговор водитель, мужичок в прожженной куртке. – Тебе что там надо, девонька?

– Пятнадцатый дом, – охотно ответила Дарья и улыбнулась еще шире, в надежде обаять владельца девятки, – я в гости приехала. Из Питера.

– Пятнадцатый дом, где «Хозтовары»? Знаю!

– Возможно. Я не местная. А какой автобус туда ходит? – закинула она удочку. Девушка прекрасно знала, что в таких населенных пунктах, как этот, рейсовый автобус и днем редко ходит, а в столь поздний час и думать о нем нечего. Она завела речь об автобусе в надежде, что ей предложат подвезти. Говорить прямо Дарья не хотела – не любила просить. Особенно тех, кто, по ее мнению, стоял ниже ее на социальной лестнице. Пусть лучше предложат, а она, так уж и быть, согласится.

Предложения не последовало. Водитель поковырял в ухе и изрек:

– А зачем тебе автобус? До Совхозной, если идти дворами, то, считай, рукой подать, – махнул он в сторону дороги.

Дядька, наконец, уложил свои сумки в багажник и уселся на пассажирское сиденье рядом с водителем.

– Остановка на площади, возле ларька. Только автобуса сегодня уже не будет, – пояснил он и хлопнул дверцей.

«Девятка» с урчанием двинулась с места, обдав Дарью клубом пыли.

– Без тебя знаю, чмо! – сплюнула Дарья.

Девушка оглянула опустевшую площадь в надежде найти хоть какой-нибудь транспорт. Она уже хотела было броситься к мотоциклу с коляской, но он оказался безнадежно занятым бабой с тюками, а кроме мотоцикла в округе не осталось ничего.

До двухэтажного кирпичного дома на Совхозной улице Дарья добралась в третьем часу ночи. Ни в одном из окошек свет не горел. Было очевидно, что Катька спит, но Дарья так замерзла и устала, что ей было не до условностей и приличий. Она решительно набрала на домофоне номер Катькиной квартиры. Домофон никаких признаков жизни не подал. «Не работает! – догадалась Дарья и дернула дверь. – В этом Задрищенске все не как у людей!» Дверь не поддалась. Тогда она набрала номер другой квартиры, потом другой… и так звонила всем, пока чья-то добрая рука ей, наконец, не открыла. Дарья воодушевленно взлетела на второй этаж, чтобы штурмовать квартиру подруги.

Она разбудила всех соседей, прежде чем раздалось сонное бряканье Катькиных замков. Растрепанная, в запахнутом банном халате Катерина выглядела хуже, чем на аватарке, хотя и на аватарке, по мнению Дарьи, Катька тоже была «не айс».

«Клуша», – оценила ее про себя Дарья, а вслух произнесла:

– Привет! Стрижка тебе идет. И вообще… ты так круто выглядишь!

– Какая стрижка? – опешила Катя. – Даша! Откуда тебя принесло?! Что ты здесь делаешь?!

– Ну, ты же раньше косу носила, – напомнила гостья студенческие годы. – Ой, что было! Это очень интересная история!

Не умолкая ни на минуту, Дарья проскользнула в глубь квартиры.

– У тебя уютно! Такие милые обои! – похвалила Дарья заурядную обстановку.

– Тише! Моих разбудишь!

– Они спят?! Ой, да завтра же понедельник! – запоздало спохватилась Дашка, понизив голос. – А помнишь, как мы с тобою ночами колбасили? А с утра на пары…

– Мне в семь вставать, – перебила ее Катя. – Обсудим все завтра. Постелю тебе в кухне. Там диван маленький, но другого нет.

– Да мне сойдет!

Катерина с сомнением посмотрела на внезапную гостью. Когда они вместе жили в общаге, Дашке сгождались любые диваны, но потом, устроившись при бизнесмене, подруга стала разборчивой – предпочитала все только «элитное» и дорогое. Останавливалась она исключительно в пятизвездочных отелях. Во всяком случае, об этом свидетельствовали ее фото в социальных сетях. И чего ее принесло в их богом забытый городок?

– Ну, ты написала, что будешь рада встрече, вот я и приехала! – словно прочитала ее мысли Дарья.

Катя ничего не ответила – не нашла слов. Полгода назад Даша появилась у нее на страничке фейсбука и попросилась в «друзья». Пара ничего не значащих фраз, обмен любезностями и «лайками».

Три года проживания в одной общежитской комнате предполагали возобновление духовной близости. Близости не случилось.

Как только Дарья уселась на жесткий кухонный диван, она сразу почувствовала, насколько устала. Ноги с вздувшимися венами гудели, как чумные. Больше всего ей было жаль не ног, а новых миланских туфель, каблуки которых безнадежно испортились на маловишерских ухабах. Катерина коротко задавала какие-то бытовые вопросы, Дашка отвечала односложно. На разговоры не осталось сил. Хотелось смыть с себя дорожные запахи и пыль. Добравшись до ванной комнаты, Дашка смогла лишь ополоснуть лицо – настолько она устала.

Вернувшись в кухню, Дарья обнаружила на диванчике подушку и одеяло. Она попыталась вытянуться в полный рост, но ноги уперлись в ободранную диванную спинку. «Кошка когти точила», – догадалась она. Постель оказалась не самой удобной. Несмотря на некомфортные условия – узкий кухонный диван и тарахтящий, словно трактор, холодильник, Дарья в ту ночь спала как убитая.

1942 г. Соломино. Белгородская область

Наступили голодные времена. Еще перед оккупацией Степан зарезал скотину, разделал ее на куски, засолил и попрятал в разные места под крышей. Пелагея хотела было устроить ему бучу, но поняла, что муж все сделал правильно. Она лишь тихо заплакала, причитая о том, как теперь жить.

Каждый день приходили немцы за провизией, требовали мяса и яиц, ни того, ни другого в доме Степана не было, и тогда оккупанты забрали всю картошку.

Нина с сестрой ходили собирать кислицу и крапиву. Потом из них варили похлебку, добавляя в нее горстку припрятанного Пелагеей пшена.

Село Соломино попало в самое пекло войны, как говорил Савелий, к дьяволу в котел. Линия фронта то приближалась, то снова отодвигалась на восток. В те дни, когда Красная армия подходила к Соломину, для сельчан наступал кошмар. Горели земля и небо. Люди, кто покидал дома и безумно бежал под обстрелом в лес, кто прятался в погребе, рискуя остаться там навсегда. Степан Кочубей, повидавший Империалистическую войну, предусмотрительно вырыл землянку, где и спасалась вся его оставшаяся семья. Горели избы, свистели снаряды, все вокруг грохотало. Нина больше не рвалась воевать, она, закрыв голову руками, тулилась к старшей сестре.

– Чтоб вам пусто было, ироды проклятые! – ругалась Ганна при каждом взрыве.

С неба стремительно приближался к земле дымящийся самолет. На фюзеляже показалась красная звезда. Самолет с грохотом упал во двор Кочубеев и загорелся.

– Етишь твою кочергу! – выругался Степан. Он выбрался из землянки и бросился к дому спасать хозяйство.

Ганна хотела последовать за отцом, но тот ее остановил.

– Береги Нину! – Степан посмотрел на дочь сурово и в то же время ласково, как это умел делать только он. – Даст бог, не пропаду. И помни, о чем я тебе говорил!

– Папа! – оглушительно закричала Нина. Она вскочила, готовая бежать к отцу.

– Стой, дурнина! – Ганна схватила ее сильной рукой, пытаясь удержать. Сестра упиралась. Около уха Нины просвистела пуля, девочка оцепенела от страха. Воспользовавшись замешательством Нины, Ганна затащила ее в землянку, как котенка.

К утру все стихло. В селе не было ни немцев, ни красноармейцев. По-прежнему пылали пожары, уцелевших домов в Соломине почти не осталось. Степан успел потушить хату, так что обгорела только ее часть. Вместе с дочерями и соседями они вынесли в поле обломки самолета. От летчика остались обгорелые угольки и почему-то бледно-белая окровавленная кисть руки. Ганна отгоняла сестру, чтобы она не смотрела в сторону трупа, но Нина ее не послушалась. Потом ей долго мерещилась эта окровавленная рука.

Так вместе с Кочубеями стали жить еще три семьи и осиротевший Васька Приходько – всего одиннадцать человек. Тесно, голодно, да деваться некуда.

Через неделю в Соломино снова вошли немцы. Они были особенно озверевшими – настолько, что со дворов лучше было не высовываться. Объявили о сборе молодежи на скотном дворе. Молодежь – это женщины и дети с десяти лет.

– Кто не придет – казнь, – вещал немец. – Кто укрывает, вся семья – казнь.

О цели сбора не говорилось, но сельчане и так понимали, что ничего хорошего их не ждет.

– В Херманию повезут! – поползли слухи.

Соломинцы заранее оплакивали родных. Собирали в дорогу скромные пожитки и причитали. Никто не верил в когда-то обещанную на чужбине сытую жизнь. Степан Кочубей тоже собрал дочерям скарб. Положил туда схороненный от захватчиков добротный овчинный тулуп, снятые с себя сапоги, одеяло, насыпал раздобытых где-то сухарей.

Вечером заглянул к нему Савелий, ставший полицаем.

– Ну що, готовы твои дивчины в Херманию?

– А тебе какая печаль, старая холера? – сердито посмотрел на кума Кочубей.

– Я теперь власть! Ты меня уважать должен! – делано обиделся Савелий.

– Пущай немчура тебя уважает. Зачем явился?

– Ты это, Степан. Если чего задумал, брось. А то знаю я тебя! Сховаешь дивчин, немцы хату сожгут вместе со всеми, а вас тут с дюжину ртов.

– Иди, иди! И без тебя погано! – прогнал незваного гостя Степан, а сам в который раз задумался, как поступить: отдать немцам дочерей или спасти соседей?

В доме Степана, кроме Нины и пятнадцатилетнего Васьки, жили еще трое детей, самому младшему из которых был всего год.

– Эх, ма! Нашли бабы время рожать! – сетовал Кочубей. Детей, да и баб, что были при них, Степану было жалко, но еще жальче ему было собственных дочерей – юную, наивную Ниночку и боевую, всю в Пелагеюшку, Ганночку.

– На все божья воля, – принял решение Степан. Он загодя переговорил с Ганной, растолковал ей, как хорониться по болотам и выживать в лесу. Наказал сидеть там с Ниной тихо, в деревни не соваться, тем более в родное Соломино. Ганна попыталась возразить, она не хотела, чтобы из-за них с Ниной погибли соседи.

– Так надо, Ганночка, – прижал к себе старшую дочь Кочубей. – Я людям сказал, чтобы шли в лес. Немчура все равно никого в живых не оставит. Не пошел никто.

– А как же ты? Ты пойдешь с нами? – Ганна с надеждой посмотрела на отца полными слез глазами.

– Я свое пожил.

Ганна разрыдалась на груди у отца. Степан погладил ее богатые черные волосы, как когда-то гладил Пелагею – у той тоже была всем на зависть толстая смоляная коса.

– Не хорони меня прежде времени, дочка! Бог даст, не пропаду!

На Степана в его хате все смотрели волком. Все ждали его решения. Не менее враждебно смотрели приживалы и на Ганну с Ниной. Будь их воля, бабы вытолкали бы Кочубея с его дочерями прочь, лишь бы эта семья не угрожала их благополучию. Бабы понимали, что Степан скорее пустит в расход все село, чем пожертвует своими детьми.

– Ведь все погибнем! – не выдержала Варвара, у которой был грудной ребенок. – Дитенка пощади!

– Не трави душу, оголтелая! Спать ложись! – остепенил ее Кочубей и вышел в сени. Там, из-за нехватки места в хате, вместе с Васькой устроились на ночлег его дочери. Василий уже дремал, словно приказ немцев прибыть завтра на скотный двор его не касался. Или он по своей неопытности надеялся, что ничего дурного с ним не случится. Васькиного деда убили, а кроме него у парня никого из родных не осталось, и некому было разъяснить ему, что к чему. Степан и Василию говорил, чтобы тот бежал в лес, пока не поздно.

– Гоните, дядько? – Васька исподлобья взглянул на Кочубея. – Вы же буржуи, все знают! А я из батраков. Я вам классовый враг!

– Дурень ты! – рассердился Степан. – Немцам все одно, что батрак, что буржуй. В Херманию погонят или здесь убьют. Да что с тобой гутарить?! – махнул он рукой. – Поступай, как знаешь, раз такой грамотный!

Наши дни. Санкт-Петербург

Следователь Евгений Добрынкин имел вид крайне несерьезный: невысокий, с оттопыренной нижней губой, приподнятыми в изумлении бровями над круглыми, как у кошки, глазами. Лицо его было таким, словно с него срисовали диснеевский персонаж: жизнерадостный и немного безумный. Он носил рубашки навыпуск и короткие брюки, в карманах которых любил держать кисти рук с длинными, аккуратными пальцами. Добрынкин сочетал в себе, казалось бы, несочетаемые качества: разгильдяйство и халатность с трудолюбием и педантичностью. Знания его тоже были неравномерными: в чем-то он до смешного плавал, в чем-то поражал глубокой эрудицией. Ему было чуть за тридцать, но коллеги, даже младшие по возрасту и статусу, звали его Добрыней.

В службе ему не везло: ни продвижения, ни денег, ни хотя бы интересных дел. И если бы в свое время за него не похлопотал влиятельный родственник, пошел бы Евгений после академии не в органы, а куда-нибудь в активные продажи, да и академии тоже могло не случиться. Вот и сейчас Евгению подсунули скучное до зевоты дело, в котором все представлялось ясным, как божий день, но бумажной волокиты была целая прорва.

– Значит, вы утверждаете, что бинокль, которым был убит Вислоухов, ваш? – повторил Добрынкин, не глядя в сторону подозреваемой.

– Утверждаю, – выдохнула Алевтина. Сколько раз она уже отвечала на этот вопрос, не поддается подсчету. Судя по настрою следователя, его ей будут задавать еще и еще.

– Тэээкс, – протянул Добрынкин, старательно щелкая по клавишам, при этом у него что-то не ладилось, и он мучительно боролся с программой. – Чертов колонтитул! Опять вылез!

Новикова усмехнулась: и кто доверил этому нескладному мужчинке вести следствие?

– Вы его отключите, – посоветовала она.

– Знал бы как, давно бы отключил, – буркнул Евгений.

– Давайте помогу! – Алевтина привстала с места, чтобы заглянуть в экран, но следователь ее остановил:

– Не положено!

– Как хотите, – равнодушно ответила Новикова и отстраненно уставилась в стену. Она давно уже обдумала ответы на все вопросы, которые не отличались разнообразием.

– Откуда у вас бинокль? – наконец выдал следователь.

– Это бинокль моего деда. Достался от бабушки.

– Проверим, – вновь защелкали клавиши.

– Проверяйте.

– Они воевали?

Алевтина нервно дернула уголком губ, рука машинально поправила упавший на лицо русый локон. Такого вопроса она никак не ждала. Зачем он спросил? Ради формальности или к чему-то клонит?

Новикова внимательно посмотрела на следователя – тот невозмутимо пялился в монитор. Формальность, – пришла к выводу Алевтина.

Уже столько лет минуло с той страшной войны. Уже давно реабилитировали тех, кого считали предателями, кому плевали в след, кого презирали. Уже признали их жертвами, кому-то даже выплатили не бог весть какую компенсацию. Казалось бы, стоит спокойно относиться к прошлому. Не к своему – к чужому, Алевтина родилась спустя десятилетия после тех событий. Но все равно этот вопрос до сих пор вызывает у нее смесь стыда и неловкости, будто бы она сама жила в те тяжелые годы и причастна ко всему, что тогда случилось.

Воевали ли они? Вопрос следователя вернул Алевтину в школьные годы, когда она очень переживала, что окружающие узнают о постыдном прошлом ее бабушки.

80-е годы. Ивангород

– На следующей неделе у нас урок патриотизма. Чьи дедушки – бабушки участвовали в войне? У кого в семье есть ветераны? – обвела взглядом класс Наталья Петровна.

Пятый «а» молчал. Это было поколение, чьи деды и бабушки войну застали детьми. Но поздние дети тоже встречались. Наталья Петровна знала, что среди ее учеников таких трое: Белкин, Штерн и Новикова. У Штерна все погибли, родители Белкина переехали из Тамбова без стариков.

– Новикова! – крикнула учительница. – Твоя бабушка участвовала в войне?

Аля вздрогнула. Она встала и растерянно смотрела по сторонам, не понимая, почему обращаются именно к ней. И что ответить? Сказать, что не участвовала, стыдно – им с первого класса твердят о героях войны и все уверены, что каждый пожилой человек воевал. Ответить утвердительно, значит, соврать. Врать Аля не умела.

– Ну… я… не… – неуверенно начала девочка.

– Что ты мычишь? Отвечай: участвовала твоя бабушка в войне или нет?

– Да! – вырвалось у нее.

– Замечательно! Значит, на следующей неделе мы ждем твою бабушку к нам на классный час! Пусть она расскажет о трудном пути к победе, как жили, как боролись с врагом.

– Она не сможет прийти, – попыталась отбояриться Алевтина.

– А ты попроси! Что за класс?! Ничего не хотят для школы сделать! – пожаловалось кому-то незримому учительница. – А мы вот что! – осенило Наталью Петровну. – Мы к твоей бабушке сами придем! Так! У нас будет выездное мероприятие. Новикова, ты предупреди бабушку, чтобы была готова нас принять! Что стоишь истуканом? Садись!

Уже почти месяц, как дома у бабушки Нины шел ремонт, по этой причине она жила у них в гостиной, которая по совместительству считалась детской. «Как назло! – с досадой думала девочка. – Не могли этот дурацкий классный час провести чуть позже, когда бабушка вернется к себе. Вот как теперь выкручиваться?»

Все последующие дни Алевтина сначала думала, что бы такого сказать Наталье Петровне, чтобы она оставила идею провести день патриотизма у них дома, а потом, ближе к этому дню, как бы сделать так, чтобы учительница и ребята к ним в гости не попали. Самым простым решением было «заболеть», но эта идея была плоха тем, что болезнь не гарантировала неявку гостей. Разве только особо заразная. Ничего не придумав, девочка понадеялась, что все само собой уладится: вдруг Наталья Петровна передумает идти к ним домой или классный час по какой-нибудь причине отменят.

– Новикова! – поймала ее учительница в столовой накануне. Аля вздрогнула: всю неделю ей удавалась не попадаться на глаза Наталье Петровне, и в самый последний день вышла такая «засада».

– И где ты вечно пропадаешь?! Ни на одной перемене тебя рядом с классом нет! Уже хотела на урок за тобой идти! Так! Новикова! Завтра у нас выездное мероприятие. Надеюсь, ты не забыла? Твоя бабушка будет дома? Ты ее предупредила?

Аля кивнула. Она не смогла сказать, что дома ничего не говорила о предстоящем визите.

– Смотри не подведи!

Только ближе к ночи Алевтина решилась сказать домашним, что завтра к ним придут гости.

– И ты молчала?! – ужаснулась мама. – В квартире беспорядок, и ты ничего не сказала! У меня волосы не уложены, до парикмахерской никак не доберусь! К столу ничего нет! В ванной кран течет уже вторую неделю – людям стыдно показать…

– Мы же гостей не в ванной принимать будем, – вставила Аля в свое оправдание.

– А руки они где мыть будут?! Вот что. Живо приберись в комнате! С тебя еще порядок в прихожей! Отец завтра кран починит, а мне придется допоздна кухню драить. Спасибо, дочка, за отдых перед рабочим днем!

Выказав свое недовольство, Лидия демонстративно ушла на кухню. Аля заглянула в приоткрытую дверь гостиной, где уже легла отдыхать бабушка. Нина Степановна не спала, она ласково взглянула на внучку.

– Бабушка! – уткнулась в теплые руки девочка. Алевтина не знала, как сказать ей о завтрашнем «Дне патриотизма», где, по замыслу учительницы, Нина Степановна должна быть рассказчицей и почетной гостьей. От бабушки будут ждать воспоминаний о ее героическом прошлом: как она пускала под откос немецкие поезда или о том, как бесстрашно выносила с поля боя раненых солдат, или о том, как она наводила лучи прожекторов на вражеские самолеты, или о борьбе с фашистами в составе партизанского отряда.

– Я все слышала, милая. Не переживай, встретим твой класс, – улыбнулась Нина Степановна солнечной улыбкой. – Все будет хорошо.

– Бабуля! – повторила Аля. Она хотела сказать, что хорошо не будет. Потому что бабушке нечего рассказать из того, что обычно рассказывают ветераны. Ведь она не воевала! И даже не была труженицей тыла. Она была – страшно представить – в плену! Об этом в их семье говорить было не принято. Аля это случайно узнала, однажды услышав оброненную бабушкой фразу. Ей сначала было ужасно стыдно, а потом стало страшно и жалко бабушку. Она чувствовала, что для бабушки это больная тема.

– Не переживай! Я с утра пирог испеку с вишневым вареньем, а перед ним никто не устоит.

– Ба… – сглотнула Аля. Как, ну как сказать бабушке, что не на пирог завтра к ним придут?!

Алевтина всегда радовалась, когда по какой-либо причине ей удавалось прийти из школы раньше обычных трех часов. В честь «Дня патриотизма» пребывание в школе закончилось в начале первого, а Новикову отпустили домой и того раньше. Чтобы лучше подготовилась. Но Алю это отнюдь не радовало, и она мечтала, чтобы даже ненавистная ботаника тянулась как можно дольше.

Принарядившаяся и необычно для дома обутая в туфли на каблуках Лидия суетилась вокруг гостей – толпы ребят, возглавляемой учительницей. Квартира сразу стала тесной, места на вешалке катастрофически не хватало, и дети по чьему-то примеру сложили верхнюю одежду горкой.

– Что вы, что вы! – запротестовала хозяйка дома. Она перехватила взгляд учительницы, собирающейся положить свой плащ в общую кучу. – Наталья Петровна, сюда, пожалуйста, – сняла она с вешалки куртку мужа. – Аля! Что же ты не подготовилась?! – взволнованно прокричала мама.

Тотчас из гостиной, где давно уже в ожидании гостей был накрыт стол, вышла побелевшая от страха девочка.

– Здравствуй, Аленька! – сладко пропела Наталья Петровна. – Ну, приглашай в дом!

– Здасте еще раз, – смутилась Аля.

– Конечно, конечно! Проходите! – спохватилась Лидия. – Вот тапки, – проворно сунула она учительнице шлепанцы.

За большим раздвижным столом, накрытым уютной скатертью, было тесно. Накормленные домашним пирогом, ребята расселись кто куда. Нина Степановна сидела в своем любимом кресле и удовлетворенно улыбалась – она любила гостей, особенно с хорошим аппетитом. Рядом, на широком подлокотнике примостилась побледневшая Алевтина. Она тряслась в ожидании худшего. И вот началось.

Первой заговорила о цели встречи Наталья Петровна. Она произнесла короткую и торжественную речь во славу героев войны и передала слово бабушке.

– Да я и не знаю, что говорить, – растерялась Нина Степановна.

– Вам было не страшно? Сколько вы немцев убили? А до Германии вы дошли? – посыпались вопросы. Ребята загалдели, перебивая друг друга.

– Сначала страшно, потом привыкла. И в Германии я побывала, и в немцев стреляла.

– А этот шрам – след боевого ранения, да?

Нина Степановна инстинктивно коснулась рукой щеки с широким, вертикальным шрамом.

Наступила пауза. Все терпеливо ждали подробностей.

– Может быть, у вас есть какие-то военные фотографии или вещи, – нарушила тишину Наталья Петровна.

– Фотографий, к сожалению, не сохранилось. Жизнь такой была – сегодня здесь, завтра там. А из вещей, пожалуй, бинокль. Алюша, принеси мне его, – обратилась она к внучке.

Алевтина бросилась к комоду, где хранился старый военный бинокль. Он тут же пошел по рукам. Ребята с интересом его разглядывали, передавая друг другу.

– «Потапов», – прочитал один из них. – А кто это?

– Мой муж, – сказала Нина Степановна.

– Он герой, да?

– Да, – с грустью произнесла бабушка, думая о чем-то своем.

Все замолчали. Каждый понял, что фронтовик Потапов погиб, защищая Родину.

* * *

– Так они воевали? – повторил следователь. – Я не из любопытства спрашиваю. Бинокль старый, времен Второй мировой войны. Такие были у офицеров артиллерии, – проявил эрудицию Добрынкин. – Если бинокль принадлежал вашим родственникам, это будет нетрудно проверить.

– Проверяйте, – вздохнула Алевтина.

– Хорошо, – снова защелкали клавиши. – На бинокле выцарапана надпись «Потапов». Кто это?

– Потапов – муж моей бабушки, которая и подарила мне бинокль.

– Данные бабушки, – дежурно произнес следователь, – фамилия, имя, отчество, адрес проживания.

– Новикова Нина Степановна.

– А муж, значит, Потапов, – недоверчиво заметил следователь.

– Новикова она по второму мужу. Только они уже все умерли. Бабушка ушла последней. Полгода назад.

– Как вы объясните, что ваш бинокль оказался в гримерке Вислоухова?

– Наверное, Андрей его туда принес.

– Зачем? И как ваш бинокль попал к Вислоухову?

– Я не знаю.

– Где вы хранили бинокль?

– Дома. В ящике шкафа.

– И никуда бинокль из дома не выносили?

– Нет.

– Какой-то абсурд, вы не находите? По вашим словам, получается, что либо Вислоухов у вас его украл, либо это сделал кто-то другой и принес в его гримерку.

– У меня нет доказательств, а наговаривать на людей я не хочу.

* * *

Андрей всегда был бессовестным: он запросто мог, не оглядываясь на время суток, без приглашения и предупредительного звонка появиться на пороге. Естественно, с пустыми руками, да еще и с волчьим аппетитом уничтожал все припасы. Его ничуть не смущал тот факт, что Алевтина живет в коммунальной квартире. Андрею даже нравилось, когда соседи по коммуналке узнавали в нем известного актера. Звонил Вислоухов в любое время дня и ночи, как по делу, так и без; мог часами вести философские монологи, не заботясь о том, слушают его или нет. Сам Андрей не терпел чьих-то долгих сентенций, часто не брал трубку и нарушал свои обещания. С детской непосредственностью хозяйничал в чужом доме, бесцеремонно хватая вещи. В целом характер Вислоухова оставлял желать лучшего, но обижаться на Андрея было невозможно. Его обезоруживающая улыбка и обаяние могли растопить любое сердце. Алевтина его любила. Нет, не как мужчину. Что бы ни болтали злые языки, любовниками они с Вислоуховым никогда не были. Она любила его, как любят близкого родственника, поэтому многое ему позволяла и закрывала глаза на откровенное свинство. А еще – в этом Новиковой было стыдно признаться даже самой себе – Андрей был единственным человеком, с которым она общалась. Так сложилось, что, несмотря на множество людей вокруг, поговорить было не с кем. Ей одновременно не хватало уединения и общения. Дома, в коммунальной квартире, Алевтина не знала покоя. Соседи были шумными и неприятными. Вероятно, таковыми будут казаться любые соседи, если нет возможности их не видеть и не слышать. Одну из комнат занимал пятидесятилетний ловелас Петрович. Когда-то он был орлом, менял женщин и семьи как перчатки. После очередного развода оказался на двенадцати метрах, облысевший, с букетом болячек и никому не нужный. Петрович работал охранником в супермаркете, выпивал. Пьяным часто женихался к Алевтине; подкатывал всегда со словами: «комнаты у нас рядом, будет удобно объединить жилплощадь, да и сама ты ничего».

Две другие комнаты занимала семья, состоящая из матери-одиночки, ее сына-студента и маразматичной бабки. Бабка Алевтине досаждала меньше остальных соседей по причине того, что была заядлой дачницей и отчаливала в свои Лаврики, едва сходил снег. Ни с кем из соседей разговаривать не хотелось. Максимум, что Алевтина могла выдавить при встрече с ними, было «здрасьте», и то она старалась посещать места общего пользования, когда там никого не было.

С коллегами общение несло исключительно деловой характер, любые разговоры на личные темы обходились себе дороже – тут же по театру начинали ползти сплетни и пересуды. Подруги незаметно растворились: одна уехала, другая замужем, у третьей образовался свой круг общения и свои интересы, где Алевтине места не хватило. Новыми подругами она не обзавелась. Не получалось. Выходило коряво и неискренне, так что дальше светских коротких разговоров дело не шло.

Есть еще родня, но какое с ней общение? Дежурный звонок раз в неделю: «Погода хорошая, а у вас? У меня все по-прежнему. Работаю. И вы не болейте». Нажмешь на «отбой» и выдохнешь – отметилась. Ну да, Алевтина их любит. По-родственному. С родными у нее душевной близости никогда не было, а теперь и вовсе эта близость невозможна. Раньше для всех она была молодой и поэтому глупой. За равную ее никто не держал. А потом Алевтина отдалилась, стала закрытой и недоверчивой.

Любовники. Где их взять? Хотя бы одного, пусть даже женатого, но чтобы от него было больше удовольствия, чем проблем. Она не яркая и в возрасте, если на нее и обращают внимание, то такие, как Петрович. А с ними… уж лучше одной, чем с ними.

Вислоухов очаровал ее сразу, как только они встретились глазами в коридоре «Скомороха». Алевтина покидала театр после собеседования, а Вислоухов шел на репетицию. Она замерла, узнав в нем разведчика из старого кинофильма. Заметив произведенный эффект, он озорно подмигнул. А через неделю, в ее первый рабочий день на новом месте, Андрей подошел к ней и заговорил, словно со своей давней знакомой. Так у них и повелось: если Вислоухов был в театре, они непременно разговаривали, хоть парой слов да перекидывались за день. С ним было легко и интересно. Он много знал, держался на равных, что поначалу льстило Алевтине – ведь Вислоухов был звездой. Потом она к Андрею привыкла, исчезли волнение и скованность; она стала воспринимать его без тайного обожания и относилась к нему, как к обычному человеку. Они были на одной волне, понимали молчание друг друга. Он был ее лучшим и единственным собеседником, близким по духу человеком, а это больше, чем друг или любовник.

Новикова прощала Андрею многое, но пропавший бинокль спустить не могла. А Вислоухов, как ни в чем не бывало, продолжал делать невинное лицо, изображал непонимание и оскорбленное самолюбие. Актером он был хорошим, и Алевтина даже усомнилась: а не ошиблась ли она в своих выводах насчет Андрея? Логика подсказывала, что нет – кроме Вислоухова стянуть бинокль было некому, – ведь бинокль пропал в тот самый вечер, когда Андрей впервые его увидел.

– Занятная вещица! – оценил он. – Сразу видно, военный.

– Да, со времен Второй мировой, – пояснила Новикова.

– Ясное дело, что не современный! Узнаю по налету героического прошлого. Где взяла?

– Бабушка подарила за неделю до смерти, – произнесла Алевтина дрогнувшим голосом.

– Это та, что из Нарвы? Соболезную.

– Бабушка жила в Ивангороде.

– Нарва, Ивангород…. Они совсем рядом, через речку. Считай, один город.

– Угу. Только в разных государствах, – возразила она.

– Бинокль трофейный? Выглядит, как наш. На нем даже фамилия русская – Потапов.

– Это дедов, – соврала Алевтина. Она сочла лишним посвящать Андрея в интимные подробности своей семьи.

– Память. Понимаю! А от моих ничего не осталось, даже могил. Прямое попадание, дом в труху. Теперь на том месте торговый центр.

После пропажи бинокля Алевтина впервые всерьез поссорилась с Андреем. Они не разговаривали около недели, пока Андрей незаметно не наладил отношения. Бинокль, конечно, он не вернул, но так искусно подлизался, что не помириться с ним было невозможно. Тогда Алевтина решила, что не пойман – не вор. Но, если она бинокль у него найдет, тогда берегись – мало не покажется!

В тот злополучный вечер, когда погиб Вислоухов, проходя мимо его гримерки, Алевтина обратила внимание, что дверь закрыта неплотно. Заглянула, чтобы, если Андрей там, по традиции перекинуться с ним парой слов.

Мутно-черный, как верно заметил Андрей, с налетом героического прошлого, бабушкин бинокль лежал на стеллаже сразу у входа в гримерку. Смесь чувств охватила Алевтину: радость от того, что наконец-таки нашлась пропажа, и гнев на Андрея. Сидит за туалетным столиком, как ни в чем не бывало, хоть бы изобразил неловкость для приличия, а он и не шелохнулся. То, что Вислоухов к тому времени уже был мертвым, Алевтина поняла позже.

– Сволочь ты, Вислоухов! – возмущенно воскликнула Новикова и схватила свой бинокль. Она осеклась. Алевтина скорее почувствовала его смерть, чем определила ее по подозрительно неподвижной позе актера.

С ужасом на лице она затрясла мертвое тело:

– Андрей! Ты что?! Господи! Прости меня!

В это время на пороге гримерки появилась Дульсинея. Хуже было не придумать – уж кто-кто, а Райка все переврет да всем растреплет.

Минуту назад Алевтина держала в руке бинокль – тупой тяжелый предмет, которым был нанесен смертельный удар, как потом в своем заключении напишет судмедэксперт.

Кто теперь поверит, что это не она убила Вислоухова?

1942 г. Дорога в ад

Почти неделю скитались Нина с Ганной по лесу. Вокруг то гремели взрывы, то все затихало, будто и не было никакой войны. Было сыро и холодно, особенно ночами, но, помня слова отца, девушки костры не жгли, обогревались одеялом и тулупом. Питались лесными ягодами, щавелем, грибами. Грибов в этом году уродилось мало, а с ягод да травы сыт не будешь. Голод, ставший их спутником с начала войны, не отступал ни на день.

Нарвались на полицаев случайно, когда вышли к реке, чтобы умыться. Здесь они сестер и заприметили. Полицаи были из села Таврово, туда они девушек и повезли.

В Таврове, как и в Соломине, стояли немцы. Сестер Кочубей сразу отправили в здание бывшей школы, где уже собралась толпа, состоящая в основном из молодых женщин и детей, редких юношей, что по возрасту не попали в призыв. Ганна сразу узнала Оксанку из Крутого Лога и Лильку из Устинки, с которыми когда-то вместе училась на курсах закройщиц.

Люди были напуганы и подавлены. Болтали, что всех казнят за двух немцев, убитых партизанами. Ожидание смерти сводило с ума. Несмотря на большое скопление людей, висела звенящая тишина, нарушаемая лишь детским плачем. Липкий, парализующий страх отбивал всякое желание разговаривать и даже заглушал голод. Не разговаривали и Нина с Ганной, они лишь крепко прижимались друг к дружке.

На рассвете всех выгнали на улицу, пересчитали и в сопровождении вооруженных солдат повели по степной дороге. Шли долго, куда-то в сторону Казачьей Лопани. Грязная, усталая, обреченная толпа ковыляла по пыльной дороге в неизвестность. Нельзя было ни на минуту ни присесть, ни зачерпнуть воды из ручья – сразу раздавались окрики и автоматные очереди. К вечеру их пригнали в какую-то деревню, там заперли в сарае. Было тесно настолько, что ни прилечь – люди, в лучшем случае, сидели.

Утром снова всех куда-то погнали. На этот раз идти пришлось не очень долго, до железной дороги. Снова всех пересчитали и погрузили в товарные вагоны вместе со скотом. Сестер Кочубей едва не разлучили, распределив их по разным вагонам, но юркая Нина, улучив момент, когда охранник отвлекся, протиснулась к Ганне.

– Ой, Ганночка! Что теперь будет? – испуганно зашептала Нина, с надеждой глядя на старшую сестру, словно та могла исправить ситуацию.

Ганна молчала. Ей самой было плохо и страшно. Она лишь погладила сестру по голове и сжала ее тонкую ладошку, что означало: я с тобой.

В вагоне было так душно, что казалось, будто воздух вот-вот закончится. Люди старались примкнуть ближе к дверям, чтобы сквозь щель глотать воздух с улицы. Ганна с Ниной сидели в середине, в самом неудобном месте. Запах пота и немытых тел, духота и сырость. Нина дрожала.

– Даст бог, выкрутимся. Ты только меня держись, – вымолвила Ганна. Голос ее звучал твердо, но в нем слышались нотки отчаяния, и Нина понимала, что Ганна напугана и сама не верит в счастливый исход.

– Размечтались! Мы все помрем еще в дороге, – запричитала девушка с большим узлом вещей.

– Не каркай, Верка! И без тебя тошно! – одернула ее товарка.

Нина пригляделась. Спорили девушки, которые шли перед ними в колонне. Одна из них повредила ногу, и ее расстреляли бы, если бы не выручили другие.

Наконец, поезд тронулся.

– Едем! Едем! – взволнованно зашумела толпа.

– Военные эшелоны пропускали, – прокомментировал парнишка, что устроился у зазора в вагонной стене. Он ревностно охранял свое место, не подпуская никого к «окошку».

– Тикать надо, пока на своей земле. В Неметчину привезут, там деваться будет некуда, – зашептались рядом. Это говорила Лилька, знакомая Ганны по учебе.

– Как же отсюда тикать, когда нас заперли в клетке, як зверей?

– Сами они звери! Ничего человечного в них не осталось! Надо дырку расколупать и вылезти! – не унималась Лилька. Она уже не шептала, а истошно крикнула во весь голос.

– Поезд больно швыдкий. На полном ходу прыгать – все одно, что убиться, – резонно заметили из другого конца вагона.

Ехали почти сутки. За это время немцы ни разу не дали ни еды, ни воды, не открыли дверь. Туалет в вагоне отсутствовал, даже никакого ведра не нашлось и дырки в полу для оправления естественных нужд тоже не было.

– Если тикать, то на станции, когда оправляться пойдем, – снова заговорили о побеге.

– Когда же та станция? Целую вечность едем. Я сикать прямо сейчас хочу! – пожаловался тонкий девичий голос.

– Я тоже! Терпеть нет сил! Ой, девчата, я скоро надудоню, – призналась совсем юная девушка Лена.

– А че терпеть! Вон, в угол садись! – посоветовали ей.

– Вы совсем одичали?! А еще советские девушки! – фыркнула интеллигентного вида девица.

Лена робко протиснулась в дальний угол вагона. Толпа потеснилась. Девушка присела на корточки, подобрав подол платья, на ее лице выступил бордовый румянец.

– Че не видели?! Отвернитесь! – пришла ей на помощь Ганна. – Совсем девку затуркали!

– А ты быстрей делай свои дела и другим дай!

– Я не могу! – пискнула Лена.

– Во те раз! Тогда подвинься! – рядом устроилась Оксанка.

– Хорошо-то как!

Вагон тут же превратился в общественную уборную.

– Ну, вообще! – выдохнула интеллигентка и демонстративно отвернулась, показывая своим видом, что она к этой компании не имеет никакого отношения.

– Кажись, замедляемся.

Поезд остановился, но никто даже не думал их выпускать. Стояли долго. Остановка, которую они ждали с таким нетерпением, обернулась пыткой. Оказалось, что стоять куда противнее, чем ехать. Теперь все ждали, когда поезд тронется. Тронется, чтобы увезти их еще дальше от родных мест, возможно туда, откуда они никогда не вернутся.

– Эй, открой! Выпусти! – не вытерпели пленницы.

Спустя часов пять с той стороны наконец-то открыли. Сквозь узкую щель двери в вагон проник воздух. Это был какой-то разъезд в поле – ни станции, ни домов. Всем велели выйти из вагонов. Немцы не церемонились, тех, кто долго возился, подгоняли прикладами. Построили, пересчитали, разрешили оправиться там же, при них. Девушки нерешительно присели на шпалы. Было стыдно и унизительно. Всем выдали по буханке хлеба, сказали, что это на неделю.

Ехали целую вечность. Дивчины, что порасторопнее, оттолкнули парнишку от зазора в стене и уже сами пересказывали увиденное. Разрушенные дома, ямы от взрывов, пожары, виселицы – их везли по следам войны.

Вдруг кто-то крикнул: Польша!

Все сразу встрепенулись. То ли от того, что это была уже заграница, которая этим простым парням и девчатам представлялась диковинкой, то ли от приближающегося скорого конца, так ощутимого в их хлипком положении.

– Скажите, что там? Что вы видите?! – забеспокоилась толпа.

– Трубы какие-то и дым повсюду.

– Горит проклятая Неметчина! Дым до самой Польши тянется! – попыталась пошутить одна из девушек.

– То людей жгут, – пояснил ей чей-то серьезный голос.

Наступила тишина. Медленно, как будто бы имея цель показать невольникам, куда они приехали, поезд стал подниматься на холм, откуда наиболее явственно открывалась жуткая панорама войны. Достигнув наивысшей точки, состав замер. По ту сторону висела гробовая тишина. Не слышно было даже птиц. Никто дверей не открыл и не скомандовал выходить. Спустя полдня томительного ожидания поезд снова стал набирать ход. Польша стояла вся в развалинах: руины, обгоревшие дома с выбитыми окнами и без крыш, людей нигде не было, будто они вымерли. Остановились в каком-то едва уцелевшем городке. Там всех высадили, наголо остригли и повели в баню на дезинфекцию. Мылись под холодной водой с вонючим жидким мылом. Когда вышли из бани, никто не нашел ни своей одежды, ни каких-либо других личных вещей. Так все и стояли голые и мокрые на улице. Хорошо хоть погода была еще теплой. Никто не сомневался, что фрицы нарочно о них «забыли». Бежать было некуда, повсюду солдаты с автоматами и собаками. А ну, попробуй, побеги! Солдатам скучно, они только того и ждут, чтобы спустить на беглецов собак.

Опять куда-то повели. Голых. Оказалось, одеваться. Это были заношенные, серые в полоску робы, но и те пошли на ура. Люди торопливо натягивали на себя тряпки, лишь бы прикрыть срам. Белья не предполагалось. Их снова загнали в вагоны, но уже в прибранные и вымытые каким-то вонючим веществом.

Печальной вереницей тянулись поезда с востока. Шли они медленно, позволяя еще немного побыть на родине своим узникам. Спустя месяц товарный состав с людьми из Белгородчины прибыл в конечный пункт своего маршрута – Бернау.

Наши дни. Санкт-Петербург

К расследованию убийства Вислоухова подключили Антона Барсикова. Он был настроен менее оптимистично, чем его коллеги, и не рассчитывал на скорое завершение дела. Впрочем, Антон всегда был реалистом, если точнее, то реалистом-циником.

Работы оперативникам выдалось немало. В тот вечер, когда был убит Вислоухов, в «Скоморохе» находилось слишком много народу. Предстояло установить личность каждого и допросить. Допрашивать актеров было нелегко: они постоянно уводили разговор в сторону, рассказывали то, чего не было, а что было, забывали. Казалось бы, эти люди должны обладать отменой памятью. Если не все, то большинство, ибо профессия предполагает. А на деле сплошные «не помню», «не видел», «кажется».

Тем не менее несколько человек запомнили мужчину: темноволосого с небольшой проседью, выше среднего роста, неплотного и сутулого. Одет он был в клетчатую фланелевую рубашку, неглаженые серые брюки, сандалии с носками. На лице мужчины была театральная маска.

Ни у кого из скомороховцев по поводу его появления вопросов не возникло, все решили, что он чей-то гость или технический персонал. По показаниям свидетелей, неизвестный в банкетном зале не появлялся, его видели только в коридорах.

Вахтер, дежуривший на входе в театр, клялся и божился, что никого из посторонних не пускал. Все, кто пришел в тот вечер на капустник, были с кем-то из своих.

Как оказалось, в театре есть еще один вход – технический, через подсобное помещение – хозпристройку. Ключ от него хранился у Алевтины Новиковой.

– Да, я нанимаю иногда рабочих, – подтвердила Новикова. – В штат театр взять столько сотрудников не может, поэтому приходится заключать договоры подряда на отдельные участки. Эти работники попадают в театр через технический вход. Так полагается. У нас объект культуры, через парадный вход ходят нарядные зрители, для них посещение нашего театра – праздник. Не принято, чтобы рядом со зрителями ходили люди в робе, да еще и таскали крупногабаритные предметы, как это у нас часто бывает. Нет, ключ от технического входа я никому не давала.

Когда Новиковой представили описание неизвестного посетителя в маске, она немного напряглась.

– Нет, такого человека я не нанимала, – заявила она.

– И в театре вы его не видели? – допытывался Добрынкин.

– Не видела.

Был еще один ключ от технического входа. Он хранился на вахте театра, и, по словам вахтера, никто его не брал.

– Вот, туточки он. Полюбуйтесь! – продемонстрировал он стенку с ключами. – Если мне не верите, посмотрите записи в видеоархиве. Никто этот ключ не брал. Уж я-то берегу вверенное мне имущество как положено!

– Посмотрим обязательно, – пообещал оперативник.

Представители закона и так уже вдоль и поперек просмотрели все имеющиеся видеозаписи и выудили из них всю хоть мало-мальски полезную информацию.

На этих записях было видно, что в течение прошедшего месяца с вахты никто ключ от технического входа не брал. Выходило, что если кто и проник в театр через технический вход, то с ведома Новиковой или при ее попустительстве. Это обстоятельство еще больше ставило под подозрение администратора «Скомороха».

Как бы ни была скомпрометирована Новикова, надо было искать Балашову. Если она не причастна к убийству, то могла оказаться важным свидетелем. Это за ней вышел Вислоухов, а перед этим они с Дарьей поругались. К тому же она была любовницей убитого и может многое о нем знать.

Следствие выяснило место постоянной регистрации Балашовой – село Троицкое Курской области. Там она давно не появлялась и после убийства Вислоухова на связь со своими родными не выходила.

1834 г. Урал

– Не искушай! Не искушай, барин! – Обросший, с колтунами в немытых волосах, в истлевших обносках, Прошка возник на пути, словно черт из табакерки. – Не искушай дьявола, барин!

От неожиданности Коковин вздрогнул. Он недоуменно вглядывался в лицо безумца.

– Прокопий, ты ли?! – наконец признал своего бывшего работника директор гранильной фабрики. – Давно тебя не видел. Уже думал свечку за упокой души ставить. Эко тебя угораздило! – Яков Васильевич потянулся за кошельком, чтобы подать милостыню.

– Не искушай! – продолжал возбужденно бормотать юродивый. – В Священном Писании так сказано!

– Что ты мелешь?! – нахмурился директор.

– Адамантовый камень должен покоиться в земле! В земле он родился, там ему и место!

– Какой еще камень, Проша?

– Барин! Милостивый мой государь! Ты громадный камень нашел дьяволу во искушение. Возверни его назад во чрево!

– Лучше сходи в баню да поешь, чем ерунду молоть! – Яков Васильевич сунул Скуратову гривенник и ушел прочь.

– Погибель тебя ждет, барин! – пророчил вслед малахольный прорицатель. – Всё едино тому камню лежать в земле, так лучше возверни сейчас, иначе сгинешь!

Остаток дня Коковин провел в расстроенных чувствах. О юродивом Прошке Скуратове знал к тому времени весь Урал. Молва приписывала ему божий дар провидца. Люди шли к нему отовсюду, иные из далеких мест, чтобы узнать о своей судьбе или о судьбе близких. Одно время Прокопий куда-то исчез, так что бытовали разные предположения: кто-то считал, что Прошка подался в столицу, кто-то уверял, что он живет отшельником в лесу, кто-то предписывал ему служение Богу, но чаще всего сходились во мнении, что юродивый почил. И вот сегодня Скуратов появился в городе снова, да с недоброй для Якова Васильевича вестью.

Этим летом в одном из шурфов Сретенского прииска работники Коковина наткнулись на огромный кристалл изумруда великолепного цвета, удивительной прозрачности и чистоты, весом около пяти фунтов. Это был совершенно уникальный образец – настоящая драгоценность, достойная царской сокровищницы. Получив камень, Коковин долго и с восторгом разглядывал его и потом поставил в своем рабочем кабинете в застекленный шкаф, где у него находились и другие образцы цветных камней, – на самое видное и почетное место. Яков Васильевич против своего обыкновения сообщать о находке и тем более отправлять камень в Санкт-Петербург не торопился. Ослепленный великолепием огромного изумруда, директор гранильной фабрики медлил и каждый раз находил новые причины, чтобы придержать его у себя – зеленый кристалл будто околдовал его и не выпускал из-под своих чар. Недаром издревле считается, что цвет изумруда для человеческого глаза самый приятный из всех цветов. Мастер Коковин смотрел и смотрел на это исключительное создание природы, забыв о службе, долге, обо всем на свете.

О том, чтобы зарыть изумруд в землю, как наставлял юродивый, не могло быть и речи.

«Несет бессмыслицу, убогий, – успокаивал себя Яков Васильевич. – Не может быть такой прекрасный камень созданным в угоду дьяволу. Для того Бог явил этот изумруд людям, чтобы он своим сиянием сердца радовал».

Наши дни. Малая Вишера

Утром Дарью разбудил детский крик. В кухню вбежал мальчик лет шести.

– Ма! Я сегодня кашу не буду! – объявил он и схватил со стола банан.

– Что за капризы? – строго спросила Катерина. – Ты уже собрался? Живо за стол!

Федя хотел сесть на диван, но он оказался занятым.

– А это кто? – заметил Дарью мальчик.

– Это тетя Даша. Она к нам в гости приехала.

– Надолго? – с детской непосредственностью поинтересовался Федя.

– Привет! – обозначила свое присутствие Дарья. – Че так рано подорвались?

– Так ведь работать надо, за красивые глаза денег никто не даст, – язвительно заметила Катерина.

– Кто на что учился! – с превосходством парировала Дарья. – Ты когда придешь?

– Часам к шести. Ты на сколько приехала?

– Ну… точно не знаю, – расплывчато ответила гостья. А действительно, сколько ей торчать в этой дыре? Она бежала из Питера куда угодно, лишь бы отсидеться. В момент опасности Дарье показалось, что подойдет любое убежище. Оказалось, нет – любое не подойдет, отсиживаться желательно с комфортом. – Пару дней у тебя перекантуюсь, – уточнила Дарья. – Если ты не против.

Катя ничего не ответила. На ее не слишком приветливом лице читалось: ты, подруга, совсем некстати.

– Ключ в прихожей, на гвоздике. Будешь выходить, закрывай на два оборота, – буркнула хозяйка и покинула кухню вслед за сыном.

– Пожрать есть чего? – запоздало поинтересовалась Дарья. Вместо ответа послышался хлопок входной двери. – Ну и прекрасно! – фыркнула она.

Дарья поднялась с неудобного дивана и отправилась в ванную. Вымывшись гелем для душа и шампунем бюджетных марок, она завернулась в банное полотенце, слишком короткое для ее высокого роста. В коридоре она столкнулась с заспанным пузатым мужчиной.

– Ядрена Матрена! – выразил свое удивление он, шаря взглядом по оголенным ногам гостьи. – Ты Даша? Катька что-то про тебя говорила, но я толком не понял.

– Да, я Даша. Доброе утро! – произнесла она, как будто одолжение делала. Мужчина был в ее градации «оладух обыкновенный».

– Владимир! Можно Вова, Вовчик и даже Володя, но не Шарапов! – Он самодовольно посмеялся над собственной шуткой и протянул руку, предварительно вытерев ее о трусы.

Дарья выразительно проигнорировала дружеский порыв Владимира. В самом начале ее романа с Козловым к нему приехал его сельский родственник. При знакомстве с Дарьей этот родственник точно так же, как и Вова, протянул ей руку. Девушка ответила на рукопожатие, после чего прослушала от Козлова целую лекцию, суть которой заключалась в том, что леди не пристало так поступать. «Впрочем, откуда тебе знать – ты же из глубинки», – презрительно добавил заместитель мэра. О том, что первым тянуть руку не следовало мужчине, Козлов упустил из виду – он сам не был обременен воспитанием, к тому же вырос в небольшом поселке, чего очень стеснялся, и каждый раз старался продемонстрировать свое городское происхождение.

– Надолго ты к нам? – без обиняков спросил Владимир.

– А че у вас делать? Город ни о чем! – ответила Дарья, про себя заметив, что спрашивать гостей, на сколько они приехали, – дурной тон. Эту премудрость она тоже почерпнула от Козлова.

– Да, у нас не Париж… – протянул Вова.

– А гораздо хуже! Слышь, давай похаваем! А то со вчерашнего дня не жрамши. Зря вчера в ресторане жрать не стала, – уточнила она, подчеркивая свой светский образ жизни.

– Есть котлеты. Катька на неделю накрутила, – любезно предложил хозяин. Бесцеремонность гостьи его обрадовала: Дарья выглядела, как столичная штучка, и в представлении Вовчика – в прошлом известного маловишервского донжуана – с такими следует расшаркиваться, а он ленился.

– Мне лучше кофе с салатом.

– Сделаем!

– Оки! А я пойду оденусь.

– Необязательно. Тебе так идет, – игриво заметил Володя.

Невкусный растворимый кофе безрукий Вова сделал совсем дрянным, залив его теплой водой. В качестве салата хозяин дома поставил на стол трехлитровую банку с маринованными помидорами.

– Я сейчас на работу, а вечером можно будет погулять. Так сказать, отметим встречу. В боулинг закатимся, туда-сюда…. Катька мне всю плешь проела, говорит, что мы никуда не ходим. Вот и выберемся.

– Где работаешь? – вместо отказа поинтересовалась Дарья. Знала она эти провинциальные развлечения! Когда в их Троицком открыли клуб, он ей казался самым модным местом – там собиралась продвинутая молодежь поселка. Вкусив питерской жизни, Дарья перестала воспринимать сельские увеселительные заведения как что-то стоящее.

– У меня своя фирма! – с гордостью ответил Владимир. Он ожидал увидеть в глазах девушки уважение, но нужного эффекта не последовало. Дарье хватило одного взгляда на дом, в котором жила подруга с семейством, чтобы оценить уровень ее жизни и масштаб «фирмы» Володи. Перепродажа какой-нибудь хрени, подумала она и не ошиблась.

– Занимаюсь поставкой рыболовных товаров, – пояснил бизнесмен. – Знаешь, какие классные у нас места! К нам на Вишеру едут рыбачить со всей области, и даже из Петербурга! А в прошлом году москвичи приезжали. Сказали, что такой рыбалки нигде не видели. Они у меня взяли несколько спиннингов и сеть. Хорошая такая сеть, четверка, на окуня.

– Тебе ко скольки на работу? – прервала его Дарья.

Вова посмотрел на часы.

– Я сам себе хозяин! – важно сообщил он.

«Дела у тебя идут туго», – истолковала про себя Дарья.

– Сегодня у меня деловая встреча в десять. Но здесь близко, – суетливо пояснил Владимир.

Когда хозяин дома наконец ушел, Дарья сразу же открыла холодильник в надежде найти что-нибудь съестное.

– Ни хрена нет! – с досадой резюмировала она.

Котлеты, суп, майонез, полуфабрикаты и прочие продукты, коими был забит холодильник, в качестве еды гостье не подходили. Она привыкла завтракать свежезаваренным кофе с сыром или хотя бы с ветчиной.

– Жрут всякую дрянь! Оттого и задницы, как футбольные ворота, – съязвила она о крепко сбитой фигуре Катерины.

– Блин! – вспомнила Дарья. – Не спросила пароль от вай-фая. Жди теперь, когда нарисуются. Может, позвонить?

Звонить не хотелось. Дарья решила сначала поискать вай-фай – вдруг его вообще нет, чего тогда звонить? Здесь ее ждал сюрприз – вай-фай обнаружился, да еще и не защищенный.

– Клуша, что с нее взять? – удовлетворенно заметила Дарья, имея в виду Катерину.

Первым делом Дарья проверила соцсети. Написала на своей странице короткое и емкое «Ж» в статусе. Затем сфотографировала вид из окна, тут же опубликовала фото и подписала: «типичный Задрищенск». Задумалась: как быть дальше? Когда она ехала к подруге, Дарья иначе представляла их встречу. Насчет Малой Вишеры иллюзий она не питала: деревня – она и есть деревня. Катьку она помнила веселой девчонкой, с которой они когда-то куролесили. Дарья рассчитывала на более теплую встречу и не настолько загруженную подругу.

Катерина

На сколько она приехала? И зачем?! Уж явно не для того, чтобы повидаться. Поссорилась со своим спонсором и решила с ним поиграть в прятки? Малая Вишера для этой цели в самый раз. Только зря Дашка надеется, что ее папик бросится ей вслед. Наверняка он мужик занятой, и ему некогда сопли разводить. Поищет немного и плюнет. Дашка сама к нему вернется, когда ей надоест здесь сидеть, а надоест ей очень быстро. Что же, пару дней принимать я ее могу, хоть мне это и неудобно. Так думала Катя в ночь, когда приютила подругу.

Дарья жила у Катерины только третий день, а успела ей надоесть, словно загостилась на месяц. До приезда Дарьи Катя и не подозревала в себе такую лютую ненависть к гостям. А может, она всегда гостей не любила, просто у них никто никогда не оставался с ночевкой. Это в кино про английских лордов все выглядит благообразно: в огромный замок съезжаются гости, живут в отдельных комнатах и встречаются только на прогулке или за ужином, который подает прислуга. Поскольку Катя с семьей жила в тесной квартирке и никакой прислуги у нее и близко не было, подруга начала ее раздражать уже к концу первого дня.

Пришла с работы, как обычно, изрядно устав. Надо готовить, заняться ребенком, постирать, отдохнуть хоть двадцать минут, а не слушать Дашкину болтовню. И под душ хочется, побыть там наедине с собой, а не ждать, пока Дарья его освободит. Потом еще отмывать и проветривать ванную, ибо Катя была брезглива до чужих запахов и следов пребывания в столь интимном помещении.

Хоть из вещей у Дарьи была только дамская сумка, она умудрилась разложить ее содержимое так, что оно постоянно попадалось хозяйке квартиры на глаза, и создавалось впечатление, что гостья оккупировала все пространство. Стало невозможно зайти в тесную прихожую, чтобы не споткнуться о Дашкины туфли. Самая нужная розетка теперь была занята Дашкиным зарядным устройством, полка в прихожей – ее сумкой, в ванной комнате поселилась косметика незваной гостьи, а диван, на котором любили посидеть все, теперь был плотно занят Дарьей и ее длинными ногами.

Катя молча бесилась, ожидая, что гостья вот-вот уедет. Ей было немного стыдно за свою нетерпимость, и этот стыд удерживал ее от откровенного разговора с подругой. Не приспособлена жизнь в ее доме к еще одному человеку! Четвертый в их семье – лишний. Даже кошка, которую Федька принес, не прижилась. Ни спального места у них нет, ни полки в шкафу, даже крючка для одежды в прихожей для гостей не предусмотрено – приходится тесниться, двигать вещи, громоздить горкой и перевешивать.

Вот и опять то же самое: все легли спать, Дашка ходит, шумит. Так рано она засыпать не привыкла. То ей чаю попить, то в туалет приспичит, то в ванную. И все делает громко: стул двигает, посудой гремит, дверцами шкафа брякает. Свет включает-выключает и то шумно. А она, Катя, привыкла спать в тишине. Даже не в шуме дело. Как говорит ее мама, в доме должен быть порядок, то есть все должны лечь спать. И пока Дарья полуночничает, Катерина ворочается и гоняет в голове мысли.

А ведь когда-то они с Дашей дружили. Ну как дружили? Обе выросли в Троицком, учились в одном классе. Их в небольшом классе было всего две девочки, и выбора, с кем дружить, в общем-то, не оставалось. Потом вместе поехали в Курск, подали документы в педагогический колледж. Поступили. При недоборе не поступить было невозможно. Жили в общежитии, в одной комнате – раз уж так давно знакомы. Ну и гуляли, развлекались тоже вместе. Только они были разными, что внешне, что по характеру. Катерина не была дурнушкой, но и красавицей ее никто не считал. По-пролетарски плотная, с открытым, широким лицом и густыми каштановыми волосами, которые она убирала в немодную тугую косу, Катя обращала на себя внимание простых парней. Рядом с Дарьей она играла роль некрасивой подруги, хотя и не была лишена привлекательности. Даша – высокая, грудь колесом, ноги от шеи и всегда напоказ; широкая улыбка напомаженных губ, длинные хищные ногти и стриженые, крашенные в неестественный рыжий цвет волосы. Даша любила дискотеки и бары, Катя чувствовала себя там неуютно. Даша мечтала о красивой жизни, Катя смотрела на вещи трезво и ничего несбыточного не загадывала. Каравай должен быть по рту, а иначе проку не будет. Если ты из простых, то нечего пыжиться, все равно барыней не станешь. Вон Дашка, попрыгала по обеспеченным любовникам, пожила с ними в их богатых домах, модными туфлями, дорогущим ожерельем разжилась – ходит, хвастает, а все равно в ее хижину прибежала. Видать, не получается у нее жить красиво. Судьбу не обманешь и от себя никуда не денешься.

* * *

На следующий день, когда усталая Катя после работы, магазина и детского сада вернулась домой, ее ждал очередной сюрприз.

– Двери нараспашку! – заворчала Катерина, едва переступив порог. Она поставила тяжелый пакет с продуктами на пол, по-старчески кряхтя, наклонилась, чтобы расстегнуть тесные туфли. Если бы не работа, где нужно придерживаться негласного дресс-кода, Катя ходила бы в удобных кроссовках.

– Куда?! После ужина! – остановила она ребенка, выхватившего из сумки румяный рогалик.

– Ну, мам! – заканючил Федя больше из ребячьей вредности, потому как знал, что с матерью эти номера не проходят.

– Верни на место! – строго приказала она. Катерина нагнулась и заметила близорукими глазами грязь на ковровой дорожке.

– Натоптала! – возмутилась хозяйка, имея в виду Дашу. – Ну, вообще! Ни в какие ворота! Вчера же убиралась.

От злости усталость испарилась, Катя энергично скинула туфли и быстро прошла в квартиру.

– Дашка! Че у тебя двери открыты?

Никто ей не ответил.

– Дашка! – крикнула она еще громче, заглядывая во все помещения. Гостья нигде не обнаружилась. Зато всюду был кавардак. – Это уже слишком! – взорвалась Катерина. Она нервно стала проверять, не пропало ли чего из вещей. Сначала бросилась к серванту, где в коробке из-под чая хранились ювелирные украшения – золотая цепочка и подаренные мамой серьги с фианитами. Ценности не пропали. Катерина похвалила себя за то, что перестраховалась и спрятала свои нехитрые украшения под салфеткой и катушками ниток.

Новый телевизор, дорогой утюг, микроволновка на месте. Катя облегченно вздохнула. А вот деньги пропали. Сумма была небольшой, но все равно жалко. И противно.

А если бы воры пришли, когда кто-то из нас был дома? А если бы, когда Федя был один? Своего сына Катя старалась без присмотра не оставлять, но все-таки случалось, когда нужно было отлучиться. Тогда она на свой страх и риск пулей летела по делам, но непременно звонила ребенку каждые несколько минут. При мысли о том, что могло произойти, если бы квартирные воры пожаловали в дом, когда там остался сын, Катя пришла в ужас. Ее воображение вмиг нарисовало картины одну страшней другой: ребенок получил бы психологическую травму! Его бы украли! Продали бы в рабство! Порезали бы на органы! И все из-за беспечности какой-то дуры на каблуках! Достала уже! Духу ее больше тут не будет! Пусть выметается к своему папику и устраивает проблемы ему! Вот где она шляется?! – У Катерины внутри все кипело. Ей не терпелось обрушить свои эмоции на виновницу, а ее, как назло, не было. Катя схватила телефон, чтобы позвонить Дашке и высказать ей все, что о ней думает, но вспомнила, что Дашкиного номера у нее нет. Тогда Катя набрала номер мужа. Занято.

– Вечно до него не дозвониться, когда надо! – ругнулась она на Вову.

Вызвать полицию! – осенило Катерину. Ее душа жаждала выплеснуть гнев хоть на кого-то. Катя уже собралась звонить в дежурную часть, как ее окликнул Федя:

– Ма! Ты сказала, рогалик после ужина. Так давай поужинаем!

Кате нечего было возразить сыну, кража кражей, а ребенка кормить надо. Она быстро переоделась в удобную домашнюю одежду и отправилась на кухню.

Когда на столе уже стояла дымящаяся тарелка с пельменями, послышался звук открывающегося замка. Катерина пулей метнулась в прихожую. Прильнула к глазку – не воры ли вернулись – и повернула щеколду.

– Чего это вы закрылись? – В квартиру вошла Дарья, сразу заняв собой все тесное пространство.

– Она еще спрашивает! Дверь оставила открытой – входи, кто хочет! Вот и вошли! Вот и обчистили по твоей милости!

– Квартиру обчистили? – Дарья машинально проверила свою сумку – все ли на месте. Ожерелье по-прежнему лежало в среднем кармане, в косметичке.

– Вот именно! Из-за тебя!

– Не надо на меня наезжать! – переходя на визг, закричала Дарья. – Сами дверь не закрыли, а на меня наезжаешь!

– А ты не ори, – осадила ее Катерина. Она обдала подругу ледяным взглядом. – Ключи потеряла, так и скажи. Мне теперь замок менять.

– Да не теряла я ключи! Вот они! – Она швырнула связку на полку.

– Ты точно дверь закрывала? – недоверчиво спросила Катя.

– Я же не с ватой в голове, наверное!

– Наверное – очень подходящее слово. Я бы на твоем месте тоже усомнилась, – не удержалась от сарказма Катя, но Дарья, привыкшая к грубым высказываниям, укола в свой адрес не заметила.

– Что пропало? – миролюбиво поинтересовалась Дашка. Она почуяла запах еды и протиснулась в кухню, затем бесцеремонно открыла кастрюлю и подцепила вилкой пельмень.

– Деньги. Под книгой лежали. Ты их не брала?

– Я?! – вспыхнула Дарья. – За кого ты меня принимаешь?! Я не воровка! У меня нет привычки брать чужое!

– Оно и заметно, – кивнула Катерина на кастрюлю.

– Кусок зажала?! Подавись! – Дашка демонстративно швырнула вилку. – Я считала тебя подругой, а ты!

– Нет, ну как вам это нравится? – обратилась Катя к невидимым зрителям. – Я еще и крайняя! Свалилась, как снег на голову, и ведешь себя тут, словно в доме отдыха. Тут тебе не олинклюзив, обслуживающего персонала нет. Достала уже!

– Ах, значит, я тебя достала?!

– Наконец-то сообразила! – не стала миндальничать Катя. – Или ты считаешь себя подарком?! Я тебя разочарую – ты, дорогая, далеко не подарок! Я тебе больше скажу – ты одна сплошная проблема! Настоящая муха цеце!

Муха или муха цеце. Так Дарью прозвали в школе за мерзкий характер, назойливость и яд, которым она без конца брызгала. Дарья всегда была агрессивной. «Бей первой, если не хочешь получить по сопатке» – этот беспроигрышный дворовый принцип внушил ей отчим, дядя Толя. Сантехник дядя Толя вырос на улице среди дворовых пацанов. Воспитание получил соответствующее – уличное, поэтому и падчерице привить мог лишь манеры дворовой гопоты. Мать почти не пила, но в силу своего окружения на овощной базе, где она работала сортировщицей, считала пьянство явлением само собой разумеющимся. Дочерью она практически не занималась из-за хронической усталости и безразличия к жизни. Матерный язык в доме Балашовых был нормой, поэтому Дарья не понимала, почему во многих местах он под запретом.

Дарья росла не знавшим ласки волчонком. Она ужасно завидовала благополучным сверстникам, залюбленным родителями, и при всякой возможности их цепляла. В классе с ней дружили только такие же драчуны, как она: Витька, Колька и Кабан, ну и Катя, разумеется, и то потому, что, кроме них с Дашей, других девочек в классе не было. Витька с Колькой были безотцовщинами, самыми бедными и отстающими в учебе. Чтобы добрать очки, они пускали в ход кулаки. Кабан воспитывался в полной семье и учился сносно, но имел лишний вес; бил на упреждение, чтобы избежать насмешек над собственной фигурой.

Кабан даже был влюблен в Дарью. Он писал за нее контрольные и однажды осмелился пригласить ее на танец на школьной дискотеке. Дарья фыркнула, раскатисто засмеялась, перекрикивая музыку, на весь зал обозвала его жирдяем.

– А ты… а ты…. Ты – ядовитая муха! Цеце! – нашелся Кабан.

– Цеце! – зашушукалась толпа.

Кабан больше с ней не общался. Он был самолюбив. Даже Колька с Витькой после случая на дискотеке стали относиться настороженно к своей подруге. А она не понимала, что произошло, только с той поры к ней накрепко приклеилось прозвище – Муха Цеце.

Дарья побагровела. Со стороны Катьки это был удар ниже пояса. Когда-то давно, еще перед поездкой в Курск, они договорились с Катькой, что она забудет про эту «муху», а вышло, что ее прозвище подруга не только не забыла, как обещала, но и вставила ей в строку.

– А ты курица! Домашняя наседка! Всегда была курицей, ею и осталась!

Далее последовала словесная перепалка двух подруг, по всей видимости, бывших. Первой решила погасить склоку Катрина:

– Что же, если ты обо мне такого мнения, то не вижу причин оставаться в моем доме.

– Да и пожалуйста! – фыркнула Дарья после минутной паузы.

Она стала показательно собирать свои пожитки.

– Куда ты в ночь? На электричку до Питера уже не успеешь, – остыла Катя. – Оставайся, утром пойдешь.

– Вот только не надо делать мне одолжений! – зарделась Дарья. Она догадалась, что Катькину квартиру обнесли не просто так. Ее вычислили, и по-хорошему нужно уносить ноги. Но как? Никому же не говорила, куда едет. На чем же она спалилась? Неужели… Дарья торопливо достала из сумки смартфон.

– Ё…! – вырвалось у Дашки нецензурное. Так и есть. В Инстаграме под фото «типичный Задрищенск» обозначен населенный пункт – Малая Вишера.

– Ты совсем ку-ку! В доме ребенок, между прочим! – рассердилась Катя.

– Геолокация не отключилась! – пояснила Дарья.

Дашкины пальцы заскользили по экрану. Она торопливо удалила из Инстаграма фото вида из Катиной кухни и отключила подложившую ей свинью функцию автоматического определения места положения.

– Да ну тебя, – махнула рукой Катерина. – Зла не хватает!

Но с другой стороны, у Дашки теплилась мысль, что здесь побывали обычные воры, а не тот тип, от которого она удирала в Петербурге. Эта мысль подогревалась нежеланием куда-то идти искать пристанище. «Пожалуй, еще на одну ночь у тебя задержусь, а завтра – на фиг!» – снизошла Дарья.

«Ну и хрен с тобой! – думала Дарья, гордо неся себя по щербатым улицам Малой Вишеры. – Сиди сама в своей «Малой Задрищере», курица! А мне здесь делать нечего!»

– Ё… Да чтоб тебя, б..! – смачно выругалась девушка. Ее тонкий каблук застрял в трещине тротуара. Дарья взмахнула руками в воздухе и растянулась на асфальте.

– Сууука! – взвыла она, отряхиваясь от пыли. Образовавшаяся на ноге рана саднила, колготки расползались на глазах.

– Девушка, вам помочь? – протянул руку прохожий.

Дашка надменно посмотрела на нависшего над ней парня с внешностью работяги.

– Нет! – отрезала она. «Еще не хватало знакомств с всякими! – поморщилась она. – До чего я докатилась: валяюсь на улице Задрищенска, и какой-то ушлепок тянет ко мне свои грабли».

Дарья быстро поднялась, отряхнулась и поковыляла, сама не зная куда, лишь бы подальше от того места, где она оконфузилась.

«Сегодня же в Москву – там я с полтычка найду себе мужика! Я не какая-нибудь клуша – Катька, которая на фиг никому не нужна, кроме своего пузатого Вовчика. Вовчику она тоже не нужна – ему просто другие не дают. Как он на меня слюни пускал! От того Катька и взбесилась. Успокойся, курица, никто не покушается на твоего свина – он мне на фиг не упал! У меня мужиков как грязи! Все уже шеи посворачивали».

Дарья дошла до автобусной остановки. Хотелось курить. Достала из кармана смятую пачку сигарет, нервно поискала зажигалку – выпала, что ли?

– Сука! – произнесла вслух Даша.

– Девушка, вы не в притоне. Здесь дети! – заметила степенная дама с авоськами.

– И нечего здесь дымить! – поддержали ее другие.

– Шляются тут всякие!

Скучающая толпа была готова к склоке.

Дарья по привычке хотела открыть рот и выдать щедрую порцию брани, но, оценив расстановку сил, которая на этот раз оказалась не в ее пользу, прикусила язык и отошла в сторону.

– Чего вылупился? – Дарья зло зыркнула на мужчину лет тридцати пяти, что оказался рядом. Он что-то жевал и откровенно ее разглядывал. Мужчина молча протянул ей зажигалку.

«Нищеброд», – отметила про себя девушка дешевую зажигалку, но отказываться не стала.

– Чего грустишь, красавица?

– Мне в Москву надо, – выдохнула она дым. Сигарета сняла напряжение, Дашка подобрела.

– Понимаю. Здесь делать нечего. Депрессивный городок. Глухая провинция, – заметил незнакомец.

– Сама вижу, что не Нью-Йорк. Скажи лучше, как до вокзала добраться.

– Прямо сейчас собралась ехать? А где вещи? – Он с сомнением посмотрел на сумочку Дарьи.

– Я налегке.

– Умно. Тебе надо перейти на другую сторону. Но, если охота, можешь отсюда прокатиться. Тут до кольца две остановки. Этот же автобус на вокзал пойдет.

Ничего не говоря, Дарья резко повернулась и направилась к проезжей части, чтобы перейти улицу.

– Поезда на Москву сегодня нет! – сообщил он вдогонку. – Поезд только завтра вечером будет.

Не оборачиваясь, Дарья замедлила шаг. Мужчина расценил это как знак и ринулся за ней.

– Слышь, пойдем в «Карамель», музыку послушаем. Чего торчать на вокзале? Меня Лехой зовут, – улыбнулся он.

Дарья задумалась: мужчина был не ее уровня, к тому же от него несло смесью мазута и пота. Она знала, что будет дальше. Он приведет ее в дешевый кабак, попытается напоить и будет распускать руки. Но с другой стороны, действительно – чего торчать на вокзале? И если у Катьки все-таки побывал тот, кто за ней гнался, то хорошо бы где-нибудь затаиться, а не отсвечивать на вокзале. Пожалуй, эта его «Карамель-шмарамель» будет кстати. Потом в Москву – уж там есть где и спрятаться, и разместиться с комфортом. Надо было сразу ехать в столицу, а не прыгать в первую попавшуюся электричку. Ну а что было делать, когда пятки жгло? Даша вспомнила тот свой последний вечер в Петербурге. Когда она так эффектно покинула банкетный зал «Скомороха», перед уходом решила посетить туалет. Где-то в конце коридора услышала за спиной чьи-то торопливые шаги. Сначала подумала, что это припустил за ней Андрей, но потом чья-то рука схватила ее за горло и попыталась сорвать ее богатство – изумрудное ожерелье. Дарья сумела вырваться. Закричала, но ее голос не мог соперничать с музыкой, доносившейся из зала. Впереди был тупик, бежать некуда. Она толкнула ближайшую дверь, та тихонько скрипнула и поддалась. Дарья юркнула в темноту и попыталась запереться в своем внезапном убежище. Огляделась, но в темноте не разобрала, есть ли окно, чтобы через него спастись. Нападавший оказался сильнее, он легко сломил Дашкино сопротивление и проник в комнату. Дарья не сдавалась, она пыталась ударить неизвестного ногами, он, как одержимый, тянул руки к ожерелью. Вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял Вислоухов. Он по-хозяйски включил свет, не сразу понял, что происходит: его любовница, растрепанная на полу, над ней нависает неизвестный в маске.

– Что тут у вас? – произнес он тоном директора школы.

Неизвестный оценил ситуацию быстрее, он схватил откуда-то бинокль и огрел им Андрея. Вислоухов кулем повалился на пол. Дарья в ужасе разглядела в седых волосах актера сочащуюся кровь. Не теряя ни минуты, она рванула прочь.

Потом она стояла перед расписанием на Московском вокзале. Ближайший поезд на Москву уходил только через четыре часа, столько ждать ее нервы просто не выдержали бы. И тут объявили посадку на Малую Вишеру. Даша сразу вспомнила про Катю.

Дарья еще раз окинула взглядом Леху. Вроде на того, из театра, не похож. Тот был в маске, но и по фигуре понятно, что другой. Этот ростом ниже и вообще. Леха на рожу не урод, но и ничего особенного: среднего размера серые глаза, средний прямой нос, рот ни большой и ни маленький, обычная мужская стрижка, ничем не приметная фигура, облаченная в такую же неприметную одежду. Чего от Задрищенска ожидать? По его улицам олигархи не ходят.

– Даша, – ответила она.

1835 г. Урал

Лев Алексеевич Перовский обид не прощал. Он был настроен уничтожить взбунтовавшегося против него Коковина. Пусть знает свое место, лапоть деревенский! Сенатору и президенту Департамента уделов ничего не стоило найти предлог для проверки ведения дел директором гранильной фабрики. Пользуясь тем, что чиновники Кабинета Его Императорского Величества в геологии были не сведущи, Перовский убедил их обратить пристальное внимание на «подозрительные перебои» поставок камней, поступающих с Урала. «То пусто, то густо» – обычнейшее дело при добыче полезных ископаемых. Добыча драгоценных камней – не исключение. Перовский своим необыкновенным даром убеждения и мастерством подтасовывать факты представил все таким образом, что на главу гранильной фабрики Екатеринбурга пала тень. С умелой подачи мстительного графа Коковина заподозрили в присвоении государева имущества. Требовалась неотлагательная ревизия Екатеринбургской гранильной фабрики. Ее провести, опять же по замыслу Перовского, надлежало независимой стороне, коей был Департамент уделов.

В результате интриг Льва Алексеевича в Екатеринбург неожиданно прибыл статский советник Ярошевицкий. Ему предстояло выявить нарушения в работе гранильной фабрики и особенно случаи казнокрадства, учиняемые ее директором. Будучи человеком Перовского, Ярошевицкий знал, где искать. Он немедля осмотрел личный кабинет Якова Васильевича и обнаружил в нем камни различного размера и ценности в огромном количестве.

Столичный чиновник воодушевленно принялся писать отчет. Он скрупулезно подсчитал улов, не забывая даже о самых мелких камешках и об искрах. Ярошевицкий писал, что у себя дома мастер Коковин удерживает казенные драгоценные камни. Ревизор упустил из виду, что жил директор в доме, относившемся к фабрике, кабинет, где он хранил камни, являлся служебным; эти камни Яков Васильевич использовал исключительно для работы, ведь он собственноручно занимался огранкой многих образцов.

Коковин объяснил наличие в своем кабинете минералов временем года. Обычно он отправлял в столицу самородки на санях по снегу, а до снега все драгоценности, за неимением специального помещения, хранились в его кабинете.

Больше всего Ярошевицкого поразил кристалл, о котором он написал:

«Один, самого лучшего достоинства, весьма травянистого цвета, весом в пять фунтов… – самый драгоценный и едва ли не превосходящий достоинством изумруд, бывший в короне Юлия Цезаря…»

Причину недонесения в Санкт-Петербург о существовании столь необычного и ценного изумруда и удержания его у себя Яков Васильевич объяснить не смог.

Ревизор собственноручно упаковал все камни, в том числе и уникальный изумруд, в ящики и опечатал их. Погрузив ящики в повозку, запряженную лучшими лошадьми, Ярошевицкий счел свою миссию выполненной. Сопровождать камни в столицу Ярошевицкий поручил мастеровому Пермикину. Сам статский советник на некоторое время задержался в Екатеринбурге. Через месяц ценный груз был доставлен в Петербург прямиком в кабинет Перовского.

Наши дни. Валерий

Малая Вишера относилась к тем небольшим городкам, где каждый был на виду. Валерий Изотов не стал соваться на вокзал, понимал, что когда найдут Дарью, полиция, прежде всего, проверит, кто выезжал из города. Сейчас без документов на электричку билет не продают и камеры навешаны даже на самой захудалой станции. Можно, конечно, сунуть имеющееся у него чужое водительское удостоверение или попросить кого-то из пассажиров купить билет. Но лучше лишний раз не рисковать и не светиться. Изотов вышел на шоссе и на попутной машине добрался до Чудово.

Удобно расположившись на берегу реки Кересть, Валерий ждал электропоезд на Петербург. Вечер выдался погожий: по-летнему тепло, но не жарко с приятным легким ветерком. Шумели деревья, пели птицы. Красота! Он лег на высокую, пахнущую медом траву и уставился в небо. На душе стало хорошо и спокойно, словно ничего сегодня не случилось.

Завибрировал мобильник. Валера нехотя принял вызов.

– Что с девкой? – сразу спросил приятель.

– Решил.

– Совсем решил?!

– Ну.

Последовала продолжительная нецензурная брань. Арсений, который ему звонил, за годы общения с Валерой научился различать, что означает каждое нуканье Изотова.

– Не кипешуй, Арсен! Нормуль все будет. С камнями проблема.

– Что не так?! Цацка не у тебя?

– У меня. Только фуфловая она.

– То есть?

– Не изумруды это. Отвечаю.

– Ты уверен?

– Ну. Я что, зря три года в «Мухе» ботанил? Фуфло это!

Арсений снова смачно выругался.

– Не бзди, Арсен! Я из девки вытряс имя ювелира, который ей фуфловые камни подсунул. Чумаруков! Во фамилия! Ха-ха! Мастерская у него в одном здании с театром.

– Что ты гонишь?! Нет там никакой мастерской! Я все здание изучил от и до.

– Ну. Потом обсудим. Скоро буду, – перебил его Валера. – Позже наберу.

Вечно Арсен всем недоволен! Сам бы ехал в эту Малую Вишеру и все разруливал, а то только бухтит. Ну не виноват он, что девка психованной оказалась! По-нормальному договориться с ней хотел, а она хлеборезку разинула и орать. Что оставалось делать? Поначалу все шло гладко, девка даже говорить начала. Подумал даже, что она с мозгами. Ан нет – дура. Истерить начала, да так громко, что пришлось заткнуть. Главное, рассказала, что от нее требовалось. Да нормуль все будет! – успокаивал себя Изотов. – Он и так перестраховался, поперся в это Чудово-Юдово, хоть нигде в Малой Вишере и не засветился. Будут искать, ни одна собака не вспомнит. Прав был дед Арсения, старый энкавэдэшник: с его бесцветной внешностью можно хоть банки грабить без чулка на голове – внешность у него абсолютно незапоминающаяся. А вот Арсению не повезло: рожа уж больно породистая, приметная. Оттого его, наверное, в ФСБ не взяли. А может, еще из-за чего, там не объяснили. Но факт, что даже дед не смог пристроить в свою контору. Хотя он давно в отставке и ведет жизнь обычного российского пенсионера. Вел. Денис Давыдович Дебардюсов недавно скончался. Валерий не привык думать о нем в прошедшем времени. Девяносто семь лет протянул и кукушкой не поехал. Жаль старика, интересным был. Валерий знал его с первого класса, когда стал дружить с Арсением.

Арсений

Заколебал!!! Все у него через одно место! Еще и темнит постоянно! Нормально объяснить нельзя, что с камнями? Еще и отключился в придачу! Олень!

Арсений Дебардюсов, или, как его называл Валера, Арсен, после телефонного разговора с другом рвал и метал. Его всегда бесила манера Изотова выдавать информацию дозированно, а сейчас, когда эта информация касалась очень важного для него дела, у Арсения от злости и бессилия внутри все клокотало, и если бы сейчас их не разделяли километры, Арсений от нетерпения накинулся бы на друга с кулаками. Он снова набрал номер Валеры, и снова «аппарат выключен». Какого хрена?! – злился Арсений. Он ходил из угла в угол снятой ими с Валерой квартиры-студии. Из-за небольшого количества мебели его шаги получались гулкими, словно на ногах у него были не одноразовые гостиничные тапки, а ботинки с каблуками. Для успокоения Арсений плеснул в кружку из початой бутылки коньяк. Теплая дорожка побежала в душу, оставляя терпкий след. Нервное напряжение сразу ушло, возникла мимолетная эйфория. Голова стала легкой и ясной.

– Чумаруков! – желчно произнес он вслух, чокаясь со своим отражением в оконном стекле. – Очень подходящая фамилия для ювелира! И никакой ювелирной мастерской в здании этого гребаного театра нет! Девка нехило потролила этого дебила Изотова. Кто его просил девку мочить? Вечно у него руки опережают голову! И где теперь искать изумруд? Из-за какого-то полудурка все дело коту под хвост!

Арсений вылил в кружку остатки своего любимого напитка, сделал крупный глоток. Успокоительное действие коньяка ослабло. Он злился на Валеру за его тупость и на себя за то, что с ним связался.

Дело с самого начала не заладилось. Дед, который в последние годы только и делал, что постоянно смотрел телевизор, увидел передачу об изумруде Коковина аккурат за неделю до собственной кончины. С той поры только и твердил: это огромная ценность! Таких камней больше нет! Я тебе завещаю…

Завещатель! Раньше проявить интерес к изумруду не мог! – досадовал Арсений. – Хотя чего злиться на почти столетнего старика?

Арсений не сразу ему поверил, решил, что дед тронулся умом, что в таком преклонном возрасте не редкость. Денис Давыдович стоял на своем, говорил, что знает, где искать изумруд – в селе Соломино Белгородской области. Ни на что не рассчитывая, Арсений почитал в Интернете тамошние новости и сплетни. К своему великому удивлению, он обнаружил-таки любопытную информацию. Соломинцы на своих форумах обсуждали историю ареста заместителя мэра Виталия Козлова. Чиновник попался на взятке, в чем не было ничего экстраординарного, но для поселка с его скукой и отсутствием новостей – это событие. Арест тут же оброс слухами, которые и привлекли внимание Дебардюсова-младшего.

Соломинцы писали о необычной находке на дачном участке Козлова – огромном изумруде. Козлов на него наткнулся при строительстве бани. Стоит заметить, что баню чиновник строил на природоохранной территории. По поводу размера и других характеристик драгоценного камня сведения разнились и совпадали только в одном – изумруд очень крупный и «тот самый, коковинский». Люди писали, что камень прихватила с собой любовница Козлова, Даша, Дарья Балашова. Как о ней отзывались сельчане, «девка бесстыжая, вертихвостка и проститутка». После ареста чиновника Дарью тут же выставили из особняка приехавшие родственники Козлова, и делать в Соломине ей было больше нечего.

Найти девку оказалось несложно. Она как будто специально расставляла маячки по своему пути следования, отмечая в Инстаграме места: отель в Анталии, Сухуми, ресторан Белгорода, много в Соломине, в Троицком… Последние фото в ее Инстаграме были сделаны в Санкт-Петербурге. Дарья не баловала подписчиков разнообразием поз: выставленная вперед нога на носке, губы трубочкой и вытаращенные глаза. Впрочем, Арсения интересовали фотографии девушки исключительно в качестве географических ориентиров для установки ее местоположения. На своих страницах в социальных сетях Балашова активно интересовалась продажей изумруда, из чего Арсений сделал вывод, что камень действительно у нее. Надо было торопиться, пока эта кретинка с дутыми губами не разбазарила изумруд. Его изумруд. При мысли, что драгоценный камень может пропасть, Арсений снова стал закипать.

Он накатил еще. Коньяк возымел положительный эффект – внес некоторое умиротворение в раздраженную душу Дебардюсова.

– И все из-за этого идиота! – продолжал брюзжать он, но уже спокойнее.

Швырнул пустую бутылку на пол – бутылка уцелела. Пнул ее ногой.

Немного побушевав, Дебардюсов угомонился. Алкоголь брал свое – Арсений небрежно сбросил с ног обувь и улегся на диван.

А с другой стороны, – флегматично думал он, погружаясь в сон, – с кем еще было связываться? Такое щекотливое дело в одиночку не провернуть. Изотов – его давний друг. Хоть и дебил, но надежный.

1942–1943 гг. Ад

Их привезли в поле, обнесенное колючей проволокой. В середине возвышались два мрачных барака с трехъярусными нарами, а внутри – тьма народу. Люди, что находились в бараках, все исхудалые, с серыми лицами, смотрели на вновь прибывших, как на врагов. Мест и так не хватало, а тут пришли новенькие, чтобы их уплотнить. Ганна отвоевала себе с сестрой место на третьем ярусе. Расторопная Лилька отхватила нижние нары. Она отодвинула тело умершей женщины и устроилась на ее месте. Люди умирали каждый день, трупы не успевали выносить, их не хоронили, складывали горкой. Эта зловонная, разлагающаяся груда из человеческих тел наводила на заключенных ужас.

Слева от Ганны с Ниной оказалась пара средних лет: Павел Андреевич и его жена Антонина. Они посоветовали щуплой Нине накинуть себе годков, потому как детей немцы не жалуют, им нужна рабочая сила.

Привезли еду. Это была похлебка из гнилой брюквы. Нина не смогла ее даже попробовать, она отодвинула миску и с отвращением отвернулась.

– Кормят хуже скотины! – возмутилась она. – Пусть сами это едят!

Тут же на ее порцию нашлись желающие.

– Давай сюда! – потянулась к Нининой миске чья-то рука, вся в мозолях и ссадинах.

– Самим надо! – перехватила миску Ганна. Она прижала всхлипывающую сестренку к себе. – Не плачь, маленькая! Надо потерпеть. И кушать надо. Другой еды не будет. Представь, что это лекарство. Противное, но необходимое. Помнишь, как мама нас лечила?

При мысли о матери Нина разрыдалась.

Через три дня проверок и дезинфекций часть узников, прибывших белгородским составом, погрузили в машины и куда-то повезли. Это была ярмарка рабочей силы. Там их отсортировали и выстроили в ряд в торговом ангаре.

– Как скотину, – сказала Оксана.

– Молчи, дуреха! Иначе попадешь в лагерь, – одернула ее Лиля. Лилька каким-то образом все разузнала. Ей откуда-то было известно, что всех остальных из их поезда отправили туда, откуда не возвращаются – в лагерь смерти. Там люди быстро теряют человеческий вид и здоровье; там вши, тиф, дизентерия и прорва всякой заразы, порожденной антисанитарными условиями. Из лагеря никого никогда не везут на ярмарку – ни одно предприятие и уж тем более ни одна немецкая семья не захочет тратить деньги на разносчиков инфекций. Из лагеря смерти один выход – вперед ногами.

На ярмарке нужно было стоять тихо и не поднимать головы. Посетители ярмарки – бауэры и благополучные фрау с геррами – придирчиво рассматривали живой товар. Всех интересовало, здоровы ли рабы и насколько они выносливы. Продавец – проворный немец в штатском – охотно демонстрировал товар: заставлял девушек и парней повернуться, наклониться, открыть рот. Он, как хороший торговец, всячески их нахваливал. Gut, gut, gesund, – говорил он. Выручив несколько рейхсмарок за очередного работника, продавец потирал руки. «Всех продам, никого не останется», – самодовольно приговаривал он.

– Божечки, как унизительно! – прошептала Нина, когда ее заставили обнажить зубы перед покупателем – невзрачным господином лет пятидесяти. «Радуйся, что на тебя спрос! Если тебя никто не возьмет, угодишь в лагерь!» – сообщила Лилька.

Заинтересовавшийся Ниной немец, видимо, разглядел в ней какой-то дефект, потому что оставил ее в покое и направился к другому «товару». Рослую Ганну быстро выбрал представитель авиационного завода. Им с Ниной даже не дали попрощаться.

– Я никогда о тебе не забуду! – отчаянно крикнула Ганна. Это были последние слова сестры, которые услышала Нина. Сколько потом Нина Кочубей ни искала Ганну, никаких ее следов так и не нашла.

Считалось удачей попасть на работу в деревню, потому что там можно было как-нибудь перебиться едой с хозяйства. Или работать в доме – всяко лучше, чем грузить уголь в шахте или таскать камни на стройке. В прислугу немцы любили выбирать крутобедрых, светловолосых девушек, какие в гитлеровской Германии считались эталоном красоты. Субтильная темненькая Нина спросом не пользовалась. К вечеру их, неприкаянных, осталось пятеро. Нина, немолодая супружеская пара из Белоруссии и еще двое девчат. Они уже думали, что поедут в лагерь, как пришел суровый, неразговорчивый управляющий и купил всех за двадцать марок.

Место, в которое их привезли, выглядело едва ли привлекательнее их прежнего лагеря: та же колючая проволока, те же сараи-бараки, надзиратели. Разве что народу здесь находилось меньше, и не было видно мертвых тел.

Нине выдали кусок ткани с надписью «OST», которую следовало пришить к одежде – так помечали «работников с Востока». В пять утра подняли, построили на аппель, то есть на проверку. Держать на аппеле могли очень долго в любую погоду, и это было самым изнуряющим в лагере, изнурительнее, чем работа. Тело затекало и мерзло на утреннем холоде, от голода кружилась голова. Если надзирателю что-то не нравилось, он мог хлестнуть плеткой, так что все стояли, не шелохнувшись и не поднимая глаз, чтобы ненароком не привлечь к себе внимания. Многие не выдерживали и опускались на землю. Тогда их оттаскивали из строя в сторону, и больше в лагере их никто не видел.

На работу водили в поле под конвоем с собаками. Работа велась по сезону. В первый свой рабочий день Нина выдергивала из земли морковь и складывала ее в ящики. Морковь была крупная, аппетитная, так и просилась в рот. Только Нину сразу предупредили, чтобы не вздумала ее съесть или спрятать. Увидят – убьют. Так голодная Нина ни разу не откусила ни кусочка даже от самой захудалой морковки. Кормили в лагере раз в сутки – с утра после аппеля, если оставалось время. Давали баланду из картофельных очисток и гнилой капусты.

Нина сдружилась с полькой Эдитой. Она была старше Нины и напоминала ей сестру: такая же бойкая и заботливая. Даже исхудавшая до скелета, коротко стриженная, с ранними морщинами на загорелом лице Эдита оставалась красавицей (или это только казалось Нине?). В лагере были собраны люди разных национальностей: венгры, чехи, поляки, много русских и украинцев. Через год все стали походить на ходячие скелеты в заношенных до лохмотьев одеждах.

Однажды, когда Нине уже пошел пятнадцатый год, ее подозвал надзиратель и повел к управляющему. Девушка вся сжалась от страха, она понимала, что может запросто оказаться в крематории, как им всем не раз обещали. Управляющий, герр Грюнтер, дал ей чистую одежду и велел помыться. Это было такое же серое платье с нашивкой, но более новое. Вид платья немного успокоил Нину – ведь если бы хотели отправить ее в печь, то не стали переводить на нее одежду.

Герр Грюнтер привез Нину в деревенский дом и без всяких объяснений оставил ее во дворе. Нина видела, что за ней наблюдают из-за оконной занавески. Девушка стояла посреди двора, пока из дома не вышла пожилая женщина.

– Arbeiten! – велела она, указав Нине на сарай.

Нина каждое воскресенье стала бывать в деревенском доме, где чистила хлев, кормила свиней, убирала в саду и в доме.

Эдита сразу ее предупредила, чтобы Нина не вздумала ничего брать, иначе отправят в полицию, а оттуда прямиком в крематорий. Фрау Грюнтер, хозяйка дома, поначалу всячески проверяла Нину: нарочно оставляла на видном месте ценные вещи и еду и тут же бежала смотреть – взяла их работница или нет. В целом фрау была неплохой, понапрасну не обижала Нину, а иногда позволяла ей взять объедки со стола. Добиралась Нина из лагеря до дома Грюнтеров уже без сопровождения. Решили, что бежать ей некуда, и это было правдой. Нечисто говорящая по-немецки, изможденная девушка без документов при всем желании не смогла бы скрыться в Германии. Ее очень быстро нашли бы и показательно казнили, как это уже случилось с другими беглецами.

Однажды Нина застала в доме Грюнтеров гостей. То были степенные немцы в годах, а с ними, одетый в штатское, мужчина лет тридцати пяти. Он даже не взглянул в сторону Нины, в чем не было ничего удивительного – многие гражданские немцы предпочитали «не знать» о существовании восточных рабов и не вникать в суть жуткой политики фюрера. Обычно Нину хозяева держали до вечера. Когда отпускали, она должна была спешить в лагерь, чтобы успеть до его закрытия. Тех, кто опаздывал в лагерь, наказывали. Бывало, доставалось и Нине. Обычно ее били гумой – резиновой палкой, но как-то она попала под горячую руку надзирателя и оказалась в канаве с водой. Там следовало стоять целый день по пояс в воде. Тело немело от холода, ноги сводило судорогами. Нина едва не умерла. Память об этой канаве сопровождала ее всю оставшуюся жизнь болями в ногах и почках.

Гостем Грюнтеров был герр Рудберг. Встреча с ним стала для Нины Кочубей судьбоносной – после нее в лагерь девушка больше не вернулась.

Наши дни. Санкт-Петербург

От постоянных вызовов к следователю у Алевтины Новиковой назрело нервное истощение. Она с трудом засыпала, а утром закономерно чувствовала себя разбитой. На работе и раньше не отличавшиеся дружелюбием сотрудники после смерти Вислоухова к Алевтине стали относиться с нескрываемой враждой, словно нисколько не сомневались в ее причастности к убийству. Новикова не стала испытывать свою психику на прочность и попросилась в отпуск. Директор, золотой мужик, отпустил ее сразу. Даже посочувствовал. Похоже, в «Скоморохе» Леонид Павлович был единственным, кто отнесся к ней не предвзято.

«А я еще, дура, сомневалась, стоит ли отсюда увольняться, – думала Алевтина. – Осиное гнездо! Серпентарий! Гадюшник! Жаль, пока увольняться не время, надо выждать, когда все уляжется. А потом уйду из «Скомороха» с превеликим удовольствием!»

Следователь всерьез заинтересовался шабашниками, которых она нанимала для хозяйственных нужд. Полицейские уже запросили договоры подряда и наверняка проверяют каждого из них. Ей бы и дела до того не было, но среди этих работников был тот, общение со стражами порядка которого было для Алевтины крайне не желательным. Выболтает все по своей простодырости, и тогда – трындец. «Надо с ним переговорить раньше, чем это сделают полицейские», – думала Новикова.

Не откладывая в долгий ящик, Алевтина нашла в смартфоне нужный контакт – «Василий монтер» – и позвонила. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа». В запое, – догадалась она. Как бы ни хотелось, но, похоже, придется его навестить.

Говорят, Дашка пропала. Очень кстати. Было бы замечательно, если бы она исчезла очень надолго. Дашка, хоть многого и не знает, но частично посвящена в ее дело и может здорово помешать. Когда Новикова задумывала свою авантюру, она собиралась тут же уехать, как только ее провернет. Все шло как по маслу, Алевтина даже не рассчитывала на такую удачу, и вдруг на тебе – словно сглазила – убили Вислоухова. Он тоже был неким образом причастен, но умирать-то зачем? Зачем он это сделал в самое неподходящее время, да еще и в театре, где они вместе работали? К тому же погиб от удара ее биноклем. Ну не свинтус ли?! Алевтина злилась на своего давнего приятеля, словно речь шла не о его оборвавшейся жизни, а о досадном недоразумении, случившемся по его вине. Она понимала, что так думать кощунственно и нельзя быть такой бессердечной, но, если не примерять белое пальто и не врать самой себе, что ей до этого Вислоухова, которого все равно не воскресить, когда на карту поставлена вся ее жизнь? Как ей не злиться на ситуацию, если теперь подозревают ее, будто бы больше всех Андрей насолил ей, Алевтине Новиковой. Более того, следователь считает, что она убила Вислоухова из ревности. Бред сивой кобылы! Бред – не бред, а все дело застопорилось и вообще может обернуться провалом.

Все-таки, кто мог убить Андрея? – уже не в первый раз задалась Алевтина вопросом. Врагов и завистников у актеров, особенно такого масштаба, как Вислоухов, всегда хватает. Андрей хоть и считался уже погасшей звездой, но тем не менее его звездности это не отменяет. Может, грехи прошлого? Отыскался подросший наследник, о котором Вислоухов и не подозревал, захотел поговорить с папашей по душам. Или обманутый в молодости муж прозрел? Жена по глупости проболталась, и рогоносец пошел разбираться. Все это укладывается в легкомысленный характер Андрея. Только зачем надо было убивать его в театре, когда там находилась куча народа?

И что это за человек в маске, о котором ее спрашивал следователь? Темноволосый, с небольшой проседью, выше среднего роста, неплотный и сутулый. Был одет в клетчатую фланелевую рубашку, неглаженные серые брюки, сандалии с носками, – вспомнила она описание. Алевтина знала только одного человека, который так выглядел. Игорь Потапов. Брат с детства сутулился, и седина у него ранняя, как у матери; никогда не гладит одежду, а сандалии с носками – это его любимый стиль. Игорек считает, что ноги должны дышать, а без носок ему любая обувь натирает. Он вообще странный. Новикова задумалась: мог бы ее брат быть замешан в убийстве?

Своими моральными качествами, по поводу которых Алевтина никогда не питала иллюзий, он вполне подходил на роль преступника. Игорь мог убить. Он и не отрицал этого. Новикова помнила, как его мать, тетя Зоя, не находила себе места, боясь, что сына заберут служить в армию и распределят в Чечню. Она бегала по всем знакомым в поисках связей в медицинских кругах, чтобы организовать Игорю белый билет. Конечно же, Зоя обратилась и к ее семье. На кухне в их квартире Зоя плакала и причитала, мать ее успокаивала, а Игорь сидел в наушниках и в такт музыке тряс ногой, всем своим видом демонстрируя, что тема армии ему безразлична и вообще он здесь сам по себе.

У Зои сдали нервы. Переходя на визг, она закричала:

– Там война! Настоящая война! Там стреляют!

– Че? – ухмыляясь, Игорь лениво стащил наушник.

– Как че?! Там боевые действия! В тебя будут стрелять! Ты будешь стрелять! Ты представляешь, что это такое – стрелять в людей?! Ты сможешь это сделать?

– Смогу. Почему нет?

– И ты это так спокойно говоришь! Это же люди, и их придется убивать! – втолковывала Зоя.

– Если мне пг’икажут стг’елять, я буду стг’елять. Иначе выстг’елят в меня.

– А если тебе прикажут стрелять в меня, ты тоже выстрелишь?

– Да. Своя жизнь дог’оже.

Игорь это произнес спокойно и ничуть не задумываясь, словно речь шла о вполне себе обыденной ситуации. Зоя ахнула. Несколько секунд она была в остолбенении, затем опустилась на стол и прижала ладони к лицу. «Как у него повернулся язык?! Нет, ее сын так никогда не поступит! Он пошутил», – уговаривала себя Зоя.

Алевтина если и удивилась, то только бульдозерной прямоте Игоря. Она знала брата как облупленного. Уж кто-кто, а Игорек любит только себя и останься он перед выбором: жизнь матери или собственная шкура, он выберет себя. Не зря тетя Зоя с детства ему внушала, какой он уникальный, все лучшее отдавала сыну, а себя ставила на последнее место. Порой доходило до абсурда. Зоя не позволяла сыну съедать испорченную еду, что вполне логично, но выбрасывать продукты, пусть даже с плесенью, ей было жаль, и она их съедала сама. При Игоре. Тем самым обесценивала себя в глазах сына.

Пожалуй, Игорек вполне мог совершить убийство. Он ведь находился в Петербурге. Но что он не поделил с Вислоуховым? Они даже не были знакомы. А что, если… бинокль… Нет, Игорь вряд ли способен додуматься до такой комбинации. Не только додуматься, но еще и провернуть ее. И не попасться! Говорят, дуракам везет. Как раз случай Игоря. А может, она недооценивает брата? Игорь все заранее продумал, каким-то образом узнал, что они общаются с Андреем, может, видел их вместе. Он затеял это убийство, чтобы подставить ее. Тогда понятно, почему он использовал бинокль – приметный бинокль, который подарила ей бабушка. Игорь всегда считал этот бинокль своим из-за выцарапанной на нем фамилии. Как же он взбесился, когда узнал, что бинокль достался ей! Игорю, может, сто лет не нужен этот бинокль, но с тем фактом, что его обделили, Игорь мириться не желал. Да и черт бы с биноклем, но ведь Потаповым баба Нина не завещала ничего. Об огромном коковинском изумруде от бабушки слышала вся родня, но никто не воспринимал ее слова всерьез, все считали это предсмертным бредом. Но кто знает, может, Игорь думает иначе? Может, он решил, что бабушка вовсе не бредила и завещала изумруд ей, своей любимой внучке, и тоже на него претендует? Тогда, получается, ее брат не так уж глуп, каким всегда казался. Это в голове Алевтины пока не укладывалось.

Новикова напряженно думала, что она может сделать в сложившейся ситуации. Было бы правильно нанять адвоката. Только тут образовалась загвоздка, даже две. Во-первых, адвокат требовался хороший, таковых на примете у нее не было, и где его искать, Алевтина не знала. Не было у нее таких знакомых, которым приходилось обращаться к адвокату, специализирующемуся на уголовном праве. Потому как, если кто и попадал в неприятную историю, требовавшую вмешательства подобного специалиста, то об этом старался помалкивать. Во-вторых, услуги хорошего адвоката стоят дорого и совсем не по карману администратору театра. В связи с этим Алевтина решила насчет адвоката аккуратно поспрашивать по знакомым и обратиться к нему, если совсем прижмет.

Первая половина XIX века. Перовский

Лев Алексеевич заранее позаботился о том, чтобы прибывший с Урала ценный груз первым делом попал в его кабинет. Кроме самого графа при вскрытии ящиков присутствовал мастер Пермикин и вице-президент Департамента уделов. Обойтись совсем без лишних глаз, как предпочел бы Перовский, ему не удалось. При осмотре камней у Льва Алексеевича разбежались глаза – здесь было из чего выбрать: неограненные изумруды, аквамарины и аметисты различных размеров и составов. Перовский мгновенно мысленно отсортировал, что отдаст в казну, а что оставит себе. Для себя, конечно же, Лев Алексеевич присмотрел самые лучшие образцы. Но когда граф увидел необычный изумруд, он забыл обо всем на свете и смотрел только на него. Гигантский, насыщенного травянистого цвета и редкой чистоты кристалл завораживал своей красотой. Перовский сразу понял, что этот камень – то, что он искал всю жизнь, и он будет принадлежать только ему.

Словно под гипнозом, не отрывая взгляда от уникального изумруда, президент Департамента уделов попросил всех покинуть его кабинет. Это противоречило правилам, но никто из присутствующих не посмел возражать сенатору.

Оставшись один, граф бегло осмотрел отобранные камни: несколько отличных аметистов, крупные небесного цвета аквамарины отложил в сторону и принялся с лупой изучать уникальный изумруд. Будучи человеком образованным, Перовский знал о существовании многих крупных изумрудов. Все они принадлежали правителям государств, хранились в их сокровищницах и являлись гордостью своих владельцев. Этот камень, несомненно, мог бы встать в один с ними ряд, войдя в мировой список артефактов.

Льва Алексеевича охватило сладкое чувство: отныне он обладает тем, чего нет у Николая Первого, а значит, он превзошел самого императора! Перовский сожалел об одном: никак невозможно открыто владеть этим самородком. Диковинный изумруд придется всю жизнь скрывать, и никто не должен знать о том, что камень хранится у него. То же касается и остального минералогического урожая. Камни, добытые на Сретенских копях, принадлежат Николаю Первому. Узнай император о «маленькой слабости» президента Департамента уделов, он придет в ярость и не пощадит своего фаворита.

Прежние свои грешки Перовскому удавалось скрывать благодаря отлично налаженной работе Департамента уделов, а также тому, что у него повсюду были свои люди. Не последнюю роль играло высокое положение в обществе графа и его дружба с императором. Лев Алексеевич своим прагматичным умом прекрасно понимал, что «его» изумруд – не рядовая находка и слухи о нем дойдут-таки до Зимнего дворца. Тут бы побороть искушение и сдать в казну уникальный камень и тем самым, как это виртуозно умел граф, снискать еще большее расположение Николая Первого. Невообразимый колдовской кристалл будто бы обладал свойством лишать рассудка. Хладнокровный, расчетливый сенатор зачарованно любовался им, не в силах совладать с собой.

В метаниях между благоразумием и собственной страстью Перовский выбрал золотую середину – повременить с решением этой замысловатой задачи. Каждый раз, собираясь расстаться с исключительным камнем, граф останавливался, очарованный его красотой.

«Вице-президент Департамента будет молчать, а кроме него, Ярошевицкого и Пермикина никто не знает о том, что этот камень у меня, – осенила Льва Алексеевича гениальная мысль. – Ярошевицкий в Екатеринбурге, так пусть там и сидит – об этом я позабочусь. Пермикину пора возвращаться, откуда прибыл. Вести с Урала идут не быстро. Пока суд да дело, об этом изумруде все забудут».

Хитроумный граф достал из своей коллекции несколько отборных изумрудов, сдобрил их средних размеров хорошим аквамарином, окинул все это богатство прощальным взглядом и велел отправить в Кабинет Его Императорского Величества. Таким манером подмаслив государя, Перовский подстелил себе соломку на случай, если с Урала долетит эхо о крупном изумруде.

Перовский не зря был безоговорочным фаворитом и другом императора. Благодаря своему практичному уму Лев Алексеевич просчитывал ситуацию на несколько ходов вперед. Еще в прошлом году он совершил эффектный жест, который впоследствии долго приносил ему дивиденды в виде благосклонности царской семьи.

В очередной партии минералов, присланной Коковиным в Петербург, был новый, доселе невиданный драгоценный камень. Он обладал свойством менять свой цвет в зависимости от освещения: мог быть то ярко-зеленым, то красным, то фиолетовым, то лиловым… Перовский, когда увидел это чудо, едва поборол искушение оставить его у себя. Удивительный камень не имел названия, и, обладай возможностью, граф непременно назвал бы его в свою честь, и дамы из высшего общества носили бы в ушах и на шеях украшения с какими-нибудь «львовитами». Лев Алексеевич будто бы забыл, кто открыл этот камень и кто прислал его в столицу. Он преподнес его в качестве личного подарка на шестнадцатилетние цесаревича Александра. Прислушавшись к скромному предложению Перовского, драгоценный камень назвали «александрит» в честь будущего государя Российской империи Александра Второго.

Наши дни. Санкт-Петербург

– У кого-то утро начинается с кофе, а у нас с тобой… угадай? – встретил товарища Небесов.

– Очередной труп? – мрачно предположил Барсиков. Он только пришел на работу, когда его коллега закруглялся после ночного дежурства.

– С тобой, Антон, неинтересно, все ты наперед знаешь, – буркнул Михаил.

– Чего тут знать? Мы не в библиотеке работаем. Чей на этот раз?

Барсиков порылся в тумбочке в поисках чашки. Чашка оказалась немытой. От кофе в банке осталось лишь несколько карамельных гранул. Зато рафинада была почти полная упаковка.

– Дарья Балашова. Пропавшая подружка Вислоухова.

– Меняю сахар на кофе, – предложил Антон.

– Тебе не интересны подробности? – Небесов сердито достал свою банку поддельной, пережженной арабики.

– Не тяни кота за хвост. Выкладывай! Ну и дрянь же ты пьешь! – открутил он крышку и сразу почувствовал резкий запах.

– Не нравится – не бери. И вообще, мне домой пора! Про труп Балашовой в сводке написано!

Небесов ощутил, насколько сильно устал; от бессонной ночи голова отказывалась думать, накатила апатия. Миша флегматично положил Барсикову рабочие бумаги на стол и стал сгребать свои вещи в портфель.

– Иди, иди! – зашуршал Антон бумагами в поисках информации по Балашовой.

Из сухой оперативной сводки следовало, что двадцатого июня в шесть вечера в дежурную часть города Малая Вишера Новгородской области поступил звонок от неизвестного, сообщившего о трупе молодой женщины, который он случайно обнаружил на берегу местной реки. По заключению судмедэксперта смерть наступила из-за черепно-мозговой травмы, полученной в результате удара тупым тяжелым предметом, предположительно камнем. Рядом с трупом была найдена женская сумка с паспортом на имя Балашовой Дарьи Сергеевны, девяносто шестого года рождения, зарегистрированной в селе Троицкое Курской области. Как оказалась Балашова в Малой Вишере, сводка умалчивала.

Барсиков тут же позвонил в отделение, откуда пришел ответ на их ориентировку. Особой надежды на маловишерских оперов он не возлагал – догадывался, что те не станут напрягаться по чужому трупу. Труп, конечно же, маловишерский, но раз на Балашову поступила ориентировка из Санкт-Петербурга, то ежу понятно, что в поисках преступника заинтересованы питерские сыщики.

Как ни странно, коллеги из Новгородской области кое-какую работу все-таки проделали. Вследствие оперативно-разыскных мероприятий было установлено, что погибшая Балашова прибыла в город Малая Вишера в ночь на шестнадцатое июня и остановилась у своей сокурсницы по педагогическому колледжу Екатерины Сычевой. Спустя три дня Балашова из квартиры Сычевой съехала. По показаниям Сычевой, девятнадцатого июня она обнаружила в своей квартире следы присутствия посторонних: незапертую входную дверь и перерытые вещи, о чем Сычева сообщила в полицию. Прибывшие полицейские выяснили, что пропавшие из квартиры деньги взял муж Сычевой, Владимир. Ввиду этого обстоятельства Сычева свое заявление забрала.

Также Сычева сообщила, что у Дарьи Балашовой было дорогое ожерелье с крупными изумрудами. Среди вещей, найденных при погибшей, никаких ценностей обнаружено не было. Судя по всему, Дарья погибла из-за изумрудного ожерелья. Барсиков помнил, что на одной из видеозаписей, изъятых из театра «Скоморох», на шее Балашовой красуется ожерелье зеленого цвета, но ценное оно или нет, определить сложно. Надо будет Сычевой предъявить для опознания ожерелье с видеозаписи, чтобы знать наверняка, его ли она видела у Балашовой или нет.

1943 г. Блисдорф

Нина ступала очень тихо и двигалась с такой скоростью, чтобы как можно быстрее миновать опасный участок, но в то же время не привлечь к себе внимания подозрительно спешными шагами. Опасный участок начинался с угла дома, где жила фрау Рудберг. Нина никогда не шла через центр двора, ходила всегда вдоль дома, держась как можно ближе к стене, но не впритык, иначе со стороны это выглядело бы странно. Нина знала: так у нее больше шансов войти в квартиру незамеченной. Из узких готических окон на втором этаже хорошо просматривался двор. Подойдя к среднему подъезду, Нина остановилась, прислушиваясь: не идет ли кто, не затаился ли в ожидании? Обычно двери подъезда подпирал принесенный кем-то крупный камень, но иногда камень исчезал, и двери были закрыты. В этом случае она как будто играла в лотерею: кто в следующий момент из него выйдет – неизвестно, и в случае чего она не успеет увернуться.

Нина осторожно вошла в темноту подъезда и остановилась на первом этаже. Прислушалась. Она давно изучила шаги всех жильцов. Среди них опасность представляли лишь одни – крадущиеся, выдающие себя нетерпеливым дыханием или, когда он ее не ждал – громкие и тяжелые, словно по лестнице несли шкаф. Нина бесшумно поднялась по ступенькам, готовая в любой момент бежать прочь.

Однажды на площадке между первым и вторым этажами стоял Клаус. Стоял тихо. Затаился, увидев ее в окно. Он даже спрятался в угол. Со стороны это выглядело смешно: здоровенный сорокалетний дядька играет в кошки-мышки. Но Нине было совсем не до смеха. Со свирепым ревом: «Сейчас ты, дрянь, у меня узнаешь!», протягивая крючкообразные лапы, Клаус бросился к ней. Тогда Нину спасли быстрые ноги и молниеносная реакция. Ничего плохого Нина Клаусу не сделала, разве что при первой встрече вырвалась из его рук, когда тот попытался затащить ее к себе в конуру. От Нины требовалось приходить сюда к строго определенному времени, но, к счастью, Клаус своими пропитыми мозгами запомнить время ее появления был не способен.

И вот она на втором этаже. Остался последний, самый сложный рубеж: попасть в квартиру и прошмыгнуть в дальнюю комнату. Нина опять прислушалась, медленно вставила ключ в замочную скважину и плавно его повернула. Затем осторожно толкнула дверь. Она давно смазала петлицы машинным маслом, и дверь открывалась без единого звука. Нина давно убедилась: все, почти все можно делать бесшумно. Ее навыкам мог бы позавидовать любой квартирный вор.

Темнота коридора, слева дверь в комнату Клауса. Ничего не слышно. Он спит или его нет дома? А может, притаился и ждет ее? Идя сюда, Нина ничем себя обнаружить не могла, разве что Клаус увидел ее, высунувшись в форточку. Чутье у Клауса отсутствовало, несмотря на его звериную сущность. В коридоре он мог, как тогда, внезапно напасть из темноты. В тот раз Нине удалось выскочить из квартиры, а затем на улицу. Кричать и звать на помощь не имело смысла – все равно Клаусу все сойдет с рук, а виноватой выставят ее.

Полагаясь на удачу, Нина тенью промелькнула к своей цели – в дальнюю комнату. За дверью дальней комнаты ей сразу ударил в нос, пропитанный запахом лекарств и старческого тела, спертый воздух.

Услышав, что пришла Нина, фрау Рудберг, как всегда, шумно вздохнула и забормотала проклятия. Если бы фрау Рудберг могла подняться с постели, она бы спустила Нину с лестницы. Фрау Рудберг ненавидела Нину, как ненавидела всех «не арийцев». Нина для нее была грязной славянкой, паршивой свиньей, только и ждущей удобного момента, чтобы окрутить ее сына. Одна уже окрутила младшенького, Ганса. Но то было полбеды – как бы фрау Рудберг ни презирала свою невестку, Грета все-таки имела благородное происхождение, а «эта славянская свинья» – напасть так напасть. Позор всей фамилии, случись чего. О венчании и речи быть не могло, ни она, ни рейх этого не позволят, но запятнать ее сына непотребной связью славянке под силу. Поэтому фрау Рудберг смотрела в оба, и Клаус в комнате матери Нину не трогал, даже не высовывался из своей берлоги, когда Нина наводила порядок. Как она догадалась, чтобы не давать матери лишнего повода для чтения нотаций.

Фрау Рудберг не сомневалась, что невестка нарочно прислала к ней Нину, чтобы быстрее свести ее в могилу. Грета даже не пыталась объяснить свекрови, что все предыдущие домработницы – все, как одна, арийки – бежали от нее прочь.

Сопровождаемая злобным бухтением, Нина старательно отмывала пол; особенно грязным он был около кровати фрау Рудберг. Старуха ела крайне неаккуратно: она разбрасывала пищу вокруг себя и швыряла объедки на пол. Грязная посуда оставалась тут же, рядом с кроватью. Клаус не удосуживался отнести посуду в кухню. Он подавал матери присланную Гретой еду и считал, что и так делает слишком много.

Входя в комнату фрау Рудберг, Нина оставляла дверь открытой – чтобы, боясь матери, Клаус не вздумал к ней приблизиться. Под надзором старухи девушка без опасения перемещалась по коридору до кухни и туалета. Занимаясь уборкой, Нина пыталась определить: дома Клаус или нет. Она прислушивалась и принюхивалась – от Клауса обычно исходила смесь запахов шнапса и табака. Находясь в квартире фрау Рудберг, Нина предпочла бы, чтобы Клаус был дома. В этом случае покидать квартиру было легче – можно спокойно выходить в подъезд, не опасаясь с ним столкнуться.

В этот раз, похоже, Клаус отсутствовал. Что же, не впервой. Отчетливо произнеся: «Auf Wiedersehen, Frau Rudberg!», Нина закрыла дверь ее комнаты. Прошла по коридору к входной двери, прислушалась – тишина, лишь сквозняком из щели завывает ветер. Позже, когда она жила уже в своей квартире, Нина всегда прислушивалась и смотрела в глазок, прежде чем открыть дверной замок, – настолько сильно врезался в ее сознание страх преследования. Она тихо и быстро повернула замок – Клаус знал все звуки собственной двери и, окажись в это время в подъезде, непременно бы затаился. Тихо открыла дверь. Так же тихо повернула в замке ключ. Осторожно начала спускаться вниз, прислушиваясь и вглядываясь в узкий лестничный пролет. Бывало, ей везло и в подъезде появлялся кто-то из соседей. При них можно было Клауса не опасаться – он боялся чужих глаз. Однажды, едва она сделала пару шагов от двери квартиры фрау Рудберг, в подъезд вошел Клаус. Нина узнала его по шагам. Мгновенно оценив ситуацию, девушка рванула на третий этаж и там затаилась. На третьем этаже – две квартиры. Здесь как под прицелом – ни закутка, ни лестницы наверх. Если бы Клаус ее заметил, деваться Нине было бы некуда. Но тогда ей повезло.

Добравшись до первого этажа, Нина увидела сквозь дверной проем подъезда часть двора. До выхода оставалось несколько метров, но их еще нужно преодолеть, не нарвавшись на Клауса. К счастью, Клаус ходил тихо лишь в подъезде, и то, обнаружив Нину. Не услышав приближающихся шагов, девушка пулей вылетела из подъезда, а дальше – свобода. На улице Клаус ей был не страшен, он мог ее поймать лишь в замкнутом пространстве, а на улице ему она была не по зубам.

Несмотря на необходимость ходить к фрау Рудберг, Нине несказанно повезло. Вопреки первому впечатлению, купивший ее у Грюнтера Ганс Рудберг оказался вполне безобидным человеком. Ганс относился к Нине «никак», то есть никогда с ней не здоровался и «не видел» ее, но зато и не причинял ей зла. Лишь привезя Нину от Грюнтеров, выказал ей внимание, вручив «покупку» жене.

– Она будет помогать тебе по хозяйству, – объявил он Грете.

– Такая молодая! – ахнула Грета, то ли сочувствуя, то ли завидуя.

Нина поежилась. Она сразу смекнула: для хозяйки – вполне симпатичной, но уже не такой молодой, ее юность, как тряпка для быка. А тот факт, что в дом ее привел муж хозяйки, ничего хорошего ей не предвещал. У Рудбергов была еще одна прислуга – пожилая степенная кухарка Мария, и, как подумала Нина, фрау предпочла бы домработницу постарше.

Наперекор опасениям Нины, Грета держалась с достоинством. Ни разу – ни словом, ни взглядом – она не проявила ревности, но напуганная девушка ожидала подвоха. Впрочем, Ганс вскоре отбыл на фронт, и Нина перевела дух.

Работа была терпимой: поддерживать чистоту и помогать Марии. Грета поселила ее в небольшой комнатке, которая после лагерного барака Нине показалась дворцом; подарила ей платье и позволяла выходить из дома не только по делам, но и на прогулку. Нина находила свое положение очень даже хорошим. Несмотря на унизительную нашивку «OST» на одежде, несмотря на оторванность от дома и родных, несмотря на войну. Нине было неполных пятнадцать лет. Юность, в каких бы условиях она ни проходила, сглаживала все невзгоды. Нина даже к походам в дом свекрови Греты относилась спокойно, она воспринимала их как игру – опасную, но неизбежную.

Наши дни. Санкт-Петербург

Барсиков одним махом выпил невкусный кофе, прожевал тонюсенький бутерброд с сыром. Этого было крайне мало, чтобы утолить голод. На тарелке оставалось лишь маленькое, посыпанное корицей печенье – «комплимент» от заведения.

– Мышкина порция! – вздохнул опер, прикидывая, купить ли еще один бутерброд по грабительской цене или потерпеть до дома и там навернуть пельменей. Решив, что бутербродом все равно не насытиться, Антон остался голодным, а голодным он был злым, и его начинало все раздражать. Основным раздражителем был театр, в буфете которого он перекусывал.

Барсиков театры не любил и раньше – даром, что там в основном скука, так даже в антракте нормально не пожрать. А ввиду последних событий от театра Барсикова начинало мутить. Допросы театральных работников его доконали. Голова оперативника пухла от «представлений», устраиваемых каждым вторым допрашиваемым. Невозможно было понять, где правда, а где ложь, потому что никто здесь ложь не считал ложью. Вранье кокетливо называлось гиперболой, аллегорией, вхождением в образ, художественным вымыслом, лицедейством – чем угодно, только не враньем. И чихать все хотели на такие понятия, как дача ложных показаний и ввод следствия в заблуждение. Казалось, у актерской братии «Скомороха» стерты границы между реальностью и сценой. Уборщица тетя Валя, и та не обходилась без рисовки. Как потом узнал Антон, в молодости тетя Валя играла второстепенные роли и даже снялась в каком-то кинофильме.

– Я ведь могла блистать на сцене, – мечтательно вздохнула уборщица, жеманно поправляя пережженную «блондом» прядь волос. И, сделав многозначительную паузу для комплимента, которого так и не последовало, женщина беспечно махнула рукой: – Бог с ним, с прошлым!

– Действительно. Давайте о настоящем, – согласился Антон. – Так что там с Новиковой?

– Новикова? – переспросила Валентина. – Известная вертихвостка! То с одним, то с другим романы крутила. В ее возрасте давно пора дома осесть и внуков нянчить. Вот у меня двое – Витенька и Димочка. Когда Витеньке было три года…

– Постойте! – прервал ее Барсиков. Его терпение заканчивалось. – О ваших внуках позже. Давайте поговорим о Новиковой. Какие отношения были у Новиковой с Вислоуховым?

– Натянутые. Они вечно цапались, – недовольно ответила уборщица. Ей показалось оскорбительным нежелание оперативника узнать подробности жизни ее внуков.

– Вы же в прошлый раз говорили, что они состояли в любовной связи.

– Одно другому не мешает.

– И на какой почве они цапались? – допытывался оперативник.

– Известно на какой! Алька с Чумаруковым шашни крутила, а Вислоухов бесился.

– Кто этот Чумаруков? Он у вас работает? Я его в списке сотрудников не видел.

– Да ну его, алкаша запойного! – поморщилась Валентина. – Мой бывший тоже запойный. Я вам так скажу: если человек выпивает, то считай, что нету человека. Не человек это, а одно название.

– Давайте вернемся к Чумарукову.

– Так я и говорю: Васька Чумаруков – алкаш! Хотя раньше был мужиком интересным. Рукастый такой – все, что хочешь, мог смастерить. Он у нас монтером работал, пока его за пьянство не вытурили. Даже жаль его.

– Вы хотите сказать, что Алевтина Новикова имела любовную связь с алкоголиком?

– Я свечку не держала, но люди говорят…

– Говорят, что кур доят! – нахмурился оперативник. Пустые сплетни его утомили. – Меня интересуют факты.

– Фактов воз и тележка! Новикова до сих пор к Чумарукову обращается. Якобы по работе. Он беспрепятственно проходит в театральную хозпристройку и сидит там, несмотря на то что в штате давно не числится. Новикова рабочий стол ему там организовала, и не какой-нибудь, а фильдеперсовый!

– Какой, какой?! – не понял Барсиков.

– Ну, фильдеперсовый. Особый, значит. Из реквизита к старому сезону взяла. А зачем Ваське стол, скажите на милость! Не знаете? Так я вам скажу: для разврата! Я в кино видела, как директор с секретаршей на столе это самое вытворяли.

– Мало ли чего вы в кино видели! К делу это отношения не имеет, – теряя терпение, заметил Барсиков.

– Как же не имеет, когда вы сами спросили факты, – делано обиделась тетя Валя. – Новикова, между прочим, в тот день секретаршей нарядилась: в белую блузку с декольте, в обтягивающую юбку – уж не с ее массивными бедрами такое носить, а Альке хоть бы хны – напялила и чихать на всех хотела.

– В какой это «тот день»? – прервал ее оперативник.

– В тот самый, когда явился Чумаруков. В начале лета дело было, второго числа, если я не ошибаюсь. Явился, значит, Чумаруков через технический вход весь такой выбритый, пахнущий одеколоном и в костюме. Я его сразу даже не признала. Васька костюмов сроду не носил! Алька с бедрами и декольте за ним в пристройку – шмыг! Вот и думайте, что хотите.

Суровый мозг оперативника протестовал против амурных интриг и соображать отказывался.

Антон сделал пометку в блокноте: «Василий Чумаруков». Он решил на сегодня закончить, иначе все равно ничего бы не наработал. Затолкнул в рот печенье и отправился в отдел кадров за данными на Чумарукова.

Наши дни. Санкт-Петербург

Вопреки сомнениям Арсения, найти Чумарукова оказалось вполне посильной задачей. Изотов заприметил около технического входа в театр двух работяг. Перекинулся с ними парой слов, предложил выпить и уже через полчаса узнал от них домашний адрес Чумы.

Раздобытая приятелем информация озадачила Арсения. Васька Чумаруков в определенных кругах слыл легендарной личностью, отчего в округе «Скомороха» и, разумеется, Васиного двора его знала каждая собака. Судя по описанию, Василий и близко не походил на ювелира. Худшие опасения Дебардюсова оправдались: похоже, Дарья соврала Изоту, зачем-то подставив алкоголика Васю. Но за неимением другого Чумарукова, придется навестить этого, решил Арсений.

Арсений Дебардюсов предпочитал действовать без лишнего шума. Людей зря не убивал. Вовсе не из гуманизма, а из тех соображений, что с покойниками много хлопот. Идя на преступление, заранее думал, как отвести от себя подозрения. Для Чумарукова Арсений захватил найденный в дедовых закромах яд. «Если видимых следов насилия не обнаружат, никто не станет разбираться, от чего скопытился алкаш», – рассудил он.

Алевтина

Василий Чумаруков так и не включил свой телефон, поэтому Алевтина отправилась к нему домой. Жил он в одном из старых домов на улице Заслонова не так далеко от театра. Когда еще Василия не уволили за пьянство, он, как и Новикова, добирался до работы пешком. Для визита Алевтина не стала ждать вечера. Все равно нигде не работает, – решила она. Новикова не верила, что Василий вдруг взялся за ум и начал исправно ходить на работу. Когда в последний раз они с ним виделась, Чумаруков вовсе не собирался никуда устраиваться. Потребности у него были минимальные, а для выпивки он всегда находил халтуру. Сколько ни пил Вася, а руки у него оставались золотыми.

Алевтина, минуя старый лифт, причудливо прилепленный снаружи дома, поднялась по знакомой лестнице на третий этаж. Дверь в берлогу Чумарукова оказалась незапертой. Пьет, наверное, предположила она. Тихо вошла, уже хотела его позвать, но вдруг услышала голоса.

– Так вы не из полиции? – различила она сиплый бас Чумарукова.

Последовало дружное гоготание.

– Это не я, это Лефтина! – плаксиво оправдывался Василий.

Новикова насторожилась: Чумаруков называл Лефтиной ее, и других знакомых Лефтин у него не было. Борясь с охватившим ее страхом, Алевтина прислушалась.

– Где ее найти? – прорычал некто.

Послышалось сопение и всхлипывание.

– Не нааааадо! Я все скажу!

В этот момент она не видела Чумарукова, но хорошо представила, как бывший монтер перед кем-то унижается. Новикова не обольщалась насчет Василия. Судя по отнюдь не приветливым голосам, доносившимся из глубины квартиры, ей следовало незамедлительно уносить ноги.

– Так в театре же. На Лиговке! – Алевтина не ошиблась – Васька сдал ее сразу же, без малейшего колебания, невзирая на доброе к нему отношение.

– Живет где, спрашиваю? Ну!

– Так где? – задумался Чумаруков. – Там, на углу… дом такой… с колонами.

– Точнее! – наседали на Василия.

Новикова не стала больше терять времени и выскользнула за дверь. В голове вертелся план дальнейших действий: быстро домой за ключами от Борькиной квартиры и необходимыми вещами. Только бы успеть! Те, кто разговаривали с Чумаруковым, будут ее искать. Зачем она понадобилась неизвестным, Алевтина не думала – некогда. Несомненно одно: встреча с ними ничего хорошего не предвещает.

На выходе из подъезда Новикова столкнулась с женщиной, соседкой Чумарукова. От неожиданности Алевтина вздрогнула. Соседка окинула ее надменным взглядом и процедила: здороваться надо!

Звонить в полицию Новикова не видела смысла. Все равно полицейские не успели бы помочь Чумарукову. Жаль Василия, а то, что он ее сдал… так Чумаруков – не герой, герои только в кино и в психушках. Васька обычный человек, которого, в первую очередь, заботит собственная жизнь. Неприятно, даже мерзко, но что поделать. Не ей его судить. Если быть правдивой самой с собой, то наверняка она поступила бы точно так же.

Игорь

Считается, что наполовину сын наследует ум от матери. Игорь Потапов опровергал собой эту теорию. Зоя умела втереться в доверие и влезть в душу кому угодно. Часто ей и озвучивать просьбу не приходилось, она выстраивала разговор таким образом, что люди сами все предлагали. Знала, к кому как подойти и что сказать. Она никогда нигде не изучала психологию, действовала по наитию. Из образования у Зои была лишь средняя школа, всю жизнь она работала кладовщицей на ивангородской швейной фабрике. Ей бы амбиций и целеустремленности, была бы Зоя Потапова богата и, может, даже знаменита, потому как убеждать и склонять на свою сторону она умела виртуозно. Где надо, улыбнется, поддакнет, посочувствует; где-то надавит на жалость, сыграет на чувствах, где и голос повысить может, не побрезгует и солгать, и блефовать, и устроить спектакль.

Игорь же в общении был прямым, как рельса, и обладал обаянием кирпича. Просить он не умел, да и никогда в этом не нуждался – все, что требовалось, Игорю предоставляла заботливая мать. Если бы могла, Зоя Потапова и в этот раз все сделала бы сама. Она долго обрабатывала умирающую свекровь, и так и этак к ней подходила. Старуха так и не сказала ей, где спрятан изумруд, но кое-что все-таки Зоя узнала: изумруд находится в Соломине, откуда была родом Нина Степановна, а место бабушка указала только Алевтине. И как только она выведала у Лидии, что ее дочь побывала в Соломине, Зоя сразу снарядила Игоря к сестре.

Сама Зоя даже не пыталась сунуться к Алевтине, знала, что только все испортит. Алевтина относилась к Зое с недоверием и недолюбливала ее, поэтому любые попытки забросить удочку были обречены на провал. И на это тоже был талант у Зои – разбираться, от кого что можно получить, а к кому и подходить не следует.

«Ты бы, Игореша, занялся наследством. Мы бы зажили по-человечески», – сказала Зоя сыну. В ее представлении Алевтина должна была поделиться с братом. Они с Игорем равноправные внуки Нины Степановны, и было бы справедливо, если наследство досталось бы и Игорю тоже. Алевтина была хоть и категорична, но не бессовестна. На ее совесть и рассчитывала Зоя.

Игорь чувствовал, что проку от этой затеи не выйдет – сам бы он ни за что не стал ни с кем делиться, – но сопротивляться нажиму матери не мог. И не особо хотел. Поездку в Петербург он рассматривал как развлечение в своей пресной жизни. Любой каприз за ваши деньги, – рассудил он. – Пока мать платит, можно и пораскручивать Альку.

Энтузиазм Игоря улетучился после первого короткого разговора с сестрой, когда она не пустила его к себе домой. Тогда Игорь стал незаметно ходить за Алевтиной, поджидая удобный момент для дальнейшего разговора. Он планировал договориться по-хорошему, а если не выйдет, то намекнуть на налог, как учила мать.

Ходить Игорь любил – быстро, на дальние дистанции, небрежными шагами, сутулясь, с широкими махами рук, отчего походил на покосившуюся мельницу. К его неудовольствию, сестра передвигалась неторопливо и преимущественно всегда одним и тем же близким маршрутом: дом – работа – магазин – дом. Выходные вносили разнообразие, но ничего интересного, с точки зрения Игоря, Алевтина не посещала. Он так и не решился к ней подойти, для затравки произнести слова, которые ему посоветовала мать. Это для него было слишком чуждо, ноги не шли, и деревенел язык. В результате душевных терзаний Игоря осенила идея – он решил взять «свое» сам, попросту обокрасть сестру.

Первым делом стоило поискать у Алевтины дома. Следить за ней Игорю давно наскучило. Он с самого начала филонил, а теперь и вовсе надобность в слежке отпала – Игорь знал, где и когда сестра бывает. Правда, он что-то упустил, и Алевтина перестала ходить на работу. Заболела? – предположил Игорь. Вроде не похоже, только бледной какой-то стала и загруженной. А может, из театра поперли. Не вовремя. Так вся малина обломается, поди, угадай, когда она из дома надолго свалит.

С детства Игорь слышал, что воры ходят по ночам. Он никогда раньше не сомневался в справедливости этого утверждения. Планируя кражу, Игорь удивился, насколько может быть неудобным лезть в чужую квартиру ночью. Это же время, когда дома все жильцы, звуки слышны острее и появление чужого наиболее заметно. Пораскинув мозгами, новоявленный домушник выбрал для своего дебюта первую половину буднего дня. Осталось только дождаться, когда Алевтина куда-нибудь надолго уйдет, но она, как назло, в нужное время сидела дома. Он, как идиот, с утра пораньше по полдня торчал в сквере около дома сестры, а она и не думала никуда уходить. Игорь злился, его терпение заканчивалось. Еще и мать названивала, выспрашивала подробности и торопила – его затянувшаяся поездка влетела ей в копеечку. Он стал приходить на свой пост – в сквер, под вуаль раскидистых ясеней – все позже и позже.

И вот однажды, когда Игорь Потапов уже решил плюнуть на все и возвращаться в Ивангород, в последний день, около двенадцати, едва подойдя к своим ясеням, он увидел, как прочь от дома, торопясь со всех ног, удалялась сестра. Она несла плотно набитую большую сумку и нервно озиралась по сторонам. Игорь осторожно последовал за ней до угла с Лиговским, откуда с удивлением наблюдал, как Алевтина рванула к трамвайной остановке наперегонки с подходящим трамваем. «Поросячьи бега!» – подумал Игорь, сдерживая смех. Трамвай оказался быстрее Алевтины, но вагоновожатая великодушно подождала ее. Не веря своей удаче, Игорь устремился своим излюбленным быстрым шагом к дому сестры. Он давно изучил, как открыть запертую на электромагнитный замок калитку, и придумал, что скажет соседям по коммуналке, чтобы пустили в квартиру. Он родственник хозяйки комнаты! Паспорт может показать. По провинциальным понятиям Игоря родственники могут ходить друг другу в гости, как к себе домой. О том, что Алевтина заявит в полицию, Игорь не беспокоился. Во-первых, она не станет выносить сор из избы. Что о ней люди подумают? Заявила на брата, что зашел к ней домой. Брат, значит, вор? Тогда, получается, и сама одного с ним поля, семья-то одна. То-то же! Во-вторых, если он найдет у нее изумруд (на что Игорь очень надеялся), Алька будет помалкивать, потому что тогда самой придется расстаться с изумрудом, государство реквизирует. А так она хоть что-то с наследства получит, он не дебил, отсыплет ей деньжат на бедность, чтобы варежку не разевала.

На удивление высокая двустворчатая дверь квартиры Алевтины оказалась не запертой. Коммуналка она и есть – коммуналка, снисходительно подумал Игорь и тихо нырнул в темноту коридора, разбавленную тусклым пятном кухонного света. Когда глаза привыкли, он различил несколько дверей. За которой из них комната сестры, непонятно. Он рассчитывал, что нужную ему укажут соседи. Игорь прислушался. Тишина. Так даже лучше, приободрился новоиспеченный домушник и осторожно подергал ручку той, которая выглядела аккуратнее остальных. Дверь поддалась. «Ну, конечно же! Коммуналка!» – порадовался он, словно незапертые двери – данность всех коммунальных квартир, а он это упустил из виду.

Глаза Игоря сразу же остановились на приметном плаще Алевтины. Рядом висел цветастый зонт, который он видел у сестры. Что и требовалось доказать! – радостно отметил Игорь. Он почувствовал себя великим сыщиком и, чтобы не терять время, сразу приступил к поиску изумруда. Игорь знал, что все бабы прячут ценности в белье или в постели. Окинул взглядом полутораспальную кровать, брезгливо стащил с нее пушистое покрывало, отбросил подушку, скомкал одеяло, пошарил по всем углам. Нашел лишь несвежую пижаму.

С оскорбленной гримасой вытер кисти рук о свои мятые брюки и переключился на комод. Игорь больше не стал церемониться: резкими движениями один за другим он выдвинул ящики, вываливая их содержимое под ноги. Усеяв таким образом пол близкими телу хозяйки вещами, он опять ничего не нашел. Неудача лишь раззадорила воришку. В комнате был еще большой, уходящий в потолок шкаф-купе. Только Игорь к нему подошел, как дверца шкафа бесшумно откатилась. Игорь остолбенел: перед ним возникли двое крепких мужчин с отнюдь не приветливыми лицами.

– Здг’асте! – глупо произнес Игорь и попятился назад.

– Гражданин! Вы что-то здесь потеряли? – сурово остановил его тот, что повыше.

– Я?

– Да, вы. Предъявите документы!

– Но я… – замямлил незадачливый вор, – у меня с собой нет.

– В таком случае проедемте с нами!

Игорь в панике бросил взгляд на дверь. Бежать! – отразилась на его испуганной физиономии мысль.

– Дернешься – уделаю, как кенгуру. Локти будут до колен свисать! – разгадал его незамысловатый план второй.

– Но я ничего не сделал! – взвизгнул Игорь.

– Разберемся! – толкнул его в спину, задавая направление, тот, что повыше и, как показалось Игорю, главнее. – Сейчас без резких движений на выход, в машину и в отделение.

Игорь обреченно последовал, куда велели.

На улице он еще раз подумал, что надо бежать. Его сопровождающие словно обладали способностью читать мысли.

– Попытка к бегству – стреляю без предупреждения. По ногам. Это очень больно, – прошипели ему в затылок.

Игорь нисколько не сомневался, что так и будет. В юности он болтался с сомнительной компанией. Ничего серьезного, кроме мелких дворовых хулиганств, компания не делала, от чего постоянно имела разговоры с участковым. Но однажды кто-то что-то в их дворе украл, и тогда к делу подключился уголовный розыск, а эти ребята уже с ними, со шпаной, не нянчились. Их заводила – Витек, как обычно, стал выступать, и его отмутузили так, что он забыл, как звали.

Машина, в которую посадили Игоря, оказалась обычной, ничем не приметной «Шкодой», а не полицейским «уазиком» с решеткой, что Игоря порадовало. Они довольно быстро покинули центр и выбрались на кольцевую автодорогу.

– По кольцу быстг’ее. Меньше пг’обок, – нарушил молчание Игорь. Он решил наладить контакт со своими конвоирами.

– Не твоя забота! Сиди и помалкивай!

Игорь обиженно отвернулся. За тонированным окном мелькали указатели с названием улиц и проспектов города. Через какое-то время стали появляться названия населенных пунктов: Мурино, Бугры, Медовое… Игорь почуял неладное. Он нервно завертелся по сторонам и получил от сидящего рядом мужчины чувствительный тычок в бок.

– Ну! – рявкнул он на Игоря. – Ты что, тупой? Сиди, не дергайся! Тебе сказали!

– Куда мы едем?! Вы не имеете пг’ава! – заверещал Игорь и подскочил с места.

Ведущий машину что-то коротко приказал взглядом в зеркало заднего вида. Игорь не успел ничего сообразить, как его горло сдавила сильная рука, ко рту приставили бутылку с резко пахнущей жидкостью и стали вливать содержимое.

С раннего детства видевший запои отца, Игорь на дух не переносил спиртное. Свою лепту внесла и мать, измученная жизнью с алкоголиком. Зоя так часто внушала сыну, насколько отвратительно пьянство, что Игорь за всю свою жизнь выпил от силы бутылку пива, и то в подростковом возрасте. Водку же и прочие крепкие напитки он считал чем-то вроде зловонных помоев.

То, что ему в горло влили водку, Игорь осознал, лишь когда пришел в себя. В глазах темнота, во рту противный привкус, в голове пульсирующая боль. Холод, сырость, тошнотворный запах и непроглядная тьма. Игорь принюхался и понял, что его рубашка пропитана водкой. Он хотел ее снять, но брезгливость проиграла холоду.

Откуда-то сверху послышались тяжелые шаги и глухие голоса. Было трудно разобрать, что говорят. Игорь бросился в сторону источника звука и больно ушибся о какую-то металлическую балку.

В детстве Игорь шнырял по стройкам и подвалам. Обычно в подвалах были окна, через которые лазали уличные кошки. Зачем окна в подвалах, Игорь никогда не задумывался. Сейчас этот подвальный опыт из детства ему пригодился. Игорь стал осторожно обшаривать и простукивать стены в надежде отыскать заставленное окно. В памяти живо воскресли все знания по выживанию в экстремальных условиях. Беречь силы, не привлекать внимание, усыпить бдительность врага. Что еще? Всегда у всех робинзонов и заблудившихся грибников при себе были спички, зажигалка или, на худой конец, увеличительное стекло, при помощи которого эти бедолаги разжигали костер. Здесь, в холодном подвале, костер очень даже не помешал бы, как не помешала бы любая лучина, чтобы быстрее найти окно. Обычно Игорь гордился тем, что не курит, а сейчас он впервые об этом пожалел – при себе ни спичек, ни зажигалки.

Над головой послышалось шуршание и скрип открывающейся двери. Ворвавшийся свет заставил Игоря инстинктивно сжаться.

– Эй! Клоун! – окрикнули его. – На выход!

Игорь не шелохнулся. Он глупо надеялся, что его не увидят и отстанут.

Не дождавшись ответа, тот, что был ниже ростом, быстрыми шагами спустился в подвал и вытолкнул Игоря наверх.

– Ну! – поторопил он раздраженно.

Втянув голову в плечи, Игорь обреченно подчинился.

– Так что ты искал в белье? – как ни в чем не бывало продолжил допрос тот, что показался Игорю главным. Словно и не везли его на машине за город и не держали в подвале.

Игорь настороженно обвел взглядом пространство: бревенчатые стены и потолок помещения, в котором он находился, указывали на частный дом. Довольно-таки неухоженный. То, что он имеет дело с не совсем полицейскими, Игорь понял еще в дороге. Оборотни в погонах! – догадался он. – От них можно ожидать всего.

– Что, язык проглотил? Или тебе помочь? Валера! У тебя пила есть?

– Ну, – отозвался второй и выказал готовность идти за инструментом.

– Не наааадо! – испугался Игорь. Воображение живо нарисовало ему картину из фильмов-ужасов, которые он так любил смотреть.

– Ну! – на манер своего приятеля повторил главный.

– Я искал деньги. Понимаете, Алька, моя сестг'а, взяла у моей матег'и в долг кг'упную сумму. На самом деле не очень-то и кг'упную, но мы живем небогато… – зачастил Игорь.

– Что ты нас лечишь, чудило! – подскочил с места Валера и влепил Игорю затрещину, от которой тот едва не упал. – Признаваться будешь?! – замахнулся он снова.

– В чем? – затравленно выдавил Игорь. По его виду было ясно, что он готов рассказать все.

– Где изумруд? Только не лепи горбатого!

– У Альки. Алевтины. Моей сестг'ы.

– Сама она где?

– Не знаю.

Валера снова замахнулся.

– Я честно не знаю! Клянусь!

– Куда она могла уехать?

– В Ивангог'од, навег'ное. Восточная, шесть, кваг'тиг'а двадцать два!

– А в Питере к кому она могла пойти? Родственники, подруги, мужики?

– Неее, в Питег'е у Альки г'одственников нет. Она ивангог'одская. Видел ее с мужиком одним. На аг'тиста похож, этого, как его? Он еще г'азведчика игг'ал. Где живет, не знаю.

– На кладбище, – хмыкнул Главный. – Где она бывает? Вспоминай!

– В театг'е г'аботает. В «Скомог'охе».

– Это и без тебя известно! Ты по делу говори! Ну!

– Я не знаю! – взвыл Игорь. Ему показалось, что его опять будут бить. – А! Вспомнил! Она к кому-то ездила на метг'о Комендантский пг'оспект.

– Точнее! Адрес!

– Я не знаю! Дом такой высокий, сг'азу за тог'говым центг'ом. Как его? «Г'адость»!

– Как, как, торговый центр называется? «Гадость»?! – изумился Валера.

– Не «Гадость», а «Г'адость».

– Вот чудило дефективное! Самому-то не противно картавить?

– У меня уздечка языка ког'откая, – уязвленно сообщил Игорь.

– Еще и уздечка! Короткая! Ну клоун!

– Заткнись, Изот! – угомонил его Арсений. – Говори дальше!

Игорь почувствовал себя под покровительством и с благодарностью взглянул на Дебардюсова.

– Алька во втог'ой подъезд заходила. Больше я ничего не видел.

– А ты, оказывается, юный следопыт, – то ли похвалил, то ли оскорбил его Арсений.

– Что с ним делать? – спросил Второй так, словно речь шла о предмете интерьера.

– Мне ведь ничего не будет? – с надеждой заглянул в глаза своих стражников Игорь. – Я все г'ассказал! Чистосег'дечное пг'изнание должно засчитаться! Вы меня отпустите?

– Отпустим, отпустим. Если будешь хорошо себя вести. Обратно его, в погреб! – велел Главный.

– Я буду! – пообещал Игорь.

– Куда же ты денешься. Пшел! Ну!

Игорь снова оказался в подвале или, как его тут называли, в погребе. Чутье ему подсказывало, что ничем хорошим для него эта история не закончится и надо отсюда уматывать. Вот только как? Разыграть сердечный приступ или обморок, усыпить бдительность и рвануть? Прикидываться больным Игорь умел. Когда мать сильно донимала своими поручениями, а ему было особенно лень, он изображал всякие недуги. Однажды так вжился в роль, что едва не уехал на «Скорой». Только эти двое не мать, кудахтать над ним не станут. А ну еще зашибут, чтобы проблем не создавал. Нет, надо придумать что-то другое. Найти бы это гребаное окно!

Тьма была кромешной, так что Игорь совершенно ничего не видел. Он принялся искать окно вслепую. Натыкался на неизвестные препятствия, вследствие чего получил несколько чувствительных ушибов. На лицо налипла паутина, ногой угодил в вонючую лужицу и намочил носок.

Игорь отчаянно шарил по стенам, загоняя в ладони занозы. Когда стена переставала быть бревенчатой, он пытался отодрать покрытие, чтобы (а вдруг!) за ним обнаружить вожделенное окно. Должно же быть хоть какое-то отверстие! – в сердцах застонал он. Таковое нашлось за нагромождением из чего-то тяжелого. Когда задетая им пирамида с жутким грохотом рухнула, придавив намокшую ногу, он взвизгнул, выругался и тут же обрадовался пробивающемуся свету. Игорь ринулся к источнику – небольшой дыре под потолком. Взгромоздившись на ящики, он нетерпеливо прильнул к дыре. Прохладный сумеречный воздух обнадежил, Игорю показалось, что он дорвался до своего спасения, невзирая на то, что через столь малое отверстие выбраться наружу не представлялось возможным. Игорь осмотрелся: впереди росла высокая трава, за которой он разглядел узкую грунтовую дорогу, напротив дом с вывеской «Ремонт обуви и металлических изделий». И вокруг ни души.

Прошло два дня. Маленькая недавняя мечта Игоря сбылась – за ним больше не приходили и вообще, кажется, о нем забыли. Однако это обстоятельство его обеспокоило. А что, если он останется здесь навечно? Из еды были только заветренные недоваренные макароны, не прокисшие лишь благодаря холоду погреба, да кастрюля с водой. Сколько еще тут сидеть? Обещали отпустить. Но когда? И что потом будет? – вертелись в голове Игоря вопросы. – Может, условкой обойдется? Должно обойтись! Он ведь ничего такого не сделал. Алька ведь на него не заявит за вторжение к ней домой. Даже если эта тупая жирдяйка заявит, он ничего в ее комнате не взял. Между прочим, у нее дверь была открыта! Он просто вошел. Да, без спросу, отрицать не будет. Надо заметить, вошел к сестре, а не в первую попавшуюся квартиру! На это он и будет упирать. Игорь немного повеселел, ему самому понравилось, как ловко он все придумал – не подкопаться! Только как быть с этими двумя? Они видели, как он рылся в Алькиных вещах. – Игорь замер, прислушиваясь к звукам сверху. Ни глухой, размеренный скрип старого дерева, ни завывание ветра не выдавали присутствие людей. Ушли, что ли? Как ни крути, они застукали его на месте. Неувязочка получается, надо ее обмозговать.

1945 г. Освободители

За то время, пока Нина жила у Греты, она полюбила хозяйку дома. Хотя Грета оставалась по-немецки сдержанной, Нина чувствовала исходящее от ее сердца тепло. Старуха Рудберг скончалась год назад, и с тех пор от Нины не требовалось бывать в ее доме. Клаус изредка наведывался к Грете, обычно с целью поесть. Без материнского пригляду Клаус окончательно спился и имел весьма удручающий вид. Нина больше его не опасалась. Не только потому, что при Грете Клаус вел себя смирно. Немытый, с трясущимися руками, с помятым состарившимся лицом и шаркающей походкой Клаус походил на убогого, а убогих не боятся. Теперь Клаус вызывал у Нины лишь омерзение.

Стоял апрель сорок пятого года. Никто уже не сомневался в поражении Германии. Все, кто мог, бежали подальше от войны. Оставаться на пути наступающей армии было опасно. Обстрелы, взрывы, пожары, а также паралич прежнего мирного ритма жизни – с торговлей, коммунальным обслуживанием, возможностью добыть продукты – все это делало пребывание в городке напряженным.

Известие о гибели мужа Грета получила еще в январе, сразу после Нового года. Ее давно ждала у себя в Менхальторфе старшая сестра. Ни на что ни надеясь, Грета все еще оставалась в Блисдорфе. Ей не хотелось покидать дом, которому она посвятила много лет. Здесь все было своим, щемяще родным: скрипучая половица в гостиной, вид из окна на палисадник, узоры на обоях, бугорок на подоконнике, который подпирал переносное зеркало, когда Грета прихорашивалась на выход. В этот дом они с Гансом приехали после венчания; здесь она создавала уют, любовно подбирая вещи. Как же теперь это все оставить? Но дальше тянуть было нельзя, ибо ситуация с каждым днем становилась все опасней: пока еще дорога на Менхальторф была свободна, но завтра она могла оказаться в руинах войны.

Фронт стремительно приближался к Берлину. Грете Рудберг было очевидно, что войска Страны Советов неминуемо пройдут через Блисдорф. Она давно уже собрала вещи в дорогу, но с отъездом медлила. Грета настойчиво предлагала Нине поехать с ней.

– Спасибо, фрау! Вы очень добры ко мне, но я лучше останусь, подожду своих.

Грете эта идея не нравилась.

– Боюсь, что ты дождешься беды, – покачала она головой. – Обычно солдатам дается время на разграбление города. Будет очень жаль, если ты окажешься среди трофеев.

– Не переживайте, фрау! Это же наши солдаты, советские! Они не такие! – с жаром произнесла Нина. Глаза ее блестели, она с энтузиазмом ждала солдат, как еще никого никогда не ждала. В ее представлении советские солдаты были самыми прекрасными людьми на свете, которые никак не могут причинить ей, советской девушке, вреда.

– И все же, тебе лучше ехать с нами, – настаивала Грета. Она искренне переживала за эту юную и такую наивную девушку. – Моя сестра Эльза будет тебе рада. И ты сможешь в любое время уйти к своим, но когда станет безопасно.

– После того, что со мною было, мне ничего не страшно! – задорно заверила Нина. Она улыбалась, словно наступление Красной армии сулило ей несказанное счастье.

– Бедное, наивное дитя! – Грета прижала ее к себе. Она это сделала впервые и как будто удивилась сама себе. – Когда война доберется до улиц Блисдорфа, страшно представить, во что они превратятся! Люди говорят, Кенигсберг теперь не узнать, Лейпциг пылает пожаром, от Кельна осталась труха. Нина! Скоро здесь будет очень плохо. Вдруг ты окажешься под обломками или в горящем доме? И чем ты будешь питаться?

– Те деньги, что вы мне платили за работу, я почти не тратила. Я богатая! – призналась Нина.

– Боюсь, что рейхсмарки скоро превратятся в пыль.

– Ничего! Сдюжу! По дороге сюда мы вообще неделю не ели, а потом нас стали кормить супом из картофельных очисток, – похвасталась Нина. Ее лицо при этом светилось, будто речь шла о чем-то приятном.

– Ну, смотри, – вздохнула Грета. Она провела тонкой рукой по волосам девушки, как бы стараясь ее защитить. – И все же, береги себя. При любой опасности спускайся в подвал. Может быть, ангелы тебе помогут.

Грета поцеловала ее в лоб, на что в ответ Нина от всей своей открытой души облобызала ее лицо.

– Я тоже вас люблю, фрау! Вы такая хорошая, что я не могу ненавидеть всех немцев!

Грета не поняла истинный смысл фразы. Она растерянно смотрела на представительницу «низшей расы». Сама Грета и ее семья никогда не разделяла теорию нацистов, но им так долго и методично внушали превосходство немецкого народа над миром, что Грета невольно заразилась снобизмом. Еще год назад она и не думала, что сможет обниматься с человеком неарийского происхождения, да и вообще она была крайне брезглива до прикосновений, а теперь целует славянку. Это оказалось необычно и неожиданно приятно.

Чтобы побороть нахлынувшую сентиментальность, Грета достала из сумки блокнот и чиркнула пару строк.

– Возьми. Это адрес моей сестры в Менхальторфе. Мы будем тебя ждать.

– Спасибо! Я верю, что мне не придется ехать к вам. Но я вам напишу! Из дома!

После отъезда Греты и Марии Нина два дня прожила в ее доме, как королева. В первую очередь перепробовала всю оставленную снедь. Хоть Грета ее голодом не морила, но деликатесов девушке не предлагала, не считая угощений на Рождество и Пасху. Нине казалось, что она еще никогда так вкусно не ела. Даже в лучшие времена в родительском доме у них не было так много и такой вкусной еды.

Нина ходила по комнатам и представляла себя хозяйкой такого же уютного дома, как у Греты. Все тут было продумано и сделано с любовью, каждая мелочь служила для счастливой жизни. Нина мечтала, что когда вернется на родину, у нее обязательно будет такой же красивый дом с палисадником под окнами.

Нина сладко посапывала в хозяйской постели, когда раздался сильный грохот. Девушка подскочила как ужаленная и бросилась к окну. Ничего там не увидела, хотела уже возвращаться в кровать – уж очень хорошо ей спалось, – как услышала еще более громкие звуки, которые она ни с чем не могла спутать – это были звуки рвущихся снарядов. Дребезжала посуда и мебель, не выдержали оконные стекла – они дружно посыпались, звеня осколками. Нина живо оделась и выбежала на улицу. Наши! Наконец-то! – ликовала ее душа.

Ночную темноту расцвечивали то тут, то там огненные всполохи. Где-то на востоке вспыхнуло пожаром небо, над головой проревел и скрылся во тьме самолет. Совсем рядом громыхнуло так, что Нина едва не оглохла. Когда она поднялась на ноги, увидела, как горит дом Греты. Вокруг крики, дым, гарь. Все рушилось и взрывалось. Было очень страшно. За всю войну Нина никогда еще не видела столь масштабных боевых действий. Она побежала к холму – единственному, как ей показалось, укрытию. Прижалась к земле, накрыв голову руками, так и лежала, пока все не стихло.

По разгромленной улице медленно, словно украдкой, ехал танк. Это был советский танк. Нина выбежала навстречу, едва не угодив под гусеницы.

– Здравствуйте, товарищи! – радостно загорланила девушка.

Нину как будто бы не заметили, танк прошел мимо, но она настырно пустилась вдогонку.

– Товарищи!!!

– Шла бы ты, девонька, отсюда! – высунулся из люка танкист. – Спрячься где-нибудь и сиди тихо, пока пулю не поймала.

В городе еще раздавались одиночные выстрелы. Нине ничего не оставалось, как последовать совету танкиста. В качестве укрытия Нина выбрала опустевший трехэтажный дом. Раньше она опасалась ходить мимо этого дома из-за живущих в нем мальчишек из «Гитлерюгенд». При виде Нины мальчишки выкрикивали обидные обзывательства, а если зазеваешься, могли поколотить.

Двери в большинстве квартир были распахнуты. Нина вошла в одну из них. На полу – разбросанные вещи, всюду кавардак, на столе гнила еда. Жильцы покидали дом в спешке.

– Драпанули! Аж пятки засверкали! – порадовалась Нина. Она представила, как ее недавние обидчики, эти высокомерные, сытые немчики, так гордившиеся своим благородным происхождением, теперь прячутся, как тараканы, по щелям от «русише швайне».

Вот стол с книгами и тетрадями, игрушки, на полу одежда. Нина мстительно по ней прошлась и вытерла ноги, как о половую тряпку. Выглянула в окно: на улице продолжались бои, но уже не такие глобальные, как накануне. Изредка постреливали, но эти выстрелы почему-то девушку больше не пугали (или она к ним привыкла?). Все же Нина поостереглась в ближайшее время высовываться из дома. Из любопытства и чтобы раздобыть еды она пошла обследовать другие квартиры.

Когда Нина удобно расположилась в чьем-то шикарном с позолотой кресле, она услышала топот ног на лестничном марше. На всякий случай мигом юркнула в шкаф и не прогадала: в квартиру вбежали два вооруженных немца. Они стали отстреливаться из окон. Одного из них убили – это Нина поняла по возгласам его товарища. Стрельба стихла, послышались удаляющиеся осторожные шаги. «Драпает! Драпает, как крыса!» – торжествовала Нина. Она едва не выбежала из шкафа, когда услышала русскую речь.

– Тут никого! Ушли гады!

– Живут же буржуи! – оценил богатую обстановку второй голос. – Егор, ты иди к остальным, а я тут еще посмотрю, может, спряталась где фашистская морда.

Нина представила, как русский солдат сейчас откроет шкаф, а там вместо фашистской морды обнаружит ее. Вот смехота-то будет!

– Halt! – долетело откуда-то из глубины квартиры.

Это резкое, как взмах плетки, слово Нина отлично знала. За годы в неволе она его часто слышала. Оно всегда значило одно: надо замереть на месте, иначе не поздоровится.

Что ею тогда двигало, Нина не поняла: то ли любопытство, то ли ощущение собственного величия из-за приближающейся победы и желания быть к ней причастной, то ли всколыхнувшаяся ненависть. Пригодился навык передвигаться бесшумно, выработанный в доме фрау Рудберг. Девушка видела, как немец направил автомат на нашего солдата, зачем-то набивавшего мешок вещами. Словно во сне взяла у мертвого немца автомат – точно такой же, из какого убили ее маму, каким не однажды угрожали ей самой. Как часто она мечтала расстрелять из автомата врагов, чтобы отомстить за маму, за Родину, за всех погибших людей! Автомат был готов к бою, оставалось только нажать на спусковой крючок. И Нина нажала. Она стреляла с остервенением, вложив туда всю боль, накопившуюся за годы войны.

– Получи, сволочь! – крикнула она, добивая уже мертвого немца.

– Ну, спасибо, подруга! – ошарашенно произнес спасенный солдат.

– Вы не ранены? – обеспокоилась девушка.

– Вот так ягодка! Дай тебя отблагодарю!

Он сграбастал Нину и повалил ее на пол, задрал подол платья. Как плитой, придавил ее щуплое тельце так, что девушка не могла даже пошевелиться и с трудом открывала рот, умоляя отпустить.

Все закончилось быстро. Взъерошенная, в разорванной одежде, Нина всхлипывала на полу. Солдат обстоятельно поправлял свой туалет. Девушка только сейчас его рассмотрела: высокий, плотный, чернявый, с мелкими свинячьими глазками и крупным носом на противной физиономии.

– На вот, – поделился он трофеем из мешка. Рядом с Ниной упала какая-то безделушка. Даже немцы ее так не унижали!

Нина вдруг вскочила и схватила автомат.

– Ты ничем не лучше фашистов! – в истерике закричала девушка и выстрелила в насильника.

В тот день Нина впервые убивала людей. Она не почувствовала ничего, кроме пустоты – вязкой и безнадежной, как будто эта пустота теперь заняла место ее души.

Наши дни. Василий

Василию Чумарукову с женщинами не везло. Не любили его женщины, хоть и жалели. Это не водка виновата, а несчастная любовь, сочувствовали ему. Много лет проработав в театре, монтер Чумаруков насмотрелся на игру актеров так, что сам сочинил себе в прошлом «несчастную любовь» и рассказывал о ней с таким чувством, что влегкую вышибал слезу из любой бабы. Но с бабами ему все же не везло: по доброте душевной они кормили, бывало даже прибирались в его квартире, но дальше дело не шло. Чумаруков на них не обижался, сам все понимал: испитая физиономия, засаленные патлы, потрепанная одежда – какая дура на такого клюнет? Однако порой ему было нестерпимо обидно, что другим, не таким рукастым и тихим, как он, везло, а ему нет. Другие пьяницы ничего по дому не делают и не работают, а их бабы всю жизнь тянут на себе – пусть ругаясь и кляня, – но не бросают – тащат, как чемодан без ручки.

Лефтина иногда подбрасывает работенку по старой памяти. Хорошая она. Часто, бывало, приходила, вытаскивала из запоя, не давала пропасть. Жалеет. На что-то большее Чумаруков не рассчитывал. Не дурак, понимал: не по Сеньке шапка. Лефтина ведь – баба с претензиями, разборчивая – давно без мужика, а все носом вертит, принца ждет. Пусть она с ним без ласки, по-родственному, и то хорошо. Приятно, что хоть кому-то он не безразличен.

Только порой ночью, заглянув на дно пятого стакана, Чумаруков чувствовал, как одолевает тоска – хоть волком вой! Ему только пятьдесят, а он уже дряхлый старик. Он и выл. Соседи поначалу пугались, участковому звонили, а потом привыкли.

Несмотря на беспросветность своего существования, у Чумарукова в сердце жила тайная надежда. Она была его соломинкой в том болоте, куда он сам себя затаскивал. Как обжора обещает себе больше не объедаться, отправляя в рот «последний» кусок пирога, так Чумаруков обещал себе больше не пить, выливая в стакан остатки водки. У обжоры определенно был стимул сбросить килограммы, какая-нибудь светлая цель – быть привлекательным или здоровым. Стимулом больше не пить была не менее благородная цель, а точнее – мечта. Василий мечтал: вот появится она – юная, воздушная, прелестная, – процокает каблучками по бетону лестничной клетки, прошелестит шелком платья, улыбнется и скажет: «Как я рада тебя видеть, папа!», и он начнет новую жизнь. Бросит пить. Навсегда! Вернется в театр – Лефтина похлопочет, она всегда ему помогала и в этот раз поможет. Помоется, побреется – это само собой; сделает ремонт, обновит обстановку и заживет, как все нормальные люди. Дочка ему внука родит, а может, двух. Как зовут его дочь, Чумаруков не знал. Запамятовал. Девятнадцать лет прошло с тех пор, как он отмахнулся от сморщенного кулечка в руках когда-то любимой женщины. Молодой был, хотел погулять, а ребенок случился так не вовремя! Он тогда сделал оскорбленное лицо, как у Хлестакова в «Ревизоре» в сцене, когда того заподозрили в обмане, и сказал, что ребенок к нему отношения не имеет. Попросту испугался.

Чумаруков так и не дождался заветного цокота каблучков и шелеста шелка. И если бы он не был фигурантом уголовного дела, еще неизвестно, сколько времени пролежал бы на полу его труп.

Подойдя к двери Чумарукова, Небесов услышал звук замков соседней квартиры.

– Опять гости! С утра пораньше! Покоя от вас нет! То бабы ходят, то алкашня всякая!

На пороге стояла сварливого вида тетка в растянутой футболке и тренировочных штанах.

– Чего уставился?! – ощетинилась она. – Мое терпение не бесконечно. Будете бузить, сдам участковому!

– И вам здравствуйте, мадам! – отозвался Михаил. – Я как раз из полиции, – достал он удостоверение.

Женщина недоверчиво взглянула в документ.

– А выглядишь как выпивоха, – резюмировала соседка.

Михаил криво улыбнулся – как его только не обзывали!

– А что, господин Чумаруков любит залить за воротник?

– Гос-по-дин! – нараспев повторила соседка. – Заливает цистернами этот господин. Трезвым бывает считаные дни.

Она скрылась в своей квартире, а Небесов, не найдя звонка, негромко постучал по ободранной двери Чумарукова. Никто не отозвался. Оперативник толкнул дверь – та оказалась незапертой. Этому факту он ничуть не удивился – у проспиртованных граждан подобное «гостеприимство» в порядке вещей. Михаил осторожно вошел внутрь. Он сразу почувствовал специфический запах, в народе называемый ханыжным. Замызганная, сто лет не видевшая ремонта обстановка в сочетании с вонью свидетельствовали о бытовой непритязательности хозяина. Судя по тишине, Чумаруков либо отсутствовал, либо спал. В кухне лежали горы грязи и громоздились опустошенные бутылки. Единственная комната тоже не отличалась чистотой: смятая серого цвета постель; на затоптанном полу валялись пустые бутылки, окурки, тарелки с остатками еды, россыпь каких-то зеленых камней и… худощавое тело в засаленной одежде.

Мужчина лежал, скорчившись вокруг опрокинутого стула. Михаил подошел ближе, прислушался – не дышит.

– Недоперепил, – цинично констатировал капитан.

Убедившись, что человек мертв, Небесов вызвал оперативно-следственную группу.

Место происшествия, которое по закону требуется осмотреть, ничего интересного собой не представляло: типичное жилище одинокого мужчины – немолодого и пьющего. Разве что с убогой обстановкой диссонировала россыпь зеленых, похожих на изумруды камней.

– Ишь ты! Алкаш-алкашом, а камушками полы в доме усеяны! – заинтересовался дежурный следователь. Он присел на корточки, чтобы лучше разглядеть зеленые камни.

– Изумруды, что ли?

– Стекляшки, – бросил эксперт Малахов.

– Ты же не смотрел еще!

– Что тут смотреть? – с видом знатока заявил Малахов. Он когда-то увлекался камнями и отлично в них разбирался. – И так понятно, что стекляшки. Надо заметить, отлично сработаны под драгоценности.

– Ты, как моя жена, – сказал следователь. – Она тоже с одного взгляда определяет, стоящая вещь или побрякушка. А я вот так не могу.

– Не вы один, – поддержал его Небесов. – Я тоже в цацках не шарю.

По найденным в кухонном столе документам личность потерпевшего установили быстро. Это же подтвердили и соседи, приглашенные в качестве понятых.

– Дядь Вася это. Чумаруков то есть.

– Неплохой ведь был мужик. Вон что водка делает!

– Похоже на алкогольное отравление, – сообщил эксперт Малахов. – Сразу видно, алкаш со стажем. Здоровье-то не вечное, чтобы так пить!

– Чумаруков – наш фигурант по делу Вислоухова. Как-то очень вовремя он скончался. А можно точнее? – попросил Небесов.

– Сочувствую, – без всякого сочувствия в голосе произнес эксперт. – Точнее только после экспертизы. И в порядке очереди!

– Вот, похоже, и ожерелье. Вернее, то, что от него осталось. – Один из оперативников подцепил из-под дивана растрепанное украшение с зелеными камнями.

Все тут же переключили внимание на находку.

– Если мне не мерещится, украшение похоже на то, что было на Балашовой. – Михаил подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть находку. – Точно оно! Вот дела! Знать бы еще, каким образом ожерелье Балашовой оказалось в квартире Чумарукова рядом с его телом.

На этот вопрос никто из присутствующих ответить не мог, но было понятно, что смерть Чумарукова как-то связана с Дарьей.

Пока группа работала в квартире Василия Чумарукова, Небесов решил пройтись по соседям. В первую очередь он заглянул к уже знакомой ему сварливой женщине.

Дама оказалась любопытной, поэтому в надежде узнать подробности случившегося с соседом охотно пошла на контакт.

– Ходили к нему всякие. Не скажу, что слишком часто, но бывало. Помер человек, а я тут вам на него зря наговорила. Нехорошо это о покойном. Так-то он, в общем-то, тихим был. Пил здорово, это да. А кто не пьет? Рукастый был мужичок. Если починить что или наладить, он всегда пожалуйста. Трубу в ванной мне заменил и денег не взял. Я его пирогом угостила, а то неудобно как-то совсем за бесплатно. Хороший он, в общем-то, был. Да и ходили к нему, значит, за этим самым… починить чего. Ну, или выпить, не без этого. Они, в общем-то, мирно выпивали, только вчера бузу устроили.

– Кто они? Вы их видели?

– А как же! Видела! Выходила от Васи фря. Она и раньше у него бывала. На алкоголичку не похожа, врать не стану, хоть совершенно невоспитанная! Никогда не поздоровается. Ходит, словно вокруг нее людей нету – никого не замечает!

– Как она выглядела?

– Да как? Обыкновенно выглядела. Лет тридцать пять – сорок. Скорее, сорок. Волосы русые, пышные, хорошие такие волосы. Сама крупная, даже толстая! Одета немодно – на ней было какое-то блеклое то ли платье, то ли юбка и серый жакет. В общем-то, ничего особенного, – заключила свидетельница.

– Вот эта? – Небесов показал в телефоне фото Новиковой.

– Да, она.

«Уже что-то!» – отметил про себя Михаил. Другие соседи ничего толком не сообщили. Еще немного потоптавшись по двору и убедившись, что нигде нет видеонаблюдения, Небесов вернулся в квартиру Чумарукова.

Перовский

Шила в мешке не утаишь. Наперекор стараниям графа, Кабинету Его Императорского Величества стало известно об огромном изумруде, добытом на Сретенском месторождении. Изумруда-таки хватились, и статскому советнику Ярошевицкому было велено найти концы в этом странном деле. Ярошевицкий ничего не понимал: сравнив собственную опись с наличествующими камнями, он недосчитался нескольких аквамаринов, но зато обнаружил лишние изумруды. Редчайшего кристалла нигде не было, о чем статский советник и сообщил в своем рапорте. Бумагу, однако, чиновник отправлять в министерство повременил. Он предпочел подождать, пока в Петербурге не появится его начальник, граф Перовский.

Лев Алексеевич оценил поступок Ярошевицкого. Наградил статского советника за преданность, но на всякий случай отправил его по служебным делам подальше от столицы. Рапорт же так и остался в кабинете президента Департамента уделов. Лев Алексеевич мастерски его «потерял», пустив министру пыль в глаза.

Когда, спустя месяц, в Петербург вернулся Николай Первый, ему доложили о пропаже уникального камня. Император рассвирепел. В воздухе повисло напряжение, обещающее колоссальный скандал, в результате которого полетят в тартарары многие блестящие карьеры, а то и жизни. Тень угрозы нависла и над Перовским. Чтобы избежать императорского гнева с последующей за ним расправой, граф решил сделать так, чтобы великолепного изумруда и вовсе не стало. Лев Алексеевич, уже сроднившийся с изумрудом, не мог и мысли допустить, что этим уникальным камнем будет обладать кто-то другой, будь то хоть монаршая особа.

Перовский, как человек, увлекавшийся драгоценными камнями, имел собственную гранильную мастерскую. Подгоняемый страхом за свою судьбу, граф в последний раз взглянул на невероятный кристалл, провел пальцами в перстнях по его граням и хладнокровно распилил камень на части. Самородки в результате получились тоже немаленькие, но того уникального изумруда с уральских копей, который разыскивал император, не стало. Когда к Перовскому пришли с обыском, все уже было шито– крыто.

Ситуация по-прежнему оставалась опасной. Уж очень хорош по слухам был изумруд, чтобы император так легко про это забыл. Чтобы держать руку на пульсе, Лев Алексеевич предложил Николаю Первому лично во всем разобраться, найти и наказать виновных в лиходействе. Граф, как лиса, обхаживал императора так и этак и получил бумагу, согласно которой он наделялся особыми полномочиями в расследовании дела об исчезновении уральского изумруда.

«Секретно

Господину гофмейстеру

сенатору Перовскому

Министр Двора довел до моего сведения, что член Департамента уделов статский советник Ярошевицкий при ревизии в июне сего года Екатеринбургской гранильной фабрики нашел в квартире обергиттенфервальтера Коковина значительное количество цветных камней, принадлежавших казне и хранившихся без всякой описи, – в числе оных был изумруд высокого достоинства по цвету и чистоте, весом в пять фунтов. Все сии камни Ярошевицким хотя и были отосланы в С.-Петербург, но по доставлении сюда означенного изумруда не оказалось.

Вследствие сего повелеваю Вам: отправясь в Екатеринбург, употребить, по ближайшему своему усмотрению, решительные меры к раскрытию обстоятельств, сопровождавших сказанную потерю, и к отысканию самого изумруда…

Николай

в С.-Петербурге 20 ноября 1835 г.»

С этим документом Лев Алексеевич Перовский отправился в Екатеринбург.

Наши дни. Санкт-Петербург

Ожерелье, найденное в квартире Василия Петровича Чумарукова, судя по снимкам, полученным из видеоархива охраны театра, действительно оказалось очень похожим на то, что было на Дарье Балашовой. На шее Чумарукова обнаружилась едва заметная ранка от укола, которым в его организм ввели яд, приведший к остановке сердца.

– Такой яд на каждом углу не продают, – заметил эксперт. – Его раньше активно использовали в нашем любимом ведомстве.

– ФСБ? – предположил Небесов.

– Именно.

– Нам только фээсбэшников не хватало! – посетовал оперативник.

– Этот факт сужает круг подозреваемых, – возразил ему Барсиков. Антон только что вернулся от Добрынкина, которому поручили вести дело Чумарукова.

– Между прочим, в момент смерти Чумы в его доме находилась Новикова. Где ФСБ и где Новикова? – усмехнулся Михаил.

– А что мы о ней знаем? – пригласил к спору Барсиков. – Родилась в Ивангороде, уехала на учебу в Питер, тут и осталась.

– Вышла замуж, развелась. Числилась менеджером в разных мелких конторках. Последние восемь лет работает администратором в театре «Скоморох», – продолжил за товарища Небесов. – Короче, ничего интересного. Таких, как она – миллион.

– А что она за человек? Ты знаешь?

– Да откуда? По мне так обычная сорокалетняя тетка. Пресная, как маца. – Михаил в силу возраста не воспринимал женщин старше тридцати лет. В большинстве своем все они для него были бесполым, скучным, оттого ни на что выдающееся не способным племенем. – Вряд ли Новикова может быть связана с ФСБ, – поделился своими соображениями Небесов.

– Ничего исключать нельзя, – встрял в их разговор эксперт. Барсиков был с ним солидарен.

Оперативники сошлись на том, что в свете открывшихся обстоятельств необходимо допросить Алевтину Новикову. Только она словно в воду канула: ее телефон был отключен, дома, на Боровой улице, она не появлялась, на работе оформила отпуск. По этому поводу следствие выдвигало различные версии: от умышленного исчезновения до убийства. Пока Новикова проходила по делу в качестве свидетеля, ни задержать ее, ни брать с нее подписку о невыезде на продолжительный срок сотрудники правоохранительных органов не могли.

– Границу наша подопечная не пересекала – уже легче. Банковской картой нигде не расплачивалась, будто бы специально, чтобы не оставлять следов. Надо заметить, что Новикова сняла крупную сумму с карты в день убийства Чумарукова, – сказал Антон.

– До убийства или после? – уточнил Небесов.

– После.

– То есть, если это она его убила, то убийство не планировала, иначе подготовилась бы заранее.

– Знала, что мы будем ее искать, поэтому сняла деньги и затаилась. Предусмотрительная, шельма!

– Придется потрясти ее родственников и знакомых, может, подскажут, где искать, – пришел к выводу Небесов.

1945 г. Победа

Блисдорф давно заняли советские войска. Выстрелы прекратились. Нина из своего укрытия наблюдала, как по разбитой снарядами улице проходили колоны русских солдат. Веселые и бодрые, они шагали уверенно, пели песни. Как же долго Нина не слышала песен на русском языке! Чтобы вот так, свободно и громко, а не полушепотом и с опаской, как это бывало в лагере. Девушке захотелось выбежать на улицу, примкнуть к колонне и подхватить вместе со всеми: «Удар войны нас разлучил с тобой, за Родину иду на смертный бой!» Весна расцвела буйной листвой, в воздухе пахло сиренью, а небо было такое синее и чистое, что хотелось в него окунуться.

Девушка высунулась из разбитого окна, помахала солдатам. Один из них обернулся.

– Эй, иди сюда! Ягода-малина! – задорно позвал он Нину. Это был совсем молоденький белобрысый солдатик с орденом на гимнастерке.

Вместо него Нине почудилась противная рожа насильника. Девушка пошатнулась и отпрянула от окна, на глазах выступили слезы, которые катились и катились ручьем.

Она грязная, недостойная этого чистого неба, этой весны и этой победы! В шестнадцать лет жизнь закончилась. Жаль только, не обнимет она больше сестру Ганночку и любимого папу. Как он там, в далеком Соломине? Зачем ему такая дочка, которая только семью будет позорить?

Нина решила вернуться за автоматом в тот дом, где она убила двоих человек, чтобы и самой из него застрелиться. Неизвестно, как бы повернулась ее судьба, если бы девушка не встретила по дороге русского офицера. Лет тридцати, но уже с проседью, высокий, с военной выправкой, орденами и медалями на груди. Не влюбиться в него было невозможно.

Офицер ласково улыбнулся и спросил:

– Ты кто?

– Я Нина Кочубей с Белгородчины.

– Понятно. В комендатуре была?

– Нет, – испуганно пролепетала девушка.

– Капитан Потапов. Сергей Иванович. Пойдем, провожу. Я как раз туда иду. – Он предложил взять его под руку так галантно, что Нина не смогла сопротивляться.

Они шли по искореженным улицам вдоль разрушенных домов. Под ногами валялись брошенные орудия, где-то попадались трупы, но ничего этого Нина будто бы не замечала. Счастливая, она плыла под руку с красавцем-офицером, совершенно забыв о своих недавних суицидальных планах. Сергей рассказывал ей про свою родную Феодосию, про море, виноградную лозу во дворе и про то, как он до войны играл в футбол. О самой войне ни слова.

– Ну, бывай, Ниночка! – козырнул ей Потапов, когда они дошли до разбитого в поле палаточного городка. – Тебе туда, – он указал на самую большую, похожую на шатер Шемаханской царицы, палатку.

– А мы с вами еще встретимся? – робко спросила девушка.

Он посмотрел в ее серые, еще по-детски наивные глаза и, как показалось Нине, все понял.

– Обязательно!

Нину распределили в госпиталь, сначала на кухню чистить картошку, потом стирать окровавленные бинты и военную форму. Нина работала весь день. Ухаживала за ранеными, сдавала кровь.

Когда госпиталь перевели в другой, более уцелевший город, Нину с двумя другими девушками-остарбайтерами направили в штрафную роту, где она тоже выполняла работу санитарки. Дороги были разбиты, здания дымились, везде висели плакаты «На Берлин!», на перекрестках стояли девушки-регулировщицы, а мимо них проезжали танки, везли пушки, шла пехота – все двигались в сторону Рейхстага. Немцы в панике бежали, прятались по развалинам, чердакам и подвалам уцелевших домов.

Где Нина только не работала! И в госпиталях, и в военных столовых, и на ремонтном заводе. Разбирала завалы, доила коров, мыла полы, дежурила на коммутаторе. Трудилась много и тяжело, никто не делал ей скидку на возраст. К вечеру от усталости падала замертво, а с утра пораньше – снова на работу. Победу Нина встретила на Одере, куда ее перевели на склад смазывать оружие. Вечером восьмого мая сообщили, что Берлин взят. Все выбежали на улицу, началось веселье. Следующий день объявили выходным, а десятого снова на работу.

Нина думала, что отправится домой сразу после победы, но ее задержали в Германии на целый год. В начале лета Нине показалось, что с ней происходит что-то странное, в организме появились какие-то новые, неприятные ощущения.

– В таких условиях не мудрено захворать, столько пережила, бедняжка, – объяснила Нине ее состояние соседка по комнате Люба.

– На сносях она! – безапелляционно поставила диагноз другая соседка, разбитная украинка Наталка. – У нас в деревне точно так же бабам на сносях сначала дурнело, а потом хорошело.

– Да ну тебя! Скажешь тоже! Нинка мала еще до этих делов, – не согласилась Люба.

Слушая спор девушек, Нина почувствовала себя совсем скверно. Она зажала рот рукой и побежала в уборную.

– Ну, точно! На сносях! – торжественно объявила Наталка, радуясь своей прозорливости и победе в споре.

Отпросившись с работы, Нина на перекладных добралась до госпиталя. Она надеялась, что знакомый военврач поможет ей прервать беременность. Умоляла сделать аборт, пока не поздно. Ведь это невозможно – носить в себе ребенка от мерзавца! А как его растить, если он всю жизнь будет напоминать о том, что больше всего хочется забыть?

Врач – немолодой, очерствевший от огромного количества горя человек – Нину не понял. Он отругал ее отборным матом, выгнал вон, пригрозив, что если она не выбросит дурь из головы, доложит куда следует.

Положение было безвыходным. Девушка в отчаянии решила, что все равно избавится от ребенка – убьет его вместе с собой. Растрепанную, с размазанными по щекам слезами, красным носом и опухшими глазами, такую, какой она ни за что не хотела бы предстать перед ним, ее встретил капитан артиллерии Сергей Потапов.

– Что ты, Нинок? Все пройдет. – Он ласково погладил ее по волосам своей огромной ладонью.

– Нет! – помотала она головой. Нина прижалась к груди капитана – такой могучей, пахнущей табаком и хозяйственным мылом, и такой надежной. Мужской.

– Пройдет, я знаю.

Он произнес это так уверенно, что девушка ему поверила.

В тот день Нина побывала на квартире, где остановился Потапов. Он угощал ее разными вкусностями, какие она ела, пожалуй, только когда мародерствовала в доме Рудбергов.

– Можно посмотреть? – увидела Нина бинокль.

– Конечно! – улыбнулся Сергей. – Смотри на здоровье! – Он повесил бинокль на тонкую девичью шею.

– Тяжелый, – отметила Нина. – Такой красивый. «Потапов», – прочла она вслух выцарапанную на бинокле надпись.

– Это чтобы не потерять, – пошутил капитан. – В окно посмотри.

Нина завороженно разглядывала ставшую совсем близкой улицу: дома, людей; увеличенные оптикой были различимы даже лица прохожих.

– Это же надо такую штуковину придумать! Все, как на ладони! – воскликнула Нина.

– Забирай! – махнул рукой Потапов. Девушка его забавляла – она была еще таким ребенком!

– Неее! Я не могу! Вас, наверное, начальство наругает.

Потапов рассмеялся:

– Не наругает. Бери!

– Спасибо! – с чувством сказала Нина.

Нине было так хорошо с этим спокойным и сильным человеком, рядом с ним она чувствовала себя защищенной. Таким и должен был быть в ее представлении военный – настоящим защитником. Она впервые за долгие годы уснула счастливая, свернувшись калачиком на диване Сергея, когда он деликатно ушел ночевать к товарищу. А утром он отправил Нину на попутке к месту ее расположения.

– Выше нос, кнопка! – сказал Потапов, прощаясь.

«Я вас люблю!» – вертелось у Нины на языке, но она постеснялась произнести это вслух. Девушка лишь прильнула к нему в надежде на нечаянный поцелуй в щеку. Ее росточка хватила только на то, чтобы уткнутся своему кавалеру в плечо.

– Ты похожа на мою младшую сестренку. Ее немцы повесили. – Впервые за все время голос капитана дрогнул. – А ты живи, Нинка! Это за тебя мы глотки фашистам рвали! – Он, как ребенка, поцеловал Нину в ее вздернутый нос.

Наши дни. Алевтина

Не было такого близкого знакомого Алевтины, который не заподозрил бы ее в скрытности. Бывший муж, редкие подруги, когда они еще не исчезли, а уж о коллегах и говорить нечего – все они не понимали, почему из, казалось бы, простых вещей надо делать тайну. Ей же распространяться о личном казалось глупостью – Новикова знала: доверять нельзя никому. Так повелось с детства, примерно лет с шести, когда стал подрастать ее младший брат Костик и его подселили к ней в комнату. Але объявили, что это не ее комната, а детская. Ее комнаты, ее уголка вдруг не стало, даже личных вещей не оказалось, потому что братик брал все, до чего дотягивался. Поначалу помогало прятанье и убирание вещей в недоступные малышу места, позже, когда брат подрос, от его любопытного носа не спасало ничего. Выходило, что и переодеться, кроме как в ванной комнате, больше негде.

Алевтина не могла держать дома девичьи секреты, никаких личных тетрадок и записок, потому что они немедленно ревизировались не только братом, но и другими членами семьи. Родители считали само собой разумеющимся лазать по ящикам детей, как по своим. Они объясняли это беспокойством за детей: надо же знать, чем живут их чада. Вести доверительные беседы в семье Новиковых было не принято, потому что никто этого делать не умел. Иногда проскакивали попытки поговорить по душам, делалось это как-то наспех и коряво, но и таким беседам Аля была рада. В одной из них девочка поведала матери, что ей нравится одноклассник. Мама пообещала хранить секрет, но уже вечером, смеясь, выболтала все отцу: «Наша-то от горшка два вершка, а уже в невесты метит. На кавалеров заглядывается!» Им было смешно, их смех звенел в ушах, когда она бежала по лестнице прочь из дома, ставшего в один миг чужим и враждебным. С того момента Алевтина окончательно замкнулась в себе и уже никому никогда не доверяла: если предают самые близкие люди, то чего ждать от остальных?

В семье Новиковых напрочь отсутствовали границы между общим и личным. Родители ходили по дому в неглиже, не стесняясь ни сына, ни дочери, то ли оттого, что они не считали детей достаточно развитыми, то ли из-за собственного дурного воспитания. Когда Алевтина с братом подросли, ситуация в семье не сильно изменилась: родители вроде бы и понимали, что теперь это не два несмышленыша, но привычка брала свое – вещи дочери по-прежнему подвергались проверке. Теперь уже из любопытства.

Новикова давно жила одна, но по-прежнему не могла вести никаких интимных записей; она хоть и понимала, что обнаружить их никто не может, да и даром они никому не нужны, но внутри стоял блок. Алевтина никогда не знакомила своих друзей из разных групп между собой, заранее подозревая их в излишней болтливости – вдруг расскажут о ней что лишнее? Для них это будет «ничего такого», а для нее словно ножом по сердцу. Лучше душу никому не открывать, чтобы потом не сожалеть. Чем меньше о тебе знают окружающие, тем меньше у них возможностей навредить. Со зла ли или по глупости – не важно. Она часто врала, когда требовалось назвать свои данные в каком-нибудь заведении; оставляла свой телефон нехотя и крайне редко; «забывала» дома паспорт и перевирала домашний адрес. Когда пошла волна быстрых кредитов, эта странность Новиковой неожиданно оказалась очень кстати. Ей звонили коллекторы и утверждали, что у нее долги. При этом называли ее не Алевтиной, а именем, которым она представилась, когда обращалась в стоматологию, в салон красоты или еще куда-нибудь. Конечно же, паспортные данные, на которые якобы были оформлены кредиты, оказывались вымышленными.

Теперь, когда Алевтине пришлось экстренно скрыться, она еще раз убедилась в правильности своей стратегии – не болтать.

О Борисе Серапионове не знал никто из ее знакомых. Когда-то в юности он питал к ней нежные чувства. Не дождавшись взаимности, женился, затем развелся. Четыре года как уехал по контракту за рубеж. Алевтина время от времени наведывалась в его пустую квартиру, чтобы проверить, все ли в порядке, как и обещала в память дружбы. Ни про квартиру, ни про ее хозяина Алевтина никому не рассказывала.

1835 г. Урал

После ревизии на Екатеринбургской гранильной фабрике прошло несколько месяцев. Никакой реакции на отчет Ярошевицкого из столицы не последовало. Все причастные выдохнули и перекрестились, решив, что беда миновала.

Работы на копях шли полным ходом, гранильная фабрика под началом Якова Коковина приносила хорошую прибыль. Главный начальник горных заводов хребта Уральского генерал-лейтенант Федор Иванович Фелькнер обратился к Кабинету Его Императорского Величества с предложением «о награде обергиттенфервальтера Коковина за беспорочную и долговременную его службу, непоколебимую добрую нравственность и знание своего дела по управлению фабрикой следующим чином».

Обладающему к тому времени такими высокими наградами, как ордена Святой Анны III степени и Святого Владимира IV степени, а также золотыми часами и бриллиантовыми перстнями, мастеру Коковину судьба обещала новый приятный виток службы. Прибывший из столицы Перовский спутал все карты. Едва приехав в Екатеринбург, злопамятный граф немедленно отстранил директора гранильной фабрики от занимаемой должности. Он потребовал арестовать Коковина и «посадить в тюремный замок с тем, чтобы он содержался там, в отделении для секретных арестантов и ни под каким предлогом не имел ни с кем из посторонних сообщения…». На защиту Якова Васильевича встал Фелькнер. Он знал Коковина как талантливого камнереза и добросовестного человека. Но тягаться с таким высокопоставленным чиновником, как Перовский, которого к тому же сам император наделил особыми полномочиями, провинциальный генерал-лейтенант не мог. Без всякого следствия и оснований Коковин был отправлен в тюрьму.

Граф торжествовал: его оскорбленное самолюбие было отомщено, «наглый выскочка» поплатился за свою дерзость. Видя настрой местного главы, Перовский похлопотал о том, чтобы Коковина судили в Оренбурге, где нет, так сказать, заинтересованной стороны. На том, что оренбургская судная комиссия находилась в подчинении его брата, Перовский акцентировать внимание не стал.

Супротив всех неблагоприятных обстоятельств, суд не признал Якова Коковина виновным в краже уникального изумруда. В материалах дела написано:

«…где и когда тот камень похищен и по какому случаю обращено было на Коковина подозрение в похищении, тогда как Ярошевицкий при донесении своем министру Императорского двора представил с нарочным в числе прочих и этот камень, показав его и по описи, никаких сведений к сему делу не доставлено и по исследованию и судопроизводству виновного в похищении того камня не оказалось».

И вообще, в обвинительном заключении по делу Коковина об исчезновении особо ценного изумруда не упоминается. Директора гранильной фабрики признали виновным в недобросовестной работе и неаккуратной поставке природного камня.

По приговору Коковина лишили «чинов, орденов, дворянского достоинства и знака отличия беспорочной службы». Суд не приговаривал Коковина к тюремному заключению – на то не было никаких оснований. Но царь был в столице, и что творится за Уральским хребтом, из Зимнего дворца ему видно не было. Перовский в своем донесении Николаю Первому о результатах разбирательства в Екатеринбурге неопределенно сообщил, что лиходей, осознав свою вину, покончил с собой в тюремном замке.

При содействии Льва Перовского мастера Коковина безосновательно продержали в заключении три года. На свободу он вышел с сильно подорванным здоровьем, без возможности и желания заниматься любимым делом. В свои последние годы жизни мастер Коковин пытался добиться справедливости. Он подавал прошение министру Императорского двора о пересмотре своего дела.

«Приводя на память и рассматривая поступки всей жизни моей, я совершенно не нахожу ни в чем себя умышленно виноватым…» – писал Яков Васильевич.

Министру было не до мелкого проштрафившегося дворянина откуда-то с окраины. Прошение Коковина осталось без ответа.

Несправедливо обвиненный, лишенный заслуженных наград и чести, талантливый художник-камнерез умер в забвении. И только больше века спустя потомки отдали должное Якову Коковину. О самобытном мастере напоминают его незаурядные работы, хранящиеся в государственном Эрмитаже, названная в его честь улица и исчезнувший изумруд.

Наши дни. Алевтина

Вот уже три дня Алевтина Новикова вела затворнический образ жизни в квартире своего давнего друга. Квартира находилась на окраине города, в спальном районе – каменных джунглях из высоких, густонаселенных и безликих домов. Здесь никто из соседей никого не знал в лицо, что Алевтине было очень кстати. Пыльно и неуютно, с минимумом мебели, но зато безопасно. Здесь никто ее не найдет, ни полиция, ни бандиты. Полицейских Алевтина не боялась, но и не верила им. Возможно, полицейские уже ищут ее по делу Вислоухова – пока идет следствие, она обязалась не менять место жительства. Только выходить из укрытия ради удобства полиции она не собирается – жизнь дороже.

Она намеренно вытащила сим-карту из мобильного телефона и оставила ее дома, чтобы машинально не ответить на чей-либо звонок и ненароком не выдать свое местоположение. Поначалу было дискомфортно без связи с миром, без возможности быстро утолить информационный голод, мгновенно получить ответ на любой мимолетный вопрос посредством Интернета. Вскоре Новикова даже начала получать удовольствие: никто не тревожил и жизнь как будто бы замерла. Алевтина много спала. Она и не помнила, когда еще могла себе позволить столько спать, все время появлялись какие-то дела, даже в отпуске не получалось отоспаться. Здесь она от скуки читала найденные у Бориса книги и журналы. Выходила за продуктами всегда в разные магазины, чтобы там не примелькаться, и не пользовалась метрополитеном. Алевтина предпринимала всяческие меры предосторожности. Она боялась. Боялась в первую очередь тех, кого застала в квартире Чумарукова. Кто эти люди, Алевтина не знала. Ни один из голосов она не смогла узнать. Но это не значит, что среди них в тот день не оказалось того, кто ей был знаком. Возможно и то, что сам он там не присутствовал, но был причастен к происходящему. Навел на нее бандитов, чтобы завладеть изумрудом. Чем больше думала Алевтина, тем больше она убеждалась, что это мог быть Игорек, ее беспутный двоюродный брат. Больше некому.

Как-то раз Алевтина подыскивала себе очередную книгу. Она отметила интересный вкус Бориса. Книги были совсем не такими, какими обычно увлекались люди ее поколения. Может, эту? Она вытащила пухлый, потрепанный томик стихов японского поэта. Представила, как его когда-то читал Серапионов. Бесцельно полистала страницы и вдруг обнаружила фотокарточку. Девушка с тетрадью стоит, облокотившись на батарею, и смотрит куда-то в сторону. Алевтина от волнения перестала дышать. Так это же… она сама! Она узнала институтский коридор, и этот свой связанный бабушкой свитер, который носила несколько лет, и свои сапоги, и даже широкий бархатный ободок для волос – была в те годы странная мода на ободки. Алевтина никогда раньше не видела этого фото. Выходит, Борька сфотографировал ее украдкой. Она перевернула фотографию. Смазанная синяя надпись трогательно гласила, что «Алечка – самая лучшая в мире девушка».

Накатила теплая, радостная волна, от которой стало очень светло на душе. Алевтина с удовольствием окунулась в далекие воспоминания юности.

Она тогда не верила, что может нравиться такой, какой была: плотной, с пухлыми щеками и толстыми ногами, вечно скрытыми под длинными юбками. У нее даже пальцы были толстые. Как можно полюбить толстуху, когда вокруг столько тростинок – длинноногих, с тонкими шеями, легких и звенящих, таких прекрасных в своих летящих платьях и обтягивающих джинсах. На таких девушек что ни надень, им все пойдет, не то что ей. Алевтине всегда приходилось долго подбирать одежду, чтобы тут не выпирало, там не подчеркивало и не собиралось гармошкой. И нужного размера в магазинах обычно все было некрасивое, тусклых расцветок и унылых фасонов. Единственное, что ей у себя нравилось, были волосы: густые, немного вьющиеся, роскошного пшеничного оттенка. Она с удовольствием ухаживала за волосами и носила их распущенными. Увы, одна прекрасная прическа положения не спасала – образ в целом выглядел не очень.

Алевтина ненавидела фотографироваться, поэтому фото у нее было очень мало. Сейчас, с высоты прожитых лет, на найденной у Бориса фотографии Алевтина себе нравилась. Это была она и в то же время какая-то другая девушка – такая молодая и далекая.

Пожалуй, Боря действительно ее любил. Дура была, что тогда не поверила его робким признаниям, насмешливо отказала. За тем нарочно громким смехом скрывались огромная неуверенность в себе, стеснительность и неумение себя вести. У нее никогда ни с кем не было романтических отношений, она не умела кокетничать и флиртовать, за ручку с мальчиком и то никогда не держалась. И тут Борька решил ее огорошить. Он и раньше на нее как-то по-особенному смотрел и даже на первом курсе пригласил на танец, когда она вместе со всей группой сдуру пошла в клуб отмечать день студента. Сдуру – потому что весь вечер в одиночестве цедила через соломинку сок, а другие девчонки пользовались успехом. Но одно дело смотреть и танцевать, и совсем другое – вот так вот вывалить свои чувства. Что ей тогда было делать с его признаниями? Надо было что-то сказать, как-то реагировать. Всей группой они стояли на крыльце института после защиты дипломов в ожидании результатов. Расслабленные, веселые и повзрослевшие. Это был последний день, когда они собрались все вместе. Учеба закончена, дальше каждый сам по себе. Боря подошел к ней вплотную и тихо произнес всего три слова. Алевтине тогда показалось, что его услышали все, даже студенты, стоящие на другой стороне улицы. Все будто замерли, смотрят на нее и ждут ее реакции. Она растерялась. Никто еще не говорил ей таких слов, она не ждала их и была не готова. Трудно было понять, обидел ли Борьку ее смех. Борька позже уверял, что не обидел, но вместе со всеми праздновать защиту дипломов не пошел.

Сейчас бы жила с ним в Швейцарии. А может… Алевтина побоялась мечтать, чтобы не сглазить. Может, он до сих пор ее любит? Ведь первая любовь не ржавеет.

Окрыленная этой идеей, Алевтина быстро собралась и отправилась в ближайший торговый центр, чтобы воспользоваться вай-фаем. Она написала Серапионову на электронную почту. Короткое сообщение, всего несколько слов, но тщательно подобранных, с особым смыслом и возложенной на них надеждой.

«Добрый вечер, Бари! – Новикова нарочно назвала его так, как звали Бориса в студенческой компании. – Поливаю твои кактусы. Они уже забыли, как ты выглядишь, и по секрету мне сказали, что соскучились. Собираешься в родные пенаты?»

Ответ пришел лишь спустя десять часов. Как же она его ждала! Три раза впустую ходила в торговый центр и вот, наконец, получила заветное сообщение. Фантазия услужливо нарисовала возобновление романа – зрелого, но по-юношески нежного и искреннего. Алевтина уже полдня жила, окутанная негой флирта. Предвкушая сладкий флер любви, она прочла:

«Привет, Аля! Спасибо, что присматриваешь за моей хижиной. Скоро приедем. Давно хотел показать дочке Петербург».

Так у него есть дочь?! – ухнуло сердце Алевтины. – И, конечно же, жена. Как без нее? – подленько подсказал внутренний голос.

Сказочный домик в Швейцарских Альпах с грохотом развалился, мечты рассыпались в пыль.

Идиотка! На что она надеялась? Думала, Борис будет ее ждать всю жизнь? Размечталась!

Раньше Новикову грела выдуманная сказка о том, что она кем-то любима и что стоит ей только дать знать, как ее мужчина к ней примчится с кольцом в кармане пиджака. Она для порядка поломается, чтобы ощутить, как дорога и желанна. А потом они закатят шикарную свадьбу с белым платьем в пол и катанием на речном трамвайчике по Неве. И будет у нее все, как у всех: семья, дети, совместные поездки и неодинокие праздники, будь они неладны! До этого Борькиного скупого ответа у нее была отлаженная жизнь, светящая маячком в мутных водах обыденности. Алевтина всегда держала в голове запасной вариант – Серапионова, а с ним – свое тихое счастье.

Разве многого она хотела? Всего лишь счастья. А его нет. И никому она не нужна. Никому!

Лицо Алевтины вспыхнуло от досады. Стало душно. Она распахнула окно, выходящее на оживленный проспект. Аскетичная квартира Серапионова, до этого казавшаяся милой и почти родной, как ее хозяин, мгновенно превратилась в чужую и оттого враждебную и неприятную. Новикова, мысленно вышедшая замуж за Бориса, уже прикинула, как создаст здесь уют, а оказалось, что место занято другой женщиной.

Как же это больно – расстаться с иллюзией возможного счастья! Как же горько осознать, что нет человека, для которого ты многое значишь!

Если сейчас шагнуть с подоконника и разбиться с высоты Борькиного одиннадцатого этажа, никто особо не опечалится. Потому что некому. Разве что родители, да и те не сильно – у них свои проблемы, они расходятся.

Получается, Борька не очень-то ее и любил, раз так просто отступился. Подумаешь, один раз сказала «нет». Предложил бы второй раз, не расклеился бы. А он, ишь, гордый какой оказался!

«Ну и не надо! – рассердилась Алевтина, гневно хлопнув оконной рамой. Она открыла короткую переписку с Серапионовым и решительно ее удалила. – Хватит стонать! Я себя тоже не на помойке нашла, чтобы так прогибаться!»

Все она правильно сделала! В этом мире можно рассчитывать лишь на себя. Если не было хорошего старта и поддержки, то вертись сама, как можешь. Иди вперед и не сомневайся: все средства хороши. Самое ценное и дорогое – ты сама. Делай все, чтобы в первую очередь было хорошо тебе. Никто и ничто не стоит твоих жертв и страданий. Их все равно никто не оценит. Плевать на высокие идеалы и какую-то там мораль! Все это придумано, чтобы было на ком ездить, свесив ножки. Все те, кто живут в роскоши, не заработали на эту роскошь, а если вдруг заработали, то очень несправедливо. Или кто-то будет спорить, что труд футболиста или депутата тяжелый и уникальный, что он так высоко оплачивается? А может, наследник семейного концерна работает в поте лица? Или звезда из звездной династии заслуженно занимает свое место под солнцем? Да если бы не богатые или знаменитые родители, и знать бы никто не знал ту звезду. Так что нет и никогда не будет никакой справедливости, поэтому, моралисты, не надо ля-ля и свои белые пальто выгуливайте в другом месте. Она, Алевтина, почти двадцать лет пашет, как проклятая, а все, что удалось нажить, – комната в паршивой коммуналке. И то, урвала ее при разводе, как компенсацию за потраченные нервы. Даже бабушке на сиделку не смогла заработать, чтобы мать в одиночку не надрывалась.

Она такой же человек и тоже хочет жить хорошо. Чтобы всегда была вкусная и полезная еда, приятные путешествия в любую страну, когда хочется, а не автобусный тур, когда отпустят. И чтобы квартира была просторной, комфортной и отдельной! Красивый двор, красивая машина, элитный фитнес-центр, хорошая медицина. Хочется достойной жизни, а не вот этого, что у нее всегда было.

Она не родилась с золотой ложкой, ее не отдали в музыкальную или в художественную школу, где можно было бы оттачивать свои таланты, не водили на большой теннис или на фигурное катание. Ее никуда не водили, кроме скучного макраме. У нее не оказалось способностей к программированию, чтобы, как Борька, получить работу за рубежом. Даже удачной внешностью природа не одарила, чтобы была возможность охмурить небедного мужчину. И особого ума (чего уж там?) тоже нет. Она не дура, но и не семи пядей во лбу, так, середнячок. Но где, в каком законе написано, что умственно отсталый или середнячок хуже элиты? И почему вообще существует эта элита? У нас все равны. Так, кажется, вещают моралисты. Только многие оказываются равнее.

Она, Алевтина Новикова, между прочим, по своему происхождению и есть самая настоящая элита. Ее предки Кочубеи – одна из богатейших семей Российской империи. Так что изумруд Коковина по праву принадлежит ей.

Князья Кочубеи

Петр Аркадьевич Кочубей – крупный помещик, представитель известного княжеского рода, почетный член Петербургской Академии наук, член Минералогического общества в силу своего высокого общественного положения лично знал Перовского, к тому времени уже князя.

Лев Алексеевич вышел незапятнанным из всех передряг, более того – дослужился до высокого чина министра внутренних дел, стал министром уделов и собрал еще более обширную коллекцию редких минералов. Один из открытых на Урале камней Лев Алексеевич назвал в свою честь – перовскитом. Это очень подходящий ему минерал: простой и невзрачный, сконцентрирован в нижней мантии Земли, составляет половину всей планеты.

Кочубей был тонким ценителем драгоценных камней и самоцветов, он давно коллекционировал минералы, его коллекция была одной из крупнейших в Российской империи. Финансовое состояние Петра Аркадьевича позволяло покупать самые ценные экземпляры. После кончины Перовского Петр Аркадьевич приобрел его коллекцию. Камни он перевез из Санкт-Петербурга в свое родовое имение в Полтавской губернии – Диканьку.

Коллекционер и знаток минералов умер в конце девятнадцатого века, не дожив до времен, когда его детище едва не исчезло вместе с усадьбой во время крестьянских бунтов, прокатившихся по стране в революционном девятьсот пятом году.

Пылали поместья, летели клочья от барского добра, обозленный, накрученный революционерами народ сметал все на своем пути. Редкие самородки из кочубеевской коллекции несведущими мужиками были разбросаны по двору, словно бисер. Спасаясь от лавины народного гнева, хозяева поместий бежали прочь. И только после подавления бунта стали возвращаться в свои уделы.

Сын Петра Аркадьевича Василий по возвращении из-за границы ужаснулся при виде того, что осталось от усадьбы. Родовое имение, построенное еще сто лет назад, сильно пострадало: дом был подожжен и разграблен, в саду все сломано. Он едва узнал среди разбросанного во дворе мусора и головешек камни из коллекции отца. Сам Василий минералами не увлекался и ценность отцовской коллекции рассматривал лишь с точки зрения возможного обогащения от ее продажи. Вместе с родней наследник Кочубея кое-как собрал большую часть минералов. Его племянник Степан к тому времени заболел тифом и остался в Полтаве, куда сбежал, остерегаясь разъяренной толпы. Если бы они с Василием не разминулись, Степан передал бы подобранный им на дороге самородок его законному владельцу и, возможно, коковинский изумруд вместе с другими ценностями хранился бы сейчас в Минералогическом музее Академии наук, который выкупил сохранившиеся камни у княжеского сына.

Когда Василий Петрович Кочубей перевез коллекцию минералов в Вену и там выставил ее на продажу, наряду с иностранцами ею заинтересовались в Российской Академии наук, возглавляемой геологом Карпинским. Раритетные камни, собранные за долгое время Перовским и Кочубеем, были хорошо известны знатокам. Кто-то вспомнил об изумруде Коковина, который, по слухам, осел в закромах Перовского. Исчезнувший крупный изумруд, добытый на Урале, в свое время наделал много шума. Никто из современников Карпинского никогда его не видел, все знали лишь описание уникального самородка. В научных кругах заговорили о том, что выставленный на продажу в Вене крупный изумруд и есть легендарный изумруд Коковина. Никого не смутило, что по описанию тайного советника Ярошевицкого, который лично упаковывал ценный камень для отправки в Петербург, он весил около пяти фунтов. На то время это был самый большой в мире изумруд. Вес же изумруда из коллекции молодого князя составлял всего фунт, то есть около половины килограмма.

Невзирая на неслыханную сумму, которую запросил за свой товар Василий Кочубей, эти деньги были выделены из казны на приобретение уникальной коллекции, которая впоследствии вместе с «изумрудом Коковина» перекочевала в Минералогический музей Академии наук.

Наши дни. Игорь

Ночь была тихой и холодной. В дальнем углу погреба, свернувшись стручком, мерз Игорь. Он проснулся мгновенно от глухого звука и скрипа открывающейся двери в погреб.

– Еще не сдох? – язвительно поинтересовался Второй. – На выход!

Ему снова влили в рот водку. Игорь сопротивлялся вяло. Он апатично решил, что, раз он сюда попал пьяным, то и назад его доставят аналогичным образом. Его посадили в машину и для верности чем-то огрели по затылку. Было больно, хотелось взвыть. Плывущим сознанием Игорь смекнул изобразить отключку.

– Порядок! – отчитался Валера. – Поехали за лесозавод! Знаю место, ни одна собака не найдет.

– Там тихо? – усомнился Арсений.

– Ну! Отвечаю!

На берегу Логмозера, куда приехали компаньоны, царила могильная тишина. Здесь даже не стрекотали сверчки и молчали птицы, лишь в такт ветру чуть слышно шелестела листва. Предательски ярко покрывала черную воду молочной белизной полная луна, освещая потенциальное место преступления.

– Нравится? – самодовольно похвастался Изотов. – В детстве мы с пацанами здесь пекли картошку.

– Вон туда лучше, – кивнул Арсений на излучину. – Там не так светло.

– Можно и туда, – покладисто согласился Валера. – Только там к берегу не подступиться – кусты растут от самой воды.

– Ничего! Зато никто шляться не будет. Главное, чтобы глубоко было.

– Ну.

– Чего ты нукаешь?! – взорвался Арсений. Сказалось накопившееся нервное напряжение. – Не можешь нормально ответить, глубоко там или нет?!

– Глубоко, глубоко! На этом берегу везде так.

Они дружно подхватили обмякшее тело Игоря и потащили топить. Пока добрались до открытой воды, исцарапались и насквозь промочили ноги в топи.

Здесь, в тени густого кустарника, сквозь который не проникал лунный свет, была темень – выколи глаз. Матерясь, компаньоны погрузили тело в илистую воду озера.

– Глубоко тут? – еще раз спросил Дебардюсов.

– Как в колодце. Сам не видишь, как плавно пошел?

– Ни хрена я не вижу! – Арсений защелкал зажигалкой, чтобы подсветить. Зажигалка не работала. – Телефон есть? Подсвети! Мой разрядился.

Изотов хлопнул себя по карману:

– В машине остался. Да с концами он! Отвечаю! Слышишь, бульки пошли?

Арсений не слышал никаких булек, зато он чувствовал противную сырость ног и сжиравших его комаров. Место было отвратительным, и хотелось поскорее его покинуть.

– Ладно, хрен с ним! Валим отсюда! – разворачиваясь, скомандовал Дебардюсов.

1946 г. Возвращение домой

Госпиталь, куда отправили Нину рожать, встретил ее враждебно. Несмотря на то, что уже более полугода как война закончилась, в госпитале лежало много раненых.

– Подстилка немецкая! – шипели ей в спину.

Нина на раненых не обижалась, понимала, что они озлоблены – хлебнули горя: у многих погибли родные, и сами теперь в большинстве своем инвалиды. Врач – суровая, не по годам состарившаяся женщина, тоже с Ниной не деликатничала: разговаривала грубо и снисходительно, позволяя себе отпускать едкие замечания.

– За что со мной так? – тихо плакала Ни-на. – Я ведь ни в чем не виновата. Меня же силой взяли.

– А про это лучше молчи, – тихо подошла к ней медсестра Зофия. Она была единственной, кто не третировал Нину.

– Почему? – подняла на нее покрасневшие глаза девушка.

– Лучше тебе не знать, что делают с женщинами, у которых дети от немцев.

– Меня не немец ссильничал, а русский солдат! – не согласилась Нина.

– Тем более молчи! Обвинят в клевете и антисоветской пропаганде. Нельзя порочить образ солдата-освободителя.

– Что же мне делать? – всхлипнула она.

– Скажи, что у вас было по любви и взаимному согласию. Встретила ухаря-молодца, русского солдата, он голову задурил, у вас все и случилось. Хорошо бы карточку кавалера иметь для убедительности. Есть карточка?

– Нет. У меня есть только бинокль. Сережа подарил. Подойдет? – ухватила мысль Нина.

– Раз нет карточки, то сгодится и бинокль. Вот что, подруга, вали все на Сережу.

– Но как же я буду напраслину наговаривать?

– От твоего Сережи не убудет! – заверила Зофия.

Мальчик родился болезненным, врач сказала, что вряд ли он проживет месяц. Нина втайне на это надеялась и сама себя ненавидела за такие мысли. Ребенок оказался похожим на Нину, а не на своего отца – хоть в этом ей повезло.

– Чудо какое! – подбадривала новоиспеченную мать Зофия. Она принесла Нине где-то раздобытые распашонки. – Как назвала?

– Пока никак, – вяло отозвалась девушка. Она не могла себя заставить принять новорожденного.

– Назови Феликсом! – предложила медсестра. – Феликс – значит, счастливый. Вот увидишь, мальчик оправдает свое имя.

– Откуда ты знаешь?

– Моего брата так звали. Он погиб героем. Это лучше, чем как я, – усмехнулась медсестра.

– Что было с тобой? – заинтересовалась девушка. Нина словно вынырнула из болота собственных страданий. Оказывается, рядом люди, которым тоже пришлось несладко.

– Мы жили в деревне под Ченстаховой. У меня была большая семья: родители, две сестры, брат. В начале войны немцы не лютовали, поляков не трогали, только евреев куда-то увезли. А потом началось: родителей расстреляли в овраге, а меня с сестрами в концлагерь. Вот, – Зофия задрала рукав халата, демонстрируя выбитый порядковый номер. – Я из всей семьи одна выжила. Сначала удавиться хотела, а потом отпустило. Главное об этом не думать.

– Разве можно такое забыть? – с болью в голосе произнесла Нина.

– Можно. Меня ведь тоже насиловали. Их было много. Немецких солдат. Мне помогает думать, что все они сейчас в аду.

– Он тоже в аду! – зло сказала Нина. При этом ее потухшие глаза вспыхнули ведьмовским огнем.

– Так уже лучше, – одобрила сердобольная медсестра.

По совету Зофии Нина записала ребенка на фамилию Потапов. Писарь, оформлявший документ, сначала упирался, говорил, что не положено, но под напором Нины, предъявившей бинокль с надписью, махнул рукой.

– Бес с вами, с бабами! – сказал он и выдал Нине справку о том, что родители ребенка Нина Кочубей и Сергей Потапов. Местом рождения Феликса значился город Франкфурт.

Эта справка в дальнейшем здорово ей помогла. Как и сказала Зофия, женщин, родивших от немцев, преследовали по статье «связь с врагом», а это – ссылка в лагеря. Даже со справкой Нине верили неохотно. Она прошла несколько фильтраций с унизительными допросами, прежде чем их с Феликсом посадили на поезд, идущий в Советский Союз. Это был такой же товарный состав, в каком ее угоняли в Германию. Стоял морозный февраль. В вагоне холод, вонь и сырость, горячей воды на станциях не было. Нина стирала пеленки в лужах и снегу, сушила на своем теле.

В Кенигсберге снова фильтрация. Там майор был особенно озлобленным, он всех, кто работал на немцев, без разбору отправлял на поселение за Урал. Нине чудом удалось сбежать и нелегально сесть в идущий на восток эшелон. Ехала на открытой платформе под ледяным ветром, держа сына, как котенка, под телогрейкой. Увидев Нину на станции, проводница сжалилась, позволила ехать без билета и показала, куда прятаться, если вдруг придет проверяющий. Нину обнаружили и ссадили с поезда.

Ей снова удалось сесть на поезд в вагон, наполовину заваленный камнями. Ни воды, ни еды не было. На остановках Нина осторожно выходила из вагона и через тряпочку пила воду из луж. На одной из станций ее обнаружил дежурный и повел в милицию. Кроме Нины, на платформе оказались еще и другие зайцы. Дежурный засвистел в свисток и побежал в их сторону, тем временем Нина ускользнула и села в тот же поезд, но с другой стороны. Ехала в тамбуре между вагонами, на открытой платформе с углем среди таких же безбилетников, как и она сама. Затевались драки, Нина не знала, куда деваться. Бегала из угла в угол. Удалось проехать еще несколько станций вместе с отрядом солдат. Они прятали Нину с ребенком под ногами. Это были дни отчаяния и безнадежности, казалось, что они не закончатся никогда. Нину ссаживали с поезда, но она упрямо продолжала рваться домой. Бывало, шла по шпалам, часто ее подвозили в кузове грузовика, подкармливали. У Нины ни разу не возникло сожаления о том, что она не воспользовалась приглашением Греты и не поехала к ней в Менхальторф, настолько сильно она хотела домой.

Лишь к концу марта грязная, исхудавшая Нина с пищащим кульком из тряпок ступила на родную землю. От хаты ничего не осталось. Ее спалили немцы вместе с людьми после того, как они с сестрой убежали в лес. Зато встретили ее в Соломине враждебно. Ребенка звали немчиком, бросали в нее камни, палки, обзывали.

Приютила их с Феликсом знакомая матери. У нее у самой в тесноте было семеро по лавкам. Чтобы не докучать, Нина перебралась в разрушенный дом. Она так стремилась на родину, а оказалась здесь никому не нужной в бедности и голоде. Дома нет, отца убили, сестра не объявлялась; все горести венчало обидное клеймо предателя.

Нину долго не оставлял в покое НКВД. Вызывали на допросы, цеплялись. Подозревали, не поехала ли она в Германию добровольно и не от немца ли ребенок?

– От мужа у меня сын! – твердила она. – В метрике же написано!

– У капитана Потапова жена в Феодосии, – надсмехались над ней.

– Он мне по любви муж! – врала Нина и сама себе верила – ведь в своих сладких мечтах она вышла за Сергея замуж, у них было все, как положено: белое платье с фатой, резвая тройка с колокольчиком, пир на все село.

Наши дни. Арсений

Арсений сразу понял, что с этой бабой придется повозиться – дерганая она какая-то и замороченная. Еще когда тырил у нее ключ от технического входа в театр, обратил внимание, как она глупо суетится по любому поводу. Оттого впервый раз осечка вышла, но со второго захода ключ он подрезал мастерски, хотя и банально: толкнул в очереди к весам в овощном отделе, и вуаля – баба ничего не заметила, только зашипела: «Поаккуратнее!» Огрызнулся в ответ для отвода глаз, мол, сама смотри, куда прешь, курица. Баба возбудилась, стала что-то бухтеть и о своей сумке напрочь забыла. Валера тем временем уже сделала слепок и вернул ключ на место. В общем, дура. Но психованная, что отягощает работу с ней.

Арсений вообще не любил иметь дело с бабами, уж очень они недоговороспособны; живут не умом, а чувствами.

Новикову они пасли второй день, но удобного случая все не подворачивалось. Арсений терял терпение, и они решили не ходить вокруг да около. В куртках монтажников связи подождали Алевтину у щитка на лестничной площадке и, как только она открыла дверь, ввалились за ней в квартиру. Она даже пикнуть не успела – Валера вырубил ее одним движением.

– Не прикончил? Она нам живая нужна. – Арсений скептически посмотрел на распластавшуюся в прихожей женщину.

– Ну! – выразительно нукнул Изотов и добавил: – Да дышит она, дышит! Вон, как патлы колыхаются!

Длинный локон Алевтины, упавший на ее лицо, действительно подрагивал от дыхания.

– С тебя станется.

Времени препираться не было, приятели оперативно принялись обыскивать квартиру. Сначала проверили личные вещи Алевтины, затем обшарили всюду. Через час они перевернули все вверх дном, но искомого так и не обнаружили.

– Как там тетка? Очухалась?

– Неа. Хилая оказалась, хоть с виду баба-дизель.

– А она точно не окочурилась? – подозрительно посмотрел на него Арсений.

– Ну.

– Вот что. Валить отсюда надо, пока никто не заявился. Бабу с собой возьмем.

– Так как же ее допереть до машины? Увидит кто, кипеш поднимет.

Арсений поднял с пола вываленный из шкафа мужской плащ, критически его осмотрел, что-то прикидывая.

– Ботинки еще надо и штаны какие-нибудь, – дал указание он.

Еще не сообразив, зачем Арсению понадобилась чужая одежда, Валера кинулся перебирать разбросанный гардероб хозяина квартиры.

– Ну? – протянул он улов.

– Сойдут. Давай бабу по-быстрому переоденем!

– Ну, б..! – смачно оценил идею Валера.

В четыре руки компаньоны кое-как стащили с Алевтины платье и упаковали ее в тесную для ее тела одежду Бориса.

– Вот жирная! Ничего на ней не сходится! – пыхтел Изотов.

– Под плащом не видно будет. Еще бы кепку найти и харю от косметики отмыть – от мужика не отличить будет.

– А патлы куда девать? Такие длинные под кепку не поместятся.

Арсений исчез в кухне и вернулся с ножницами.

– Сзади можешь не стараться, а спереди, чтобы более-менее было! – приказал он, словно товарищ работал парикмахером.

Валера лихо обкромсал густые волосы Алевтины так, что она стала похожа на некрасивого, престарелого Гавроша. Арсений уже раздобыл бандану, которую умелый Валера приспособил на стриженой голове жертвы. Последний штрих – Арсений нацепил ей на нос свои модные очки с зеркальными стеклами. Получился этакий эксцентричный интеллигент-хипстер, немного несуразный, но что с чудика взять? Он покинул квартиру, а затем дом в компании двух ничем не примечательных мужчин. Держа под руки, они его посадили в машину и увезли. Со стороны это выглядело так, будто бы интеллигент перебрал с алкоголем, и друзья позаботились о его транспортировке домой.

Новикова пришла в себя не сразу. Сначала ей показалось, что она пребывает в каком-то странном сне, и он ей даже понравился ввиду того, что ее жизнь до последнего времени в основном была скучной, а тут какое-никакое разнообразие. В этом сне она была в бревенчатом доме, одетая в мужскую одежду не по размеру, с непривычно легкой головой. Она машинально потянула руку к голове, чтобы поправить локон, но не нашла его – вместо густой шевелюры оказался коротко стриженный ежик.

– Куда дела изумруд? Эй, мадам!

Нависшего над ней мужчину Алевтина не знала, зато его голос показался знакомым. Где она его слышала, Новикова не помнила.

– Сейчас очухается! – произнес кто-то из-за спины другим, тоже знакомым голосом.

В следующее мгновение в лицо Алевтины плеснули холодной водой. От неожиданности она вскрикнула и с ужасом поняла, что все происходит наяву.

– Так где изумруд?! – требовательно повторил первый.

Высокий, симпатичный, с выразительными, но колючими глазами и резкими мужественными скулами. В других обстоятельствах внимание такого мужчины Алевтине могло бы польстить. Сейчас от него исходила опасность. «Мерзкий Красавчик», – окрестила она про себя Арсения.

– Кто вы такие?! Что вам от меня надо?! – завопила Алевтина. Она попыталась встать с кресла, но ее тут же вернули на место.

– Ну и тупая же она! – пожаловался Арсений приятелю. – Я ее в который раз спрашиваю, куда она дела изумруд, а до нее не доходит! Как с такими работать?!

– Кккакой изумруд? – выпучила глаза Новикова.

– Нет, она точно тупая!

– Прикидывается! – отозвался второй. Он оказался ниже ростом и, по сравнению со своим видным компаньоном, выглядел на троечку. Алевтина даже толком не могла понять, какой он. Пожалуй, что никакой. Унылая посредственность!

– Изумруд у всех увести ума хватило! Дай я сам с ней поговорю! – прорычала Посредственность, словно обидевшись на характеристику.

– Подожди, – остановил его Арсений, беспокоясь, что приятель опять переусердствует и они раньше времени лишатся источника информации. – Мадам сама все расскажет.

До Новиковой вдруг дошло, что это те самые бандиты, которых она застала в квартире Чумарукова и от которых пряталась у Борьки. Выходит, пряталась плохо, раз они все равно ее нашли.

– У меня нет изумруда, – призналась она, соображая, как выпутаться. От страха соображалось туго и ничего, кроме как все отрицать, на ум не шло.

– А где же он? – допытывался Мерзкий Красавчик.

– В надежном месте! – выпалила пленница, изумившись своей дерзости. Страх липкий, осклизлый сковал все внутри; он не давал дышать и парализовал мысли, и только инстинкт самосохранения заставлял шевелить мозгами.

– Подробнее! – потребовал Красавчик.

– Не скажу, иначе вы меня убьете. Я вам нужна живая до тех пор, пока вы не знаете, где он находится.

– Живая, но не здоровая! – пригрозила Посредственность.

Алевтина похолодела. Нервы сдавали. Она глубоко вдохнула и по привычке хотела поправить локон, провела рукой по голове. И тут ее прорвало.

– Что с моими волосами?! – закричала Алевтина. – Что вы сделали?! Дайте зеркало! Нет! Не надо! Я не хочу это видеть!

Новикова закрыла лицо руками, будто пытаясь спрятаться от всего мира. У нее началась истерика.

– Ёкарные мокасины! – смачно сплюнула Посредственность. – Хуже некуда, чем с бабами валандаться!

– Давай ее в погреб! Пусть остынет, – распорядился Красавчик.

Немного успокоившись, насколько это было возможно в ее положении, Алевтина, как кошка в чужом доме, осторожно стала обследовать крохотную территорию погреба.

В доме было тихо. Вышли на улицу? – предположила она. Алевтина поднялась по лестнице и толкнула дверь. Дверь не поддалась. Затем раздались приближающиеся шаги и голоса.

Алевтина прислушалась. Слух у нее был острым, что часто доставляло ей неудобства – она страдала от невозможности не слышать неприятные звуки, коих в ее коммунальной квартире было предостаточно.

– Пиво будешь? – голос Посредственности. Алевтина высокомерно скривилась: чего от них еще было ожидать? Не будут же они читать Канта или симфонию слушать.

– Нет. Я лучше коньяк. – Арсений достал початую бутылку «Еревана» и плеснул из нее в мутный стакан.

– Разбавленное, – поморщился Изотов.

– Коньячку дерни. Настоящий.

– Ну, – согласился Валера.

Выпили, закусили засохшим сыром, закурили. Под коньяк и сигареты потянуло на философские разговоры.

– Давно хотел спросить, Арсен. Ты себя сволочью не чувствуешь?

– С чего бы? – усмехнулся приятель, выпуская колечко дыма.

– Ну… – нукнул Изотов и замолчал. – Столько трупов, да еще и этот изумруд не совсем наш, – решил он развернуть свою мысль.

– Ах, ты об этом! – рассмеялся Дебардюсов. – Нет, не чувствую. Слабый и глупый погибает. Закон джунглей.

– Жили бы мы в джунглях, не шифровались бы, а действовали бы в открытую. Чего стоит один цирк с этим клоуном в сандалиях! Зачем он терся около театра, я так и не понял. Ловко ты придумал под него закосить! Ну и видон у тебя был! Ты когда в сандалиях в театр поперся, самому не стремно было? Вырядился, как придурок, чтобы не спалиться. И труп актера за стол усадил, вместо того чтобы оставить там, где лежал.

– Зато у меня появилось время уйти без кипеша. И менты не нас с тобой ищут, а этого утырка, что сейчас рыб собою кормит. Нет, Изот, от того, что вместо пальмовых листьев все облачились в костюмы и наваяли уголовный кодекс, из джунглей не вышли. И вообще, люди – дерьмо.

Приятели снова выпили, замолчав на несколько минут.

– В этой жизни каждый думает только о себе, – снова заговорил Арсений. – Жизнь, как курорт. Кто-то отдыхает в пятизвездочном отеле, кто-то в эконом-классе, кто-то по-спартански в палатке, кто-то в хостеле, но и в хостеле не так плохо, если есть возможность валяться на пляже. Другие и вовсе моря не видят – впахивают. Одни крутятся с собственным бизнесом, другие маются в офисе под кондиционером вместо свежего морского воздуха, третьи бегают с подносом, тряпкой и веником, помойным ведром… Все условия для счастья есть: море, солнце, пальмы, но они не всем доступны из-за обстоятельств.

– Не знал, что ты курортник, – пьяно удивился Валера.

– Я, когда после армии ни в какой институт не поступил, поехал в Туркистан вкалывать. Вокруг все водку жрут, с телками куролесят, а я под палящим солнцем на хрен никому не нужные экскурсии впариваю. Море в трех шагах, а окунуться нельзя – выпрут с работы. Тогда-то я все про эту дерьмовую жизнь понял: каждый кузнец своего счастья, но наковальня у всех разная: одним и левой пяткой шевелить не надо, чтобы купаться в счастье, а другие надорвутся за работой и на сантиметр к нему не приблизятся.

Я был ничуть не хуже этих сытых тварей, которые морды от меня воротили, только им достался счастливый билет, а мне нет. До меня доперло, что надо брать его самому. Любым путем! Чтобы не быть вечным лузером.

– Тут ты прав: работа – зло! Сколько ни ишачь, а богатым не станешь. Ты будешь ржать, Арсен, но мне иногда наши жмурики вспоминаются. Если бы мог, убил бы их еще раз, чтобы только не доставали.

– Выпей, – посоветовал универсальное средство Дебардюсов.

– Пил. Не помогает. Тебя они не достают?

– Нет, не достают. Намеренно я никого не убивал и чужого не отбирал. С артистом случайно вышло. Не появись он тогда на пороге, вообще все живы остались бы: и он, и девка, и алкаш, и чудик в сандалиях, да и баба, которая сейчас в погребе отдыхает, тоже.

Алевтина обмерла – они ее уже похоронили! Заранее. «Неужели это конец?!» – с ужасом подумала Новикова. Ей до сих пор не верилось, что она скоро умрет.

Алевтина сжалась от страха, ей хотелось забиться в самый дальний угол, одновременно хотелось исчезнуть, но больше всего – чтобы происходящее оказалось сном, спектаклем, дурацким розыгрышем – чем угодно, только не жестокой реальностью.

«А ведь этот головорез рассуждает точно так же, как и я, – пришла к ней в голову мысль. – Оправдывает свое право на сытую и комфортную жизнь. Цель есть, средства не важны. Получается, я ничем не лучше них, с той разницей, что за ними шлейф трупов, а я никого не убивала».

Чтобы спастись, надо было думать. Думать и перехитрить своих похитителей. Голова работала с трудом. Алевтина понимала одно: она останется жива, пока не скажет, где изумруд. Потом от нее избавятся. Чтобы было больше шансов освободиться, надо знать планы врага. Алевтина усилием воли подобралась ближе к дверце в погреб и прислушалась. Судя по развязным речам, наверху захмелели. Бандиты и не пытались утаить от пленницы содержание своих разговоров, заранее причислив ее к покойникам.

– Умел дед раскалывать! – делился воспоминаниями Мерзкий Красавчик. – В НКВД ни кось-мось – специалисты работали! Рассказывал, что, бывало, попадет к нему клиент, с виду ершистый и с гонором. «Интеллигентишка», называл таких дед. С виду амбал, скала скалой. А к вечеру сопли пускает и пятки готов лизать. Дед сразу определял, через какое время клиент поплывет. Говорил, нераскалываемых не бывает, надо только знать, на что надавить.

– Да, Денис Давыдович был профи. Светлая ему память!

– Давай, за деда!

– Давай.

Наступила поминальная пауза, в звенящей тишине которой Алевтину заколотило от страха. Ей показалось, что пьют и за упокой ее души тоже.

– Про этот изумруд дед на своей работе узнал, – нарушил тишину голос Красавчика. – Забавная история вышла. После войны он служил в Кингисеппском отделе НКВД, проверял тех, кто оказался на территории врага. Приводят к нему одну. Девка молоденькая, но уже с дитем. Из-под Белгорода в сорок втором в Германию угнали, там она и работала на немцев до конца войны. Ребенка прижила, ясно от кого. Врала, что от русского – они все одинаково врали, подстилки немецкие. Их всех таких за связь с противником отправляли на поселение к Белому морю, а детей в спецдетские дома. Это, считай, те же тюрьмы, только малышовые. Девка давай деду про особо ценный изумруд втирать. Что если отпустит, то расскажет, где искать. Будто бы ее отец от немцев изумруд спрятал.

– Рассказала?

– А то! Дед был профи!

1947 г. Кингисепп

Жизнь в Соломине была невыносимой: бездомность, вечный голод, не скрывающие неприязнь люди. Односельчане смотрели на Нину, как на изменницу Родины. Единственным спасением она для себя видела уехать туда, где ее никто не знал. Чтобы больше не слышать оскорблений в свой адрес, Нина решила никому не говорить и ни в каких бумагах не указывать, что была в Германии.

Страну поднимали из руин, Нине выдалась возможность завербоваться на стройку в Кингисепп. Это был разрушенный до пеньков город, который съезд партии постановил выстроить заново в короткие сроки. Сюда со всех уголков страны съезжалась молодежь. Жили в наспех возведенных бараках, условия были спартанскими, но никто не роптал. Вместе трудились, вместе отдыхали, помогали друг другу – люди подобрались душевные, а потому и жилось неплохо. Нину приняли в бригаду маляром-штукатуром. Девушка хорошо себя проявила – в Германии какую только работу она не выполняла! Там хочешь не хочешь, а чтобы выжить, расстараешься. Доросла до бригадира, обещали отдельную комнату.

Беда пришла, откуда не ждали. Начальство дало Нине рекомендацию для поступления в строительный техникум в Ленинграде. Требовалось заполнить анкету со стандартным набором вопросов, среди которых: «Были ли вы и ваши родственники на оккупированной территории?» и «Были ли вы в плену?» Анкеты проверялись в местном отделе НКВД, куда Нину и вызвали для беседы.

Д. Д. Д. – Денис Давыдович Дебардюсов по прозвищу Дятел слыл редкостной сволочью. Его боялись даже свои. Когда Нина попала к нему в кабинет, он встретил ее широкой улыбкой, любезно, как перед барышней на свидании, отодвинул стул. На этом приятности закончились, а дальше последовал кошмар. Он бил Нину: больно, неожиданно, исподтишка, при этом омерзительно улыбался.

Молодой, немногим старше Нины, уже имел звание капитана. Сложно было понять, откуда в этом симпатичном, даже красивом парне столько злобы.

– Пока советские люди проливали кровь, ты, сука, на немцев работала! – орал он. – Кто тебя сюда послал и с какой целью?!

– Я приехала, чтобы город строить, – прошелестела пересохшими губами Нина. Ее держали здесь больше суток без воды и еды.

– Не ври, тварь! Ты здесь для того, чтобы устроить диверсию! Кто тебя послал?!

– Никто, – еле слышно произнесла она, скатываясь со стула.

– Встать! – надрывался Дебардюсов. Он нещадно стал лупить ногами тело жертвы. Бил не глядя, с размаху рассек ей сапогом щеку так, что едва не обнажилась кость.

– А знаешь, что будет с твоим немецким выродком? – зашел он с другой стороны, когда Нина очнулась. – Его отправят в специальный детский дом. Это тюрьма. Он там сгниет. И ты сгниешь, только в другом месте. В лагере у Белого моря. Слышала про такое?

– Ребенка-то за что? Он ни в чем не виноват. Его отец русский, – попыталась защитить сына измученная женщина.

– Все вы так говорите, подстилки немецкие!

– Что вы от меня хотите? – спросила Нина.

– Признание. Подпиши и пойдешь в камеру.

– А что будет потом? Меня отправят в лагерь, а сына в детский дом?

– Суд решит, – равнодушно процедил Дятел. – У нас самый справедливый суд в мире. Или ты сомневаешься в справедливости советского суда?

Нина вспомнила, как сгинул муж Ганны Леонид. Его тоже забрали в НКВД и тоже обвинили бог знает в чем. Если она сейчас подпишет признание, то ее ждет участь Леонида.

– Я не буду ничего подписывать, я ни в чем не виновата! – твердо произнесла Нина.

Ее били, не давали спать, мучили жаждой. Через пять дней Нина сломалась. Она стала молить своего мучителя о пощаде, обещала отдать ему огромный, особо ценный уральский изумруд, который принадлежит семье Кочубеев. Отец спрятал его в Соломине, где они жили.

Дебардюсов только насмехался, а Нина отрешенно, как сумасшедшая, твердила:

– Мы Кочубеи! Те самые, приближенные к императору! Изумруд из коллекции Перовского! Князя Перовского! Отец спрятал и сказал про то нам с сестрой.

– А ты еще и княжна?! – звонко заржал Дятел, и его большие, выразительные глаза сузились до тараканьих щелочек. – Посмотри на себя, колода деревенская! Княжна выискалась! Видали мы таких княжон!

Исключительным уральским изумрудом капитан НКВД не заинтересовался – в его существование в силу недостаточного образования Денис Дебардюсов не поверил, зато получил огромное удовольствие, наблюдая за тем, как плывет его жертва.

* * *

– И что с этой девкой было? – равнодушно спросил Изотов. – Денис Давыдович ее отпустил? Она все-таки откупилась. По понятиям правильно было бы засчитать.

– Да хрен ее знает. Деда в другой город командировали, про девку он забыл и про изумруд тоже. Не поверил. И только в старости услышал об уникальном изумруде с уральских копей, который выкупил у Перовского князь Кочубей. По ящику передачу про него увидел, а раньше и не подозревал, что реально есть такой камень. Девка та тоже носила фамилию Кочубей. Ее звали Нина Кочубей, как выяснилось, действительно была из бывших.

При упоминании имени бабушки Новикова встрепенулась. «Бедная бабуля!» – подумала она. Алевтина представила, как ее дорогая бабушка, будучи еще совсем ребенком, сполна хлебнула из горькой чаши. На ее долю выпало то, что сейчас страшно и представить: рабство, насилие, боль, унижение, голод, страх, презрение своих же и много смертей. И это все в хрупком, юном возрасте!

В детстве Алевтина часто приставала к бабушке с расспросами о войне и не понимала, как могут быть тяжелы подобные воспоминания. Бабушка лишь прижимала ее к себе, будто бы хотела от чего-то защитить, вздыхала и говорила, что обязательно все расскажет, когда Алевтина подрастет.

Бабушка свое обещание сдержала. Когда Алевтина на студенческие каникулы приезжала в Ивангород, она приходила к бабушке, и та ей за чаем с вкуснейшими пирогами, какие бывают только у бабушек, неторопливо рассказывала о своем прошлом.

С тех пор Алевтина задавала себе один и тот же вопрос: смогла бы она все это вынести? Смогла бы пережить убийство самых близких людей? Вытерпеть лишения? Выносить и родить, а потом растить ребенка от насильника; жить с клеймом позора и выжженной душой? В Германии осталась юность ее любимой бабушки Нины, а Родина, куда она мечтала вернуться все годы плена, встретила их, «предателей», сурово.

И только попав сюда, в холодный, отвратительный погреб, Алевтина поняла, что не вынесла бы и самой малой доли того, что выпало ее бабушке. Она, изнеженная комфортом, «сахарная» женщина, которой невыносимы плацкартные вагоны и которой «не то» кресло в самолете кажется мукой, а часовая задержка рейса на курорт вызывает страдания, не пережила бы никакого рабства. Она бы загнулась еще в дороге.

– Охладилась? Говорить будем? – Ее выволокли наверх и усадили в продавленное кресло.

– Что вам от меня нужно? – Алевтина скукожилась, стараясь сделаться как можно меньше.

– Изумруд, который ты увела у нас из-под носа.

– У меня его нет, – пролепетала она.

– Куда дела? – грозно спросил Дебардюсов.

– Не скажу! – сверкнула глазами Алевтина. Внутри у нее все сжалось, тело трепетало от страха.

– Сейчас я ей рожу подрихтую, мигом скажет! – Валера повертел в руках нож.

– Он в парке, под деревом, – сдавленно произнесла Новикова, испуганно глядя на блестящее лезвие.

– В каком парке, под каким деревом?

– Авиаторов на Кубинской улице. Во время реконструкции парка высаживали деревья. Каждый, кто хотел, мог поучаствовать. Когда я сажала дерево, положила в яму изумруд.

– Ты дура?! – вскипел Валера.

– Под каким деревом ты его закопала? – продолжал Дебардюсов.

– Под рябиной, – не сводя взгляда с ножа, вымолвила женщина.

– Конкретнее! Как ее найти?

– Она на аллее у пруда. Конкретнее сказать не могу, я зрительно помню.

– Самая умная? Че ты нас лечишь? – вновь вступился Изотов.

– Деревья не пронумерованы, как я вам скажу?

– Напряги извилины! С какого краю это дерево?

Алевтина в страхе молчала.

– Ну! – пригрозил Изотов.

– Оно не с краю! Я не знаю, как объяснить!

– Не, ну точно, надо марафет ей навести, чтобы стала сговорчивей!

– Не знаю я! – отчаянно закричала она.

– Давай! – распорядился Арсений.

Хладнокровно, словно по яблоку, Изотов полоснул ножом по лицу своей жертвы.

Алевтина завизжала, хватаясь за окровавленную щеку:

– Убийцы! Убийцы! Убийцы! Кровососы! Упыри! Чтоб вы сдохли! Ненави-и-ижу-ууу!!!

Началась истерика. Новикову опять отправили в погреб. Ее лихорадило, было страшно. Со щеки стекала липкая кровь, свежая рана саднила, лицо горело. Алевтина обхватила колени руками и тихо заплакала, сожалея о своей скорбной судьбе.

Новикова не ела почти сутки, но от стресса голода не чувствовала. Поселившись в квартире Бориса, Алевтина незаметно для себя поменяла привычки питания. Раньше она сметала продукты и не могла обуздать свой аппетит. Весов в квартире Серапионова не нашлось, но и по ставшей свободной одежде Алевтина поняла, что худеет. Этот факт ее особо не радовал, она знала: до тростинки ей еще далеко, а эти ушедшие килограммы быстро вернутся. Да не одни! Тем не менее было приятно хоть на миг погрузиться в самообман и представить себя в будущем постройневшей.

Чем меньше ешь, тем меньше хочется, сделала Новикова для себя парадоксальное открытие. Правда, здесь есть нюанс. Когда Алевтина мучила себя диетами, за микроскопическим завтраком уже мечтала об обеде и ужине и пухла от одних только мыслей о еде. Оказывается, надо было вообще про еду забыть и не вспоминать, как забывают про еду увлеченные люди. Пропустить несколько приемов пищи, и тогда отпустит. Наступит вожделенная свобода, и ты уже не раба желудка.

А что толку? – усомнилась Новикова. – Будет безумно жаль, если все-таки удастся похудеть, а пожить с новой прекрасной фигурой не получится. Убьют ведь. Чего им стоит?

Алевтина прислушалась к звукам сверху. Тихо. Ушли, что ли? Она без всякой надежды поднялась по лестнице, чтобы подергать дверцу погреба. (А вдруг?) Дверца не поддалась. Кто бы сомневался.

Выбраться через отверстие, что под потолком? – даже не смешно. Через него просочится только кошка. Или ребенок. Ну уж никак не тетя с половиной центнера лишнего веса. Новикова сгребла разбросанные по подвалу вещи и, взгромоздясь на них, прильнула к дыре. Пахнуло ночной свежестью. Стрекотали сверчки, чирикала какая-та птица, плясали на ветру тени от деревьев. Простая красота природы, на которую Алевтина раньше не обращала внимания. Вот бы всегда слышать только эти звуки, с болью подумала она. Ей так захотелось жить, что, казалось, никогда еще так не хотелось. Она, дура, всего год назад мечтала о смерти. Мечты сбываются! Хотела – получи.

Новикова вспомнила, как в прошлом году сидела на кровати в своей комнате на Боровой улице с горсткой снотворного в потной от волнения руке. За стеной пьяно мычал песни Петрович, с кухни тянуло жареной картошкой, за окном моросил холодный дождь. Жизнь представлялась крайне паршивой. Навалилось все разом. Сначала бросил любимый. Не то чтобы бросил – у них с Р. ничего и не было, это она, дурында, себе намечтала. Познакомились в музее. Р. показался таким воспитанным. Импозантный, уверенный и не старый, как все, кто еще обращал на нее внимание. На редкость холостой. Они несколько раз встретились. Прогулки по тихим, узким улочкам, светские беседы, запах изысканного парфюма, когда Р. привлекал ее к себе, заслоняя от холодного вечернего ветра с реки. На чай Р. деликатно не напрашивался, понимал: коммуналка, и ей будет неловко с соседями за стеной. Это Алевтина читала в его серых, как сумеречное небо, глазах, когда они прощались возле ее дома. Она уплывала на становившихся вдруг невесомыми ногах в свою комнату, откуда сначала провожала взглядом фигуру Р. из-за кружевной занавески, а после еще долго всматривалась в темный сквер и мечтала. За неполные три недели их романа Алевтина преобразилась: глаза сияли, лицо стало расслабленным, походка энергичной; даже ее полнота выглядела обворожительной в новом ярком платье, которое она купила внезапно и без привычных сомнений.

Р. с ней расстался интеллигентно. Не дождавшись от него звонка, Алевтина занервничала. Занят, объясняла она себе. Уехал. У него форсмажор. Наконец, позвонила сама.

– Ты куда-то пропал. Я начала волноваться, – с деланой легкостью произнесла Новикова.

– Работы много, – сухо ответил Р.

– Я без тебя скучаю, – призналась Алевтина.

– Почитай книжку, сходи куда-нибудь, – предложил он.

– Хорошо, – нажала она отбой и разрыдалась. Стало мерзко от этого его снисходительного «почитай». Вроде ничего такого не сказал, но унизил! Лучше бы обозвал жирухой, дурой, фригидным поленом, но у них и до полена дело не дошло. Рылом не вышла. Даже для разового пересыпа не пригодна!

– Ну а что ты хотела, клушенька? – усмехнулась она зеркалу. Из зеркала на нее смотрела всклокоченная голова с опухшими глазами и широким красным носом. – Счастье не для таких, как ты. Ты жирная и старая неудачница. Никому ты не нужна!

Когда в двадцать шесть лет Алевтина выходила замуж, она тоже считала себя старой. Все ровесницы давно уже обзавелись семьями, а она припозднилась. Не любила, но где ее взять, любовь-то? Он был представительным и старше ее не просто на несколько лет, а на целую семью. У него выросли дети, чувства к жене остыли, а хотелось пожить еще, чтобы как с чистого листа. Возвращение в молодость не удалось, все было не то и не тем. Помог Алевтине купить комнату на Боровой и, извиняясь, ушел. Алевтина не успела почувствовать себя замужем – все пронеслось очень быстро. Фамилию не меняла – как знала, что ненадолго. Чего уж там, не сомневалась, что разведутся. Муж никогда не был героем ее романа. Но не таким Алевтина представляла себе финал: это она должна была бросить мужа, а не наоборот. С ней наигрались, как с котенком, а потом пристроили в конуру.

Новикова была отнюдь не в восторге от своей комнаты в коммуналке. Если бы не бывший муж, то и такого жилья у нее не было бы. Ипотека с ее маленькой зарплатой – кабала нищеты на долгие годы. Казалось бы, надо радоваться, но вопило ущемленное самолюбие: за нее все всегда решают другие, неприятные другие. Вытерли об нее ноги и швырнули милостыню. Бывший попользовался и заплатил, сколько счел нужным. Как же ей тогда хотелось послать его вместе с этой убогой комнатенкой куда подальше! Для этого надо было быть безнадежной дурой, но не такова была Алевтина Новикова. И разрываемая обидой, Алевтина понимала, что после столь эффектного и сладкого демарша она окажется в точно такой же комнате, только в качестве нанимателя, а не хозяйки.

Первое время Новикова успокаивала себя мыслью, что она тут временно. Как-нибудь накопит, что-то придумает и переберется в нормальное жилье. Время шло, никаких намеков на крупные заработки не появлялось. С ее дипломом журналиста брали только писать скучные тексты за копейки. Алевтина пыталась найти себя то в роли риелтора, то менеджера по продажам. Об обещанных деньгах пришлось забыть сразу же, зато обмана и потраченных нервов – бездна. Случайно подвернувшаяся должность администратора в «Скоморохе» радовала стабильностью и относительным покоем. Плюсом еще были пешая доступность и театральное окружение – хоть и змеюшник, да всяко лучше беспринципной риелтерской братии.

Так Новикова спокойно себе работала, пока однажды из театра не пропал ноутбук. Это случилось на следующий день после того, как они расстались с Р. Алевтина пребывала словно в мороке и толком не помнила, закрыла ли она входную дверь. Театральное болото всколыхнулось, кумушки с упоением обсуждали подробности. Директор верил, что Алевтина не брала ноутбук, но кроме нее в театре никого не было, а она материально ответственная. Разошлись на увольнении по собственному желанию. Позже выяснилось, что ноутбук спер непутевый сын Райки Дульсниной. После той кражи в театре установили видеокамеры. Алевтину позвали назад, инцидент посчитали закрытым. А до этого Новикова пережила нелегкие времена.

Безуспешный поиск работы и понимание, что будущего нет. Тридцать восемь лет. Кому нужен администратор такого возраста и с такой внешностью? В тридцать восемь женщину вообще нигде не ждут, если она не редкий специалист. Все, на что могла рассчитывать Новикова, это неквалифицированный труд. Низкооплачиваемый и тяжелый. Но для него еще нужно иметь здоровье. Она представила себя за кассой супермаркета замученной и нервной с застывшим выражением уныния на сером лице. Еще был вариант идти в кол-центр навязывателем кредитов или кондуктором толкаться в общественном транспорте. После смены приползать домой, чтобы с утра тянуть лямку вновь. И так до старости, до нищей, безрадостной старости. Лучше умереть, чем так жить, решила она.

Алевтина медлила. Умирать было страшно. Казалось бы, чего бояться – проглотила таблетки, и все. Она прочла в Интернете, что такая смерть безболезненна, а сам момент отключения сознания приятен галлюцинациями. Но что там, за чертой, Интернет не знал.

Когда она, наконец, решилась и потянула таблетки ко рту, зазвонил телефон. Алевтина вздрогнула, взглянула на экран – мама.

Она почувствовала?! – удивилась Алевтина. У них с матерью никогда не было душевной близости.

Мама была спокойной и апатичной, впрочем, как всегда в последние годы. Она сказала, что бабушка очень хочет ее видеть.

– На этот раз, похоже, все. Уходит бабушка, – бесстрастно добавила Лидия.

Бабушка Нина. Ее любимая бабушка. Алевтина не хотела верить, что бабушки Нины скоро не станет. Она вмиг забыла про собственные планы перехода в мир иной и засобиралась в путь.

В тот раз ее спасла бабушка. Какой же она была светлой и доброй! Всегда ее понимала без слов и согревала своим теплом. С годами она заболела и перестала походить на себя, превратилась в ворчливую, капризную старуху с невыносимыми выходками. Алевтина всем сердцем сопротивлялась действительности, она хотела помнить ее прежней бабушкой Ниной.

– Может, и сейчас она меня спасет? – Вопреки здравому смыслу у Алевтины задребезжала внутри надежда.

Новикова мысленно обратилась к бабушке: «Я знаю, ты меня любишь. Ты единственный человек, который меня любил. Ты сильная и все можешь. Спаси меня, и я обещаю, что буду жить!»

Как же я раньше не ценила того, что имела? Эту свою комнату на Боровой. Уютную комнату. В самом центре! Коммуналка – ну и что? Шумные соседи будут везде. Сейчас бы залезть на кровать, закутаться в плед и пить чай с мятой, – мечтала Алевтина. Какое это счастье – свое жилье!

У нее прекрасная работа с самыми лучшими коллегами. А то, что зарплата небольшая, так ей хватает. Не доступен хороший фитнес-центр? Отговорка! Ей просто лень заниматься спортом. При желании можно и в сквере тренироваться. И здоровье у нее отличное, надобности обращаться к врачам до сих пор не возникало. Все у нее есть – живи и радуйся. Или было? – усомнилась пленница. Красивых волос – единственного, что ей в себе нравилось, уже точно нет. Алевтина провела дрожащей рукой по неровной стрижке, тут же выступили слезы обиды. А теперь с этой раной на щеке она еще и страхолюдина. Это все! – обреченно подумала она. Ужас снова охватил бедную женщину. По телу прокатился озноб. В погребе было холодно и сыро, так что ничего не стоило простудиться. Новикова почувствовала, что заболевает.

– Не знаю как, но я выживу! – отчаянно прошептала Алевтина. Эта мысль вспыхнула внезапно и ярко, как молния, так что Алевтина не сомневалась, что так и будет. Она провалилась в глубокий сон-полубред, какой часто сопутствует болезни.

* * *

Лев Владимирович Канарский сразу узнал свою работу, когда Небесов показал ему фото Дарьи с крупным зеленым ожерельем на шее.

– Изделие получилось что надо! Камешек к камешку! Бижутерия, а как дорого смотрится! Вот что значит руки мастера! – похвалил себя ювелир.

– Вы говорите, бижутерия? То есть камни не драгоценные? – спросил Михаил.

– Ну конечно! – подтвердил Канарский. – За всю свою жизнь я еще не держал в руках драгоценных камней такого размера. Вы себе не представляете, сколько они могут стоить!

– И сколько же?

– Молодой человек! Не спрашивайте меня о цене! Если бы они так просто продавались! Все крупные натуральные изумруды известны и не продаются, поскольку, во-первых, в нашей стране это запрещено и преследуется по закону, во-вторых, они являются предметами гордости своих владельцев. Это престиж, а он дороже всяких денег.

– То есть настоящий изумруд купить нельзя?

– В Российской Федерации только вместе с ювелирным изделием в виде вставки, – пояснил Лев Владимирович.

– Ожерелье заказала она? – оперативник предъявил фото Балашовой.

– Нет, эту девушку я никогда не видел. Заказала изделие Алевтина.

– Новикова?

– Да, именно. Алечка Новикова – моя давняя клиентка. Раньше она заказывала изделия для спектаклей. Работа не тонкая – знаете ли, из зрительного зала никто не разглядит, что там на голове у царицы. Но интересная и довольно стабильная.

– И когда она вам заказала это ожерелье?

– Весной. Сейчас посмотрю и скажу точно. – Канарский полез в стол, достал оттуда пухлый ежедневник с потрепанными краями.

– Тридцатого апреля я взял задаток. Двадцать восьмого мая – полный расчет и, соответственно, отдал своей клиентке готовое изделие.

Поблагодарив ювелира, Небесов отправился в управу.

– Балашова украла ожерелье у Новиковой? – предположил Барсиков.

– Или Новикова сама ей подарила.

– За красивые глаза? Ты в это веришь?

– Антон, это был сарказм. С чего одна баба будет другую одаривать цацками? Может, Балашова чем-то шантажировала Новикову, а та от нее откупилась ожерельем, – выдвинул версию Небесов.

– Это более вероятно, – согласился с ним товарищ.

* * *

Работа по делу Вислоухова застопорилась. Начальство требовало результатов. В наличии было несколько подозреваемых, но ни на одного из них не хватало доказательной базы. Оперативникам пришлось вновь, вот уже в который раз проводить опрос свидетелей.

– Видала я такого! – уверенно заявила Дульснина на вопрос Барсикова о неизвестном в маске. – К Новиковой приходил.

– Когда и куда?

– Когда? – задумчиво вскинула тонкие брови Раиса. – Давно. Еще в начале месяца. Вечером он ждал ее у театра. На троллейбусной остановке стоял.

– Может, он троллейбуса ждал? – усомнился оперативник.

– Нееее, – широко улыбнулась Дульснина желтоватыми зубами. – Когда Алевтина вышла, он за ней пошел, но близко не подходил. Конспирация! Чтобы никто на работе не знал. Я так думаю, это любовник ее.

– А лицо у него какое? Широкое, узкое, может, бородавка на носу или родимое пятно.

– Да шут его знает! Обыкновенное лицо. Придурковатое только какое-то.

– Почему?

– Мужику лет сорок, не меньше, а он так одет. Это же фу! Ни вкуса, ни воспитания!

– Почему вы раньше не рассказали, что видели этого человека?

– Раньше меня про него не спрашивали, только про то, как я застала Новикову над телом Андрея. По десятому кругу одно и то же! Я уже сто раз пожалела, что тогда полицию вызвала.

Пока Дульснина сокрушалась, Антон думал свою думу.

Это уже не смешно: что ни поворот – всюду причастна Новикова. Если все время бьют по морде, значит, дело в морде, – вспомнилось Барсикову. – Что же это получается? Новикова и неизвестный в маске связаны друг с другом? Возможно, между ними был сговор. Новикова дала ему ключи от технического входа, через который наш фигурант проник в театр. Убил Вислоухова и так же через технический вход незаметно удалился. Хотя бабка могла и перепутать. Или наврать. – Антон скептически бросил взгляд на старую актрису. Придется еще раз опросить окружение Новиковой. Может быть, кто-то еще, кроме Дульсниной, видел их вместе.

С окружением Новиковой дело не клеилось. Из всех немногочисленных знакомых вне работы нашлась лишь пара приятельниц, с которыми Алевтина поддерживала отношения, но никто из них о человеке, которого заметила рядом с Новиковой Дульснина, ничего сказать не мог – в свою личную жизнь Алевтина никого не посвящала.

Когда оперативники уже опустили руки, им неожиданно повезло. Соседка по подъезду Новиковой узнала разыскиваемого мужчину.

– Такой прыткий! За мной пытался в подъезд войти. Я его пускать не хотела. Для чего, спрашивается, тогда у нас домофон, если каждого пускать? А он сказал, что к сестре идет, в пятнадцатую квартиру. Даже паспорт показал. Я без очков все равно не вижу. Дальнозоркость у меня. Не могу назвать его фамилии, уж простите. Натворил чего?

– Разбираемся, – уклончиво ответил Небесов.

В пятнадцатой квартире, кроме Новиковой, проживали еще две женщины, но ни у кого из них братьев не было. Как следовало из досье, Новикова тоже братьев не имеет. Это стоит уточнить, – отметил про себя Михаил. – Неизвестный скорее всего солгал соседке насчет своего родства с Алевтиной, чтобы она его впустила в подъезд. Раз он оказался и около работы, и около места жительства Новиковой, выходит, они с Новиковой знакомы.

– Да, вспомнила! Этот тип картавил, – добавила соседка.

Поблагодарив свидетельницу, Небесов отправился в управу, чтобы сделать расширенный запрос о Новиковой и ее родне.

Игорь

Игорь Потапов, уже смирившийся со своей участью, вдруг почувствовал жгучее желание жить. Это желание придало ему силы и обнаружило способности, о которых он не подозревал. В пятом классе Игорь ходил в бассейн и даже однажды занял третье место на городском соревновании, приплыв к финишу предпоследним. Плавание, как и все свои немногочисленные секции, он быстро забросил, позже никогда бассейны не посещал и в водоемах не купался – не любил. Но навык, как когда-то учили, надолго задерживать дыхание и плыть, остался. В экстремальной ситуации, в которой оказался Потапов, тело само все вспомнило, одновременно задействовав скрытые резервы. Сработал мощнейший инстинкт самосохранения, и Игорь выжил. Он очнулся в сырой траве на заросшем, болотистом берегу промокший, грязный и голодный с мерзким привкусом во рту. От холода спасало летнее солнце, решившее в этот день светить в полную силу. Несмотря на жару, Игоря знобило. Сколько он тут лежит и вообще где находится, он не знал. Игорь поднялся, хлебнул из озера невкусный водицы, сплюнул и, шатаясь, побрел прочь от места, где едва не лишился жизни. Больше всего ему хотелось лечь и ни о чем не думать, забыться под этим ярким солнцем и прийти в себя уже в Ивангороде на любимом диване в своей квартире. Вопреки своему патологическому инфантилизму, Игорь отлично понимал, что так не бывает и голубой вертолет с волшебником за ним не прилетит. При себе ни денег, ни документов, ни телефона – ничего. Есть только он сам с руками, ногами и головой, которую надо напрячь, чтобы придумать, как вернуться домой.

Там, где можно было не заплатить за проезд, Игорь не платил никогда. В детстве и в юности ездить зайцем, уворачиваясь от контролеров, для него было само собой разумеющимся. Тянуть время с оплатой, чтобы, не заплатив, выйти на следующей остановке и с пересадками доехать бесплатно, совать кондуктору крупную купюру в расчете на отсутствие сдачи, принимать отстраненный вид на призыв «передавайте плату за проезд» – всеми этими и другими уловками матерого безбилетника Игорь Потапов владел филигранно и пользовался ими до седых волос. Дело было даже не в финансовых затруднениях, хотя с деньгами у Игоря всегда не ладилось, а в его жизненной установке, которая гласила: «сэкономил, считай, заработал».

То ли сказались перенесенные в последние дни мытарства, то ли дал о себе знать возраст, а может, и все вместе, Игоря поймал контроль пригородного электропоезда Васкелово – Санкт-Петербург, где он оказался, добираясь из Приозерска. Его передали наряду полиции и доставили в дежурную часть на Финляндском вокзале.

Грязный и невыспавшийся, источающий неприятный запах, с разбойничьей щетиной на помятом лице, Игорь сливался с группой граждан маргинальной наружности, что находилась в комнате для таких же, как он, задержанных. Сержант ничуть не удивился отсутствию у него каких-либо документов; данные записал со слов Игоря и, как положено, проверил их по базам.

– Похоже, ваш клиент, – сообщил он кому-то по телефону. – По описанию похож. И данные совпадают. Если не врет, – добавил полицейский.

Барсиков битый час пытался получить от Игоря Потапова хоть какие-нибудь показания по делу Вислоухова. Задержанный мычал, сопел и отрицал все, включая очевидные факты.

– Вы меня убьете! Я знаю! – наконец, отчаянно закричал Игорь.

– Хотел бы, но не могу, – равнодушно прокомментировал Антон. – Не мой профиль. – Этот тип ему уже прилично надоел.

Игорь закрыл немытое лицо руками и тихо затрясся. Оперативник неприязненно поморщился: только этого ему не хватало!

– Че, как баба, сопли размазываешь! По делу говори! Ну!

От этого «ну» Игорь вздрогнул. Перед глазами возник его несостоявшийся убийца.

– Вот и один из них тоже все вг'емя нукал. – Игорь пришибленно посмотрел на Барсикова и начал рассказ.

По словам Потапова, его держали в погребе загородного дома двое полицейских. Обещали отпустить, но вместо этого утопили. Зачем держали, Игорь не понял. Наверное, с кем-то перепутали. О том, что его похитители искали Коковинский изумруд и интересовались Алевтиной, Игорь умолчал.

– Как у вас с алкоголем? Наркотиками не увлекаетесь? – поинтересовался оперативник.

– Они мне водку в гог'ло влили! – вспомнил Игорь.

– Влили? – усомнился Барсиков. Задержанный все больше походил на малахольного.

– Не вег'ите, – выдохнул Игорь и насупился, как обиженный ребенок.

– У нас тут не ромашка: «верю – не верю»! – сурово произнес Антон. – Где находится дом, в котором вас держали, показать сможете?

– Ох… – выказал готовность Игорь. Он склонился над предложенной ему картой Ленинградской области. – Я вышел к железнодог'ожной станции в Приозег'ске. Шел где-то часа тг'и с остановками, – размышлял он вслух. – Мне так показалось. Напг'отив того дома был г'емонт обуви!

– Пятнадцатого июня около половины десятого вечера вас видели в театре «Скоморох», – вновь вернулся к тому, с чего начал, оперативник.

Игорь помотал головой.

– Я не люблю театг'ы, – признался он.

– Поэтому актера убили? – усмехнулся Барсиков.

– Кккакого актег'а? – не понял Игорь.

– Довольно известного. Андрея Вислоухова. Знаете такого?

– Я никого не убивал! Это не я!

– Где же вы тогда были вечером пятнадцатого июня?

– Не знаю! А, вспомнил! Так в хостеле же! На Гг'ибоедова. «Пельмени» называется.

– Проверим. Что вы делали около дома на Боровой, десять?

– Так это… – задумался Игорь, – к сестг'е пг'иходил.

– С какой целью?

К чему он клонит? – запаниковал Игорь. – Эта жирдяйка заяву накатала? Вот сука! Надо все отрицать, пока не доказали! А что, если заложить Альку? Рассказать, что изумруд у нее. Государство с радостью его заберет, а ее привлекут к ответственности. Пусть знает! Но с другой стороны, тогда и ему с бабкиного наследства шиш достанется. Нет, лучше повременить. Сдать Альку он еще успеет. Про изумруд лучше помалкивать, пока не спрашивают. А то, мало ли, этот тоже окажется оборотнем в погонах. Они все честные, пока большими деньгами не запахнет.

– Так с какой целью вы приходили к сестре? – прервал его размышления Антон.

– В гости, по-г'одственному. Г'аз я в Питег'е, то почему бы не зайти.

– Чем вы занимаетесь в Петербурге? С какой целью приехали?

– Г'аботу ищу, – соврал Потапов.

Барсиков скептически взглянул на подопечного – в таком виде только на паперть.

– И как успехи? Предложений много?

– Думаю пока.

* * *

– На, рану протри. – Арсений бросил Алевтине платок, смоченный водкой.

Новикова с готовностью схватила платок и приложила к пострадавшему месту. Рана чувствительно защипала и вновь стала саднить.

– И рожу умой, – он кивнул на ведро с водой. – С нами поедешь.

– Куда? – испугалась Алевтина.

– В парк, дерево искать. Только не думай, что сможешь нас провести или улизнуть. Терять нам нечего, валандаться с тобой не станем. Усекла?

Новикова согласно закивала – не верить этим головорезам было бы наивно. Уж кто-кто, а они способны на все.

После подвальной тьмы свет прохладного утра показался ослепительным. Алевтина сощурилась, вдыхая свежесть улицы. Она старалась идти как можно медленнее, чтобы насладиться глотком свободы и отсрочить свою участь.

– Ну! – поторопил ее Валера, подталкивая к машине.

Пыльно-черная с тонированными окнами «Шкода» затаилась во дворе ничем не приметного деревянного дома-развалюхи. Такими же запущенными выглядели сад и деревянный забор. «Здесь давно никто не живет. Даже случайно сюда не зайдут», – скорбно подумала Алевтина. Женщина понуро шагнула к машине.

Новикова сначала что-то почувствовала, затем услышала мягкий треск веток. Одновременно раздался резкий окрик, и замелькали чьи-то быстрые фигуры. Она не успела опомниться, как оказалась лицом в траве. Рядом с ней с заломленными за спину руками лежали Мерзкий Красавчик и Унылая Посредственность.

* * *

После выписки из больницы, куда Алевтину доставили из Приозерска, ее вновь вызвали к следователю.

– Что вы делали в дачном доме гражданина Изотова? – начал Добрынкин без преамбул.

– Кого? – переспросила Алевтина. – Я не знаю никакого Изотова.

В больнице у Новиковой было предостаточно времени, чтобы все обдумать. Она прикидывала и так и эдак и решила, что лучшей стратегией будет изображать случайную жертву.

– Изотов Валерий Михайлович. Был задержан вместе с вами и с Арсением Дебардюсовым.

– Ах, эти! Меня они привезли туда насильно.

– Зачем?

– Хотели убить, но приехали ваши коллеги.

– По какой причине? Просто так не убивают, – допытывался следователь.

– Я не знаю! Спросите у них! Вы разговариваете со мной так, словно это я кого-то собиралась убить, а не меня! – делано оскорбилась Алевтина.

– Меня интересует ваша версия.

Ври, но не завирайся, – вспомнилось ей выражение. Этот Добрынкин не дурак, хоть сразу и не скажешь. Основательно копает. Надо ему часть правды бросить, как собаке кость, для отвлечения внимания.

– Двадцать третьего июня я была в квартире Василия Чумарукова. Это наш бывший монтер, я ему иногда даю заказы. Так вот, пришла я к Василию…

– С какой целью? – оживился Добрынкин.

– По работе. Я же сказала, иногда Василий выполнял заказы для театра: что-нибудь мастерил или ремонтировал. Руки у него растут из нужного места.

– Вы к каждому своему наемному работнику домой приходите? – В голосе следователя сквозило недоверие.

– Только к Чумарукову. Мы с ним знакомы давно. И знаете…. Он пьет. Жаль мне его, хороший ведь мужик. Без работы совсем сопьется. Я Васе сначала звонила, он не брал трубку. Поняла, что в запое. Решила зайти.

Алевтина нарочно упоминала о том, что звонила Василию – не сомневалась, что полицейские уже выяснили, кто ему звонил, и ее слова пойдут ей в зачет.

– Дверь в квартиру Чумарукова была не заперта. Когда я к нему зашла, там увидела их – тех самых бандитов, которые меня держали в загородном доме.

– Изотова и Дебардюсова? – уточнил Евгений.

– Я не знаю их фамилий, никогда их раньше не видела. Я успела убежать.

– Почему вы побежали?

– Они угрожали Василию. Я это услышала, как только вошла в его квартиру. Хотела незаметно уйти, но не получилось. Скажите, что с Чумаруковым?

– Он обнаружен мертвым.

Алевтина картинно зажала рот рукой.

– Я так и думала! Они убийцы! Это они убили Андрея! И Дарью. А еще моего брата Игоря. Я слышала их разговоры, когда они меня держали в погребе. И меня они собирались убить, поэтому не опасались, что я услышу лишнее! – Новикова разрыдалась. На этот раз ей не пришлось ничего изображать – при воспоминании о пережитом слезы потекли сами.

– Ваш брат жив.

– Правда?! – удивилась Алевтина. – А эти сказали, что он кормит собою рыб.

– Игорю Потапову удалось спастись. Это он показал полиции дом, в котором вас держали.

– Выходит, меня спас Игорь. Признаться, этого от брата не ожидала.

– Косвенно, да. О том, что вы попали в руки бандитов, ваш брат ничего не сказал. Мне не ясно, зачем они вас у себя держали? Логичнее было бы убить вас сразу. Или от вас они что-то хотели?

– Может, ждали подходящего момента? Я не знаю. Все это так ужасно!

– А вот Дебардюсов утверждает, что вы украли у него изумруд. Да не простой, а довольно-таки крупный, – решил выложить козырь Добрынкин. Он пристально посмотрел на Алевтину – дамочка не внушала ему доверия.

– Да, они мне это тоже говорили. Но у меня нет и не было никакого изумруда. Не знаю, с чего это они взяли.

– Так уж и не знаете?

– Нет.

– Вы заказывали ожерелье у ювелира Канарского? Вот это, – следователь предъявил Новиковой фото ожерелья Дарьи.

– Да. Какое оно имеет отношение к делу?

– Зачем? – Евгений проигнорировал вопрос.

– Андрей попросил. Вислоухов. Хотел своей подружке сделать подарок.

– Дарье Балашовой?

– Да.

– Сам почему не заказал?

– Андрей был ленив. Зачем совершать лишние телодвижения, когда можно кого-то озадачить? В данном случае меня. Я иногда обращалась к Канарскому. Мне, что называется, было по дороге.

– И многих вы выручаете? – усомнился Добрынкин.

– Очень немногих. С Вислоуховым мы дружили.

– Изотов и Дебардюсов утверждают, что вы с Василием Чумаруковым ввели в заблуждение Дарью Балашову и украли у нее изумруд. По вашей просьбе Чумаруков представился ювелиром и подменил натуральный камень на поддельные.

– Бред какой-то! Сами посудите: какой из Васьки ювелир? Он и трезвым-то никогда не бывал.

– Отчего же? Бывал. Его видели второго июня в театральной хозпристройке. Трезвым, благоухающим парфюмом и прилично одетым.

Новикова пожала плечами.

– Может, и был. Я не знаю.

– Пристройка находится в вашем распоряжении, – напомнил Добрынкин.

– А, да! Приходил он! – вспомнила Новикова. – Денег просил. Я тогда подумала, не взялся ли за ум?

– Как давно вы были в селе Соломино Белгородской области?

– Этой весной, – выдохнула Алевтина. И об этом узнали? С каких пор наша полиция начала работать?

– Что вы там делали?

– Посетила семейное кладбище. Бабушка перед смертью просила, я обещала.

– Говорят, вы представлялись журналисткой, интересовались найденным в тех местах изумрудом Коковина.

– Я по образованию журналист, хочу вернуться в профессию. Для этого нужно иметь портфолио с написанными статьями. Я подумала, что местная байка про изумруд – хорошая тема.

– Тема что надо, – согласился Евгений. Следователь понимал, что Новикова темнит, но улик против нее не было. Придется отпускать, с сожалением подумал он.

* * *

Скорее, скорее, скорее! Скорее надо выметаться отсюда! – подгоняла себя Алевтина, покидая здание прокуратуры. – Здесь, кроме неприятностей, ничего ждать не приходится. Вот и про смерть Чумарукова тут сообщили. И раньше было понятно, что эти головорезы скорее всего Васю убили, но то были только предположения, а тут следователь сказал, как отрезал. Самое паршивое, что в его смерти есть и ее вина.

Алевтина вспомнила, с каким трудом ей удалось уговорить Василия надеть купленный ею костюм, явиться в нем в театральную хозпристройку и изображать перед Дашкой ювелира. Когда она затевала эту авантюру, думала, что самым сложным будет упросить Чумарукова разыгрывать спектакль. Заготовила легенду, зачем это надо, но Васька даже не спросил. Труднее всего оказалось застать Чумарукова трезвым. Пообещав в качестве гонорара ящик водки, кое-как выпроводила его в парикмахерскую. Василий, престарелый ловелас, клюнул на возможность распустить хвост перед Дашкой. Ради такого случая даже согласился надеть галстук. Увидел Дашу – она девка видная, что есть – то есть, – глаз загорелся. Так вошел в отведенную ему роль, что стал переигрывать, на свиданку позвал, золотые горы сулил. Представился ювелиром в пятом колене, Василием Чумаруковым! Самому не смешно было? Пришлось вмешаться. Еле прекратила Васькин дебют. Но главное он сделал – с видом знатока взял у нее изумруд, заверил, что сделает ожерелье «первый сорт». Слава богу, Чумаруков в драгоценностях ничего не смыслил – положил изумруд в сейф из декораций, словно булыжник, и думать о нем забыл, потом все о Дашке говорил, мечтал о новой жизни. Пока не напился.

Когда Новикова взяла в руки этот изумруд, она обомлела. Неужели сбылось? Неужели все получилось? Такого огромного драгоценного камня она не то чтобы в руках не держала, в музеях не видела! Насыщенного зеленого цвета, прозрачный, чистый самородок был с ее ладонь. Ей почудилось, что этот изумруд природа создала специально для нее. Любуясь драгоценным камнем, Алевтина унеслась в сладкие грезы. Она представила себя в красивом доме у моря где-нибудь на испанском побережье. Пустынный пляж с мелким, бледно-желтым песком, теплый ветер, мягкий свет заката, шум прибоя и она одна в легком белом платье. Для счастья ей никто не нужен; только тишина, комфорт и деньги, за которые все это можно устроить.

Услышав от умирающей бабушки про зарытый в Соломине изумруд, Алевтина не поверила ей. Она знала, что ее предки – Кочубеи – древний княжеский род и богатейшая семья Российской империи. Но какие от них могли остаться богатства спустя более сотни лет? Степан Кочубей, ее прадед, еще будучи подростком, был вынужден покинуть родную Полтавщину, чтобы не попасть под карающую руку пролетариата. Все сокровища Кочубеев остались либо в родовом имении в Диканьке, и там их растащила голытьба, либо были вывезены за границу на то время единственным оставшимся в живых сыном князя. Коллекцию драгоценных камней Кочубея, а точнее, то, что от нее осталось, у молодого князя купили и передали в московский Минералогический музей. Редкий по своим качествам крупный изумруд хранится там же, в музее. И тут бабушка сообщает, что уральский изумруд находится на ее родине, в Соломине. Во время крестьянского бунта в девятьсот пятом году, когда пылала усадьба Кочубеев, ее отец, Степан Кочубей, нашел этот изумруд в куче с мусором. Видимо, крестьяне, грабившие дом, не разглядели в уникальном самородке никакой ценности и выбросили за ненадобностью. Сам Степан едва не попал под раздачу. Опасаясь разъяренной толпы, он уехал к родне по материнской линии в Полтаву, а после Первой мировой войны подался к своей невесте в Соломино, где его никто не знал. Держать изумруд в хате было опасно, Степан его зарыл за огородом между сосной и елью. Сосну он посадил, когда родилась старшая дочь, Ганна, а ель – в честь младшенькой Нины. Так и росли они вместе: высокая, раскидистая сосенка обнимала ветвями, словно руками, стройную елочку. В сорок третьем году снаряд перерубил сосновый ствол, и дерева не стало. А елка росла еще долго, пока ее не выкорчевал заместитель мэра Козлов, затеявший на том месте строительство бани.

Алевтина не сразу отправилась в Соломино. Что там делать? – думала она. Ни разу ведь не была там. Но раз бабушке обещала навестить семейные могилы, ехать пришлось. Соломино предстало совсем не таким, каким описывала его бабушка. Теперь оно все утыкано коттеджами, самый роскошный из которых у белгородского чиновника Козлова. Он расположился на месте, где раньше был бабушкин дом, огород и посаженные деревья в их с сестрой честь. Из-за высоченного забора Алевтина не увидела ничего. Прежним в Соломине остался разве что огибающий его Северский Донец. И то, во многих местах к реке уже было не подступиться из-за обилия всевозможных построек.

С трудом нашла могилы своей родни – Пелагеи и Веры. Старые, с поржавевшими крестами, сильно заросшие. Когда-то за ними еще ухаживали соседи, пока сами не поумирали, а новому поколению сельчан это ни к чему, каждый живет своими интересами. Могилы Степана Кочубея нигде не было – он, вместе с другими жителями села, лежит в пепелище своего дома, сожженного немцами в сорок втором году.

На кладбище Алевтина познакомилась с одной словоохотливой женщиной. Ну как познакомилась? Спросила дорогу, та показала, попутно рассказывая все местные новости.

– Это очень интересно, но я тороплюсь на автобус, – пыталась отвязаться Алевтина, но тщетно – дама пока не вывалила ей все подробности, не отставала.

– Вот и я говорю, шапка на воре горит! Наконец-то хоть одного посадили! Давно пора было, а то, ишь, на самом берегу домище себе отгрохал! И все на народные деньги!

– Да, – вяло согласилась Новикова.

– А любовница его, Дашка, девка бесстыжая, сразу хвостом вильнула и к новому спонсору переметнулась. Да не с пустыми руками! Изумруд у своего Козлова увела.

– Какой изумруд? – встрепенулась Новикова.

– Огромный! С килограмм будет. Или с полтора. Я сама не видела, но люди говорят. Козлов его на участке нашел, когда баню себе строил.

– А где теперь Дашка? – спросила Алевтина.

– Почем я знаю? – пожала плечами женщина. – Заболталась я тут с тобой, пора мне.

Алевтина, собиравшаяся возвращаться в Белгород, а оттуда домой, в Санкт-Петербург, услышав про изумруд, поменяла свои планы. Неужели изумруд действительно был и бабушка не бредила? Необходимо было узнать подробности. С этой целью Новикова направилась в местный салон красоты. Там, сидя в парикмахерском кресле, разговорилась с мастером; что-то узнала в магазине, что-то на автобусной остановке. Выговором и неброской одеждой Алевтина отличалась от соломинцев и от белгородцев тоже, поэтому, когда возникали вопросы, она всем представлялась журналисткой столичного издания.

Подытожив полученные сведения, Новикова увидела, что вырисовывается следующая картина. Заместитель мэра города Белгорода Виталий Козлов построил дачу на месте дома ее бабушки. Это был тот самый шикарный коттедж с высоким забором, который она видела. При строительстве дачи Козлов наткнулся на большой неограненный изумруд. Козлова арестовали за взятку, изумруд в его доме не нашли. Говорят, камень забрала его любовница, Дарья Балашова, уехавшая в неизвестном направлении.

Дарью Новикова нашла на удивление легко – через социальные сети. Алевтина всегда поражалась открытости отдельных индивидов. Дашка вываливала о себе все: где живет, с кем живет, где бывает, о чем мечтает. Впрочем, о чем может мечтать ветреная девица – и так ясно – как бы закрутить роман с кем-нибудь богатым и столичным. Дашкины планы были прозрачны и незамысловаты: судя по группам на ее странице, она собиралась продать изумруд, а вырученные деньги спустить на удовольствия. К счастью, в регионе, откуда она родом, дорого продать изумруд не представлялось возможным (и вообще его продавать довольно-таки сложно), а продешевить она не хотела, сказывалась природная жадность. Это Алевтине было на руку. Пока девица сдуру не промотала изумруд, она решила выманить ее в Петербург. Каким образом это сделать, когда речь идет о самоуверенной, жаждущей красивой жизни девице – ответ напросился сам. Новикова пригласила ее на работу в «Скоморох». Не от своего имени, разумеется. Дашка, хоть и легкомысленная, но могла и не поверить столь внезапному вниманию к своей персоне, к тому же со стороны простого администратора. Алевтина это сделала от имени Андрея Вислоухова. Все-таки он был известным артистом, что не могло не польстить самолюбию молодой провинциальной свистушки. Вислоухов Алевтине доверял. Это к ней он мог явиться среди ночи, потому что спьяну потерял ключи, и ей изливал душу. Новикова знала об Андрее многое: характер, привычки, планы на будущее, мечты…. И, конечно же, такой пустяк, как пароли от его соцсетей, ей были известны.

Алевтина без всякого зазрения совести вступила в переписку с Балашовой с аккаунта Вислоухова. Андрей иногда развлекался перепиской с поклонницами. Ему льстило обожание публики. Обычно он это делал с пьяных глаз. Протрезвев, Вислоухов чаще всего ничего не помнил. Не хотел. Ему это было неинтересно и лень. Когда в театре появилась Дарья, Новикова убедила Андрея не отмахиваться от девушки. Сказала, что та может играть в массовке, а она ее временно поселит в служебной квартире. Дарья Вислоухову понравилась – обилие женского внимания не мешало Андрею быть всеядным, к тому же он любил Дашкин типаж – «энергичная кобылка».

Все сложилось как нельзя удачно: девица взяла Андрея в оборот и уже на второй день переехала к нему. Алевтина на правах давней подруги заходила к Вислоухову в гости и могла ненавязчиво перекинуться парой слов с Дашкой, чтобы наладить с ней контакт. Это оказалось делом не простым – девушка смотрела на Алевтину свысока и явно не желала с ней общаться. Тогда, зная, что Андрей откажется, Новикова предложила ему контрамарку на закрытый показ головных уборов. Она нарочно это сделала при Дашке и не прогадала – девушка захотела там побывать. Так Алевтина убила двух зайцев: сблизилась с Дарьей и продемонстрировала ей свое колье с изумрудами. У Дашки загорелись глаза. Новикова ненавязчиво бросила, что это колье изготовил ей знакомый ювелир. По соцсетям Балашовой она знала, что девушка активно ищет хорошего ювелира. Профессионалов в любом деле мало, а ювелиров, особенно работающих с таким сложным материалом, как изумруд, не сыщешь днем с огнем, ведь это должен быть мастер экстра-класса и желательно такой, чтобы не задавал лишних вопросов. То есть свой. Дарья наживку заглотила. Она попросила Алевтину свести ее с ювелиром. Осталось только сделать из театральной хозпристройки ювелирную мастерскую и уговорить Чумарукова разыграть спектакль. Оборудованная из списанных декораций пристройка на мастерскую походила отдаленно, но откуда Дашке могло быть известно, как она должна выглядеть? Василий играл так себе, но Дарья клюнула – сдала под расписку в «сейф» драгоценный камень, из которого Вася должен был изготовить «бомбическое» украшение – такое, чтобы она его надела и всем за километр был виден ее высокий статус. По задумке, готовое ожерелье из фальшивых камней должен был ей отдать он же, Чумаруков, но Вася ушел в запой, и эту миссию выполнила Алевтина. Она принесла ожерелье на дом к Вислоухову, улучив момент, когда Андрей отсутствовал, чтобы избежать лишних вопросов с его стороны. Дарья не заметила подлога, можно было сматывать удочки и отправляться в свою новую, красивую жизнь, если бы не эта нелепая смерть Андрея, после которой все пошло наперекосяк.

Этическая сторона вопроса Новикову не волновала. Она не нападала на Балашову в подворотне, не душила ее подушкой, не сыпала яд в кофе, а всего лишь забрала свою вещь. Изумруд Коковина купил для своей коллекции князь Кочубей, а она, Алевтина Новикова, его родственница, а значит, законная наследница. А Дашка – никто. Она и так подарила Дашке ожерелье. Между прочим, совсем недешевое. Алевтина потратила на него почти все свои накопления. Несмотря на то что камни в нем не драгоценные, изделие получилось прекрасным – не случайно Дарья не заметила подмены.

* * *

Дело по убийству актера Андрея Вислоухова вместе с объединенными с ним делами Дарьи Балашовой и Василия Чумарукова закрыли. Преступники Арсений Дебардюсов и Валерий Изотов получили положенные сроки. Алевтине Новиковой изрядно помотали нервы, но ее вины ни в одном из преступлений доказать не смогли. Представители власти принесли ей извинения – в скупых выражениях и по-казенному сухо, что Алевтину ничуть не опечалило. Главное, что не привлекли к ответственности, а то с них станется, – порадовалась она.

Новиковой вернули военный бинокль, тот самый, который ей достался от бабушки. Алевтина уже мысленно с ним простилась, сожалея, что не сберегла. Бинокль был вещью из ее детства. На старом черно-белом фото, где ей два года, она сидит на диване с тяжелым биноклем. Она любила вертеть его в руках, проводя пальцами по черным изгибам, и теребить кожаный ремешок. Однажды в двенадцать лет Алевтина, когда гостила у Нины, вышла с ним на улицу. За бинокль ей тогда здорово влетело. Она еще не знала, чем так дорога эта вещь ее бабушке.

Узнав историю Нины Кочубей, Алевтина стала относиться к этому биноклю иначе – сентиментально-бережно, как к памяти о единственной и светлой любви, любви шестнадцатилетней девочки к придуманному ею прекрасному рыцарю.

В далеком сорок седьмом году Нина едва не тронулась умом. Из застенков НКВД ее перевели в санчасть из-за подозрений на нервное истощение. Да и рассеченную щеку следовало обработать и зашить во избежание абсцесса. Когда дело пошло на поправку, Нину неожиданно отпустили. Из управления НКВД пришла справка, в которой значилось, что «Кочубей Нина Степановна 1929 года рождения в сорок втором году была вывезена в Германию, где использовалась для принудительных работ. Преступлений против Родины в годы войны 1941–1945 гг. не имеется».

Нина вернулась в свое общежитие совершенно другим человеком. Вместо прежней легкой и наивной девушки была постаревшая на десяток лет угрюмая, замкнутая женщина с тяжелым взглядом. Нина приняла предложение давно заглядывавшегося на нее прораба Николая Новикова, которого все, и она тоже, звали дядей Колей. Он был мужчиной положительным и не пил, при этом был прилично старше ее и без левой руки ниже локтя. Нина дядю Колю никогда не любила, да и какая могла быть между ними любовь? Относилась к нему с уважением и симпатией из-за его доброго нрава. Вышла за Новикова, потому что не верила, что хоть кому-то приглянется с крупным шрамом на лице, с пятном в личном деле и изувеченной судьбой. Война выкосила все мужское население, даже калеки пользовались спросом. Мужчин на всех не хватало, красавицы, и те куковали в одиночестве. Куда уж там заурядной Нине!

После свадьбы Нина отправилась вместе с мужем к нему на родину, в Ивангород. Своего старшего сына, Феликса, Нина полюбить так и не смогла. Растила его, как положено, старалась ничем не обижать, но без материнского тепла и трепета. Зато в младшеньком, Сереже, души не чаяла. Сереженька – ее солнышко, ее отрада, он помог Нине оттаять душой. Она и назвала его в честь своей первой и единственной любви, капитана Сергея Потапова, память о котором нежно хранила всю жизнь и от которого у нее остался только бинокль.

В суровое советское время, когда прилавки магазинов стояли полупустыми, а люди были вынуждены все «доставать», ветеранам войны полагался паек с нехитрым набором продуктов: гречкой, сгущенным молоком, ветчиной, зеленым горошком марки «Globus», индийским растворимым кофе и прочей дефицитной снедью. Ветеранам полагались льготы, их уважали, вне очереди лечили, приглашали на мероприятия. О миллионах советских людей, во время Второй мировой войны угнанных на принудительные работы в Германию, в лучшем случае не вспоминали. Остарбайтеры не считались ни узниками фашизма, ни ветеранами; им не платили никаких компенсаций ни за бесплатный труд, ни за моральный ущерб. Эти люди даже не имели права на человеческое сочувствие. К миллионам таких, как Нина, невинно пострадавшим, в народе относились с презрением. Каждый из них остался наедине со своим тяжелым прошлым, о котором во избежание неприятностей лучше было молчать.

Долгое время Нина Кочубей, ставшая Новиковой, о том, что была в рабстве, не рассказывала никому. Настоящая ее биография не была известна ни мужу Николаю, ни сыну Феликсу. Место его рождения – Франкфурт – Нина объясняла тем, что по дороге в лагерь ей удалось сбежать. Она прибилась к медсанбату, с которым и дошла до Германии. Все документы затерялись в военной кутерьме, а без них ничего никто подтвердить не мог. Как и опровергнуть. С этой легендой Нина Степановна Новикова дожила до перестройки, и только тогда в ее речах начали проскальзывать страшные факты о минувших годах. Только тогда близкие Нины Степановны поняли, что она никакая не героиня-санитарка, а… об этом предпочитали не думать. В людских умах сохранялось предубеждение: предпочел смерти плен – значит, предатель. Да и гордиться тут нечем. Лучше член семьи с пробелами в анкете, чем такая правда. На своей родине, в Соломине Нина ни разу не побывала с тех пор, как переехала оттуда, чтобы не слышать оскорблений и лишний раз не бередить душевные раны. Навещать в селе было некого. При отъезде она оставила знакомой адрес, чтобы та дала знать, если объявится Ганна.

Лишь в конце восьмидесятых пожилая женщина осмелилась обращаться в различные организации и делать запросы о месте нахождения своей старшей сестры, о которой помнила всегда. У Нины Степановны все еще теплилась надежда, что где-то живет ее любимая сестренка, и, даст бог, они встретятся. Надежда оборвалась в солнечный мартовский день, когда вместе с поздравительными открытками Нина получила конверт из заграницы. Пришел ответ из международной службы розыска, в котором значилось, что Ганна Степановна Кочубей погибла в концлагере Равенсбрюк в июле сорок третьего года. Она пожалела о своей настойчивости – было бы лучше оставаться в неведении.

К закату жизни Нине Степановне Новиковой дали статус бывшего узника фашизма. В мае две тысячи десятого года Нина Степановна в составе российской делегации посетила мемориальный комплекс Равенсбрюк. Атмосфера в этом месте невыносимо давила на нервы. Над лагерем витал дух смерти, там все напоминало о страданиях. Казалось, что погибшие узники никуда не делись, стали невидимыми и смотрят на живых с укором. Беззвучным стоном задают вопрос: за что нас убивали? За что мучили на операционных столах? За что морили голодом? За что забыли?

Старушка окинула взглядом выбитый на стене бесконечный список фамилий. Какое огромное количество смертей! Где-то здесь закончила свой жизненный путь ее дорогая сестричка. Нина Степановна не хотела думать, что пришлось пережить Ганне. Может, над ней, как над другими заключенными, проводили медицинские опыты, и она умерла в страшных муках? Только бы погибла сразу. Ганна никому не причинила вреда, она заслужила легкую смерть.

В Германии Нину Степановну сопровождала Алевтина. Благодаря внучке пожилая женщина еще как-то держалась. Вскоре после возвращения из поездки здоровье Нины Степановны резко ухудшилось. Она слегла в постель и уже больше никогда не вставала.

Эпилог

Здесь! На этот раз точно здесь! Похожий на кошачью спину плавный изгиб карьера, вот там раздваивается дорожка, и битый кирпич в земле. Алевтина хорошо помнила, как присыпала саженцы землей вперемешку с осколками кирпича. Хотя здесь всюду этот битый кирпич – на этом месте раньше находился кирпичный завод. Алевтина подошла к уже подросшей липке и стала внимательно ее изучать: она – не она? Вроде похожа. И сучок присутствует, она его запомнила. А может, не она. Кто их разберет? В прошлом году, когда сажала дерево, никак не думала, что не сможет его найти. Чертовщина какая-то! В тот день Новикова по-стахановски вызвалась посадить аж три дерева. Это действо имело скрытый смысл – на всякий случай хотела запутать следы, а запутала, прежде всего, саму себя. Алевтина уже по-партизански тайком вырыла в этом парке два дерева, но безрезультатно. Приходила ночью и быстро орудовала лопатой с укороченным для конспирации черенком. Второй раз ее чуть было не сдали в полицию какие-то бдительные граждане, оказавшиеся в столь поздний час в парке. Она едва успела кое-как воткнуть деревце обратно и присыпать его землей. После того случая Новикова сделала перерыв и возобновила охоту на липки лишь спустя месяц. Теперь она разглядывала деревья тщательнее, отмечала их на плане, прежде чем вновь взяться за садовый инструмент.

Алевтина не думала, что привлекает внимание – не привыкла. Между тем на нее хотелось смотреть: стильная, с гордой осанкой, со вкусом одетая интересная женщина. Ее коротко стриженная голова имела скульптурную форму, украшенную крупными, замысловатыми серьгами. Левую щеку пересекала тонкая полоска шрама, но она ее облик не портила, а придавала своей обладательнице загадочность. Ускользающий под многослойной одеждой силуэт, плавные движения.

– Вы, должно быть, арборист, – неожиданно обратился к ней мужчина.

– Что? – вздрогнула Алевтина.

– Арборист. Специалист по деревьям. Я, знаете ли, в некотором роде ваш коллега. Занимаюсь ландшафтным дизайном.

– Почему вы решили, что я арборист? – уклончиво ответила вопросом на вопрос она.

– Вы очень внимательно разглядываете деревья.

– Вы за мной следите?

– Что вы. Мы с Рэксом здесь часто гуляем, а вы такая яркая, что на вас невольно останавливается взгляд. Вы очень нравитесь Рэксу. Рэкс! Поздоровайся!

Тотчас из кустов выскочила мохнатая псина и провела когтистой лапой по колготкам Алевтины. По ее ногам ручейками побежали спущенные петли. Алевтина выразительно посмотрела на хозяина пса.

– Простите, – смутился он. – Какая неприятность! Я вам непременно компенсирую ущерб. Вы позволите? – Мужчина заглянул ей в глаза.

В его взгляде было столько мальчишеской искренности, что Алевтина оттаяла.

– Позволю, – улыбнулась она.

– Меня Павлом зовут. Павел Стебельков. – Он незаметно подмигнул Рэксу, что означало: «Молодец! Отлично сработано!»

– Шутите? – рассмеялась Алевтина.

– Нисколько. Это моя настоящая фамилия. Документ могу показать. – Он с готовностью полез в карман за водительским удостоверением.

– Не надо, – остановила его Новикова. – Обойдемся без бюрократии. Алевтина, – представилась она.

В тот день они с Павлом и Рэксом долго гуляли по парку Героев-Пожарных. Ей впервые за долгие годы было очень легко и радостно общаться с новым знакомым. Алевтина забыла о порванных колготках и о том, зачем она пришла в этот парк.

* * *

Когда Алевтиной Новиковой заинтересовалось следствие в связи с гибелью актера Андрея Вислоухова, она сочла благоразумным на всякий случай спрятать изумруд до той поры, пока все не утихнет. Куда его девать – это был вопрос. Дома, в коммунальной квартире держать нельзя – туда заявятся с обыском в первую очередь, если до этого дойдет. В квартире родителей в Ивангороде – то же самое, к тому же там есть родственнички, которые не откажутся им завладеть. Если только спрятать в квартире Бориса. На нее следствие тоже выйдет – не дураки ведь. Арендовать банковскую ячейку и хранить в ней? Полиция найдет договор аренды, поинтересуется содержимым. Выходит, что ценную вещь и спрятать негде. Разве что в землю зарыть, как прадед, вот только огорода у нее нет.

Алевтина сначала хотела закопать изумруд в сквере около своего дома, но быстро отказалась от этой идеи – уж слишком много посторонних глаз вокруг, из всех окон видно. Стала подыскивать подходящий парк, чтобы народа поменьше шаталось. Она уже присмотрела одно тихое место, приехала туда ближе к ночи с дачной тяпкой и, озираясь по сторонам, стала копать яму. Возникли сомнения: если спрятать камень неглубоко, его кто-нибудь найдет – дождем вымоет или чья-нибудь собака раскопает, увидев рыхлую землю; если рыть глубоко, на это нужна лопата и больше времени, а если увидит кто? В этом деле свидетели не нужны.

Решение пришло неожиданно. По радио объявили о благоустройстве парка Авиаторов. Планировалось высадить деревья, и в этом мероприятии мог принять участие любой желающий. Это было то, что надо! Можно зарыть изумруд, не таясь, и никто ни о чем не догадается. Еще и инструмент дадут.

На высадку деревьев в парке Авиаторов Новикова не попала. В этот день ее в очередной раз вызвали к следователю. Было очень обидно!

Алевтина не опускала руки, она стала искать в Интернете, где еще высаживают деревья, благо парков в городе много. Согласна была и на Ленинградскую область, лишь бы спрятать понадежнее. Удача улыбнулась в Купчино. Там строили метро и по этому случаю облагораживали бывший пустырь, названный парком Героев-Пожарных.

Место Алевтине понравилось. Отличное место! Карьеры с островками, в конце – заброшенная роща и заготовленные в хаотичном порядке ямки под саженцы. Высадка деревьев должна была произойти через два дня. Новикова расстаралась, чтобы записаться в волонтеры, благоустраивающие территорию парка. Правда, помимо высадки деревьев пришлось собирать мусор вдоль берега, но это мелочи. Алевтина сумела спрятать доставшийся ей изумруд под саженцем и была счастлива. Но она напрочь забыла, где именно тот саженец – напрочь вылетело из головы. Ландшафтные дизайнеры, решившие в этом парке дополнительно высадить еще немного деревьев, запутали ее окончательно. С тех пор Алевтина часто приходила в парк Героев-Пожарных и рассматривала каждое деревце. Изумруд ей мерещился под каждым из них.

Content

Алина Егорова
Судьба уральского изумруда