Евгений Додолев

Александр Градский. Гранд российской музыки

Издательство благодарит автора за предоставленные фотографии из личного архива.

Фотография на обложке – Марии Градской.

Фотографии во вкладках – из личного архива Александра Градского, архива ИД «Новый Взгляд» (NewLookMedia.ru), Александра Алейникова, Сергея Горбунова, Бориса Мазура, Руслана Рощупкина («Первый канал»), Никиты Симонова («Москва 24»), Лилии Шарловской («Музыкальная правда»).

От автора

Это не биография Александра Градского.

Во-первых, он сам не готов к детальному изложению хроник своего взлета на вершину музыкального Олимпа. А во-вторых, образ АБГ в настоящий момент основательно мифологизирован, и поэтому даже мемуары в исполнении самого объекта наблюдения были бы встречены публикой амбивалентно; ну а уж когда речь идет о пристрастных экзерсисах «журналюги» (© А. Градский), то подобный труд по многим параметрам можно отнести к делам Сизифа.

Вне сомнения, для своей так называемой ядерной аудитории Александр Градский и после ухода из «Голоса» персонифицирует этот проект; да и для массового зрителя – тоже, в известной степени.

Собственно, первую книгу о Маэстро я так и назвал: «The Голос».

Те заметки были подписаны в печать буквально через пару недель после завершения первого сезона музыкального ТВ-действа, которое три года спустя было признано лучшим шоу этого жанра в России.

Поэтому мне очень повезло тогда с выбором названия. И персонажа. Книга трижды переиздавалась. На нее писали разномастные рецензии. Некоторые я собрал в отдельный раздел этой книги, который называется «После "Голоса". Приложение».

Объясню почему. Я сделал выводы. Работу над ошибками, так скажем. В данной книге к минимуму сведены оценочные экзерсисы, тут нет никакой хронологической структуры. В основном здесь – прямая речь коллег АБГ. И его собственная, конечно же. Соль, одним словом. В некотором роде. Хотя и «ми», и «ля», и даже «ля-ля-ля» местами, как мне кажется.

Впрочем, никакие диалоги не могут в полном объеме отштриховать портрет гения, который однажды так верно приговорил: «Сколь ни рисуй себя с великими – не станешь лучше рисовать».

Да, именно так – гения. И я таковым числю Александр-Борисыча, хотя он порой в открытую декларирует, что это лишь журналистский троллинг. Поясню. Речь не только о гениальном сочинителе: это, само собой, прерогатива компетентных экспертов – оценивать АБГ как композитора. Нет, в первую очередь меня интересует масштаб личности. При этом я вовсе не идеализирую «родителя советского рок-н-ролла», осознавая, что в известной степени Градский по-прежнему, вероятно, остается этаким желчным эгоистичным мизантропом, каким его запомнили соратники по рок-прорывам 70-х.

Да, человек весьма непростой: сложный, трудный для общения и восприятия. Но аутентичный, спору нет.

О Градском Саше

В этой части я собрал свои собственные беседы с АБГ: не только телевизионные и газетные, но и кухонные, скажем так.

Некоторые записаны уже после выхода первой книги «The Голос», хотя, само собой, через ступени уже описанной однажды биографии не перескочишь и некоторые моменты, о которых Градский рассказывал много и многим, здесь освещены тоже, иначе это были бы заметки о каком-то человеке, природе неведомом.

Нюанс. Иногда мы на «ты», иногда на «вы». Здесь вот какое дело. Конечно, когда собеседники знакомы много лет, им комфортнее общаться фамильярно, однако среди ядерной аудитории Градского (в силу того, что в творчестве Александра Борисовича прорисовывались компоненты и бардовского, условно говоря, вектора) есть представители страты, которую Иван Ильин описывал как «русскую полуинтеллигенцию»: эти трепетно относятся к своим кумирам и, подозреваю, не знают, что исполнителю пахмутовского хита «Как молоды мы были», например, ведомо слово «жопа», не говоря уж об обсценной лексике. Вот ради того, чтобы не травмировать «культурных» амикошонством, я иногда общался с Маэстро в эфире с нарочитой дистанцией, что, по мне, лишь придавало беседе адекватную тональность.

Про «М. и М.». До «Голоса»

Этот наш разговор про оперу «Мастер и Маргарита» записан был еще до выхода первой книги о Градском. Но у меня как-то руки не дошли не то что запись опубликовать, но даже расшифровать. А сейчас мне кажется интересным Александра Борисовича послушать. Это было до открытия театра «Градский Холл» – Маэстро рассуждал о вокальных ресурсах державы в презумпции тотального дефицита этих самых голосов. И, стало быть, о невозможности сценического воплощения своего замысла.

– Ты говоришь, что не сможешь найти хотя бы дюжину новых исполнителей, таких, которые могли бы спеть нужные партии?

– Нет, все те, кто пел главные партии, они и сейчас поют, все нормально. Была другая идея, Жень. Дело в том, что не на главные роли нужны исполнители, а на роли второстепенные, в которых на премьере были представлены Хазанов, Голубкина, Табаков: вот такого уровня исполнителя на маленькую роль – не найдешь. Вот в чем все дело. На главные роли можно найти…

– Хорошо, но ты ведь уже представил в формате «аудио» эту оперу…

– Слава богу.

– У тебя будет свой театр, у тебя будет сцена, поставишь ее там. Вот если самому тебе не петь, допустим…

– Не смогу. Не с кем. Нет четырех человек. Главных. Воланд, Мастер, Иешуа и Кот… Кота еще можно найти. Можно придумать.

– Нет теноров с тремя октавами?

– Не в этом дело. Стилистически нет. Стилистически и по глубине понимания. Вот этого нет. Вот Шариф, например, блестящий голос, но у него нет глубины понимания. У него нет глубины понимания и изложения материала так, как мне надо. Я сам-то это еле спел, честно говоря.

– В этом направлении можно работать с исполнителем?

– Да, но очень сложно. Ты не представляешь себе, до какой степени у меня чувство фальши развито. Фальши не вокальной даже: эмоциональной.

– Но у тебя же есть желание, например гипотетическое, когда-нибудь увидеть это на сцене, в исполнении молодых…

– Мультфильм. Только анимация! Берется фонограмма и делается мультик. И все. Мультик рисованный, живые люди. Понимаешь? Рисованные живые люди. Табаков в роли Семплеярова. Нарисованный. То есть человек Олег Табаков, он нарисован в роли Семплеярова. Градский нарисован в роли Кота. Градский же нарисован в роли Воланда. Та же морда, но только по-другому, как будто он загримированный. Тот же Градский нарисован в образе Мастера. Тот же Градский нарисован в образе Иешуа. Трансформированный, нарисованный, понятно, что это он, да, но в роли. Лена Минина нарисована в образе Маргариты. Фоменко нарисован, Коля, в образе Коровьева. И так далее. Это было бы здорово. Ты видел мультфильм по Диккенсу? Где герои – нарисованные живые люди? Потрясающее кино, просто невозможно оторваться! А здесь еще была бы музыка. И артисты, которые… Даже если кто-то умер уже – Милляр, Касаткина, Зельдин в роли Аримана, Леонидов, Макаревич в роли буфетчика Сокова. Да, это Андрей Макаревич, но он в роли. Вот так загримирован, понимаешь? Причем это просто делается – компьютерная графика, и все. Идея сумасшедшая. Просто много денег надо. Восемьдесят тысяч долларов примерно стоит нарисованная на компьютере минута такого фильма. А у меня три часа. Вот умножаем тупо восемьдесят тысяч долларов…

– Больше. Там концепт – художники, поэтому больше. На разработку понадобится время. Сначала образы найдутся, потом уже их только можно анимировать.

– Я не думаю, что это больше, я думаю, что меньше, но года два с половиной – три придется сидеть в большой комнате двадцати человекам и рисовать.

– Но эти-то ребята есть, которые нарисуют?

– Ребята есть хотя бы те, которые Земекису рисовали, режиссеру диккенсовского мультика, но как их работать посадить?

– Тебе не кажется, что когда бабло становится очень пухлым вокруг, то как раз свобода исчезает?

– Как тебе объяснить, у меня очень пухлое бабло последние тридцать пять лет – и ничего не исчезло, свобода на месте.

– Но ты про него все время говоришь…

– Если про него не говорить, его не будет.

– Но ты про него еще и думаешь много.

– Конечно, думаю. Я каждый день думаю, как сделать так, чтобы завтра мне не нужно было ни у кого ничего просить. Если мне нужно купить унитаз, так я знаю, откуда взять деньги.

– Сейчас мы говорим про золотой унитаз?

– Не хохми. Обычный. Главное, чтобы была возможность на него присесть. Это мелочи, конечно, но дело вовсе не в унитазе, а в том, что я, к примеру, на «Голосе» захотел хор привезти, тысячу долларов заплатил за автобус, они приехали раз, потом еще… Я же на Первый канал не пошел с просьбой: «Дайте мне автобус, чтобы привезти детей из Клина», – а спокойно заплатил. Тихо и мирно. Приехал хор, охренительно спел. Потом они еще раз приедут, уже 13 декабря. Мне ни с кем не надо договариваться. И объяснять: «Знаете, нам надо детей привезти, тридцать человек, из города Клин». Меня отошлют в одну редакцию, во вторую редакцию, в третью, потом – на х**. Я спросил руководителя хора: «Вы можете автобус заказать?» – «Да, можем». – «Сколько стоит?» – «Столько-то». Ну, бутерброды, кола, горячее… Я говорю: «О’кей, везите». И вопрос решился.

О несоизмеримости. Такая вышла story

Эта беседа легла в основу материала для журнала Story, обложку коего украсил портрет Градского из той фотосессии Михаила Королева, что я числю самой удачной в серии рок-портретов (одно из этих изображений и на обложке первой книги об АБГ).

СЕМЕЙНОЕ

– Почему помимо бабушки, матери и детей никогда не поминаются в интервью другие родичи? Не было близких отношений? Были конфликты в детстве?

– Неправда. Было много о папе, дяде и второй бабушке. О маме чаще – это так… скорее всего, потому что первая моя потеря – это она…

* * *

Градский мне рассказывал:

– Родители слушали музыку, – вот и первый императив. Второй – то, что в средних семьях стало модно отдавать детей в музшколу. И это стоило семь рублей пятьдесят копеек в месяц. Меня попросили прохлопать, протопать, и я попал в Гнесинскую школу (по классу скрипки). Потом мой педагог ушел из Гнесинской, перешел в районную, и за ним тридцать человек ушли. А дальше увлечение The Beatles привело меня к мысли, что надо продолжать образование: сначала в Гнесинском институте, потом в Московской консерватории.

Интересно, что у Градского никогда не было явного «головокружения от успехов». Может быть, оно случилось при рождении? Ведь внимание к себе и дань, которую его талантам отдавали большие профессионалы, АБГ воспринимал скорее как должное, нежели как везение, удачу или аванс. Он не страдал чувством малоценности, болезнью многих штучных людей.

Даже для прекрасной Мэрилин Монро рукоплескания мира были испорчены страхом разоблачения, ведь саму себя она считала не очень хорошей актрисой…

Многие творческие люди порой теряют веру в свой путь, но только не Градский.

В семидесятые Александр-Борисыч уже собирал большие залы, был востребованным в тусовке как модной, так и немодной молодежи, а когда сменилась эпоха и на сцену вышли рок-герои восьмидесятых, затмившие по масштабам информационного успеха все, что было раньше, АБГ особо этого не заметил, потому что по-прежнему «собирал дворцы спорта» (в отличие от многих новых «звезд»).

На манифест Виктора Цоя «Мы ждем перемен» он ответил ироничным: «А мы не ждали перемен, и вам их тоже не дождаться» – и продолжал жить, как жил.

Градский из тех художников, которые постоянно находятся в процессе рождения очередного творения. Причем в его случае оно может быть не только музыкальным, но и стихотворным – в 2011 году вышла книга его стихов «Избранное», которая продержалась на лидерской позиции продаж несколько недель (наша беседа, посвященная выходу издания, – в этом же разделе, ниже).

Как поэт, Градский заслуживает, я считаю, самого большого внимания:

Когда я был моложе и недалек умом,

Все верил, что судьбою я отмечен.

О струны рвал рук кожу и думал лишь о том,

Как мне себя скорей увековечить.

Я думал, надо проще быть, за хвост ловить момент

И много значить или означать,

И мне на ГЛАВНОЙ площади поставят монумент,

Чтобы под ним свиданья назначать.

И я, на население взирая свысока,

Всех попирая бронзовой пятою,

Являл собою б мнение, что надо жить наверняка

С чугунным лбом и со спиной литою.

И вот сбылась идейка, и стал известен я,

Но не таким, каким был в самом деле.

Судьба моя – индейка, тупая бестия.

Купили нас, зажарили и съели.

Когда человек постоянно находится в родовых муках, ему не до переживаний на тему своей востребованности, он занят внутренними процессами. А поклонников Градскому всегда хватало на то, чтобы зарабатывать себе на жизнь, причем от избыточной популярности он никогда не страдал, хотя в эпоху «Голоса» его узнаваемость достигла рекордной отметки.

* * *

– Как можно определить пять плюсов и пять минусов массовой известности?

– Не буду я этой фигней заниматься, считать… много и того и другого.

* * *

Действительно, зачем думать о том, что не мешает? В силу «природного авторитета» Градский никогда не страдал от настырности простоватых поклонников, люди его в целом побаиваются. Ну а девушки, подбегающие за автографом, не мешают никогда (ну, если ты не Джастин Бибер…).

* * *

– Что комфортнее: быть признанным в узком кругу ценителей или радовать собой массы? Как можно сопоставить эти ощущения?

– Про узкий круг ничего не знаю, не помню… сразу было много ценителей.

* * *

На самом деле у него до «Голоса» никогда не было аудитории, соизмеримой с его харизмой. Да, фанаты были, есть и будут. Это – то, что называется ядерной аудиторией. Однако ядро ее составляют в значительной степени люди, не всегда адекватно оценивающие полифонию личности АБГ. Для многих он просто прекрасный певец, раз и навсегда перепахавший души пахмутовским шедевром «Как молоды мы были», и не более того (на эту тему АБГ охотно и часто иронизирует).

У него не ночевали школьники в подъезде, как у Борис-Борисыча Гребенщикова; не путешествовали с ним безбашенные девчонки-группи, которые одолевали Владимира Кузьмина; не вскрывали себе вены терявшие рассудок андроиды, мечтавшие быть рядом с Майком Науменко, и группа Metallica в «Лужниках» не играла его вещи (re: «Группа крови» Виктора Цоя летом этого года), etc.

Всегда повторяю тезис Марины Леско: «Талант не облагораживает своего носителя».

Гений Градского совершенно не нивелирует его дерзкую желчность, подростковую самоуверенность и феноменальную неспособность ценить бескорыстную помощь, которая в его системе координат воспринимается как нечто само собой разумеющееся, потому как всем и всегда помогал бескорыстно он сам (понятно ведь, что озвученная им в интервью 1991 года версия о некоей «корыстной идее» – не более чем саркастичная поза). И он никогда не гнался за «любовию народной», понимая, что уже воздвиг себе «памятник».

Да, мы не ждали зов трубы,

Мы были клапаны и трубы,

Но в нас не чьи-то дули губы,

А ветры духа и судьбы,

Да, мы не ждали зов трубы…

Да, мы не ждали перемен,

И вам их тоже не дождаться,

Но надо, братцы, удержаться

От пустословия арен.

И просто самовыражаться,

Не ожидая перемен.

Александр-Борисыч никогда не угождал поклонникам и журналистам. Таисия, автор фильма, который Первый канал снял к ноябрьскому юбилею Маэстро в 2014 году, жаловалась мне на то, что при записи интервью юбиляр на нее попросту наорал, обвинил в «желтизне», не давал своей дочери Марии со съемочной группой общаться – и вообще… замирились они лишь крепким спиртным на кухне.

На него коллеги вообще часто жалуются.

Вот обложка октябрьского номера Story в том же 2014 году, например. Я в свое время договорился с давним товарищем + известнейшим фотохудожником Мишей Королевым, что он сделает сессию с Александром. Но музыкант категорически отказался ехать в студию, где выставлен свет и т. п., заявив, что, мол, это гора ходит к Магомету, а не наоборот. Пришлось мне везти фотографа вместе с ассистентом + стилистом в Козицкий переулок, на кухню мать-его-Маэстро.

Жалуются порой и люди из музыкального цеха.

Градскому за это порой приходится – условно говоря – платить.

А многие из профсреды, похоже, и не осознают «глыбизну» своего коллеги. Помню, в студии своей «Правды-24» (канал «Москва 24») беседовал с Дробышем, и Виктор меня просто сразил заявлением: «У Градского нет хитов».

Я тогда подумал про себя:

«А у Pink Floyd кроме Another Brick in the Wall есть хиты-то?»

После эфира написал у себя в Facebook’е:

«Смутил меня здесь Дробыш, заявивший, что разденется в студии догола, если я назову ему десять хитов Градского. Ведь если понимать под хитом то, что навязчиво в голове воспроизводится (ну, как тема Меладзе из "Оттепели"), то вроде как – действительно нет. И если брать более определенные дефиниции, ну, допустим, рекорды хит-парадов, то, пожалуй, вспомнится только пахмутовская "Как молоды мы были". При этом ведь у АБГ есть целые альбомы гениальных произведений (ну, например, "Сатиры" или "Фрукты с кладбища"); однако напеть я ничего не могу, разумеется. Слушать могу часами, намурлыкать – нет. И главное – не производит Дробыш впечатления завистника. Похоже, искренен был вполне. Ясно, конечно, что Время все четко расставит по местам, по полочкам аккуратно разложит и по мордасам хлестко надает, но поговорил я с "хитмейкером", который осчастливил "Бурановских бабушек" и… много думал».

Мой экс-коллега по «МК» Олег Старухин мне тогда ответил:

– У Градского и Дробыша – разные профессии. Градский – шеф-повар хорошего ресторана, а Дробыш – главный технолог в «МакДональдсе». Про биг-мак знают все, но нормальные люди предпочитают не принимать там пищу, а ходить в те заведения, где вкусно. Специально погуглил, какие песни написал Дробыш (вернее, каким шедеврам приписано его авторство). Хитов – только два. Да и те – однодневки. На «Дискотеке нулевых» в лучшем случае в пелотоне пойдут. Остальные – вообще не слышал. А ведь хитом песню можно считать лишь в том случае, когда ее знает даже такой «любитель» попсового ширпотреба, как я.

Даниил Градский в той сетевой полемике тоже вступился за своего родителя:

– Послушав великого «хитмейкера» Дробыша решил узнать, какие же суперхиты он написал для других артистов – и оказалось, что хитов у него аж целых 12:

Party for Everybody – «Бурановские бабушки»;

«Обожженная душа» – Лариса Долина;

«Свет твоей любви», «ДаДиДам» – Кристина Орбакайте;

«Просто любить тебя», «Любовь, которой больше нет» – Кристина Орбакайте и Авраам Руссо;

«Часики», «Нежность моя», «Была любовь» – Валерия;

«Одиночество» – Слава;

«Берега твоей любви» – Виктор Салтыков и Татьяна Овсиенко;

«Любовь-красавица» – Зара;

«Чужая невеста», «Любовь всегда права» – группа «Челси»;

«Я тебе не верю» – Ирина Аллегрова и Григорий Лепс;

«Она не твоя» – Григорий Лепс и Стас Пьеха;

«Первая любовь/Любовь последняя» – Слава и Ирина Аллегрова.

Только вот не очень понимаю, как человек, который не является исполнителем своих «суперхитов», может вдаваться в подобные сравнения. Из 12 его песен – реальных два хита в исполнении Лепса, а 80 % – это вещи «поющих трусов» и раскрученное за бабки музтелеговно… Говорить о музыкальности, вокале, стихах, наверное, не стоит.

Вот такие дела.

Ну и своих почитателей из числа т. н. фанатов АБГ, как, впрочем, и большинство рок-музыкантов, не сказать, что ценит. Понимает: польза от них очевидна, однако дистанцию держать надо – среди этого сословия велик процент безумцев. И несдержанных дам.

Известный астролог Вадим Левин, тусовавшийся на излете 60-х со «Скоморохами», вспоминал, что фанатеющие студентки срывали с себя лифчики и кидали их прямо на сцену Градскому, игравшему зубами на гитаре, не вставая с колен. Саша зажигал в полный рост. При этом девиц, ломившихся за кулисы, порой хамски отгружал: по словам Левина, мог пробросить что-нибудь язвительное про «кривые ноги». Обиженных «подбирали» менее требовательные «Скоморохи».

Все это было.

И прошло.

Но! Но даже когда в 90-е Градский практически полностью выпал из медийного пространства, его это, как помню, не обеспокоило. Порой он резко высказывался по поводу качества музыки, льющейся с телеэкранов и из радиоприемников, но в этом не было досады человека, которому не воздают должных, по его мнению, почестей. В АБГ скорее говорило оскорбленное «чувство изящного», неприятие фальши + уродства, но многие, тем не менее, трактовали его критичность как зависть к более востребованным на чей-то взгляд исполнителям.

Вообще понятия «зависть» и «Градский» очень интересно рассмотреть в паре. Зависть рождается из соизмеримости. Ведь чтобы испытать гнев по поводу успехов другого, надо сначала себя с ним сравнить и сделать вывод, что твои заслуги/таланты выше, а результат скромнее. Субъект должен задаться вопросом «а почему не я?» или «а почему не мне?».

В нашем случае такой вопрос неактуален. Хотя АБГ никогда этого не признает, но он точно знает, что «иной». Не единственный на этом свете «иной» – в системе координат Градского есть масса великих, которыми он искренне восхищается (Джоном Ленноном, допустим), но все же «иной». А следовательно – несоизмеримый.

Иногда кажется, что закрыть глаза на его колючесть могут лишь сопоставимые с ним персоны вроде первого мужа его второй жены Насти Вертинской, коего она звала Никитоном: Никит-Сергеич Михалков, похоже, относится к музыканту, ставшему на несколько лет отчимом его первенца Степана, как к беспокойному enfant terrible, чьи таланты не оценить невозможно, а недостатки приходится терпеть.

Хотя врагов АБГ нажил в тусовке предостаточно (может легко пробросить, допустим, про номер Натальи Подольской на «Евровидении»: «Да, слышал, что-то там пищала»).

Помимо дара было в его жизни везение. Хотя он сам так и не считает. Но если бы его, молодого & дерзкого, в свое время не заметили и не оценили маститые авторитеты, неведомо как сложилась бы биография АБГ.

Его композиторский дар узрел и пропагандировал известный теоретик джаза Аркадий Петров. Александра Пахмутова подарила Градскому «Как молоды мы были»: и по сию пору эта песнь есть визитная карточка АБГ.

А зимой 1972 года тот же Петров привел Андрона Кончаловского (который занимался кастингом для «Романса о влюбленных» – искал неизвестный голос) в Дом радиовещания и звукозаписи на улицу Качалова, где Александр со своими «Скоморохами» в студии № 2 накладывал трехголосный вокал на уже прописанные дорожки. В результате режиссер нашел не только вокалиста, но и автора саундтрека.

А ведь изначально для этой работы предполагалось пригласить дагестанского композитора Мурада Кажлаева, тем более что последний был знаком с Андроном, желавшим заказать нечто в жанре симфоджаза а-ля Love Story. Но Кажлаев отказался, и Петров показал кинематографисту юное рок-дарование.

Был в этой истории и меркантильный параметр. АБГ в ту пору зарабатывал где-то восемьдесят – сто рублей в месяц, а тут получил разом шестьсот, полугодовой гонорар.

Однако знакомый музредактор просветил новичка:

«Санек, они тебя надуют: из твоих песен кто-нибудь сделает музыку к фильму, а это стоит в десять раз больше».

Градский тут же отзвонил Кончаловскому:

«Это правда? Так вот, б…, или я буду автором музыки к фильму и получу все деньги, или идите на…!»

Так Саша в двадцать три года стал самым молодым сочинителем саундтрека в истории советского кинематографа и купил свой первый автомобиль.

Тем не менее, как мне представляется, «зарисовал зуб» на Кончаловского: тот в порыве режиссерского энтузиазма даже желал пригласить певца на главную роль, но затем, разглядев ленноновский профиль бунтаря-композитора, предпочел кандидатуру Евгения Киндинова, который старше Градского на четыре года.

Самоуверенность, или, точнее, осознание «своей цены» помогло юному дарованию прорваться на олимп советской богемы, однако именно рецептор, позволяющий оценить гениальное, которым наделены были старшие товарищи АБГ, сыграл определяющую роль в судьбе Маэстро. Таким же рецептором, очевидно, наделен и сам Градский, умевший выбирать из соискателей тех вокалистов, которые становились победителями престижнейшего и мегарейтингового ТВ-мероприятия.

Можно ли считать везением участие АБГ в проекте «Голос»?

Тут у каждого – свой ответ.

Когда выбор руководства Первого канала (точнее – Константина Эрнста и Юрия Аксюты) пал на Градского, можно было бы предположить, что тот будет в восторге от возможности засветиться на «самом-самом» канале державы. Однако не тут-то было: Борисыч вел долгие переговоры, суть которых сводилась к тому, что все телевидение – подстава, куплено & продано, а выигрыш в ТВ-марафоне никогда не достается лучшим. Градский требовал гарантий, желая быть уверенным, что в этом проекте все будет по-честному… Каковые и получил, кстати (гарантии-то). И последний скандал с «дочерью Алсу» в проекте «Голос. Дети» вряд ли случился бы, будь АБГ в жюри и этого конкурса: для него коррупция в ремесле не есть вариант.

Жизнь причудлива в своем течении. Градский часто повторял (особенно пока писал оперу «Мастер и Маргарита»), что в стране нет приличных вокалистов, а потому его произведение поставить в принципе невозможно. А в результате убедился в обратном – талантов столько, что не знаешь, кого выбрать, и недаром у наставников нет-нет да прорисовываются слезы на глазах: ведь, делая выбор, они порой отказывают не менее талантливым.

«Голос» стал важной вехой в биографии певца. Проект предъявил Градского тем, кто не был знаком с его творчеством, и дал ему самому возможность воочию убедиться в том, что super-вокалисты в стране есть. И не только в Большом театре.

Именно по «Голосу» Градского узнал наш «культурный» министр Мединский и даже обратился к нему в 2014 году с неожиданной просьбой – переделать аранжировку российского гимна.

Мы тогда на эту тему с ним беседовали в каких-то кулуарах. Приведу фрагмент беседы.

НЕФОРМАТНОЕ

– По поводу новой аранжировки государственного гимна. Знаю, что Андрей Макаревич, прослушав материал, заметил – «встать хочется». Какими средствами достигается «державность» саунда? И ознакомлен ли с upgrade’ом президент Путин?

– По поводу гимна России был разговор с министром культуры Мединским. От президента было поручение записать гимн России как-то так, чтобы охотнее пели обычные люди при воспроизведении фонограммы вместе с оркестром и хором, записанными профессионально. Состоялась встреча министра с тремя музыкантами, назову их: Владимир Минин, Владимир Федосеев и я. Плюс руководство Сретенского хора – по моей инициативе.

Поначалу попробовали записать вариант «как обычно». На мой взгляд, неверная мысль. Затем я предложил сделать свой вариант, объяснив, что и как надо делать. Мне пошли навстречу: запись, соответствующая моим идеям, состоялась. Впервые гимн был записан нами многоканально, с возможностями править и дописывать, а заодно «чистить» звук в неточно исполненных отрывках.

Полгода я это все доводил до идеала: результат, на мой взгляд, достигнут. Гимн звучит в более низкой тональности, медленнее и торжественней. Трудно сказать, кем я себя считаю в данном проекте: скорее всего, продюсером, что ли…

– Как и почему работа была заказана именно Градскому?

– Это вопрос не ко мне…

– Следующий точно по адресу: после победы в двух сезонах «Голоса» принимать участие в третьем – определенный риск. Есть уверенность, что Градский как наставник сможет и в новом сезоне сделать викториальный выбор – довести своего ученика до победы?

– Отвечу по порядку. Риск есть, а именно: выиграет мой подопечный – ну ладно, но вроде, как и скучно… Проиграет – кто-то позлорадствует, ну, дескать, наконец этот «танк» остановили…

По поводу «уверенности»… Уверенным можно быть только в обязательной конечности человеческого бытия. Все остальное всегда под вопросом.

Приходится гадать, опираясь на долгий мой опыт общения с нашей публикой: и телевизионной, и зальной. Конечно, границу между этими людьми провести невозможно, однако проект неожиданно смешал все предположения на тему – кто, почему, из каких соображений садится, как подорванный, к «ящику», а потом еще в Сети и на кухнях все эти телештуки обсуждает, а далее еще и sms строчит, которые в конечном итоге и определяют победителя. У меня, конечно, есть некие предположения, но о них умолчу: тактика, понимаешь, стратегия…

– Каков прогноз по дальнейшей судьбе победителей первых двух сезонов – Дины Гариповой и Сергея Волчкова?

– Становление артиста – процесс долгий, трудный, подчас непредсказуемый.

Знаю только одно – оба моих подопечных хорошо поют, умело общаются с прессой и с начальством, слушают вполне внимательно, что и как я им сейчас советую, иногда делают по-своему, иногда – по-моему, но выбор поведенческий и творческий они делают сами, и это правильно. Фактор короткого успеха они успешно освоили, о длительном пребывании в сердцах людей необходимо думать всегда и не допускать проколов.

– Нужно ли вообще передавать опыт? На «Голосе» впервые (или не впервые?) появились ученики? Их человеческие качества имеют значение – или только вокальные? Можно ли передавать свой дар тому, кто по-человечески неприятен?

– Не впервые: и не ученики, а подопечные. Я только подчищаю и чуть подправляю, не более. Кстати, какие у тебя человеческие качества – такие и у тех, кто рядом с тобой, оказывается. Несовпадения бывают, но чаще я угадываю проблему заранее и дистанцируюсь, если получается. А Дар дается свыше и его передать невозможно.

– Гордость за учеников сравнима с гордостью за детей?

– За детей – больше. Но за ребят тоже, конечно, радуешься…

* * *

Про детей. На сегодняшний день у Александр-Борисыча уже четверо. Про старших – Даниила и Марию – многие знают. Маша начинала еще в программе «Времечко», затем была соведущей в программе Первого канала «В наше время». Засветилась она и в «Голосе», помогала отцу в кадре (за кадром она помогает ему всегда).

* * *

– Что дало Марии участие в качестве консультанта звездного отца?

– Маше эта вся хрень страшно нравится, а мне нравится Маша, ессстессстно…

Ее помощь, особенно в выборе современного репертуара, всегда невозможно переоценить, при этом – со вкусом ее надо считаться… до определенной степени, сами понимаете…

* * *

Тайком от отца засветился в третьем сезоне «Голоса» и Даня Градский. Интересно: единственный, с кем Градский себя соизмеряет, – это его сын Даниил. Только в адрес Дани АБГ может говорить: «В твоем возрасте я уже…», «Когда мне было столько лет, сколько тебе, я…» За этими сентенциями обычно следует перечисление достижений & свершений, которые реально имели место.

Только в диалоге с сыном Борисыч словно забывает о несоизмеримости. И не только в смысле Дара свыше, но и в смысле жизненного контекста. Градский-старший не рос «в тени больших деревьев». На него никто никогда не давил, сам же он давить умеет. Впрочем, дети его обожают и легко прощают как маленькие слабости, так и серьезные недостатки.

Про двух сыновей от Марины Коташенко отец не любит подробничать, но для этой книги все же кое-что рассказал.

И – возвращаясь к воспитанникам…

* * *

– Явилось ли неожиданностью то, что некоторые из участников «Голоса» оказались вовлеченными в политические противостояния? Например, факелоносец Олимпийских игр в Сочи Мария Гойя заняла радикальную антироссийскую позицию в контексте событий на юго-востоке Украины.

– Я никогда не высказываюсь на подобные темы публично, исключительно на кухне, с друзьями, со времен очень давних. Привычка… Чтобы ни сказал в таких ситуациях или, не дай бог, написал или подписал, – всегда будешь глупо выглядеть или ввяжешься в свару, не понимая до конца истинных причин происходящего. К тому же, если приобрел с годами какой-то авторитет, незачем кому-то давать шанс им воспользоваться в своих целях. Обычно при этом все равно получаешь обвинения в отсутствии так называемой гражданской позиции, но у меня-то она точно есть – слушай музыку мою, читай стихи… Понимающий поймет, а с непонимающим и говорить незачем, он же не понимает ни черта…

Понимающий поймет, а с непонимающим и говорить незачем.

– События на Украине стали яблоком раздора в среде шоу-бизнеса. Александр Скляр выступил в Севастополе накануне референдума, поддержав «крымский маневр» Путина, а Александр Кутиков, например, был решительно против, считая этот ход аннексией. Приходилось ли беседовать на эту щекотливую тему с Андреем Макаревичем во время регулярных посиделок на его даче?

– Было. Однако дачный суп Андрюхин такой вкусноты, что все остальное как-то на второй план отошло… и на наших многолетних товарищеских отношениях никакие, даже судьбоносные, события и их оценки не могут отразиться. О чем, как и на какие темы мы разговариваем – это наше сугубо личное дело. Да и к шоу-бизнесу мы оба никакого отношения не имеем.

* * *

Для Градского «политическое» относится к разряду «внешнего». Он, как и многие, любит порассуждать на общественно-значимые темы, но предельно аккуратен, когда речь идет о публичных выступлениях.

НЕРОКЕРСКОЕ

– Забвение может убить музыканта?

– Не убить: «придавить», скорее. Смотря кто и чем занимается. Иной на виду, во всех программах торчит, где попадя и ни попадя, а давным-давно погиб, во всех отношениях, а в творчестве и подавно, несмотря на ежедневный тупой пиар.

– Есть ли среди рокеров первой волны недооцененные? Или все-таки уровень наших музыкантов настолько ниже западных коллег, что здесь и говорить не о чем?

– Общий уровень пониже, конечно, но в каждой стране свои «иконы». Джим Моррисон и Боб Дилан не сильно виртуозы, но герои ведь…

– Градский – конченый одиночка, солист по жизни и на сцене. Но если бы была гипотетическая задача собрать группу из наших рок-ветеранов, кого бы можно было представить в качестве аккомпаниаторов?

– Со мной всегда лучшие играли, играют и записываются по сей день. Кого-то уже и на свете нет – это если говорить о сопровождении вокала.

А так, с кем только ни приходилось музицировать – от Минелли и Криса Кристоферссона с Азнавуром, Джоном Денвером и Дайяной Уорвик до всех наших: есть что вспомнить…

– Градский первый, кто из наших музицировал с Миннелли. И первый, кто стал на сцене щеголять исключительно в черном?

– У Высоцкого я никогда на концерте не был, но был убежден, что он должен бы выступать в какой-нибудь черной водолазке и в черных штанах, ну так мне казалось.

Неожиданно потом выяснилось, что он чаще работал на сцене в голубых джинсах: в каких-то даже светло-голубых… и либо в голубой рубашке, либо в зеленой, ну или в серой какой-то. У меня черные джинсы были, знаешь, в каком году? Первые. В 1961-м! И я тебе скажу, почему это произошло. Мой дядя ездил чуть ли не каждый год в Америку. Единственный коллектив, который катался куда-либо по-настоящему, это был ансамбль Моисеева, в котором он танцевал 25 лет. Когда они отправились в загранку в очередной раз, в Америку, он оттуда в 61-м году привез мне в подарок охренительные совершенно джинсы Levi’s – темно-синие… и еще одни джинсы – черные, из простого материала, но с заклепками, такие полуковбойские штаны.

И я, как дурак, в «Левисах» не ходил, хотя это было суперкруто – темные, настоящие. В 61-м ни у кого из знакомых не было таких штанов. Максимально – Wrangler’ы какие-то говенные, польская подделка, а у меня были настоящие Levi’s из Америки. Я им даже стрипки пришил внизу: такие, чтобы через ботинки их надевать, чтобы они выглядели такими… натянутыми – так ноги казались прямее. Короче, я в них не ходил, а ходил вот в этих черных. Ни у кого не было черных штанов, ни у одного человека. Я их носил, я первый полез на сцену во всем черном. Помню, почему: я хотел казаться стройнее. А в 62-м я «прозрел» и носил черные в очередь с «Левисами»… Черные же очки я носил именно потому, что хотел быть похожим на этого поляка, как его зовут… Збигнев Цибульский… Был фильм популярный, не помню, как назывался… а… «Пепел и алмаз». Знаменитый фильм Анджея Вайды, где в черных очках Збигнев Цибульский! Черные очки с просветами такими… Не от солнца, а именно черные очки, сквозь которые были немного видны глаза…

Я только сейчас понял, что лет пять-шесть назад (или даже, может быть, больше) на сцене нашей эстрады в черном выступал один человек.

Единственный раз, когда у меня была съемка 76-го года «Как молоды мы были», меня заставили надеть темно-темно-синий велюровый костюм и светло-голубую водолазку. При весе 70 килограмм я выглядел очень круто.

Но на концертной сцене я постоянно был в черном. И вот, потом началось сумасшествие. Все на сцену стали лезть в черном цвете. Ребята уж точно, да и девочки тоже очень часто.

В общем, я со своей стороны мог надеть все что угодно, но вот этот вот стиль – черный пиджак и черные брюки… – благодаря ему я выяснил сам для себя, что я, кажется, единственный мудила, который все время ходит в черном: как в жизни, так и на сцене.

– Ну, врожденное чувство стиля, потому что черный – это стильно.

– Я хотел казаться более худым, а черная рубаха стройнит.

РОМАНТИЧНОЕ

Никак не обойти и тему женщин в жизни творческого человека. Особенно в случае Градского, все супруги которого были и есть исключительно красивы. Разглядывая их фотографии, трудно определиться с предпочтениями.

Кстати, свое первое ТВ-интервью я записал с Градским накануне нового 1992 года – и как раз на семейную тематику, что было постулировано контекстом главного празднества страны. Записано оно было для компании «ВИД». В эфире был небольшой фрагмент, сразу после рождественских каникул; остальное много лет спустя выложил у себя в YouTube’е. Процитирую здесь по фонограмме.

– Саш, какой у тебя самый памятный Новый год?

– Был хороший Новый год, мы встретились здесь (дома у АБГ на улице Марии Ульяновой. – Е.Д.) – Андрей Макаревич, все свои… много друзей. И вино там было, и мы песни пели. Не по заказу, а просто так, для души. И никто, в общем, не напился. Хорошая была закуска.

– Хороший Новый год, потому что была «хорошая закуска»? Или потому что «никто не напился»?

– Закуска всегда была хорошая, и никто не напивался, как всегда. Но какая-то обстановка была милая. По-моему, года три назад было… Да, вот этот Новый год запомнился. Именно Новый год. Вообще же это любимый праздник у меня.

– Ты обычно с семьей справляешь?

– Практически всегда дома. Один раз получилась неприятная вещь – я был за границей в это время, в Японии. И это была жуть, там не празднуется Новый год так, как здесь. Но понимая, что для меня это все-таки праздник, мои работодатели купили вина, мы поели суши, а где-то часов в одиннадцать они уехали, потому что все-таки надо к семье. И я без пятнадцати двенадцать дошел до номера, сел, открыл бутылку шампанского и, как говорил великий русский писатель Венедикт Ерофеев, «немедленно выпил». А выпив все это, посмотрел безумное японское телевидение, которое просто такое же, как советское: «говорящие головы» все время… Где-то полпервого почувствовал, что уже сплю… Вот такой был Новый год. Самый неудачный. А все потому, что первый рейс в Москву был только второго января… а первого весь день смотрел по телеку чемпионат по сумо: я теперь знаток этого вида спорта…

– А что же ты ездишь на гастроли без семьи?

– Нет, я езжу иногда с семьей. Я бывал в Японии вместе с Олей. Но все-таки японцы на гастролях загружают работой очень сильно, происходит хронический недосып. Жена у меня, я считал, – красивая женщина. Надо ей внимание уделять. Мне совершенно не хватило бы времени на то, чтобы как-то о ней беспокоиться. Потому что очень плотно строился график.

– Насколько я знаю, ты женат третий раз. А кто была твоя первая жена?

– Первую жену звали Наташа. В тот момент она была дипломницей Московского энергетического института.

– А вторая?

– Вторая – Настя. Она была профессиональной артисткой. И остается ею.

– А фамилия?

– Анастасия Вертинская. Но я не думаю, что это будет кому-то очень интересно сейчас.

– Почему? Градский сейчас интересен, а то, что он был женат на Анастасии Вертинской, – это тоже неплохо.

– Мне было очень неплохо, но я не уверен, было ли неплохо Насте. Вот у меня сохранились самые хорошие воспоминания.

– А детей от первых двух браков у тебя нет?

– Нет, у меня только двое детей от третьего брака. И я, в общем-то, с полной уверенностью могу сказать, что третий брак – он брак и есть. Моя жена и есть та самая жена, которая в сказках описывается. Всегда, конечно, проблемы существуют, неприятности каждый из нас друг другу причиняет. Но все-таки первые два опыта были, скорее, опытами любви. А третий оказался опытом и любви, и брака. Брак с Настей – опыт любви.

– Есть такая песня «Автобиография». Это все правда – все то, что там рассказано?

– Ернически, но, в общем, правда.

– А что сейчас с твоими родителями, где они сейчас?

– Мама моя умерла в 1963 году. В декабре. 18-го. И вот уже почти тридцать лет мама моя не со мной. Но я считаю, что это чисто физически. Духовно я ощущаю ее присутствие. А мой папа жив и здоров, слава богу, живет неподалеку, в Москве. Он работал инженером-механиком в Министерстве химического и нефтяного машиностроения.

– Министром?

– Долгое время работал в техническом отделе. Он хороший специалист, насколько я знаю.

– Ну, ты тоже ничего, в общем.

– Да, но только не в этой области. Мне много доброго о нем говорили совершенно разные люди, его сотрудники. Так что он, наверное, гораздо лучше меня по своим человеческим качествам. Обо мне так много хорошего не говорят, как о нем.

– Вот ты сказал, что о тебе «хорошего не говорят». Но ты ведь очень многим музыкантам, насколько я знаю, помогал. И помогал даже в ущерб своим каким-то интересам, так?

– Это неправда, я не помогал в ущерб своим интересам. Я просто считал, что это очень здорово, если буду не один этой музыкой заниматься, а вокруг меня будут друзья. Мало того, я считал, что это очень хорошо – если эти друзья будут иметь какой-то вес в обществе. Я имел в виду не только какой-то музыкальный вес, а, скажем, и социальный. И мне всегда хотелось этим людям помогать в меру возможностей. Я бы не сказал, что здесь я был альтруистичен. Я хотел действительно лучшего для этих ребят, которых очень любил и люблю. Но идея «мерзкая» все-таки была. Я был убежден, что немного буду стоить как один из основателей какого-то жанра, если у меня не будет последователей. Не знаю, как сказать: учеников – не учеников… во всяком случае, людей, которые со мной заодно. И мысль о том, что у меня должны быть соратники, что ли, мысль меркантильная в чем-то у меня была. Поэтому я это все делаю и делал не только из альтруизма. Чем нас больше, тем лучше для движения и тем лучше для стиля. Если ты один играешь эту музыку… ну, один, а если вас – двое? А если вас – двести? А если – пятьсот групп? А если вас – тысяча групп? Даже если кто-то более талантлив, а кто-то менее. Это значит, что ты занимаешься делом не просто сам у себя в каморке, а представляешь определенного рода силу и движение. Это дополнительный эффект дает.

PS: Замечу, в декабре 1991 года до старта российского «Голоса» оставалось более двадцати лет, до открытия Театра Градского – почти четверть века. «Мечты сбываются», не так ли?

* * *

Казалось бы, кто может затмить Анастасию Вертинскую? Но Ольга Фартышева и Марина Коташенко, по мне, ничем не уступают звездной жене АБГ.

Ольга Семеновна, кстати, на протяжении почти четверти века была лишена радостей невинного флирта: я сам был свидетелем того, как начинающие делать комплименты молодые люди бесследно исчезали, узнав, за чьей женщиной они намереваются поухаживать. Подобное я наблюдал лишь в случае с женой Александра Иншакова, но там как бы понятна природа поведения. Да, у Александр-Борисыча отчего-то сложилась суровая репутация «великого и ужасного». Всегда так было. Даже когда он был мальчишкой. Впрочем, мальчишкой и остался. Не раз приходилось слышать от пожилых мужчин, что в душе они, мол, ощущают себя юношами. В случае с АБГ заверяю: Саня – реальный тинейджер. Невзирая на его несомненный авторитет, я, чесслово, ощущал себя старшим, общаясь с ним (хотя Борисыч сел за школьную парту еще до моего рождения).

Меня всегда гипнотизировала его безусловная мальчишеская сущность, которая, наверное, и объясняет обаяние. Да, вечный подросток, это уже можно утверждать: в ноябре 2019-го он отмечает 70-летний юбилей, поэтому вряд ли грядет фундаментальная трансформация характера.

Это качество, впрочем, нельзя характеризовать как исключительно позитивное. Его непосредственность может быть проблемой для соседа, не способного в полной мере оценить бурный темперамент Градского. Помню, в доме 17/2 по улице Марии Ульяновой семейство Градских соседствовало на одной лестничной площадке с Валерием Тодоровским, и начинающий кинематографист ощущал присутствие на своей территории заводного соседа в те дни, когда последний не рассекал по гастролям: АБГ мог позвонить в дверь в любое время суток. И с каким угодно предложением!..

Знаю по собственному опыту: лето 1992 года мы решили проканикулярничать в Крыму вместе. И это был тот еще опыт! Жили мы в соседних номерах тайного пансионата в Никитском ботаническом саду (НБС), который нам показал молодой повеса Костя Эрнст. В первое же постсоветское лето моя супруга сагитировала Ольгу Градскую поехать туда, и АБГ, поворчав, решился сменить освоенную им ранее крымскую точку на новую. Так вот: Саша в любой момент мог оказаться в нашем номере. Это не фигура речи. В любой. Просто грациозно перемахнув через балконную перегородку с бутылкой вина в одной руке и закуской – в другой. С риторическим вопросом мальчика с сачком, «сквозного персонажа» фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен»:

– А че это вы здесь делаете?

Бывало, что заставал врасплох, хотя мы с женой, как правило, во второй половине дня либо читали, либо, напротив, сочиняли.

Веселое, впрочем, было время!

Жёны Градского, между прочим, поначалу задерживались ненадолго. Первая продержалась всего три месяца (Наташа Смирнова вышла потом замуж за Сашиного соратника по «Скоморохам» Глеба Мая, который младше Градского на пару лет – они, кстати, вместе по сей день, говорят); вторая (ею была Настя Вертинская – официально около четырех лет); Ольга же стала спутницей жизни почти на два десятилетия и родила двух прекрасных созданий. Ну и, наконец, о нынешней спутнице жизни: Марина Коташенко – и вовсе произведение искусства. Она уже преодолела шестнадцатилетний барьер сосуществования с непростым спутником; в сентябре 2014-го родила сына Александра, а в октябре 2018-го – Ивана.

* * *

– Чем мужчина отличается от женщины, кроме анатомии?

– Это два совершенно разных участника жизненного процесса. А красивые и непривлекательные женщины между собой – столь же разные существа, как и мужчина с женщиной…

– Нужна ли таланту постоянная спутница? Если да, то чем она может помочь, ведь совершенно очевидно, что талант не может себя подстраивать под партнера. То есть какова роль любви или эротики в творчестве?

– У эротики больше влияния положительного, но только если эпизодами. У любви – по-разному. Кому как, но все хорошо в меру и без давления на сознание. Судя по мне, мог бы и без любви обойтись, наверное, но не выходит, никак…

ПСЕВДОФИЛОСОФСКОЕ

– Что для мужчины возраст?

– Сожаление об упущенных возможностях и радость от свершенного.

– А что есть возраст для женщины?

– А черт их знает. Я же не женщина.

* * *

Многие считают, что Градский очень любит деньги, потому что часто о них упоминает: дескать это путь к относительной свободе вообще. Один наш общий знакомый даже пытался меня убедить, что подобная страсть является составной преклонения всех наших рок-ветеранов перед Америкой, которую числят меккой музыканты жанра (хотя, казалось бы, лучшее в этой отрасли было сделано британцами и великих команд Империя Добра не породила). И вот этот приятель говорил мне:

– Саня автоматом перенял их стандарты, ну типа «Если ты такой умный, то отчего не богатый?».

А я вот уверен, что у АБГ это отношение к «златому тельцу» – с раннего детства. Жила его семья очень бедно. Непроста была жизнь подростка в тесной восьмиметровой комнате с родителями + бабушкой, где приходилось ночевать на раскладушке, которая частью локализовалась под пианино, на котором днем занимался вундеркинд.

После окончания школы будущий Маэстро подрабатывал грузчиком на «Мосфильме», затем на картонажной фабрике – таскал полутонные картонные шпульки. Потом попробовал себя в качестве лаборанта. Но мне там было скучно, говорит Градский, и, если бы не Герман Зубанов, инженер и старший товарищ, «приобщивший к прослушиванию вражеских радиостанций по самопальному приемнику, а заодно и к регулярному потреблению плодов Бахуса, я бы точно свихнулся на этой работе».

В одной из наших ТВ-бесед Саша, виртуоз эпатажа, заявил: «Если б можно было, я бы не пел, только если б зарплату приносили с утра и говорили: вот, Александр Борисович, вам деньги, а петь не надо, мы знаем, что вы в общем в хорошей форме. Ну, шутки шутками, но люди хотят меня услышать, а я хочу работать».

Меня это озадачило, поскольку АБГ, как мне кажется, стопроцентный человек сцены и такие заявления может делать провокации ради или в легком раздражении (а я, как ТВ-собеседник, однозначно раздражаю Александр-Борисыча, поскольку не даю ему развивать те тезисы, которые, по мне, могут вызвать негативные реакции нефанатского контингента аудитории).

Спросил его:

– Ну как же, а вот этот кайф – выйти на сцену, эта энергетика, про которую все певцы как один говорят, этот сакраментальный обмен флюидов с залом? Ну разве нет в этом животной потребности у артиста? Это не наркотик?

Ответил АБГ детально:

– Нет, это профессиональное отношение к делу. То есть ты переживаешь, по-настоящему работаешь, вкалываешь, но включаешься буквально за десять секунд до начала выступления. Через десять секунд после окончания выступления ты перестаешь это делать по одной простой причине: если время, которое у тебя есть для отдыха, тратить еще на какое-то там осмысление этого всего, то просто можно спятить. Поэтому я выключаю эту «кнопку». Знаешь, ну вот ты заходишь в комнату, там темно. Тебе надо включить свет. Ты включаешь свет, и в тот момент, пока ты в комнате находишься и этот свет тебе нужен, лампочка работает. Когда ты выходишь из комнаты, если ты не раздолбай, ты выключаешь за собой свет. Вот и все. То же самое и у меня. Вот за десять секунд до начала выступления я включаю рубильник и иду. Десять секунд после – я выключаю рубильник.

Этот его тезис я неоднократно обсуждал с другими музыкантами, и их неоднозначная реакция детально воспроизведена в данной книге (раздел «Другие о Градском»).

* * *

– Что значат деньги? Почему всегда в наших беседах слышу навязчивый лейтмотив: деньги – это свобода? Ведь истинно свободны разве что французский клошар, у которого ничего нет, нищий на свалке. А богатый человек всегда зависим от системы координат, в которых приобретено богатство и всегда озабочен риском все потерять. Зачем вообще таланту деньги? Его же всегда поклонники таланта прокормят…

– Во, во… для этого надо их сначала создать, – поклонников, удержать, а уж потом они тебя прокормят. Во всех смыслах. Деньги – это свобода творить. Цитировать меня надо точнее.

– Случалось ли по жизни увлекаться философией? Если да, то какими именно философами?

– Ой, столько их было! Все осточертели. А когда разберешься, так совсем скучно становится. Сплошной треп, чтобы хоть как-то заработать, ничего по сути не производя, кроме смущения умов. Но знать по возможности весь философский бред исключительно необходимо, чтобы до конца возненавидеть эту похабень.

– Можно ли рассуждать о том, в чем разбираешься хуже специалиста? Может ли известный человек публично высказываться на политические или иные «специальные темы»?

– Высказываться никому не запрещено. Оргвыводы делать – запрещено. Порядочным людям.

– Что для Градского значит словорусский?

– Русский – одно из немногих, если не единственное прилагательное в определении национальности. А ведь когда-то было, как у всех народов, – существительное. То есть суть, сущее, а не приложение. Вспомним – великоросс, малоросс, белоросс, насколько точнее… Какой мудак это поменял и когда? Русский человек – это было определение чуть ли не глобальное, вселенское, а стало просто нацией, да еще и без существительного… А если без изысков – то, конечно, прежде всего – язык.

Язык определяет все, и культуру в частности, даже если твое искусство – музыка и картина, ибо ты воспитан на языке, который дает основу восприятия и оценки мира. И это для меня значит все, ибо другими языками я не владею.

* * *

Наверное, все музыканты суть космополиты. Не в традиционном для нас понимании, замешанном на реминисценциях сталинского агитпропа, а в энциклопедическом контексте – «идеология мирового гражданства, ставящая интересы всего человечества в целом выше интересов отдельной нации или государства и рассматривающая человека как свободного индивида в рамках Земли».

Просто для рок-музыкантов такое мировоззрение – с английским акцентом. Потому как лучшее, что было сделано в этом жанре, – сделано именно англосаксами. Ну или на английском языке, точнее. Ведь шведская ABBA или германские Scorpions поют по-английски вовсе не из-за дефицита национального патриотизма.

Градский поет на разных языках – и лучше всего, по моему мнению, на своем родном. Думает он, очевидно, по-русски. Однако что у него на уме – ведомо, пожалуй, лишь его родным. Добавил бы «и друзьям», но, если честно – нет у него друзей в хрестоматийном понимании. Он и сам мне признавался: «Есть знакомые, которых я очень давно знаю. И близкие знакомые, к которым я очень хорошо отношусь. Но „друг“… Наверное, мне это не дано. Может быть, потому что я одинокий человек и люблю быть один».

Фигура Градского для нашего культурного пространства нетипична. Он полный «самородок» и дорогу в искусство проложил себе сам – родители не имели непосредственного отношения к миру семинотья. Зато они были интеллигентными людьми в том, хорошем смысле слова, когда понятие «интеллигентности» еще подразумевало тягу к знанию, уважение к чужим достижениями, гордость за свой труд и неготовность учить жить всех & вся. Чувство музыки, вокальный и композиторский дар – все это Градский получил свыше, и хорошо, что семья не мешала ему развивать свои дарования.

Нет, друзей у Саши нет и не было. Не будет уже, очевидно. Свита есть. Есть приятели. Единомышленники. Товарищи. Близкие соратники, такие как два Андрея – Кнышев и Макаревич. А друзей не может быть по определению. Ну, в газетной трактовке термина. Такие одиночки принадлежат Космосу. Оттуда приходят. Там и остаются.

ПОСЛЕРАЗГОВОРНОЕ

Невозможно расшифровать код Градского, даже общаясь с ним десятилетиями. С одной стороны, Саша есть рафинированный продукт богемной среды, со всеми пороками и недостатками низкого артистического сословия, но с другой – Градский всегда как кот: «сам по себе» – и карьерно, и личностно уникален, то есть являет собой оригинальный, «штучный» товар, самодостаточный, как и сама Вселенная. Так себя и позиционирует, на самом-то деле. Поэтому и казалось ему – нет ничего невозможного.

Нет, он, конечно, не идеал. Не отполирован и не отшлифован прожитыми декадами в должной степени. Однако по сути АБГ все же лучше, чем его колючий имидж: все порывы гениев по-своему понимает публика, и в иных интерпретациях тезис вульгаризируется, а то и трансформируется в полную противоположность. Ведь и контент Ренессанса был извращен, а ведь оно было, было то самое «третье течение»…

Градский относится именно к тому типажу, типажу так и не восторжествовавшего Возрождения. Именно поэтому он может оставаться вне системы, которая делилась с ним благами из уважения, которое – в трактовке Киплинга – шакалы испытывают перед тигром. Да, система состоит из людей бездарных, испытывающих комплекс неполноценности при явлении «штучных» персонажей, но при этом и прекрасно понимающих зависимость артиста от системы.

А Градский такой у нас один. Не самый приятный в общении, нервный и наглый порой, это правда. Однако Александр-Борисыч есть бесспорный человек Возрождения, что, кстати, никак не мешает его социальной адаптации. Созерцая феномен Градского, осознаешь, до какой же степени люди не равны.

Есть такая зарисовка на стихи Самуила Маршака «Из чего только сделаны мальчики?.. Из чего только сделаны девочки?». Концептуальная, право. И разоблачающая популистский девиз кровавой Якобинской резни («Свобода, равенство, братство»). Ну о каком, право, «равенстве» может идти речь, когда все заведомо из разного сотканы и разное количество октав берут? И, стало быть, по замыслу Создателя – «равными» быть не смеют? Полемика аудитории с Поэтом – наглядная иллюстрация тезиса о демагогической сути лживого лозунга Великой французской революции.

Знать АБГ – значит верить: социум поймет, что отклонился от сакраментального «третьего течения». И легко, без ущерба для собственной самооценки, можно восхищаться тем, кто талантливее и во всех смыслах лучше среднестатистического.

Научиться ценить гения, «пока он живой» (© «ЧайФ»), хотя ему, в контексте бессмертия, это, пожалуй, и не очень нужно.

Не нужно это посланцу Вечности, которому аплодируют сущности.

Не нужно это подлинному таланту.

Не нужно это тому, кто строит собственную систему координат.

И идет своим путем.

Градский Александр: человек-театр & эпоха

Очень много лет в нашей стране Градский – это был ответ не на вопрос «какой», а на вопрос «кто». Однако с 4 сентября 2015 года – это также ответ на вопрос «что»: «Градский Холл» – название театра, открытого, наконец, знаменитым музыкантом. Пиарили это дело в студии проекта «Правда-24» (канал «Москва 24»).

– Александр Борисович, в проекте «Градский Холл» вы выступили и в качестве новатора-дизайнера, если этот термин можно использовать…

– Технолога, скажем.

– Я догадываюсь, что это первое в мире архитектурное сооружение или зал, где свет, собственно, не на сцене, а в зале.

– Да, в зале и на сцене тоже.

– Расскажите об этом ноу-хау. Насколько я понимаю, это ваше собственное изобретение?

– Да, это было в 2005 году придумано, когда и возник вопрос – чем будет этот зал наполнен в технологическом смысле? Зал, сразу понималось, будет небольшим.

– Мы поясним, что этот зал – бывший кинотеатр «Буревестник».

– «Буревестник», да. Их три таких кинотеатра в городе. Архитектор Иван Владиславович Жолтовский. Стандартного полуклассического образца здание. Но было много неудобств, связанных с тем, что в этих кинотеатрах не предусматривалось никакого гардероба. То есть человек заходил в пальто, если холодная погода, а дверь на улицу была просто в самом зале: ты открывал дверь и уходил восвояси. Поэтому нужно было подумать о том, что и как можно исправить. Тем более что я все-таки приверженец того, что как построили, так это и должно примерно выглядеть: не надо никаких ужасных нововведений вводить в эту архитектуру. Мы постарались.

– Однако это настоящий долгострой.

– Это очень большой долгострой. Почти четверть века. Я не хочу распространяться, почему так было. Это городская идея, городское строительство, решение правительства города. Театр, которым я руковожу, это театр городской. Поэтому без города ничего не могло бы быть, совсем ничего.

Ну, к сожалению, да, задержалось. Но я не расстраивался очень сильно, потому что параллельно занимался чем-то другим.

– Мы заметили.

– Да. А театр – это было что-то вроде какой-то мечты.

В Департаменте культуры от нас не требуют, чтоб мы «на-гора» выдавали аншлаг за аншлагом и чтоб завтра. Такого нет. К нам относятся очень лояльно и понимают, что любой зал должен быть как-то представлен, раскручен. Не все сразу.

– А что за придумка со светом? Это просто для того, чтобы сделать так, как никто раньше не делал?

– Нет, нет, нет. Началось с того, что мне хотелось, чтобы света было очень много, и чтобы он был высококачественным. А много света в маленьком зале, направленном, как обычно, только на сцену, – это абсолютно бессмысленно, потому что один прожектор убивает другой. И мне показалось, что будет здорово, если по всему залу разместить этот самый свет и направить его в разные точки самого зала, даже не сцены именно, а зала. То есть схема заключается в том, что обычно концерты или шоу происходят на сцене. Зрители сидят в относительной темноте, смотрят на ограниченный периметр сцены – и получают это самое шоу. Показалось, что интересно будет, если зрители окажутся внутри светового потока. Я это придумал. Мы это нарисовали с архитекторами. Заказали специальное оборудование. Но вот когда это все поставили и когда «оно» заработало, я только тогда понял, что я придумал. Я сел и как зритель убедился: это что-то невероятное. Ощущения очень сильные.

– Мне нравится, что без ложной скромности всегда Александр Борисович говорит о своих достижениях.

– Я вполне способен себя и покритиковать. Потому что ты что-то придумываешь, но эффекта не получаешь. Это как куда-то пальцем ткнуть – и не понять, куда на самом деле направил ты этот палец… Эффект получился намного сильнее, чем я предполагал. Причем для меня самого. Дальше я начал, как всегда, этот эффект проверять. Я позвал своих знакомых актеров, режиссеров: они ко мне регулярно приходят и смотрят на то, как зал устроен. А я смотрю на них. На реакцию. И, в общем, выносит людей, выносит. Причем людей и с именами, и с головой, и с талантом, и видевших все.

– Но это люди шоу-бизнеса, это не люди архитектуры.

– Нет, это актеры. Леня Ярмольник, Коля Фоменко, Дима Брусникин тоже приходил – замечательный совершенно мастер и режиссер. И очень много продюсеров, которые занимаются театральным делом, музыкальным делом, приходили, смотрели на это все. Странное впечатление. Но не факт, что это будет безошибочно нравиться. Не знаю. Но ощущения странные. По звуку-то я решил все, исходя из своего опыта. Звук там уникальный, не только свет.

– «По звуку» – на вас часто жалуются профессиональные звукорежиссеры, что приезжает, мол, Градский и начинает все делать по-своему, сам там все…

– Ты знаешь, я должен сказать… ну, давай на «ты», потому что, ну, это идиотизм.

– Ну, а так фамильярничать-то? Ладно, фиг с тобой.

– Но согласился, ладно. А профессиональные звукорежиссеры идут, знаешь, в одно место. Я уже очень много лет с профессиональными звукорежиссерами дел не имею.

– Очень многие были посланы Градским в эти места.

– Это было первый раз лет, наверное, тридцать тому назад. Проблема любого зала, в который ты приезжаешь, состоит в том, что зал уже построен и в нем уже стоит аппарат. И чтобы добиться того, чего именно ты хочешь, нет времени. Тебе приходится каждый раз в новом зале мучиться и как-то пытаться это все трансформировать. В нашем зале мучиться не придется, поскольку я его как придумал, так и сделал. И звук идеальный. Он, во-первых, не давит на голову, что у меня очень часто бывало, потому как в некоторых местах какого-либо зала в силу того, что голос, ну, скажем так, есть, у людей были неприятные ощущения. Вот мы этого ощущения избежали.

– Было просто слишком громко?

– Ну, для кого-то. Понимаешь, всегда бывает так. В каком-то месте хорошо слышно, а в каком-то невозможно сидеть. А в этом зале мы сделали то, что я придумал лет так восемь-десять тому назад. Я не буду рассказывать, что именно.

– Почему, чтобы не украли технологию?

– Ну, это чистая технология. Мы отвернули колонки от зрителей, получился звук, отраженный от стен. И «7 + 1». Круговая панорама, как в домашнем кинотеатре, только громче и качественнее.

– Это тоже ноу-хау Градского?

– Я не думаю, что это мое ноу-хау. Но одно ноу-хау там есть, когда колонки не направлены на зрителей. Вот это, возможно, действительно ноу-хау. Но главное, что там получилось, – мы поставили очень мощную аппаратуру, которая работает на очень небольшой громкости. То есть давление большое, а громкости нет. Ощущение кругового давления музыкального есть, а на уши это не действует.

– А как много людей с подобным рецептором, которые смогут это оценить, если мы сейчас не говорим о друзьях-музыкантах?

– А никто не знает, почему хорошо. Понимают, что хорошо, а как это сделано, никого не волнует. Они понимают, что комфортно. Более того, так как мы сейчас с тобой беседуем, да, примерно так же можно разговаривать при этом при всем. То есть люди могут беседовать – хорошо, плохо или, там, «как ее зовут» и «что это за певица». Понимаешь? То есть говорить в зале можно. Потом, в этом же зале мы придумали кино. Я думаю, что это лучшее в нашем городе изображение и лучший звук.

– Опять без ложной скромности.

– Но у нас очень дорогая аппаратура, очень. Нигде такой техники нет.

– Официальное название площадки: Государственное бюджетное учреждение культуры города Москвы «Московское театрально-концертное музыкальное объединение под руководством А. Градского». То есть деньги город опять дал?

– Город, конечно. Единственное, что я в очередной раз ставлю себе в заслугу, – то, что, на мой взгляд, получилось не дать никому ничего…

– Понятно, позаимствовать.

– …Заработать, распилить. Все деньги, которые город давал, они все воплощены в технологии.

– Есть с чем поздравить.

Не про Толстого: про Градского

«Когда Набоков читал лекции о русской литературе, он гасил свет в аудитории, потом просил включить одну лампочку и говорил: „Это Чехов!“ Когда открывал все окна, говорил: „Толстой!“ Вот мы открываем окна, и у нас Лев Николаевич Толстой, он же Александр Борисович Градский!»

Именно так в программе «Мимонот» (Радио Mediametrics) я и представил тогда своего именитого гостя.

Ту беседу, кстати, я провел со своими курсантами (читал зимой 2017 года курс в МИТРО) Юлией Василенко и Евгенией Волконской, но где чей вопрос, отмечать не стану. Ну а собеседник означенную тему влет подхватил:

– Про Толстого!

В молодости поспорил с приятелем, что прочту академическое 90-томное собрание его сочинений. На ящик коньяка забили…

Он привез мне ЭТО на такси и вывалил все около дивана…

Понятно, в начальных томах – основные произведения, пьесы, повести, рассказы …а потом началось… статьи… записки… дневники… такая нудятина: поучающий всех нравственности заядлый ходок, панически боящийся смерти неврастеник, сомневающийся во всем и во всех человек… безудержное morality, граничащее с еле скрываемыми реминисценциями офицерского прошлого, – и это осточертевшее в конце концов Е.Б.Ж. (Если Будем Живы) в письмах или в дневниках при окончании описания дня, минувшего перед днем завтрашним…

Я настолько устал, что только из какого-то теперь уже неведомого мне принципа дочитал примерно за полгода собрание сочинений до конца по очереди с «Виконтом де Бражелоном», Мопассаном и Элюаром с Боратынским вперемежку, а иначе мой хладный труп с выпученными от ужаса глазами так и не дождался бы заветного коньячного ящика… а так все закончилось дикой пятизвездочной пьянкой и вывозом из моего дома академического издания …но… серо-голубой пятнадцатитомник великого писателя Толстого Льва Николаевича всегда под рукой…

О НАСТОЯЩИХ РОКЕРАХ

– Один из основных упреков в ваш адрес от фанатов: раньше вы были жестким в оценках, по‑рокерски, а сейчас стали более дипломатичным. То есть уже не слышим мы реплик насчет того, что это, мол, не вокал, а «пердючий пар изо рта» или «пищание»…

– Не «пердючий», а «пердячий». Я могу ответить на этот вопрос, вопрос хороший, правильный и справедливый. Я со временем, с возрастом, стал более толерантно (если так можно сказать) относиться к ситуациям, когда человек кормит своих детей, жену, родителей. И если человек больше ничего не умеет делать, как только хреново петь, но за это ему платят, и он каким-то образом может содержать свою семью, он, на мой взгляд, все-таки делает благое дело, хотя бы для себя и своих близких. И уже нельзя его ругать.

Ведь может так получиться, что я помешаю человеку выживать, назовем это так. Это не очень корректно, и со временем я перестал называть фамилии. Я могу намеками говорить, почти все понимают, что я имею в виду, но я перестал называть имена где-то лет 15 назад, даже больше. И мне кажется, что я правильно делаю, потому что человек умеет только так – и больше никак. Я могу сказать, что он поет плохо, но не буду хамить.

– А настоящие рокеры должны пить прямо на сцене, падать, разбивать гитары?

– Нет, я не терплю ни наркотиков, ни алкоголя на сцене, считаю, что это просто вредит профессии. Я потом начинаю это слушать. Может быть, энергетика во время концерта была между исполнителем и зрителем, но потом, когда концерт превращается в звукозапись, разница видна. Это не прокатывает. Можно сколько угодно выпендриваться, рассказывать: «Да мы тут напились пива и стали записывать» – пусть не рассказывают. Пускай попробуют в студии Abbey Road выпить коньяку и потом петь, даже если ты Маккартни. У тебя не получится хорошо, просто не выйдет. Поэтому можно врать, сколько хочешь, но студийная работа это исключает. А на концерте возможно, концерт все-таки хэппенинг, шоу, – там можно себе позволить все что угодно, кому угодно, только не мне.

– Многие ваши поклонники не успели увидеть маэстро с рок-группой. Может быть, Градский предпримет когда-нибудь реконструкцию хотя бы разок в «Градском Холле», чтобы мы узрели рок Градского?

– Была такая идея, но один барабанщик, который с нами всегда играл, живет в Америке и очень редко может приезжать. Второй барабанщик, Володя Васильков, – основной наш барабанщик, с которым было очень много записано произведений, ушел из жизни. У меня была идея собрать самый первый состав. Первый состав – это были Саша Буйнов, Юра Шахназаров и Володя Полонский. Но Полонский тоже ушел из жизни. Получается, для собирания старого состава у нас нет барабанщика. Это невозможно, к сожалению.

– Бывали случаи, что вам друзья или коллеги дарили диски, а вы их даже не слушали, потому что вы уже знали, что там будет?

– У меня не так много друзей, которые мне дарят диски, я их все слушаю. Андрюша Макаревич дарит диски, потом… я не буду всех перечислять, это человек десять-двенадцать примерно.

И есть ребята, которые не являются моими знакомыми и близкими, они мне иногда дают свои пластинки, я их слушаю. Потом, мне присылают очень много записей на почту (и мою, и театра) молодые люди, которые пытаются себя найти как-то, а иногда и люди в возрасте, которые думают, что их произведения мне будут интересны или будут интересны солистам театра. У нас есть такая форма, скажем так, общения с начинающими композиторами или с людьми, которые просто по возрасту не смогли сделать карьеру, но они пишут, они хотят самовыразиться. Я прослушиваю буквально все: если это совсем плохо – выключаю после минуты, если это что-то талантливое, то можно прослушать и целиком. Во всяком случае, за все это время, случайным образом одна вещь попала в репертуар нашего театра. И Валя Бирюкова – солистка театра, которая работала в моей команде на одном из сезонов «Голоса», эту песню уже сделала.

– Вы легенда, пример для целого поколения… А лично у вас был когда-нибудь пример для подражания?

– Для подражания – нет, а для восхищения – да. И это не один человек, их очень много… По крайней мере, Beatles… У меня классическое образование, и я не мог обойтись без восхищения людьми, которые в вокале достигли серьезных высот, это касается и инструментальной музыки, и композиторского творчества. Это много имен, очень много, и каждый из мастеров на меня оказывал влияние. Я подражать-то не подражал, но стремился в какой-то степени соответствовать профессии.

– А вы с ними знакомы?

– Клавдия Ивановна Шульженко, которую я очень любил и люблю, она работала в моем концерте с номером в городе Куйбышев. Мы с ней играли три дня по три моих сольных концерта во Дворце спорта. Блестяще она работала: я, открыв рот от восхищения, слушал ее три песни все девять раз, и мы пообщались немножко. А так, практически… С Ростроповичем я был знаком, встречался с ним, но никогда не сотрудничал, ничего не было. Я был в очень хороших отношениях, не в товарищеских, а, скажем так, в человеческих, со Шнитке.

Конечно же, Евгений Светланов, Пахмутова, Тухманов, Колмановский, Фрадкин, Крылатов, Рождественский, Вознесенский, Евтушенко, Саульский, Кобзон, Муслим Магомаев, Зыкина… Митя Хворостовский… кого-то наверняка не упомянул… из сегодняшних музыкантов – Макаревич Андрей: считаю, что совершенно выдающийся персонаж; гениальный Юрий Башмет, с которым мы дружим очень много лет, Артемьев…

– Кто был вашей музой в детстве?

– Мама, хотя она рано ушла из жизни. Но она была даже не музой, она была барометр или, ну не знаю, человек, который в своей жизни, в своей профессиональной состоятельности являлся для меня примером… Она ушла, когда мне было 14 лет, но я успел все это заметить. А мой отец очень был мягкий человек, и он говорил: «У тебя такой же характер, как у Тамары».

– Странно, при этом известны красивые женщины, которые любили вас, и вы их любили. И ни одна из них по внешнему типажу не совпадает с матерью, вообще они очень все разные.

– Нет, у меня есть женский типаж – это моя дочь Маша, которая похожа на мою маму очень сильно. К тому же, мне все говорят, что мои жены, так или иначе: а) красивы; б) стройны; в) умны; г) примерно один и тот же типаж.

– Александр Борисович, по поводу проекта «Голос»: а все ли там по-настоящему? Или все-таки существует какой-то момент рекомендаций? Или все же побеждают самые голосистые и самые талантливые?

– Четыре раза мои конкурсанты выиграли из пяти моих «сидений в жюри».

Я бы не сказал, что побеждают самые голосистые и самые талантливые всегда, несмотря на то что четыре раза мои конкурсанты выиграли из пяти моих «сидений в жюри». Но ведь на конечном этапе, как вы сами знаете, голосуют зрители. И именно зрители определяют, кто на сегодняшний день им более интересен. Это не значит, что он самый талантливый или самый голосистый. В мою задачу входило сделать так, чтобы зрителям был наиболее интересен тот, кто, на мой взгляд, хорошо поет. Но если что-то такое у меня не получилось, а получилось, например, у Гриши Лепса и у отца Фотия, я отношусь к этому совершенно спокойно и нормально, поскольку выбирают люди, в конце концов. Полуфинал и финал голосуют зрители.

– Но от вас же тоже очень много зависит?

– Это насколько мы умело сработали. Значит, что-то было упущено или, наоборот, найдено.

– А были случаи, когда уже после программы вы приходили домой и понимали: «Я сделал не так»?

– Нет. Я из того, что мне дается, все делаю так.

Александр Градский в проекте «Важная персона» («Москва 24»)

Это первое ТВ-интервью Александра Борисовича Градского после его ухода из проекта «Голос». Согласился Маэстро на беседу безо всякого энтузиазма, под давлением обстоятельств. Дело в том, что накануне майских торжеств в его театре был запланирован концерт Валентины Бирюковой, и из солидарности с коллегой по площадке «Градский Холл» АБГ рассказал о мероприятии. Но помимо этого мы поговорили и о юбилярах 2019 года.

– Вы, как автор термина «журналюга», очень любите, наверное, оригинальные журналистские вопросы. У меня есть два. Первый – ваши творческие планы.

– Хороший, оригинальный.

– А второй – мы сидим в Театре «Градский Холл» Что здесь в настоящий момент происходит?

– На так называемых мастер-классах сидим, то есть: «кто захотел, тот и пришел», я слушаю самых разных исполнителей. Оказалось, что неиссякаема наша земля на молодые, интересные голоса. И в конце сезона – традиционный концерт Валентины Бирюковой, посвященный 9 Мая. Это совершенно замечательное не только в вокальном, а и в эмоциональном плане событие. Потому что много песен о войне, много песен о том времени Валя исполняет. Для нее это любимая тема. Она очень патриотично настроенный человек. Несмотря на то, что умеет делать очень многое и очень разное, в том числе на иностранных языках, есть какие-то вещи, которые она предпочитает. Она из офицерской семьи. Очень хорошо воспитана. Вот для нее, ну и для меня тоже, этот концерт имеет огромное значение. Хотя в «Голосе» мы с ней переосмыслили «Арлекино» сильно ближе к автору музыки Эмилу Димитрову: песня эта в моей версии – хит Валиного репертуара, что подтверждает мою уверенность в ее удивительно разнообразном даре…

– А ваши воспитанники, когда готовят программы, у вас полностью репертуар утверждают?

– Нет.

– То есть вы отдаете программу им просто на откуп?

– Практически да. Мы согласовываем примерно, что будет происходить.

Но «воспитанниками» я не хотел бы их называть. Они сложившиеся уже артисты со своей позицией. Они у меня все были на «Голосе».

– Поэтому я и говорю, что вы их наставник.

– Была другая ситуация. Там все-таки этот бешеный скач, когда нужно очень быстро решать, кто остается, кто не остается, что поет и так далее, – да, он мобилизовывал. Но одновременно и пугал. А здесь у нас спокойная обстановка. Мы можем посовещаться, что нам делать, в каком направлении совершенствоваться.

– Вы, Александр Борисович, и – «посовещаться»?

– Да, да. Вы меня постоянно трактуете как какого-то тирана.

– Как Градского.

– Ну, нет, нет. Это все ваши собственные придумки. В молодости, в юности, наверное, что-то похожее можно было увидеть. А здесь мне, наоборот, интересно, чтобы они сами все придумывали. Например – я придумал концерт памяти Вертинского. Это решено было организовать в день его рождения, 130-летия, кстати. Я был и остаюсь поклонником Вертинского. Но большинство солистов театра Вертинского никогда не пели… Они все, что угодно, могли петь, только не его произведения. А я им это все показал, объяснил, придумал. Они завелись. Стали предлагать что-то сами. И вдруг неожиданно выяснилось, что самые разные песенки Вертинского могут быть исполнены самыми разными певцами. Мы сделали концерт, который прошел очень хорошо. И на 95 % – это их заслуга, ребят. Потому что они сами себе находили песни, сами придумывали, какая аранжировка, сами решали, в каких костюмах выступать. Пришли и гости. Олег Погудин, который поет Вертинского очень хорошо; Катя Гусева, артистка замечательная; Андрей Вадимович Макаревич пришел, который тоже очень любит Вертинского, он спел два произведения. И это существенно украсило концерт. К артистам театра все наши зрители привыкли. А тут выступили гости, которые действительно это делают постоянно. К чему я это сказал? К тому, что мне самому нравится существовать здесь, в театре, как, ну… аккумулятору, что ли. Вот я аккумулирую какой-то заряд. Дальше они все сами… Если артистам надо, они подзаряжаются. Если не надо, они что-то придумывают, предлагают.

Конечно, если это явное не то, я говорю «нет». Но это бывает редко. Бывают и ошибки. Например, сольный концерт с ошибками. Сольный концерт – сложная работа.

– Это отличное название для альбома – «Сольный концерт с ошибками».

– Может быть… Но с неточностями, например, не так подобраны и расставлены песни, не так рассчитан финал отделения, на мой взгляд… Я могу это сказать. Человек ответит: «Нет, я хочу так». Я говорю, хорошо. Потом концерт кончается. Происходит в какой-то степени по-моему, то есть ошибки налицо. Я артистку спрашиваю, – ну? Она говорит, да, надо в следующий раз сделать по-вашему.

– С Бирюковой так бывает?

– Очень редко.

– Когда упомянули про концерт Вертинского, я сразу вспомнил, что вы на дочери Вертинского были женаты, на Анастасии Александровне.

– Да. И надо сказать, что она меня очень настроила, в эту сторону.

– В смысле?

– Да, да, Настя мне очень многое рассказала. Она трепетно очень вспоминала отца. Для Марианны и для Насти Александр Николаевич – божество непререкаемое во всех смыслах. Мне это было трудно по-настоящему осознать… Тем не менее я понимал, в чем смысл такого почитания. И спустя время, когда я уже по-настоящему проникся тем, что делал Александр Николаевич Вертинский, я практически с головой погрузился в его искусство. И, наконец, случилось: через столько лет я сделал такой концерт.

– А надо как-то согласовывать авторское право?

– Для разового исполнения – нет.

– То есть если бы вы снимали фильм, допустим, или делали запись на диск, то надо было бы получать согласие?

– Ну конечно, это механические права. Тогда надо было бы получать разрешение у наследников. Была ситуация с концертом в память о Галиче. Вечер этот снимал Первый канал. Случился небольшой сабантуй тире скандал: родственники Галича возражали против того, что происходило. Но мы не имели к нарушениям никакого отношения, потому что мы не записывали диск, не выпускали фильм. Снимал все Первый канал. Первый канал, видимо, решил этот вопрос. Честно говоря, с наследниками великих людей большая, я бы сказал, нравственная проблема. При жизни авторов у их родственников, то есть в перспективе – наследников, случается, вообще нет контактов с великими, зато после их смерти с наследниками чуть ли не война идет…

Я вот всем своим сказал, чтобы никому ничего не запрещали…

– Кстати, про упомянутую уже Валентину Бирюкову: очень необычную песню Галича она исполнила.

– «Комсомольскую»… Послушай, одна его пьеса называется «Вас вызывает Таймыр»? Кто мог себе представить, что автор «Вас вызывает Таймыр» впоследствии окажется за границей, высланный как антисоветчик? Хотя ничего антисоветского в его творчестве я не видел. Просто протестная музыка и протестные стихи.

– Сейчас говорят, что эту нишу – протестной музыки – занял рэп. Из-за текстов.

– Что-то в этом есть.

– А есть у нас рэп-исполнители, которые вам интересны, с которыми вы поработали бы?

– Нет, конечно, это исключено. И дело все в том, что рэп, если на него смотреть с музыкальной точки зрения, это, в общем, частушки русские. Это русские частушки, скороговорки, скоморошины, которые известны аж с XVI века. То, что они исполняются в форме йо-йо, и «пальцовка», и штаны на коленях застегивающиеся, это не более чем внешние признаки того, с чего это все содрано в смысле формы. Но по сути своей это скороговорки и частушки. По сути искусства как такового. То, что они при этом похожи на то, что делают афроамериканцы…

– Похожи?!

– Они похожи, да. Но это только потому, что народная музыка в разных странах очень сходна друг с другом, очень сходна. Музыка белых, музыка желтых, музыка черных людей – все они очень близки…

– Давайте о серьезном, из первого курса музучилища. С чеговсеначалось? В первобытное время?

– Первое. С попытки объясниться через мычание, впоследствии – слово и пение, как форма искусства… Второе. С попытки объясниться через жест, впоследствии танец… как форма искусства. Для всего вышеуказанного был нужен подыгрыш, чаще всего темпоритм, нечто вроде ударных… кусок дерева, битье в ладоши, затем кожа животного, натянутая на дерево и так далее. Потом у всех народов дудки из стволов растений – самим развлекаться, а кому-то пасти и сгонять скот… У всех… Понятно, что везде климат разный, природа, нацособенности и прочее. Но: основа везде одна! Разделились… а вот сейчас проникновение и взаимодействие культур очень сильное. И то, что нравится черным, становится вдруг необходимым и интересным для белых. Или искусство, например, японских дизайнеров и людей, которые куют мечи или танцуют… или на индийском ситаре либо на армянском дудуке импровизируют… все это становится интересным в Европе. Проникновение одной культуры в другую только обогащает восприятие.

«Мультикультурализм» – это именно это, а не подавление одного другим. При этом эти все культуры сохраняются сами по себе. Понимаешь?

Очень много людей, потрясающих, которые являлись гордостью и русской, и малороссийской украинской культуры, вообще культуры Российской империи и Советского Союза, родились и расцвели на земле современной Украины, но у них у всех основой творчества была русская культура. То есть они были выходцами из этой земли, но улучшали и, скажем так, обогащали русскую культуру. Которых всего, может, семь-восемь истинно великих и значимых на весь мир. То есть: есть немецкая культура, в которую влилась, как река, австрийская. Есть англо-саксонская культура, по происхождению из германских земель. Есть французская культура. Есть испанская, итальянская культура, известные нам. Есть, наконец, восточноевропейская. Есть культура Азии, Африки и Индии, Японии, Китая.

– Уже одиннадцать я насчитал.

– Ну, скажем, десять-двенадцать основных мировых культур. Из них самые выдающиеся – это, конечно, немецкая, французская, итальянская. Какое-то время – испанская, за счет рисования и художественного творчества. И англосаксонская: за счет литературы и музыки. И русская – за счет всего-всего. Но иногда русская культура могла быть обезвожена из-за непоступления в нее украинских и малороссийских людей, этот ручеек как бы оскудевал, понимаешь? А русская культура, конечно, могла сама по себе развиваться в районе, скажем, Орла, Москвы, Санкт-Петербурга. Но лучше всего было, когда множество новых людей приезжало с Украины, из Малороссии в Санкт-Петербург. Господин Шевченко хотя бы, к примеру, Тарас Григорьевич. То есть оторвать нас друг от друга можно только через язык. Поэтому из-за языка сегодня весь сыр-бор… Если люди, живущие на украинской земле, не очень внимательно относятся к русскому языку, то у них нет выхода через русский язык к мировой культуре. Они остаются поклонниками замечательных вещей – Леси Украинки, Ивана Франка, Гулак-Артемовского, Березовского и Бортнянского, кстати, которые, как известно, в Италии обучались, при этом они стали основоположниками русской хоровой профессиональной музыки. Вот это жаль, потому что, мне кажется, эта потеря не была столь необходимой. Можно было бы обойтись без этого. Ну, кто знает… Люди выбирают. Государства выбирают свой путь. Они хотят так. Может, через какое-то время они захотят по-другому. Я буду только рад этому… но только свободный выбор! Пусть сами себе шишки набьют, без нашего «участия».

– Хорошо. А как вы относитесь к тезису, что украинская музыка гораздо более напевная, и в этом смысле у нее богаче потенциал?

– Нет, я так не считаю. Украинская музыка – это русская музыка по сути. Песни изумительные, язык фантастической красоты, но тематика примерно одна и та же. Недаром почти везде «черные брови, карие очи» или пейзажная лирика…

– Ого!

– Конечно. Ну, конечно, это южнорусская музыка. Помнишь, был фильм «В августе 44-го», я музыку к нему писал. И там был один персонаж, который отмечает: ой, южнорусский диалект. Украинская музыкальная история – это южнорусский диалект, южные русичи. Никогда не надо забывать о том, что так получилось – они сделали свой собственный государственный проект. Вот они его так видят. Я бы к этому относился с уважением. Понимаешь, с уважением. Ну, сделали, и хорошо. На мой взгляд, зря. Сепаратизм не всегда на пользу… Но это мой личный взгляд, я – частное лицо. При этом музыка выше любой общественной жизни, любой социальной ситуации. Всего! Если ты музыкой занимаешься, ты разговариваешь с высшими силами. Предположим, мне звонит какой-нибудь телеканал, они все время звонят, когда кто-то умирает. Азнавур умер! И вот все они подряд: «Это телеканал Икс». – «По поводу Азнавура?» Они говорят: «Да». – «Я не даю интервью». – «Вы знаете, с вами говорит телеканал Игрек». – «Нет, вы не формат для меня!» – «Что вы имеете в виду»? Я говорю: «Ну, многие певцы "неформат" для вас, да? Судя по всему, и я? А вы – телевизионный канал, для меня неформатный». Вот такая у меня есть фраза, я сам ее придумал!

– Вы слышали такой украинский коллектив – KAZKA называется?

– Нет.

– По радио на Западе звучит в 2019 году.

– На украинском языке поют?

– Да. И он звучит сейчас по всему миру. В то время как ни один из наших коллективов…

– Хорошо, что на украинском, но я сомневаюсь в том, что это правда, то, что вы сейчас говорите. Насчет всего мира. Перестаньте. Сказать, как миллион просмотров делается? Это не так дорого стоит.

– Я захожу в итальянскую кафешку и слышу по местному радио.

– Вполне возможно. Меня вот в таллинском отеле в лифте крутили году в 1975-м… Почему бы и нет? А Чайковский – композитор номер два по исполнимости во всем мире после Моцарта. Ну, номер два по количеству и по значению в мире, после Вольфганга Амадея Моцарта. И что теперь? Нам надо кричать везде: о, русское? Да нет. Нет. Просто слишком много замечательных вещей происходит. И в украинской сегодняшней культуре есть замечательные достижения, и в нашей культуре есть, и в германской.

– Какие в нашей культуре замечательные достижения? Балет?

– Великолепный. У нас блестящие совершенно оркестровые музыканты есть и солисты. У нас очень много достижений. Что же, все перечислять?

Спортивные достижения.

Есть достижения в строительстве, например. Сколько лет не могли построить известный всем мост. Сколько лет его собирались сделать, сто, наверное? Еще при царе Горохе собирались. Но взяли – сделали.

Я вообще люблю, когда что-то создается. Не когда языком мелят, а когда делают. Вот посмотри вокруг. На театр! Двадцать пять лет было страданий. И теперь я могу сказать следующее. Сегодня существует некое понятие: шоу-бизнес в России. Правильно? Оно уже есть, не будем это отрицать. Мне глубоко не нравится это понятие, и все то, что с ним связано. Во всех смыслах. И в музыкальном, и в эстетическом, и вкусовом, каком угодно. Ну, я сказал, что мне не нравится. Я каким-то образом борюсь с этим? Никаким. А вот это место, «Градский Холл», является альтернативой всему шоу-бизнесу. Оно альтернативно именно в том, что здесь присутствуют и профессионализм, и вкус, и самоотдача.

– Все, я понял, какой слоган у «Градский Холл» – это альтернатива российскому шоу-бизнесу.

– Это однозначно. Она, альтернатива, существует не потому, что она в протесте. Она просто есть, и все. Нравится это кому-то или нет.

– Ваш товарищ и подельник Андрей Вадимович Макаревич…

– Подельник?

– У вас же какие-то были с ним совместные проекты.

– Огромная куча историческая. Совместные дела были. Макаревич очень не любит слово «юбилей». Оно у него ассоциируется исключительно с какими-то советскими реалиями. Только юбилеи всегда отмечает…

– Но из песни слова не выкинешь. 3 ноября – семьдесят лет Градскому.

– Дата, да.

– Что будет?

– Здесь не будем петь. В «Крокус Сити Холле» будет большой концерт, где я буду все время на сцене присутствовать. Где-то пою, где-то просто сижу. Где-то мои коллеги будут петь, солисты театра.

– Ну, как сказано, так уже сказано.

– Ну да, чего уж теперь делать. В основном это делается для того, чтобы самому себе лишний раз доказать, что ты еще в форме хорошей вокальной.

– А вы в хорошей форме?

– В отличной. Я пару лет назад бросил курить. Я предполагал, что лучше петь не буду, если брошу курить. Бросил курить – стал петь почти как в молодые годы. Неожиданно. Удивительное, удивительное преображение.

– Я, когда бросил семь лет назад курить, стал толстеть.

– Я тоже.

– Так. И что мы с этим будем делать?

– Худеть потихоньку. Я уже килограммов восемь скинул. Сейчас еще килограммов пятнадцать-семнадцать надо убрать, чтобы приличнее выглядеть.

– А как вы убираете?

– Да не ем ни черта. Овощи, фрукты. Я алкоголь почти не пью, во-первых. Не ем какие-то мучные всякие сладкие вкусности. Картошку. И так далее.

– Это все дается усилием воли?

– В какой-то степени. Сашка маленький подошел ко мне…

– В смысле сын? Александр?

– Да. Видимо, Марина его подговорила. Он подошел, внимательно посмотрел: «Папа, бросай курить». Я говорю: «Понял». И все. Бросил. Через час.

– Вы сами эту дверь открыли. Александр Александрович – он так же, как и Александр Борисович, одарен музыкально? Или еще рано говорить?

– Конечно, рано говорить. Но он интересный персонаж. Главное, очень добрый.

– То есть это не сын Градского в этом смысле?

– Может быть, я тоже был в четыре года такой. Не знаю, что со мной потом обстоятельства сделали. Переезд в Москву. Вчетвером на восьми метрах. Спанье на трех стульях вместо кровати. Все это могло привести к гораздо худшему результату, нежели тот, который мы сейчас имеем…

Нет, Сашка очень хороший. Иногда злится. Интересуется футболом.

– Ну, здесь, во всяком случае, он папин сын.

– О, я его, видимо, завел на это дело.

– То есть вы вместе смотрите?

– Да. Марина ему иногда разрешает сидеть вместе со мной. Иногда. Потому что действительно переборщить нельзя.

– С футболом нельзя переборщить?

– С телевизором. Она боится, что он на телевизор будет реагировать слишком остро. Но он не смотрит ничего другого. Даже мультфильмы особо не смотрит. Вот футбол, хоккей. И все. Он всегда помнит, кто с кем играл, как называется какая команда. «Папа, мы будем сегодня за “Барселону” болеть или за “Реал”?». Я говорю: «Я буду за “Барселону”». Он говорит: «А я буду – за “Реал”». Тут «Барселона» выигрывает. Где-то 3:1 уже. Он задумался, потом говорит: «Слушай, я, наверное, тоже буду болеть за “Барселону”». Я говорю: «Почему, потому что “Реал” проигрывает?» Он отвечает: «Да, я буду лучше болеть за тех, кто выигрывает». Я говорю: «Хорошо ты устроился». А он: «Ну, я вот так придумал. Пускай будет так. Ты не возражаешь?» Я говорю, нет, я не возражаю. Болей. Очень смешно болеть за тех, кто выигрывает. Он сам на коньках бегает в четыре года, нормально.

– Кстати, я вот только сейчас, когда вы говорили про спорт, понял, что среди близкого круга, среди друзей Градского Александра Борисовича, по-моему, нет спортсменов. Или я ошибаюсь?

– Фетисов Слава. Мы в хороших отношениях. Хотя не встречаемся часто. Старшинов.

– Но ведь футболистов нет?

– Футболистов нет. Разве Титов Егор… видимся только редко… Ловчев Женя…

– Кстати, про футбол. История с Кокориным и Мамаевым попала в поле вашего внимания? Многие сравнивают их с мажорами, которые живут под лозунгом товарища Полонского: «У кого нет миллиарда евро, могут идти в жопу», поэтому практически все идут в жопу.

– В общем, вы правы. Я не знаю, прав ли Полонский, отсидевший какое-то время. Я даже не знаю, где он сейчас. Вот так ляпнешь или сотворишь что-нибудь, и тебя в тюрьму посадят на пять лет. Или с шести утра почему-то не дома отсыпаешься после гулянки, а «добираешь» в забегаловке и кого-то «не того» колотишь стулом… Вот когда к тебе относятся более или менее с уважением, и я это сам чувствую, это как-то да… радует. Но… как можно себе испортить жизнь, когда про тебя каждый второй говорит, что ты говно! У меня написана была опера «Стадион». Был Анхель Парра, чилийский певец, и Виктор Хара. Два неплохих певца. Оба солисты, оба социалисты, оба под гитару пели всякие протестные песни, но Виктору руки отбили, а того отпустили, и он улетел в Лондон, Анхель Парра… И я написал оперу «Стадион» только потому, что никак не мог понять, как такое может получиться. Два протестных артиста, два абсолютно в одну дуду работающих человека – и их обоих арестовали. Одного посадили на самолет, и он улетел в Лондон, а второго на стадионе прибили. Очевидно, я себе объяснил так, один сказал: «Нет, конечно, не беспокойтесь, тихо исчезаю, уезжаю, улетаю». А другой: «Пошли вы!» Я вот такое предположу. И ему отбили руки, а потом… сами знаете, что, просто из принципа…

Я не знаю, как я бы повел себя в такой ситуации. Как говорил незабвенный инженер Брунс: «За сто пятьдесят стулья я вам не продам, и за двести не продам, а за двести пятьдесят продам».

– Возможности рождают намерения. Действительно, в этом Бисмарк прав. Пока тебе не предлагают миллион, у тебя и нет намерений не судить по-честному. Когда появляется возможность, получив «лимон», то может родиться такое намерение. Его могло не быть до этого. Во всяком случае, действительно, легко быть честным, когда у тебя не было возможности быть нечестным, постольку-поскольку намерения быть нечестным ни у кого нет. У всех есть намерение быть честным и справедливым, но когда предоставляется возможность таковым не быть, вот тут уже все…

– Могу добавить к этому, что есть еще одно обстоятельство. Если вы оглядываетесь вокруг и видите гораздо больше людей, которые ведут себя честно, тогда это одно. Когда же ты видишь: просто куда не плюнь – везде дерьмо, то говоришь себе: «Так, ну ладно…» Оставаться порядочным человеком очень сложно. Я не знаю, как надо исхитриться. Мне трудно было. Но, считаю, получилось… Возвращаясь к Мамаеву с Кокориным. Я не очень это понял. Я не очень понял, потому как то, что мы видим на видео, – это очень плохое поведение молодых ребят. Но я несколько раз наблюдал съемки с участием других людей. Например, я видел съемку, случайную, где какой-то дядька со своим другом или с братом зашли в медпункт что-то там лечить. И очень жестоко избили врача, жесточайшим образом избили, жесточайшим. Я не знаю, какая реакция у суда, посадили, не посадили. И много раз я видел всевозможные нарушения такого рода, о которых я ничего не знаю, чем закончилось. А здесь, ну, понятно, все говорят, что это показательный процесс. Может быть, это показательный процесс. Как со Стрельцовым…

– А кому «показывают» и что?

– Ну, людям, у которых есть, скажем так, значение в обществе.

– То есть в том числе и вам?

– В том числе и мне. То есть, ребята, вести себя надо сдержанно и прилично. Нельзя вести себя вот так. А то мы не посмотрим на то, что вы вот такие заслуженные люди. И у вас будут проблемы, а может быть, даже и крупные неприятности. На самом деле для меня это бессмысленно, поскольку я стараюсь вести себя прилично. Но всякое случается в жизни. Ты не можешь гарантировать, что не отреагируешь на какой-то поступок какого-то человека…

– Стулом?

– Ну да. Могут оскорбить твою жену, ударить твоего ребенка. А на пленке останется, как ты стулом кому-то заехал по башке.

– Вам приходилось когда-нибудь стулом кому-нибудь по башке?

– Нет. К счастью, нет. Но просто ударить… лет в двадцать… было…

– И чем это закончилось?

– Ничем. Я курил папиросы с капитаном милиции в отделении при гостинице «Россия» до четырех часов утра. Постольку-поскольку были неприятности не у меня, а у одного гражданина. И еще у двух. Ну, они мне ноты порвали. Ноты Генделя порвать – это нельзя. Мы поспорили в очереди на такси. Их не сажали в такси. А мы подошли, сказали – два счетчика заплатим. Нас посадили. И тут нас эти поддатые ребята вытащили из такси.

– Когда говорим «нас» – это кого?

– Меня и еще двух ребят, с которыми мы вместе репетировали. Но они как-то в сторонке оказались. А я чего-то влез в эту историю. И влез нехорошо. Ну, к четырем часам мы докурили две пачки «Беломора». И капитан сказал: «Он сбежал от врача, никакого заявления не будет, потому что он пьяный и еще доцент какой-то, побоялся, что на службу сообщат…» Но это было очень давно, пятьдесят лет тому назад.

– До, во всяком случае, персональных водителей.

– Да какое! У меня до сих пор нет персонального водителя.

– За рулем самостоятельно?

– Да, нормально. Пока меня это устраивает. Дело все в том, что я не пью за рулем. И не пью никогда в опасных ситуациях.

– Кстати, насчет «пить». По ассоциации вспомнил. Несколько известных, крупных музыкантов (в моей системе координат) не так давно нас покинули, включая Криса Кельми. Вы считаете, что каждому что-то отведено судьбой? Вот столько сочинить, столько написать, столько прожить? Или мы все сами авторы этого проекта?

– Я со вторым скорее соглашусь. Ты делаешь какой-то поступок. Он влечет за собой какие-то последствия. Тут же совершаешь следующий поступок, вытекавший или вытекающий из этих последствий. Потом ты оказываешься человеком, для которого что-то становится важнее. Не музыка, например, или творчество, а что-то другое. Это не плохо и не хорошо. Это просто так. И дальше: я не могу сказать, что Крис был человеком слабохарактерным. Нет.

– А музыкант он был одаренный?

– Да, хороший музыкант был. Но, понимаешь, у всех людей когда-то кончается этот вот самый набор идей. Мы же знаем, что были гениальные открытия в музыкальном жанре эстрадной песни у Марка Фрадкина. Это двадцать пять или тридцать великих произведений. Может быть, сорок, пятьдесят гениальных произведений у моей замечательной старшей коллеги Александры Николаевны Пахмутовой. Но когда-то это происходит со всеми. Ты не знаешь, что дальше писать. Уже столько придумано, столько всего найдено интересного, что каждая следующая находка для тебя – это очень трудная работа.

– У Градского будет новый материал в ближайшее время?

– Даже не знаю. У меня нет никакого нового материала в голове. Ну, мало, очень мало.

– А если бы из того, что вы сделали, сочинили и исполнили, надо было бы один альбом выбрать?

– Я просто не стал бы этого делать. Дело все в том, что у меня, по самым скромным подсчетам, где-то, может быть, двадцать пять – тридцать альбомов, которые выпущены как двадцать с чем-то компакт-дисков, по одному или по два альбома на диск. И они не были никогда, как сказать, раскручены, что ли, или навязаны аудитории. Посему сложилось, может быть, впечатление, что у меня всего два хита: один – это «Первый тайм», а второй – «Как молоды мы были». Это очень смешно. Я хохотал просто. У меня есть, конечно, какие-то песни, которые более-менее известны. Может быть, штук десять. Но это песни. А работы как таковые… вот набоковская работа, «Ностальгия». «Флейта и рояль», вокальная сюита на стихи Маяковского и Пастернака. «Русские песни». Это все компакт-диски. «Сатиры» на стихи Саши Черного, которые до сих пор продаются, что самое интересное. Есть меломаны, которым нравится вот это купить, принести домой, но это не было навязано. Это не было навязано и не было нагнетаемо. Ничего там особо сложного нет. Просто, когда ты находишься в какой-то связи, о, господи, мы сейчас опять про шоу-бизнес… Ну, у нас тысячи человек повязаны друг с другом. Это как в нашей футбольной премьер-лиге. Об этом мне легче сказать. Я на этом примере могу рассказать про музыку. В премьер-лиге никто особо друг друга не поливает. Как-то все очень толерантно. Кто-то сыграл плохо. Кто-то там что-то не то сделал, поставил не того игрока, купил не того игрока. И все чрезвычайно мило. Все как-то очень хорошо. Ну, вот у нас какой-то есть общий бизнес. Вот мы занимаемся футболом. Наша задача – привлечь людей на стадион. Как бы мы там играем, через пень-колоду, потом нас все дерут подряд и в Европе, и в мире, как хотят, с нами разбираются. Иногда можем вдруг случайно пенальти ногой отбить и получить «Заслуженного мастера спорта», хотя Акинфеев один это заслужил… То же самое в музыке. Есть недомузыканты, недопродюсеры, недокомпозиторы, недопоэты, недовокалисты. И журналисты, достаточно профессиональные телевизионные. И кто-то из массовой информации и Интернета. Они живут в своем мире, в мире мифологии. И так как они все находятся в связи, в результате – продукт, который они создают, и есть продукт, который доступен людям. Другого продукта нет. Ты можешь смотреть хоть тысячу «голубых огоньков» подряд. И в том, и в другом, и в третьем, и в пятом, и в седьмом будут одни и те же артисты. Это сорок-пятьдесят человек. Проблема в одном. Они уже старые все. Как и я. Им всем под 60, под 70. Более того, интересно другое. Я-то еще пою. А они даже не поют. И это весело – крутить плюсовую фонограмму двадцатилетней давности и рот под нее, как рыбка, разевать…. Посему я и говорю, что «Градский Холл» – альтернатива. Здесь молодые люди. От двадцати до тридцати. И они обалденно поют, по-настоящему, и всегда живьем!

– Видите ли, в чем дело, Александр Борисович. Вот мы ранее упомянули, допустим, балет. А, если сейчас мы выйдем и спросим про «балет», знаете чье имя назовут? Настя Волочкова.

– А ты не спрашивай на улице всякую всячину, имей свое мнение, что истинно, а что ложно… У нас, к сожалению, есть некая вера в этот флер. Наша русская черта – мифология. Мы на самом деле не очень хорошо знаем, кто чего стоит, что и как происходило в истории. Но нам сказали, что было так. И почему-то все поверили. А дальше очень сложно что-то изменить. Начнешь говорить или писать правду – кто-то ужаснется, а кто-то завопит: «Очернительство!» (ведь он про себя прочел!) И человеку более-менее мыслящему, которым я себя хотел бы считать, сразу становится глубоко наплевать на то, что «общество» считает. Ибо это не общество вовсе, а скорее «сообщество» врунов, договорившихся лгать одинаково… Я захожу к себе в комнату. Там у меня книги. И я знаю, что примерно было на самом деле. То, что при этом пятьдесят миллионов человек думают, что было по-другому, я готов для вида с ними согласиться. Ребята, ну, наверное, было так. Давайте, думайте. Но я почти точно знаю, почему и как все произошло, отчего, и кто виноват на самом деле… И как этого избежать.

Но я советы никому не даю. Я просто стараюсь воспринимать жизнь такой, как она есть. Я знаю, что может произойти все что угодно. Я в каком-то году, 1985-м, кажется, и представить себе не мог, что СССР развалится через шесть лет. Понимаешь, вот ни ты, ни я не могли это представить. Прошло каких-то несколько лет, и вся конструкция развалилась, как карточный домик. Я прилетал в Магадан и видел людей многих национальностей, которые приходили на концерт. Мне казалось, что это хорошо.

Этой страны больше нет. Я многое не любил в Советском Союзе. Но я бы так сказал: любил, не любил, но мирился. Для меня было важно работать для людей, понимающих русский язык и русскую музыку, русскую культуру. А они находились все тут. За границей почти не было этих людей.

Другое дело, могли сложиться обстоятельства, что мне не удалось бы здесь заниматься своей работой. Но они не сложились таким образом. А у кого-то произошло именно так. Они вынуждены были уехать. Но, как я говорил очень часто, я не уехал потому, что для меня уехать означало бы разорвать все связи с моей родиной. Тогда это было так. Запятая. Но я же не знал, что через какое-то время можно будет возвращаться сюда с победным выражением лица. Не первый раз это говорю… Но даже если бы я это и знал, никогда бы не догадался, что это на самом деле произойдет. Поэтому лучше не рисковать. Лучше сидеть дома, сочинять музыку для своих сограждан.

– Вы же ремесленник – можете сесть и написать по заказу. А не по вдохновению.

– Считаете, что опера Верди «Аида» сочинена без вдохновения? Опера была написана к открытию Суэцкого канала. По заказу и за деньги. И «Жизнь за царя», она же «Иван Сусанин», тоже была по заказу написана. И опера Шостаковича «Катерина Измайлова» тоже по заказу Министерства культуры была написана. Ремесленник – это не тот, кто пишет по заказу. Это когда человек владеет своим ремеслом. А без вдохновения ни одна нота не звучит! Тот же рок-н-ролл появился как абсолютно народный жанр.

Кто «руководил» «Битлами»? Правильно, Джордж Мартин. А у него сколько «консерваторий»? Две? И третья еще – Беркли-школа?

– А кто помнит этого Джорджа Мартина?

– Ну, те, кому надо, те помнят. На Западе люди, которые выпускающими продюсерами являются, они все консерватории закончили. Там без консерватории ни одна пластинка не делается. Даже если приходит какой-то урлан что-то там записывать, обожравшийся наркотиков. Я даже не знаю, кого взять. Вот Игги Поп, к примеру. У него наверняка были под рукой люди с консерваторским образованием за пультом – и чистили, и правили они ему каждую ноту. А потом, когда некто без музшколы выходит на сцену играть, получается иногда великая группа Rolling Stones. Не в склад, не в лад, поцелуй блоху в кирпич. Rolling Stones на концерте слышали когда-нибудь? Они вообще играть не умели. Совсем. Этого никто не замечает. Потому что полный кайф. Главное – песни у них фантастические! Мик Джаггер выходит, прыгает куда-то вверх, в сторону – и все… Ура! А с концерта Aerosmith я просто вышел. Сказал: «Все, без меня». Это при том что Aerosmith, если послушать их записи, это здорово и экстрапрофессионально. Надоели они мне все. Хуже горькой редьки…

Вот еще было смешно. Я еду, а тут афиши. Какой-то группе, я не помню какой, тридцать лет им. Это так смешно! И какие-то старые дядьки стоят, понимаешь? И как-то это все ужасно. Старые какие-то дядьки. И тут же Rolling Stones. И они выходят на сцену, эти «роллинги». Просто старые какие-то мужики беззубые. Ну и я тут со своим 70-летием идиотским на рекламе… повеситься охота…

И ведь не секрет, что я обожаю Rolling Stones, просто я никогда не мог понять, почему им надо было обязательно так плохо играть и петь? И при этом так долго держаться, фантастическое количество лет. А просто ритм-и-блюз, теперь я знаю, – это музыка сама по себе энергетическая очень. Посему можно даже совсем не уметь петь и играть. Я только второй такой пример знаю в истории западной музыки, как Rolling Stones, такого же уровня: это Боб Дилан, который тоже ни петь, ни играть не мог, а всю жизнь был героем первых номеров.

– Да, он Нобелевскую премию получил за тексты.

– Да-да, но дело не в этом, не в премии, а в том, что он создал то, что мы называем сегодня современной музыкальной поэзией. Он создал рок-н-ролльную поэзию (ужасный термин). Ну, если ее можно назвать таковой. Он просто придумал, как петь на хорошем английском языке современную музыку. А до него никто этого не умел делать, все пели Синатру, любовь-морковь… Все было вот в эту сторону. Как такового поэтического слова не было.

– Говорят, что у Rolling Stones тексты классные очень… А вы вообще в курсе дела, откуда эта команда-то?

– The Beatles, которые все причесанные красавцы, они дети из простых, обычных слоев, назовем их так, да? А Rolling Stones? Только у Джонса папа инженер, в хоре церковном пел… Это очень интересно. Они вынуждены были играть в эту игру. Чтобы быть не такими, как The Beatles. Интересная, да, мысль? Их так рекламно трактовали. И вот эти все расхристанные их лица, все их одежки и вот это все их поведение, хамство, наркота и так далее… А на самом деле Джон Леннон и Мик Джаггер очень дружили и общались многократно. И они, хоть внешне соблюдали конкурентную политику, всегда нога в ногу шли. Но еще The Dave Clark Five группа была, популярная. У меня был когда-то дома плакат 1964-го, который мой дядя Боря привез из Англии. И на этом плакате The Beatles и The Dave Clark Five были ну, как сказать, в одном ранге размещены. Как самые лучшие группы того времени. Потому что они занимали примерно одинаковые позиции.

Я делал концерт из песен Rolling Stones, прослушивал концертные версии. Они жутко, страшно плохо поют. Кошмар! Гитара не строит! Ужас! А публика просто на рогах стоит. Просто на рогах! Двести тысяч человек умирают от кайфа. И я тоже восторгаюсь, как юноша! А на Aerosmith, повторю, пошел и с пятой песни испарился… очень скучно было. Жалкая пародия была. Этот парень, который главную роль играет у них в Aerosmith, Стив Тайлер, под Джаггера все делает. Все абсолютно. У них даже музыка, вроде очень красивая, но никакого своего лица нет, все под Stones косят. Rolling Stones, конечно, гениальная, уникальная команда. Фантастическая, ничего не скажешь. Но вот если бы не умер Брайан Джонс, вот их белобрысый, первый…

– Да его, говорят, утопил Мик Джаггер как раз полвека назад, в июле 1969-го. Завидовал…

– Ну, не знаю, Джонс нажрался наркоты и погиб. Зачем топить человека, который написал все лучшие медленные хиты группы?

– В командах часто люди расстаются, невзирая на таланты друг друга. К вопросу о юбилеях. В 2019 году «Машине времени» – пятьдесят, как раз в 1969 основана.

– Знаю, и поздравил Андрея уже! Конечно, каждый автор внутри «Машины» привносил свой «смак», так сказать… Но при этом при всем, конечно же, Макар – это феноменальное лицо группы. Это понятно. Это лидер команды, без всяких сомнений. Естественно. И с харизмой, и все остальное. Но пятьдесят лет группе! Вы представляете, какая группа может пятьдесят лет существовать? Их заслуги неоспоримы, конечно. Неоспоримы без дураков. Кутиков и Ефремов рядом – группа на месте!

Но также не отнять того, что Андрюха уравнял бренд «Машина времени» с самим собой.

– Да, я всегда повторяю: говорим Ленин – подразумеваем партия, говорим «Машина времени» – подразумеваем Макаревич. В 2019-м еще и у Пугачевой дата – семьдесят.

– Самый мой любимый анекдот про крысу и хомяка: «Почему меня все ненавидят, а тебя все обожают, даже дети? Несмотря на то, что мы так похожи – мордочка, лапки, хвостик?» – «Чувиха, пиариться надо уметь!» Пугачева давно не поет так, как пела раньше. И это сколько прошло лет? Тридцать с лишним лет! А она все Пугачева, звезда номер один! Всем нужна и всем интересна! Как это надо сделать так умело? Никому не удавалось то, что Алла Борисовна сотворила. Потрясающая история, просто феноменальная. Просто феноменальная! Хоть стой, хоть падай.

– За счет чего?

– Я не могу понять! Из-за особенностей нашего характера народного? Вот наш выбор: народ хочет вот такую женщину, такую певицу и такую историю! Вот хочет, и все. А журналисты, СМИ, интернет-люди, которые так или иначе имеют отношение к созданию образа… тоже работают на эту схему. И Алла – навсегда! Кто-то ее восхваляет, кто-то хулит, но и то и другое на ее популярность работает!

– Да, она рейтинг дает. Любая передача с ней дает классную долю! Как проект «Голос». Ее многие в «медийке» терпеть не могут, но все любят рейтинг.

– Вы понимаете, какая штука, есть еще одна деталь важная. Я вот не буду давать развернутое интервью про программу «Голос» никогда и никому. «Голос 60+» получила большую долю, чем наш, типа «золотой состав». Но ведь с музыкальной точки зрения, и даже с телевизионной, это не сильно здорово. А доля на пятнадцать-двадцать процентов выше. И я знаю, почему. Потому что качество этой «доли» изменилось. За счет чего программа «Голос» в былые времена получила успех? За счет того, что люди, которые не смотрят телевизор вообще, интеллигенция, ИТР и так далее, вдруг сели у экрана. А сейчас они ушли от этого экрана, но зато пришла та огромная толпа, для которой слово «Голос» что-то значило, а пошлость, которая идет с экрана в разных вариациях, она их – родная.

Вот такая ерунда. Пришла другая аудитория. Но я понимаю, почему это было сделано. Потому что «наша» программа стала подыхать. Просто подыхать, и все. По одной простой причине: нет в нашей стране такого количества талантливых людей. Поэтому они, Эрнст с Аксютой, – раз, развернули эти лыжи в другую сторону, и опять доля, рейтинг и все супер.

PS, с которым Градский вряд ли согласился бы

Так в чем же причина популярности ровесницы Градского – Пугачевой?

На мой взгляд, ответ прост: Россия нутром тоскует по монархии. А наш истеблишмент десятилетиями никак не может предложить достойной царственной кандидатуры на роль примадонны. Да, журналисты могли величать Ельцина «царем Борисом», но в сознании россиян он категорически «не прокатил» как монарх. Про его предшественника Михаила Сергеевича Горбачева можно сказать одно: империя была, да императора не было. Ну а уж Леонид Ильич Брежнев изначально был лишен и намека на харизму – за что и был избран коллегами по Политбюро на завидный пост. Недаром уже с конца 1970-х про пятизвездного генсека шутили: «В энциклопедиях будет написано: советский политический деятель, некоторое время правивший страной в эпоху Аллы Пугачевой».

При этом Пугачева демонстрирует поведенческие модели, совершенно, казалось бы, недопустимые, не вписывающиеся в каноны среднестатистической морали своих подданных.

Первое: она заморачивается насчет денег. Ее стенания по поводу бабла просто на грани допустимого, а для нас всегда было «деньги = грязь».

Второе: шумные романы с молоденькими певцами, которые делают блистательные карьеры на своей близости к Примадонне (тем более что все они талантливы – вкус у Пугачевой есть), но… исчезают с эстрадного олимпа, когда Великая теряет к ним интерес (и Владимир Кузьмин, и Сергей Челобанов широкой публикой позабыты).

Третье: публичное крышевание отечественного гомосексуального сообщества и демонстративная дружба с гей-иконами, среди коих Борис Моисеев был и остается наиболее яркой, но далеко не единственной.

Любую другую подобный набор прегрешений просто уничтожил бы репутационно, а Примадонне все, абсолютно все сходит с рук.

Телепоказы эпизодов из жизни семьи-династии Пугачевой бьют рекорды. Все, что касается дочери Киркорова и/или Орбакайте, свадьбы + разводы этой семьи, разговоры про суррогатное материнство, любые обстоятельства жизни публике однозначно интересны. И это невозможно объяснить популярностью Пугачевой как певицы. У Аллы Борисовны за последние десятилетия – ни одного хита. Она и сама это знает. На связках, говорят эксперты, узлы – петь не может уже от слова «совсем».

Интересный нюанс. Колоссальные рейтинговые цифры были в свое время у трансляции свадьбы английского принца, хотя он к России непосредственного отношения не имеет. Но имеет опосредованное – наши монархи были родней британским.

А вот Алла Пугачева заняла пустой русский трон, ответив потребности населения иметь перед глазами некую «божественно выделенную» семью на манер королевской британской. Выборы и прочая ерунда типа сакраментальной «американской мечты» – это разрыв традиций. «Смешной карнавал мелюзги» (© Саша Черный). И этому разрыву всегда противостоит сама традиция, дающая людям покой & место в истории. Интерес к семейству Пугачевой, равно как и интерес западной публики к голливудским династиям, есть отражение потребности в созерцании «непрерывности жизни». И желание видеть семью, протяженную в поколениях, которая напрямую ассоциируется с Историей.

К тому же Алла Первая во многом воспроизводит знакомые русским исторические форматы. Например, Екатерины Второй с ее бесконечными фаворитами. Или Елизаветы с ее рыжеватыми локонами, веселым нравом и любовью к нарядам. Вот описание дочери Петра: «Беспорядочная, причудливая, не имеющая определенного времени ни для сна, ни для еды, ненавидящая всякое серьезное занятие, чрезвычайно фамильярная и вслед за тем гневающаяся за какой-нибудь пустяк, ругающая иногда придворных самыми скверными словами, но обыкновенно очень любезная и просто и широко гостеприимная».

Недаром Примадонна увлекается политикой – если б дали, порулила бы, несомненно, о чем не прочь поговорить. Мы ведь восточная держава, а значит, у нас женщина имеет шанс стать президентом – как в Индии, Пакистане или на Филиппинах.

Впрочем, ее политические экзерсисы (и «роман» с покойным генералом Лебедем, и «увлечение» – наравне с тем же Макаревичем – ё-миллиардером Прохоровым) всегда мимо кассы и выглядят меркантильно.

Кстати, еще одна наглядная параллель. Некоронованная российская царица своим поведением напоминает и прославленную Диану. Официально принцесса Уэльская «журналюг» терпеть не могла, но на самом деле выстраивала взаимоотношения с прессой предельно грамотно. И к ней тоже ничего никогда не «прилипало». Она изменяла добродушному мужу-уроду со статным офицером охраны, понесла в чреве своем от торгаша-басурмана и, казалось бы, должна была – согласно логике патриотов – быть подвергнута остракизму, но ее трагический уход оплакивал весь мир, и Диана занимает третье место в списке ста величайших британцев в истории. Потому что людям нужны монархи, людям сказка нужна.

Так и Пугачева: с одной стороны, журналистов не жалует, они нередко описывали ее скандалы, а с другой – сам Познер, оплот «культурной» журналистики, считает нужным «отэфирить» с ней интервью.

В жизни так мало красивых минут,

В жизни так много безверья и черной работы.

Мысли о прошлом морщины на бледные лица кладут,

Мысли о будущем полны свинцовой заботы,

А настоящего – нет.

Эти строки из Саши Черного записал Александр Градский для своего цикла «Сатиры». Да, у нас нет настоящего. А Пугачева персонифицирует собой сказку. Без нее в «загадочной» русской душе было бы все не так.

Другие о Градском

Поскольку я считаю персонажа этих записок фигурой трагически недооцененной, то всегда пытаюсь развести собеседников на полемику о Градском. Иногда получается. Увы, музыканты в основном готовы говорить исключительно о профессиональных аспектах. А мне-то представляется, что АБГ интересен не только как музыкант/сочинитель/исполнитель, но и как совершенно эксклюзивное культурологическое явление. Порой нахожу понимание. Но чаще – мимо.

Андрей Кнышев. Градский у каждого свой. У меня такой

О СВОЕМ, О ГРАДСКОМ

«Я московский парнишка,

Очкастый и грубый.

Мое сердце большое, как у вола,

Перекачивает по кровенапорным трубам

Мои думы, стремления и дела…»

– так у него в одном из ранних стихотворений.

Это правда. Про сердце.

В нем, в этом сердце, помещается много крови и чувств, – ярости и нежности, любви и ненависти, доброты и злости, гордыни и гордости, амбиций и дерзости, понимания, страдания и сострадания. Сквозь него прокачаны мегалитры страстей, часы и годы музыки и слов, «дум, стремлений и дел». И очень, очень много людей, встреч, судеб, чужой боли, историй и откровений за рюмкой и чашкой, и ненужной ему порой чужой болтовни. Это сердце умеет слушать. Это в наше время неконвертируемая ценность.

«Что это вы так располнели?» – «Нет, это просто мое тело туго обтягивает мою душу!..» (из своего, уж извините. – А.К.).

Набрав вес, АБГ все больше соответствует своему внутреннему объему притязаний, талантов и достижений, грехов, мусора жизни, ошибок, переживаний. Объему всего. Его много. И ему много дано. Как в математике: «Дано…. Требуется доказать…». Доказал.

От постоянных и непомерных атлетических нагрузок, – кардиологи знают, – утолщаются стенки сердечной мышцы, съедая внутренний объем. И сердцу приходится сокращаться еще сильнее, чтобы прокачивать достаточно крови, а от этого стенки сердца еще больше утолщаются. Замкнутый круг.

Отпустить, сдаться это большое Сашино сердце не может. Меньших задач оно ставить не умеет, малых объемов не хочет. Сердце начинает останавливать атлета, возникает одышка. Мы не о медицине, конечно. Природа насильно пытается усадить его на старческий стульчак в позу роденовского мыслителя, а он не сдается, она пытается уложить атлета на диван, – хватит делать дела, бегать стометровки и марафоны, тягать штангу, прыгать в высоту, в ширину и в глубину, бороться на ковре и под ковром, мериться крутостью, – это уже было. Все, зачет, хватит!!! Кубков и медалей от жизни – целая куча. Генуг. Надо обмозговать, прочувствовать сердцем, к чему все это было. Что дальше. Что за собой оставишь. Не сколько, а что.

Один из его любимых фильмов – «Меланхолия» Ларса фон Триера. Хотя слово «любимый» с этим ирреальным леденящим душу зрелищем плохо соотносится. Вселенский ужас перед небытием. Физическим и метафизическим. Полным, тотальным и окончательным. Ведь в конце концов ничего не останется, ни Моцарта, ни Лувра, ни египетских пирамид. Ни стариков, ни детей, ни библиотек, ни помоек, ни стадионов, ни скитов, ни кенгуру, ни тараканов. Ни Градского. Сколько ни рожай маленьких Градских. Пыль и холод космоса. Ничто и Никогда. Навсегда. И никогда и нигде не будет второго тебя.

От этого спасает только Вера. И Надежда. Да, и Любовь, но любовь не земная, – земная спасет только на время. И пока они не займут место в сердце человека, бездонно глубоко и бесповоротно, вопреки железобетонным доводам разума, сернокислотному скепсису, километровым формулам и бытовым аргументам, нет человеку покоя. Пока небесный свет не высветит, не выжжет там всю тьму.

Он думает, это наркотик, это путь слабых. Имеет право. Но не имеет Покоя. Да и кто из нас, смертных, его имеет?

Во что он Верит и на что Надеется – Ответ знает только он сам. Траектория пути к этому Ответу – в его стихах, в его песнях, в его музыке без слов. В них и от них его Думы, Стремления и Дела.

Он уже видит горизонт бытия, представляет масштаб. И всегда видел. И свой, и чужой.

Кому много дано, с того много спросится. ТАМ спросят – ему есть что ответить. И, наверное, как всегда уверен, что знает ответ даже лучше, чем Спрашивающий.

А пока огромное бычье поющее и пульсирующее сердце многожильного Градского яростно перекачивает его кровь по замкнутому кругу, жизнь его – незамкнутый круг, который не замкнется никогда. Никогда, пока он жив. А круг только тогда незамкнутый, когда это спираль. Восходящая спираль.

И все, хватит пафоса. Он его в жизни терпеть не может, хотя часто использует как художественный прием.

Если Градский-редактор успеет тут обрубить, тут и будет конец. И слава Богу.

Ну, а если нет…

«And now for something completely different…»

(из Monty Pythons).

Был такой анекдот в советское время.

Один король захотел иметь свой портрет. И пригласил к себе художника. А надо сказать, король был кривой на левый глаз, с короткой левой ногой и криворукий на левую руку. И вот художник написал его портрет и принес. Король был изображен стоящим на двух здоровых ногах, с обеими здоровыми руками, и зрячий на оба глаза. «Красиво!» – сказал король. «Но не похоже!» И велел казнить художника. Так умер романтизм.

И король позвал другого художника. Тот нарисовал короля анфас в полный рост как есть, без левого глаза, с короткой левой ногой и усохшей левой рукой. «Похоже! Но некрасиво!» – сказал король и велел казнить этого художника. Так умер реализм.

И король позвал третьего художника. Тот нарисовал портрет короля по пояс в профиль с правой стороны. Королю понравился портрет и он щедро наградил художника. Так родился социалистический реализм.

Я попробую что-то еще набросать в духе реализма. Но не социалистического, а капиталистического. Не потому, что за такую тяжелую, вредную и неблагодарную работу, как живописание Градского, надо платить большие деньги. А потому, что это не должно и не сможет помешать королю отечественного рок-н-ролла существовать в рамках нашего соответствующего экономического строя и сопутствующих ему формах шоу-бизнеса, масс-медиа, а также, не побоюсь этого слова, культуры. И отдыха.

И даже, если повезет, этому способствовало бы.

Это всего лишь беглые эскизы отдельных фрагментов фигуры изображаемого субъекта. Как делали великие мастера живописи перед тем как создавать целое большое полотно. Я не тяну ни на великого портретиста, ни на полотно, поэтому остановлюсь на этом этапе набросков – частей туловища, головы, конечностей и некоторых внутренних органов нашего дорогого натурщика. И пусть уж искусствоведы и анатомы будущего сами соединят эти фрагменты и элементы исполинской фигуры в единый портрет.

Сложно писать об Александре Градском, зная заранее, что он это прочтет. И не выделывая в небе фигуры высшего подхалимажа.

Мемориальные речи вообще всегда честнее и взвешеннее. Сквозь призму времени и пространства, через толщу гранитной плиты или слой земли не видны второстепенные и случайные бытовые детали. Но к счастью еще не вечер. И дай Бог здоровья и долголетия Александру Борисовичу. Потому и речь наша, к счастью, не запоздало-правдиво-некро-ложная, а жизненно-своевременная. И пока мы можем эти судьбоносные, но необъективные, несовершенные и глубоко ошибочные заметки слегка окропить живой водой повседневного и мимолетного.

О чем-то умолчу. Не о пикантных подробностях «не для всех». А о каких-то незримых связях, очень личных ощущениях, дорогих и личных моментах. Потому что не хочется лишать наши товарищески-приятельские отношения (на полновесную дружбу с ним, видно, мало кто тянет, – «Я о друге мечтал таком…» – это он о Высоцком), – не хочется лишать их некой недосказанности. Будучи произнесенными вслух, какие-то слова становятся пошлостью, обесцениваются, обращаются, как золотые монеты в сказке, в глиняные черепки.

* * *

МЕТАФОРИЧЕСКИ-МЕТЕОРОЛОГИЧЕСКОЕ, ГЕОЛОГИЧЕСКИ-АСТРОНОМИЧЕСКОЕ

Градский – это стихия. Здоровенный метеорит размером с планету, грохнувшийся на Землю из космоса. Комета, глыба изо льда, грязи, титана, железа и золота. Астероид. Слиток из всей таблицы Менделеева. Шматок природы как она есть.

Градский – это территория для сталкера, иначе там не пройдешь. Ландшафт местности, топография личности – это и бескрайние просторы полей, и заросли джунглей с райскими птицами, крокодилами и пираньями, болота и душистые луга разных цветов, и сияющие ледяные вершины, и скальные лабиринты с темными пещерами, ущелья с камнепадами, под которыми может погибнуть ненароком забредший неподготовленный путник. «Ты чего тут забыл, мужик! Эй, говори сразу, зачем пришел, че тебе тут надо?» Он любит без экивоков, чтоб прямо и сразу.

И очень большой в этом ландшафте перепад высот, возвышенностей и низменностей, земного и небесного.

И там, на этой территории, у этой стихии есть погода, и есть климат. Погода проходит, климат остается. Погода разная: ласковый ветерок и ночная прохлада, то моросит, то подсушит, то заиндевеет, то оттает, то тучки набегут, то солнышко выглянет. Климат же планеты Градского – стабильно резко континентальный. Контрастный, крутой, Уральско-Сибирский. Копейский, видать, откуда он родом. Гарантировано – лесные пожары, пыльные бури, внезапная пурга и снежные заносы, бешеные ураганы и наводнения. Стихийные бедствия. Бывают землетрясения. Иногда жертвам бывает компенсация. Иногда исход для них летальный. В переносном смысле, конечно, если перенесут.

Хотя в последнее время и у нас в городе, и у него на планете, климат меняется – и зимы помягче, и лето прохладнее. С годами на этом астероиде и в окружающей его атмосфере стало покомфортнее, природу чуток усмирили, климат-контроль работает. Отдыхает природа.

Отдыхает, в том числе и на детях. Нет, дети талантливые, красивые, гены внедрены куда надо. Но вот не соответствуют их таланты стратегическим планам родителя. Не хотят унаследовать дело отца, подхватить его знамя (или бремя?), заняться его Театром, в который столько вложено, размахнуться на уже завоеванной для них территории. У них свое. И это для него испытание, дума тяжкая. Кручина богатырская. Кому все оставить?

Ладно, не сложилось с этими, родим еще пару новых. И в этом тоже весь Градский. Но пожить до результата, конечно, придется еще лет 15–20 как минимум.

* * *

ОДИНОИД

Он все делает САМ. Как говорится, без ансамбля. Предельно. Даже когда это делают по его заданию, в его проектах и для него другие люди, много людей, – сквозь них просвечивает, выпирает, выпячивается, в них вибрирует, звучит, кричит и матерится Саша, А.Б.Г.

Контроль со стороны маэстро, мастера и хозяина, ОТК АБГ – тотальный. Потому что он ЗНАЕТ, КАК ЛУЧШЕ – во всем. Не обязательно может сделать сам, НО ЗНАЕТ КАК. Если не знает, то разберется. Ну, как сочинить мелодию, аранжировать, записать и отмастерить ее (и отматерить мешающих), сбалансировать звук и подобрать частоты, и пр. – это понятно. Но и какую плитку и как класть (в своем театре в одном из сан-гигиенических заведений сам-таки уложил), где взять бронзовые ножки в виде львиных лап для ванны, как ошкурить и какой морилкой заморить антикварный комод, как выиграть многолетнюю тяжбу в суде, как проложить трубы вокруг его театра, как нам обустроить Россию и где в ней развивать дорожную макро-мега-инфраструктуру, как правильно жарить картошку, выбирать арбуз или депутатов (что иногда одно и то же), и как надо было выдвигаться самому в президенты (жаль только выдвигаться из дому стало сложновато). Как должен звучать гимн страны и какие слова должны в нем быть – не на бумаге, а наяву жахнуть аж с двумя хорами и тремя оркестрами. Как охомутать девушку. И не одну. Как играть в футбол. И как редактировать вот этот самый долбаный текст о нем самом.

И правильно. Потому что иначе испортят, испохабят и сделают туфту, лажу и вранье. Поэтому – «сделай сам».

* * *

«ТОЛЬКО Я ДА Я, ДА ТОЛЬКО МЫ СО МНОЙ…»

По двое в одном. Творец и продавец (этого творца). Артист и судья (этого артиста). Хозяин и исполнитель (поручений этого хозяина). Заказчик и подрядчик (причем, всехподрядчик). Идеальный баланс. Художник звуков и продюсер отзвуков. Музыкант и сам себе импрессарио. Пушкинский «Разговор Книгопродавца с Поэтом», – этот диалог с самим собой происходит внутри него. И разговор у них короткий. Деловой. Иначе мы бы многого не дождались. А наделано много. Ну, это вы сами изучите, в Википедии.

Хотя его Тетра имени себя, «Градский Холла», мы ждали 25 лет. Он не ждал, делал. Разговаривать приходилось не только с собой, но и с другими. 25 Градских построили бы за год.

* * *

РАЗМЕР ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ

Саша – большой. Сейчас родился Саша маленький, но мы не о том. Градский размашистый, веский, весомый. Все у него крупными мазками, с большим замахом. Если замыслил что-то – это круто. Это очень, очень, очень круто. Убрать всех на фиг к такой-то матери. Чтобы не то что нервно курили в сторонке, а поперхнулись своим куревом до кишок, и за дымовой завесой их не было видно в радиусе 100 километров. Победитель. Причем часто в жюри сидит сам же, один. Без ансамбля. А больше оценить-то иногда и некому.

Как сказал великий Феллини великому Антониони, – мы с тобой все строим самолеты, а уже не осталось аэродромов, на которые их можно сажать.

* * *

НАГРАДСКИЙ

Перед властью он никогда не заискивал и не заискивает. Если костерит, то умно и по делу. Если похвалит, то так же. На стене на кухне 2 (3?) фото рядом – Ельцин вручает награду, Путин вручает награду. Доживет до следующего – и следующий вручит. Президенты, хоть и не часто, меняются, Градский остается. Почему-то ощущение, что они и сами были бы не прочь получить какую-нибудь награду от Градского. По крайней мере в виде его одобрения. Многие бы хотели. Даже те, кто его не понимает и не принимает. А при встрече заискивают.

* * *

САША, ГОЛОС!

Градский в жюри «Голоса» – это, конечно, нечто. Много было у АБГ звездных часов за всю его долгую жизнь. Шоу «Голос» – это один из них. Быть настолько на своем месте, в нужное время – и для программы, и для него самого, – вошел как шар в лузу. Пронзительное попадание во время, в жанр, в нерв, в народ. Без него там что-то уже не то. «Золотой состав жюри» – это только с ним. Но он туда вряд ли вернется. Опять надо будет побеждать, в 5-й раз – ну сколько же можно. Да и трудновато это стало и выматывающе, и с этими непонятными мульти-медиа голосованиями иногда какая-то то ли правда, то ли хрень, а ему нужна абсолютная ясность и честность.

Хотя могут сделать ему предложение, от которого нельзя будет отказаться. (Я же говорил, капиталистический реализм.)

* * *

ЛАСКОВЫЙ И НЕЖНЫЙ ЗВЕРЬ

Александр Борисович уклоняется от признания существования в его сердце нежности, лиризма. Прикрывает цинизмом, матерком и прагматичными рассуждениями. А они, эти нежные сентименты, есть в его рокерской бунтарской натуре, и вопреки всему пронизывают его мелодии, арии, стихи. И в общении их тоже нужно уметь уловить и считывать. Но не каждому они предназначены.

Как же прекрасны были его слезы в «Голосе». Он их как бы стесняется, девальвирует задним числом, «не признает за своих», маскирует матюгами, говорит, что подыграл, специально напустил. Тогда это «Оскар». Но мы-то видели, как это было, знаем правду, и прослезились тогда вместе с ним, нас так же трогали в этот момент эти песни, эти голоса, эти души, эта заоблачная красота, эта чистота, эта боль. До мурашек. Тысячи людей, не знавших и не понимавших его раньше, в этот момент поняли Градского. Приняли. И полюбили. И уже окончательно и безвозвратно. Теперича даже бабульки и тетки, сроду не нюхавшие рок-н-роллу, подсели на Градского, к нему «в концерты ходють».

Ну, уж конечно не за одни слезы полюбили, но и за смех, за его юмор. Но это отдельный разговор. Посмеяться, да что там, поржать с Градским – особое удовольствие. Почитать ему смешное, рассказать прикол, анекдот. Попридумывать какой-нибудь бред, постебаться, весело поглумиться «с особым цинизмом» над каким-нибудь идиотизмом, – это к нему. Шутку принять любой тонкости или «в лоб» – пожалуйста. Реакции мгновенные, непосредственные и искренние.

И вообще, клевый он парень 70-ти лет. А возраста же нет, братцы. С ним особенно это чувствуешь.

* * *

СПАСИБО, ЧТО ЖИВОЙ

Очень живой он, Градский, и не взирающий на лица. Для него не имеет значения – перед ним человек в смокинге или комбинезоне, или в семейных трусах, со званием народного или с улицы, из филармонии или подземного перехода. Если человек говорит живо, интересно, искренне, делает что-то хорошо – поет ли, лечит зуб или штробит дырку в стене – он ему интересен, уважуха. Если говорит чушь и делает дерьмово – приговор безжалостный и приводится в исполнение немедленно и наотмашь.

А оказавшемуся на грани жизни и смерти скромному трудяге, человеку, который ему дорог давно и глубоко, организует скорую подмогу, договорится с врачами, будет переживать за чужую жизнь, болеть сердцем. Но таких ближних не много.

* * *

ДВОЯКО-ВЫПУКЛЫЙ ИЛИ ОДНАКО-ВПУКЛЫЙ

У Александра Борисовича Градского много полярных качеств и состояний.

Например. Сочетание простоты и сложности. Простой, как кому-то кажется, свой в доску, чувак «типа из народа», «давайте с вами выпьем/сфотографируемся», отпетый (еще не допетый) рокер, и – сложный как компьютер, с молниеносными, непредсказуемыми и точными замечаниями, умозаключениями, ошеломляюще четкими выводами и комментариями. Или расчетливыми, обдуманными давно, вызревшими в глубоких недрах суждениями и идеями, но оформленными в живые слова сиюминутно.

То же с прямотой и извилистостью. Может рубануть сплеча, резануть правду-матку, а может и округло-дипломатично завернуть сложносочиненное предложение, чтобы не обидеть. Или, рождая мысль на ходу, озвучивать этот интересный нейрофизиологический процесс мышления в реальном времени. Или расфокусировать резкость ответа, дабы не отобразиться не должным образом в медийном пространстве – теперь ведь все приходится взвешивать и «за базар отвечать». Да, может быть, в последнее время он стал мягче, мудрее, говорит не то чтобы осторожнее, но взвешеннее. Все сейчас уходит в Интернет и повисает там навечно, и за сказанные где-то неосмотрительно слова даже спустя долгое время может «прилететь возвратка», – ибо, по Гоголю: «Россия такая чудная земля, что если скажешь об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счет». Поэтому органичные для него анархически-протестные состояния и настроения слегка смикшированы, внешне подретушированы и упакованы в облатку «Градский. Облегченная версия», сообразно статусу прилично-публичной персоны. Хотя начинка все равно просматривается, а имеющий уши да услышит. Выбросы протуберанцев попридержаны до времени.

Грубый и тонкий. Терпеть не может гнилую интеллигентщину и всяческое вранье. Ложно-щепетильных, фальшиво-честных, лживых, мимикрирующих, елейно-вежливых, льстивых, с двойным донышком, условностями, книксенами и псевдо-культурностями. А вот по-настоящему нежных, тонких и ранимых чует нутром, хотя и может обидеть, наступить всей авторитетной матерной массой на мозоль, но ненароком или сгоряча, и потом найдет слово-другое и загладит, приголубит, слегка неуклюже, но искренне и по-доброму.

Такой вот. Хамоватый и деликатный. Наивный и расчетливый (а то и «хитрож**ый», без этого в нашем капиталистическом реализме нереально). Прямолинейный и околично-витиеватый. Смелый и осторожный. Книгочей и невежда. Класссика и рок-н-ролл – обычно таких 2 отделения в концерте. Гениальный и… Умный и… М-да, тут без «и».

Разный он очень, двоякий. Но не двуличный.

Вот еще слово – двухвалентный.

Он и сам все это прекрасно чувствует и понимает. И может быть, вся эта двойственность, диалектическая борьба противоположностей, заложена у него в крови:

“Русского и еврейского

Мне намешали в одном флаконе.

Грешного и библейского.

Синего с красным на белом фоне.

Вечного и скоротечного.

Сумрачного и веселого.

В чем-то всегда беспечного.

В чем-то потерянно квёлого.

Пьющего и непьющего.

Доброго и жестокого.

В мягкий диван расплющенного.

Подслеповатоокого…”

“…Красная пятиконечная…

Синяя шестиугольная…

Горькой судьбой повенчанные.

Нитью – в ушко игольное.”

Дуализм этот очень плодотворен для творчества, для богатства внутренней духовной жизни, даже в чем-то удобен для жизни практической. Для общения же с ним извне – эти противоположные полюса непостижимы для исследователей, трудны и неподвластны покорителям.

* * *

Огромное его дело – Театр. Четверть века он шел к этому. Как же это нужно было нам, зрителям, изнывающим от безудержной попсы, от карусели и хоровода одних и тех же лиц, от их взаимоиндукции, самовозбуждения, бесконечного эротического трения друг о друга в тусовке с образованием статического электричества, от которого к ним прилипают нарезанные бумажки, купюры разного номинала. И ладно, отлично, среди них есть трудяги и таланты. Но в этой круговой поруке словно очерченный мелом круг – в который не пробиться. И вот – надежда, новые имена, свежие лица, нездешние голоса, неиспорченные ребята и девчата из «Голоса». Многие конечно, новы и свежи относительно – кое-кто годами на сцене. Но больше молодых да ранних.

И для них идеальным местом стал Градский Холл. Там прекрасный репертуар, джемы, партнерства, новые дуэты, музыкальные кроссоверы, эксперименты. И всему этому Градский дал дорогу, создал особый оазис музыкальной жизни в таком редком формате.

Все это конечно для них временно. Стежка-дорожка одна, правила игры неизменны. Но есть надежда, что с ними это произойдет позже, и не так разочаровывающе быстро и неизбежно, не с каждым. А пока – низкий поклон и высокие слова, коллективное наше спасибо Александру Борисовичу Градскому за прекрасные программы и вечера в Театре.

* * *

Знаю людей, которые его совершенно не воспринимают, очень мягко говоря. Знаю и тех, кто на дух не переносит этих не переносящих. Он сам, например. Знаю и не переваривающих и тех и других не переносящих. И ведь и те, и другие, и третьи – при этом часто замечательные, хорошие, талантливые, неповторимые – просто с какого бока посмотреть. Мы все хотим выглядеть как румяные яблоки, а на самом деле побитые, с гнильцой, повернутые нужным боком на витрине у сметливого продавца. Жаль, что так много в мире нелюбви, зашоренности, зависти, гордыни, заливающей глаза как щелочь, разъедающей как мыло в бане.

Градский не маскируется, он яркий пример, вызов, – смотрите, вот он я! Какой есть. Не нравится – не ешь. До свидания. И так обидно бывает за него, хочется сказать: нет, вы его совсем не знаете. Не до свидания, а здравствуйте!

Да, он такой. Да ведь и вы сами такие же. Все это в нас есть. Ну, не все, а кое-что. Хорошее и разное. Просто у нас амплитуда поменьше, разбег потише, замес пожиже.

* * *

В его недавней книге «Стихи» – весь он. Лишенные музыкальной поддержки, слова оказываются беззащитными, обнаженными, месэдж доносится суше, резче, отчетливей и безжалостней. Прочтите их. Любые попытки рассуждать отвлеченно вне его конкретного творчества о его личности и душевной организации – будут картонными, глянцевыми, лживыми, пошлыми. В его стихах – пусть местами несовершенных и непричесанных, с поэтическими заусенцами и спотыками, с малоупотребимыми в литературной речи выражениями, – там все поиски его мятущейся души, кардиограммы и судороги сердечной мышцы, сладость и горечь, разочарования и надежды, внутренняя мощь, габаритные огни и рваные раны рифм.

Книга одета в глубокое черное, его любимый цвет. На обложке его портрет, в глубоком черном раздумье о бездонном космосе, из которого он пришел. Так хотелось бы посмотреть на белого Градского. Не в белом смокинге, это бывало. Светлого, легкого. Осиянного нездешним белым светом. Но это, наверное, невозможно, это был бы не он. Да и белое полнит.

* * *

Его еще оценят по-настоящему, – как всегда, в будущем. Будут издавать, нудеть и завывать в ток-шоу, вспоминать, врать и гордиться дружбой с ним, копаться в нижнем белье, мучить мемуарами друзей и детей. Потом постепенно углубляться, слушать, вдумываться, изучать творческое наследие. Примеряться, где поставить его на полку под названием «Неформат», рядом с кем. Или на отдельную полку под названием «Градский». Все это будет позже, когда-нибудь.

Шелуха осыпется, короста отпадет, и все мы предстанем когда-нибудь в Вечности просветленными, сияющими и 33-летними. И он тоже. Тогда его личное не будет заслонять его Вечное.

А пока он посылает всех куда подальше, и в гробу он сам всех видал.

И его самого лично мне тоже хочется послать на другие три буквы. Б-О-Г.

Ответ его предвижу.

Впрочем, последнее дело – лезть в чужой алфавит со своими буквами. И их количеством. Так что хочется – перехочется.

* * *

Все равно он большущий, значительный, значимый для нашего времени. Будет ли назван великим? Если не он, то кто за него, опять Пушкин, что ли? (Шутка). Ему наверняка хотелось бы, ведь эту высоченную постройку, дерзкий самострой под носом у законопослушных заурядностей, «self-made-mad-man» Градский и созидает всю жизнь. Каким будет ее название? Это будет знать только поколение, следующее за татуированным. Жалко только, что для того, чтобы в России окончательно стать великим, надо помереть. Будь пока поменьше великим, побольше живым, не спеши в бессмертие. Без тебя не начнут. Живи подольше, дорогой Александр Борисович! «You did it your way!»

Ну, вот теперь и стал понятен жанр, единственный, в котором о таком важном и личном для человека только и можно говорить в России – тост.

Так что за ваше здоровье, наше и его!

Это правда. Про сердце. помещается много крови и чувств, – ярости и нежности, любви и ненависти, доброты и злости, гордыни и гордости, амбиций и дерзости, понимания, страдания и сострадания. Сквозь него прокачаны мегалитры страстей, часы и годы музыки и слов, «дум, стремлений и дел». И очень, очень много людей, встреч, судеб, чужой боли, историй и откровений за рюмкой и чашкой, и ненужной ему порой чужой болтовни. Это сердце умеет слушать. Это в наше время неконвертируемая ценность.

«Что это вы так располнели?» – «Нет, это просто мое тело туго обтягивает мою душу!..» (из своего, уж извините. – А.К.).

Набрав вес, АБГ все больше соответствует своему внутреннему объему притязаний, талантов и достижений, грехов, мусора жизни, ошибок, переживаний. Объему всего. Его много. И ему много дано. Как в математике: «Дано…. Требуется доказать…». Доказал.

В нем, в этом сердце, помещается много крови и чувств, – ярости и нежности, любви и ненависти, доброты и злости, гордыни и гордости, амбиций и дерзости, понимания, страдания и сострадания. Сквозь него прокачаны мегалитры страстей, часы и годы музыки и слов, «дум, стремлений и дел». И очень, очень много людей, встреч, судеб, чужой боли, историй и откровений за рюмкой и чашкой, и ненужной ему порой чужой болтовни. Это сердце умеет слушать. Это в наше время неконвертируемая ценность.

«Что это вы так располнели?» – «Нет, это просто мое тело туго обтягивает мою душу!..» (из своего, уж извините. – А.К.).

Набрав вес, АБГ все больше соответствует своему внутреннему объему притязаний, талантов и достижений, грехов, мусора жизни, ошибок, переживаний. Объему всего. Его много. И ему много дано. Как в математике: «Дано…. Требуется доказать…». Доказал.

От постоянных и непомерных атлетических нагрузок, – кардиологи знают, – утолщаются стенки сердечной мышцы, съедая внутренний объем. И сердцу приходится сокращаться еще сильнее, чтобы прокачивать достаточно крови, а от этого стенки сердца еще больше утолщаются. Замкнутый круг.

Отпустить, сдаться это большое Сашино сердце не может. Меньших задач оно ставить не умеет, малых объемов не хочет. Сердце начинает останавливать атлета, возникает одышка. Мы не о медицине, конечно. Природа насильно пытается усадить его на старческий стульчак в позу роденовского мыслителя, а он не сдается, она пытается уложить атлета на диван, – хватит делать дела, бегать стометровки и марафоны, тягать штангу, прыгать в высоту, в ширину и в глубину, бороться на ковре и под ковром, мериться крутостью, – это уже было. Все, зачет, хватит!!! Кубков и медалей от жизни – целая куча. Генуг. Надо обмозговать, прочувствовать сердцем, к чему все это было. Что дальше. Что за собой оставишь. Не сколько, а что.

Один из его любимых фильмов – «Меланхолия» Ларса фон Триера. Хотя слово «любимый» с этим ирреальным леденящим душу зрелищем плохо соотносится. Вселенский ужас перед небытием. Физическим и метафизическим. Полным, тотальным и окончательным. Ведь в конце концов ничего не останется, ни Моцарта, ни Лувра, ни египетских пирамид. Ни стариков, ни детей, ни библиотек, ни помоек, ни стадионов, ни скитов, ни кенгуру, ни тараканов. Ни Градского. Сколько ни рожай маленьких Градских. Пыль и холод космоса. Ничто и Никогда. Навсегда. И никогда и нигде не будет второго тебя.

От этого спасает только Вера. И Надежда. Да, и Любовь, но любовь не земная, – земная спасет только на время. И пока они не займут место в сердце человека, бездонно глубоко и бесповоротно, вопреки железобетонным доводам разума, сернокислотному скепсису, километровым формулам и бытовым аргументам, нет человеку покоя. Пока небесный свет не высветит, не выжжет там всю тьму.

Он думает, это наркотик, это путь слабых. Имеет право. Но не имеет Покоя. Да и кто из нас, смертных, его имеет?

Во что он Верит и на что Надеется – Ответ знает только он сам. Траектория пути к этому Ответу – в его стихах, в его песнях, в его музыке без слов. В них и от них его Думы, Стремления и Дела.

Он уже видит горизонт бытия, представляет масштаб. И всегда видел. И свой, и чужой.

Кому много дано, с того много спросится. ТАМ спросят – ему есть что ответить. И, наверное, как всегда уверен, что знает ответ даже лучше, чем Спрашивающий.

А пока огромное бычье поющее и пульсирующее сердце многожильного Градского яростно перекачивает его кровь по замкнутому кругу, жизнь его – незамкнутый круг, который не замкнется никогда. Никогда, пока он жив. А круг только тогда незамкнутый, когда это спираль. Восходящая спираль.

И все, хватит пафоса. Он его в жизни терпеть не может, хотя часто использует как художественный прием.

Если Градский-редактор успеет тут обрубить, тут и будет конец. И слава Богу.

Ну, а если нет…

«And now for something completely different…»

(из Monty Pythons).

Был такой анекдот в советское время.

Один король захотел иметь свой портрет. И пригласил к себе художника. А надо сказать, король был кривой на левый глаз, с короткой левой ногой и криворукий на левую руку. И вот художник написал его портрет и принес. Король был изображен стоящим на двух здоровых ногах, с обеими здоровыми руками, и зрячий на оба глаза. «Красиво!» – сказал король. «Но не похоже!» И велел казнить художника. Так умер романтизм.

И король позвал другого художника. Тот нарисовал короля анфас в полный рост как есть, без левого глаза, с короткой левой ногой и усохшей левой рукой. «Похоже! Но некрасиво!» – сказал король и велел казнить этого художника. Так умер реализм.

И король позвал третьего художника. Тот нарисовал портрет короля по пояс в профиль с правой стороны. Королю понравился портрет и он щедро наградил художника. Так родился социалистический реализм.

Я попробую что-то еще набросать в духе реализма. Но не социалистического, а капиталистического. Не потому, что за такую тяжелую, вредную и неблагодарную работу, как живописание Градского, надо платить большие деньги. А потому, что это не должно и не сможет помешать королю отечественного рок-н-ролла существовать в рамках нашего соответствующего экономического строя и сопутствующих ему формах шоу-бизнеса, масс-медиа, а также, не побоюсь этого слова, культуры. И отдыха.

И даже, если повезет, этому способствовало бы.

Это всего лишь беглые эскизы отдельных фрагментов фигуры изображаемого субъекта. Как делали великие мастера живописи перед тем как создавать целое большое полотно. Я не тяну ни на великого портретиста, ни на полотно, поэтому остановлюсь на этом этапе набросков – частей туловища, головы, конечностей и некоторых внутренних органов нашего дорогого натурщика. И пусть уж искусствоведы и анатомы будущего сами соединят эти фрагменты и элементы исполинской фигуры в единый портрет.

Сложно писать об Александре Градском, зная заранее, что он это прочтет. И не выделывая в небе фигуры высшего подхалимажа.

Мемориальные речи вообще всегда честнее и взвешеннее. Сквозь призму времени и пространства, через толщу гранитной плиты или слой земли не видны второстепенные и случайные бытовые детали. Но к счастью еще не вечер. И дай Бог здоровья и долголетия Александру Борисовичу. Потому и речь наша, к счастью, не запоздало-правдиво-некро-ложная, а жизненно-своевременная. И пока мы можем эти судьбоносные, но необъективные, несовершенные и глубоко ошибочные заметки слегка окропить живой водой повседневного и мимолетного.

О чем-то умолчу. Не о пикантных подробностях «не для всех». А о каких-то незримых связях, очень личных ощущениях, дорогих и личных моментах. Потому что не хочется лишать наши товарищески-приятельские отношения (на полновесную дружбу с ним, видно, мало кто тянет, – «Я о друге мечтал таком…» – это он о Высоцком), – не хочется лишать их некой недосказанности. Будучи произнесенными вслух, какие-то слова становятся пошлостью, обесцениваются, обращаются, как золотые монеты в сказке, в глиняные черепки.

* * *

Метафорически-метеорологическое, геологически-астрономическое.

Градский – это стихия. Здоровенный метеорит размером с планету, грохнувшийся на Землю из космоса. Комета, глыба изо льда, грязи, титана, железа и золота. Астероид. Слиток из всей таблицы Менделеева. Шматок природы как она есть.

Градский – это территория для сталкера, иначе там не пройдешь. Ландшафт местности, топография личности – это и бескрайние просторы полей, и заросли джунглей с райскими птицами, крокодилами и пираньями, болота и душистые луга разных цветов, и сияющие ледяные вершины, и скальные лабиринты с темными пещерами, ущелья с камнепадами, под которыми может погибнуть ненароком забредший неподготовленный путник. «Ты чего тут забыл, мужик! Эй, говори сразу, зачем пришел, че тебе тут надо?» Он любит без экивоков, чтоб прямо и сразу.

И очень большой в этом ландшафте перепад высот, возвышенностей и низменностей, земного и небесного.

И там, на этой территории, у этой стихии есть погода, и есть климат. Погода проходит, климат остается. Погода разная: ласковый ветерок и ночная прохлада, то моросит, то подсушит, то заиндевеет, то оттает, то тучки набегут, то солнышко выглянет. Климат же планеты Градского – стабильно резко континентальный. Контрастный, крутой, Уральско-Сибирский. Копейский, видать, откуда он родом. Гарантировано – лесные пожары, пыльные бури, внезапная пурга и снежные заносы, бешеные ураганы и наводнения. Стихийные бедствия. Бывают землетрясения. Иногда жертвам бывает компенсация. Иногда исход для них летальный. В переносном смысле, конечно, если перенесут.

Хотя в последнее время и у нас в городе, и у него на планете, климат меняется – и зимы помягче, и лето прохладнее. С годами на этом астероиде и в окружающей его атмосфере стало покомфортнее, природу чуток усмирили, климат-контроль работает. Отдыхает природа.

Отдыхает, в том числе и на детях. Нет, дети талантливые, красивые, гены внедрены куда надо. Но вот не соответствуют их таланты стратегическим планам родителя. Не хотят унаследовать дело отца, подхватить его знамя (или бремя?), заняться его Театром, в который столько вложено, размахнуться на уже завоеванной для них территории. У них свое. И это для него испытание, дума тяжкая. Кручина богатырская. Кому все оставить?

Ладно, не сложилось с этими, родим еще пару новых. И в этом тоже весь Градский. Но пожить до результата, конечно, придется еще лет 15–20 как минимум.

* * *

Одиноид.

Он все делает САМ. Как говорится, без ансамбля. Предельно. Даже когда это делают по его заданию, в его проектах и для него другие люди, много людей, – сквозь них просвечивает, выпирает, выпячивается, в них вибрирует, звучит, кричит и матерится Саша, А.Б.Г.

Контроль со стороны маэстро, мастера и хозяина, ОТК АБГ – тотальный. Потому что он ЗНАЕТ, КАК ЛУЧШЕ – во всем. Не обязательно может сделать сам, НО ЗНАЕТ КАК. Если не знает, то разберется. Ну, как сочинить мелодию, аранжировать, записать и отмастерить ее (и отматерить мешающих), сбалансировать звук и подобрать частоты, и пр. – это понятно. Но и какую плитку и как класть (в своем театре в одном из сан-гигиенических заведений сам-таки уложил), где взять бронзовые ножки в виде львиных лап для ванны, как ошкурить и какой морилкой заморить антикварный комод, как выиграть многолетнюю тяжбу в суде, как проложить трубы вокруг его театра, как нам обустроить Россию и где в ней развивать дорожную макро-мега-инфраструктуру, как правильно жарить картошку, выбирать арбуз или депутатов (что иногда одно и то же), и как надо было выдвигаться самому в президенты (жаль только выдвигаться из дому стало сложновато). Как должен звучать гимн страны и какие слова должны в нем быть – не на бумаге, а наяву жахнуть аж с двумя хорами и тремя оркестрами. Как охомутать девушку. И не одну. Как играть в футбол. И как редактировать вот этот самый долбаный текст о нем самом.

И правильно. Потому что иначе испортят, испохабят и сделают туфту, лажу и вранье. Поэтому – «сделай сам».

* * *

«Только я да я, да только мы со мной…»

По двое в одном. Творец и продавец (этого творца). Артист и судья (этого артиста). Хозяин и исполнитель (поручений этого хозяина). Заказчик и подрядчик (причем, всехподрядчик). Идеальный баланс. Художник звуков и продюсер отзвуков. Музыкант и сам себе импрессарио. Пушкинский «Разговор Книгопродавца с Поэтом», – этот диалог с самим собой происходит внутри него. И разговор у них короткий. Деловой. Иначе мы бы многого не дождались. А наделано много. Ну, это вы сами изучите, в Википедии.

Хотя его Тетра имени себя, «Градский Холла», мы ждали 25 лет. Он не ждал, делал. Разговаривать приходилось не только с собой, но и с другими. 25 Градских построили бы за год.

* * *

Размер имеет значение.

Саша – большой. Сейчас родился Саша маленький, но мы не о том. Градский размашистый, веский, весомый. Все у него крупными мазками, с большим замахом. Если замыслил что-то – это круто. Это очень, очень, очень круто. Убрать всех на фиг к такой-то матери. Чтобы не то что нервно курили в сторонке, а поперхнулись своим куревом до кишок, и за дымовой завесой их не было видно в радиусе 100 километров. Победитель. Причем часто в жюри сидит сам же, один. Без ансамбля. А больше оценить-то иногда и некому.

Как сказал великий Феллини великому Антониони, – мы с тобой все строим самолеты, а уже не осталось аэродромов, на которые их можно сажать.

* * *

Наградский.

Перед властью он никогда не заискивал и не заискивает. Если костерит, то умно и по делу. Если похвалит, то так же. На стене на кухне 2 (3?) фото рядом – Ельцин вручает награду, Путин вручает награду. Доживет до следующего – и следующий вручит. Президенты, хоть и не часто, меняются, Градский остается. Почему-то ощущение, что они и сами были бы не прочь получить какую-нибудь награду от Градского. По крайней мере в виде его одобрения. Многие бы хотели. Даже те, кто его не понимает и не принимает. А при встрече заискивают.

* * *

Саша, голос!

Градский в жюри «Голоса» – это, конечно, нечто. Много было у АБГ звездных часов за всю его долгую жизнь. Шоу «Голос» – это один из них. Быть настолько на своем месте, в нужное время – и для программы, и для него самого, – вошел как шар в лузу. Пронзительное попадание во время, в жанр, в нерв, в народ. Без него там что-то уже не то. «Золотой состав жюри» – это только с ним. Но он туда вряд ли вернется. Опять надо будет побеждать, в 5-й раз – ну сколько же можно. Да и трудновато это стало и выматывающе, и с этими непонятными мульти-медиа голосованиями иногда какая-то то ли правда, то ли хрень, а ему нужна абсолютная ясность и честность.

Хотя могут сделать ему предложение, от которого нельзя будет отказаться. (Я же говорил, капиталистический реализм.)

* * *

Ласковый и нежный зверь.

Александр Борисович уклоняется от признания существования в его сердце нежности, лиризма. Прикрывает цинизмом, матерком и прагматичными рассуждениями. А они, эти нежные сентименты, есть в его рокерской бунтарской натуре, и вопреки всему пронизывают его мелодии, арии, стихи. И в общении их тоже нужно уметь уловить и считывать. Но не каждому они предназначены.

Как же прекрасны были его слезы в «Голосе». Он их как бы стесняется, девальвирует задним числом, «не признает за своих», маскирует матюгами, говорит, что подыграл, специально напустил. Тогда это «Оскар». Но мы-то видели, как это было, знаем правду, и прослезились тогда вместе с ним, нас так же трогали в этот момент эти песни, эти голоса, эти души, эта заоблачная красота, эта чистота, эта боль. До мурашек. Тысячи людей, не знавших и не понимавших его раньше, в этот момент поняли Градского. Приняли. И полюбили. И уже окончательно и безвозвратно. Теперича даже бабульки и тетки, сроду не нюхавшие рок-н-роллу, подсели на Градского, к нему «в концерты ходють».

Ну, уж конечно не за одни слезы полюбили, но и за смех, за его юмор. Но это отдельный разговор. Посмеяться, да что там, поржать с Градским – особое удовольствие. Почитать ему смешное, рассказать прикол, анекдот. Попридумывать какой-нибудь бред, постебаться, весело поглумиться «с особым цинизмом» над каким-нибудь идиотизмом, – это к нему. Шутку принять любой тонкости или «в лоб» – пожалуйста. Реакции мгновенные, непосредственные и искренние.

И вообще, клевый он парень 70-ти лет. А возраста же нет, братцы. С ним особенно это чувствуешь.

* * *

Спасибо, что живой.

Очень живой он, Градский, и не взирающий на лица. Для него не имеет значения – перед ним человек в смокинге или комбинезоне, или в семейных трусах, со званием народного или с улицы, из филармонии или подземного перехода. Если человек говорит живо, интересно, искренне, делает что-то хорошо – поет ли, лечит зуб или штробит дырку в стене – он ему

интересен, уважуха. Если говорит чушь и делает дерьмово – приговор безжалостный и приводится в исполнение немедленно и наотмашь.

А оказавшемуся на грани жизни и смерти скромному трудяге, человеку, который ему дорог давно и глубоко, организует скорую подмогу, договорится с врачами, будет переживать за чужую жизнь, болеть сердцем. Но таких ближних не много.

* * *

Двояко-выпуклый или однако-впуклый.

У Александра Борисовича Градского много полярных качеств и состояний.

Например. Сочетание простоты и сложности. Простой, как кому-то кажется, свой в доску, чувак «типа из народа», «давайте с вами выпьем/сфотографируемся», отпетый (еще не допетый) рокер, и – сложный как компьютер, с молниеносными, непредсказуемыми и точными замечаниями, умозаключениями, ошеломляюще четкими выводами и комментариями. Или расчетливыми, обдуманными давно, вызревшими в глубоких недрах суждениями и идеями, но оформленными в живые слова сиюминутно.

То же с прямотой и извилистостью. Может рубануть сплеча, резануть правду-матку, а может и округло-дипломатично завернуть сложносочиненное предложение, чтобы не обидеть. Или, рождая мысль на ходу, озвучивать этот интересный нейрофизиологический процесс мышления в реальном времени. Или расфокусировать резкость ответа, дабы не отобразиться не должным образом в медийном пространстве – теперь ведь все приходится взвешивать и «за базар отвечать». Да, может быть, в последнее время он стал мягче, мудрее, говорит не то чтобы осторожнее, но взвешеннее. Все сейчас уходит в Интернет и повисает там навечно, и за сказанные где-то неосмотрительно слова даже спустя долгое время может «прилететь возвратка», – ибо, по Гоголю: «Россия такая чудная земля, что если скажешь об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счет». Поэтому органичные для него анархически-протестные состояния и настроения слегка смикшированы, внешне подретушированы и упакованы в облатку «Градский. Облегченная версия», сообразно статусу прилично-публичной персоны. Хотя начинка все равно просматривается, а имеющий уши да услышит. Выбросы протуберанцев попридержаны до времени.

Грубый и тонкий. Терпеть не может гнилую интеллигентщину и всяческое вранье. Ложно-щепетильных, фальшиво-честных, лживых, мимикрирующих, елейно-вежливых, льстивых, с двойным донышком, условностями, книксенами и псевдо-культурностями. А вот по-настоящему нежных, тонких и ранимых чует нутром, хотя и может обидеть, наступить всей авторитетной матерной массой на мозоль, но ненароком или сгоряча, и потом найдет слово-другое и загладит, приголубит, слегка неуклюже, но искренне и по-доброму.

Такой вот. Хамоватый и деликатный. Наивный и расчетливый (а то и «хитрож**ый», без этого в нашем капиталистическом реализме нереально). Прямолинейный и околично-витиеватый. Смелый и осторожный. Книгочей и невежда. Класссика и рок-н-ролл – обычно таких 2 отделения в концерте. Гениальный и… Умный и… М-да, тут без «и».

Разный он очень, двоякий. Но не двуличный.

Вот еще слово – двухвалентный.

Он и сам все это прекрасно чувствует и понимает. И может быть, вся эта двойственность, диалектическая борьба противоположностей, заложена у него в крови:

“Русского и еврейского

Мне намешали в одном флаконе.

Грешного и библейского.

Синего с красным на белом фоне.

Вечного и скоротечного.

Сумрачного и веселого.

В чем-то всегда беспечного.

В чем-то потерянно квёлого.

Пьющего и непьющего.

Доброго и жестокого.

В мягкий диван расплющенного.

Подслеповатоокого…”

“…Красная пятиконечная…

Синяя шестиугольная…

Горькой судьбой повенчанные.

Нитью – в ушко игольное.”

Дуализм этот очень плодотворен для творчества, для богатства внутренней духовной жизни, даже в чем-то удобен для жизни практической. Для общения же с ним извне – эти противоположные полюса непостижимы для исследователей, трудны и неподвластны покорителям.

* * *

Огромное его дело – Театр. Четверть века он шел к этому. Как же это нужно было нам, зрителям, изнывающим от безудержной попсы, от карусели и хоровода одних и тех же лиц, от их взаимоиндукции, самовозбуждения, бесконечного эротического трения друг о друга в тусовке с образованием статического электричества, от которого к ним прилипают нарезанные бумажки, купюры разного номинала. И ладно, отлично, среди них есть трудяги и таланты. Но в этой круговой поруке словно очерченный мелом круг – в который не пробиться. И вот – надежда, новые имена, свежие лица, нездешние голоса, неиспорченные ребята и девчата из «Голоса». Многие конечно, новы и свежи относительно – кое-кто годами на сцене. Но больше молодых да ранних.

И для них идеальным местом стал Градский Холл. Там прекрасный репертуар, джемы, партнерства, новые дуэты, музыкальные кроссоверы, эксперименты. И всему этому Градский дал дорогу, создал особый оазис музыкальной жизни в таком редком формате.

Все это конечно для них временно. Стежка-дорожка одна, правила игры неизменны. Но есть надежда, что с ними это произойдет позже, и не так разочаровывающе быстро и неизбежно, не с каждым. А пока – низкий поклон и высокие слова, коллективное наше спасибо Александру Борисовичу Градскому за прекрасные программы и вечера в Театре.

* * *

Знаю людей, которые его совершенно не воспринимают, очень мягко говоря. Знаю и тех, кто на дух не переносит этих не переносящих. Он сам, например. Знаю и не переваривающих и тех и других не переносящих. И ведь и те, и другие, и третьи – при этом часто замечательные, хорошие, талантливые, неповторимые – просто с какого бока посмотреть. Мы все хотим выглядеть как румяные яблоки, а на самом деле побитые, с гнильцой, повернутые нужным боком на витрине у сметливого продавца. Жаль, что так много в мире нелюбви, зашоренности, зависти, гордыни, заливающей глаза как щелочь, разъедающей как мыло в бане.

Градский не маскируется, он яркий пример, вызов, – смотрите, вот он я! Какой есть. Не нравится – не ешь. До свидания. И так обидно бывает за него, хочется сказать: нет, вы его совсем не знаете. Не до свидания, а здравствуйте!

Да, он такой. Да ведь и вы сами такие же. Все это в нас есть. Ну, не все, а кое-что. Хорошее и разное. Просто у нас амплитуда поменьше, разбег потише, замес пожиже.

* * *

В его недавней книге «Стихи» – весь он. Лишенные музыкальной поддержки, слова оказываются беззащитными, обнаженными, месэдж доносится суше, резче, отчетливей и безжалостней. Прочтите их. Любые попытки рассуждать отвлеченно вне его конкретного творчества о его личности и душевной организации – будут картонными, глянцевыми, лживыми, пошлыми. В его стихах – пусть местами несовершенных и непричесанных, с поэтическими заусенцами и спотыками, с малоупотребимыми в литературной речи выражениями, – там все поиски его мятущейся души, кардиограммы и судороги сердечной мышцы, сладость и горечь, разочарования и надежды, внутренняя мощь, габаритные огни и рваные раны рифм.

Книга одета в глубокое черное, его любимый цвет. На обложке его портрет, в глубоком черном раздумье о бездонном космосе, из которого он пришел. Так хотелось бы посмотреть на белого Градского. Не в белом смокинге, это бывало. Светлого, легкого. Осиянного нездешним белым светом. Но это, наверное, невозможно, это был бы не он. Да и белое полнит.

* * *

Его еще оценят по-настоящему, – как всегда, в будущем. Будут издавать, нудеть и завывать в ток-шоу, вспоминать, врать и гордиться дружбой с ним, копаться в нижнем белье, мучить мемуарами друзей и детей. Потом постепенно углубляться, слушать, вдумываться, изучать творческое наследие. Примеряться, где поставить его на полку под названием «Неформат», рядом с кем. Или на отдельную полку под названием «Градский». Все это будет позже, когда-нибудь.

Шелуха осыпется, короста отпадет, и все мы предстанем когда-нибудь в Вечности просветленными, сияющими и 33-летними. И он тоже. Тогда его личное не будет заслонять его Вечное.

А пока он посылает всех куда подальше, и в гробу он сам всех видал.

И его самого лично мне тоже хочется послать на другие три буквы. Б-О-Г.

Ответ его предвижу.

Впрочем, последнее дело – лезть в чужой алфавит со своими буквами. И их количеством. Так что хочется – перехочется.

* * *

Все равно он большущий, значительный, значимый для нашего времени. Будет ли назван великим? Если не он, то кто за него, опять Пушкин, что ли? (Шутка). Ему наверняка хотелось бы, ведь эту высоченную постройку, дерзкий самострой под носом у законопослушных заурядностей, «self-made-mad-man» Градский и созидает всю жизнь. Каким будет ее название? Это будет знать только поколение, следующее за татуированным. Жалко только, что для того, чтобы в России окончательно стать великим, надо помереть. Будь пока поменьше великим, побольше живым, не спеши в бессмертие. Без тебя не начнут. Живи подольше, дорогой Александр Борисович! «You did it your way!»

Ну, вот теперь и стал понятен жанр, единственный, в котором о таком важном и личном для человека только и можно говорить в России – тост.

Так что за ваше здоровье, наше и его!

* * *

Валентина Бирюкова: «Говорит мне – пойдешь на хрен на втором этапе»

Из радиотрепа с Валентиной Бирюковой я здесь решил воспроизвести не только пассажи моей очаровательной собеседницы о самом Градском, но и про сакраментальный «Голос», само собой.

– Все люди, которые бывают в проекте «Мимонот», – бесспорно, талантливые. Это тот критерий, по которому я гостей и отбираю для этой программы. Но не всегда и не все красивые. Сегодня тот случай, когда гость и красивый, и талантливый: это Валентина Бирюкова. Здравствуйте, Валентина!

– Здравствуйте, Евгений Юрьевич! Признаюсь честно, мне очень приятно слышать от вас комплимент, потому что я в принципе их очень редко получаю. Вот красавицей крайне редко кто-то называет, практически никто.

– Ваш наставник, например, Александр Борисович Градский.

– Александр Борисович нас просто всех очень любит, и мы все для него умницы и красавицы.

– О, нет, поверьте, Александр Борисович отнюдь не всех любит. Он мизантроп, по мне: в принципе людей не привечает, давайте называть вещи своими именами. Градский бесспорно ценитель вокальных данных, прежде всего, талантов. И ценитель женской красоты. Хотя он отбирал вас вслепую, в «Голосе» так заведено. Расскажите, как это было, как у вас сердечко екнуло, к вам же, по-моему, все повернулись.

– Нет. Повернулись три наставника, все, кроме Пелагеи. Как ни странно, накануне по совету своего друга я представляла другую картину, он мне говорит: ты должна визуализировать свои желания и мысленно представить, что к тебе оборачивается тот, кого ты хотела бы. Представляете, Пелагею я хотела. Я сидела и ясно видела, как она поворачивается. Магия… но она-то и не повернулась. Я верующий человек, я понимаю, что это сверху кто-то сделал, не «повернул» именно Пелагею. Потому что понимал Господь Бог, что, если она повернется, я пойду к ней, а мне нужно к Александру Борисовичу Градскому. Я говорю это без иронии, я действительно так думаю. Потому что Леонид Николаевич обернулся, хотя, в принципе Агутин оборачивается на «фирмачей», а я пела русскую песню из репертуара Елены Ваенги. «Шопен» мне достался, музыкальная редакция. «Дотянись рукой… твоя, нельзя, нельзя». Лирическая песня про любовь.

– Кто выбрал эту песню для слепых прослушиваний?

– Это утверждает музыкальный редактор.

– Утверждает – да, а выбирает кто? То есть это ваш выбор был?

– Где-то около семидесяти песен предлагается участникам, из этих песен мы должны выбрать, что мы хотим. Во втором «Голосе» я не успела пойти на слепые прослушивания, меня перенесли на третий сезон. Во втором я выбрала сначала «Не отрекаются, любя». Но до меня ее взяли для «слепых» уже три-четыре участника, так много нельзя. А когда я пришла на третий сезон, я хотела петь песни из репертуара 4 Non Blondes – What’s Up? Мне сказали: «Ее никто не выбрал, и мы вам ее не дадим». И я села вот так на корточки и заплакала. Я сказала, знаете, у вас здесь все нечестно, потому что в том году вы мне не дали, и в этом году вы мне не даете то, что я хочу. Они говорят, успокойтесь, говорят: попробуйте эту песню, попробуйте эту. Прямо по списку. Я напевала одну, вторую, десятую. И когда я стала напевать «Шопена», они говорят: вот эту песню ты и споешь. Я: «Вы издеваетесь?» Они отвечают: нет, послушай умных людей. И действительно, я не думала, что песня станет моим билетом в жизнь.

– Выбор Градского из трех наставников, которые повернулись: это спонтанное было решение или происходил какой-то процесс взвешиваниязаипротив?

– Не то слово, какой процесс происходил. Это, знаете, состояние, когда за секунду миллион мыслей. Во-первых, я жутко волновалась и перебрала с успокоительными, я сняла туфли после того, как спела песню, меня все обвиняли в эпатажности, «ты хотела поярчить». Я объясняю: нет, слушайте, я реально понимала, что сейчас просто грохнусь. У меня кружилась голова. Я стояла и думала. Первым повернулся Дима Билан, он сделал это буквально на второй секунде. Потом меня упрекали в том, что я не пошла к нему, – «как ты могла, он тут же на тебя обратил внимание, а ты выбрала другого». И опять же, накануне у меня был разговор с моей сестрой. У меня две сестры. Наша средняя сестра – это мой ангел-хранитель: где она – у меня все хорошо. На конкурсах, на каких-то этапах – в прямом смысле. Как-то мы с ней сидели, она говорит: знаешь, у меня почему-то такое чувство, что ты попадешь к Александру Борисовичу. Я отвечаю: знаешь что, я хочу к Пелагее, поэтому не лезь со своими чувствами. И вот в этот момент я вспомнила ее эти слова, и у меня была мечта исполнить на всю страну «Балладу о матери». Это то, зачем я шла на «Голос». И в этот момент, конечно же, я быстро представила, кто бы мог мне дать ее. Потому что у каждого наставника свое лицо, свой репертуар. Леонид Николаевич более «фирменный»; Пелагея народные вещи какие-то предпочитает; Дима Билан – разноплановый очень. Александр Борисович выбирает более классический материал. И я подумала, что «Балладу о матери» мне может дать Градский. И все. Поэтому я пошла именно к нему. «Александр Борисович, я иду к вам». Хотя, когда я только пришла и вышла за кулисы, был перерыв. Мне навстречу надвигается фигура Александра Борисовича… я жутко разволновалась, но у меня не было уже возможности уйти, мне нужно было с ним поздороваться лично. Я подошла и сказала: Александр Борисович, спасибо, что вы обернулись. Он мне сказал: «Ну что нам спасибо, какой у тебя диапазон?» Я говорю: «У меня небольшой диапазон». А он: «Ну и пойдешь на хрен на втором этапе. Тебя сорок миллионов увидели, показалась ты неплохо, а дальше, прости, там такие акулы, у всех по три октавы, делать тебе здесь нечего. Поэтому покажешься второй раз и пойдешь». И он это сказал без иронии.

– То есть это не троллинг, это была оценка? Прогноз?

– Абсолютно. В этот момент мое доброе расположение куда-то девалось. Я, конечно же, тут же пожалела, что пошла к нему, я ему ответила: «Если для вас самое важное – это диапазон, то конечно».

Потом он задал вопрос: «Что ты поешь вообще, какой материал?» И слава богу, что я в тот момент умудрилось ему заявить, что у меня есть мечта исполнить «Балладу о матери». Он говорит: «Ну все, давай, пока». Но где-то у него в голове это отложилось. Потому что когда я прошла второй этап, это для нас было просто чудо чудесное, ибо на второй этап я шла, как последний раз…

– «Для нас» когда вы говорите, вы имеете в виду себя и свою семью?

– Для моей семьи, да. И когда Градский оставил меня, вся моя группа поддержки кричала от счастья так, что там весь павильон просто сотрясался. Потому что мы действительно шли, как в последний раз. Я надела красивое платье, сделала прическу: думаю – уходить, так красиво. Нет, он меня оставил и потом после этапа он мне позвонил и говорит: «Ну что, "Алешеньку" споешь?» Я говорю: «Конечно!» И вот тут я поняла, знаете, как говорят: бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться. Все как по-писаному. Хотела «Балладу о матери» – получила.

– В полуфинале вы проиграли. Расскажите, как это было. Ваш срез ощущений. Настрой на победу был?

– Нет, меня ругает всегда сестра: почему ты всегда говоришь, что ты не хочешь победить и так далее. Она у меня такой воин.

– Которая сестра?

– Средняя, Светлана. Младшая сестра у меня хирург. Она нас лечит, а средняя нас наставляет. Я действительно шла на проект только для того, чтобы спеть «Балладу о матери» на всю страну. Это была моя мечта, которую я загадала два года назад в Новый год. И когда я дошла до этого этапа и сделала это, для меня уже все состоялось… Это произведение одно из самых любимых в моей семье. Мой папа офицер, военный человек. Я всю жизнь, все детство выступала в городском доме офицеров для военных, для своего папы, все мной гордились. И эту песню я тоже пела. И, естественно, я хотела «попасть в телевизор», как любой ребенок, который поет. И вот «в телевизоре» я себя представляла только исключительно с этой песней в образе такой Родины-матери, которая исполняет «Алексей, Алешенька, сынок». Зацикленность это или не зацикленность, но у меня была такая мечта. И вот она сбылась. В полуфинале мы соревновались с моей подругой, тоже из города Энгельса: мы жили в соседних домах. Встретились на кастинге, потом попали в команду Александра Борисовича Градского, и потом в итоге мы между собой и соревновались. Саша набрала больше баллов, пошла дальше и выиграла! Но самым главным на тот момент лично для меня было то, чтобы победила команда Александра Градского. Потому что он всегда побеждал, и тут уже все страсти накаляются, когда случается победа именно твоего наставника. Не столько победа участника, а чья команда победит, важно. И, конечно, я болела за Сашу так же, как и за себя, потому что она несла знамя Александра Градского.

– Вы смотрите этот проект после того, как Градский ушел из «Голоса»?

– Знаете, я, может быть, не так активно его смотрю, как смотрела первый и второй сезон до меня, но, конечно, за какими-то артистами особенно наблюдала. Например, Саша Панайотов: когда-то мы вместе участвовали в проекте «Народный артист», он уже был в десятке финалистов, я слетела на этапе тридцатки, но мы все тем не менее дружили, общались. И когда я увидела его в «Голосе», я была счастлива, что он опять появился, его увидит большая аудитория. Потому что он, мне кажется, классно поет.

– Панайотов?

– Да, именно то, что касается мелизмов, знаете, как Юлия Началова.

– Что такое мелизмы?

– Это вокальные приемы, когда имеется очень подвижный и гибкий голос. Это больше фирменная школа, знаете, а-ля Стиви Уандер. У нас это не очень развито, у нас более прямой вокал. У нас кантилена, русская школа несколько другая. А вот Юля Началова, царство ей небесное, она среди женщин владела этой техникой просто в совершенстве. И для меня в мужском вокале именно этот фирменный вокал – Панайотов. Сейчас этого много, и молодежь, в принципе, по-другому поет. Сейчас смотришь на детей и думаешь, господи, как они вообще владеют этой техникой, вокалом, очень круто, очень все быстро идет в этой школе, продвигается. Началова была очень профессиональным человеком, она мегакрутая певица. Другой вопрос – вопрос медийности, радийности. У Жванецкого есть фраза, мне очень нравится: «Мудрость приходит с возрастом, но иногда возраст приходит один». Так же и здесь, можно быть гениальным вокалистом, но совсем не обязательно быть медийным или радийным человеком. Но ее судьба, Юли, – достаточно сложная. Тем не менее она для всех осталась утренней звездочкой, потому что она ею была в детстве, в молодости, и такой суперзвездой и останется.

– Выбор патриотической тематики – результат какого-то мозгового штурма с вашим наставником Градским, или это имеет корни исключительно семейные?

– Это все напрямую взаимосвязано. Я не просчитывала свое амплуа на сцене, тематику. Я жила с детства в этой среде, в среде патриотизма, офицерства, любви к родине, любви к России. Наш папа всегда нас с девочками учил, что мы обязаны любить свою историю, обязаны любить свою страну, и вот так и случилось. Любой артист выбирает себе амплуа: так, буду я поп-артистом, таким эпатажным… Я же ничего не выбирала, все сложилось само собой. Каждый из артистов в театре Александра Градского «Градский Холл» обязан в год сделать один свой сольный концерт. Я пришла к Александру Борисовичу, он сказал: Валя, ты должна выдать концерт. Я отвечаю: да, он будет обязательно тематический, я хочу его делать, какие бы ни были сложности с датой, вы всегда знаете – майские праздники очень своеобразные. Несмотря на даты, я буду делать именно к Дню Победы концерт и хочу его назвать «Баллада о матери». Потому что это произведение меня как артистку породило на сцене и на экране, именно поэтому так я назвала свой сольный концерт. И это дань памяти и моей любви к творчеству Андрея Дементьева, который написал эту «Балладу о матери». И тут все взаимосвязано. Не было никаких просчетов и расчетов. Потому именно такая тематика. Я такой артист, в принципе, все мои песни об этом: о родине, о Боге, о войне. И даже авторский материал, который понемножечку скапливается у меня, он тоже именно такой направленности. И, конечно же, «Сыновья уходят в бой».

Потом произведения Александры Пахмутовой. «Поклонимся великим тем годам». Кстати, Александр Борисович меня похвалил. Он говорит: я никогда не обращал внимания на эту песню. Но после того, как мы исполнили ее с Андреем Лефлером (он тоже солист нашего театра), на второй концерт Александр Борисович вышел и пел ее вместе с нами. А у него же еще такой потрясающий тенор, а в этой песне тесситура как раз теноровая, и все звучит удивительно ярко. И вот он так иногда из-за кулис выходит на какие-то песни, а я прямо глазами взмолилась: Александр Борисович, пожалуйста! Это был экспромт на втором концерте. Потому что на первом концерте он услышал ее, ему это, видимо, понравилось (потому что он иногда скептически относится к каким-то вещам). А на втором концерте вышел и стал припев петь вместе с нами. «Всем миром, всем народом, всей землей поклонимся за тот великий бой». И там такие ноты, теноровая тесситура. И это, конечно, вышибает просто, настолько берет за душу. Я прямо ему сказала: «Александр Борисович, в этом году обязательно». Он: «Хорошо, хорошо, посмотрим, как я буду себя чувствовать». У нас не было никогда дуэтов с Александром Борисовичем. И я его умоляла, он исполнил со мной «Балладу о борьбе» Высоцкого, и я очень хотела вот этого разговора поколений. Почему я и хотела ее дуэтом исполнить. И в итоге я еще и заполучила дуэт «Поклонимся великим тем годам».

Театр наш репертуарный, соответственно, есть…

– Поясните, что такое «репертуарный театр»?

– Например, у нас есть ежегодный концерт «Кинохит», ежегодный концерт, посвященный памяти Высоцкого, ежегодный концерт Rolling Stones, сейчас вошел в репертуар концерт Вертинского. Мой концерт ко Дню Победы. То есть каждый год какую-то тематику мы обязаны представить: это, знаете, как спектакль – вот идет, например, раз в месяц в МХТ что-то….

– Вы так сказали «обязаны», как будто для вас вообще выход на сцену такой тяжелый, надо отрабатывать, «мы обязаны».

– Я имею в виду, что мы работаем, служим в театре, у нас есть и права, и обязанности. Нам, естественно, платит город и государство зарплату, и с нас спрашивают. В нашу обязанность входит норму отрабатывать. Ну, например, у нас есть десять рождественских концертов. Но такая норма – в радость! Я вообще очень счастлива, что попала к Александру Борисовичу Градскому, и мы работаем под его началом, под его крылом, в его театре. Мало кому так повезло, мы и правда счастливчики. У нас сразу появился свой творческий дом. Он нам говорит: ребята, любой кипиш, кроме голодовки. Пожалуйста, творите. Он нам не запрещает ничего, он за любые творческие начала, согласен он с ними, не согласен. Например, я главный спорщик в театре. Мы все время спорим с Александром Борисовичем на какие-то идеологические, политические темы, но при всем при этом он со мной не согласен, наверное, процентов на восемьдесят, на девяносто. Но он дает мне эту свободу – говорить то, о чем я хочу, петь то, что я хочу. Он говорит: «Пожалуйста, действуйте». И в этом плане, конечно, мы счастливые люди, мы счастливые артисты. Дай бог ему здоровья, чтобы все так же у нас сохранилось как можно дольше.

– Мат?

– Конечно! Александр Борисович на нем разговаривает.

– Да у него это песня просто! А вы, кстати, как человек таких, я понимаю, строгих нравственных понятий, используете ненормативную лексику?

– Нет, я не использую ненормативную лексику. Я действительно достаточно строгих правил, строгих нравов, и это у нас с детства.

В девять мы уже были дома, и мы всегда жили в военных городках. Вы, наверное, представляете, что это такое: в военном городке одна или две школы, где учителя – жены военных, а школьники – дети военных. То есть вы понимаете, что прогулять, опоздать или, боже сохрани, какую-нибудь плохую оценку скрыть было просто невозможно. Потому что все друг друга знали. И, конечно же, все знали, что это дочки Сергея Ивановича, к ним подходить нельзя, знакомиться с ними нельзя. Это правда. Может быть, это ужасным тогда мне казалось, но на самом деле сейчас я просто говорю: низкий поклон, пребольшое спасибо моим родителям и моему воспитанию. Потому что, знаете, как сказал кто-то из мною любимых, по-моему, Шахназаров: человек без идеи – это страшный человек и ему сложнее в жизни. Мне очень понравилась эта мысль, я на нее обратила внимание. Я действительно уверена, что, когда у тебя есть воспитание, режим, идея – это очень важно.

– Какую музыку слушали в детстве?

– Я не помню, что слушала школьницей. Например, мама сказала, что я еще даже разговаривать не умела, был мне годик или два, и первую песню, которую я напевала на своем детско-китайском языке, – это «Аист на крыше, мир на земле». Никто не понимал, я жутко злилась и что-то там изображала. Мне давали какие-то игрушки, конфеты, а я все отвергала и просила, чтобы пели со мной. А когда на экране запела София Ротару эту песню, я начала вместе с ней петь, и все поняли, вот о чем речь, оказывается. Также стал для меня большим событием, без преувеличения, приезд к нам в Саратов Иосифа Давыдовича Кобзона: что-то у меня перевернулось в душе… Я уже была студенткой, мне было лет шестнадцать. Тогда я училась в училище искусств на дирижерско-хоровом отделении. И вот нам давали какие-то контрамарки на концерты, на спектакли, в театры. Я попала на концерт Кобзона. Я не знаю, по какому поводу он приехал, это не суть. Он пел, вы знаете, два часа под рояль, без оркестра, просто он и песня. Я пошла туда, потому что нужно идти, отправили: «Иди, слушай Кобзона». Я плакала, у меня были мурашки по коже, я внимала каждому его слову, и для меня это было действительно потрясением, я никогда не думала, что буду слушать Кобзона. Потому что я все равно, как любая молодежь, тогда уже слушала какую-то попсу. Но Иосиф Давыдович произвел на меня просто неизгладимое впечатление. И вот таких моментов очень много. Также Зыкина, какие-то песни у нее я слушала, пела. А вот так в целом сказать, чтобы я была какой-то меломанкой, к своему стыду, нет. Я очень мало знаю фирменную музыку, крайне мало, таких артисток, как Лара Фабиан, Уитни Хьюстон. Конечно же, я всегда тяготела к слову.

– Это странно слышать от выпускницы «Голоса»: я думал, Градский всегда ставку делает исключительно на мастерство, на октавы. Я с ним дико спорю, потому что считаю: драйв важнее, чем вокал. Он просто вот этих вещей, мне кажется, не понимает, поэтому от вас это удивительно слышать.

– Евгений Юрьевич, очень приятно, что мне его на какой-то процентик удалось тоже переубедить. Даже на репетициях во время «Голоса» он всегда сидел и говорил: Бирюкова, нет у тебя трех октав, но как ты выворачиваешь душу наизнанку. И до сих пор он мне говорит: «Слушай, не важно, что нет большого голоса». И я каждый раз стараюсь его в этом утвердить. Потому что считаю: для русского человека в первую очередь важно слово, в первую очередь смысл… такая у нас ментальность, такая у нас генетика.

Владимир Матецкий: «Ему непросто с вокальным талантом»

На радио Mediametrics у меня есть программа – «Мимонот». Каждую среду в 14:00 в гости приходят ветераны шоу-биза поговорить о главном. Первым (скажу так: премьерным) гостем (еще в 2015 году) проекта стал Владимир Матецкий.

– Есть такая точка зрения, что музыка появляется тогда, когда человек словами не может сказать что-то, и поэтому у него получается сочинить какую-то мелодию или симфонию (у кого что). Как у вас получилось? Где вы нащупали эту тонкую творческую нитку, за которую можно зацепиться и начинать творить в музыке?

– Как там у Ахматовой? «Из какого сора»? Да. Интересная и широкая тема. Дело в том, что существует огромное количество подтем в этой теме, и люди, которые приходят к вам или еще придут, каждый будет рассказывать свою историю. Кто-то играет, что-то изображает, кто-то – правду говорит. Это я к тому, что разные есть люди и разные истории. Вот я, например, сразу вспоминаю одного известного нашего музыканта, на которого я смотрю всегда с огромным пиететом, симпатией, но и, в то же время, с каким-то удивлением: он все время играет… Он отвечает: «А вы знаете, мне это всегда сверху приходит». И он имеет полное право так отвечать, и это может быть правдой! Но только он играет, и я ему не верю: просто в его песнях видны куски из каких-то западных песен… На самом деле you never know, говоря по-русски. Ты никогда не знаешь. Зацепкой может быть любая история: вот я смотрю на ваш стол – ребристый, местами не чистый… И вдруг появляется какая-то мелодия: «Ребри-и-и-стый, местами не чи-и-и-стый…» И вдруг все поехало, ожило, зазвучало, стало выпуклым. Непонятно, что триггерировало, запустило это движение. Чем не магия?

– Все-таки мы говорим о факторе вдохновения, а не о ремесленнической какой-то истории, когда садишься за этот стол и думаешь: «Мне надо к 19:00 выдать на-гора продукт».

– Вдохновение существует, конечно же, его никто не отменял! Но вот вам еще один интересный угол взгляда на эту тему: есть английское слово whatever. «Что бы ни» – по-русски переводится так. Поясню: творческим стимулом может быть что угодно. Расскажу вам одну историю, тем более я просто уверен, что среди слушателей наверняка есть люди, кому интересны истории про песни и их авторов.

Так вот, откройте Интернет и найдите имя Дайан Уоррен. И вы увидите, что Дайан Уоррен – автор, сочинившая огромное количество хитовых песен. Я с ней знаком, мы с ней тоже обсуждали вопросы вдохновения и заказухи. Так вот, она сочиняет песни только стоя, только на не включенной электрогитаре и только в своем офисе, причем тут же рядом работают люди.

– То есть она не пишет ноты?

– Она не пишет ноты. Я сейчас говорю о нашем с ней общении, которое было довольно давно, в 90-е. Я ее спросил: «Почему в офисе?», она говорит: «Мне так нравится».

Что это, ремесленничество? Или, наоборот, вдохновение? Я не могу дать ответ! Жень, вот ты скажи, что это такое? Это психоз?

– Я вообще не понимаю, как может прийти в голову мелодия, потому что это что-то божественное. А наш товарищ Градский говорит, что это все фигня, что это работа: ты сел и, условно говоря, «выдал». Я его считаю гением, а он себя позиционирует ремесленником, человеком, которому надо смастерить, выстругать…

– Я тебя перебью, извини: а может, он просто устал в этот момент? Или немного кокетничал? Ты сейчас дал экспресс-анализ его поведения, все это ты прекрасно видишь. Просто точки не хочешь расставлять, как я понимаю.

Послушай, это его жизнь. Он – успешный артист, и нам с тобой комментировать его modus operandi, скажем так, некорректно, потому что он наш товарищ.

Но ты правильно сказал – он и гений, и актер, который постоянно играет.

Он удивительная личность.

Когда меня спрашивают про Градского, я всегда говорю: «А вы можете себе представить, как бы вам было нелегко жить, когда вы бы вдруг поняли, что вас Господь наградил невероятным талантом? Вы вдруг получили чемодан без ручки в виде этого удивительного голоса!»

Саше действительно было непросто. Я с ним знаком с шестьдесят девятого года, и мы порой играли совместные концерты, я тогда был бас-гитаристом в группе «Удачное приобретение».

Мы тут как-то с ним вспоминали наши выступления на сейшенах. Кстати, у всех музыкантов того поколения сейчас пошла невероятная ностальгия по «золотым временам». Стали вспоминать – а он помнит партии баса каких-то песен, которые мы играли. Я не помню, а он помнит! А я помню, что он в микрофон говорил, слово в слово. Так общая картина и складывается.

Саша замечательный человек, интересный, начитанный. Но ему было очень непросто с этим вокальным талантом всю его жизнь. Представляешь, каково человеку было слушать какие-нибудь жалкие потуги на академическое пение? Хорошо, когда это было от кого-то серого, незаметного. А когда кто-то якобы значимый, осыпанный всякими званиями и привилегиями, изображал пение, то Градскому было очень тяжело молчать.

Вот он порой и не сдерживался…

Андрей Державин: «Сытый художник не может творить»

С Державиным мы беседовали в студии проекта «Правда-24» еще в ту пору, когда он был музыкантом «Машины времени». Говорили и про «МВ», и про рок-авторитеты. И про то же «ремесленничество», которое мы с Матецким обсуждали в «Мимонот».

– Меня совершенно поразил Александр Борисович Градский. Заявил: если мне (ну, ему, стало быть, Градскому) приносили бы каждый день вот такую пачку денег – ну, сколько он, собственно, и зарабатывает – он не стал бы ни писать музыку, ни выходить на сцену. Мне кажется, это он немножко кокетничает, потому что вы же все начинали, в общем-то, по велению души. Ну, не могли просто не играть, не петь – верно?

– По поводу Градского… Ты знаешь, он сказал какую-то двоякую немножко вещь, на мой взгляд. Что под этим понимать? То есть он хочет сказать, что при таком раскладе он был бы, условно говоря, сыт, а сытый художник не может творить – наверное, что-то такое, да. С одной стороны, это так. А с другой стороны, за удовольствие выступать на сцене, за это счастье, я бы даже сказал, получается, что мы же сами и платили. Мы покупали, я не знаю, все, что можно. Даже в школе, я помню, копил деньги, чтобы купить какую-то педаль; ну, квакер, по-моему. На педаль, которая продавалась в магазине, у меня денег не хватало. Поэтому я попросил мастера, у нас был мастер такой – золотые руки, и он из каких-то коробочек смастерил квакер, который звучал лучше магазинного, а стоил дешевле.

<…>

– Какого рода ты сочинитель? Ты как Градский-ремесленник, говоришь: так, пятница, мне надо сделать материал. Или тебя осеняет, ты услышал что-то в голове, сел и записал.

– Я специально не умею, не люблю и не хочу.

По-моему, ни один человек в мире так не может.

– Александр Борисович говорит, что может, если я его правильно понял.

– Интересно. В общем, мне было бы интересно пообщаться с тем человеком, который так может. Я бы хотел научиться этому. Но думаю, что все-таки это невозможно, потому что бывали такие случаи, когда это приходит, например, в тот момент, когда рядом просто не то что инструмента нет, а ты можешь находиться где-нибудь на высоте десять тысяч метров – и вот оно пришло. И раньше я всегда носил с собой ручку, потому что надо было записать.

Александр Липницкий: «Свидетели „ураганов“ уйдут вместе с Градским»

С одним из основателей культовой команды «Звуки Му» я просто не мог не пообщаться, поскольку Александр Липницкий в определенном смысле является летописцем нашего рок-движения.

– В отличие от родоначальников русского рока, таких как Градский, «Звуки Му» вниманием ТВ были избалованы, как мне представляется.

– О чем ты говоришь? Нас впервые показали по телевизору в 1988 году, когда мы уже были знаменитой группой. В «Музыкальном ринге». Нам на тот момент оставалось существовать всего два года. Вот почему, например, «Скоморохи» того же Градского в сознании наших любителей рока не отпечатались? Потому что их по ТВ ни разу не показали.

Их, конечно, знала наша тусовка, мы с Петей (Мамоновым. – Е.Д.) ходили на их выступления.

– Это когда Александр Буйнов выступал со «Скоморохами»?

– Нет, это уже после ухода Буйнова в армию, самый расцвет «Скоморохов». И они были не одни, играли «Сокола», «Скифы», «Ветры перемен», «Наследники», группы второй половины 60-х… «Сокола» появились на сцене первыми, в середине 60-х. С ними сотрудничал Юра Айзеншпис. Многие участники этих групп эмигрировали, некоторые совсем ушли со сцены, потому что, окончив технические институты, стали специалистами в своих областях. У нас в начале 70-х сложилась компания с группами «Удачное приобретение» и «Второе дыхание».

– Андрей Макаревич рассказывал мне, что Саша Градский был тогда «ураган».

– Да, но дело в том, что свидетели той эпохи и этих «ураганов» уйдут вместе с Градским. Ничего не останется, в отличие от многочисленных записей ранних Rolling Stones.

– Насколько наслышан, Александр Градский на сцене и на колени падал, и зубами струны рвал, словом, использовал по полной ассортимент самых отвязных рокеров.

– Это некоторые умеют делать, хотя нельзя сказать, что, например, Борис Гребенщиков делал это органично.

– А у Градского это было органично или не довелось видеть его на сцене?

– Довелось. В 1967-м в первый раз: мне было пятнадцать лет, я еще учился в школе. Градский отработал у нас в школе концерт, на Большом Каретном, где мы с Мамоновым учились. Было замечательное шоу. Это было здорово, тогда советская рок-музыка, можно сказать, шла почти нога в ногу, на самом деле с западной. Тот же Саша Градский, тот же Сергей Дюжиков из «Скифов», группа Стаса Намина, там были прекрасные музыканты, чудесные мелодии. Если бы нашему року не перекрыли кислород тогда, в Советском Союзе была бы намного более сильная музыка. Есть такая версия, – мы ее обсуждали и с Александром Градским, и с Артемом Троицким, – что, возможно, русский рок мог пойти иным путем, был бы менее литературоцентричным, как в итоге сложилось к 80-м: первые группы были очень музыкальные, в них играли отличные мастера своего дела.

Евгений Евтушенко: «Град, именуемый Градский»

Когда АБГ задумал выпустить сборник своих текстов (стихов, стихов, конечно же), Евтушенко вызвался сочинить предисловие. Вполне адекватное описываемому поэтом явлению. Воспроизведу один в один из той книги.

«Есть градостроители, а этого гранда российской музыки, Александра Градского, можно назвать Градскостроителем.

Он выстроил Град Градский из гигантских прожектов, таких как рок-оперы, включая "Мастера и Маргариту", и стольких лирических улочек, где есть и такие песни на мои слова, как "Ничей" и "Любимая, спи".

Он сочетает в себе не только роковые эксперименты, но, если вдуматься, вслушаться, – и симфонизм, уходящий корнями в классику.

Сын инженера-механика, он сам опытнейший инженер музыки.

В Граде Градский никогда не бывает скучно. Он то оглоушивает звукопадами своей эмоциональной Ниагары, то ласкает перешептыванием ручейков, по которым плывут бумажные кораблики из газет, из невыполненных обещаний народу, но, тем не менее, звукопись журчания всегда на что-то намекает, особенно весной, и все равно хочется жить. Он никогда не пошл, ибо все у него, все до ноты прочувствованно. Он – антологист музыки, потому что можно встретить на улицах Града Градский фонтанирование чуть ли не прямых заимствований, но они все становятся единственным и уникальным градским языком.

Мощь и нежность, страсть и успокоительное умиротворение – все можно найти в этом Граде. Я люблю вчитываться во все закоулочки этого Града Градского, потому что никогда не знаешь, завернув за угол, что найдешь в нем, куда он тебя затащит, чем удивит.

Но этот Град Градский и сам, наверное, этого не может предугадать, иначе он сам себе стал бы неинтересен.

Он сотворил, вылепил, как скульптор, на улицах Града Градский столько певцов, и самый его недавний подарок мне – это вибрирующая каждой жилочкой молодая певица, спевшая "Твои следы" Арно Бабаджаняна, да так, что нельзя было и предвидеть после гениального исполнения Людмилы Зыкиной, но Град Градский раскрыл ей одну из своих тайн, которые он будет передавать из поколения в поколение.

Любопытно, что стихотворная традиция Града Градский восходит к Граду Ранне-Маяковску, видимо, от общего для них презрения к ханжеству.

Невозможно предсказать, что этот, построивший сам себя, Град, ни на кого и ни на что не похожий, завтра добавит к нему. Этот Град хорош и тем, что разделит нашу грусть и вылечит от нее, и тем, что заставит задуматься о стольких его сокровищницах культуры – музеях. В нем есть свой Гайд-парк, где сталкиваются противоположные мнения и взгляды, и есть неотделимые от его сердца и ума главные человеческие ценности.

Таков Град Градский.

Я люблю его, и мне хорошо на всех его улицах».

Андрей Макаревич: «Как на бога смотрели»

С основателем «Машины времени» Андреем Макаревичем я записал несколько бесед для юбилейной книги про «МВ», которая вышла недавно в издательстве АСТ. Не обошлось без упоминания о давнем его товарище.

– Вы ведь дружите с Александром Борисовичем Градским. Бывало так, что он вас, Андрей, как и очень многих, обижал своим колким замечанием, комментарием? Профессионально, я имею в виду, не в человеческом плане.

– Надо сказать, что Саша за последние лет пятнадцать стал гораздо деликатнее. В начале семидесятых, кажется, что горы тряслись, самолеты падали с неба. Потом как-то нет. Градский нам больше, между прочим, помогал, мы же на него как на бога смотрели в 1971 году. Когда мы в бит-клуб поступали, все наши кумиры нас заклевали вдруг и сказали: «Эти люди играть и петь не умеют». У нас было два усилителя на всю группу, один еще сгорел во время концерта, и мы все воткнулись в одну какую-то коробочку. Это было чудовищно, настроение у нас было плохое. А Градский сказал рокерскому «худсовету»: «Вы все козлы и дураки, а вот они станут великой группой». Ну, как нам было после этого к нему относиться? Потом он нас привел в «Энергетик», кажется… Нет, Стасик нас туда привел. Намин. Мы все в одной комнате варились, сидели на репетиции у «Скоморохов», смотрели, как они пели. Как Фокин барабанил, как Леша Козлов играл, как у Стаса группа «Блики» играла, как команда «Второе дыхание» выступала. Это все было страшно важно, потому что мы были в самом низу пищевой цепочки.

– А Юрия Фокина после этого переманили? Он же играл в «Машине».

– Мы его не переманивали особенно, просто летом поехали на юг играть в сборной такой солянке, там Сережа Грачев, была половина «Лучших годов» (группа такая была) – и нас они взяли с Кутиковым.

Они нас взяли, думаю, потому что у нас уже было два «Regent 60», это мощные ламповые усилители, а у них ни черта не было, кроме желания жить красиво. И мы играли с ними в международном студенческом лагере, где количество девочек раз в десять превышало количество юношей. Это было очень важно. И потом, с Фокиным поиграть – это была мечта… Недолго он с нами был, но все равно это была школа потрясающая.

Евгений Маргулис: «Дедушка иногда забывается»

Это был прямой эфир на радио Mediametrics (проект «Мимонот») и наш (я вел тот эфир со своей курсанткой из МИТРО) собеседник едва не опоздал, ввалился в студию за тридцать секунд до «мотора», потому что долго не мог припарковаться и передвигался к нам, по его выражению, «на копытцах». И Маргулиса сразу срубили небанальным вопросом.

Светлана Крылова:

– Вы можете себя охарактеризовать с помощью нот? Вот, например, «до» – добрый. Можете как-то по-другому. Мы можем не во все ноты попадать. Мы же не гамму играем.

Евгений Маргулис:

– Не знаю. Давайте «ДОбрый». Первая нота – «до», бог с ним – добрый.

Евгений Додолев:

– А добрый ли?

Евгений Маргулис:

– Очень. Если «ми» – это третья… Но не «му» точно. «Ми», «соль», «ля» – хотя «ля» – это уже из шансона. Нет, я не могу сразу так стремительно.

Евгений Додолев:

– А «ре» – это революционный, наверное? Революционером себя ощущал когда-нибудь?

Евгений Маргулис:

– Нет. Даже ощущая в себе мою конфессию, я не ощущал себя революционером. Что-то мне, естественно, не нравилось, как нормальному человеку. Но такого, чтобы подорвать карету с царем, – такого у меня не было.

Евгений Додолев:

– Раньше музыканты воспринимались (те, которые позиционировались как рок-музыканты) некими бунтарями. Сейчас этот бунтарский дух существует где-нибудь? В рэпе у кого-нибудь? Или музыка просто стала «семинотием» таким?

Евгений Маргулис:

– Нет. А на самом-то деле, конечно же, все молодые – бунтари. Это понятно. А к старости, когда все обрастают семьями, детьми и прочим, становятся относительно добропорядочными буржуа. А так, конечно, молодежь на передовой – они не смотрят телевизор, они черпают знания из Интернета. Все нормально. То есть бойцы остались.

Евгений Додолев:

– Мы еще какие-то ноты не охватили из списка?

Светлана Крылова:

– Думаю, что Евгений Шулимович вспомнит сам свои характеристики. Но я бы добавила «ми».

Евгений Маргулис:

– Не дурак точно. МИлый – наверное, да. Мы уже проходили. Диезы, бемоли – да ну на фиг.

Евгений Додолев:

– Для того чтобы стать журналистом, надо учиться, учиться и учиться. А для того, чтобы стать музыкантом? Существуют два разных взгляда на эту божественную профессию.

Один тезис – Александра Борисовича Градского, который говорит, что «главное – профессионализм», типа «у Молотова была каменная ж…». Если у тебя каменная ж…, то ты можешь высидеть и научиться всему в музыке. А есть подход: приходит Витя Цой, с точки зрения Александра Борисовича Градского и не профи вовсе, он уходит – и его помнят. Потому что там есть то, что называется хорошим русским словом «месседж». Все-таки в музыке важнее профессионализм или этот вот посыл?

Евгений Маргулис:

– Изначально – дано или не дано. Вот если не дано, то как бы ты ни высиживал, ты все равно будешь восемнадцатой скрипкой в симфоническом оркестре, который играет в парках. А если дано, то профессионализм придет. Потому как для того, чтобы выказать всю дурь, которая в тебе сидит, если тебе дано, то, конечно, нужно учиться играть. Нужно учиться играть, понимать музыку. Поэтому я считаю, что все, конечно же, от бога.

Евгений Додолев:

– Хорошо, вот тот же Александр Борисович Градский утверждает, что «Кино» не были профессионалами. Комментарий.

Евгений Маргулис:

– Для меня существуют только два типа музыки: хорошая и плохая. И подвиды: цепляет – не цепляет. Вот, пожалуй, и все. «Кино» цепляло. Витька – гений.

Евгений Додолев:

– За счет чего?

Евгений Маргулис:

– Тут, наверное, какая-то гармония – черт его знает. И слова, и музыка, и как-то все это здорово сплеталось. Это цепляло тебя, потому что на том фоне, когда он появился – что у нас было? До этого же была магическая музыка «ОК12-16», как говорят наши друзья журналисты. И она всегда была музыкой протеста. Либо песни о чем-то потустороннем, знаешь? А он был какой-то другой. То есть пел человеческим… человеческие слова. Которые цепляют. Потому что я думал всегда, почему никто не поет о повседневной жизни? В повседневной жизни есть масса каких-то моментов, которые волнуют всех! А тут – «на меня спустилось знамение», «чернокрылый ангел клюнул мне в мозг». Мама родная! Вот для меня показатель всего этого ужаса – название группы «Рогатые трупоеды». Я ничего не могу с собой поделать.

<…>

Евгений Додолев:

– А вот отношение к исполнению твоих вещей другими? С одной стороны, это же должно быть лестно, а с другой стороны, какая-то ревность должна быть?

Евгений Маргулис:

– Нет, ревности никакой. Главное – не вреди. Я исполняю свои песни, знаю, что должно быть. А человек, который исполняет то же самое, может исполнить массу вариантов. И ему что таблицу умножения пропеть, ничего не понимая, что мою песню. Врубаться надо, какие-то есть нюансы.

Евгений Додолев:

– То есть мы опять возвращаемся к разговору про профессионализм и все-таки приходим к тому, что Александр Борисович Градский не прав, говоря о том, что профессионализм – это…

Евгений Маргулис:

– Александр Борисович Градский не всегда прав. Потому что он – «дедушка рок-н-ролла», а дедушка иногда забывается.

Сергей Рыженко: «Рокер – это драйв»

Его называют «первой скрипкой советского рока». Легендарный патриарх отечественного панк-арт-движения, который не только в «Машине времени» поиграл, но и во всей рок-линейке поучаствовал: «Аквариум», «Алиса», «Браво», «Вежливый РЫЖЕНКО отказ», DDT, «Звуки Му». Ну и основал «Футбол». Это Сергей «Рыжий» Рыженко.

– В свое время Александр Борисович Градский любил повторять, что никто кроме него петь не умеет, у него такое выражение «пердячий пар изо рта», очень романтичное и поэтичное. Проект «Голос», в котором он был наставником, открыл стране, что у нас много интересных исполнителей. Как ты к этому проекту относишься?

– Я смотрел фрагментарно, в общем-то мне это неинтересно, профессионально неинтересно. Я имею в виду, что это – то же, чем я занимаюсь, зачем мне за всем этим следить? Это как из старого анекдота про девушку легкого поведения, которая приехала в Сочи, лежит, к ней подходит рабочий познакомиться, а она ему говорит: «Ну представь, кругом на пляже лежат станки, станки, станки». Это оттуда.

– А если мы Градского упомянули, как вообще ты Александра Борисовича оцениваешь, он – явление?

– Безусловно. И формально его фраза точна. То есть когда он говорит, что петь не умеют, имеется в виду, что не умеют пользоваться голосом, нет классической постановки, голос не обработан, на связках все поют, пятое, десятое. То есть можно прикопаться. Но также можно сказать, что и в западном роке никто петь не умеет почти.

– Про Градского после того, как он вернулся на всесоюзный, скажем так, экран, на Первый канал, очень много стали писать, в том числе в соцсетях: никакой он не рок-музыкант, никогда им не был.

– Как говорил профессор Преображенский: никогда не читайте с утра советских газет. А я могу сказать: никогда не читайте соцсети. Я считаю, что пишут в основной своей массе люди совершенно ненормальные, то есть нереализованные, гадкие. Совершенно плохие по своим человеческим качествам люди. Конечно, кому-то может нравиться купаться в говне, понимаешь, а мне не нравится. Зачем ходить туда, где плохо пахнет? Я лучше пойду туда, где хорошо. Поэтому надо как-то себе уметь ставить определенные рамки. Можно просто, если человек хороший, пожалеть его, а если плохой, то его и жалеть не надо: за это будет кармическое наказание. К вопросу про Сашу. Он рок-музыкант? Да, безусловно. Что такое рокер? Рокер – это драйв, извините меня. Например, для меня Муслим Магомаев – рокер, понимаешь?

– Высоцкий?

– Феноменальный рокер. Драйв – это когда человек концентрирует какую-то невероятную энергию, это энергетически – все, и на сцене это есть. Этот обмен с залом, сумасшедший звук, накрывающей все и заставляющий вибрировать каждую клеточку тела. Эта радость бытия, которая у тебя всплывает в этот момент и радость сопричастности всеобщей без идиотского братания болельщиков каких-нибудь. Это все присутствует в этом, и это все, в общем, несет в себе, как правило, большой позитивный заряд. Есть, конечно, такие рокерские команды, которые идут от противного, от негативного образа какого-то, но это, в общем-то, все равно клоунада.

Кто-то когда-то заметил, что все рокеры разделяются на волшебников, на клоунов и на героев. И всегда это видно. Вот, скажем, Цой, естественно, – герой; Петя Мамонов – естественно, клоун; Боря Гребенщиков – волшебник. То есть легко градация просматривается.

Максим Дунаевский: «Прежде всего – потрясающий певец»

Воспроизведу здесь пассаж Максима Дунаевского, который я выслушать выслушал, но согласиться «на все сто» с тезисами знатного композитора не возьмусь. Я попросил Максима оценить с его, композиторской, точки зрения триаду Градский, Гребенщиков, Макаревич. «Вы смешали в одну кучу совершенно разных людей», – сказал он. «Вот и разведите их по разным углам», – парировал я. Итак, слово Дунаевскому:

– Вот я думаю, что эти все три человека, они не принадлежат этому направлению. Они просто сами по себе. Вот те же «Битлз»: принадлежат ли они к року, как их причисляли раньше? Или к массовой песне популярной? Это рок-музыка? Думаю, что нет. Их сила в том, что они преодолели все это. Что они первые употребили в своем творчестве струнные инструменты, струнный квартет. Они к этому вышли. Они вышли вообще к музыке. Поэтому очень трудно сказать. Макаревич, мне кажется, это тоже… Может быть, когда они сидели в подвале и их никто не знал, может быть, они рок и играли. Но то, что они сейчас делают, это, конечно, не рок. Ну, это хорошие, добротные стихи Макаревича или кого-то еще из ребят… Мне кажется, это очень добротная, хорошая так называемая авторская песня. То, что делает Гребенщиков, на мой взгляд, вообще никогда не было роком. Это тоже какой-то особый жанр. Талантливый человек, несомненно. Что-то очень такое, знаете, само по себе. Очень лирически, через какую-то свою призму, воспринимающий действительность. Творчество это? Творчество. Но назвать это роком… ну какой, к черту, рок? Это его индивидуальная такая вот музыка. Хотите – принимайте, хотите – не принимайте. Дело зрителя. Талантливый человек. Это, кстати, доказывает еще одну вещь, так как музыка и стихи у него очень непростые. Очень они витиеватые все. А народ принял. Значит, можно народу давать не только два притопа, три прихлопа – опять не будем употреблять те имена всуе, о которых мы уже немножко говорили (речь о Елене Ваенге и Стасе Михайлове. – Е.Д.). Значит, можно давать какую-то более изысканную часть музыки? Можно. Значит, про третьего человека, которого вы назвали. Градский в основном для меня все-таки исполнитель… Конечно композитор, сочиняет музыку. И всю жизнь сочинял. И в кино писал. И оперы писал. И мюзиклы писал. Он все делал. Но тем не менее он прежде всего потрясающий певец был и остается им, лично для меня. Я не умаляю его достоинств творческих, но это совсем другое дело.

Поэтому он не рокер, опять же. Пел ли он рок? Пел. Но пел и не рок тоже. Александру Пахмутову тоже пел, понимаете? И в Большом театре пел. Так что это очень разные вещи. Но, на мой взгляд, русского рока как понятия нет. Это люди все творческие, добившиеся определенного успеха, кто меньше, кто больше. Кто стал жутко популярным, кто им не стал. Но такого понятия нет.

Юрий Борзов: «Ну, как пел Градский, и как пел Макаревич!..»

Одноклассник Андрея Макаревича и первый барабанщик «Машины времени» Юрий Борзов добровольно отказался от звания со-основателя группы. Он сам ушел из команды через три года после ее создания, позднее играл в группе «Ребята, Которые Начинают Играть, Когда Полосатый Гиппопотам Пересекает Реку Замбези» Алексея Романова. Сейчас занимается живописью и… лошадьми. Интервью не дает из принципа.

На излете осени 2018 года я не без труда уговорил экс-«машиниста» приехать домой к Александру Липницкому; Саша работал над фильмом к юбилею «МВ», и мы решили одним выстрелом убить редкого зайца. Пили черный чай, ели белый зефир – и вечер прошел незаметно. Фрагмент этого разговора Липницкий включил в свою ТВ-работу. Отрывок беседы я опубликовал в «Караване историй». То, что имеет отношение к АБГ, воспроизвожу в этой книге.

– C другими группами взаимоотношения какие были?

– Мы репетировали в Доме культуры энергетиков вместе с Градским, у которого тогда была группа «Скоморохи», это – Саульский, Фокин, Градский.

– Респект имел место?

– Еще бы! Ну, как пел Градский, и как пел Макаревич… да и сейчас поет. Или как играл на барабанах Фокин, и как я. Ну, и Саульский был музыкант. Конечно. Но… Я не помню, чтобы было какое-то высокомерие с их стороны, настолько по-товарищески складывались отношения.

Было очень много, я помню, на той стадии замыслов: собрать лучших музыкантов – лучшего взять вокалиста, лучшего гитариста, лучшего ударника… Лучшего клавишника. И будет лучшая группа в мире.

– ?!

– Ну разумеется, в мире, конечно! Но все-таки тогда, если не умом, то чем-то другим, мы чувствовали: сила-то группы не в том, что она лучше всех поет, играет и барабанит.

<…>

А еще была странная штука, «Скоморохи» ведь тоже пели несколько песен своих на русском. То есть там и сама песня «Скоморохи» была, и «Синий лес до небес»… Но как-то чего-то не хватало, чего-то не получалось. Мне кажется, у Макаревича у первого начало легко получаться накладывать, просто вот связывать русский язык с би́том: тогда говорили бит, между прочим, не рок. И это получилось естественно, органично. Одной из первых была песня «Дом»: «Где-то в лесу дремучем…» Я помню, Градский ее просил. Не дали. «Отдайте!» Мы сказали: «Извини, нет». И играть было легко, и стучать можно было громко! И хорошо ложилось. Вот это ни у кого не получалось. Это был бит, безусловно бит, и легко ложился русский текст.

PS. Комментарий Александра Градского

Попросил Александра Борисовича прокомментировать эпизод с песней, которую он «просил» у «машинистов» для «Скоморохов»; отповедь в жесткой стилистике Градского образца 70-х: «Они к тому времени имели другой состав совсем. Борзов играть не умел на барабанах, вместо него взяли Капитановского. А потом Капитановского поменяли на Кавагое. При мне Капитановский стал звукорежиссером группы. У Кавагое был папа… Вот усилитель, который я у Макаревича брал постоянно на концерты, „Айстон“, через него гитара звучала круто. Это, кажется, привез папа кавагоевский. А потом я сам купил себе свой „Айстон“, немножко другая была модель, и он звучал он тоже нормально. А орган? Если бы не Кавагое – в группе бы такого никогда не было, это „Vox“: черные клавиши на красном фоне и красные – на черном. Две клавиатуры. У них его украли, кстати. Они аппаратуру разгружали в каком-то доме, приехали куда-то на квартиру, не успели глазом моргнуть, как кто-то украл орган. Какой-то человек зашел в подъезд, пока они таскали… Это было горе… А про песню… Но это невозможно, – я ее просил?! Зачем? Спеть для чего? Скорее всего болтали, дурака валяли за пивом… У нас своих хитов было восемь штук. У нас Лермана были хиты, у нас Шахназарова были песни. У нас было двенадцать примерно вещей в репертуаре на русском языке, отделение целое. Какие это песни? „Чего-то не хватало, чего-то не получалось“, – Борзов говорит… ну и ну… на наших концертах и Макар, и Костя Кинчев, тогда еще Панфилов, многие бывали, и это был в основном русскоязычный, свой репертуар. Чего-то не хватало, и до сих пор на компакт-дисках продается?!»

Вот как бывает при отсутствии Интернета… все перевирается…

В завершение раздела несколько баек из жизни АБГ, которые я готовил для другой книги – «Легенды русского рока», вышедшей в этой же серии в 2017 году. Какие-то эпизоды в ту книгу вошли, что-то осталось в черновиках: здесь они будут уместны, я считаю.

Как Буйнов и Градский путешествовали без документов

Попросил Александра Градского подробно поведать об истории, которую мимоходом упомянул мне Буйнов в нашем разговоре.

– Что за история в Гусь-Хрустальном? С Буйновым…

– Мы с ним в Гусь-Хрустальном пошли купаться на небольшое озерко. А основной коллектив в это время мог быть где угодно, концертов у нас не было в это время. Вот мы возвращаемся в гостиницу с этого купания, а всю команду срочно вызвали в другой город. И собрали они все наши чемоданы, вместо того чтобы оставить, потому что нужно было номер сдавать. Они покидали все шмотки наши в свои кофры, забрали их, сели на автобус и уехали. И мы, в чем были на пляже, в том и пришли в гостиницу. И на ресепшене нам передали, что у нас завтра концерт!

– А документы-то где?

– Ничего, ничего, вообще ноль. Ни документов, ни денег, ничего вообще. Ну, кто с собой документы на пляж носит? И деньги тем более, там негде было их тратить. Короче говоря, не подумав о нас совсем, уехали. А как мы будем добираться? Нам оставили только записку, что завтра концерт в Калинине, то есть нам надо из Гусь-Хрустального поехать в Москву, а из Москвы уже в Калинин, чтобы успеть на концерт. И где-то уже часов шесть или семь вечера: делать нечего, мы идем пешком на станцию железнодорожную, и я понимаю, что к вечеру будет холодать, потому что это осеннее время. Мы увидели товарняк, спросили у какого-то кондуктора, куда идет состав. Оказалось, в Москву. Мы залезли на площадку товарняка. Слава богу, она была между вагонами. Потому что, если б мы сели на последнюю площадку, нам был бы просто сразу конец.

Расположились мы на площадке между вагонами, чтобы, по крайней мере, не задувало. На это у меня ума хватило. То есть чтоб дуло только с боков. Но предчувствие было, что будет холодно, посему мы нашли газеты и обернули ими ноги…

А самое интересное, Сашка нашел кошку на перроне и взял ее с собой. И вот с этой кошкой он ехал в товарняке, потому что, видимо, грелся ею. А потом через несколько станций, практически уже в образе снеговиков, мы слезли с товарняка и подошли к пассажирскому… Я сказал проводнице, мы, мол, артисты, отстали от поезда, у нас завтра концерт. Она нас пустила в свободное СВ, мы доехали до Москвы, потом с утра перехватили в Москве денег и уже как нормальные люди по билетам прикатили в Калинин к вечернему концерту… вот такие проводницы жили в СССР.

Как Александр Градский ответил Отару Кушанашвили

В феврале 2015 года я опубликовал реплику Отара Кушанашвили в нашей «Музыкальной правде», главредом коей Отарик числился – по моей договоренности с Иваном Демидовым – с момента основания издания: в 1995 году оно звалось «МузОБОЗ».

Вот этот текст:

«Когда я смотрю на выпускников "Голоса", не выключая триумфаторов, у меня ощущение, что у всех у них кризис идентичности. Есть высказывание Шуберта, существенно уточняющее картину мира: «Хороший музыкант, если он всего только хороший музыкант, не может быть хорошим музыкантом». Он может быть только аутсайдером, исподволь превращающимся в одержимого. Говоришь Рианна – сразу понятно, о ком речь, говоришь Волчков – ну да, что-то такое слышал, большой и круглый парень, обязательно много болтает о высоких материях, но из памяти улетучивается, как фильм «Несносные боссы». Какое-то время после программы они гастролируют, а потом дело для всех оборачивается одинаково: одинаково скверно. Умея, и довольно неплохо, копировать Агилеру и Джо Кокера, они растворяются в пространстве, как футболист Аршавин в алиментах. Такая, грубо выражаясь, получается Севара».

Мое интервью с Назархан было опубликовано на центральном развороте (а на первой полосе был проанонсирован выход данной книги, кстати). На следующей неделе мне отзвонил возмущенный Градский и сказал, что хочет написать текст при условии, что будет он опубликован без купюр или какой-либо редактуры. Я заверил гения, что даже в случае корректорских ошибок залью на газетную полосу манифест просто «копипастом». И обещание выполнил. Здесь воспроизвожу:

«Полгода назад я решил ничего не писать по поводу "Голоса" и связанных с этим проектом впечатлений, скорее всего от нежелания "влиять" в плюс или в минус на зрительское обсуждение и уж тем более голосование во время проекта.

Теперь самое время…

Что произошло и что не случилось…

Произошло то, о чем я говорил и писал еще лет тридцать тому назад. Оказалось, что в нашей стране достаточно много молодых (и не очень) исполнителей, способных вполне качественно работать на сцене, совершенно не стесняясь, не труся, по крайней мере на первый взгляд, и производить серьезное впечатление на аудиторию, неважно – телевизионную или концертную. «Неожиданно» выяснилось, что откровенная халтура так называемых теле-, радио– и интернет-"звезд" в сравнении с никому по сути не известными новыми певцами стала очевидной. Как-то все «обсуждатели» сегодня «подзабыли», что два-три года назад совершенно обычным делом было «пение» под «плюс», что сегодня публикой просто не принимается и люди «голосуют» отказом приходить на подобные «концерты». В Москве и Питере эти «шоу» еще как-то случаются, но все реже…

Удивительна дискуссия в СМИ, в которой активно участвуют некие "знатоки". Откуда-то появляются музкритики, без серьезного музыкального образования и уж тем более опыта, но с амбициями непомерными и претензиями на истину в последней инстанции. Не хочу упоминать их фамилий, чтобы они случайно не подумали, что меня хоть как-то их безграмотность задела. Они пишут и пишут свой бред из статьи в статью, из газеты в газету, выступают на ТВ, несут ахинею, в сущности даже не владея разговорным, а уж тем более литературным русским языком. Они берутся судить о вокале, совершенно ничего в оном не понимая. Они позволяют себе фривольности по отношению к артистам, а иногда даже откровенное пренебрежение к ним, вплоть до хамства. Да, новички "засветились" на лучшем канале, в лучшем проекте за последние лет двадцать.

Это прекрасная СТАРТОВАЯ площадка, но это совершенно не значит, что от них нужно СРАЗУ ждать какого-то высокого стиля. Им предстоит огромная работа по созданию СВОЕГО зрителя не только на ТВ или в столицах, но и в провинции, что даже важнее. И замечу, что их концерты проходят с разным кассовым и так называемым "зальным" успехом. Кто-то практически теряет возможность приехать в город N еще раз, а кто-то явно понравился, и зрители готовы к его визиту на следующий год. Так вот: коли пишешь и тем более печатаешься, надо по крайней мере интересоваться всеми этими аспектами и знать, что на САМОМ ДЕЛЕ происходит, а не выкладывать на головы читателей свой горячечный контент. Как говаривал мой бывший администратор: "В кассу надо смотреть, а не в телевизер!" (сохраняю его лексику). Живя в нашей стране с ее неорганизованной до конца "шоубизсхемой", можно ли требовать от начинающего артиста мирового умения?

На условную "Рианну" работают тысячи людей, десятки организаций, и все равно (после просмотра очередного "ГРЭММИ") многие участники этого супершоу в подметки не годятся некоторым конкурсантам "Голоса", при этом, конечно, выступления "сверхзвезд" были на высочайшем уровне. Думать надо, "как слово отзовется", прежде чем высказываться в СМИ…

А сами СМИ чаще всего прикрываются разного рода фиговыми листками, постоянно намекая, что, дескать, "это частное мнение и оно не есть позиция самого издания". Данная мерзость сегодняшних газет и журналов, все более похожая по своему смыслу на стены общественных туалетов, где каждый посетитель может что угодно написать, а руководство туалетов ответственности за писанину, простите за каламбур, не несет, – давно обычное дело, при всем том касается сия "манера" не только музыки, а всего подряд…

Какие же "аргументы" чаще всего приводятся?

Поют на "Голосе" в основном каверы.

Что же такое кавер? Прежде всего, это известные произведения эстрадного, песенного, джазового, рокового и т. д. направлений, образцы жанра, проверенные временем, то есть классика так называемой легкой музыки.

При этом никто не рискует называть каверами произведения оперного или камерного искусства, трактуемые самыми разными певцами уже более столетия, несмотря на то, что "варианты" их исполнения Фишером Дискау, Шаляпиным, Карузо, Каллас, Джильи и многими другими выдающимися вокалистами считаются уникальными и непревзойденными. Но… все прекрасно понимают, что отказавшись от права новых певцов на свое понимание оперной и камерной классики, мы все попросту рискуем больше никогда не услышать в концертах арии Радамеса и Канио, Годунова и Лоэнгрина, Розины и Кармен, кстати, зачем нам существование Большого и "Ла Скала", ведь спектакли с участием великих певцов никто никогда не сможет превзойти по общему художественному эффекту? Но у горе-критиков на оперную классику "рука" не поднимается, а на эстрадную можно замахнуться, дескать, примитивный "легкий" жанр…

Неожиданно вдруг выясняется, что он не такой уж легкий, чего стоят жалкие попытки, как говорится, "левой ногой", с бездарным "переводом" спеть мировой хит, безо всякого понимания стиля, с фальшивой интонацией, как духовной, так и вокальной (вживую-то петь отвыкли) и с чудовищной манерой заодно…

Требование петь по-русски, конечно, справедливо, но для этого надо исполнять произведения, СОЗДАННЫЕ на русском языке, русскими композиторами и поэтами, пронизанные русской музыкальной и поэтической культурой и в то же время – шедевры; таких, к сожалению, немного, в сравнении с общемировой эстрадной классикой. Великие мастера советского периода ушли из жизни, оставив после себя непреходящие ценности, а вот современные авторы пустились во все тяжкие дешевого, примитивного, ежесекундного успеха у нетребовательной публики, стебаясь, как теперь принято говорить, на все лады…

Стеб и "приколы" – дело, конечно, веселое, да и в нашей традиции ему было место, вспомним Козьму Пруткова, Сологуба, Зощенко, Гоголя с Пушкиным, наконец… Главное, у стеба должны быть, в виде предмета для насмешек, высокого уровня музыка и литература, чего сегодня, увы, у нас нет… Посему имеем стеб ради стеба, прикол ради прикола и ничего иного.

И еще о языке: мечтаю о временах, когда высокие примеры современной музыки будут звучать в нашей стране на английском, французском, итальянском и других языках с правильной манерой, точной интонацией, грамотным голосоведением, ровным диапазоном и т. д., а русскоязычная эстрадная музыка, помимо России, будет в оригинале исполняться по всему миру. Вспомним Итальянские сезоны в начале ХХ века в Москве и Питере, а заодно «Бориса» в «Ла Скала» исключительно на русском языке…

"А напоследок я скажу…" – частенько слышу: "Ну, в "Голосе" – кабацкий репертуар и все такое…" Хочу заметить: кабацкий репертуар делится на две части: собственно кабацкий блатняк, танцевальное дрыганье, развлекуха и… заказной мировой шлягер, который не становится кабацким оттого, что его поют в ресторане; это так, к сведению….

"Дайте нам харизму, а на точность вокала – наплевать": чушь собачья!

Друзья, запомните: мы вам не обычное телевещание, где можно петь черт-те как нечисто, орать, как резаные, дрыгать ножкой, изображать страсти роковые, подмигивать девушкам, втыкать в задницу перья, выдавая сей образ за театральность, бросать многозначительные взгляды в камеру, поправляя волосики на очередной прическе, откровенно халтурить долгие годы, используя плюсовую фонограмму двадцатилетней давности, и торчать, торчать в СМИ, надеясь на очередного корпоративного лоха-заказчика. А зрители не преферансные болваны, от которых ничто не зависит, и не такие дураки, чтобы на, с позволения сказать, раскрученное продажной редактурой "творчество" покупать концертные билеты…

А новичкам нужно для начала, пусть ученически, иногда без особого творческого своего почерка, хотя бы просто чисто и в нужной искренней манере ПЕТЬ, мать вашу…

А то: "…где харизма, где душа, сплошная техника, ничего своего…" Плевать всему миру, да и нашему зрителю, как выяснилось после трех сезонов "Голоса", на интернет-сообщество, где неудовлетворенные жизнью (да и самими собой) граждане изливают свою вселенскую печаль на головы наши. Еще и предложения шлют по "улучшению" проекта. Скорее всего, никто с подобными мнениями данных спецкоров дома и на работе не думает считаться, так они в Сети себя хотят "проявить". Успокойтесь, ребята и девчата, – никто к вашему мнению даже и не подумает прислушаться, а тем более с ним считаться. Нас, истинных любителей и понимающих настоящее положение дел, неизмеримо больше, и если мы не пишем так часто, как вы, в твиттеры, фейсбуки и живые журналы, то это не значит, что нас нет. К чему хотелось бы мне пригласить наших слушателей? А к простому согласию, что петь надо чисто и это хорошо. А нечисто петь – непрофессионально и нехорошо, и это непреложная истина. Конечно, здорово бы при всем том еще и понимать обычному человеку, где чисто поют, а где нет. В нашем народе, уверен, есть внутреннее чувство прекрасного и генетическое неприятие ложного и неумелого, однако за последнее время было "сделано" немало, чтобы лишить людей этой генетики. Многочисленная и вполне грамотная атака на массовое сознание современными СМИ, направленная на, не побоюсь этого предположения, прямое и доскональное оглупление слушателей, задалбливание умов примитивными ритмами…

Ну а песенные припевы из двух строчек, повторяемые до бесконечности? Что это, как не гипнотическое программирование? Называется вся эта хрень хитами и существует она в сознании людей исключительно из-за многочисленных повторов в так называемых ротациях, в проплаченных газетных рецензиях и выдуманных желтопрессовых сказках, в скандальных хрониках и бульварных репортажах – и все это просчитывается и предполагается к материальному успеху…

Знаменитые на весь мир трехнотные музыкальные рекламные реплики тоже у всех в голове… Ну так эти "хиты" такие же трехнотные, но длиной в три минуты, не более…

ОДНАКО…

Неожиданно для всей этой кодлы появляется на Первом канале что-то ДРУГОЕ… И вдруг выясняется, что на самом деле народ-то наш совсем не так зомбирован, как эти деляги рассчитывали… ну, запретили в школах уроки пения и музыки, ну, завалили эфир низкопробным продуктом, но россияне и тут приспособились не поглупеть; да и от Интернета, кроме вреда, есть и польза тоже…

И еще о "харизме": вымазаться сверхтоном, орать в микрофон, проникновенно мяукая, мотать во все стороны силиконовыми сиськами, отвратительно кривляясь, – таким способом публику надолго к себе не привлечь… ну разве что поржет наш зритель, а потом сплюнет и отойдет в сторону…

Самое важное – не надо ничего запрещать, сами загнутся, уже смрад стоит по всей поляне… Все согласны ведь, что в остальном мире никогда "это" никто слушать бы не стал. А знаете почему? Да потому, что уроков музыки в их школах никто не отменял и молодежь с самого раннего возраста УЧАТ что хорошо в музыке, а что плохо… вот и весь сказ…

А не случилось то, что казалось мне важным, а именно создание нового коллектива единомышленников – певцов и авторов, которые не приемлют халтуры и НЕ ПЕРЕМЕШИВАЮТСЯ с "шоубизом", не "разбавляют" его собой, ибо известно с давних пор, что мед, смешиваясь с дерьмом, медом уже не пахнет…»

Подписано: А. Градский, февраль 2015 г., специально для ИД «Новый Взгляд».

Как Наргиз закирова мимо нот спела

Исполнение певицей Наргиз Закировой старинного хита «Женщина, которая поет» во втором сезоне проекта «Голос» вызвало бурление разных веществ в блАААгосфере.

Очень верно подметил Алексей «Профессор» Лебединский:

– Артиста-певца-музыканта делают две вещи – продукт (сама песня) и имидж (фиолетовый унитаз на голове), иногда оба фактора. Самые выдающиеся музыканты имиджа не имели вообще или только в раннем периоде творчества, «по молодости». Но самые выдающиеся без имиджа, как правило, не так популярны, как с «унитазами»: они живут музыкой, у них харизма внешняя и внутренняя вместо специального имиджа.

Тем, кто послабже по материалу, но какое-никакое зеленое биде к башке приклеено, везет больше с интересом публики: народу уже почти неважно, что оно поет, даже лучше, если загадочную неразбериху в стиле «про что, непонятно, но что-то в этом есть», чем хорошую музыку. А если оно еще и одноглазо, шепеляво или напоказ голубо-розово, народное любопытство зашкаливает. Итого, в головах и сердцах народных масс унитаз на башке всегда победит искусство.

Я почти уверен, что Наргиз – хороший, искренний человек. Но! Теперь отбросим внешний вид Наргиз и подумаем, вызвала бы она такой интерес и ажиотаж у народа просто как певица. Да, я знаю лично человек пять-семь, которые в кабаках пели и играли так, что аж мурашки по спине бежали от кайфа, и никаких татушек им не надобно… И не надо сравнивать Наргиз с Пугачевой, плз»

Я у себя в Facebook’е обронил, что в самом начале Наргиз пару нот взяла неверно. Ну, на меня обрушились. Например, прекрасный театральный критик Марина Тимашева прокомментировала: «Жень, может нравиться или нет, но она не фальшивит. Феодулова вчера дала косяка, факт, можно указать прямо время, но не Наргиз».

И вот неделю спустя у Александра Борисовича Градского на кухне эта тема вновь как-то нежданно засветилась. Началось с того, что Саша Викторович Цой что-то молвил о творчестве Артемия Кивовича Троицкого. На это хозяин территории в присущей ему безапелляционной манере (о, я помню Градского образца 80-х!) заметил, что Троицкий, мол, всегда был вне рок-тусовки и всерьез рассматривать его как эксперта не стоит. И назвал трех авторитетных, по его мнению, рок-критиков. Среди озвученных фамилий – Тимашева.

И тут я (к слову) рассказал о фейсбучной Наргиз-дискуссии. Присутствовавшие дружно подняли меня на смех. «Две ноты? Две?! Да она сфальшивила в половине». Ну а про Марину патриарх отечественного муз-бизнеса АБГ очень тактично сказал: «Марина замечательный рок-критик, я помню ее и ценю… Но слух у нее, очевидно, не идеальный».

Замечу, что это никак не умаляет достоинств Наргиз: она поет гораздо чище (не говоря о том, что проникновеннее и экспрессивнее), чем большинство наших рок-исполнителей. Просто те вообще мимо нот зачастую «поют». Впрочем, в роке это вообще не имеет значения. Хотя, это уже совсем иная тема. «Песня совсем не о том» ©, как кто-то с кем-то повздорил (здесь смайлик).

То, что мы видим по ТВ, не всегда на 100 % передает атмосферу «Голоса». Как заметил Александр Борисович Градский, многое зависит от монтажа. Телевизионщики (Юрий Аксюта + команда) в сезоне № 3 ставку очевидно сделали именно на тренерскую четверку. Тем более, что все четверо и в самом деле чувствовали себя на площадке увереннее, чем раньше. Да и многим из зрителей любопытней посмотреть на то, как Дима Билан танцует с дуэтом своих «воспитанников», чем послушать, как эти двое поют. Я специально иллюстрировал тот пост фотографиями Руслана Рощупкина, запечатлевшего Пелагею в премьерном сезоне проекта (Первый канал тогда предоставил иллюстрации для готовившейся книжки «Александр Градский. The Голос, или Насравший в вечность»): видно, что заслуженный работник культуры Республики Ингушетия Пелагея Сергеевна Ханова преобразилось внешне: основательно похудела (как, между прочим, и маэстро Градский) и ушла от «фольклорного» имиджа – выглядит теперь «стандартно»; ну и, стало быть компенсаторно, ведет себя нестандартно.

Проект «Голос» по-прежнему остается не только мегасмотрибельным, но и качественным ТВ-продуктом. «Голос. Дети» продемонстрировал ко всему прочему еще и несостоятельность Водяновой как ведущей – стало очевидно, что она и детей не очень понимает, и форматы не различает. И еще стало ясно: без Градского все то, да не то. Пока АБГ остается в этом красном кресле, зрелище гарантировано. Да, оно трансформируется. Вместе с моделями поведения наставников. Но о вкусах не спорят. Спорят наставники друг с другом. К чьему-то сожалению – меньше, чем в первом сезоне.

Известный репортер Михаил Дегтярь в своем Facebook’е поделился еще на излете первого сезона: «Вдруг неожиданно понял, в чем причина угасания шоу "Голос". Поменялся Градский, который был язвительным, мощным, непредсказуемым… а стал тихим, сентиментальным… И шоу сразу сдулось».

Ему тут же ответили: «С чего ты взял, что "Голос" угасает? Это безоговорочно лучший шоу-проект из всего, что делалось за последние годы на Первом канале (не обижайся, но про все, что делалось как шоу-проекты на "России", говорить вообще бессмысленно, настолько они безлики)».

И еще один читатель подключился к дискуссии: «Шоу на самом деле замечательное… Для тех, кто полюбил кого-то из исполнителей, шоу продолжается, и они болеют за своих любимцев. Те, кто не идентифицируют себя с кем-то из исполнителей, постепенно устают, вот и все».

А коллега Дегтяря (работала ранее в «Скандалах недели» на незабвенном ТВ-6) и вовсе урезонила Михаила с аргументацией: «Шоу к финалу становится менее интересным, так как остались одни девушки, многие, кто мог бы подперчить финал, отчислены. Это и хорошо, и плохо. Плохо, так как хотелось в финале хотя бы одного мальчика, а хорошо, что все по-честному и без подстав. В следующий раз тренеры учтут ошибки, будут внимательнее к отбору. А слезы здесь искренние. Здесь настоящая оркестровая музыка, вокальный талант и исполнительский профессионализм, то, чего никогда не было в нашей "естраде", как выразился Градский… это не может не растрогать».

Ее тут же поддержали: «Миша, на мой взгляд, главное достоинство этой программы в том, что в ней взят курс на иную культуру исполнения, иной музыкальный вкус, которым пугачевская бригада не дает пробиться на сцену. Очень жаль, что многие выбыли».

Дегтярь упорствовал: «Да он может млеть, я не против: просто для шоу Градский нужен злобный».

Вся эта полемика интересна, по мне, лишь тем, что здесь отмечается очевидная ключевая роль в проекте самого АБГ. Справедливо. Хотя весь квартет наставников хорош. Я равнодушен и к творчеству Агутина, и к экзерсисам Билана (мне все-таки как-то ближе такие полюса, как Леонард Коэн или Мэттью Беллами), но по-человечески они мне стали симпатичней. И хорошо, что Аксюта выбрал Пелагею. Но! Но Градский просто незаменим в данном контексте.

И вот еще что. Да, люди с годами, как правило, становятся сентиментальнее, таков «каприз мирозданья» (©БГ). И странно было бы, если б Градский по-прежнему демонстрировал жгучий юношеский максимализм, превратившись в мудрого патриарха. И зная его десятилетия, не могу промолчать: Градский НИКОГДА не был банально «злобным», нет. Саркастичным – да. Резким – несомненно. Ядовитым – в меру.

Что касается интереса к проекту. Вещь лицензионная – и во всех странах рейтинг падает после того, как уходит интрига со «слепым прослушиванием», но у нас уже в первом же сезоне доля росла от выпуска к выпуску вплоть до финала.

С этим можно поздравить не только Первый канал.

И это «пичалька» для всего пугачевского шоу-биза. Как заметила в том же Facebook’е Лика Павлова (aka Lika Star): «После проекта "Голос" есть четкое ощущение, что старой гвардии – ПИПЕЦ!!!»

Как «Скоморохи» написали «первую в мире» рок-оперу и свой гимн и о Буйнове

Буйнов вспоминает:

– Кто предложил назваться «Скоморохами»? Кажется, Градский! Он хаживал в МГУ в самую известную тогда группу «Скифы», которые, как мне приходилось слышать, играли в звериных шкурах и играли так, как никто. Особенно блистал соло-гитарист Сергей Дюжиков, работающий с Малежиком. Рядом с Дюжиковым гремели имена басиста с самодельным «басом» Виктора Дегтярева и Юрия Валова (настоящая фамилия, кажется, Малиновский), позже уехавшего в Америку и основавшего вместе с Александром Лерманом в Сан-Франциско русскую бит-группу «Юра и Саша», концерты которой, как сообщал летом 1976 года «Голос Америки», идут с полным аншлагом. Лерман же, видимо один из самых способных из нашей рок-волны, уехал за границу позже, в декабре 1975-го, ярко заявив о себе перед этим и в «Скоморохах», и в «Ветрах перемен», и в «Араксе», и в «Веселых ребятах», и в «Добрых молодцах»… Говорили, он попал к суперзвезде 60–70-х Тому Джонсу. Так вот. Градский, уже знавший ко времени знакомства со мной «Скифов», свел меня с Дюжиковым, который, если мне не изменяет память, учился в университете.

Мы еще не назывались «Скоморохами», хотя уже выступали втроем: Градский, Полонский и я. Это было в какой-то школе. Градский кричал без микрофона так, что было слышно на все здание. А я так громко старался играть на ф-но, что ломались молоточки… Полонский изо всех сил молотил на барабане, и мне, чтобы было слышно, приходилось брать в руки эти молоточки и долбить ими по клавишам. «Завод» был страшный! При этом надо было и топот ног перебить… Градский рассказывал мне, как он до нашего объединения в «Скоморохи» уже поиграл и даже гастролировал вроде бы по Донецкому краю с группой «Лос Панчос». Все это производило впечатление, и мы, кроме обычных чисто музыкальных обязанностей, доверили ему роль менеджера «Скоморохов». Большая часть из зарабатывавшихся и тогда, и позже денег вкладывалась нами в общий котел, который находился в диване на квартире у Градского на Мосфильмовской. Когда мы приходили к нему домой, Градский, бывало, открывал диван и говорил: «Вот наши деньги!» На дне серели потертые и смятые рубли, трояки и пятерки, и совсем редко краснели замусоленные до неузнаваемости, когда-то розовые, десятки. Деньги хранились у Градского, потому что из нас он был человек самый экономный: мог спокойно прожить на тридцать копеек в день, впрочем, чаще всего он так и жил. Но самое главное, находясь впоследствии на работе во Владимирской филармонии с администратором Виленом Дарчиевым, мы имели четкую возможность репетировать в свое удовольствие столько, сколько сможем, и при этом не голодать: кофе и картошка, иногда со шкварками, нам всегда были обеспечены… Не помню почему, но Градский поиграл с нами немножко и куда-то уехал. В общем-то музыкальное путешествие по Владимирской области не только принесло нам деньги (рублей по пятьсот на брата) и имя, но и дало понять, что такое профессиональный подход к делу. По возвращении в Москву мы по Чуковскому создали «Муху-цокотуху», как я теперь понимаю, первую в Москве, а может и в мире, рок-оперу, хотя тогда мы ее такой совсем не считали, потому что само слово «опера» для нас плохо сочеталось с уникальной музыкой The Beatles. Писали эту рок-оперу, как и «Гимн "Скоморохов"», все вместе, и мне непонятно, почему вдруг Градский, выпустив пластинку с гимном, поставил под ним только свою фамилию. Он, например, всегда завидовал моим «левисам»… Есть у Саши такая манера… Когда писался «Гимн "Скоморохов"» – это было у меня дома, – с нами рядом находились и Лерман, и Шахназаров, и они-то не дадут соврать! Короче говоря, первую часть написал Градский, а вторую часть написал я. Я обиды не держу, но факт есть факт.

По моей просьбе Градский все это прокомментировал:

– Насчет совместного сочинения скажу так: песни Шаха и Буйнова подвергались моему «профессиональному» критицизму в некоторых моментах, и создавалась ситуация, похожая на творчество коллективное, на манер того, как делали музыку многие западники. Конечно и Шах и Буйнов многое предлагали в моих первых опытах изменить, иногда я их мнение принимал, иногда посылал куда подальше. Они, разумеется, делали так же с моими предложениями.

И, несмотря на то, что я придумал многоголосие и в «Мемуарах», и в «Бобре» Шахназарова, а также в «Аленушке» Буйнова и многое менял в гармониях у них обоих, все равно считаю их песни именно их продуктом. Так нам было удобнее: кто принес и придумал главное – тот и автор. Буй придумал в «Гимне Скоморохов» в проигрыше нисходящий рифф в аранжировке, сыграв его мне дома у себя на рояле, при этом Лермана не было, потому что не были мы с ним тогда знакомы… ну и мы все втроем «вычислили» партию баса для Шахназарова…

Честно говоря, вспоминая «целый» год нашей работы перед его уходом в армию, он постоянно придумывает то, чего не было, видимо потому, что это были радостные для него, как для творческого человека, минуты, которых потом, в дальнейшей карьере ему не хватало: посему «добавляются» им все новые и новые «краски» в давно выцветшее полотно… а Саша Лерман – это уже была замена Буйнову. По возвращении из армии он отошел от того, что называлось рок-музыкой. Он в «Скоморохах» сочинял свои песни, хипповал и, видимо, был счастлив. Сам я в армию по зрению не попал, да и рад. Думаю, мне кто-нибудь башку бы там отшиб. Или я бы кому-нибудь ее отшиб.

У Саши Буйнова всегда так, да не так. Фамилия Валова была Милославский. Лерман всегда свои песни сам придумывал от начала до конца. Даже голосоведение в трехголосиях. Его и Валова группа в США называлась «Саша и Юра». Шах же всегда со мной и Буйновым консультировался, как улучшить свой бессмертный хит «Мемуары», и довел оркестровку и вокал до идеала и так далее по списку…

Кстати, «Муху-цокотуху» мы «создали» так: ко мне пришли Шах и Буйнов с портвейном, и я сыграл им «Муху» от начала до конца. Мало того – никто кроме меня не придумал в «Мухе» ни одной ноты, мы никогда с группой ее не играли, ни в одном концерте. Иногда я пел и играл ее один в своих сольниках под гитару… эта вещь (семнадцатиминутная) не записывалась и вряд ли когда-нибудь будет реализована…

Кончился этот веселый период весьма грустно. Данный состав группы «Скоморохи» себя исчерпал. Денежные отношения вконец были разрушены. Мне надоело во всем себе отказывать, в отличие от моих коллег, и лошадка устала везти общий наш хворосту воз в одиночку…

Последний раз мы этой командой, общим составом плюс Боря Богрычев (барабанщик) и флейтист и клавишник Глеб Май, съездили на гастроли в Куйбышев и Донецк, которые закончились с музыкальной точки зрения замечательно, а с финансовой просто ужасно. Денег за работу нам заплатили намного меньше, чем обещали, а так как я всем ребятам гарантировал заработок, пришлось мне, полностью расплатившись с ними, самому остаться практически на «нуле»…

Пишу об этом впервые как о первопричине последующих решений… Никто из них не сказал: «Санек, ты не должен один "пролететь". Давай разделим проблему на всех…» Не разделили.

Что же касается буйновских джинсов, то скажу честно – мои первые «левиса» я надел аж в 1962 году, и таких обалденных джинсов ни у кого в Москве я лично не видел. А Сашкины штаны имели примерно 127 дырок, что тогда не было еще модным делом и выглядели позорно. После того, кстати, как мы с Полонским прибили их под Сашкиной кроватью гвоздями к полу, а Буйнов их отодрал, зашил 278 дырок и носил еще года три…

Кстати, по поводу…. помню, что при первом прослушивании «Abbey Road», от которого я умирал от кайфа, Буй заявил: «Вот, наконец "Битлы" сделали какое-то дерьмо!» За что я захотел его уничтожить на месте, но сдержался, понимая, что время его «вылечит», что и произошло… Шах песен, к большому сожалению, теперь не пишет, а Буйнов пишет и поет совсем другую музыку, я бы так выразился, в «ином жанре». А вот «Лос Панчос» были созданы уже после Буйнова для работы в Москве на танцах и играли только западные хиты. В этом составе со мной «зажигали» Донцов и Дегтярев… Ну и память у Сани Буйнова…

Как Градский свою бабушку спас

Это не было «разговором для интервью». Мы с женой просто приехали навестить Александр-Борисыча, а по дороге созвонились с Мишей Леонтьевым, и он присоединился к нам в привычном формате кухонных посиделок. Точно даже не скажу, когда это было, помню только, что Михал-Владимыч должен быть в ночь улететь куда-то с Путиным, но в результате профукал все это дело, поэтому президентский борт поднялся в воздух без ведущего программы «Однако» и вице-президента «Роснефти». Говорили мы о многом, но эпизод с бабушкой я считаю нужным воспроизвести, ибо история показалась мне живописной и поучительной. Но поскольку она была как бы off record, то «ненорматив» представлен в ассортименте: Градский этим знаменит, чего греха таить.

– Бабушка по материнской линии – Градская, урожденная Павлова, Мария Ивановна, домохозяйка, умерла в 80-м году. Чего ты про нее можешь сказать?

– А че надо говорить?

– Ну, какая она была? Ты же ее скрывал.

– Здрасссьте вам! Ничего я не скрывал. Мария Ивановна была настоящая русская бабушка. С борщом, клубникой, малиной и вареньем из райских яблок из расторгуевского сада-огорода… Под вечер она иногда бросала понятийный взгляд на папу и он отправлялся в сельпо за двумя «четвертинками», взять которые почему-то считалось круче чем пол-литра… потом они молча выпивали и даже подпевали друг дружке, вследствие чего отец окончательно «обрусел»… А про Розу Ильиничну сказано в «Википедии» этой что-нибудь?

– Да, что она «бабушка рок-н-ролла».

– Все правда: она котлеты всем делала.

– Фрадкина Розалия Ильинична. Работала секретарем-машинисткой. Умерла в Москве в возрасте ста лет… Розалия Ильинична где жила?

– Со мной. Чверткина она, урожденная Чверткина. Умерла в 1996 году. К тому времени переехала от меня и последние лет семь жила с дядей Яшей, ее братом, в их квартире на проспекте Мира. Ей было спокойнее с ним, чем с нами, уже и Даня, и Маша были… в доме постоянная суета.

– А вот про дядю Яшу вообще ничего в «Википедии» нет. То есть она жила с тобой до какого-то момента…

– Всю жизнь.

– То есть она и третью жену, Ольгу Семеновну, знала?

– Здрассьте, она ее учила стирать и готовить.

– А, то есть она была такой бабушкой, которая тобой занималась? Кто тебя растил, когда ты ребенком был?

– Мама.

– Она разве сидела с тобой?

– До четырнадцати, а потом я уже сам себя растил. Бабушка меня не растила, мы с ней просто вместе жили. Я ее сам в какой-то степени растил.

– Она реально до ста лет дожила?

– Да. На сто первом году скончалась. Я однажды ее… ну как сказать? Спас, считай.

– ???

– Она заболела. А я был в Крыму. Ее в больницу папа положил. Не могли ее вылечить от воспаления легких. И закололи ей всю жопу так, что у нее все в синяках было, в пролежнях. Два с половиной месяца. Они лечили какой-то херней ее. Папа мне телеграмму прислал, что «бабушка еще чуть-чуть и все…, давай возвращайся…». Я вернулся.

Пошел в больницу. Врач вдруг на меня: «Это что же, ваша бабушка? Чего у нее другая фамилия?» Я говорю: «Б…, а почему у нас должна быть одна фамилия?» Она – Фрадкина. Я – Градский. Спрашиваю: «А чем вы лечите?» Он говорит: «Вот так-то, тем-то…» Я говорю: «И чего?» – «Ну вот, температуру не можем сбить». Я звоню папе. Он говорит: «Сань, ну давай с квартирой что-то будем делать. Переоформлять». Как бы уже все решили, договорились, конец ей. Она действительно плоха была. Ей закололи все, что можно было заколоть. И температура не уходит. И она лежит, и вроде не умирает, но и не выздоравливает.

Стонет так жалобно… Иду к врачу. Он видит мой специфический взгляд, знаешь какой, и уже бздит, типа как быть-то? Но сделать ничего не может, как я понял. А вечером звонит отец, говорит: «Слушай, у нас тут на работе одна женщина вылечила своего 90-летнего папу каким-то лекарством. Антибиотиком сильным, который лечит, и пожилым людям он годится. Называется клафоран. Я еду опять к врачу. Говорю: «Вы такое знаете лекарство клафоран»?» Он говорит: «Знаю». Я спрашиваю: «А оно есть у вас?» – «Да что вы?! Это дефицит-хреноцид, дорогая штука». Сто рублей стоят десять ампул. «У нас таких денег нет. Вот колем ей амидопирин» – ерунду дешевую, поэтому не действует. Я утром звоню Боре Кочурову, другу, мы с ним в Алуште отдыхали в лагере спортивном. А он замначальника аптекоуправления города Москвы. Говорю: «Боря, мне нужен клафоран срочно». Он говорит: «Щас». Через час он мне звонит – в трех аптеках: в одной шесть ампул, в другой – две и еще две в третьей аптеке.

– По сусекам? Проблема в том, что это дорого или нет ни хрена?

– И дорого, и нет ни хрена. Все сразу. Ну, СССР, епта. Я купил этот клафоран. А что мне сто рублей? Из-за каких-то ста рублей человек мог отправиться на тот свет. Ей стали его колоть и через семь дней она домой поехала.

И долго еще прожила после этого. Да. А могла бы и еще протянуть. Ее брат, тоже в возрасте, решил себя обследовать. Яков Ильич. Лег в больницу. А меня не было – я был в Италии (ну, не совсем в Италии, а у нас круиз был, я – посреди моря). И она осталась одна. И папа ей говорит: «Давай, у меня поживи несколько дней, пока Яша в больнице будет».

– А у него – это где?

– На Кленовом бульваре. А она как среагировала – перемена места, не свои кастрюли, полотенца – и все. Пять дней, и ее нет. День-два, она перестала уже сопротивляться… И я посреди моря нахожусь. Самое «веселое» – телефонов же нет никаких. А утром, где-то в восемь часов, я, Оля (Ольга Семенова Градская-Фартышева. – Е.Д.), космонавт знаменитый, еще два-три каких-то VIP-типа – идем с капитаном завтракать. Он говорит космонавту: «Можете позвонить…» У нас есть связь. Я говорю: «Ой, товарищ капитан, давайте я тоже», – чего-то мне приспичило позвонить. Не звонил недели три отцу. И я в 8:20, что ли, после завтрака, сажусь звонить. Снимаю трубку, а мне папа говорит, что бабушка сейчас умерла, полчаса назад. А Даня с Машей (Даниил и Мария Градские. – Е.Д.) в Москве были. Даня ее хоронил.

– Сколько же сыну твоему лет было?

– Пятнадцать.

– Мальчик еще.

– Да. А я вырваться не могу. Два дня надо ждать, пока придешь в порт, а потом паспорта – лететь. И я говорю: «Ну, вы подождите», – «Нет, нет, Саш, мы не можем ждать, потому что негде ее держать». Ее в крематорий, и все. Похоронили там же, где и прабабушку, в Востряково.

– Семейный склеп есть?

– Это там, где теперь вся моя линия лежит еврейская. В виде урн, в землю зарытых. Фрадкина. Чверткины. Бабушка, ее две сестры. Их мать – моя прабабушка. И брат.

Русская линия – мама Тамара Павловна, Мария Ивановна, бабушка, дядя, мамин брат Борис и папа, как все в семье шутили, обрусевший совершенно – все в Кузьминках. И рядом метрах в десяти Маринина мама, Люба… Один дед в Харькове, другой – в Подмосковье…

– А две сестры – это значит твои двоюродные бабушки?

– Они бабушками считаются, да, наверное.

– У того поколения было много детей.

– У моей пра – одиннадцать. Из них: пятеро осталось, один из пяти умер в девятнадцать лет. А остальные умерли при рождении. Прабабку звали Анна Абрамовна. И она вообще по-русски не разговаривала. Только на идише. Это было в коммунальной квартире, в комнате одной из бабушкиных сестер.

Она (моя пра) лежала восемь лет в кровати, не вставала. Так они все за ней ухаживали. Я под ее кровать залезал, когда спать не хотел идти. Под кроватью картошка хранилась – так я кидался картошкой, во всех… чтобы от меня отвязались… Ну и как спать – на одной кровати пра, на другой тетя Зина, а между ними я на раскладушке в комнате пятнадцатиметровой? Плюс два шкафа и обеденный стол… Родители меня туда иногда «командировали»… При этом все четверо (три сестры и брат) дожили до глубокой старости…

– Сколько ж тебе лет было?

– Мало.

– Ты когда-нибудь детство вспоминаешь свое?

– Очень плохо помню, у меня одиночные слайды в голове.

Как Градского в Чехословакии обстреляли

Летом 1968 года гитарист «Электрона» запил в очередной раз, и руководитель ансамбля Юрий Юров, понимая, что в предстоящих гастролях по Чехословакии им нужен кто-то понадежней, пригласил Градского, которого встретил во Владимирской области (АБГ чесал там в составе группы «Электро»… да, да, почти «Электрон»). И вот Борисыч под предводительством Юрова и в компании басиста Зенона Янушко, барабанщика Владимира Морозова и вокалиста Льва Пильщика попал в город Банска-Быстрица. А через два дня в Чехословакию вошли наши войска, и все концерты отменили.

Юров вспоминал: «Нам никто ничего не говорит, мы не в курсе дела. И тогда Володька Морозов и Саша Градский решили: "А давайте вечером пойдем в кабак!" В кабаке Морозов попросил у местных музыкантов разрешения поиграть. И после нашего возвращения домой директору филармонии приказали: "Этих двух убираем!" Прежний коллектив рассыпался, а нам навязали новых музыкантов, сделав из группы "большой квартет", как в фильме "Карнавальная ночь" говаривал герой Игоря Ильинского».

По моей просьбе это дело прокомментировал сам Александр Борисович:

– Да, у нас была гастрольная пауза, я съездил с «Электроном» в ЧССР и еле жив остался, так как по нашему автобусу с советским флажком пару раз жахнули. Никто не успел себе ничего купить, только Пильщик приобрел лакированные ботинки в день приезда, потом все лавки закрылись, пришлось на все командировочные взять вокзальной жвачки… Кстати, интересный факт о «дружбе народов»: стоим на станции, ждем свой поезд (колеса меняли на границе), а из мимо проезжавшего пассажирского высовывались из окошек поляки, немцы и, понимая, что на перроне русские, весело и серьезно так нам орали: «Правильно, русские, мочите этих гребаных чехов…»

Как Градского в шпионы вербовали

Александр Буйнов рассказывал, что во время скомороховского чеса по Северному Кавказу они как-то оказались в поле зрения иранских пограничников. И они с Юрой Фокиным решили потроллить Градского: «признались» ему, что завербованы иранской разведкой. «А что было делать? Нас бы расстреляли…» И стали товарища как бы «вербовать»…

Но АБГ уперся: «Я сам вас в КГБ сдам!» И по приезде в Грозный якобы действительно пошел искать местное чекистское управление. Буйнов с Фокиным за ним следовали тайком. Тут на Градского наехала пара местных в национальных одеждах: стали на него пальцем показывать и что-то грозно говорить на своем языке. Вайнахам прическа и модные джинсы «скомороха» не понравились. Тут коллеги и решили «устроить встречу с вербовщиками»: договорились с грозненскими студентами, два юноши + местная красавица согласились превратиться в сотрудников спецслужб Ирана. Тот, что в черной шляпе, грозно вопрошал Александра: «Ну, продашь родину?» И Градский сурово ответил: «Никогда!» Буйнов: «И тут же мы Градскому все и выложили. Он гонялся за нами по всей гостинице – еле ноги унесли».

Как Градский слова придумывал и заступался за вождей ГКЧП

Самые известные из «градского новояза» – «совок» и «журналюга». Как это второе впервые было, помню. Весна 1993-го, участники ГКЧП только что освобождены. Мы втроем (Градский и я с женой) приехали на съемки «Пресс-клуба» с Градским, куда меня пригласили редакторы популярнейшей в начале 90-х программы. Там журналисты «допрашивали» гэкачипистов. И в какой-то момент последний премьер СССР Валентин Павлов занервничал, нападки его достали. Потому что накануне в «МК» опубликовали выдумку Саши Минкина: премьер-министр Советского Союза торговал на улицах Стокгольма знаменитыми командирскими (наградными) часами, чтобы добыть деньги на опохмел.

Я, стоя у самого входа (сесть наша троица отказалась, мы заскочили просто отметиться как бы), наблюдал за перепалкой: Минкин сидел буквально в метре от экс-премьера.

После того как один из коллег бросил недавно освобожденным узникам: «Вы – дерьмо!», в полемику вступил Градский, заявив: хам-журналист должен извиниться перед гостями «Пресс-клуба». Тогда впервые и прозвучало «журналюги». Кира Александровна Прошутинская тогда парировала и стала величать дерзкого спорщика не иначе как «певец Градский», акцентируя его некомпетентность в политических разборках: мол, его миссия петь, а не спорить. Однако при монтаже его реплику все-таки не купировала: профессиональное чутье подсказало, что живой пластический момент украсит эфир.

Юный Дима Быков тогда рассердился. После эфира ведущие СМИ напали на АБГ. Александр Аронов, Лева Новоженов и другие причитали: «отец советского рок-н-ролла» «пал», «потерял», «утратил». Но! Но Градскому тогда оборвали телефон все, поздравляя с «выступлением».

И дело было не в любви к ГКЧП, за представителей которой Градский тогда вступился, а в импульсивной искренности человека, который отреагировал на ситуацию естественным для себя образом, не задумываясь о том, как и что «нужно» сказать. Сам АБГ пояснял: «Телевизионная группа договорилась с Павловым и его соратниками, что они придут на разговор. Но вместо этого было открытое хамство… еще я заметил, что меня постоянно снимают, хотя я расположился в самом конце зала и не собирался ничего говорить… Я понял, что происходит все это безобразие без моего участия, а при монтаже получится, что я заодно с "журналюгами", которые нападают на людей. Поэтому я открыто высказал все, что думаю. В зале было несколько людей, которые думали так же, как я. В "МК" же написали: "Авторитет так трудно завоевывается, а теряется за пять минут". Но это они так думают. На самом же деле среди людей, которые понимают, что такое человеческие отношения, я только укрепился как нормальный человек. Со стороны Киры был прекрасный журналистский ход. Она оставила все как есть, сохранив остроту конфликта и резкий тон. Прошло уже столько лет, а об этом все вспоминают и просматривают в Сети».

Между прочим, АБГ очень потом сошелся с парой Малкин/Прошутинская: у них дачи рядом в Новоглаголево (позднее, осенью 1994-го, мы все накупили там участки – мой был между гектаром Саши Толмацкого и территорией Градского; недалеко строились Крис Кельми и основатель Moroz Records Александр Морозов).

А еще АБГ придумал словечко «совок». Он говорил: «Мы с Юрой Шахназаровым выпивали в песочнице. У меня вместо стакана был детский совок за двадцать три копейки. Затем я написал песенку». Из тех, что не прижились, помню «башлевик» и «целкомудренность».

Любопытно, что «совок» со временем приобрел несколько иную коннотацию. Как-то к 13 января кинематографист Елена Райская решила поиронизировать у себя в блоге: «В Новый год по СТАРОМУ стилю хочется пожелать всем НЕМОЛОДЫМ, но все еще мыслящим людям – избавиться от застарелой совковой привычки регулярно засирать свою собственную страну. Понятно, что так оно было принято во времена нашей тоскливой молодости: засрать Совок (тайно или явно) считалось доблестью. Ненавидеть его было правилом честного человека. Хула совковой власти полагалась высшим мужеством. Но теперь-то это атавизм, ребята-старики. Это не модно совсем, не тренд. Это то, что делает вас, мои ровесники, отрезанным ломтем. Очнитесь. СССР давно нет. Усатый не правит. ГУЛАГ закрыт. Совок давно пал. Здесь – Россия. Совсем другая страна, ей-богу. Интересная, сложная, странная, но, б…, зуб даю, это не Совок! Выходите из подполья. Возвращайтесь к жизни».

Градский о других

Высказывания здесь разные по стилистике + тональности, потому что контекст всякий раз отличался. Какие-то реплики героя повествования я запомнил во время совместных возлияний на кухне в Козицком переулке, что-то не вошло в эфирные версии ТВ-записей, некоторые пассажи записал в кабинете Германа Клименко во время нашего с Градским визита на студию Mediametrics, о чем-то беседовали в кулуарах театра «Градский Холл» до и после «моторов». Как-то так. Однако именно стилистическим разномастьем и лексической разбросанностью мне лично эти пассажи АБГ и нравятся.

Градский о Туркове

Помню, что в то время производился набор артистов для съемок фильма «Неуловимые мстители». Дело было на «Мосфильме», жил я рядом, прочитал объявление на заборе – дескать, нужен парень, владеющий гитарой, на роль Цыгана. По этому объявлению на «Мосфильм» пришли Миша Турков и аз грешный. Конечно, нас обоих, к счастью, забраковали, и в отместку мы с ним, поболтав немного, решили, как тогда говорили, «сделать группу» хотя бы пока из двух человек.

Кто придумал название «Славяне» – я или Турков, – не помню, скорее всего, я, так как Миша, помню, предлагал варианты с гитарами: «кричащие», «вопящие гитары», какие-то «струны» и что-то в этом роде.

Но уж точно не Витя Дегтярев, который присоединился к нам с Турковым позднее. У меня даже есть фото с Турковым, где мы с ним с дурацкими гитарами в идиотских позах плюс наши первые барабанщик и басист (Гена, кажется).

Градский про ВИА «Веселые ребята»

Я пошел к Слободкину на одни гастроли плюс концерт в Москве. Гастроли были в Калмыкии. Обыкновенный тупой чес. Я заработал денег и свалил, а Вова Полонский остался дальше зарабатывать. Хотя первая идея была – заработать немного на аппарат и делать «Скоморохов» в Москве. Поэтому и состав поменялся – Лерман, Шах и Полонский ушли, а Саульский и Фокин стали играть со мной.

Градский о Микки Рурке

Была «история». В Нью-Йорке, я же тебе рассказывал.

У меня есть друг Илья Быков, замечательный племянник Ролана. Он очень много лет живет в Америке. И в свое время, кстати, он познакомил меня с Викой Федоровой, это дочка Федоровой Зои. Она была красотка. Рано умерла, к несчастью…

Так вот, Илюха как-то заказал сумасшедший ресторан. «Пойдем, Саш, я тебя отведу, здесь охрененный ресторан в Сохо, куда не попасть». А у него там знакомый чувак, который мог организовать, чтобы мы в пятницу туда пришли.

Пришли мы в этот ресторан, какой-то подвал сраный. Просто подвал. Вниз спускаешься, а там маленький садик, какие-то столики. Смотрю: сидят звезды голливудские. Такой клуб закрытый.

Сидит Микки Рурк, сидит Миннелли. И еще куча народу. Вайнштейн Харви, с ним какие-то актрисы.

Ну, я сажусь, мы едим. Причем с Маринкой все дело происходит, я не один.

Короче говоря, выхожу покурить на улицу. И за мной же на улицу выходит Рурк. Я сижу один на своей лавке, Рурк тоже на своей один – и курит. Ну и я сижу, курю. Рурк на расстоянии примерно метров семи от меня. И я, конечно, посматриваю на него, интересно, что за чувак. В это время откуда-то сбоку выскакивает какой-то русский с фотоаппаратом, с какими-то бабами, и начинает меня фотографировать. Я спрашиваю: «Ты чего?» Он говорит: «Александр, вы такой редкий гость, разрешите представить, вот Катя и Таня». «Здравствуйте, Александр! Очень приятно. Мы живем в Нью-Йорке, недавно приехали из Киева, разрешите, мы с вами сфотографируемся».

Не стал препираться… Потом еще какие-то две бабы, и потом еще какие-то три. Все меня снимают.

Рурк сидит и, видимо, думает: что за фигня, какого-то мудака лохматого фотографируют? И я поймал этот его взгляд, мне было страшно неудобно. Думаю, зачем я в это во все влез? И сваливаю оттуда.

Потом он идет мимо, уже внизу, так смотрит, смотрит на меня. И я так взгляд отвожу, как Путин, в сторону.

Все, история кончилась.

Сидит мировая знаменитость, актер номер один несколько лет, и какого-то хрена какие-то люди снимают на какие-то фотокамеры, а на него – ноль внимания… это очень смешно.

Градский о Пелагее

В начале декабря 2013 года случился скандал в эфире проекта «Голос». Выступление дуэта из команды Пелагеи спровоцировало реакцию ее коллеги по жюри-квартету. Наставница доверила Артуру Кириллову и Дмитрию Сороченкову исполнить «Солнечный остров» Андрея Макаревича.

Сергей Мазаев говорил в конце нулевых:

– Для меня песня «Ты или я» («Солнечный остров») – это вообще лучшая песня того времени! Это гимн свободы. Пример стопроцентного рок-н-ролла! Очень качественный, фирменный блюз. «Солнечный остров» отодвигала тот занавес, перед которым мы все находились, это было как глоток свободы! Настоящий гимн всей авангардной молодежи».

В «Голосе» старый хит исполнили неплохо, интересно, по-новому. Однако, с точки зрения Градского, оказалось – святое не тронь. В сети отмечали:

«Он чуть ли не с бешенством обрушился на юную наставницу за то, что та посмела разрешить своим воспитанникам перепеть "самого" Макаревича. "Этого делать нельзя было! Не приемлю такое исполнение! Знаете, по пятницам (когда выходит передача) мы, бывает, встречаемся на даче с Андреем Вадимовичем. Как его отвлечь, чтобы он это не слышал?" По словам Градского, впервые он услышал эту вещь в далеком 1970 году и с тех пор другую версию исполнения "Солнечного острова" он слышать не желает. "Я не хочу поддерживать этот вариант. Давайте на этом закроем дискуссию. Другой версии я слышать не хочу", – безапелляционно заявил певец… Пелагея мужественно выдержала этот удар, так как предполагала, что наставники могут "распять" инициатора этой идеи. И даже парировала Градскому: "Кому как не вам, Александр Борисович, знать, что у нас мало достойных песен. Это – одна из них. Я горжусь своим дуэтом!" Нетленка Макаревича была обработана своеобразно: музыкальные вариации чем-то даже напомнили незамысловатую "нам бы, нам бы, нам бы всем на дно", чтоб голосом достать до океанских глубин, свесив ножки с солнечного острова… Александр Борисович был неумолим: "Это не смешно!"… Все объяснения Пелагеи насчет того, что она специально выбрала русскоязычную композицию, дабы дать возможность молодым певцам петь достойные песни, написанные в России, успеха не имели».

Ну, я, само собой, не удержался и спустя пару недель, когда оказался в гостях у АБГ, поинтересовался резонансом.

Градский вот что сказал:

– Меня обвинили в том, что я вообще протестую против того, чтобы исполнять песни Макаревича. Это совершенная ересь, я этого не говорил. Я сказал, что просто ТАК это нельзя петь. Вот и все. Нельзя петь в вокальной манере песню, которая не на это рассчитана. Тем более что она очень личностная. И в репертуаре «Машины времени» очень много песен, которые совершенно спокойно могут петь вокалисты. Ну, просто щелкнуть пальцем и найти то, что годилось бы для этих ребят. Не надо было брать «Солнечный остров»; может быть, это единственная песня, которую Пелагея сочла возможным включить в репертуар. Можно было найти какую-то другую вещь, но, во всяком случае, мне это не понравилось, и мне надо было как-то изящно об этом сказать.

Я сказал достаточно изящно, но меня обругали так, как будто я вообще их разнес. Хотя и хотел разнести. Но если бы я их разнес по-настоящему, я думаю, что в Интернете был бы просто шок. Потому что, когда я разношу – я разношу так, что… это очень грубо звучит, очень грубо. Но мне просто показалось, что в том контексте, с этими голосами так это делать было не нужно. И это был скорее укор Поле, потому что она иногда со мной советуется, а в этом случае не советовалась. Я бы ей отсоветовал. Думаю, что она меня послушала бы, кстати. Уверен, что нашел бы слова, потому что мы замечательно с ней общаемся. И в очень хороших отношениях. Может, убедил бы ее дать им какую-то другую вещь из того же самого машино-временского репертуара. При всем при том – Пелагея, безусловно, имела право делать то, что считает нужным. А я имею право иметь свое мнение.

Естественно, последовал вопрос:

– И реакция Андрея Вадимовича?

Ответ Александр-Борисыча:

– Ну, не такая. Андрей более мягко к этому относится, интеллигентно. Ему, может быть, в какой-то степени было приятно, что его старую песню кто-то сделал. Так что, я думаю, его реакция вполне объяснима и правильна. Так же, как правильной считаю свою. Постольку поскольку я защищал не себя и даже не его, а, скажем так, то, что я называю правильным пониманием и правильным прочтением вокального стихотворного произведения.

Градский о Цое

– Твой тезис, Александр, что платят хорошо тем, кто хорошо играет и хорошо поет?

– Да. Так оно и получилось. Ну, так вышло. Всем, кто был интересен, стали платить.

– Ну, Цой зарабатывал все-таки больше, чем ты, вот в тот период.

– Что ты, смеешься, что ли?

– Ну, конечно.

– Да перестань. Перестань, не смеши меня.

– Разве нет?

– Больше меня только Высоцкий зарабатывал. Ну, не надо. Не надо придумывать. Сейчас сочиняется колоссальное количество историй. У Виктора было два или три великих концерта и еще несколько классных «айзеншпиcовских». Понимаешь, удивительных. И по приему публики, и по драйву, и по заработку. И вот человек на взлете вдруг уходит из жизни. Понимаешь, это жутко, ужасно, это просто отвратительно, у нас всегда трагедийная ситуация. Ну, кто знает, каким он был бы сейчас?

– Ты можешь его представить на корпоративах, Виктора Цоя?

– Почему нет?

– Ты считаешь, он мог бы вписаться в эти дела?

– А какая разница? Ты делаешь свою музыку. Ты делаешь свое искусство. Ты его делаешь вне зависимости от того, где ты находишься. Это не имеет значения. Настоящий профессиональный человек делает так. Это однозначно.

– Но с Цоем было четкое ощущение, что он проводник из космоса.

– Это ваши медийные штуки. Давай я тебе объясню в двух словах, что происходит. Вот ты же знаешь эту историю, когда его горячие поклонники пишут «Цой жив». На стенках и везде. Почему они это пишут? Потому что им нужен живой герой. И именно Виктор Цой для них живой, потому что герой. А почему его сейчас со страшной силой раскручивают средства массовой информации?

– Так где же его раскручивают? О чем ты говоришь?

– Ты просто посмотри телевизор. Ты его не смотришь, небось.

– Сегодня пятьдесят лет, сегодня, может быть, да.

– Да нет, постоянно его раскручивают в СМИ. Как героя настоящего…

– Я не соглашусь.

– …Но только мертвого. Женя, мертвый герой удобен начальству. Чем больше СМИ государственные поднимают мертвого героя, тем менее значимы в глазах общества живые сегодняшние герои, разные. Не важно, в музыке или в поэзии… или в обычном бытии. Потому что живого героя всегда можно упрекнуть величием мертвого героя.

«Вот, дескать, Высоцкий – это супер! А ты кто такой?» А поклонникам Виктора как раз нужен живой Цой, поющий, общающийся и так далее. Поэтому есть противоречие дикое между тем, что из Вити лепят какую-то бронзовую хренотень, чуть ли не памятник собираются установить в то время, как нет памятника Мусоргскому, например.

– Вот здесь вот извини. Я помню, как Анатолий Лысенко говорил Володе Мукусеву, что Льва Толстого знают пятьдесят миллионов в стране, а тебя, Володя Мукусев, знают сто семьдесят миллионов.

– И что?

– При чем здесь Мусоргский? Мусоргского знают гораздо меньшее количество людей, чем Цоя. И Мусоргского пятнадцатилетние не поют.

– А почему?

– Ну, я на этот вопрос не могу ответить.

– Потому что средства массовой информации…

– Да я тебя умоляю. Семьдесят лет коммунисты навязывали стране субкультуру творческой интеллигенции. У нас по Центральному каналу только и были что Мусоргский, Чайковский, классика, а люди пели Высоцкого, Градского, «Машину времени». Потом пели Бутусова, Шевчука, Цоя…

– Могу сказать на это следующее. Есть вещи, которые нужны многим людям. Почему они нужны многим людям, почему многим людям интересен Виктор Цой, почему интересен Макаревич или даже иногда я? Потому что это более современная форма донесения музыки и стихов до человека.

– То есть ты считаешь, что дело именно в форме, подаче, а не в месседже, который есть у Цоя?

– В «посыле» тоже, если по-русски говорить, но и в форме. Это более демократичная форма. Она не требует специального музыкального, поэтического или какого-то другого образования. Она прямо доходит до людей. Это прямой месседж, как ты говоришь, да. Есть более сложный месседж. Тьфу, какое слово тупое… Для того чтобы понять, по-настоящему оценить серьезную музыку, большую поэзию, нужно иметь образование. И это образование человек должен где-то получить. Если он образования в школе или в институте настоящего не получает, у него есть какие-то простые рецепторы, которыми он воспринимает искреннюю, жесткую, ритмичную, активную музыку и стихи. И поэтому современный человек…

– Очень многие делают такую музыку, поют, но при этом Цоя…

– Я же тебе про это и говорю. Живой герой. Он сегодня. И для меня он – герой настоящий и в какой-то степени живой. Потому что он сегодня существует, понимаешь, в сегодняшнем языковом кластере, если хочешь. Понимаешь? Мусоргский – это другой язык. Но заметь, композитор Мусорский, поэты Хлебников и Анненский – все эти люди не уходят из русской культуры. Потому что это генетика, которая передается элитой своему потомству, скажем так. И Хлебникова знают сорок тысяч…

– Вот я сомневаюсь, что Даня и Маша, дети твои, знают Хлебникова.

– Они знают. Хлебникова знают сорок тысяч человек все время в течение ста лет. А Витю Цоя сегодня знают миллионы людей. Правильно?

– Десятки миллионов.

– Наверное. Но не факт, что через сто лет их будет сто миллионов, десять миллионов и даже миллион. Это не факт. Может быть, его будут помнить сорок тысяч человек через сто лет. Но они будут! Потому что Цой – практически зеркало сегодняшнего времени!

– Надо объяснять?

– Да, Женя! Публиковать. Делать все возможное, чтобы книги о Цое выходили, фильмы снимались. Выросли уже поколения, которые после Цоя родились. И они слушают и будут слушать группу «Кино».

Градский о кино

– А если не про «Кино», а про кино?

– У меня все кино «полнометровое» закончилось «Меланхолией». Я после этого фильма ничего смотреть не могу.

– Не понравилось…

– Нет! Это просто величайшая картина. Знаешь, что я сделал? После «Меланхолии» решил посмотреть еще несколько фильмов Ларса фон Триера, которые раньше выключал на десятой минуте… Могу тебе сказать, что я опять их не смог смотреть. Мне было скучно, неинтересно.

– А ты знаешь, что фон Триер антисемит?

– Какая разница? Достоевский тоже был антисемит, и что теперь? «Идиота» не читать? У меня ровно две крови. Я могу критиковать сам себя. Причем довольно жестко!

– «Ла-Ла Ленд» тебе как? Это же музыкальный фильм.

– Как кино это мне не интересно. Как работа людей – интересно. Американцы показали, что спустя даже пятьдесят лет могут снимать мюзиклы и могут делать их так весело. Особенно первые сцены, где они на крышах машин танцуют: это просто из 1958 года какого-то – классно сделано. Великолепно смонтировано. Я же смотрю кино еще как человек, у которого больше сорока картин, и помню, что, хотя Хилькевич умудрился снять «Узника замка Иф» удивительно небрежно, он все равно не смог испортить ни мою музыку, ни работу актеров. Эту картину смотрят до сих пор.

– Михалков?

– «Пять вечеров» – великий фильм великого режиссера!

– А «Родня»?

– Не мое… когда я закрываю глаза и слышу фонограмму. Фонограмма фильма «Родня» – это примерно, как фонограмма ток-шоу на федеральном канале, где все орут одновременно, и непонятно ничего. Единственный любимый момент в фильме «Родня» – это когда Мордюкова бьет Юру Богатырева в лоб! О Юре, кстати: «Свой среди чужих» – мое кино! Пою там… Да… работа молодого режиссера… а мне все равно по душе… Я сейчас смотрю в основном сериалы. Почему мне нравится «Карточный домик»? Потому что на протяжении трех-четырех сезонов они все время находили какие-то новости, брали из жизни истории. А когда у тебя всего несколько героев, ты должен мучиться, куда их вообще бросить, во что окунуть… Их несколько, великих картин: как это так люди взяли и сделали?

«Апокалипсис», «Пролетая над гнездом кукушки», «Последнее танго», «Крестный отец», «Однажды в Америке», «Добрый, плохой, злой», «Малышка на миллион» и потрясающее кино «Человек дождя». И даже Круз, который, в общем, ходульный, там они с Хоффманом – два гения! «Весь этот джаз», «Кабаре»… Сколько всего! Мне страшно нравится еще, где Аль Пачино играет слепого, «Запах женщины». А сцена, где он ведет машину, слепой… это просто потрясающе! Это ж надо до такого додуматься? «Куда?» – «Направо, налево, стой! Стоп!»

Вот десять-двенадцать картин таких. А у нас ни одного фильма такого нет. После «Судьбы человека» – с какого-то места, с какого-то момента, с каких-то годов. Где-то мы шли рядом… поначалу…

Я первым посмотрел «Ностальгию», и ты, может быть, этого не знаешь, но «Ностальгию» передал мне сын жены Тарковского, когда картину не видел даже Янковский. Парень этот жил на Мосфильмовской, недалеко от меня. Юрка Иванов дружил с ним. Этот мальчик от Андрея получил вот этот монтаж, на VHS-нике. И оно у меня сохранилось, это кино.

Когда я его получил, оно было на итальянском языке, его еще никто не видел, вообще. У меня был видеомагнитофон под названием «Блаупункт», на котором можно было аудиозапись сделать, то есть наложить отдельно звуковую дорожку на фильм. Для этого я нашел переводчика. Его звали Коля Живаго. Он был блестящий переводчик-синхронист кино с итальянского на русский. Дальше было сделано следующее. У меня дома с этого чертова «Блаупункта» на другой видеомагнитофон мы переписали итальянскую звуковую дорожку. При переписи Живаго наложил перевод (микрофон дома был всегда). И потом я вернул эту дорожку обратно на видеодорожку фильма, который прислал Тарковский.

Ко мне приходили все смотреть это кино, в том числе и Янковский, который первый раз увидел себя «смонтированным» у меня дома, потому что он снялся в Италии, а что из картины получилось, не знал ни черта, там надолго ее остановили, не выпускали и так далее.

У меня все были – и Саня Абдулов, и Ярмольник, и Янковский, и Макаревич, и Боярский. Короче, у меня дома был просмотровый зал и сколько раз я эту картину вынужден был смотреть, не знаю, пятьдесят, наверное. Приходили люди, садилось человек восемь-десять, чай, пиво – и я заводил им это видео… «Ностальгия» так и лежит дома, вот здесь где-то, недалеко. У меня VHS-совский есть проигрыватель. Кассету можно воспроизвести в том виде, в котором она была… при этом с Тарковским я не был знаком… Но следующий фильм Тарковского назывался «Жертвоприношение». И есть ассоциация… Сейчас расскажу. Потому что я пошел на этот фильм, и через двадцать минут сбежал. Все. Я понял, что Тарковский меня больше ничем никогда не заинтересует. Жертву я принес…

– Я никогда не был его фанатом.

– А вот я был. Я смотрел этот фильм, где Терехова играет, – «Зеркало». Он шел в ДК Свердлова напротив Дорхимзавода, который по дороге с Киевской на Мосфильмовскую, на другой стороне… Новодевичий… И около него был ДК Свердлова, который потом превратился в ресторанный центр, целая куча этих кабаков. И в этом ДК Свердлова он шел… У него была четвертая категория, у «Зеркала», я смотрел его три дня подряд раз десять. Я его знал наизусть, и всем рассказывал, какое охренительное кино, что «это Тарковский», что «вы ничего не понимаете». Короче, всех туда отправлял, а потом «Ностальгия»… и это была, конечно, хана всему. Олег со свечкой идет долго, зажигает ее, смотрит, соответственно, чтобы она не погасла. Сейчас я это смотреть не смогу… на пятой минуте «свечкодержания» тоска наступает, а Великое не происходит уже…

– Я помню «Рублева». Это великое кино.

– Но это другое кино было. Это вообще никакого отношения не имеет ни к «Зеркалу», ни к «Жертвоприношению».

– Стоп! Я «Солярис» еще посмотрел.

– Да ну, тоже тоскливое кино. Банионис, все эти литовцы с холодным рыбьим глазом.

– Литовцы с холодным рыбьим взглядом – это шикарный образ.

– А так оно и есть, они же как англичане. Но у англичан другого рода глаз, а у этих такой бледно-голубой, выцветший на Балтийском побережье. Глаз абсолютно никакой. Когда снимался фильм «Никто не хотел умирать», его сделали черно-белым. Если бы это был цветной фильм, его бы никто не стал смотреть. А «Мертвый сезон»: какое дурацкое кино! Там Банионис в главной роли, а «Меланхолию» я смотрел раз пять… Все-таки сегодня кино для меня – это действие, конечно, со смыслом… Кстати: «Охотник на оленей», конечно же.

– Эти драмы голливудские хорошие.

– Потом какие-то картины Феллини, «Восемь с половиной» и что-то там еще.

– «Сладкая жизнь» очень хороша. Она лучше, чем «Восемь с половиной», гораздо.

– Да, «Сладкая жизнь», и что-то итальянское еще было. По-моему, Бертолуччи. «Двадцатый век» – его картина? Но это послабее. Пазолини – нет. Я просто пытаюсь вспомнить, что еще. Висконти – «Гибель богов».

– Висконти у нас почему-то очень мало показывали.

– Может быть. Еще все помнят позднее – «Семейный портрет в интерьере», а я больше всего любил «Туманные звезды Большой Медведицы», потому что там молодая Клаудия Кардинале играет. Она была моей любимой актрисой когда-то, и мне очень нравился этот фильм.

Ну вот, видишь, с трудом за долгую жизнь набрали пару десятков наименований. Еще мне нравился… с Дастином Хоффманом, «Хвост виляет собакой». Потом был такой фильм «Телесеть». Уильям Холден играл, в эфире хочет покончить с собой. Сиднея Люмета кино…

– Знаешь, у Скорсезе все недурные фильмы.

– У Скорсезе нет плохих.

– Дело в том, что не все неплохое нравится. Есть очень хорошие режиссеры, которые бесконечно далеки по проблематике, по взглядам, и от того, что есть хорошее кино… Это знаешь, как? Можно прийти к хорошему шеф-повару, но он специализируется на креветках, а ты любишь только мясо, ну и чего?

– Я даже не знаю, какое русское кино я могу рядом поставить. Я пытаюсь сейчас вспомнить, какой русский фильм произвел на меня вот такого же рода впечатление, и не могу сразу вспомнить…

– «Романс о влюбленных»?

– Жень! Издеваешься, что ли?

– Да, конкретно.

– Нет, ни в коем случае. Не знаю, пытаюсь вспомнить. Не знаю.

– Что-то я тоже не знаю, потому что вот эти наши, которые лучшие были, типа Хуциева и прочее, – это все равно не мое кино.

– И теперь не мое…

– Пырьев, Дзига Вертов… Они все наперечет.

– Я могу, как ни странно, назвать одно кино, безоговорочно охренительное. Это «Собачье сердце». Такое кино иностранец никогда не смог бы снять.

– Это да, оно нам по сути близко. Мы же не говорим, что это кинематографический шедевр. Опять же, что и как. Это хорошее кино – да, но оно трогает по содержательной части.

– И там играют все замечательно.

– Ну и где все приличные русские картины типа «Белого солнца пустыни»? Опять же, комедия. Это чисто наше.

– Это полукомедия: «полу», там не поймешь жанра. Блестящее кино, ничего не скажешь.

Градский о Бондарчуке

Бондарчук – последний титан. Вот советское старое кино пересматривать намного интереснее, чем современное, даже не знаменитое…

А если про веселое, то у нас с Бондарчуком в Нью-Йорке было по сто долларов в 1989 году, мы были в составе делегации советских деятелей литературы и искусства.

И Федорович (мы там с ним познакомились) говорит: «Ты знаешь английский?» – «Хреново! А для чего?» Сказал, что хочет купить подарок Наташе. И мы пошли с ним по улице и забрели в какой-то испанский магазин.

Смотрим – два платья. «Спроси, спроси у него, сколько стоит». – «How much it cost?» – «Сорок долларов». – «Останется по шестьдесят у нас?» – «Ладно, хрен с ним». – «А сорок шестой размер у них есть? Для Наташи». Я знал Олин размер. Одно выбрали сорок второго размера, а другое – сорок шестого… Одинаковые. Решили: он купит платье дочери, а я куплю Оле. Так и сделали.

Они одинаковые были абсолютно! Два одинаковых платья… С вырезом, с воланами… Короткий рукав, где-то три четверти, из черного гипюра, как сейчас помню.

Прошло месяца три, идет очередная «Ника», я Бондарчука встречаю, мы идем с ним выпивать, а навстречу друг другу идут Наташа и Оля. В одинаковых черных гипюровых платьях! Сергей Федорович видит, что они подходят, и на ухо мне говорит: «Саша, надо сматываться». Я спрашиваю: «Что случилось-то?» – «А ты посмотри!»

Кто же знал, что они обе на «Нику» придут в одинаковых американских платьях! Папа привез, муж привез! И вот они подходят, а мы огородами бежим от них. Они начали болтать и ни слова друг другу про платья не сказали: ну а что подумали – страшно вообразить!

Градский о президентах

– Насколько помню, именно на «Нике» ты с Ельциным пересекся.

– Да. Его уволили отовсюду, а президентом он еще не стал. Это была весна 90-го. Весна или начало лета. Я на той «Нике» просто спел «Антиперестроечный блюз» ему и Шеварднадзе чуть ли не прямо в лицо (они оба где-то ряду в шестом сидели…). Потом думаю: пойду вниз, выпью коньячку, концерт, что ли, смотреть? Внизу буфет, Татьяна была буфетчица – арбузные груди вот такие… попа вот такая… которую не видно было, правда, из-за стойки. Ну и кокошник белый. Я спускаюсь вниз, там стоит Борис Николаевич. И видно, что принял уже… Рюмка в руке… выражение лица такое, как будто сам себе вопрос задает: если я сейчас еще одну выпью, мне будет хреново или мне будет хорошо? Я к нему подхожу, говорю: «Нормально, пойдет!» Он отвечает: «Ладно».

Выпивает, закусывает каким-то маленьким бутиком. Соглашается: «Действительно, нормально». И тут я по своей «доброй» привычке говорю: «А вообще у меня к вам претензии есть». Он удивился: «А чего?» – «Вы три раза закрывали мой концерт в Свердловске, когда были там секретарем обкома». Так действительно было. А он мне: «Ну, это ж, наверно, не я сам закрывал. Думаю, мне дали бумагу, что надо закрыть. Я и закрыл».

И дальше – я его полюбил за это на всю жизнь. «Ну, ладно, – говорит, – не обижайся, – ну было, чего теперь обижаться?»

И мы еще с ним по рюмке…

Градский о «Взгляде» + рок-музыке

Я считаю, что рок-музыка оказала огромное влияние на людей, в особенности на молодых и пытливых, постепенно приучив их не стесняться собственных открытых эмоций и самовыражения как такового. «Взгляд» – это обыкновенная попытка начальства догнать очередной давно «сбежавший» поезд. Все что на ТВ происходило и происходит по сей день, есть полуправда и пропаганда в одном флаконе. И по-иному не было и не может быть. Везде, всегда, всюду и во всем мире…

Конечно, рок, изменивший психологию многих, оказал воздействие на людей, главным образом усугубив негатив по отношению к угрюмому догматизму, до чертей надоевшему и населению, и даже самим догматикам. Однако главную роль в развале империи я бы отдал самим коммунистам.

1. Не сумели вовремя трансформироваться и приспособиться к техпрогрессу, в том числе: провести экономические реформы, разрешить частную собственность и свободную инициативу.

2. Наделали кучу глупостей вроде госнезависимости РФ от СССР (12 июня), за этим бредом Верховного Совета РФ, сплошь из коммунистов состоявшего, и все остальные республики о своей независимости заявили.

3. Наконец, ГКЧП идиотское… и не менее дурацкая борьба Ельцина с Горбачевым, закончившаяся Беловежьем…

4. Индивидуальные «кайфы» местных национальных элит (Ленину и Сталину привет за их создание).

И еще много всяких «мелочей»…

«Взгляд» – одна из этих «мелочей», но как всегда у нас: немного правдивая, немного лживая, немного комсомольская, немного фрондерская, в меру умная, в меру тупая и далее по списку… но… ТВ – это госкнопка, и это решающий фактор!

Чуть не туда – и нету «Взгляда». А рок есть, хоть и так себе…

Градский о фанатах

Читаю ли я, что пишут в «интернетах»? Читаю иногда… Не всегда, впрочем, понимаю, зачем я это делаю. Могу сказать, что большинство тех, кто высказывается на мой счет, имеют весьма поверхностное представление о предмете своих высказываний. Они не знают и сотой доли того, что мной сделано! Не знают пластинок и компакт-дисков, которые я выпустил, не знают моих работ крупной формы – музыки к кино, мною написанной, не говоря уж, конечно, об операх и балетах… Но зато они твердо убеждены, что «весь Градский» – это две песни! «Как молоды мы были» – первая и «Первый тайм мы уже отыграли» – последняя!

Это шутка одного моего товарища очень хорошего – Вити Глазкова (по поводу «первой и последней»). Но, судя по тому, что мне порой приходится читать о себе, он не так уж далек от истины.

Думаю, что есть какое-то количество довольно приличных слушателей – быть может, это несколько миллионов человек, – которые знают буквально все, чем я занимался. Мне этого, поверьте, вполне достаточно! То, что есть люди, которые «не знают», – это не мои проблемы… Это их история.

На моих сольных концертах процентов на девяносто пять, а чаще на сто, зал всегда заполнен.

Публика всегда права в том смысле, что она платит деньги за билет и имеет право на какие-то свои ожидания в связи с этим… Если артист этих ожиданий не оправдывает, публика просто перестает на него ходить. Так что ожидания публики надо оправдывать. Если ты, конечно, хочешь выступать перед зрителями, а не перед зеркалом у себя в прихожей.

Градский про поколение

Вот Леня Ярмольник, когда был начинающим артистом, делал «Цыпленка табака». Все это запомнили! И никто не помнил, в каком фильме он раньше играл в то время? Какую роль он играл? Что такое? И что он за артист? Работал ли в театре на Таганке, и так далее? Ну, он выходил, и все говорили: «Сделайте „Цыпленка табака“!» Он делал этого «Цыпленка» – все это было весело. Ему аплодировали.

Потом он стал известным артистом. Снялся в одном фильме, в другом, третьем, четвертом. Но «Цыпленка» запомнили навсегда. Вот почему понравился именно этот маленький шарж, который он делал? Никто не знает.

У меня была песня «Как молоды мы были…»; до этого я одиннадцать лет отработал с группой и сделал музыку к «Романсу о влюбленных». Но именно эту вещь показали пять раз за 1976 год по телевидению. Всего пять раз по двум каналам. Этого мне хватило, чтобы двадцать лет ездить по дворцам спорта. И собирать по двадцать дворцов спорта в Киеве, по пятнадцать дворцов спорта в Питере, по двенадцать дворцов спорта в Москве – и так далее.

Огромное количество людей, двести тысяч человек, скажем, за гастроли, за неделю, представляешь, что это такое? Сейчас кому-то это рассказать, скажут: «Да этого быть не может». Но на самом деле это же было. И не только у меня. У Андрея Макаревича было двадцать шесть битковых аншлагов в Петербургском дворце спорта. Это я знаю. Причем убийственных, где люди просто ломали кассы. Просто ломали кассы!

– Какой это был год?

– Середина 80-х, наверно. Ну, у меня же была история с ним, когда я его сагитировал в «Росконцерт». А он отказывался, упирался. «Не хочу я работать в "Росконцерте", меня заставят там какое-то дерьмо играть». И доля правды в этом была. Я всем сказал: если вы хотите, чтобы «Машина времени» ездила и делала сборы, то как она будет играть песни советских авторов? Они должны играть свои вещи. Иначе просто на концерт никто не придет. Их освищут. И Андрей жутко упирался. Он не хотел идти на профессиональную работу, хотел остаться в клубах, со своей аудиторией.

Наконец-то я его уболтал. Мы с ним по телефону на эту тему разговаривали. Он выражал очень серьезные опасения. Я говорил: «Но я же пою? Я же езжу. Что тебе мешает?» – «Вот мне скажут…» Кстати, сказали и раз, и другой, и третий… была эта хрень. И я на худсоветы ездил, отбивал его, и Пахмутова по моей просьбе приезжала. Она говорила: «Тебе нравится "Машина времени"?». Я говорил: «Мне – да», – «А мне что-то не очень». Я говорю: «Александра Николаевна, я вас очень прошу». Она: «Поняла». Аля вставала первой и говорила: «Это замечательный музыкальный коллектив со своим ярко выраженным художественным лицом!» И после этого все затыкались, и худсоветы проходили на ура. Она говорила: «Ну, я все правильно сказала?», я говорю: «Конечно, правильно, Александра Николаевна».

Вот эти отношения между людьми, скажем так, старшего поколения, и мной или кем-то еще… Они, к несчастью, утрачиваются. Например, раз где-то около часа ночи мне позвонил Эдуард Савельевич Колмановский, с которым мы были не знакомы. «Здравствуйте, вы Градский?» Я говорю: «Да, я Градский». – «А это говорит Эдуард Савельевич Колмановский, если вы знаете, кто я такой?» Говорю: «Эдуард Савельевич, вы как-то… совсем обо мне плохого мнения. Конечно, я знаю, что вы замечательный совершенно композитор, уникальный» – и так далее. Он говорит: «Вы знаете, это просто чудовищно, чудовищно то, что происходит». Я говорю: «Что случилось, Эдуард Савельевич?», а он мне: «Вас опять забаллотировали! Нет, мы с Марком сейчас говорили, с Фрадкиным, мы это дело так не оставим!» И причем он был очень интеллигентный человек. Трясущийся, когда ему хотелось сказать нечто важное. Удивительно порядочный. И фантастический музыкант, конечно. «Это просто несправедливо, неправильно. Мы должны выступить и сказать про это, и мы вот с Марком решили…» – ну, они там выпили, наверное, граммов по сто, и решили… «мы всем об этом заявим!». Это они, собственно, и сделали, потратив года полтора-два… Так на седьмой год меня в Союз приняли.

Но каковы были отношения, когда можно было снять трубку и услышать голос человека, с которым ты не знаком, который хочет тебе сделать что-то хорошее, помочь тебе? Когда ты никого не просишь об этом? То есть и Андрей очень многим ребятам помогал, и это нормально, это правильно. При этом, помимо таланта и работоспособности, – случайность. Нужно оказаться в определенном месте в определенное время. И с определенным репертуаром, и с определенной внешностью, и с определенной харизмой. И это совпадение случайностей может привести к славе.

– Можешь ли ты сказать, что Макаревич стал героем своего времени?

– Наверное. Хотя я не люблю таких высказываний, как «герой своего времени».

– Характерным типажом этой эпохи, скажем так.

– Ну, это уж сто процентов. Насчет героя времени – это мне сложно.

– Ровесники Макаревич с Гребенщиковым. Кто из них более характерен?

– Что значит характерен? Они оба очень интересные, и каждый в свою дуду. Абсолютно. Они никоим образом не схожи. Совершенно. Думаю, все-таки Макаревич более… Как это сказать? Народный. Да? Вот, более народный исполнитель. Борис, мне кажется, человек определенной элиты. Как и поэзия, и музыка его. И хотя элита эта его была достаточно многочисленна и активна, искусство его и то, как он себя держит, и то, как он себя ведет, это все-таки менее народно.

Конечно, не очень корректно сравнивать. Но вот Высоцкий и Галич. Да? Или если я пишу бардовскую музыку, то скажем, Окуджава и я. Окуджава – это человек всенародный. Всенародный по популярности, равно как и Высоцкий – по понятности своего творчества. И Галич бесподобный, глубоко мною любимый. Не знаю, кого еще назвать. Наше дело рассчитано на определенный круг почитателей.

Это вполне нормально, да и сейчас-то мой круг почитателей расширился случайным образом. Но это не изменило подхода к моему делу. Люди все равно относятся к нему, как к какому-то изящному продукту.

Градский про Магомаева

Всенародная любовь необъяснимая меня не устраивает. Потому что, когда всенародно любят какого-то исполнителя или исполнительницу, я не понимаю, откуда берется такая любовь, если человек не поет уже двадцать лет. Но всенародная любовь есть. Стопроцентно: есть. У меня нет такой всенародной любви, по крайней мере, я ее не ощущаю, но последнее время начинаю наблюдать нечто вроде благодарности за то, что я существую. Это выражается в каких-то странных словах, которые мне говорит кто-нибудь в аэропорту или на улице. Например, «Здоровья вам!» Я отвечаю: «Вот лажа какая, раньше никто не желал здоровья, как состарился, стали говорить – Здоровья вам! – с беспокойством, что вдруг со здоровьем что-то случится…»

Естественным образом человек стареет. Это весело. Но только теперь я понял Магомаева: однажды мы с ним об этом говорили. Я был сильно начинающий в то время. А он – ярчайшая звезда всесоюзного масштаба. И мы случайно встретились на каком-то концерте, в совместной гримерке, и Муслим сказал… Мне это тогда показалось кокетством: ох, как я устал, эти постоянные приставания на каждой улице, я никуда не могу выйти, это невозможно… то да се, пятое-десятое.

Я был молодым парнишкой и про себя подумал: «Ну, ну, мне бы такое! Как это он так устал от славы?..» Когда я это получил сам, то понял, что Магомаев имел в виду. Я проникся тем, как он это сказал, и запомнил надолго.

Еще о нем. Как-то на Али Пахмутовой юбилейном концерте в финале все выходят на сцену и поют «Надежду». Он никуда уже петь не ездит, дома, как я понял, сидит все время… но к Пахмутовой пришел и спел фантастично! В общем, в финале мы рядом стоим, а микрофоны нам обоим не достались. Иосиф Кобзон запевает, все остальные – кто подпевает, кто имитирует. Мне «изображать» лень – на октаву выше как «дал» в припеве! Вижу, Магометович чуть на пол со смеху не падает, подошли мы близко друг к другу и вдвоем без микрофонов так «врезали», что Давыдыч на нас оглянулся с глазом таким: «Вы что тут творите, мать вашу!..»

Но мы до самого конца «дотворили».

Градский про фирму «Мелодия»

Была группа в Архангельске, которая играла рок-н-ролл, не очень здорово, во дворце культуры. И я от них получил письмо в начале 1982 года. Они играли свои какие-то вещи, на русском языке, делали обработки русских песен на манер моих работ, на манер того, что делал «Ариэль». И их гнобили за то, что они были лохматые, волосатые, в джинсах, играли на гитарах, в общем, рок.

К ним пришел какой-то человек, может, инструктор райкома комсомола, не знаю, какой-то средний, а может даже маленький начальник, начал их ругать, чуть ли не выгонять из дворца культуры, чтобы они не занимались больше такой музыкой. На что они вытащили мою пластинку «Русские песни»: с обратной стороны было написано: «Фирма "Мелодия", Министерство культуры СССР». Они показали ему это и сказали: «Вот, мы играем такую же музыку. Ты просто сидишь у себя здесь, в Архангельске, и ни хрена не знаешь, что в Москве уже давно дали добро на это. Поэтому иди отсюда».

И он ушел. Посмотрел пластинку – действительно, Министерство культуры СССР. И ушел. Смешно. Лейбл, полученный на этой музыке путем выпуска ее на фирме «Мелодия», давал людям иногда возможность им прикрыться и сказать: «Вот, все уже разрешено, вы тут опоздали со своим мнением».

Если группа один раз куда-то пролезала, это позволяло ей дальше работать…

Было гораздо легче, потому что следующий редактор мог сказать: «А вот там это было, а почему бы не поставить», – и так далее.

Ведь редакторы в основной своей массе были очень прогрессивные люди, но в силу того, что они работали в определенных системных условиях, не могли прыгнуть выше головы. История со словом «системный человек», известная нам с тобой: не буду ее расшифровывать.

Тот же Аркадий Петров, та же Таня Бодрова, те же Дина Берлин, Таня Зубова – они потихонечку протаскивали куда-то что-то.

«Вот здесь такой большой-большой концерт, в нем немножко – Градский». Или: «Вот такой большой-большой концерт на телевидении, огромный концерт на телевидении». Одно дерьмо, второе дерьмо, третье, четвертое, пятое, шестое… потом вдруг Макаревич поет песню про скворца. Вот так. А почему бы и нет? Ну, их немного причесали, костюмчики одели. Лучше показывать, но мало. Если тебя спросят: «А почему не показываете "Машину"?» – «Как?! Четыре месяца назад мы показали!» – «А почему не каждый день?» – «Ну, у нас много коллективов».

Градский про Маркина

Я Володе Маркину подарил «Сиреневый туман».

Я ему сказал: «Слушай, Вова, вот есть песня старая, не знаю, кто автор. Тебе репертуар нужен, ты только "Я хочу целовать песок, по которому ты ходила" – и больше у тебя ничего нет. Давай, запиши эту песню. Я ее не буду записывать, а ты запишешь». И я ему спел «Сиреневый туман». Сидели Макар, я, Кутиков и, по-моему, даже Эрнст. И Володя Маркин завелся, записал текст, мелодию запомнил, потом на студии записал – и сделал карьеру на одной песне, на «Сиреневом тумане».

Эта история была на кухне у Андрея Макаревича. Весело…

Градский про Троицкого и «хит-парад»

Троицкий объявился в нашей тусовке, по-моему, в 1982 году и вообще ничего не знал про рок-н-ролл.

Потратил я, по-моему, двое суток, где все ему рассказывал, абсолютно, потом он все переиначил в книге «Back in the USSR», где вообще ни одного до конца точного факта нет, но есть его собственный взгляд на нашу действительность. После чего я понял, что больше ничего ему не буду рассказывать никогда.

На самом деле тогда Троицкий не был в рок-тусовке. Он возник сильно позже и стал одним из музыкальных критиков, которые пишут о рок-н-ролле.

Их было несколько: Илья Смирнов, Марина Тимашева, Артемий ессссс-те-сссно, «МК» в полном составе с Шавыриным на подхвате, а самый главный и мудрый был, конечно, Аркадий Евгеньевич Петров.

У Артемия всегда было стремление кого-то открывать и рекомендовать, но он никого не открыл, никого никому не рекомендовал и никого не угадал.

Квартирники в Питере и иногда в Москве, которые он организовывал, конечно, приносили пользу движению, но весьма скромную…

Но он очень торжественно и мудрено писал о роке везде и всюду… Башлачева все знали, кроме меня. Вот тут надо Теме отдать должное – именно он меня с ним познакомил. И мне Троицкий о Саше очень хорошо говорил, и я тоже о нем очень хорошо говорю, потому что очень люблю то, что делал Александр Башлачев. Все остальные ленинградские группы нам были доподлинно известны. И еще, как бы я сейчас к нему ни относился, но о «Русских песнях» именно Артемия рецензия была одной из самых-самых…

В середине 1980-х у меня была программа, хит-парад на радио, где практически все питерские группы в первый раз были прокручены: «Пикник», «Зоопарк», Шевчук, Башлачев – просто все. Кроме, естественно, Гребенщикова и Макаревича, которые до этого уже были на радио несколько раз. Все остальные прошли впервые через мою программу.

Потом была еще похожая программа на радио, «45 минут в воскресной студии», которую Валера Сауткин вел, – это уже спустя какое-то время. Но нас гнобили очень сильно. Мы около четырех лет продержались, и все это не нравилось начальству.

В конце концов, мне тоже надоело нервы себе трепать, и лавочка закрылась.

Градский о Макаревиче

Дело было так. На излете ноября 2013 года Первый канал снимал четырехчасовую мегаленту про Андрея Вадимовича Макаревича – ТВ-подарок к шестидесятилетию. Естественно, решили побеседовать с патриархом нашего рока – Александром Борисовичем Градским. Естественно, были посланы по известному адресу. Дело не в «Машине времени», само собой, а в отношении АБГ к «журналюгам». Стандартный приговор «Зачем мне это нужно?». И это не поза. Градский искренне не понимает, «зачем» (в отличие, допустим, от того же Макаревича). Именно поэтому Борисыч, будучи одним из самых состоятельных музыкантов, по сию пору имеет имидж не конгениальный его музыкальному гению.

Однако «песня совсем не о том». Над помянутым super-фильмом работал Саша Викторович Цой, мой знакомый, которого я знаю не как единственного ребенка основателя группы «Кино», а как исключительно одаренного во многих отношениях молчела и во всех смыслах порядочного представителя отечественной богемы. Поэтому я счел возможным позвонить АБГ и похлопотать о съемке. Конечно, и сам приехал, чтобы минимизировать перспективу эксцессов.

Разговор в результате получился любопытный. В легендарную кухню Градского набился десяток людей, включая меня с женой + дочь маэстро – Марию. Хозяину территории задавали вопросы, он, как водится, вещал. Чтобы не останавливать моторы и не тормозить процесс, мы обменивались СМСками, корректирующими ход беседы. Паузы делались только для перекуров: в рамках яростной борьбы с пропагандой никотина телевизионщики попросили Борисыча воздержаться от стильного дымления в кадре, поэтому раз в час АБГ явочным порядком останавливал съемку, чтобы позволить себе (да и гостям) вдохнуть дозу сизого наркотика.

Думаю, если бы не тотальная задымленность помещения, ТВ-допрос мог бы затянуться до полуночи. Как бы то ни было, из гигабайтов отснятого материала в ленту вошло лишь несколько форматных абзацев. Остальное – здесь.

– Что вообще заставляет людей решиться заняться этим видом деятельности? Потому как не очень нормально, по мне, выйти перед большой аудиторией и…

– А если бы у тебя получилось поднять десятитысячный зал, который начинает с тобой петь твою песню?

– Ни ты, ни Андрей Макаревич не начинали с десятитысячного зала.

– Достаточно, что сто человек встают со своих кресел и орут «браво». Вы понимаете, что вы этим ста необходимы. Без вас им будет хуже. Ощущение необходимости людям приносит большое удовольствие. Это ни с чем не сравнимо. Я никогда не понимал людей, которые под «фанеру» открывают рот в концерте, потому что они до сих пор не поняли, наверное, что петь, если ты умеешь это делать, очень большое удовольствие. Огромное удовольствие. Почти сексуальное. На самом деле. А уж если реакция публики имеет место быть активной, да? Вот в эту самую единицу времени – действительно потрясающее наслаждение! Дальше – все, концерт закончился. Переоделся, причесался, пошел в гостиницу, съел суп, лег спать. Это уже быт, малоинтересный. Утром встал, поехал в аэропорт, на самолет, домой. На диван: телевизор – футбол. Все. Но в эту секунду, когда заканчиваешь двухчасовой концерт, и люди встают, и ты видишь, какие у них в этот момент глаза… Это же видно все! В общем, ты ощущаешь, что твое присутствие вообще в мире имеет какой-то смысл.

Нет, конечно, это не сравнимо с искусством рисования, которым Андрей Вадимович славится…. Данный эффект уникального размера и величины.

– Знакомство с Макаревичем: это ДК «Энергетик»?

– Было чуть раньше. Я даже не вспомню, где и как, это Андрея надо спросить, но то, что это был конец 1969-го или начало 1970-го, это точно. Либо «Энергетик», либо первое их выступление на так называемом прослушивании в «Рок-клубе».

– Прослушивание в бит-клубе было позже.

– Может быть. Я не помню. Я только помню, что на нем происходило.

– Они появились в бит-клубе еще совершенно невнятным музыкальным коллективом, начинающим?

– Когда я их увидел, они уже играли свои вещи. И уже назывались «Машина времени». Потому что до этого была какая-то другая формулировка, типа «МашинЫ времени», а до этого еще что-то.

Вот это время я не застал. Они по школам играли, еще где-то, их, в общем, не очень хорошо знали. Практически мы сблизились, когда начали вместе заниматься: в одной комнате это все происходило, в ДК «Энергетик», где, кроме нашей, стояла еще аппаратура Козлова, Стаса Намина – четыре отсека таких вдоль стенки, закрывающиеся на импровизированные двери. И каждый открывал дверь своим ключом и репетировал. Потом были выступления совместные.

Было памятное выступление 23 февраля, замечательное, где они у нас были как бы в начале концерта, а потом мы были – во второй части. И поскольку 23 февраля никакой дворец культуры и никакой клуб не имел права продавать билеты на мероприятия, а это мог быть только благотворительный жест, повесили объявления, что 23 февраля выступают группа «Скоморохи», группа «Машина времени», вход бесплатный. После этого набилось человек восемьсот в зал, который вмещал несколько меньше, и на улице было около трех тысяч человек. Все это было еще в морозец приличный. Приехали милиционеры, попытались это все разогнать. Кончилось дело тем, что одну из колясок милицейских толпа просто бросила на лед Москва-реки, где она и оставалась долгое время. А я на следующий день был вызван в горком партии отвечать, как я мог довести людей до такого состояния, что милицейскими колясками фаны бросаются прямо в Москва-реку. Было милое выступление, на самом деле. Довольно-таки активно себя публика вела, и хамила человеку, который в военной форме вышел рассказывать про 23 февраля. Ему начали кричать всякие гадости, чтобы он отваливал со сцены, потому что они пришли, дескать, на концерт. Но он должен был обязательно рассказать, в чем смысл этого праздника. Когда они ему стали мешать, я вышел на сцену и в резкой форме сказал, что немедленно надо выслушать все, что будет военный говорить, иначе никакого концерта не будет, мы сейчас отвалим, не будем играть. Все зажались, притихли, а военный испуганно продолжал, пока, наконец, не завершил свою речь, которая была, в общем, вполне замечательна. Никакого, конечно, отношения к концерту все это не имело, равно как и сам праздник, – у нас была совершенно другая программа. Отработали концерт.

По-моему, он был наш первый – совместный. А до этого Андрей приходил на какие-то наши выступления, мы разговаривали, общались, я знал, что они существуют, и так далее. На каком-то из наших вечеров они напросились на это прослушивание знаменитое, которое состоялось по адресу Шаболовка, 21. У них сгорела вся аппаратура, какая только может быть на свете, остался лишь один усилитель для гитары, небольшая коробка такая, в который они включили все – и два микрофона, и соло, и бас. Поэтому было довольно-таки плохо по звуку. Но это было мило, потому что мы, ненавидя все эти худсоветы, будучи людьми совершенно из другого мира, сами создали худсовет в «Рок-клубе», который обсуждал всех, вновь поступающих туда. И, в общем-то, «Машину времени» все разнесли, все абсолютно. Но потом я встал и сказал: «Вас всех забудут, а вот эти, которые, как вы говорите, не умеют играть, вот они будут играть десять, двадцать, а может, и больше лет. Вы мудаки», – и ушел. На этом заседание закончилось.

– Прогноз же сбылся?

– Ну да. У меня почти все прогнозы сбываются, за редким исключением.

– Что касается ДК «Энергетик»: после посещения горкома партии – это место для рок-музыки было закрыто?

– Вовсе нет. Но чуть позже все мы все равно разошлись по своим делам, потом был «Рок-клуб» Гагаринского райкома комсомола известный. Он находился у кинотеатра «Литва»: недалеко там было помещение – кафе, ресторан. Кажется, это была середина 1980-х. Там я впервые увидел Гарика Сукачева и всю эту компанию, которая в середине 1980-х начала выступать.

– Хорошо, а вот прогноз по «Машине времени» – многолетний, на годы вперед? Что такого у них услышано было сквозь плохой звук?

– Мне сложно сказать, что именно, но мне показалось, это вполне цельная, самостоятельная программа на русском языке. Это не просто одна или две песни, как у группы «Соколы», которые пели: «Пам-бара-бам, солнце над нами», – такая у них была песня. Или: «Фильм, фильм, фильм!» – знаменитое их выступление в роли музыкального сопровождения для мультфильма. Как там было: «Профессий много, но прекрасней всех кино», – и так далее… Было несколько других русскоязычных песен у разных групп вообще. У меня есть список 1970 года, где более двухсот пятидесяти групп, имеющих название и имеющих место репетиций. То есть двести пятьдесят коллективов существовали в 1970 году в городе Москве.

– В «Википедии» написано, что Градский основал третью по счету рок-группу в Союзе.

– По счету – да. Но это было очень быстро. Первая была где-то в июле – в августе, вторая – где-то в сентябре, и наша «Славяне» – в октябре. Разницы никакой нет. Но вы знаете, все кричат, что они – самые первые. Я не хочу ни с кем спорить, это смешно. Была группа «Санкт-Петербург» очень ранняя, в Петербурге. Не помню, в каком году она была основана. Но в Петербурге, насколько я представляю себе, было пожестче. Там был немножко другой обком партии, немножко другая система работы с начинающими самодеятельными музыкантами. По-моему, там их просто вязали потихоньку. В Москве полегче было, конечно.

– А что вообще представляла собой среда, вот эта рок-н-ролльская, на тот момент? Вот вообще, этот рок-н-ролл – он же не родился в одночасье: в июле пришла группа, зарегистрировалась и стала…

– Нет, поначалу никакая группа нигде не регистрировалась.

– В том-то и дело. Должен был быть какой-то музыкальный контент, из которого вот это все стало вычленяться.

– Все очень просто. Люди сидели по домам, слушали на появившихся тогда магнитофонах «Комета», «Яуза-5», «Яуза-10» (у кого было побольше денег) западную музыку и пытались, дома сидя, этому подражать.

Дальше кто-то узнал, что где-то есть какой-то парень, который играет на гитаре: «Давай встретимся с ним». Встречались два человека, один говорил: «Давай ты будешь играть на басу, а я – на ритме». После этого они пытались найти какого-нибудь барабанщика. Находили. Потом пробовали репетировать, затем выступать на танцах. По принципу очень простому: «Вот мне сказали», «А мой приятель», «А у моего друга», «А мой знакомый», «Есть товарищ – или родной брат, – который играет», – и так далее. Вот так это все формировалось, по-другому и не могло быть, потому что информационное поле было чрезвычайно узкое, не было даже, извините, мобильных телефонов. Поэтому говорить не о чем.

И не было видеомагнитофонов…

Но дальше вышло очень весело. Когда у нас уже сформировалось какое-то количество коллективов, и их вот эта среда молодежная стала знать, дескать, вот есть некая группа, называется она, скажем, «Красные дьяволята»… Потом все перезванивались по телефону и узнавали: «А где сегодня сейшн?» – «В ДК “Энергетик”. Или: «В ДК “Химик”». Или в школе номер такой-то. И туда собиралась, как ни странно, довольно большая толпа.

Вот по этим телефонным переговорам: все общались между собой, и веселая компания в количестве тысячи или полутора тысяч человек могла оказаться, например, недалеко от Плехановского института. И с успехом (или без успеха) прорываться на выступление. Более того, появились люди, которые распространяли якобы билеты: открытки какие-то с идиотическими печатями. Продавали их по рублю, по два. В результате люди приходили с открытками, говорили: «А у нас тут открытка» – и на такие провокации очень легко велись. Кто-то на этом что-то зарабатывал, кто-то нет. Потом за это дело взялись комсомольские работники, стали организовывать «дело» посерьезнее. Но, в принципе, все это было по принципу «Гербалайфа», думаю, так.

– Какой процент сейшенов удавался? Многие же заканчивались на первой песне?

– Ничего подобного. Это все неправда. Если человек выходил прилично пьяный, то директор клуба мог испугаться и вызвать милицию, но это случалось очень редко. По идеологическим причинам – тоже было возможно, но очень маленький процент.

Может быть, пять-семь процентов выступлений могли отменить. Бывало, но я даже не могу привести примера, потому что у нашей группы ни один сейшен не был отменен.

– Андрей Вадимович говорил, что большинство заканчивались на первых звуках.

– Это смотря кто организовывает и как. Он все-таки начинал свою карьеру несколько по-юношески, скажем так. Мы в то время были уже монстрами, и с нами считались. Всякое новое, конечно, могли принимать в штыки.

Но у меня такое впечатление создавалось в свое время, что начальство, я буду так говорить, оно самое разное было. Это мог быть директор дворца культуры, мог быть инструктор райкома, какой-то странный человек, скажем, из Комитета госбезопасности, который вдруг возмутился тем, что происходит. Носило это все схоластический характер, так как все всего боялись. Но поскольку директор дворца культуры, естественно, тоже получал за это какие-то деньги, он все время взвешивал, что ему лучше в данном случае: получить свои пятьдесят или сто рублей, или не получить их. Или получить по шапке, скажем, в райкоме комсомола за то, что он организовал…

Поэтому это все могло принимать самые причудливые формы. Например, вечер, посвященный Дню международной солидарности трудящихся. В конце выступает группа «Скоморохи». Или тот же самый концерт 23 февраля (я рассказывал, что происходило). Но на самом деле до того, как Макаревич появился со своим коллективом, он уже года два или даже больше существовал… Ну, он, конечно, создал группу раньше, но в тусовке и задействованным на концертах оказался примерно в конце 1970 – начале 1971 года. И до 1975 года они за несколько лет очень сильно раскрутились. Песни их стали знать, любить и так далее.

– Что превалировало, когда, допустим, руководитель какого-нибудь дома культуры приглашал музыкальный коллектив – его личный вкус…

– И возможность заработать. И то, и другое. Сразу несколько факторов.

Во-первых, надо привлекать молодежь. Молодежь привлекается музыкой. Вроде бы это и хорошо. С одной стороны, это его работа, с другой стороны – «а вдруг я и заработаю что-нибудь на них». Это всегда согласовывалось, конечно. Он звонил какому-нибудь парню в райком комсомола и говорил: «Коля, прикроешь меня? Вот, делаю концерт Васи». И Коля если прикрывал, то, в общем… Потом это все в какую-то систему сложилось – более близких отношений между конкретным инструктором райкома и конкретным директором дворца культуры.

– Но меркантильный интерес там был изначально?

– Ну, рядом. Всегда был рядом. Потому что, например, если проводится выпускной вечер в школе, у школы есть пятьдесят рублей на это, родительский комитет собрал. Что, им приходило в голову на выпускной бал кого-то позвать? Что, они в «Москонцерт» звонили? Нет, они хотели то, что молодежи нравится. Рок-музыка или поп-музыка, или бит-музыка, что-то в этом роде. Ну, а какие там группы есть известные? Ну, вот есть такая, такая и такая. А кого можно пригласить? Вот такую-то. Давай позвоним? Позвонили: «В школе номер такой-то будет выпускной бал, танцы. Сколько денег?» – и так далее. Никто ничего не мог разрешить или запретить.

– Востребована была некая популярная музыка?

– Скорее всего, это английская или англоязычная музыка: The Beatles, The Rolling Stones, не знаю. Но у нас произошла довольно интересная метаморфоза, у нас именно, у нашей команды: мы первыми вышли в зал. Из танцевальной веранды, где, в общем-то, все поначалу выступали – какая-то площадка, где люди стоят, либо танцуют. На наших выступлениях люди очень часто просто стояли и слушали, поскольку у «Скоморохов» половина выступления, где-то около часа, была на русском языке. Им было интересно, что, собственно говоря, происходит, о чем поют? И то же самое было и у Макаревича с его командой: они стали петь на русском языке, в результате их стало интереснее слушать, а не плясать… Потом произошла метаморфоза с переселением нас с танцевальной площадки в зал, который предполагает сидение на стуле. Тут нам стало не очень хорошо, потому что мы привыкли вот к такой атмосфере веселой, разбитной, где люди ходят, орут, кричат.

Хотя поначалу тоже никто особо не орал и не кричал, просто этого в менталитете не было у наших людей, даже молодых. Только со временем, года через два-три, они стали себя вести в зале достаточно весело: кричать, орать, подпевать и так далее.

А поначалу-то все сидели. И это было трудно, потому что мы перешли с танцверанды, где все было гораздо более свободно, в зал, где народ сидел на стульях. И нужно было публику как-то заводить. И нам пришлось учиться этому. Так же, как и Андрею.

Залов с танцевальным партером не было. Первый раз, насколько я помню, это был случай из ряда вон выходящий, во Дворце спорта. Анна Синилкина (директор), с которой я был знаком, позвонила мне в ужасе, потому что у нее была как раз группа «Кино», на выступлении которой сломали около трехсот стульев. На что я задал вопрос: «А что ты мне звонишь, что ты хочешь узнать?» Она говорит: «Что мне делать? У меня еще несколько концертов, а стульев уже нет в партере». Я говорю: «Так ты поставь милиционеров и сними партер. И тогда тебе никто ничего не поломает». Она говорит: «Но этого вообще никто не делает». Я говорю: «А ты сними, попробуй». На следующий день она мне звонит, говорит: «Ой, как хорошо, ничего не поломали. В партере собралась толпа, которая орала: "Витя Цой! Витя Цой!" Все замечательно, никто ничего не поломал, а те, кто хотел сидеть, сидели с боков во Дворце спорта». Всё. После этого стали проводить дискотеки во Дворцах спорта, где уже было заведено, если люди собираются потанцевать, потусоваться – партер уже не нужен.

– Я считал, что Макаревич приостанавливал деятельность из-за невозможности найти какое-то оборудование.

– Нет, неправда. Чушь какая-то. У нас всегда была аппаратура.

Была аппаратура, просто она была, скажем, не очень хорошая. Потом зарабатывали деньги, тратили на аппаратуру получше, еще получше, еще получше. Каждая группа собирала деньги в ящик и потом что-то приобретала: либо лучшую гитару, либо лучший усилитель, либо систему для звука, для вокала и так далее. Если у тебя нет аппаратуры, то ты и не выступаешь. Ты должен найти кого-то, кто даст тебе ее напрокат. Несколько раз я у Андрюхи брал его усилитель напрокат, и бесплатно… А потом купил себе такой сам.

– За что люди платят? Если мы берем, допустим, творчество Макаревича или Гребенщикова, когда мы говорим, допустим, о тебе, можно расшифровать, за что они платят?

– Они платят за их талант, за свою молодость. За воспоминания. За стиль. За знакомое, за известное, за то, чтобы это была дружеская обстановка. «Я пью до дна, за тех, кто в море». Или, я не знаю, «Вот, новый поворот» – и весь зал поет. В Нью-Йорке я сам подпевал. Так что понятно, за что они платят в этом случае. За что они платят, когда поет вокалист, тоже понятно: если он красиво поет, платят за голос, за новое лицо, которое вдруг неожиданно откуда-то выскочило, и вдруг оказывается, этот человек умеет петь. В каждом случае по-разному. Иногда они платят за то, что им голую задницу на сцене показывают. Или за «Уральские пельмени», например, группу, которая валяет дурака на сцене. Тоже интересно, тоже весело, это тоже нужно, милая такая развлекуха.

Есть великие исполнители в Америке, например, которые просто треплются два часа без перерыва. Это потрясающе, можно слушать. Ленни Брюс, например. Или Джордж Карлин. Замечательно совершенно.

Так что в каждом случае люди платят за самое разное. Кому-то нравится то, что читает Михаил Жванецкий, кому-то нравится Задорнов, хотя у меня свой вкус, и я что-то стану слушать, что-то – нет. Но тем не менее. Я-то вообще не хожу на концерты за деньги, я так просто прохожу, бесплатно.

А вот что касается публики, которая живет, скажем, в Ижевске, там зарплаты очень небольшие, билет стоит полторы-две тысячи рублей, зарплата в среднем пятнадцать-семнадцать тысяч. Если ты идешь с женой, жена не работает, сидит с ребенком, надо ребенка оставить теще и купить два билета – это четыре тысячи. Потом надо доехать на такси, купить жене мороженое или бутылку лимонада. Вот тебе почти треть зарплаты. То есть какое надо иметь стремление попасть на концерт того или иного исполнителя, чтобы отдать треть своей месячной зарплаты?

– Хорошо, получается, что когда молодые, допустим, Макаревич…

– Мне нравится: «А молодые, допустим, Макаревич».

– Когда он был молодым, он находил какие-то слова, говорил их молодым, петь он не умел…

– Что значит «умел», «не умел»? Это все большой вопрос. Боб Дилан тоже не умеет петь. Это ничего не значит, абсолютно. Не надо так: «Петь он не умел». Он же не певец. Он – артист рок-ансамбля. Это совершенно разные вещи.

– Хорошо, но он находил какие-то слова, создавал какую-то атмосферу для своих сверстников, которые приходили, отдавали деньги, и в память об этом отдают их по сей день. Почему сейчас среди двадцати-двадцатипятилетних не находится человека, который для своих сверстников на таком же музыкальном уровне исполнения…

– Музыкально-идеологическом даже.

– Почему они не могут произвести продукт, ту же самую атмосферу описать, на таком же небогатом профессиональном уровне… Что изменилось?

– Изменилось все. Изменилось абсолютно все. Прежде всего – информационное поле. Оно не просто расширилось, оно стало глобальным.

Зачем мне ходить на концерт, когда я могу включить YouTube и послушать любую группу – хоть из Мексики, хоть из Испании, причем фантастически играющую? Дальше ты начинаешь сравнивать, как играет и поет эта группа, с тем, что тебе показывают по телевидению, и выключаешь телевизор. Все. Зачем тебе слушать это все? Ты выключаешь это и залезаешь в Интернет. Нашел какой-то концерт какой-то австралийской группы, скажем, не знаю, в Монреале. И смотришь, как это все сделано: как поставлено шоу, как люди играют, как они поют. Ты фиксируешь это для себя и говоришь: «Вот это здорово!» И тут же тебе предлагают купить компакт-диск группы «Блестящие». Ты включаешь этот диск и понимаешь, что не будешь его покупать, потому что это небо и земля. И дальше ты создаешь себе собственный интернет-мир, в первую очередь – музыкальный. Сегодня это возможно, раньше – нет. Только пленки переписывать, и так далее… И очень плохой звук, и трудности большие при переписи – терялось качество. Про видеоизображение мы уже не говорим. Сегодня любого исполнителя ты можешь увидеть, посмотреть, как он работает, как поет, как двигается, как люди его воспринимают, какой свет, какой звук. И потом ты смотришь по телевизору концерт какого-нибудь хрена и понимаешь, что это просто жалкий лепет, какой-то кошмар.

Далее. Для того чтобы этому хрену, который по телевизору делает свои манцы, что-то противопоставить, человек: а) у которого в кармане нет ни рубля; б) нет никаких знакомых; в) нет никакой группы; г) нет просто ничего, – и как он сделает даже такое примитивное шоу, которое по телевизору показывают? Он его не сделает. Поэтому он сидит дома, играет себе на гитаре или на компьютере, пытается что-то сочинять и рассылать куда-то свои записи. Все на этом заканчивается.

– Но ведь весь рок-н-ролл родился вне медийного поля, они сидели дома…

– Правильно, потому что его не было. Медийного поля не было в том объеме, в котором есть сейчас. И человек, которому хотелось получить музыкальную информацию, шел на концерт. Теперь ему не надо ходить на концерт, у него все дома. Просто – тюк! – и все есть.

У него дома концерт, причем из такого количества и качества исполнителей, которое не снилось никому. Зачем ему ходить куда-то, да еще и деньги тратить, когда он заплатил сто рублей в месяц за Интернет и смотрит все подряд. О чем ты говоришь? Тем более что молодежь – небогатые люди, им надо кушать, за квартиру платить. Поэтому это серьезно. А героев нет. Героев сегодняшнего времени нет среди молодых исполнителей по одной простой причине. Вот эта стенка телевизионная, радийная, медийная – она очень здоровая, очень толстая, и сквозь нее проходят только те, кто выгоден начальству, скажем так. А выгодно оболванивание, оглупление и, в общем, примитивизация. Это выгодно.

Потому у Эрнста такая проблема. Он сделал программу, создал прецедент – оказывается, можно делать высокий культурный продукт и быть популярным, и при этом торчать на Первом канале. Это уникальная вещь. Уникальный проект «Голос». Эрнст сам, наверное, не ожидал этого эффекта.

– А тебе не кажется, что между выгодой и предпочтением есть определенная разница? Что так же, как вас пускали когда-то в ДК, может быть, не только по причине выгоды, а может быть, и по причине предпочтений…

– Скорее всего, так и было.

– И точно так же дурной вкус продукта, о котором ты говоришь, определяется не выгодой, потому что, как мы понимаем, выгодно заработать…

– Предпочтений кого, начальства?

– Плохим вкусом начальства.

– Нет, я в это не верю. Я работаю с людьми телевидения очень давно. Просто спроси у них у всех, на всех каналах, что они слушают дома – и это будет прямым ответом. «Что вы слушаете дома?» – дальше у них вступает «параграф № 2»: вся наша страна – это быдло, поэтому их запросы быдловские, и надо им давать быдловскую историю. «Вот мы ее и даем». Более того, начальство говорит: «Да-да-да, вот именно это нам и надо». Подтекстом, не впрямую. Начальство никогда никому не говорит: «Мы хотим оболванить аудиторию». У господина Лапина, который рубил все налево и направо, руководителя Комитета по радиовещанию и телевидению (в советское время) была одна из самых лучших библиотек в Советском Союзе. Это известно. И была коллекция джазовой музыки. Но при этом он рубил просто все подряд. Так что тут все под большим вопросом. Помнишь, Высоцкий пел, что «я на дачах пою им про охоту на волков»? То есть на дачах они его слушали. А в кино каждый раз, когда он пытался какую-то роль сыграть, – там все время были запреты. Спроси Говорухина, он тебе расскажет, как он его пробивал, чего это ему стоило. Так что тут не все так просто. Да, есть люди, которым нравится определенная музыка – шансон, то, что называют блатняком. Во-первых, шансон – это не совсем блатняк, потому что блатняк намного лучше, чем шансон, с моей точки зрения. В блатняке был тот нерв, та классная истерия, тот язык невероятный, которого в шансоне нет. Шансон поет на плохом русском языке, а блатняк поет на странном блатном языке. «Он подобрался к ней походкой пеликана, достал визитку из жилетного кармана, и ей сказал, ну так, как говорят поэты: “Я вам советую берЭчь свои портрЭты”». Шансон такого не придумал, понимаешь? Этого нет. Или: «Там сидела Мурка в кожаной тужурке, а из-под полы торчал наган…» Попробуй шансон такое создать. «Владимирский централ…» – ну, это не то.

– А ты блатняк-то пел когда-нибудь сам?

– Ну, конечно. Вот Макар сделал пластинку таких песен веселых. Они с Юзом Алешковским близко знакомы были и остаются. Ну, опять же, это все интересно.

– Хотел спросить про кухню у Андрея, потому что многие рассказывают много интересных историй, на ней происходивших. И Сюткин написал то, что надо, тоже где-то на кухне у Андрея, и кто-то еще.

– Почему нет? Да, потому что очень вкусно кормил. Очень здорово. Китайскими салатами с фунчозой и так далее. Всегда было очень вкусно.

И единственный поросенок, которого я в жизни ел, который не пах, это был поросенок, которого сделал Макар. Все остальные воняют. Даже в ресторане. Как он этого добивался – я не знаю, секрет он не открыл.

– Скажи, а вот Макаревича у тебя вымарывали когда-нибудь? Ты говорил, что на радио у тебя всех вымарывали…

– Да нет, в жизни этого не было. Там же вся история в том состояла, что моя программа была программой первого номера, то есть через нее на радио люди проходили впервые. Дальше происходило буквально следующее. Мы пробивали кого-то, этот человек показывался на радио, и, если кто-то впоследствии из другой программы, с другой радиостанции ставил песню Цоя, предположим, а ему говорили: «Что это вы поставили?» – он говорил: «А я ничего не знаю, он у Бодровой был с Градским. Я у них взял». Наступала какая-то пауза.

– Участие Андрея Вадимовича в рок-операх «Стадион» и «Мастер и Маргарита» …

– Да и не только его. А и Кутикова тоже.

– Да, но имею в виду в смысле…

– Почему? Потому что очень характерный голос и на записи нужен был именно характерный голос. Характерный тембр. И характерный, и хара́ктерный – ну, как угодно. Более того, это мой товарищ. Почему? Почему бы и нет. Участвует очень много людей, которые мне хорошо знакомы. Пришел Женя Болдин, который был мужем, администратором и директором Аллы Пугачевой и спел какую-то партию. Еще Костя Воробьев, мой друг, и Саша Лебедев. Тоже спели по одной, по две фразы. Леонидов и Лепс, и Камбурова, и кого там только нет.

– Макаревич же еще нарисовал картинки. Он вызвался?

– Нет, конечно. Я ему предложил. Он это не в первый раз делает. Он оформлял мне альбом «Экспедиция». Когда он был аналоговым альбомом, Андрюшка рисовал.

– Просто многие его помнят как ТВ-повара и музыканта. Как художника, конечно, тоже, но не слишком. Ну не так, как музыканта, поэтому…

– Мне всегда нравилась его графика. Сама по себе и как возможное оформление диска. Иногда я мог сам сделать какой-то коллаж. Что, собственно, всегда и делал. Иногда я точно знал, что Андрей нарисует здорово, то, что мне нужно, вот я его и просил это делать. В «Мастере» Наташа помогала, его сестра. То, что мне нужно было, он сделал и сделал блестяще. У нас такие отношения. Когда мне нужно было, он вел мой концерт сольный, когда ему нужно было – я весь его концерт вел как ведущий.

То есть это вполне нормально для такого рода близких отношений, творческих, да и товарищеских, естественно, тоже.

– Нужны какие-то впечатления от участия в программе «СМАК».

– А-а… с водкой? У нас был эпизод с водкой. Это было в первый раз, по-моему, за все время существования телевидения. Раньше это было как-то не так весело. Не, ну я готовил что-то всегда. Может быть, без изысков, но вкусно. Андрюша про это, естественно знал. Поэтому я в «СМАКе» делал котлеты, куриные окорочка, бедрышки. Салаты всякие. Я простую еду готовлю. Андрей – он в изыски подается, а я по-простому – котлетки, картошку пожарить правильно. Огурцы засолить тоже. «СМАК» – программа, в которой нужны были лица. Если твой товарищ еще и готовит, почему нет? А с водкой эпизод был, когда я там показывал соления. И это соления должны были засолиться… как бы засолиться. Должно было пройти два-три месяца, чтобы они засолились. Но я их сначала сделал, якобы засолил. А потом другой кадр – и мы уже с бородами, потому что соления, наконец, настоялись. Мы открываем эту банку, естественно выпиваем под огурцы, что нам и надо… Бороды накладные такие. И разошлись. Ну, это так, прикол. Многим это почему-то показалось интересным. Ну, было весело. А то, что мы якобы готовили, жрала потом вся группа, не выкидывать же. Все ждали, когда, наконец, закончится съемка и… Я делал пятнадцать-двадцать котлет и…

– А в целом для рок-героя вести кулинарную передачу – это нормально?

– Изящно отвечу. Я бы не стал этого делать. Иногда бывает и печальное, потому что кто-то из наших знакомых спросил у своего ребенка девятилетнего, знает ли он, кто такой Андрей Вадимович Макаревич? Он говорит: «Конечно, знаю, это замечательный повар!» После этого я Андрюхе сказал: «Все. Надо тебе завязывать с этой программой, иначе ты окончательно в глазах молодежи превратишься в человека, который умеет хорошо готовить, но она совершенно не знает о тебе, что ты поешь и играешь, сочиняешь музыку столько лет». Это дурацкий телевизионный эффект, который совершенно не нужен и может помешать. Но мне лично участие в программе «Голос» не мешало: ты участвуешь в своем деле, ремесле, и так далее. А вот заниматься чем-то другим, вступать в полемику и обсуждать что-то – это не мое…

– Хорошо. Но все-таки: что такого сделал Андрей Вадимович Макаревич, что продержался столько лет на сцене?

– Макаревич достиг определенного уровня популярности. И эта популярность с ним останется. Я бы даже сказал, что это не популярность, а что-то вроде славы. Потому что между славой и популярностью большая разница. Популярность – это, наверное, все-таки кратковременный эпизод в жизни человека. Этот вот сегодня популярен, потом становится не популярным. Тогда эти два слова очень красиво соединяются вместе. Был популярен, стал не популярен. Слава не проходит. Она может быть распространена не на сто миллионов человек, а на два. Или на пять человек, но если ты кого-то когда-то полюбил, то полюбил навсегда. И от этого невозможно отказаться. Это и есть слава. Хотя бы среди одного миллиона человек или двух миллионов, или двух человек…

Это довольно сложная задача, ее решить не просто. Поэтому то, что сделали Андрей и его команда, конечно, это слава. Это слава: люди любят их стихи и музыку, хотят это слышать, и не так важно, сегодня они сочинены или вчера. Или двадцать пять лет назад. Все поверяется именно этим. Люди хотят слышать. Люди покупают компакт-диски. Люди идут на концерт. Все. Дальнейшие вопросы бессмысленны. Вот то, что у некоторых исполнителей, которые два-три года ездили и собирали залы, а сейчас не собирают, не буду называть фамилии, и больше не будут собирать – это популярность, которая была и проходит. У таких, как Макаревич, Гребенщиков, Цой, несмотря на то, что его нет, – слава. У Майка Науменко слава поменьше, но у него очень много поклонников, особенно в Петербурге, которые слушают его музыку. Тот же Башлачев. Аудитория у него совсем небольшая – я имею в виду тех, кто слушает его песни сегодня, – но она есть. Это я точно знаю. Есть великий русский поэт Велимир Хлебников, и каждый приличный, образованный, литературно-развитый человек должен знать, кто он такой. И обязан иметь книгу Хлебникова в своем обиходе. По-другому нельзя. И это может быть всего тридцать тысяч человек на всю Россию, но это ничего не значит. Хлебников есть. Так же, как есть Аполлинер, Элюар, Анненский, Заболоцкий, и многие-многие другие. Мережковский, Набоков… Можно перечислять бесконечно.

– Ну а что надо сделать, чтобы обрести славу и популярность?

– Работать надо над собой каждодневно. И тогда либо у тебя будет слава, либо не будет. Но работать-то надо. У одного результатом работы будет пшик, а у другого – популярность, а потом непопулярность. А у третьего результатом работы будет слава, а у четвертого – вечная память, вечная жизнь. После смерти его будут еще слушать десять, двадцать, пятьдесят, а, может быть, сто лет. Кому как повезет, на самом деле.

– Вот вы начинали с Макаревичем с дистанцией в несколько лет…

– Лет пять-шесть.

– Хотя разница в возрасте у вас минимальная…

– Ну, такая же точно. У нас разница в четыре с половиной года. Я в 1965 году активно начал, он – в 1970–1971 годах. Ну, шесть-семь лет разница.

– В чем была принципиальная разница в условиях, когда вы начинали?

– Никакой почти.

Единственный плюс был у него, потому что когда он начинал – то, что делали мы, уже стало общепринятым. Понимаешь, это было общепринято, пускай на уровне тусовки, информации городской и так далее. А когда мы начинали – вообще никто этого не делал. Просто рядом ничего не стояло. И отсюда был и плюс, потому что никто на нас внимания не обращал, никто не мешал. А информативно – были минусы, естественно. В каждом времени есть плюсы и минусы. У Макара был плюс, потому что у него уже была какая-то база, в виде тех групп, которые работали до него. Минус был в том же самом, поскольку до него уже были какие-то группы, которые кому-то понравились и так далее, и так далее, и так далее…

Чтобы создать группу, которая выделилась бы на фоне тех пятидесяти или семидесяти коллективов, известных в городе, тоже надо было постараться. И он смог сохранить и свою музыку, и свои идеи, и свои стихи, и лейбл до сегодняшнего времени. А где группы, которые были до него и в его время? Какую группу мы можем назвать, кроме «Оловянных солдатиков», которые до сих пор играют – с того времени еще? Ну, опять же, они сидят дома, сочиняют песни, играют… Почти в том же самом составе. Но они так не получили ни славы, ни популярности, ничего. Но я знаю их название, и знаю, кто там играл. И знаю, что сделала группа «Оловянные солдатики» в то время и чем они занимаются сейчас. При этом они никому, может быть, и не известны… Тем не менее они существуют до сих пор. И им тоже больше сорока пяти лет, кстати.

– Есть ли какие-то фундаментальные характерологические черты, которые должны быть присущи рок-н-ролльщикам, добивающимся славы? Есть ли какие-то требования по личному характеру, который стоит за музыкой? По образу человека в жизни и соотношению этого образа с тем, что он производит…

– Наверное, да. Но это всегда очень трудно предсказуемо, особенно в России, потому что западная музыка и западный, скажем так, шоу-бизнес, в хорошем смысле этого слова, построены немножко по-другому. Там выясняется спрос аудитории, на что сегодня мода и запускается какой-то персонаж: в соответствии с тем, что запрашивает публика, аудитория и вообще, скажем, данный срез данного народа или контингента, который ходит в какие-то клубы и так далее. Выясняется, что интересно. Создается некий персонаж, его раскручивают, делают ему музыку, пускают его на МТV – и так далее, и так далее. Вот этот ход называется, в моем понимании, профессиональным ходом.

У нас очень все спонтанно, схоластически и никогда невозможно просчитать, кто понравится, а кто не понравится.

– Сейчас Макаревич джаз играет.

– Я сходил на их концерт. Это был не «Идиш джаз». Это был просто джаз. Ну, я не могу сказать, что это плохо! Нет, во-первых, там играл хороший пианист. Барабанщик был хороший. Был неплохой басист. Макар играл…

Что происходит в джазовой музыке? Я не джазовый музыкант. Я не умею это делать. Но я понимаю его упоение, это я понимаю. Когда ты сидишь, у тебя хороший аккомпанирующий состав, ты продумываешь композиции, и ты играешь импровизации. Причем ты играешь их гораздо лучше, чем десять лет назад. Он гораздо лучше играет эти вещи, чем он десять лет назад пробовал… И теперь просто сидит, как обыкновенный гитарист, и играет на гитаре. Как играет еще человек пятьдесят в городе Москве. Неважно. Но ему нравится это делать, он это делает для своего удовольствия.

Денег он там не зарабатывает. Людям, которые приходят на такие концерты, это нравится ужасно. Всем неплохо. Он выпил водочки, закусил селедкой маленькой такой, с сыром. Пришел Саша Градский, пришел Кутиков, мы не играли, мы сидели просто вдвоем и смотрели. А я ведь никуда не хожу. Но просидел полтора часа, два примерно. Нормально.

PS

29 октября 2015 года в Театре Градского стартовала первая в истории осенняя программа. Стартовала концертом Андрея Макаревича – анонсами проекта «Идиш джаз» был украшен фасад здания. Выбор мог показаться странным, ведь фигура основателя «Машины времени» стала в тот год, что называется, controversial. Именно controversial, иначе не скажешь. Это слово плохо переводится на русский, ибо означает и «спорный», и «двусмысленный», и «сомнительный», но не соответствует в полной мере ни одному из этих значений, зато в полной мере соответствует тому положению, в котором оказался Андрей Вадимович.

По сути слово controversial описывает особое положение в пространстве, когда с одной стороны все выглядит «по одному», а с другой – по-другому, и совершенно непонятно, какая сторона обзора дает истинную картину. У нас в языке такого понятия нет, потому что русскоязычная культура требует определенности – нельзя быть и за «красных», и за «белых» одновременно, надо выбирать.

Макаревич же стал controversial именно потому, что полноценного выбора не сделал. Он открыто высказал свою скорее нравственную, нежели политическую оценку событий на Украине, однако не порвал ни с людьми, ни с институтами, которые этой оценке не соответствуют. И в результате пострадал дважды: если бы АВМ отказался от российского гражданства и эмигрировал, его по крайней мере уважали бы за цельность позиции, однако он пока здесь и никуда не собирается, но и от слов своих не отказывается.

Все эти рассуждения не имели бы места, если бы в день формального открытия площадки «Градский Холл» моя газета «Музыкальная правда» не рассказала о премьере, снабдив информацию редакционным комментарием: «Градский и Макаревич – давние друзья/единомышленники (неразлучные с поры давней и многими забытой, когда рок-музыка была под запретом), и ныне продолжающие идти в ногу с протестным движением».

Встал вопрос: с каким движением, а главное куда шагает Александр Градский? И вообще, как интерпретировать тот факт, что высказывания Макаревича не мешают ему общаться с людьми иных взглядов, а им, в свою очередь, никак не мешает его политическая позиция? Поколения ныне живущих имеют уникальную возможность наблюдать процесс раскола общества по «понятийному полю». Если раньше феномен гражданской войны казался каким-то непонятным атавизмом, то теперь мы осознаем, что потенциал тотального неприятия другого человека из-за его убеждений живет почти в каждом. Поэтому, высказав свое мнение по вопросу Украины + Крыма Макаревич лишился значительного числа поклонников таланта, однако старинные товарищи, как показывает пример Александра Борисовича, остались при нем. Только разделяют ли они при этом его «протестную позицию»?

«Конечно нет, – ответил на прямой вопрос Александр Борисович. – Я вообще ни с кем по жизни в ногу не шагаю, тем более с любыми движениями. Я всегда был сам по себе, считал и считаю, что важнее музыки ничего в мире нет, а общался лишь с теми, кто был мне интересен. Андрей – мой старый друг, я его очень ценю, и мне жаль, что он оказался в ситуации довольно неприятной, при этом я могу быть с ним (далеко не всегда) в чем-то согласен, в чем-то кардинально не согласен, но это не мешает мне считать его честным и порядочным, но прежде всего музыкантом и художником в самом общем смысле этого слова – о чем, кстати, я ему за нашей очередной рюмкой и говорил, призывая согласиться с тем, что его предназначение во-первых и в главном – музыка, стихи и творчество как таковое. И при этом согласился он со мной или нет – не имеет значения для дружеских многолетних отношений».

Начинать сезон нового театра с концерта «Идиш джаз» – большой риск и непредсказуемое дело: никто не знает, как билеты продадутся, ведь, как втихаря жалуются книгоиздатели, теперь имя Макаревича на обложке делает непродаваемыми даже кулинарные книги, что закономерно – культуру не переспоришь: мы либо даем невероятный кредит тому, в кого верим, либо перечеркиваем все сразу, если эта вера утрачивается. Одним словом, мы не знаем полутонов.

Интересен вопрос: на чем такая вера строится? Ответа на него нет, потому что тут как в любви, и со стороны никогда не поймешь, почему А любит Б, а Б любит А, ведь Она не Анжелина Джоли, а Он не Брэд Питт, то есть всегда есть другие, более подходящие кандидаты на роли А и Б. Однако любовь существует. Существует ее аналог и в мире политики & искусства, где очень многие одновременно выбирают своих А и Б, и лишь внутренний голос может помочь избраннику толпы оставаться с ней по жизни в резонансе.

У Макаревича с внутренним голосом не очень сложилось: реакция поклонников на его высказывания явно стала для него неожиданной, Градский же понимает, что делает, и своим выбором открывающего концерта как бы призывает аудиторию быть терпимее к артистам.

Главный голос страны убежден, что художники, делающие публичные высказывания на темы, находящиеся вне зоны их компетенции, не должны быть судимы как политики, их нужно уметь терпеть, особенно если высказывания были не конъюнктурными, а в первую очередь – искренними, пусть даже и противоречащими общепринятому мнению…

Ну а насколько прав внутренний голос АБ, мы узнали и будем надеяться, что он не скажет своему обладателю, как в анекдоте: «Ты как хочешь, а я пошел…»

«После „Голоса“. Приложение

Здесь собраны рецензии и отклики (включая ремарки в ряде бесед) на первую книгу об АБГ «The Голос, или „Насравший в вечность“». Представлены они в хронологическом порядке и с минимальным набором купюр.

Эти материалы дают не столько представление о самой рукописи, сколько о восприятии медиасообществом героя повествования и тем самым доказывают автору: вторая книга необходима, чтобы расставить акценты и прояснить позицию Градского по ряду кардинальных аспектов.

«Библионочь» Александра Градского

Ночь с 19 на 20 апреля многими воспринимается как метка становления гражданского общества. Таково мнение, например, заместителя директора Московского городского библиотечного центра и создателя культового книжного магазина «Фаланстер» Бориса Куприянова. Во вторничной прямоэфирной ТВ-беседе с ведущим проекта «Правда-24» Евгением Додолевым идеолог грядущей «Библионочи» Куприянов утверждал, что инициатива эта родилась «внизу» и никак не санкционирована властями. И, что существенно в наше рыночное время, не мотивирована материально. Просто влюбленные в свое дело библиотечные работники честно пытаются вернуть Книгу отечественному читателю, развращенного попсовыми поделками Донцовой и компании.

Одной из интриг мероприятия в столице станет презентация вещи, написанной собеседником Куприянова. Речь о необычной биографии Александра Градского, сделанной совсем не в формате ЖЗЛ – «Александр Градский. The Голос». Автор не скрывает, что к проекту Первого канала «Голос» книга имеет некоторое отношение, хотя рабочее название было… «Насравший в вечность». Однако издательство не решилось оставить его, хотя сам Градский, известный своей экстравагантностью, был категорически «за». Он сам написал комменты ко всем интервью и наблюдениям, собранным Додолевым под хулиганской обложкой «а-ля Маяковский» (в исполнении знаменитого гламурного фотографа Михаила Королева).

Это, как ни странно, первая книга об «отце советского рок-н-ролла» (если не считать сборник стихов «Избранное», выпущенный самим Градским в позапрошлом году), хотя в библиографии Додолева певец занимает заметное место: о нем написано в книге «Мессии. Мифологизация религиозных вождей», вышедшей ровно двадцать лет назад; целый раздел был посвящен Александру в труде «Три слоя помады», выпущенном еще раньше, в 1992 году.

Книга «Александр Градский. The Голос» стала премьерой престижной суперсерии «Хронограф», которую издательство запустило в 2013 году. Следующей книгой в серии будет неполитическая биография «Береzovский, разобранный по буквам» (изначально называлась «Мифы о Березовском»): ее ждут в продаже уже на следующей неделе.

Возвращаясь к «Библионочи». Герой и автор этой книжной новинки представят неформатный труд в одном из крупнейших культурных центров Москвы где-то около полуночи. Однако Додолев не готов озвучивать площадку. У Градского в пятницу концерт, который закончится только в начале десятого; потом певец должен проехать девяносто километров, возвращаясь домой. После шоу и дороги Александр Борисович, по мнению автора «The Голоса», не готов будет общаться с поклонниками «в полный рост», а ради получасовой сессии автографов зазывать людей смысла, мол, нет.

Однако вечером (19:00) в среду 24 апреля легендарный музыкант презентует долгожданную книгу в магазине «Москва» на Тверской. Там же он расскажет о проекте Первого канала «Голос-2013», кастинг которого начнется через несколько недель.

«Частный корреспондент», 18 апреля 2013

Рок-легенда в анфас и в профиль

Культовая фигура – один из основоположников русского рока, певец, поэт, композитор – наконец стала объектом писательского исследования. <…>

Вклад Градского в культуру трудно переоценить. И в вечности он останется точно. Александр Борисович – автор и исполнитель сотен песен и вокальных партий, создатель трех балетов и трех рок-опер, автор музыки к множеству кинофильмов, среди которых знаменитый «Романс о влюбленных» Кончаловского.

Одна из отличительных особенностей Александра Градского, по мнению Додолева, – его уникальная способность элегантно лавировать между низким и высоким жанрами.

Обладая фактурой и голосом оперного певца, исполняя партии лирического тенора на сцене Большого театра, Градский стал основоположником русского рока, чем задал этому направлению высокую музыкальную и содержательную планку.

Он стал первопроходцем и в сфере рока социального, так как острый и злободневный месседж всегда был и будет неотъемлемой частью его песен.

На презентации «The Голос» Додолев предупредил, что, строго говоря, это не столько книга о Градском, сколько книга самого Градского, так как значительную часть текста составляют статьи и интервью маэстро. То есть все, что Александр Борисович надумал и успел озвучить более чем за 15 лет общения со СМИ, было заботливо собрано и тщательно проанализировано. Поэтому благодаря книге можно оценить не только объемную и пеструю картину творческого пути выдающегося певца, поэта и композитора, но и нюансы интеллектуального развития рок-легенды.

Особую ценность представляют ремарки Градского на полях – АБ украсил рукопись своими комментариями непосредственно перед ее отправкой в печать. Еще одно достоинство книги – уникальный фоторяд, собранный из личных архивов героя и автора «The Голоса».

Мария Разлогова, «Однако», 30 апреля 2013

Голос, голосу, для голоса

В книжном магазине «Москва» прошла презентация книги Евгения Додолева о знаменитом певце и композиторе. Помимо поклонников музыканта, мероприятие посетили друзья и коллеги автора, имеющие то или иное отношение к многолетнему труду. В зале были замечены известные журналисты и культовые фотографы.

Среди последних – Валерий Левитин и Михаил Королев. Валерий не отходил от мини-трибуны (с которой, собственно, и вещали автор и герой книги), делая снимок за снимком как подорванный, а Михаил ограничился приветствием издалека. Именно Королев предложил несколько вариантов обложки «The Голоса». Додолев говорит, что у него с героем повествования возникла бурная полемика относительно выбора фотографии, которая с момента выхода книги станет «аватаром» бренда под названием «Градский». «Третейским судьей» здесь выступил издатель книги, поэт Юрий Крылов, выбравший из пяти вариантов самый экстремальный: певец взирает на читателей со своей фирменной саркастичной усмешкой и дымящейся сигаретой в зубах.

В толпе собравшихся были замечены легендарные следователи Генпрокуратуры СССР Виктор Идоленко и Борис Уваров.

Последний занимался «делом Листьева», и можно было бы предположить, что его появление в магазине «Москва» этим вечером связано с тем, что тут же, на отдельном стенде, среди остальных додолевских мемуаров продавались и две его книги о Владе Листьеве: «Битлы перестройки» и «The Взгляд». Но выяснилось, что юрист просто приехал, чтобы подписать экземпляр новой книги журналиста и заодно подарить ему… свой сборник стихов!

Что касается Идоленко, то его задачей, как выяснилось, было рассказать Градскому о своем младшем сыне Иване, одаренном скрипаче, ведь Александр Борисович в проекте Первого канала «Голос» в очередной раз раскрыл себя как наставник талантливой молодежи, доведя Дину Гарипову до финала и показав всей стране, что «Голос России» может и должен быть не только красивым, но и безупречным с профессиональной точки зрения.

Ближе к финалу двухчасовой презентации в «Москву» приехал Михаил Леонтьев, следствием чего стал сюжет в его «Однако» (репортаж с мероприятия).

В книге собрано много занятных фактов бытового аспекта, артист показан здесь как яркая личность вне контекста своего дарования. Получилась, быть может, и не самая глубокая, но весьма занимательная вещь, которая заинтересует не только преданных фанатов Градского, но и просто людей, интересующихся нравами советской богемы.

Во вступительной речи Додолев объяснил, почему он взялся за эту хлопотную и неблагодарную работу, подчеркнув, что, создав прецедент, возможно, спровоцирует своих коллег-журналистов, и кто-то «впоследствии сделает что-то лучше». На что сидящий рядом персонаж книги категорично отрубил:

– Но это уже без меня!

Из этой ремарки певца собравшиеся сделали вывод, что тот доверяет своему приятелю и не готов сотрудничать с кем-либо другим в подобном формате. Сам Додолев в кулуарах пояснил, что на самом деле у Александра Борисовича много знакомых журналистов, и с ними автор термина «журналюга» поддерживает почти что дружеские отношения.

Ефим Шифрин у себя в блоге написал:

«Достоинство – штука совершенно неформулируемая. Его невозможно отметить маркерами: осанка, безупречная биография, порядочность, гений, талант… Достоинство же, которое осаживает любую попытку приблизиться к себе (не говорю уж о том, чтобы нахамить), – вещь вообще непостижимая. Я видел, что вполне независимые люди как-то теряли часть своей автономности, когда в их поле зрения попадал, допустим, Кобзон. Хотя я ни разу не видел его с плеткой или кастетом».

Вышесказанное вполне применимо и к Градскому, не раз выступавшему в дуэте с Иосифом Кобзоном.

В одном из интервью, посвященном выходу книги, ее герой отметил:

«Евгений считает, что пришло время эту работу сделать. Сам бы я никогда не стал этим заниматься… Мне очень нравится крылатое выражение, которое придумал не я, а русский народ: дают – бери, а бьют – беги. Особо меня никто не бил, иногда давали. Спасибо. Но это меня ни к чему не обязывает. Поддержки от этого я никогда не ощущал. К примеру, я перешагнул пенсионный возраст и по наивности думал: когда государство назначает пенсию, звания зачтутся. Оказалось, что абсолютно никакого значения они не имеют. Моя пенсия чуть больше девяти тысяч рублей… А вообще, я себе уже давно купил холодильник, брюки и машину, поэтому особо не парюсь по поводу заработка. Зачем человеку десять пар штанов, когда он все равно ходит в двух-трех? Мне вполне достаточно того, что есть».

Между прочим, сразу после релиза издания «Экспресс-газета» опубликовала интервью с автором и ряд отрывков из новинки. Большинство комментариев на сайте издания можно отнести к восторженным, но были, как и всегда на подобных форумах, крайне недоброжелательные реплики в адрес знаменитости – и часть из них касалась именно «брюк». Вот несколько примеров.

Рина 29.04.2013 | 08:31

Самоуверенный товарищ с огроменной манией величия. Для подтверждения своего заработка купил бы для начала башмаки – несколько пар и следил бы за ними, грязнуля, а то так в вечность какашкой и уйдет.

Бастинда 29.04.2013 | 01:27

Никакой мания величия у Градского нет. В жизни он суперский, компанейский, юморной. Прекрасно понимает молодежь и подтрунивает над собой даже… Замечательный человек!!!

АПСАРА 29.04.2013 | 02:12

Ну да, ходит сам на рынок, видела на Черемушкинском, его из-за зелени не было видно почти. Но нафига это? Гениальный парень, голосина – пойди найди. Компонист. Ну как сказать. Слыхали, видали и лучше. Но все равно наш Борисыч – лучше всех!!! Саш, будь здоров и многая лета!

Ия 29.04.2013 | 11:00

К сожалению, так часто бывает, когда большой талант и чисто человеческие качества не совпадают по одной амплитуде! Как ни странно, порою отсутствие общепринятых моральных представлений у творцов лежит в основе многих великих произведений искусства!

Тоже «маргинал» 29.04.2013 | 01:25

Талантливые люди все очень с тяжелым характером, – и жить с ними нелегко. Уважаю Александра Градского за его талант, за его произведения, а еще за то, что не похож на других и высказывает то, что думает, не боясь быть «маргиналом» в глазах казарновских.

ОЛЬГА 30.04.2013 | 08:35

В молодости красавец просто, а сейчас привлекателен опытом, умом и талантом. Супермужчина.

Арнольд 30.04.2013 | 03:07

Какие же у него классные были женщины, вы посмотрите! Первая жена – просто симпатяга. Вторая – одна из самых красивых актрис не только России, но и всего мира – Настя Вертинская. От фоток с третьей женой Ольгой я уже три дня не могу глаз оторвать, потрясающая красавица… Эх, завидую!

Елена 04.05.2013 | 05:55

Он смолоду демонстрировал талант, но не на любой вкус. Тем не менее он талантлив, даже если кому-то не нравится его музыка, голос. А внешность вообще ни при чем. Вы что, имеете претензии к внешности талантливого хирурга, который спасает жизни?

«По одежке встречают». Это правда. Додолев в своей книге «Мессии. Мифологизация религиозных вождей» писал, что русские особо трепетно относятся к «прикиду», поскольку мы являемся наследниками Византии. Лохмотья прощались лишь нищим, а если деньги какие-никакие есть, то требуется «держать фасон». Это восточное отношение к одежде было замечено европейцами. И это всегда их дико раздражало. Маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин, который, собственно, приобрел мировую известность именно изданием своих записок о России («Россия в 1839 году»), отмечал, что по одеждам русских невозможно определить принадлежность к сословию: всякий, кто накопит хоть чуть-чуть, немедленно вкладывается в пафос, одеваясь роскошней аристократов.

Так вот, Градский, судя по всему, европеец в этом смысле. Он, как утверждает Додолев, выше этих условностей, ему все равно во что он одет, главное – контент.

Кроме того, если верить книге, певец всегда пользовался успехом у женщин и уж конечно не за счет стильных одежд: он харизматичен, обаятелен, красив по-всякому.

Да, Додолев отмечает, что из ста двадцати прошлогодних килограммов певец потерял около двадцати за счет жесткого графика «Голоса», но советует герою книги не останавливаться на пути борьбы с весом. Одна из глав называется «Градский и котлеты». Очень занимательно. И написано легко, иронично, в стилистике самого Александра Борисовича.

В уже упомянутой выше беседе Градский говорил про проект, который, как многие подозревают, дал название книге (хотя сам автор утверждает, что титул для биографии подсказала его знакомая телевизионщица Кристина Федотова):

– Это было интересно. Всегда говорил в прессе, в интервью на радио и телевидении о том, что меня чисто с эстетической точки зрения не устраивает положение, которое есть сегодня в современной музыке. Как все, смотрю телевизор. Очень много «нечистой» работы. Я называю так открывание рта под плюсовую фонограмму. Всегда говорил: не могу поверить, что в нашей стране нет одаренных людей, кроме двадцати или двадцати пяти имен, которые постоянно на слуху. Должны быть где-то ребята способные, талантливые, интересные. Проект «Голос» впервые был сделан по-новому. Отбор участников проходил не по принципу, кто кому позвонил по телефону, у кого какие ножки. Оценивался исключительно вокал. Первоначальный отбор проводили очень грамотные люди с консерваторским образованием. Они поработали здoрово. Отсюда и количество одаренных ребят, которые могут петь, работать живьем. В итоге я получил конкретное подтверждение своим словам. Таланты у нас есть. Свидетельство тому – всенародный интерес к проекту… на нашей эстраде есть одаренные люди, но их творчество поставлено на поток. Каждый из них добился чего-то, а дальше происходит почивание на лаврах. Теперь они вынуждены будут над собой поработать, чтобы выдержать конкуренцию, которую составит им молодежь. Более того, если будет второй проект «Голос», то еще очень много талантливых ребят выйдут к зрителям.

На презентации не обошлось без разговоров о политике. Один из первых вопросов, заданных Александру Борисовичу, был фактически об отношении музыканта к президенту Путину:

– А вы могли бы оказаться в роли «Саши-музыканта»?

Имелся в виду демарш «Юры-музыканта» на встрече с Путиным. Андрей Архангельский тогда писал: «Шевчук протестовал против "всего сразу"… То же самое повторилось и на ставшей уже легендарной встрече с Путиным: те, кто знает Шевчука, были приятно поражены тем, что Шевчук разговаривал именно так, как он обычно общается с журналистами или публикой. Он всегда отталкивается, "разгоняется" именно с абстрактных тем, общих посылов о свободе или справедливости. Обмен "любезностями" между Путиным и Шевчуком ("Кто вы, представьтесь, пожалуйста" – "Юра Шевчук, музыкант") на самом деле не так уж абсурден: реплику Путина можно было истолковать и как намек на отсутствие Шевчука в телевизоре, что с точки зрения власти равносильно физическому отсутствию и забвению». Градский достаточно решительно высказался. Пояснил, что считает поведение младшего коллеги не вполне точным, ибо встреча с Путиным была посвящена не протестному движению, о котором высказался Шевчук, а благотворительности, в результате – речь Шевчука походила на то, что вот, дескать, он дорвался наконец до начальника и сейчас-то уж, хоть и не по теме, но правду-матку ему озвучит… АБГ добавил, что у него лично с властью нейтралитет:

– Они меня не трогают, а я – их.

Свои «пять копеек» (по его собственному выражению) вставил в разговор и Додолев, который напомнил собравшимся, что «без Градского не было бы Шевчука и прочих», и заметил, что в новой книге подробно рассказано и о конфликтах героя произведения с коллегами-конъюнктурщиками, и о разборках с КГБ СССР, которые были чреваты действительно серьезными последствиями (в отличие от выпадов а-ля-Шевчук).

Нельзя не отметить, что тема «Юры-музыканта» отмечалась (пусть и по касательной) в других книгах Евгения Юрьевича Додолева; в одной из своих колонок в помянутом «Однако» он вспоминал:

«Увязнув в сетевой ЖиЖе, невозможно отойти в сторону согласно старинному тезису "Моя хата с краю". Волей-неволей приходится корректировать все свои действия, понимая, что у кого-то «все ходы записаны». Пример? После того как "Юра, музыкант" задал пару вопросов премьеру, фамилию "Шевчук" уже невозможно употреблять без учета этого фрагмента агитпроповской биографии Эрэфии. Так я, допустим, вынужден был вымарать из уже готовой рукописи "TVlution" эпизод с описанием скандальной сцены, где нетрезвый лидер ДДТ пытался дать в репу лидеру "Любэ" на закулисной пьянке, посвященной выпуску "Черного альбома" квартета "Кино" в январе 1991 года. Мне стало как-то неловко опускать питерского музыканта в контексте его противостояния "кровавому режиму". Замечу: Николай Расторгуев на тот момент ни разу не был едросом, лауреатом премии ФСБ, орденоносцем и, прости господи, депутатом. Да и сама-то группа "Любэ" была придумана Игорем Матвиенко за год-другой до нервного инцидента, зрителями коего были все гости той приватной вечеринки в МДМ… Одна знакомая жаловалась, что даже не осмелилась в полный рост проехаться по Полу Дэвиду Хьэстону (известному как Боно) и последним гастролям U2, поскольку, спев дуэтом с Шевчуком песню Боба Дилана, стал как бы неодиссидентом… И мой персональный багаж знаний позволяет декларировать, что я Юрий-Юлианычу не верю. Ну а власти я просто по долгу профессиональному обязан не доверять. Однако я не понимаю, отчего лично я должен делать выбор между Кремлем и оппозицией, если не верю ни тем, ни другим? Когда "Предчувствие гражданской войны" звучало в первый раз, я искренне присоединился. Был, как и многие коллеги-репортеры, пассионарным хунвейбином перестройки, пушечным мясом информационной войны. Нам тогда казалось, что мы отнимаем власть у тупых мракобесов. Но не все знали, что отдадут ее смышленым ворам. Смешно вспоминать, как в 1989 году грамотный ТВ-менеджер устроил разнос ведущему "Взгляда" за то, что в эфир культовой программы был втиснут клип ДДТ "Революция" (зашифрованный в верстке как невинный фрагмент фильма Алексея Учителя "Рок"): сейчас этот ведущий в руководстве крупнейшего телеканала, а начальник, сурово на него наезжавший, руководит другим каналом».

Однако в целом первая книга о Градском посвящена именно певцу и композитору. Общественная деятельность советского рок-первопроходца упомянута на страницах «The Голоса» вскользь, его политические воззрения не анализируются, поскольку обильно представлены высказывания самого персонажа: и в качестве прямой речи в том числе.

В книге собрано, напомним, много статей Александра Борисовича, который, как оказалось, писал не только музыку, стихи, либретто, рецензии и эссе, но и баловался публицистикой самого высокого полета: одна из глав представляет собой «копипаст» газетной полосы додолевского «Нового Взгляда», для которого Градский летом 1993 года написал политический прогноз с элементами аналитики. По словам Додолева, именно на этот фрагмент издания его герой обратил внимание посетившего презентацию Михаила Леонтьева.

В целом книгу можно охарактеризовать как неожиданную и долгожданную. Ее действительно ждали поклонники таланта и там действительно масса удивительных деталей, наблюдений, выводов. Конечно, автор несколько слукавил, сказав на встрече с читателями, что писал книгу двадцать лет. Это всего лишь игра словами, характерная и для Додолева-писателя, и для Додолева-телеведущего. Впрочем, сам медиаигрок пояснил гостям «Москвы», что имеется в виду: свое первое ТВ-интервью с Градским (для культовой программы «Взгляд») он записал в 1991 году!

Эпиграфом следующей рукописи будет цитата из «Баллады о лицах "страдальцев"»:

«Сколь ни рисуй себя с великими, не станешь лучше рисовать».

Остается добавить, что эпиграф к «The Голосу» автор сочинил сам: «Градский – гений, нет сомнений». Так это или нет, волен решить всякий, книгу прочитавший. И всякий, Голос услышавший.

Олеся Матвеева, «Свободная пресса», 18 мая 2013

«Я очень рассердился и отнес документы в Гнесинку»

Градский на интервью настроен не был, а со своими поклонниками, напротив, общался охотно. Делать было нечего – так я оказалась в «Библио-Глобусе» на презентации книги Евгения Додолева «The Голос». Книга – о нем, о Маэстро, певце, поэте, композиторе, одном из основоположников русского рока. При всем многообразии стилей и жанров, в которых работает Александр Градский, между ними несложно найти общее. Вся эта музыка написана свободолюбивым человеком.

– Александр Борисович, вы начали с исполнения рок-музыки. А когда пришло решение получить классическое образование?

– Действительно, я успешно играл в своей группе, но в девятнадцать лет подумал, что у меня есть кое-какие способности и мне необходимо учиться петь классику. И я пошел поступать в музыкальное училище при Московской консерватории. Это произошло в 1969 году. Но на первом же туре меня срезали. Это училище находится в пятистах метрах от Училища имени Гнесиных. А между ними – троллейбусная остановка. Я иду и вижу, что на ней стоит и ждет своего троллейбуса Гуго Тиц, заведующий кафедрой вокала и в училище, и в консерватории одновременно. И вот я, длинноволосый, одетый как положено рокеру – в джинсы и майку, довольно нагло к нему обратился: «Вы меня сейчас выперли с первого тура, как, по-вашему, стоит мне петь?» Он посмотрел на меня и сказал: «Вы лучше играйте, молодой человек, на скрипке или на гитаре, или эстрадой занимайтесь, потому что вокалом вам заниматься не стоит, таких голосов, как у вас, десятки тысяч…» Сел в троллейбус и уехал. А я очень сильно рассердился и прямо с остановки понес свои документы в Гнесинку.

Поступил. Причем сразу на первый курс – и не училища, а института. Но там была своя история. Когда я подал заявление… Если быть совсем откровенным, знакомый жены моего отца был каким-то образом связан с одним из педагогов этого института. И, как водилось в советские времена, им был сделан звонок. Нет, он просил не принять меня, а только «обратить внимание на этого человека».

И на меня обратили внимание. Обычно на экзаменах, где пятьдесят-шестьдесят человек на место, внимание комиссии редко на ком задерживается. Мне же дали возможность допеть номер до конца. И дождались момента, когда у меня была верхняя нота. И когда я эту ноту хватанул, причем легко, а это был си-бемоль, что для тенора очень прилично, меня и пригласили к ректору. Ректором был Юрий Владимирович Муромцев – совершенно потрясающий и музыкант, и человек.

И он сказал мне: «Вы талантливый, но очень "сырой" исполнитель. Поучитесь-ка на подготовительном отделении пару лет».

Такой вариант меня не устраивал – я жил самостоятельно и мне нужно было зарабатывать деньги. Так я ему и сказал. И предложил… договориться. Сейчас я понимаю, как это выглядело, когда девятнадцатилетний юнец «диктует» свои условия народному артисту страны и заслуженному деятелю искусств, но тогда меня ничего не сдерживало. «Давайте, – сказал я, – вы примете меня на вечернее отделение, через год вы придете на наш показ, и, если я не буду соответствовать по уровню первому курсу, вы меня отчислите». Так мы и договорились. Я пообещал за год всех нагнать.

– И, судя по всему, не только нагнали, но и перегнали?

– Да, благодаря своим замечательным педагогам Любови Владимировне Котельниковой, у которой учился Иосиф Кобзон, и Нине Александровне Вербовой. На третьем курсе я уже пел во всех оперных отрывках, которые ставились в институте. Теноров в институте училось немного, а на каждом курсе ставились оперы, где тенор был обязательным. Так я и оказался нарасхват. Я пел и Юродивого, и Мисаила, и Фауста, и Шуйского… А с Володей Маториным на третьем курсе мы спели оперу Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери». Полностью. После этого Нина Александровна представила меня своему близкому другу… Гуго Натановичу Тицу. И он начал говорить мне, что ему очень понравилось мое исполнение, тембр, на его взгляд, удивительный. Я не удержался и сказал, что три года назад он говорил совсем другие слова. Посмотрев на меня, Натанович спросил: «Я правда так сказал? Но вы меня не послушали. И правильно сделали».

– А потом вы продолжили учебу в Консерватории по классу композиции у Тихона Хренникова…

– Попал я к нему случайно. В то время я был очень дружен с Натальей Петровной Кончаловской. Мне было двадцать пять лет, а ей – восемьдесят. Я приезжал к ней два-три раза в неделю, мы делали либретто для моего детского балета по Киплингу. Наталья Петровна была совершенно уникальной женщиной, у нее было потрясающее человеколюбие! Окончив работу над либретто, она, позвонив, сказала, что хочет, чтобы автором этого либретто значился ее супруг Сергей Владимирович Михалков. «Ведь если это произойдет, твой балет обязательно поставят все театры нашей страны». Я ответил: «Никогда я на это не соглашусь». Она ответила: «Ну и дурачок», – и повесила трубку. Кем надо быть, чтобы четыре месяца своей работы просто подарить своему мужу вместе с результатом своего труда?! Вот такой фантастический поступок. Позже я сам переписал либретто, так как музыка сделала балет «взрослым», но опус Натальи Петровны в моем архиве сохранен…

Так вот, она позвонила Хренникову и сказала ему: «Тихон, у меня есть идея. Мой товарищ(!) заканчивает Гнесинский институт как певец, и я тебя хочу пригласить в кино, на "Романс о влюбленных". Хочу, чтобы ты послушал, как парень поет и сочиняет». Побывав на показе этого фильма, Тихон Николаевич проникся и позвонил мне. Так я и поступил в Консерваторию.

– Так музыка к этому фильму зачлась вам на вступительных экзаменах?

– Да, ему стало интересно.

– В вашей жизни было еще одно славное имя – Евгений Федорович Светланов…

– В аппаратной Пятой студии Дома звукозаписи мы заканчивали сведение моего балета «Человек». И вдруг наш звукорежиссер случайно нажал не ту кнопку и стер четыре последних аккорда. Чтобы эти четыре аккорда записать, мне нужно было снова вызывать весь оркестр. А это деньги, которых и так за восемь смен было заплачено немало. А еще и дирижер нужен был. Целая история из-за четырех аккордов! И тут… Я вижу оркестр.

В студии перерыв в репетиции. Так бывало – в студии репетиция, а в аппаратной другая работа. Вижу – Евгений Федорович Светланов что-то подчеркивает в партитуре. Подхожу к нему и говорю: «Моя фамилия Градский. Я сейчас свожу свой балет. Мой звукорежиссер стер последние четыре аккорда балета. Можно ли с вашим оркестром сейчас записать эти аккорды, пока музыканты отдыхают?» Евгений Федорович поинтересовался: «А ноты-то у вас есть?» Я ответил ему, что нот у меня с собой нет, но смогу сказать, что кому играть. «Хорошо. Только вы сами дирижируйте». Встал я к дирижерскому пульту в первый и последний раз в своей жизни. Аккорд за аккордом, и мы все записали. Прошло года три, и мне как-то позвонила жена Светланова – Нина Александровна. Она сказала, что Евгений Федорович хочет со мной пообщаться, и пригласила на репетицию. Я пришел в Большой театр, в Малый зал, и он мне сказал: «У вас хорошие верхние ноты, а мне нужно, чтобы кто-то спел Звездочета. Но эта партия очень сложная». Я сказал, что примерно знаю эту партию, слышал ее. «А можете сейчас что-нибудь напеть?» Ноты я видел впервые, но сразу спел. Светланову понравилось, и он сказал: «Вот вы и будете петь».

Мы подружились. Это другая история…

– В вашей биографии даже было общение с КГБ…

– Основной вывод, который я для себя сделал, побывав там, – на вопрос, который тебе задают, надо уметь отвечать. Когда меня спросили: «Что за слова вы поете?», я ответил: «Это стихи Саши Черного». Последовал вопрос: «Кто это утвердил?», я сказал: «Главлит». Вопросы на этом закончились. Начальнику с Лубянки сказать было нечего. Но все бывает, даже если ты везде застраховался и приготовил ответы. У меня даже песня есть: «Поскольку закона нету, / Чтоб выжить, его соблюдая, / Его нарушают все тут / От края страны до края. / И надобно жить осторожно / И не рисковать острожно. / Поскольку любого можно… / Законно любого можно / Лишить и свободы и рая».

– Когда-то Виктор Цой написал: «Мы ждем перемен». Вы же словно ему в ответ: «Мы не ждали перемен». Что это за диалог?

– Цой, когда писал эти строчки, был еще очень молод и не успел почувствовать того, что перемен не будет, поэтому остался в романтическом настроении и в скором времени, к несчастью, погиб. Я думаю, поживи он подольше – сейчас ему было бы больше пятидесяти лет, – он разобрался бы в ситуации. Я же в те годы был старше его, и то, что ему предстояло узнать, я уже проверил на себе…

Лариса Алексеенко, «Версия», 24 июня 2013

Есть такой профессионал

Главное, что отличает житие несчастной отечественной поп– и рок-сцены от любых иностранных аналогов, – практически публично декларируемое отрицание ее истории. Нет-нет, даже не конкретных событий, а истории в целом – как будто все сомнительные «достижения» дня сегодняшнего взялись из ниоткуда (а раз так, то и уйдут они в никуда…). Однако персону Александра Градского даже современным медиаманипуляторам из истории нашей музыки XX века выкинуть не под силу – остается только удивиться, что подобная книга не была написана ранее. Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

Тем более и автор книги высказывает вполне обоснованное мнение, что «The Голос» – это «лишь первый из бесчисленных манускриптов о Градском». Первый, но не из тех блинов, что комом, – Евгений Додолев с присущим ему профессионализмом собрал под одной обложкой, естественно в историко-хронологическом порядке, монологи самого Александра Градского, фрагменты его статей и интервью с 1970-х по «нулевые», зачастую парадоксальные оценки музреальности первым профессионалом нашей теоретически несерьезной сцены, комментарии былых коллег Маэстро по его музыкальным составам и собственные авторские замечания.

Вот и получилась книга, формат которой уже давно стал стандартом в рок-метрополиях – профессионал пишет о профессионале, причем так, что результат оказывается интересен и пресловутой «широкой публике».

Причина такового интереса в данном случае в сближении автора с героем книги на самое близкое расстояние, которое и делает хорошо различимыми те детали жизни и личности, до которых охочи многие.

И, конечно же, нельзя упустить из виду, что книга была создана к тому моменту, когда общественный интерес к в меру эксцентричной персоне Александра Градского достиг максимума за последнюю четверть века: да-да, участию великого певца в телепроекте «Голос» в книге уделено не столь уж мало места, причем оценка и автором, и его героем данного события бесконечно далека от позиции якобы околомузыкальной прессы.

А всем тем, чья жизнь хоть малейшим образом коррелировала с развитием (и последующей деградацией) родной рок-сцены, просто безумно интересно читать воспоминания Градского о событиях на ней – не без изрядного эгоцентризма, естественно.

Интересно над книгой вспоминать о том, свидетелем чего ты сам был, – но куда интереснее узнавать о «преданьях старины глубокой»: ведь до сих пор мы можем куда больше знать о ранних годах карьеры Deep Purple или Led Zeppelin, нежели о профессиональном становлении самого Александра Градского.

Предельно ироничная, в том числе по отношению к себе, и прямолинейная манера высказываний Градского о нашей поп– и рок-истории последних десятилетий сделала «The Голос» уникальной для России книгой – у нас все привыкли, что артисты или подгоняют свое мнение под общественное представление о них, или «говорят тихо» – да так, что их никто не слышит. С Градским все наоборот – не пройдешь, не заметив; и об этом отлично осведомлены все поклонники его музыкальных дарований.

Собственно, «The Голос» встал в один ряд с музыкальными альбомами певца, шокирующе в положительном смысле слова звучавшими в любую эпоху. И с его появлениями на радио и телевидении тоже – неважно, в какой роли и в каких передачах.

Так что не будет преувеличением сказать, что книга, столь по-хорошему нагло декларирующая наличие на нашей сцене Профессионала с большой буквы, задает наверняка труднодостижимый для современной России стандарт музыкальной журналистики. И вовсе отрадно, что в книге немалое место уделено истории создания одного из самых этапных и недооцененных альбомов в истории русской музыки последней трети XX века – «Русских песен» Александра, создававшегося с 76-го по 79-й год.

При несомненном новаторстве для отечественного слушателя авторского подхода ни в коем случае нельзя сказать, что «The Голос» – это первый прорыв на бескрайнем фронте, ведь мемуары Андрея Макаревича и описания историй ряда отечественных рок-коллективов у всех на виду. Вопрос лишь в масштабе личности героя книги, и в кои-то веки эта личность прямо-таки приходит к читателю в гости с ее страниц.

И тут уже излишне говорить о возникновении по прочтении «The Голос» интереса читателя к Александру Градскому – его песни наверняка будут прослушаны, и вопросов уровня «а кто это такой?» у молодого, и не только, поколения возникать не будет.

Всеволод Баронин, «Книжное обозрение», № 12 / 2013

Книга – откровенная халтура, причем наглая

Если вкратце.

Градский – человек культуры. И искусства. А вовсе не «массовой» информации. Эту разницу Александр Борисович сам неоднократно озвучил-пропел. И писали о Градском люди культуры: Аркадий Петров, Татьяна Щербина, Марина Тимашева… Они не сделали книги о Градском, но другие люди эти материалы бережно сохранили и бережно, ни строчки, ни слова, ни мысли авторов не теряя (и уж, тем более, не вмешиваясь ни с какой отсебятиной), собрали на этом сайте. Причем я, например, ставил в известность Аркадия Евгеньевича, Марину, Илью Смирнова, Дмитрия Ухова, получал от них «добро» на выкладку их статей в Интернет… Теперь этот «креативный» Евгений Ю., не выходя из Интернета и не включая мозги («креативности» они только мешают), не приходя в сознание и даже, похоже, не просыхая, все подряд тырит и перемешивает, включая интервью Градского, к которым не имеет отношения, обкладывает «гарниром» из своих собственных пошлейших и бессмысленных измышлений и выдает в свет под своим именем…

Не мной замечено, что даже ценные продукты, если их поместить в гарнир из сами знаете чего, теряют свою вкусовую ценность и вообще съедобность.

Все настолько недобросовестно и непорядочно… И при этом – вроде как с санкции самого Градского. Хотя он, вроде как, полушутя открещивается… Не понимаю! «Ведь не нужен компас, чтоб понять, где клозеты…» …

СМИ, массовая информация – враг культуре и ее выдающимся личностям, на которых всегда паразитирует и старается принизить до своего уровня. Что мы и видим на примере этой книги.

* * *

Это все можно было бы считать мелочами, если бы книга Додолева не претендовала на некую систематизацию материала, на, так сказать, справочный характер, что так необходимо поклонникам Градского, особенно начинающим. Так вот: выбросьте этот справочник. Или найдите другое ему применение. Но это – не «источник знаний».

По материалам форума www.gradsky.com

Хорошей книге – хорошая рецензия!

Вынесенный в заглавие книги артикль The подчеркивает не только исключительные вокальные данные и высочайший профессионализм героя, но и его личность, то особое место, которое он занимает в современной российской музыке.

Вроде бы проходит по рок-ведомству, не раз брал под защиту юных гонимых рок-н-ролльщиков, со многими из рок-звезд приятельствует, но при этом стоит как бы чуть в стороне.

Рамки рок-канона (как, впрочем, и любого канона) ему явно узки.

Еще одна отличительная черта Маэстро: социальная составляющая и Искусство с большой буквы у него пребывают в удивительной гармонии.

Как написано было: «Рок-поэзия – это протест изначально, однако этот посыл не должен становиться деструкцией музыкальной гармонии».

Градский в любом фрагменте остался КОМПОЗИТОРОМ и ПОЭТОМ. В этом его уникальность, в этом его власть. При этом биография певца от бога и профессионала высочайшей пробы меньше всего напоминает заумную и сухую академическую штудию. Наоборот: книжка получилась веселая и разухабистая, т. е. очень даже рок-н-ролльная. Чего стоит одно фото с сигареткой на обложке или подзаголовок «Насравший в вечность» (изначально это должно было стать заглавием, но потом хлесткую фразу убрали подальше от ранимого читательского взора).

Столь же своеобразен сам рассказ об АБГ, который местами заметно расходится с привычным его образом. Узнаваемые темные очки и «The Голос» у всех на виду и на слуху.

А в книге читатель найдет то, что обычно сокрыто от постороннего взгляда и лишь изредка проступает в интервью.

Маэстро остается собой и в малом, и в большом – будь то фирменные котлеты «От Градского» или его уверенно и спокойно декларируемое самомнение, к слову, совершенно обоснованное и сочетающееся со здоровой самоиронией.

Среди множества открытий, поджидающих читателя в книге, отметим придуманные певцом слова «журналюга», «совок», а также его публицистику.

Константин Ищенко, «Ровесник», июнь 2013

О книге «The Голос»

Перед тем, как начать читать эту книгу, решил вспомнить, когда впервые услышал песни Александра Градского…

Давно это было, но точно помню, что первой была песня «Синий лес», которую Александр исполнял в составе своей теперь уже легендарной группы «Скоморохи» в одной из программ радиостанции «Юность». Была такая станция в 70-х годах, которая вещала в вечернее время на волнах главного радио. Потом были песни «Жил-был я», «Испания», рок-опера «Муха-цокотуха»… Талант Градского уже тогда был очевиден, и голос поражал своей силой и диапазоном. Потом он вел, кажется, еженедельную (или ежемесячную?) программу «Хит-парад» на той же станции, в которой часто звучали неизвестные широкой аудитории песни… Еще позднее был ошеломительный успех фильма А. Кончаловского «Романс о влюбленных» с музыкой Градского (Киндинов плюс Коренева в главных ролях). Дальше – диск «Стадион» с целым цветником знаменитых артистов – от Пугачевой до Камбуровой и Ярмольника. Дальше за творчеством Градского уже не следил, переключив внимание на других талантливых. Благо их тогда появилось множество.

Какие песни в исполнении Градского для меня лучшие? Пожалуй, самые известные – «Как молоды мы были», «Песня о друге» и «Южная прощальная».

Не могу не отметить, что книга матерого журналиста Евгения Додолева читается очень легко (особенно первая половина) и, что называется, «держит». Это ее главное достоинство. Удачны структура, верстка, шрифт… Много любопытных фотографий. С первых строчек понимаешь, что автор давно лично знаком с героем книги и располагает многими интересными фактами не только творческой, но и личной жизни Александра Градского. Уже в самом начале в разделе «От автора» Додолев подчеркивает незаурядность своего героя и его весомую роль в карьере многих знаменитых сегодня музыкантов. И делает это словами самого Градского: «По моей инициативе лауреатами Госпремии стали Игорь Бутман, Елена Камбурова, Давид Тухманов… Изумительной Изабелле Юрьевой "пробил" Премию президента… Как-то давно мы с Левой Лещенко неплохо выпили, и он сказал: "Если бы тебя много показывали, мы все должны были бы застрелиться"».

После показа по ТВ «придуманного голландцами и обкатанного в Европе» шоу «Голос», «раскрученности» А. Градского в телеэфире могут позавидовать даже «короли попсы» Киркоров и Басков.

В своей книге Е. Додолев год за годом прослеживает творческий и жизненный путь Александра Борисовича. Много интересных откровений. Вот, к примеру, объяснение его любви к темным очкам:

«Сначала в этом было подражание – мне очень нравился актер Збигнев Цибульский, а он был в темных очках. Вдобавок у меня с семи лет сильная близорукость. И потом есть одна интересная вещь – когда ты смотришь отсюда, изнутри, то изображение ненамного темнее, оно почти такое же. То есть ты-то видишь все, а твои глаза не видны. Мне, наверное, всегда хотелось отгородиться от других людей».

По-журналистски смачно Додолев подробно описывает как, где и в какой связи Градский первым придумал сленговые слова «совок» и «журналюга». А также как родились известные строчки:

«Да, мы не ждали перемен,

И вам их тоже не дождаться.

Но надо, братцы, удержаться

От пустословия арен

И просто самовыражаться,

Не ожидая перемен».

Кроме творческой биографии, много места в книге уделяется взаимоотношениям Градского с властями, его умению ладить со всеми.

Вот что говорит на эту тему Александр Борисович:

– Вопрос не в том, что якобы боюсь поссориться с начальством. Многие из тех, кто сейчас рулит в правительстве и ездит на работу в Кремль, когда-то пробирались на наши с Андрюшей Макаревичем концерты через окна туалетов. Это факт. Речь не об индульгенции или охранной грамоте, скорее о возможности спокойно жить и работать… Повторяю, лично у меня нет поводов для протеста… Зачем зря жужжать, если ты не пчела?

Чуть дальше Александр Градский объясняет, почему мысль об эмиграции никогда не приходила ему в голову:

– Зарубежная публика всегда принимала меня хорошо, однако идеи уехать у меня никогда не было. Если бы была, я бы уехал. Но для меня наличие корней имеет большое значение: уезжаешь, а корни из чужой почвы не подпитываются. Вот и получается, что наша жизнь, бедная и неухоженная, мне милее, чем все, что я видел за границей.

Замечу, что этот ответ очень похож на то, что говорили на эту тему В. Высоцкий и Б. Гребенщиков.

Много места в книге уделяется бытовой стороне жизни гения (именно так именует музыканта Додолев). Сколько и какие были жены, сколько и от кого детей, как решает жилищные вопросы («Буду покупать детям квартиры. Метров по сто двадцать каждому»).

Короче, книга получилась очень содержательной и крайне любопытной со многих точек зрения.

В заключение несколько ложек дегтя (как говаривал герой известного фильма, «Надо, Федя! Надо!»).

Первое. Когда пишешь книгу об известном человеке, есть большой соблазн, пользуясь случаем, подчеркнуть и собственную незаурядность и неслучайность появления в этом бренном мире. Как правило, авторы таких книг публикуют ненароком одну-две фотографии «себя любимого» в компании со своим героем. Евгений Додолев оказался «слаб» в этом отношении и опубликовал аж шесть (!) своих фото (это не считая множества мелких бытовых деталей книги, таких как «мы с женой тем вечером просто бухали у Александр-Борисыча дома»).

Второе. Автор просто в восторге от Первого телеканала и от К. Эрнста лично («на Первом есть "шеф" от бога»). Кстати, недавно и А. Макаревич назвал этот канал примером «качественного телевидения». На фоне того, что оба не скрывают давнюю дружбу с генеральным продюсером, такие откровения вполне объяснимы. Мелькание Андрея Вадимыча и Александра Борисовича на Первом не оставляет сомнений в том, что эта любовь носит подозрительно взаимный характер. Нам остается лишь завидовать. А также смириться с тем, что целыми днями вынуждены смотреть на первой кнопке то игру в «поженимся», то в «миллионера» с узким кругом одних и тех же лиц, то всероссийское обсуждение событий на овощной базе и яйцеклетки Пугачевой, то двухсерийную мыльную оперу с семейством Александра Малинина в главной роли, то плачущих цыган на груди суперведущего неутомимого (и неугомонного) Андрея Малахова.

Что делать, вполне возможно, мы с Евгением Додолевым по-разному воспринимаем пошлость.

Третье. Как-то Чехова спросили о том, почему в его книгах нет крепких выражений, с которыми каждому приходится сталкиваться в жизни. «Это ниже моего достоинства», – ответил великий писатель, который избегал мат не только в творчестве. (Не будем здесь говорить о христианстве, которое, мягко говоря, осуждает сквернословие в любых его проявлениях.) О том, что нецензурные выражения не ниже достоинства Е. Додолева и А. Градского, читателю разъясняется на нескольких страницах книги. Причем подробно, подводя под это дело некую теоретическую базу. Зачем это надо было делать, мне совершенно не понятно.

А книгу все-таки почитайте. Рекомендую.

Сергей Горцев, proza.ru, 1 ноября 2013

Первое жизнеописание певца

Первое жизнеописание певца вызывает много вопросов и замечаний. Начать можно прямо с обложки. Ну, «Голос» – понятно: на волне популярности понятно какого телешоу. Но зачем The? Есть, правда, объяснение: якобы артикль указывает на то, что Градский один такой. Уникум. Гений, как называет его автор. Так-то оно так, но одно из предыдущих творений Евгения Додолева называется «The Взгляд»… И в нем, как, кстати, и в «Голосе», автор почему-то совершенно не к месту везде вместо союза «и» использует амперсанд.

Ну, ладно, отнесем это к выпендрежу и закроем на него глаза. А вот закрыть глаза на явный восторг автора по отношению к своему герою – до лести – невозможно. Возвращаясь к названию: сначала для книги планировался заголовок «Насравший в вечность». Чудно и, кстати, вполне в стиле не сильно деликатничающего Градского… Я бы, впрочем, назвал ее словами недавнего суперхита всея Руси «О боже, какой мужчина». Потому что Градский в ней выведен Идеалом. Эталоном. Гением.

«Ну почему древняя аксиома “О мертвых – только хорошо” трансформировалась сегодня в металлическую теорему “Хорошо – только о мертвых”?» – так восклицает автор, а дальше следует по пути опровержения этой металлической теоремы. Он подсвечивает своего героя всегда с таких сторон, что его недостатки выглядят как продолжения достоинств, как грани таланта, Гения (это слово у Додолева – неизменно с заглавной буквы). И от такого подхода начинаешь уставать очень скоро.

Впрочем, спасает богатая фактура. Про Градского ведь по определению есть что рассказать – и это помогает мириться с тоном книги. Повествование разбито по годам, приправлено статьями и интервью героя разных лет… Но самое интересное в нем – это, пожалуй, заметки самого певца на полях: перед отправкой книги в печать он пробежался по тексту глазами и сделал некоторые ремарки. Они немного снижают общий уровень пафоса, и в итоге становится жаль, что их не так много. Было бы любопытно почитать автобиографию. Отмечу в скобках, что одно свое жизнеописание Градский все-таки уже написал: уместил свою жизнь в пятиминутную песню. Может, сподобится и на книжку?

Boatman, LiveLib.ru

Не «Голоса» ради… а ради голоса. О казанском концерте Александра Градского

«Честно говоря, мне не очень понравилось. Темы такие… серьезные», – говорил в телефон парень лет двадцати пяти. Мы толпой выходили с концерта Александра Градского: он выступал в казанском развлекательном центре «Пирамида».

Темы действительно не так чтобы праздничные: «Вы как-то напряглись, пора расслабиться. Мне-то нормально, а вы устали», – заявил Градский где-то в середине двух с половиной часового представления. Лукавит, что ли? Смешки в зале. Объясняет: «Я-то связками работаю, а вы – головой».

Прекрасный комплимент, причем он приятен своей правдивостью: и связки у Градского в полном порядке (легкие, кстати, тоже), и мозгам весь вечер пришлось поскрипывать изрядно.

В самом начале певец отбыл обязательную вахту – «Как молоды мы были», парочка арий, неаполитанская песня, романсы – вот это все; а уж после позволил себе развернуться и презентовал последнюю на сегодня пластинку «Неформат». Название говорит само за себя.

Кому как, а мне все-таки концерт показался… веселым. Ну правда – ничего более оптимистичного я не слушал уже достаточно долгое время. Дело тут не в музыкальной части (она как раз по большей части была пессимистического толка, а за «расслабление», кстати, стоит благодарить, наверное, не Градского даже, а скорее Роберта Бернса, на чьи стихи были исполнены самые легкие песни за весь вечер), а в самом артисте, который одинаково виртуозно и пел, и общался с залом. При этом вроде и ничего экстраординарного не сообщал, но речь, манеры, жесты… Иных людей просто приятно слушать, что бы они ни говорили.

Такое же впечатление, кстати, возникло при чтении совершенно помпезной биографии «The Голос», написанных Евгением Додолевым. В каждой строчке… нет, не точки – восхваление Гения, любование достоинствами и их продолжением – недостатками (впору было назвать этот труд «О боже, какой мужчина» – кажется, именно это и есть его главная мысль), – а самым ценным в книге все равно оказались саркастические заметки на полях, оставленные самим героем.

Впрочем, разговоры разговорами, а речь все-таки о песнях.

Главная претензия к Градскому вырастает из его же главного достоинства: такой голос – а петь нечего!

Действительно, дискография артиста похвастать хитами не может (даже единственный шлягер – приснопамятная «Как молоды мы были» – кажется, не выходил на номерных альбомах).

Судя по нескольким премьерам, претензия снята так и не будет: снова злые песни под гитару, теперь еще и сдобренные кое-где ненормативной лексикой. Впрочем, на этот счет сам Градский давно высказался в одной из песен вполне однозначно: «Ох, ребята, это мука – чтобы с голосом и слухом раздражать народу ухо, пробуждая дух и речь».

Судя по заполненному залу, народ раздражаться вполне согласен. Это радует. Хочется думать, что большинство пришли не на «Голос», а на… голос.

Юрий Нуреев, siapress.ru, 24 апреля 2013

Александр Градский о своих заработках

Музыкант, поэт и композитор Александр Градский еще в советское время стал живой легендой. При этом умудряясь никогда не смешиваться с толпой, будь она хоть трижды звездной, модной и прославленной. Известный журналист Евгений Додолев первым рискнул написать книгу о рок-одиночке, которого искренне считает гением. Называется она «The ГОЛОС», что особенно актуально после участия Александра Борисовича в суперпопулярном проекте Первого канала.

У книги Евгения Додолева есть шокирующий подзаголовок – «Насравший в вечность». О том, откуда он появился, мы попросили рассказать самого автора.

– В 2009 году, к своему 60-летию, Градский наконец-то презентовал оперу «Мастер и Маргарита», над которой трудился тридцать лет. После премьеры к нему подошел Коля Фоменко, который исполнял одну из партий (я в тот момент оказался рядом), и сказал: «Ну, Саша, поздравляю, ты насрал в вечность!» Градский с юмором отнесся к такому вольному обращению с вечностью. А потом даже выдал идею создать рок-группу с названием «Говно». И пусть говорят после этого: «А группа-то говно!» Будет совершенно не обидно.

– Но Градский как раз о себе очень высокого мнения, что следует из его высказываний, которые опубликованы в книжке.

– Да, в книге, помимо авторских наблюдений и эссе, собраны статьи и заметки Александра Борисовича, а также разномастные интервью, которые в течение десятилетий записывали друзья, родственники и так далее, в том числе я сам. Градский знает себе цену. Но он человек не системный. Система в целом его не любила никогда. Если бы не Кончаловский с Пахмутовой (засланные в систему «казачки» штучного мира), которые благословили Градского своими именами, ему было бы и того сложнее. Потом помогал он. Многим.

– Вы отметили кулинарные способности Александра Борисовича…

– Он сам ходит на рынок, сам готовит салат и великолепно делает котлеты. Так было при всех его женах – о них тоже написано в книге. Кстати, Градский-кулинар – доказательство тезиса, что важны не столько ингредиенты, сколько настроение, с которым готовишь. У него нет готовых рецептов. Ни в творчестве, ни на кухне.

Предлагаю вниманию уважаемых читателей отрывки из книги, где сам Александр Борисович рассказывает о своих любимых женщинах, отношениях с коллегами и многом другом.

О коллегах:

– Я считаю их всех дерьмом, но никогда не называю, конкретно кого. Поэтому каждый из них думает, что я это думаю про другого. И это всех устраивает. При этом они же меня считают человеком не их круга. И не говорят обо мне даже тогда, когда я делаю им что-то серьезное и хорошее. Агузарова в связи с началом карьеры вспоминает скорее Пугачеву, которая надела ей на концерте в «Олимпийском» идиотское голубое платье с белыми носками, в котором Жанна выглядела очень странно. Женя Хавтан, которого я направил на работу в Московскую областную филармонию, где приняли его программу, которую не должны были принять, тоже как-то предпочитает это не помнить… Вот и Пугачеву я на работу принимал в «Веселые ребята» – распевал ее, подыгрывая на пианино в гостинице у Илюши Резника… Такой вот у нас смешной нейтралитет: я их не трогаю, они – меня.

О деньгах:

– Когда-то давно мы с Левой Лещенко выпили неплохо, и он так по веселому настроению сказал: «Хорошо, Санечек, что тебя мало показывают». Я спросил: «Почему?» – и он ответил: «Если бы тебя много показывали, мы все должны были бы застрелиться». Меня дозировали со времен первого моего показа. Но могу объяснить, почему меня это мало волнует. Те, кому нужно, меня услышат. И потом, прошло тридцать шесть лет моей карьеры, мне все равно платят очень много: я зарабатываю больше других самых известных людей, которых все время показывают. Это для меня один из показателей: если я зарабатываю – значит, меня не мало.

О покупке первых «Жигулей»:

– Случайно купил, по записи. В 1975 году. Мне как раз тогда деньги заплатили за кино. Еду в троллейбусе от «Киевской» на «Мосфильм», вижу возле Окружного моста гигантскую очередь. Я тут же вышел, спрашиваю: что дают? Оказалось, за машинами запись идет. И стоит уже пять тысяч человек. Я махнул рукой и пошел обратно. Вдруг меня окликают: «Санек!» Оказалось, шестым или седьмым в этой очереди стоял мой знакомый – пловец, серебряный призер Олимпийских игр по плаванию. Он говорит мне: вставай передо мной, у нас тут один не пришел. Я и встал. Через час меня записали. А через две недели я уже на машине ездил. Третья модель. Семь с половиной тысяч рублей стоила. Красная. В двадцать шесть лет на своей машине!

Об отношениях с КГБ:

– Помню, после концерта в Челябинске и по следам отмененного Гребенщиковым концерта в ДК Русакова вызвали на Лубянку. В ходе беседы услышал вкрадчиво сформулированный вопрос: «Что у вас, товарищ Градский, за странная песня: "А вокруг от Ивановых содрогается земля"?» Говорю: «Это стихи Саши Черного. Изданы в СССР». Следователь не поверил, попросил принести книгу. «Знаете, – отвечаю, – закажите в Ленинке, прочтите и убедитесь, а я свою купил на черном рынке». Он мне: «Не все, что напечатано в нашей стране, можно петь». Тут уж я развел руками: ну пронумеруйте стихотворения, которым дозволено стать песнями, а каким – нет. Словом, странный разговор состоялся. В итоге меня отпустили, взяв письменное обещание впредь не исполнять незалитованных песен. А я их и не пел никогда. Вышел из здания КГБ, на крыльце стоят два молоденьких лейтенанта, курят и в мою сторону косятся. Потом один говорит: «Не бзди, Борисыч. Все будет путем. Начальник у нас малость с приветом, а мы тебя любим, в обиду не дадим». За что, спрашиваю, такая честь? Отвечает: «А ты корреспондента "Би-Би-Си" с лестницы спустил». За пару лет до того приходил англичанин, говорил гадости о России – и от меня требовал. Я терпел-терпел, а потом выставил этого козла вон. Ненавижу, когда мою страну паскудят.

О проекте «Голос» и певице Севаре:

– Никакой «ссоры» с Леней и Димой не было. Просто был с моей стороны слишком жесткий для этого проекта выпад, о котором я сожалел впоследствии, что и подтвердил в прямом эфире, ибо сам считал и считаю, что формат проекта по-любому прежде всего добрый и нарушать его кому-нибудь, да и мне самому, просто не стоит. А Севару Леня «отставил» неспроста – видно, потому что решил: лучше ей уйти на «пике» успеха, чем в оставшихся турах выглядеть хуже…

Михаил Панюков, «Экспресс-газета», 24 апреля 2013

Александр Градский: «мужчина всегда развивает женщине мозги»

О женах, первых гонорарах, знаменитых котлетах и самых пикантных моментах из личной жизни музыканта рассказал его близкий друг Евгений Додолев.

– Александру Борисовичу Градскому, я знаю, лестно, что первую книгу о нем назвали «The Голос». Признаюсь – не я придумал название, подсказала знакомая телевизионщица. Будучи жертвой пиратов, Саша весьма трепетно относится к авторскому праву, поэтому каждый раз спрашивает меня, можно ли там или тут использовать этот «титул». Ну мне, право, неловко… Странно было бы возражать, ведь это не столько повествование о Градском, сколько, собственно, книга самого Градского: прямая речь Александра Борисовича в основе. Это фундамент и пентхаус. И несколько этажей-рассуждалок. Об уровне, уровнях & этажах.

Отвечая однажды на вопрос о взятой планке, АБГ сказал:

«Если я не могу взять уровень, я его просто не ставлю. Всякую планку, если образно говорить, можно перепрыгнуть, но заденешь ногой или майкой – она начинает трепыхаться. Был такой прыгун, по-моему, Роберт Шавлакадзе – он прыгал очень неэстетично. Можно перепрыгнуть планку, и при этом очень некрасиво выглядеть. У меня такое бывало. Я достигал своей цели, но при этом чувствовал, какие ошибки делал…»

* * *

Музыка в жизни Градского возникла, по его словам, чисто случайно:

«Конечно, мои родители были близки к этому делу. Мама была профессиональной артисткой, потом профессиональным режиссером. После ГИТИСа ее взяли сразу на выбор и в Малый, и во МХАТ, но она уехала за отцом на Урал по его распределению. Работала в Челябинском драмтеатре, потом с непрофессиональным коллективом, но некоторые ее ученики поступили позднее в театральные вузы. Как во всех домах, родители слушали музыку, поэтому я тоже приобщился: вот и первое начинание, музыкальная школа. Ну а потом я учился в двух вузах: в Гнесинском институте, а затем в Московской консерватории».

В этом году, кстати, юбилей – ровно полвека назад АБГ заработал первые деньги:

– Мы играли на танцах в школе. Нет, не в своей: ездили на так называемую халтуру. Получали около сорока рублей за выступление. Сразу накупали портвейна, поэтому от момента получения денег до момента их исчезновения проходило буквально минут двадцать. А государство не знало, каким образом музыканты зарабатывают на танцах. После окончания школы я работал грузчиком: на «Мосфильме», затем на картонажной фабрике – таскал картонные шпульки весом в полтонны. Потом папа устроил меня лаборантом – пробирки перетирать. Но мне там было скучно, и если бы не Герман Зубанов, старший товарищ, приобщивший меня к прослушиванию вражеских радиостанций, а заодно и к регулярному потреблению даров Бахуса, я бы точно свихнулся на этой работе… Хотя я все равно параллельно работал как музыкант на танцах.»

Саша начал свой путь на эстраду в декабре 1963 года, в группе польских студентов МГУ «Тараканы», в составе которой юный солист исполнял хиты Элвиса Пресли и твист Арно Бабаджаняна «Песня о Москве».

* * *

В 1968 году в составе ВИА «Лада» АБГ спел вместо простудившегося популярного в ту пору филармонического солиста. Причем на сцену вышел под его армянской фамилией. А в команде «Электрон» Саша заменил на какое-то время соло-гитариста Валерия Приказчикова.

Маэстро вспоминал:

– Я целый год прожил на Гомельщине. Был в ансамбле у киноактрисы Татьяны Окуневской, с которой выступали по всей Белоруссии. Особенно мне запомнился Гомель, где мы жили в гостинице «Сож» в четырехместном номере за двадцать три копейки в день. В номере был умывальник. Обычно мы покупали буханку хлеба и небольшую банку томатной пасты. Местные девушки таскали нам из дома горячую картошку и другие продукты. Это было замечательное время. Помню Речицу – прекрасное место. Город Жлобин, где на въезде стояла огромная картина, изображавшая свинарку с кривыми руками и обрубленного снизу поросенка. На картине было написано: «Жлобпромторг выполнит свой план». Я запомнил это на всю жизнь!

Там Саша пристрастился к готовке. Градский любит котлеты. А котлеты любят певца. Такая взаимосимпатия. Да, Саша умеет их готовить. О да. И любит их трескать. Увы! Оттуда и сто двадцать килограммов массы а-ля Паваротти. Андрей Деллос как-то, рассказывая о своем экс-партнере и экс-конкуренте по ресторанному бизнесу Антоне Табакове, заметил, что когда Антон сам встает к плите, то блюда его линейки становятся просто непревзойденными. Это удивительная магия кулинарной энергетики. Из тех же самых ингредиентов, по той же рецептуре и на той же кухне получаются блюда разного вкуса – в зависимости от того, кто их делал. Японцы, кстати, именно поэтому не признают суши, слепленные по-американски в медицинских перчатках: податливый рис должен покорно вобрать в себя дактилоскопический рисунок повара. Это я к тому, что незатейливые котлеты в исполнении Градского вкусны необычайно. Хотя никаких особых секретов рецептуры нет. Просто он с любовью относится к ремеслу котлетолепки.

Рассказывал не без гордости: «На мои котлеты съезжаются все друзья. Как-то одна хрупкая девушка поставила рекорд – съела за вечер восемь с половиной котлет».

Вообще у него дома все вкусно. Даже купленные тут же, в «Елисеевском», батоны (его хоромы располагаются на втором этаже, рядом с легендарным гастрономом номер раз). Потому что хозяин генерирует правильную ауру и умеет выстроить контекст пищепотребления.

Саша привык быть хозяином положения во всем. Я помню, как играючи он терял вес, когда хотел. В 90-е модно было приглашать звезд в круизы, и мы с женой часто оказывались с Градскими в этих морских вояжах. И Саша часто зарекался есть во время путешествия и легко терял за пару недель килограммов десять, а то и пятнадцать. Он так привык к тому, что без проблем управляет своим весом, что эти амплитуды между грузностью и стройностью становились все значительней. А потом он просто перестал возвращаться в форму. Привык к мысли, что он и так красавец, дамами востребованный в полный рост. И сейчас парит мне, что, мол, худеть ему просто профессионально противопоказано. У него есть объяснялка: «Сейчас я похудел на шестнадцать килограммов, правда, теперь петь будет сложнее. Есть законы природы, которые не обманешь. Для пения нужен определенный объем легких. Конфигурация тела меняется. Я это на себе замечаю: меняется вес – меняется качество пения. Чтобы три октавы выдавать, нужно иметь опору – и мышечную, и скелетную. Тенор вообще считается голосом неестественным для мужчины. Очень редко тенор бывает худым. Паваротти вообще сто пятьдесят килограммов весил. Пока я пел только рок-н-ролл, во мне было семьдесят килограммов. А чем больше занимался классикой, тем больше полнел».

* * *

Градский в 1973 году выпустил свою первую гибкую грампластинку «Синий лес». И понял, что он в душе (и по факту) солист. И еще – что он один. В том же году, почти пятьдесят лет назад, он вступил в первый брак со студенткой Натальей Смирновой: «Нам было мало лет, и у нас поначалу были чудесные отношения, которые постепенно стали исчезать. И мы решили: вот сейчас поженимся – и все восстановится. Пошли, поженились, а через три месяца, когда поняли, что ничего не восстанавливается, пожали друг другу руки, поцеловались и разошлись».

Три года спустя – женитьба на Анастасии Вертинской. АБГ рассказывал:

– Познакомились на вечеринке в одном доме. Я пытался за ней приударить, но из этого ничего не вышло. Зато полгода спустя у меня был концерт в спортивном лагере МЭИ под Алуштой. Настя же, как выяснилось, отдыхала в соседней деревеньке с сестрой и друзьями, и кто-то ей рассказал про концерт. Ну а Крым, жара, вино, море – сами понимаете, как они действуют…

Она вышла на дорогу, поймала попутный грузовик – ЗИЛ-130 – и приехала ко мне в лагерь. В это время я, вполне кирной после ночных возлияний, сидел на берегу моря в рассуждении, не броситься ли в воду, дабы охладиться. Вдруг рядом возникает девушка в домашнем халате, поддатая, в треснутых, как у булгаковского персонажа, очках: «Вот так мы, значит, отдыхаем?» Я поначалу даже не понял, кто это такая. А когда понял, то очень удивился. Словом, у нас как-то сразу, без напряжения, без усилий с чьей-либо стороны, начался роман. Мы как бы слились в крымском экстазе. Попали на какую-то безумную пьянку в лагере, шатались по горам, ели барана, пили вино, прилично бухие гуляли по лесным тропинкам и просто очень сблизились…

Потом я укатил в Москву – я был на своей машине, а она должна была прилететь через пару дней. Договорились, что я ее встречу. Однако немного не доехав до Московской окружной дороги, я вдребезги разбил автомобиль, который перевернулся от полувстречного удара в грузовик. После чего пришлось послать Насте телеграмму, предупредив, что встретить не могу, поскольку Аннушка разлила подсолнечное масло, но я жив и здоров.

Короче говоря, ее встретил и привез домой Олег Николаевич Ефремов, она тут же пересела в свою машину и приехала за мной. А мы с друзьями как раз выпивали по случаю чудесного спасения от неминуемой гибели. Она посадила меня в машину и увезла к себе. Так я у нее и остался…

С кем у меня сохранились добрые, как мне кажется, отношения, так это с ее сыном Степой. Я, конечно, был «маминым мужем», очень неопытным по части воспитания детей, но сразу инстинктивно почувствовал, что парень нуждается в общении с настоящим отцом. Пару раз я даже разговаривал с Никитой Михалковым – в том смысле, что неплохо бы ему зайти…

Я, конечно, старался быть Степе приятелем, но какие-то вещи тогда просто не мог понимать и, наверное, допускал ошибки в общении. Самое интересное, что по прошествии многих лет Степа пришел ко мне за кулисы после концерта и неожиданно наговорил массу хороших слов: что он меня всегда вспоминал и так далее. Я думаю, это еще и потому, что у нас с ним был общий друг – его бабушка Наталья Петровна Кончаловская, мама Никиты и Андрона.

В «олимпийском» 1980 году брак с Анастасией Вертинской был расторгнут, хотя на самом деле, как мне рассказывал АБГ в телеинтервью 1991 года, последние два года пара фактически не жила вместе.

В том же 1980-м Саша взял в жены юную красавицу Ольгу Фартышеву. Тридцатого марта следующего года она родила сына Даню.

Когда они поженились, Оля была совсем юным созданием, эффектной нимфеткой. У нее есть младшая сестра Люда. Ростом чуть пониже, улыбкой загадочней, нравом отрывистей… Как, собственно, и Наталья Семеновна, их старшая сестра. В те времена, когда слова «силикон» не существовало в лексиконе москвичей, все было по-честному. Если ты видел у девушки грудь, ты знал, что это дар природы, а не труд пластического хирурга.

Причем с Фартышевой-младшей я познакомился вовсе не через Градских. Мир тесен. А тусовка еще теснее. С юной восьмиклассницей Людмилой меня познакомил Женя Федоров, тогда еще студент, как и я. Позднее Федоров стал ведущим знаменитой «Звуковой дорожки» легендарного «МК» и, насколько помню, не очень часто писал там про своих старших приятелей Андрея Макаревича и Сашу Градского, хотя выпивали мы вместе постоянно.

Потом Люда Фартышева вышла замуж за американца и уехала в Нью-Йорк. И тогда, в 1980-м, Саша встретил ту, с кем прошел значительную (в хронологическом аспекте как минимум) часть своего пути. Мне жаль, что они расстались. Многие Сашины ровесники из социально значимых слили «советских» жен и женились на длинноногих старлетках.

В случае с Градским расклад иной. Ольга не самым лучшим образом поступила, расставшись с мужем, как я считаю. Я не знаком с ее, теперь уже бывшим, избранником, но подозреваю, что после масштабов Борисыча в чем-то ей стало легче, в чем-то тоскливей.

Они с АБГ сохранили дружеские отношения, хотя многие Сашины друзья (я беседовал, например, на эту тему с его новоглаголевскими соседями Анатолием Малкиным и Кирой Прошутинской) Ольгу Семеновну сурово осуждали.

Но дети и после развода родителей дружат с матерью, хотя пока живут вместе с отцом.

Саша вспоминал:

– Я только-только расстался с Настей. Мой приятель пригласил меня на спектакль в театральное училище, где играла подруга его девушки. «Пойдем, – говорит, – в Щукинское, там много красивых девушек. Может, и ты себе кого-то откопаешь». У меня было полно знакомых красивых девушек, но он сказал, что Щукинское – это цветник, и я пошел. И почти сразу же через несколько мест от себя увидел совершенно изумительной красоты девятнадцатилетнюю девушку. И проглядел на нее все глаза. Потом наступил перерыв, мы познакомились, а после спектакля поехали всей компанией ко мне выпивать. Мы с Олей стали общаться, и постепенно получилось так, что все остальные девушки, которые у меня в то время были, отошли на второй план. Потом – на третий план, потом – на пятый. А потом мы с ней стали проводить практически каждый день и каждый вечер, наутро ей не хотелось ехать в университет.

Романом с перспективой женитьбы я это никак не считал. И вдруг я узнаю, что Оля ждет ребенка. У нее так получалось по физиологии: первого обязательно надо рожать. Передо мной встал вопрос: то ли отказываться от неожиданного ребенка, то ли жениться. А я наконец официально развелся с Настей, наконец свободен, хотя горький осадок в душе остался, и что же – опять в ярмо?! Оля, однако, на меня не наезжала, хотя у нее возникла куча проблем: жила-то она в общежитии МГУ, училась на экономическом факультете… А у меня квартира ужасная. Как-то утром мы проспали ее первую пару, я посадил ее в машину, мы выехали на Ленинский проспект, и я притормозил у загса. Она вышла: «Ну и ну! Ты что, жениться надумал?» – «А ты возражаешь?» – «Нет, не возражаю».

В ноябре мы поженились, а в марте у нас родился ребенок. Все это считаю замечательным решением и прекрасным действием, хоть и спонтанным.

АБГ утверждает:

– Можно совсем не соответствовать киностандартам и тем не менее иметь успех у красивых женщин. Лично я пользовался успехом. Хотя профессия артиста иногда помогает, а иногда мешает. Многие относятся к тебе настороженно, полагая, что они – только эпизод в твоей жизни. Женщины понимали, что будут для меня следующим номером после музыки… Хотя все женщины, которые у меня были, мне вспоминаются, и все интересны. В моих отношениях с женщинами всегда присутствовал элемент фантазии.

* * *

Я считаю, что старшие дети Градского – Даня & Маша – не реализованы в той степени, в которой могли бы. Все время пытался их пиарить, но им это, увы, без надобности. Даня и Маша красивы и ликом схожи с отцом и дедом Борисом. Их мать, третья жена певца Ольга Семеновна, тоже, спору нет, красивая женщина, однако кажется, что дети их произведены путем клонирования, без материнского участия, так на отца похожи.

Даниил с пяти лет учился играть на скрипке. А потом в Лондоне – чему-то финансово-рентабельному. А Мария играла на фортепиано, занималась танцами, вела программу «Времечко» и гламурила в полный рост.

Сейчас работает в серьезной компании, фотографирует и думает. И воспитывает двух животных – не брата с отцом, а пару карманных собачек. Хотя ее отец когда-то зарекался: мол, не будет никаких животных в доме, кроме комаров. Это случилось после того, как однажды он принес кошку, которая долго не протянула, ну и дети, естественно, расстроились.

Они оба (Даня & Маша) замечательно поют. Считаю, что ремейк советского хита «Как молоды мы были» в исполнении дуэта «Мария + Даниил Градские» взорвал бы интернеты наши, уже зажравшиеся слабым рэпом и бессмысленными хипстерскими штучками. Мегахит был бы, если бы дуэтом исполнили. Именно вдвоем. Трио – нельзя. Градскому нельзя позволять петь с кем-либо. Это унижает партнеров. Поскольку любой, даже чудный вокал в сравнении с божественной глоткой Александра Борисовича имеет шанс зазвучать проигрышно.

Была у меня мысль – сделать альбом ремейков песен маэстро в исполнении его наследников.

Весной 2012 года привел домой к Градским Андрея Ковалева, того, который то депутат, то металлист, то макаронный магнат, то поэт. Готов он был выступить продюсером такого проекта. С Борисычем мы договорились. Но красивая Маша, выслушав трех немолодых мужчин, красиво передернула красивыми плечами и сказала, что, мол, не интересантэ.

Мария, конечно, имея рядом такую глыбу духа, как ее отец в качестве мужской модели, во всем имеет высокую планку.

И еще. Мария отлично фотографирует. Лучший Сашин портрет последних десятилетий – ее исполнения, он украсил авантитул сборника Сашиных стихов «Избранное», который Градский выпустил два года назад. Кстати, и мое собственное фотоизображение Машиного производства – лучшее за тот же период. Я эту фотку, сделанную у Градских на кухне, пристраиваю во все аватары.

Пусть все будет у нее хорошо. Ну и у брата ее – тоже. Градский-младший не пьет и не сквернословит. Хотя в некоторых вещах – все же в отца.

Говорит АБГ:

– Дети у меня не ругаются абсолютно. Хотя им разрешено абсолютно все. Я всегда им говорю: «Смотрите, как папа ругается, пусть для вас это будет одним из самых дурных примеров. И если у вас есть протест против ваших родителей, выразите его тем, что не будете делать, как ваш отец».

Тут опять же важнее всего результат.

Даня с пяти лет учился играть на скрипке и начинал свои занятия музыкой очень увлеченно. Под угрозой лишения отцовского расположения я заставил его окончить музыкальную школу и получить диплом… Маша поучилась несколько лет игре на фортепиано, что-то ей не понравилось… Да, когда были маленькие, я им распевал две колыбельные песни, во всяком случае, были времена, когда только я мог уложить их спать, у жены они выходили из повиновения. У меня, конечно, тоже возникают иногда конфликты с детьми, как в любой семье. С сыном, пожалуй, чаще, с дочерью почти нет. Весной 98-го случилась беда: Даня играл в баскетбол за свою сборную команду, повредил колено, и ему сделали операцию в военном госпитале. Вроде бы все прошло хорошо. Я каждый день ездил к нему, навещал. Парень он мужественный, все нормально выдержал, но нога у него теперь как у Терминатора – из металла.

* * *

На вопрос: «В творчестве Градский не Сальери, а Моцарт, который недостоин сам себя?» – АБГ отвечает:

– Это мнение Сальери, то бишь Пушкина. Нет, я не Моцарт, я другой. Скорее Сальери со связками. От Сальери у меня – форма, я приверженец формы во всех смыслах, потому что как бы ни было прекрасно и вкусно содержание, если оно не будет находиться в красивой законченной форме, то ему суждено просто валяться на полу в грязном виде. Музыка Сальери, кстати, в профессиональном отношении ненамного хуже, чем у Моцарта, скажем откровенно, хотя гения Моцарта он не достиг… Но мы всегда мыслим мифологично. Русские всегда мифологичны. К сожалению и к несчастью, это нам постоянно вредит в жизни. Сказали «там»: «Моцарт!» – и глаза к небу возвели. Кто у нас лучший певец или певица всех времен и народов? Вот! И все! Создали миф. Человек уже лет пятнадцать как не поет, у него пердячий пар из горла выходит, а он все равно лучший!

Это знакомая система. Я говорю вам слово, а вы мне отвечаете символом. Я говорю: «Полонез». – «Огинского». И наоборот. Я вам говорю: «Огинский», а вы: «Полонез». То есть у нас в сознании стойкая система знаков и соответствий. Кто первая певица? Пугачева. Все! Даже не Камбурова, которая всегда для меня была интереснее. Лучший композитор? Тухманов! У него были прекрасные песни, но он уже сто лет как здесь не живет и не пишет. Почему он лучший композитор, а не Оскар Фельцман? Я про новых даже не говорю…

…Про The Beatles. Они исподволь объяснили мне подходы и варианты. Ведь я начал сочинять и петь ненамного позже, чем они. Мои первые опусы – 1963−1964 годы, у них – конец 50-х. Но первые успехи у них как раз приходились на 1963−1964 годы. То есть это Love Me Do, Please Please Me… Я опаздывал на три месяца, на полгода. А потом перестал опаздывать. Я с ними не соревновался. Соревноваться с Beatles мне было бы сложно. Я сидел у себя на кухне, они совершали мировые туры. Со временем, когда я научился многие вещи исполнительские делать лучше, чем многие, многие, многие, хамская уверенность в своих силах только усилилась во мне. И тогда я понял: если что-то по-настоящему умеешь делать, можно сидеть на кухне.

* * *

В 2003 году в жизни Градского появилась Марина Коташенко. Мне кажется, что разрезом глаз она очень схожа с Вертинской, но сам Градский мое наблюдение не разделяет. Он рассказывал:

– Подъехал на машине к девушке, как мне показалось, небесной красоты. И решил, если я с ней не познакомлюсь, никогда себе этого не прощу. Хотя я был в тот момент не в лучшей форме для знакомства – грязный, возвращался со стройки. Не испытывал никакой уверенности, что она захочет со мной знакомиться. И тогда я сказал сакраментальную фразу: «Девушка, у вас есть шанс прикоснуться к истории, к легенде то есть!» – и заржал, как бы стесняясь. Марина ухмыльнулась, поскольку не только не узнала меня в лицо, но и вообще не знала, кто такой Градский, однако взяла мой телефон. А через две недели перезвонила… Мужчина всегда развивает женщине мозги, особенно когда есть разница в возрасте и когда у него самого мозги имеются. Так положено делать. Когда наоборот, получается не совсем удачный брак. Но у Марины мозги были достаточно развиты и до знакомства со мной. Она окончила юридический факультет Киевского университета. Но решила, что профессия модели будет кормить ее сытнее, а работать юристом никогда не поздно. Я далеко не самый богатый человек, на которого могла бы рассчитывать Марина.

С ее данными она способна заинтересовать мужчину намного богаче, моложе и красивее, чем я.

Поэтому мне удобнее считать, что ей нравится быть рядом именно со мной благодаря неким неведомым мне моим достоинствам.

С Даней & Машей, которым Марина, будучи ровесницей Даниила, конечно, не может быть мачехой, отношения ровные, сам глава семейства определяет их как «дипломатические». Я лишь однажды видел новую Сашину тещу, которая была моложе своего зятя. Она явно обожала Градского. К сожалению, Маринина мама очень рано ушла в лучший из миров… Что, кстати, может роднить пару. Помимо еще и того факта, что они оба Скорпионы.

Про отношения Марины с детьми Саша говорит:

– Конечно, есть чувство ревности со стороны детей. И такой американоподобной семьи, когда все вместе счастливо общаются, у нас не получилось. Но дети и жена ведут себя дипломатично… Нет контактов, которые могли бы привести к спорам. Дети приняли мое решение. Даже если им что-то не нравится, ведут себя корректно. Во многом это и моя заслуга. Я так отношения выстроил… Мы предпочитаем не вмешиваться в эту сферу жизни друг друга. Для Марины основным моментом при знакомстве было то, что я творческий человек. Это на женщин действует. Если женщина видит творческого человека, если он при этом еще и не сумасшедший, не напивается, валяясь на полу и излагая философские истины, это ее цепляет. А высказывать мнение по поводу работы? Зачем? Даже дети ни разу не сказали, что папин проект плохой. Даже если папа занимается полной фигней, дети должны радоваться.

Елена Михайлина, «Атмосфера», 8 июля 2013

«В душе и по факту он солист»

Один из самых известных современных российских журналистов Евгений Додолев выпустил книгу об уникальном, всемирно известном певце и композиторе Александре Градском. О котором никто еще не выпускал книг, эта – первая. И во многих отношениях замечательная. Неудачным в ней стоит считать только устрашающий подзаголовок, совершенно не оправданный дальнейшим текстом. Хотя внутри книги содержится немало прямых определений, личных мнений, разбросанных походя, но с исключительным апломбом, свойственным как главному герою книги, так и ее автору. Оба они очень давно друг друга знают и, как говорится, друг друга стоят, и порой от них достается всем, кто подвернулся: музыкантам и композиторам, журналистам и политикам, простым и «непростым» людям. Но как-то понимаешь, что чаще всего это оправданно с художественной точки зрения. И притом не самоцель.

Просто книга должна выполнить главную задачу: эффектно и эффективно создать адекватное представление о том человеке, которому посвящена. Зато финал у нее прямо-таки пафосный: «Глядя на феномен Градского, видишь воочию, до какой же степени люди не равны. И никогда не будут. Градский – настоящий человек Возрождения, талантливый во всем. Легко ли это? Отмотав столетия назад, можно было бы стать объектом восторгов и восхищения, но в наши дни все "неравное" раздражает. Полжизни он писал шедевр – рок-оперу "Мастер и Маргарита". Но он реально всегда один, поэтому не сможет поставить свою оперу на сцене и сам поет ведущие партии за неимением лучших исполнителей…»

Многие ли знают об этом – об опере, о ренессансных аллюзиях? Но теперь будут знать. Об этом, как и вообще обо всем жизненном пути – по годам, по песням, по дискам и концертам, по женам и детям, по интервью и собственным текстам человека, отнюдь не все еще спевшего и не все сказавшего.

Ts, Журнал «Читаем Вместе. Навигатор в мире книг», 1 октября 2013

Книги о людях, капнувших в историю

Градский талантлив, эксцентричен и свободолюбив, базара нет. Поэтому на 60-летие певца кремлевские старцы и не прицепили ему на пузо медальку.

Хороша история про Льва Лещенко, поведавшего Градскому: «Если бы тебя много показывали по TV, мы все должны были бы застрелиться».

Книга Додолева похожа на самого героя повествования: она чрезмерна.

Женщины Градского непозволительно красивы, голос у него сверхъестественно тонкий и звонкий, а заработки – неприлично огромные.

В общем, не артист, а какой-то поющий слонопотам.

Автор книги скачет по верхам, а Градский то и дело подначивает его в столь же авантажных комментариях. Зато книжка проглатывается буквально за вечер. Этакая желтовато-бульварная ласточка на плече у человека-монумента.

«Выбирай», 9 декабря 2013 года

Александр Градский. The Голос

Антон Антонов-Овсеенко, доктор филологии, профессор МГИ им. Е. Р. Дашковой по прочтении (видимо, пристальном) уже третьей книжки Евгения Ю. Додолева «Александр Градский. The Голос» (до этого здесь вышли его же рецензии на «The Взгляд. Битлы перестройки» и «Лимониану») решил сделать далеко идущий вывод о появлении нового литературного жанра.

У профессиональных журналистов есть то преимущество (быть может, единственное) перед другими людьми, что им довольно часто приходится по долгу службы общаться с разными известными людьми. Это тот случай, который фактически описан в известной песне Вахтанга Кикабидзе словами «мои года – мое богатство». Иногда отблеск славы других личностей лишь касается на миг самих журналистов. В других случаях, когда журналист оказывается настоящим профессионалом (что большая редкость), появляется, как у звезд во Вселенной, блеск славы собственных достижений.

Евгений Ю. Додолев, как мне кажется, в последнее время начинает поблескивать собственным светом. Ведь кто только из журналистов не общался с Александром Градским в течение его долгой (и продолжающейся) карьеры (я сам, например). Но именно Додолев взял, да и собрал воедино свои писания об Александре Борисовиче Градском, собственные АБГ, а также его близких, друзей и многочисленных знакомых заметки и интервью.

Но мало было собрать воедино большинство из того, что выходило за десятилетия об АБГ. Нужно было отобрать из этого все самое лучшее (ерунды, мягко выражаясь, всегда больше, чем качественных произведений), еще нужно было все это правильно систематизировать, отредактировать и не дать самому Градскому в ходе ревизии рукописного варианта испортить до неузнаваемости. Последнее, пожалуй, всегда самое трудное: если не показать тому, о ком речь, все наверняка окажется «отвратительно», даже если автор изо всех сил стремился изначально приукрасить героя (а там и до судебного иска недалеко).

У Додолева в книжке «Александр Градский. The Голос» все это, без сомнения, получилось. И теперь, строго говоря, можно (и нужно) говорить о том, что Додолев учредил такой новый, вполне эксклюзивный жанр художественно-публицистической беллетристики: назовите его, как хотите, можно просто составить аббревиатуру из первых букв – ЖХПБ (не подумайте чего худого). А я как филолог позволю себе кратко очертить признаки этого нового жанра, определяющие его эксклюзивность.

Ведь в чем отличия додолевского стиля от того, что делают и делали до него многие журналисты и писатели? Вот у меня на полке, например, стоит бережно хранимая книжка информационного академика Игоря Свинаренко «Наши люди» – сборник блистательных интервью автора со всякими известными личностями (некоторые из них очень известные, например, Людмила Зыкина). Но это именно сборник интервью. А у Додолева в его также, по сути, сборниках есть не только то, что называется сюжетом, но и то, что называется фабулой (вокруг чего «накручивается» сюжет). Это и есть основные отличительные черты додолевского стиля: он умудряется так выстроить (и хронологически, и по значимости событий и явлений) составляющие «сборника», что получается настоящее развитие событий, как во вполне себе художественной литературе. И когда читаешь книги Додолева, не оставляет ощущение, что он свой художественный вымысел выдает за историческую публицистику (хочется махать руками и кричать «Чур меня!»). И только хорошее личное знание предмета, как в случае с додолевской же книжкой о Лимонове (недавно автор ее отрецензировал здесь же) позволяет отчетливо сознавать: нет, именно публицистику Додолев превращает в художественную литературу, а не наоборот.

Однако нельзя, конечно, провозглашать появление нового жанра беллетристики на основе анализа лишь единственного авторского произведения, да и двух будет маловато. Но мне пришлось отрецензировать уже три додолевских произведения – «The Взгляд. Битлы перестройки», «Лимониана» и вот теперь еще «Александр Градский. The Голос». Так что можно фактически диссертацию защищать по Додолеву-писателю, если кому захочется (могу подсказать, как это делается, и с Додолевым договориться про интервью на научные темы).

Но, однако же, выясним, как выглядит при прочтении сама книжка. Во-первых, для тех, кому не знакома личность героя, рекомендуется читать с самого конца – с послесловия Градского. Оно краткое, но емкое, и дает достаточно оснований для составления оценочных характеристик – таких, например, как то, что певец Александр Градский – человек, мягко выражаясь, неординарный, а проще говоря – говнюк редкостный. Чего стоит одно только его «Cчитаю своим долгом заявить, что к созданию и тем более к изданию этого всего я не имею никакого отношения» или, к примеру: «…Мне удалось что-то подкорректировать, в особенности в тех местах моих интервью, где были искажены мои слова или даже добавлена редакторская отсебятина». То есть, с одной стороны, он к книге «никакого отношения» не имеет, а с другой «что-то» ему тем не менее удалось «подкорректировать». Кроме того, как профессиональный редактор заявляю: редактор имеет полное право на «отсебятину», на то он и редактор. Но Градский, во-первых, не редактор (хотя пишет неплохо), и он этого не знал (а потому простим ему этот пассаж), а во-вторых, имеет право: речь о нем и его голосе – у меня, к примеру (как и еще у тысяч и миллионов людей), такого голоса нет.

А теперь можно для разнообразия вернуться в начало книги. Во-первых, Градский – профессионал: это говорит он сам о себе в предисловии Додолева, и это очень важно, потому что, хотя профессионализм далеко не всегда адекватен таланту или гению, но чрезвычайно важен в любом деле (хоть в уборке улиц, а хоть и в стоматологии или починке автомашин). В случае же одновременного присутствия в человеке с профессионализмом еще и таланта или гения получаются градские. Но начинать нужно все равно с профессионализма. И Градский начинал со школы имени Гнесиных, затем института и консерватории. Потом была группа «Славяне» – аутентичная, в отличие от тех в СССР, которые перепевали чужое (хотя и Градский поначалу практиковался в исполнении The Beatles, на что отважится не каждый – их нельзя плохо исполнять, это преступление). И это при том, что Градский получил глубокое классическое образование в смысле классической музыки, и мы могли бы, строго говоря, по сей день наблюдать за тем, как на рекламных тумбах плакаты с изображением Александра Градского сменяют плакаты с изображением Дмитрия Хворостовского (и наоборот). Но он не пошел на классическую сцену, хотя и спел однажды арию на сцене Большого (не скажу какую, читайте у Додолева), а пошел на эстраду (не подумайте, что в попсу).

Жил поначалу Градский на тридцать копеек в день: в мире, кстати, очень мало случаев, когда настоящие гении сразу живут хорошо (я, например, вот так с ходу могу припомнить одного только Проспера Мериме, у которого возьми любую даже самую краткую новеллу, не говоря уже о «Кармен», и если сможешь написать так же – спокойно иди помирай). Известность – такая, когда на всю страну, – пришла после того, как его в бытность студентом Московской консерватории в классе Тихона Хренникова заметила Александра Пахмутова и он впервые исполнил «Как молоды мы были»: это такая вещь, которую человеку в возрасте лучше не слушать – так за душу берет, что того и гляди эту душу тут же и отдашь кому следует. Но это уже в 70-х. А до того, в 60-х годах, был создан совместный с Александром Буйновым проект «Скоморохи», про которого один музкритик в 1977-м написал, что именно в этом ВИА сформировалась так называемая исполнительская манера Градского. На эту знаменитую манеру повлиял вокал Beatles в сочетании с песенками Робертино Лоретти, любовью к бельканто (певец, по сведениям критика, боготворил Карузо и Джильи), а также к негритянским блюзу и соулу (Рэй Чарльз и Отис Реддинг). И вот решайте теперь, кто как сможет, к какому жанру следует причислять исполнителя Градского. А я на всякий случай напомню, поскольку правильно его определить и назвать смогут очень немногие: даже и Додолев, который должен бы в этом разбираться, назвал в своей книге Градского рокером-бунтарем. Так вот: слово «рокер» изначально подразумевает синоним «бунтарь». И в то же время человек-рокер – отнюдь не обязательно певец, исполнитель рока, а это прежде всего человек, исповедующий религию, главные лозунги которой – «Жить, не как все», «Быть против, если все за» и т. п. И еще: «Будь лучше, если сможешь». Градский смог. Он давно еще без обиняков громко произнес (а недавно вновь Додолеву повторил), что кроме него (Градского) «здесь вообще никто петь не умеет. Разве что Кобзон». Лично я, правда, никогда не думал, что Кобзон петь умеет: иметь голос вовсе не означает умения петь, думал я. Но теперь думать перестану, лучше послушаю, что на эту тему думает Градский.

По ходу дела (т. е. по ходу чтения книжки Додолева) возникают самые невероятные подробности из жизни сказочных персонажей. Когда читаешь вопросы Додолева к Градскому или его собственные заметки «на полях», встречаются такие имена, при звуке которых обычный человек, с этими людьми незнакомый, или закатывает мечтательно глаза (от глупости), или сурово молчит. Каким бы именем вас ошарашить? Вот, к примеру, Градский бродит по берегу Крыма с Анастасией Вертинской, вот разговаривает о музыке Стравинского со Стингом, а вот в 79-м отмечает 30-летний юбилей и рассказывает, как, пьяные, они пели что-то на три голоса с Макаром и Мишей Боярским. И такими встречами наполнена вся книга.

Чуть позже (на четверть века), когда повествование относит читателя к разгару 2000-х, любитель политики может встретить милые его сердцу рассуждения о невозможности сосуществования художника и власти. Я, например, – любитель, и моему сердцу эти рассуждения в самом деле милы, особенно когда дело касается членства (или не членства) в правящей партии: в ней состоит, как известно, громадное число мастеров современной отечественной культуры – масса тоже «сказочных» имен, даже называть не хочу. Но только не Градский: рокер, композитор, поэт, человек. И нужно ли рассказывать про его оперу «Мастер и Маргарита»? Если скажете, что нужно, я с вами не разговариваю: оперу надо слушать. Книжка Додолева – тоже в своем роде опера, только ее надо читать.

Антон антонов-овсеенко, «Московская правда», 24 января 2014

Случилась Story с Градским

Возник повод пообщаться с Евгением Додолевым, и на этот раз – не о его телевизионных опытах.

– Евгений, на официальном сайте Градского опубликована ваша с ним беседа из журнала Story. Позволю себе в полном объеме процитировать анонсирующий эту публикацию текст:

«На выходе из метро в переходе промелькнуло очень знакомое лицо. АГ. Маэстро подмигивал с обложки журнала на витрине газетного киоска. Новый выпуск журнала Story со статьей об АГ. Надо сказать, прессу не покупал уже лет 10–12. Этот выпуск, не зная, что будет написано, купил из-за статьи об АГ, ожидая что-то интересное. Еще не вчитываясь, получил ощущение, что статья с внушительной подборкой фотографий напоминает творение "The Голос" Евгения Додолева и решил, что кто-то сделал выжимки из этой не самой толковой книги. Но автором статьи оказался сам Додолев. Формат – интервью, сильно разбавленное фамильярными рассуждениями Е.Д. в стиле монолога на кухне. Между тем, Е.Д. затрагивает свое видение личности АГ, что любопытно, – он знаком с АГ уже очень много лет. Бегло сообщается интересная новость – о снятом фильме Первого канала к юбилею АГ. Звучит многообещающе. Фильм будет не просто об АГ, с нарезкой архивных материалов. Как я понял, будет и некий вклад АГ, возможно, он даже специально снимался для фильма. Секретов Е.Д. не раскрыл, за что его могу только в очередной раз похвалить. Еще с интересом узнал, что АГ (в партнерстве с двумя людьми, имен не запомнил) сделал новую аранжировку Гимна России. В целом, статья довольно любопытная, но стиль изложения не по мне».

– Можете прокомментировать пассаж про вашу «не самую толковую книгу»?

– Во-первых, уточним: у Александра Борисовича нет официального сайта. Ресурс www.gradsky.com, о котором речь, неофициальный, хотя сам Градский, конечно же, в курсе. Там любовно собраны все публикации о Маэстро, и работа эта достойна всяческой похвалы. Другое дело, что сам певец весьма рьяно борется с пиратскими публикациями, а в конкретном случае речь как раз о пиратстве.

Октябрьский выпуск Story в продаже, у них самих сайта нет (в редакции вполне резонно хотят, чтобы покупали бумажную версию одного из выживших и, между прочим, лишь недавно реанимированных журналов), и воспроизведение полного текста, да еще со сканами страниц – это для издания удар. Обсуждал это дело с главным редактором Еленой Кузьменко. Понятно, что сделано все из лучших побуждений, но, как мы знаем, «благими намерениями выстлана дорога в ад», хотя можно процитировать что-нибудь и из столь излюбленного самим Градским литературного произведения, типа «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла».

– Как-то вы, Евгений, ловко ушли от ответа насчет «не самой толковой книги»…

– Отнюдь. Просто кое-что пояснить надо было, это во-первых. А во-вторых, насчет «не самой толковой книги о Градском» рано говорить: «The Голос» – пока единственная. Не шедевр, в отличие, допустим, от альбомов персонажа, однако пока никто не взялся за еще одну, к моему удивлению, – контекст телеуспеха, казалось бы, должен стимулировать читательский интерес, тем более что интервью Александр Борисович обильно не раздает.

– А вы не хотите взяться за еще одну?

– Про Градского?

– Ну да.

– Нет.

– ???

– Это не нужно самому Александру, а стало быть, ничего хорошего не выйдет.

– Не улавливаю мысли…

– С одной стороны, конечно, с момента выхода «The Голоса» произошло много всего. У Саши умер отец и родился Александр-младший (по капризу мироздания именно 1 сентября, что есть в день рождения покойного Бориса Абрамовича Фрадкина, родителя гения). В судьбах двух старших случились подвижки. Градский записал несколько совершенно феноменальных вещей. По заказу министра Мединского поработал над гимном державы. Прошло два сезона «Голоса», наконец. Обо всем этом в том же Story рассказано, пусть и без излишних деталей. То есть фактура имеется. С другой стороны, я всегда акцентировал: лучшие места в книге – это ремарки самого героя, сделанные оперативно, за пару дней всего, и при этом совершенно блистательно. Без этих пассажей сборник разноплановых бесед и наблюдений утратил бы ценность; во всяком случае, в моей собственной системе координат. А готовность Градского тратить время на еще одну рукопись я не вижу абсолютно.

– «Голос» смотрите?

– Конечно, это надо делать хотя бы из профессионального любопытства – проект упорно держит феноменальную зрительскую долю. В третьем сезоне судьи очень часто выходят на площадку, поют импровизационные дуэты и трио с участниками. Это, бесспорно, украшает шоу. Хотелось бы понять, с чем связаны эти инновации: тренерская четверка просто раскрепостилась, полностью освоилась или были какие-то установки со стороны Юрия Аксюты и других ТВ-боссов? Такой вопрос планирую задать кому-нибудь из компетентных.

– Возвращаясь к октябрьскому Story: обложка очень напоминает обложку вашей книги… По мотивам, так сказать.

– Так это та же сессия, Миша Королев снимал, у Саши дома (тот отказался в студию ехать). Ведь вариантов облоги было несколько: я подозревал, что фото с дымящейся сигаретой будет расценено как пропаганда никотина, а наш загадочный и феноменальный законодатель в угаре борьбы с кружевными трусами и кедами может расценить подобное изображение как призыв к свержению строя.

– Шутка?

– Знаете ли, в каждой шутке – доля шутки. Так говорят.

Олеся Матвеева, «Московская правда», 3 октября 2014

О, эти наши звенящие му…зыканты

В начале сентября на ВДНХ в павильоне № 75 прошла 28 Московская международная книжная выставка-ярмарка; о книгах, музыке и мемуарах о музыкантах – наша беседа с автором воспоминаний об отечественных рок-кумирах Евгением Ю. Додолевым.

– Евгений Юрьевич, насколько я знаю, на прошедшей выставке, помимо очередного переиздания книги о Градском, должна была быть представлена ваша новая работа «Музыка будет вечной» о поющих кумирах страны.

– Издательство внесло коррективы в график, и теперь эта вещь покинет типографию лишь накануне осенней выставки Non-Fiction, что, по мне, осмысленно, так как ярмарка ориентирована на беллетристику, а не мемуарно-обзорную литературу.

– А обещанная ранее книга «12 друзей Андрея Макаревича»?

– Не думаю, что смогу завершить работу над ней в этом году (рукопись выпущена издательством АСТ под названием «Машина времени. Юбилейное издание» весной 2019 года. – Ред.). Во-первых, у меня ощущение, что сама по себе идея не вызывает энтузиазма у Андрея Вадимовича Макаревича; да и не со всеми друзьями легендарного музыканта у меня есть желание вступать в коммуникацию.

И еще один фактор. Последние годы имя основателя «Машины времени» настолько сопряжено с околополитическими вбросами, что не упомянуть о них было бы странно, а вот этого совсем не хочется. И не только потому что я категорически не разделяю установки Кутикова и Макаревича в отношении «кровавого режима».

– Да, довелось читать рецензию на вашу книгу «Времени машины», где говорилось, что автор, концентрируясь на музыкальных и семейных аспектах биографии, сознательно «выводит из-под удара» Макаревича.

– Это ерунда, конечно. И в мыслях не было. Все взрослые люди, и каждый себя подставляет под те или иные удары, это нормально. Просто книга эта – о группе «Машина времени» и о культурологическом контексте ее, группы, хода. А вовсе не о политике, которая была и остается самой виртуозной сферой шоу-бизнеса. И в которой не все музыканты компетентны.

– А на эту тему довелось говорить с Макаревичем?

– Нет, это бесполезно. И не надо ко всему прочему демонизировать так называемый раскол в музыкальном бизнесе. Ворон ворону глаз не выклюет. Знаете такую присказку? Вся полемика в основном для зрителей, а в целом все всё понимают. Так случилось, что я относительно недавно оказался в зрительном зале (на открытии Театра «Градский Холл») рядом с Андреем; он сидел справа от меня, а в трех местах слева расположился Кобзон. И я спросил у соседа: «Не здороваетесь?», на что Вадимыч ответил: «Да не, все нормально, полчаса с ним трындели». Все-таки, надеюсь, ветераны уважают друг друга и совместное прошлое, понимают, что есть нечто более значительное, нежели конъюнктура. И еще один весьма значимый аспект, по мне. Знаете, у Макаревича есть замечательные строки:

И загадка останется вечной,

Не помогут ученые лбы —

Если знаем – безумно слабы,

Если верим, сильны бесконечно!

Так вот, я убежден: все эти оппозиционные музыканты свято верят, что Америка есть Империя Добра, на юго-востоке Украины сражается с доблестными киевскими киборгами миллион зомбированных бурятских танкистов, малазийский «боинг» сбил лично Путин на боевом стерхе, а «вежливые люди» появились в Крыму, чтобы президент там дачу для Алины Кабаевой построил, ну или что-то в этом роде. Верят, и капец! Невозможно полемизировать с верующими, они сильнее по определению. В их системе координат я – конченый «ватник», «колорад», «крымнашист» и «му!@к».

А по мне – они конченые, безнадежные «му!@ки», погрязшие в штампах и внимающие исключительно условному «Эху Дождя», хотя сейчас, благодаря Интернету (и за это искреннее благословение великой Америке), можно получать инфу из относительно независимых источников и читать ну… хотя бы репортажи The New York Times или, допустим, труды Ноама Хомского, которого та же The New York Times величает «самым важным из живущих сегодня интеллектуалов». Но нет, блин, для них же Шендерович – авторитет и «Новая газета» – кладезь мудрости.

Многие богемные деятели демонстрируют шедевральные образцы клипового мышления. Поэтому искать логику там бесполезно. И спорить бессмысленно.

В 2014 году Люк Бессон презентовал научно-фантастический боевик со Скарлетт Йоханссон в главной роли, «Люси» называется. Герой фильма рассказывает своим студентам: у нас фрагмент мозга, ответственный за умственные способности, использует всего десять процентов своего потенциала, в то время как обычными животными используется менее пяти процентов – это и делает нас доминирующим видом на планете.

Интересный там тезис прописан: чем сильнее интеллект, тем слабее творческое начало. Известно ведь, что гениальный Моцарт был чуть ли не клиническим идиотом; фильм Милоша Формана «Амадей» получил восемь премий «Оскара», но был раскритикован некоторыми именно потому, что обыватель не готов мириться с фактом, что гениальный композитор может (а то и должен) быть «му!@ком».

Я не понимаю, как у этих светочей может в одной голове совмещаться несовмещаемое. Например, гордость за отца, бравшего Рейхстаг (это я о режиссере Иосифе Райхельгаузе), и тиражирование версии о том, что «орды Сталина оккупировали в 1945 году Евросоюз с тем, чтобы изнасиловать два миллиона немок». Или убежденность некоторых питерских рок-простигосподи-музыкантов в том, что Ленинград надо было сдать, чтобы избежать блокадных ужасов; да и вообще вермахт пришел с освободительной миссией. Ага, конечно. Они же так и говорили: освобождаем Россию, да, от жидокомиссаров. То есть родители всех этих гитаристов и вокалистов попросту пошли бы на абажуры. Или, может быть, Холокост – это тоже пропагандистская выдумка? Как все это может сочетаться в одной черепной коробке?! Ответ, повторю, прост: клиповое мышление. Хочется, как в том анекдоте сказать: Рабинович, вы либо крест снимите, либо трусы наденьте.

– Ушли мы в сторону и от музыки как таковой, и от книжной тематики.

– Так получилось, что герои моих книг давно вышли за рамки «музыкального процесса».

– Давно хотела спросить. Вышла ваша книга о Градском «The Голос», есть книга о команде Андрея Макаревича «Времени машины», теперь закономерно появление мемуаров о Борисе Гребенщикове и «Аквариуме»?

– О нет, никогда.

– Полный му!@к?

– Ой, давайте к терминам не цепляться. Я же проговорил, как мне кажется: в системе координат своих оппонентов я такой же звенящий му!@к, даже не сомневаюсь. Не в этом дело. Просто Градского я давно знаю, считаю, что до проекта «Голос» Александр-Борисыч был широкой публикой недооценен, он реально гениальный…

– Му!@к?

– Ну не без этого, все мы – в третий раз скажу – не без этого. Зависит от точки зрения и от информированности.

– Вы не ответили на вопрос о БГ.

– Вы мне не дали завершить ответ. Так вот. Градский как материал мне хорошо знаком. Я помню, как еще во «Взгляде» ставил его песню о Высоцком, за что он меня до сих пор, кстати, упрекает; волей режиссера Вани Демидова вещь была купирована слегка (об этом в книге «Битлы перестройки»). В силу каких обстоятельств случилась вещь под названием «Времени машины», я подробно описал в преамбуле к этой работе, можно прочитать. А Борис-Борисыча я не знаю и считаю его сложным… эээ… пассажиром.

– Макаревич, судя по всему, тоже не лыком шит. Он как-то комментировал вашу книгу о его группе?

– Сказал, что «получилась легкая». Подозреваю, что имел в виду – легковесная. В смысле – неглубокая и несерьезная.

Уже говорил: писать о Макаревиче и не упоминать его общественную деятельность – сложно. Хотя один аспект точно должен быть его биографом изучен досконально: много фейков.

Очень сложно сейчас. Вот относительно недавно в Сети растиражирован твит Анастасии Приходько, которая, напомню, представляла Россию на конкурсе «Евровидения» в 2009 году: «кацапы, мы украинцы раком станем перед Западом чтобы вас стереть с лица земли». Трудно поверить в такой градус ненависти, кажется, что выдумка, ну не может же она быть такой ТП, как говорится. Но политтехнолог Марина Юденич утверждает, что твит аутентичный. Не знаю. Не верю тому, что в Сети появляется, стараюсь проверять.

Я, кстати, в свое время и в сообщение о выступлении Макаревича в Славянске не поверил, перепроверял у его пресс-сека Антона.

Так что тем, кто возьмется писать об Андрее Вадимовиче или еще одну вещь о Градском, посоветую прежде всего начать с тщательной инспекции блогосферы. Но лучше – просто воздержаться. Пишите о Косте Кинчеве – это настоящий рокер, без нюансов.

Марина Готова, «Московская правда», 18 сентября 2015

Александр Градский, или «The Голос»

Речь о книге Евгения Додолева «Александр Градский. The ГОЛОС, или Насравший в вечность».

«Талант, как правило, не облагораживает своего носителя. Поэтому подробности биографий социально значимых персон потребителям лучше не знать, дабы чувство изящного не тревожить очевидным отсутствием адекватности дарования сути человеческой».

Пусть автор и предваряет свой рассказ приведенной мною цитатой, предуведомляя читателя, что к персоне Александра Градского это не имеет отношения, – позволю себе не согласиться.

Несмотря на громадный талант АБГ (с чем полностью согласна), – ничто человеческое ему не чуждо, и в этом ряду он не является исключением, а лишь подтверждает общее правило. Категоричность и апломб Александра Борисовича Градского зашкаливают, хотя не признать, что это часто обосновано, не могу.

Мне видится нормальной ситуация, когда автор любой биографии относится с благосклонностью к изображаемой личности, – ведь часто исследование потому и пишется, что человек ему симпатичен.

В отношении Додолева к Градскому есть еще один нюанс, – рассказывать приходится о близком знакомом, ныне здравствующем, что наложило свой отпечаток на текст.

Книга написана с явной оглядкой на своего героя, и даже больше. Любое мнение, высказанное об АБГ третьими лицами, комментируется Градским, сопровождаясь его собственной трактовкой. Еще в рукописи книга была просмотрена главным героем. Как далеко пошел произвол АБГ, ограничился ли «цензор» только комментариями или было иное, остается только догадываться. Добавлю, в финале подобные намеки отрицаются самим Градским (многие верят ©).

Но тогда вопрос: зачем вообще это делалось? – повисает в воздухе.

Feny, www.livelib.ru, 28 ноября 2015

Как бы кода

В чем мы с героем повествования принципиально не сходимся в оценке «Голоса». АБГ считает, что был и до этого известен «всесоюзно». А я убежден, что сакраментальный «телек» рекрутировал в ряды поклонников Градского новые страты и поколения.

Вообще говоря, любой выход отечественного рок-музыканта на новую орбиту всегда трактуется частью рьяных фанатов как коварная измена, подлое предательство идеалов.

Просто с БГ это смотрелось особенно наглядно, ибо и прорыв в мировой шоу-биз выглядел как подлинный рывок. Тот же Градский после участия в нескольких сезонах славного ТВ-проекта «Голос» стал известен десяткам миллионов зрителей и даже пополнил свою ядерную аудиторию за счет некоторого числа неофитов. При этом часть (пусть и незначительная) упоротых поклонников отвернулась от кумира молодости. Мотивируя свое разочарование (судя по репликам на форумах) именно тем, что рок-светило утратило сияние, растворившись в мерцании сакраментального «зомбоящика».

Глупость несусветная, конечно, потому что АБГ участвовал в телемарафоне на своих условиях, рок-принципам не изменил и был вполне себе последователен.

Просто в среде фанатов всегда есть активисты, которые одновременно полезны и опасны. Полезны тем, что активно пропагандируют творчество избранных ими для поклонения: шустрят в интернет-обсуждениях, участвуют в голосовалках, создают «официальные» и неофициальные сайты музыкантов, покупают любую продукцию, в конце концов (альбомы на всех возможных носителях, книги, сувенирку, etc.). Ну а опасны тем, что, имея некоторое влияние на т. н. ядерную аудиторию, могут дискредитировать вчерашнего идола, если сочтут, что тот предал некие интересы. Это жесть какая неприятная категория поклонников-большевиков! Но с ними надо считаться, поскольку именно такого рода энтузиасты-отморозки вершат перевороты.

Проблема еще и в том, что в отличие от звезд попсы, наши рок-музыканты не нанимают профессиональных пресс-секретарей. В роли пресс-секов выступают, как правило, кто-нибудь из преданных журиков или очередная журналистка-любовница. Иногда жена. Бывает, что и дочь. То есть дело делается с душой, но не на должном уровне. Поэтому в случае эпик-фейла никто не может разрулить ситуацию и трактовать случившееся в более-менее приглядном свете. На Западе профи специально изучают ремесло т. н. damage control’я: реагируют быстро и вбрасывают в СМИ и блогосферу нужную версию-объяснялку.

Русский рок 1980-х не был задуман как фон для развлечений. Эта, да простят меня профессионалы, музыка скорее для тех минут, когда существу, душою молодому, хочется порефлексировать, задуматься о смысле жизни и при этом не с кем поговорить. Часто шутливая и ироничная, она в любом случае содержит в себе нечто большее, чем приятную мелодию, под которую можно танцевать. Макаревич признавал: «Российский рок-н-ролл никогда не станет звучать так, как на Западе. У нас разные музыкальные истоки: когда у них начался рок-н-ролл, у нас все исполняли блатные песни. Совершенно разная музыкальная основа, хотя пели об одном и том же».

Из всей многочисленной плеяды 1980-х остались только два реально действующих вулкана: «ДДТ» и, конечно же, «Алиса».

Шевчук – патриот с легким налетом славянофильского фанатизма, который утверждает, что любит свою родину, не отрицая, что она «уродина», и призывает всех остальных тоже ее любить.

И Кинчев, излучающий энергию, который, быть может, и «картонный герой», но он вмазался и принял бой. Костя не потерял своей аудитории, его «Армия» по-прежнему любит вождя за энергию, свободу и независимость. Он не стал взрослым, в чем огромная его заслуга. Пока есть он и есть его фаны, можно считать, что рок-идея 1980-х еще агонизирует, есть еще независимые нигилисты-анархисты, которые хотят быть свободными, и они рискнут жить по принципу «быть», а не по принципу «иметь».

Тот факт, что рок-культура в какой-то момент стала массово-популярной, доказал, что большой процент наших сограждан был способен ощущать себя свободным. Тот факт, что не появилось нового поколения русского рока с философией жизни, доказывает, что прежняя аудитория не выдержала бремени свободы и предпочитает развлекаться, а не думать о вечном.

Впрочем, попса, несмотря на $$$-процветание, продолжает страдать от жестокого комплекса неполноценности, что вполне естественно. Каждый попсовик, сделавший карьеру в рамках системы, заплатил за свое место под солнцем изначальной готовностью к прогибам и унижениям. Однако в систему можно прийти победителем, если достичь общественного признания без ее помощи, что и произошло с рок-лидерами 1980-х, ни один из которых не собирался делать музыкальной карьеры. Невозможно быть в системе и быть свободным, но можно быть свободным от системы. Тот же Виктор Цой в одной из бесед на банальный вопрос корреспондента, как же он переносил моральное давление тоталитарного застоя, ответил, что даже в концлагере чувствовал бы себя свободным.

Именно поэтому никто из попсовиков не может быть вождем, в то время как рок-лидеры в каком-то смысле были и остались вождями для своих фанатов. Недаром в кулуарной беседе БГ как-то сказал, что если, стоя на сцене, прикажет залу: «На Зимний!», дворец возьмут. Поэтому к нашим рок-лидерам изначально предъявлялись иные требования, нежели к эстрадным музыкантам. От них никто не ждал, что они будут безупречно музицировать и/или чисто петь. Они могли позволить себе выступать на концертах как умеют, без всякой фонограммы. Не за то их любили, что у них были соловьиные голоса, а за бунтарский репертуар, за то, что именно они пели.

Рок-культура, которая существовала в нашей стране до 1980-х, как и творчество эстрадников, не была подкреплена жизненной философией. Поэтому никогда не поймет бесспорно гениальный Градский со своим тремя октавами, почему стадионы пели на концертах «Кино» стоя. И не узнает Владимир Семенович Высоцкий, что стал первым настоящим рок-философом.

Русский рок 1980-х, как и всякая философия жизни, не была изначально предназначена для потребления большинства. И тот факт, что она стала популярной без всякой помощи медийки, говорит лишь о том, что в нашей стране философски настроенных лиц гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Эта культура была создана теми и для тех, кто не хочет жить по среднему статистическому, кто помнит о вечном и кто, как пел Петр Мамонов, «умеет летать».

Глядя на феномен Градского, видишь воочию, до какой же степени люди неравны. Никогда не были. И никогда не будут. И те, что «равнее», по Оруэллу, всегда будут «свиньями».

Уныло было бы полагать, что мы так и сгинем в свинском мире, где не на кого будет равняться и некем будет восхищаться, но появление из вечности таких Гаргантюа, как Градский, спасает от чувства экзистенциальной тоски. Обозревая сие «человекособытие», начинаешь верить, что мир еще одумается, оглянется назад и догадается, где и когда отклонился от того «третьего течения». И homo sapiens’ы научатся, наконец, не страдая от чувства ущербности, гордиться тем, что реально красивее, талантливее и во всех смыслах лучше среднего статистического. Научатся ценить гения, пока он с нами, хотя ему, в силу бессмертия, это в целом и не нужно. Гений – гонец из вечности, где ему и аплодируют. Независимо от количества прожитых лет.

Библиография

Градский А. «Будет музыка» // «Советская культура», 1 августа 1978

Градский А. «Продолжение разговора» // «Студенческий меридиан», № 7, 1984

Додолев Е. Жизнь без драки скучна // «Неделя», № 1, январь 1992

Леско М. О кумирах 80-х // «МузОБОЗ», № 10 от 20 января 1995

Додолев Е. «Слово из трех букв, "у" посередине» // «Музыкальная правда», 1996. № 46

Додолев Е. «Начало» // «Московская комсомолкА», № 1, 25 октября 1999

Коган А. «Музыкальная правда»: БЫТЬ ГРАДСКИМ. ЧАСТЬ РАЗ. 25 августа 2001. № 32

Коган А. «Музыкальная правда»: БЫТЬ ГРАДСКИМ. ЧАСТЬ ТРИ. 2 ноября 2001. № 42

Леско М. «ПУТЕШЕСТВИЕ ГЕНИЯ» // «Новый Взгляд», № 11, 19 ноября 2005

Додолев Е., Леско М. «Пять дюжин Градского» // «ОДНАКО», 2 ноября 2009

Леско М. «Человек возрождения» // «Музыкальная правда», 6 ноября 2009, № 23

Додолев Е. Насравший в вечность // «Музыкальная правда», 6 ноября 2009, № 23

Додолев Е. «Градский юбилей» // «Музыкальная правда», 20 ноября 2009, № 24

Додолев Е. Двадцать лет без «Взгляда»// «Комсомольская правда», 27 декабря 2010

Додолев Е. «Большой и маленькие» // «Медведь», № 6 (151) июнь 2011

Додолев Е. Алла Первая // «Московский комсомолец», 13 апреля 2012

Михайлина Е., Додолев Е. О бурной молодости Эрнста и Макаревича // «Атмосфера», № 09 (125), сентябрь 2012

Кушанашвили О. «Месть по-умному» // «Музыкальная правда», 23 ноября 2012, № 20 (785)

Додолев Е. «The Голос» // «Новый взгляд», 17 января 2013, № 1 (470)

Додолев Е. Наргиз, женщина-которая-поет // «Музыкальная правда», 6 декабря 2013, № 21

Додолев Е. Андрей Державин, сталкер-машинист // «Музыкальная правда», 24 января 2014, № 2

Готова М., Додолев Е. «О, эти наши звенящие му…зыканты!» // «Музыкальная правда», от 18 сентября 2015, № 18

Додолев Е. Внутренний голос АБГ // «Музыкальная правда», 18 сентября 2015, № 18

Додолев Е. Державин = первый по алфавиту // «Музыкальная правда», 5 декабря 2015, № 23

Додолев Е. Крис Кельми в проекте Mediametrics // «Музыкальная правда», 19 февраля 2016, № 3

Додолев Е. Приключения советских рок-н-ролльщиков // «Новый взгляд», 26 февраля 2016, № 2

Чернякова С. Додолев Е. «Пользуйтесь глазами и мозгом, а не штампами» // UNIC.Report, 18 апреля 2016

Додолев Е. Андрей Державин. Перезагрузка // «Новый взгляд», 8 июля 2016, № 7

Додолев Е. «Взгляд» и рок // «Новый взгляд», 19 октября 2018, № 11

Иллюстрации

Александр Градский играет на «Хоффнере»

Гастроли в Донецке

«…гастроли в Куйбышеве и Донецке закончились с музыкальной точки зрения замечательно, а с финансовой просто ужасно»

Концерт Александра Градского в лагере МЭИ под Алуштой.

1969 г.

«Давайте начнем» («Let Us Begin») так называлась «сорокопятка», выпущенная «Мелодией» в 1988 году – с Джоном Денвером (крайний слева)

Марк Розовский, Александр Градский, Владимир Шаркин (звукорежиссер), Юрий Иванов (бас), Владимир Васильков (ударные)

На кинопробах. «Мосфильм»

Александр Градский под «Вечерней Алуштой», или Отдых фавна

«…я уже на машине ездил. Третья модель. Семь с половиной тысяч рублей стоила. Красная. В двадцать шесть лет на своей машине!»

Первая свадьба. Наталья Смирнова и Александр Градский

Вторая… Анастасия Вертинская и Александр Градский

Градские в «Метрополе» на презентации «Моей Газеты»

Третья жена Ольга с первенцем Даниилом Александровичем

С мастером по шахматам. Крым. Солнечногорское

Вручение титула «Звезда года 1974». Журнал «Биллборд» и «Мюзик Уик».

Аркадий Петров (музыковед), Вадим Юрченко (координатор) и представитель журнала

Прибытие на «Кинотавр». Аэропорт Адлер. Конец 90-х

Александр Градский и Юрий Иванов (бас)

Ремейк хита «Как молоды мы были» в исполнении дуэта «Мария + Даниил Градские» взорвал бы интернет

«Синий лес до небес…»

Слева направо: Александр Градский, Юрий Саульский, Ян Френкель, Елена Камбурова, Марк Фрадкин…

Озвучивание «Романса о влюбленных»:

Андрей Кончаловский, Иннокентий Смоктуновский, Евгений Киндинов, Александр Градский

«Она заболела. А я был в Крыму»

«В средних семьях стало модно отдавать детей в музшколу»

Все созванивались и узнавали: «А где сегодня сейшн?»

Александр Градский с сыном Даниилом в Нью-Йорке

Градские в Нью-Йорке

Александр и Ольга Градские в Soho, ресторане Антона Табакова

Градские на улицах Нью-Йорка

Александр Градский в Японии

«…в Японии (…) не празднуется Новый год так, как здесь»

Александр Градский и Андрей Макаревич

«…Макаревич стал героем своего времени? – Наверное.

Хотя я не люблю таких высказываний…»

Александр Градский и Андрей Кнышев

«Градский у каждого свой. У меня такой»

Александр Градский с Наталией Разлоговой

Интервью для Первого канала. «Макаревич более… Как это сказать?

Народный. Да? Вот, более народный исполнитель»

Владимир Путин вручает Александру Градскому Государственную премию.

«По моей инициативе лауреатами Госпремии стали Игорь Бутман, Елена Камбурова, Давид Тухманов…»

Александр Градский и Михаил Леонтьев

«…созвонились с Мишей Леонтьевым, и он присоединился к нам в привычном формате кухонных посиделок»

Презентация книги The Голос.

«…благодаря книге можно оценить (…) нюансы интеллектуального развития рок-легенды»

«Александр Борисович в проекте Первого канала “Голос” в очередной раз раскрыл себя как наставник талантливой молодежи»

Александр Градский, Евгений Додолев, Лидия Федосеева-Шукшина на кинофестивале «Кинотавр»

Александр Градский с Мариной Коташенко.

«Марина Коташенко – и вовсе произведение искусства»

Интервью для телеканала «Москва 24».

«Согласился Маэстро на беседу безо всякого энтузиазма»

Александр Градский чинит очки Полины – дочери Бориса Мазура

Александр Градский c Мариной Коташенко.

«Если женщина видит творческого человека, (…) это ее цепляет»

Александр Градский с Наталией Разлоговой

Александр Градский рассказывает, как он бабушку спас

Александр Градский на телепроекте «Голос»

«Хочется думать, что большинство пришли не на “Голос”, а на… голос»

Александр Цой, Евгений Додолев, Александр Градский на записи интервью для Первого канала

Дмитрий Дибров, Александр Градский, Борис Мазур

Александр Градский и Евгений Додолев на пляже «Жемчужины» в Сочи

«[А.Градский] когда-то зарекался: мол, не будет никаких животных в доме, кроме комаров»

Александр Градский c Мариной Коташенко в Париже.

«Судя по мне, мог бы и без любви обойтись, наверное, но не выходит, никак…»

Content

Евгений Додолев
Александр Градский. Гранд российской музыки

От автора

О Градском Саше

Про «М. и М.». До «Голоса»

О несоизмеримости. Такая вышла story

Градский Александр: человек-театр & эпоха

Не про Толстого: про Градского

Александр Градский в проекте «Важная персона» («Москва 24»)

PS, с которым Градский вряд ли согласился бы

Другие о Градском

Андрей Кнышев. Градский у каждого свой. У меня такой

Валентина Бирюкова: «Говорит мне – пойдешь на хрен на втором этапе»

Владимир Матецкий: «Ему непросто с вокальным талантом»

Андрей Державин: «Сытый художник не может творить»

Александр Липницкий: «Свидетели „ураганов“ уйдут вместе с Градским»

Евгений Евтушенко: «Град, именуемый Градский»

Андрей Макаревич: «Как на бога смотрели»

Евгений Маргулис: «Дедушка иногда забывается»

Сергей Рыженко: «Рокер – это драйв»

Максим Дунаевский: «Прежде всего – потрясающий певец»

Юрий Борзов: «Ну, как пел Градский, и как пел Макаревич!..»

PS. Комментарий Александра Градского

Как Буйнов и Градский путешествовали без документов

Как Александр Градский ответил Отару Кушанашвили

Как Наргиз закирова мимо нот спела

Как «Скоморохи» написали «первую в мире» рок-оперу и свой гимн и о Буйнове

Как Градский свою бабушку спас

Как Градского в Чехословакии обстреляли

Как Градского в шпионы вербовали

Как Градский слова придумывал и заступался за вождей ГКЧП

Градский о других

Градский о Туркове

Градский про ВИА «Веселые ребята»

Градский о Микки Рурке

Градский о Пелагее

Градский о Цое

Градский о кино

Градский о Бондарчуке

Градский о президентах

Градский о «Взгляде» + рок-музыке

Градский о фанатах

Градский про поколение

Градский про Магомаева

Градский про фирму «Мелодия»

Градский про Маркина

Градский про Троицкого и «хит-парад»

Градский о Макаревиче

PS

«После „Голоса“. Приложение

«Библионочь» Александра Градского

Рок-легенда в анфас и в профиль

Голос, голосу, для голоса

«Я очень рассердился и отнес документы в Гнесинку»

Есть такой профессионал

Книга – откровенная халтура, причем наглая

Хорошей книге – хорошая рецензия!

О книге «The Голос»

Первое жизнеописание певца

Не «Голоса» ради… а ради голоса. О казанском концерте Александра Градского

Александр Градский о своих заработках

Александр Градский: «мужчина всегда развивает женщине мозги»

«В душе и по факту он солист»

Книги о людях, капнувших в историю

Александр Градский. The Голос

Случилась Story с Градским

О, эти наши звенящие му…зыканты

Александр Градский, или «The Голос»

Как бы кода

Библиография

Иллюстрации