Нелл Фриззелл

Годы паники. Как принять верное решение, когда все говорят «пора рожать»

Лиз – матери, родившей меня.

И Нику, сделавшему меня матерью.

Nell Frizzell

THE PANIC YEARS

Copyright © 2020 by Nell Frizzell.

First published in Great Britain in 2020 by Bantam Press an imprint of Transworld Publishers

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC.

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Вступление

Утром того дня, когда мне исполнилось 28 лет, я проснулась одна на односпальной кровати в гостевой комнате маминого дома и вспомнила, что мой бойфренд, бывший им шесть лет, больше не мой бойфренд. Пока я пыталась отдышаться, придавленная к матрацу тяжестью на сердце, до меня дошло: впервые за долгое время я одна – чувство непривычное, неопределенное и беспредельное.

Утром того дня, когда мне исполнилось 30, я проснулась в постели с лучшей подругой. У нее на тот момент был шестой месяц беременности, помолвка и ипотечный кредит. Я же одинока, бездетна и ждала скорого увольнения по сокращению. При взгляде поверх ее головы в окно на ярчайшее декабрьское солнце, пронзительное, точно пожарная сирена, мне показалось, будто я стою на железнодорожной платформе, глядя, как поезд уносит подругу прочь.

Утром того дня, когда мне исполнилось 33, я проснулась в постели рядом с мужчиной, которого люблю, и двухнедельным ребенком, так тихонечко дышавшим подле меня, что примерно в 578-й раз за недолгую жизнь сына пришлось протянуть руку и коснуться его лица, чтобы удостовериться, живой ли. Мой живот был как влажная глина. Глаза опухли от бесконечных рыданий. Мне еще ни разу не удалось проспать больше трех часов подряд с тех пор, как закончились последние недели беременности. Я носила гигиенические прокладки размером с надувной матрац и пахла кислым молоком. Пока розоватый рассвет обцеловывал верхушки деревьев вдоль реки Ли, я натянула серый мужской спортивный костюм размера XL и носки бойфренда, выскользнула из жаркой квартирки с одной спальней, пересекла пешеходный мостик, ведущий на болота Уолтемстоу[1], повернулась лицом к солнцу и завыла.

* * *

Все фундаментальные перемены в моей жизни произошли за меньший срок, чем потребовался сестре для сдачи экзамена на водительские права. Я отказалась от тихой гавани стабильных отношений, осознала конечную природу своей фертильности, временами позволяла себе безрассудное распутство и в итоге обрела совершенно новую идентичность. В моем случае эти перемены привели к тому, что у меня появился ребенок. Однако многие поистине гигантские события – будь то разрыв длительных отношений, переезд в другую страну, смена профессии, замужество или нервный срыв – обычно случаются с нами в этот безымянный период между «двадцатью с чем-то» и сорокалетием, часто захватывая и «роковые сороковые», причем многие необратимы. Стать (или не стать) родителем – единственное решение, у которого есть биологический дедлайн и которое невозможно отменить. Поэтому именно оно наводит резкость, берет в фокус остальные. Устроиться на новую работу, переехать в другой дом, завести новых друзей, найти новых партнеров – все это можно сделать не раз. Но стоит однажды стать родителем – и ты уже родитель до конца дней.

И все же у данного периода нет собственного названия – в отличие от детства, отрочества, менопаузы или кризиса среднего возраста.

Мы до сих пор не нашли общеупотребительного термина для сумбурного вихря из времени, гормонов, давления социальных норм и жажды материнства, который с разгона врезается в женщину под конец третьего и в начале четвертого десятилетия ее жизни.

Ни тебе медицинского термина, ни сложносочиненного немецкого слова, заимствования из латыни, арабского или французского. Астрология может ссылаться на цикл возвращения Сатурна, хотя эта туманная фраза мало что говорит о терпении и тяготах, о крови и рыданиях, о путешествии и трансформации, свидетелем которых я была как в самой себе, так и в окружении.

Когда ты в самой гуще процесса, ощущение, будто протискиваешься сквозь сеть невероятно трудных решений – работа, деньги, места, профессии, контрацепция и обязательства. Каждое тянет за собой, как за ниточку, остальные, и ни одно невозможно распутать или обойти, не размотав весь клубок. В ретроспективе становится ясно: многое, если не все, делает столь обостренно актуальными пульсирующее, неизбежное, неотвратимое понимание, что твоя фертильность не беспредельна, запас яйцеклеток подходит к концу и однажды наступит день, когда тело откажет в возможности иметь детей.

* * *

Этими годами правит старый как мир вопрос: следует ли мне родить ребенка, а если да, то когда, как, зачем и с кем? Данная тема прокрадывается во все области жизни. «Тук-перестук» путей под ногами. Партия баса под всеми остальными голосами. На важно, хочешь ты быть матерью или нет, не важно, под тридцать тебе, за тридцать или даже за сорок, неторопливый марш неоплодотворенной возможности привносит в твою жизнь – жизнь женщины «под тридцать», «за тридцать» и даже «за сорок» – настолько острое ощущение уходящего времени, что никакой другой жизненный период и рядом не стоит. Приходится решать, чего ты хочешь, прямо сейчас, прежде чем тело отберет возможность выбора.

Факт, что в любом европейском языке найдется хотя бы пара-тройка терминов для обозначения отрочества, а для второго трансформационного периода в жизни женщины нет ни одного, говорит о двух вещах. Во-первых, нам не хватает слов. Во-вторых, мы никогда не воспринимали данное время по-настоящему серьезно. Слишком часто путешествие из юности через фертильность к новой эмоциональной зрелости сводят к «инстинкту наседки», нервозности или «просто» тиканью биологических часов. На самом деле это сложная фокальная точка всевозможных типов давления, противоречий и страхов – от фертильности и финансов до любви, работы и самоценности, – с которыми сталкивается сегодня женщина.

Когда я в свои 28 разом потеряла мужчину, дом и направление в жизни, никто не рассказал, что это – начало нового. Никто не мог объяснить, что из такого множества утрат родится совершенно новая идентичность; большинство людей вокруг меня тоже находятся в движении, не важно, в отношениях или нет. Все мы мучились одним и тем же вопросом и ощущали, что необходимость принятия больших решений подрезает крылья; а уж решение относительно родительства и вовсе необратимо. Стоя перед гигантским табло вылетов в аэропорту собственного будущего, я и подумать не могла, что одновременно со мной это делают миллионы женщин, выбирающих путь через то же материнское «быть или не быть».

Именно потому что этот период не имеет отдельного названия, мы оказываемся не подготовлены к его наступлению должным образом и не разрабатываем необходимые инструменты для ориентации в нем. И если женщин подводят к мысли, что за все, происходящее в это время, почему-то ответственны только мы, наш удел – терпеть, преодолевать и решать все вопросы в одиночку, возникает проблема. Добровольно «корректируя» женский организм контрацепцией и позволяя мужчинам вести жизнь вечных подростков – где они порхают с одной работы на другую, заводят кратковременные связи, увлекаются инфантильными хобби – мы переложили груз решения (пытаться или не пытаться завести ребенка) почти исключительно на плечи женщин. Мы защищаем мужчин от реальности фертильности, семьи и женского желания, поскольку нас приучили считать эти темы неинтересными или непривлекательными. Все свои «двадцатые» и «тридцатые» я отчаянно старалась казаться легкомысленной и беззаботной, ибо уверилась: любого намека на истинные, сложные желания (я, в частности, хотела любви, обязательств, независимости, успешной карьеры и в конечном счете ребенка) достаточно, чтобы остаться одиночкой навсегда. Я затыкала себе рот, думая, что это делает меня привлекательнее. Я убирала слабости, желания и наличие матки с глаз долой.

Конечно же, я обсуждала эти темы с подругами, но не всегда позволяла себе абсолютную честность. В результате и они не раскрывались передо мной по-настоящему. Делая хорошую мину при плохой игре и притворяясь, будто у нас все под контролем, мы все как одна упускали из виду факт, что плывем в одной лодке. Отсутствие общей терминологии и устоявшихся определений, нужных для обмена опытом, делало нас разобщенными, неуверенными, полными тревоги и стыда. Так вот, больше это не повторится! Я здесь, чтобы похрустеть шеей, расстегнуть лифчик и дать этому периоду название.

Вариантов, официальных и неофициальных, приходило на ум множество. Вначале шуточные: «матереть или не матереть», рулетка «Яйцеклетка», проблема фертоэнергетики, овулопаника. Есть «деревенские»: веяние (как при отделении зерна от мякины); лакуна (промежуток или пространство между тканями и органами); Рубикон (река, которую, кажется, невозможно перейти); сумерки (волшебное время между светом дня и темнотой). Есть латинские: reortempus – время решения, procogravidum – отягощенность сомнениями, quasitinciens – быть беременной вопросами. Есть и немецкие: Schwangerfast – быть почти беременной, Wechselperiode – трансферное окно, Trockenlegen – перепеленывать и пересыхать. Все они годные, каждый – лучше, чем ничего. И ни один не вызывает ассоциации с душащей, ползучей, непонятной природой этого зверя. В итоге, как при классификации какого-нибудь вновь открытого цветка или злостной сорной травы, я называю его «потоком» – физической и эмоциональной трансформацией, которая произрастает на почве «годов паники». В ландшафте «поток» означает течение воды; в наших телах это выброс крови; в физике это состояние постоянных перемен.

«Поток» – это конкретный процесс, провоцируемый биологией, обществом и политикой, который гонит столь многих из нас по «годам паники», как… ну, как одержимых!

«Поток» – это промежуток между отрочеством и серединой жизни, в котором женщины утрачивают искусственно выстроенный контроль над жизнью, сталкиваются лицом к лицу с проблемой фертильности и создают новую идентичность.

У вас в руках анатомия моих собственных «годов паники». Это не учебное пособие из серии «как найти настоящего мужчину», «как устроиться на идеальное рабочее место», «как научиться любить себя», «как забеременеть» или «как лучше воспитывать ребенка». Это книга о том, что происходит, когда решаешь начать взрослую жизнь и задумываешься, следует ли родить ребенка, хочешь ты этого сама или потому что тебе внушили, якобы женщина должна хотеть ребенка, и вообще, сможешь ли родить его, если попытаешься. Она о попытках наладить карьеру, прежде чем смыться в отпуск по беременности и родам. О жажде стабильности в то время, когда компания подруг и друзей раскалывается на «родителей» и «не-родителей». О поисках не только любовника или любовницы, но и потенциального родителя теоретического ребенка. О фертильности, гендерном неравенстве и социальной стигме. Она о том, почему ты занимаешься «панической математикой»: если познакомишься с человеком и будешь с ним встречаться год, и если потребуется два, чтобы забеременеть, но надо получить вот эту работу, и если месячные начались в тринадцать, а яйцеклетки у мамы кончились в сорок… И так до тех пор, пока разом не бросишь считать и не задашься голым, откровенным и бесконечным вопросом: кто я такая и чего хочу от жизни?

Она о втором подростковом периоде, который крутится не вокруг месячных и растущих грудей, а отращивает самоосознанность, зрелость и серьезность. Так что, имея в виду более широкую мысль, что данный период вообще заслуживает признания, лично я ставлю себе целью рассказать о собственном, поскольку он уже начался и до сих пор не закончился. Я рассказываю, как превратилась из патологически боявшейся обязательств одиночки в состоявшуюся мать в обуви на плоской подошве, пройдя через сердечную травму, отжимания, запах обувного крема, поездку в монастырь (женский), лето в Берлине, беременность, роды, одно автобусное окно, которому здорово не повезло, и многое-многое другое.

Объясню, как «поток» воздействовал на дружеские и любовные отношения, на мою среду, сознание, работу, способность шевелить собственным телом. Впервые в жизни я даю «потоку» название и прохожу через него шаг за шагом.

* * *

В моем случае «годы паники» начались на домашней вечеринке в гостях у друзей в Ливерпуле. Я приехала туда в серебряном платьице и стояла в обветшалой кухне покойной владелицы дома, жилец которой убрал урну с ее прахом в угловой буфет и набросил коврики поверх сгнивших половиц. У меня была задержка длиной в месяц, и я просыпалась в половине пятого почти каждое утро с привкусом страха и дурноты во рту. Я оставила бойфренда, чтобы навестить друзей. Окидывая взглядом ту зеленую кухню, я боролась с мыслью, которая неделями тихонько лежала-полеживала под прочими мыслями и событиями: я могу быть беременна. Я не хотела этого. Не так, не сейчас. Я не хотела, чтобы меня загоняли в ловушку. Я поняла это с такой беспощадной ясностью, которая меня испугала. Тело говорило еще до того, как осознал разум: я несчастлива. Моя утроба подала сигнал пожарной тревоги, и вот теперь я смотрела, как она полыхает. Месяц спустя я осталась одна – не беременная (как выяснилось), сидящая в забегаловке в Уолтемстоу и отмечающая двадцать восьмой день рождения в одиночестве, если не считать общества чашки растворимого кофе.

Лишившись якоря в виде партнера, я очертя голову ринулась в мир работы, вечеринок, пота, дедлайнов, бега, путешествий и сигарет. Не имея противовеса любви, зато обладая взрывными амбициями молодой журналистки, я обнаружила способность говорить «да» чему угодно и всему на свете. Более того, чем больше соглашалась, тем меньше приходилось думать. В течение целого года единственным профессиональным правилом было говорить «да» в ответ на абсолютно любое задание, какое только давали. А еще я занималась кемпингом и сексом с мужчинами, которые не могли любить меня и которых не могла любить я, писала статьи в газеты, на названия которых едва ли не молилась всю жизнь, плавала на продуваемых ветрами побережьях, изливала в статьях всю душу, спрашивала себя, действительно ли хочу ребенка, днями напролет плакала перед месячными, шила одежду, выступала на радио, стригла волосы и слушала любимую музыку.

Однажды утром, в рябой серости не до конца пробудившегося сознания, я проснулась, ощущая на языке знакомый привкус – словно обрывки песни, которую пела когда-то в школе. В собственной спальне, под собственными фотографиями, на собственном постельном белье, пахнувшем собственным стиральным порошком, я наконец вспоминала, кто я есть.

Это, конечно же, прекрасно. Только мне было тридцать, и подруги, которые до тех пор ели тосты и пили чай вместе со мной, бренча сердечными струнами и смеясь в лицо времени, внезапно похватали сумочки и были таковы: бойфренды, дома, кольца в честь помолвки, свадьбы, беременности, младенцы. Шла гонка – против времени, против наших тел, против полураспада сперматозоидов и, неизбежно, друг против друга. Я знала что у моей матери менопауза началась рано – в сорок лет – и поэтому, вероятно, я унаследовала меньше «плодотворного» времени, чем сверстницы. Дедлайн грозил раньше. В результате «годы паники» были особенно напряженными, спринт к защищенности – более актуальным, потребность взять себя в руки – экстремально настоятельной. И все же я каким-то образом прослушала объявление об отправке и даже не купила билет. Люди, которых я любила больше всего, ускользали от меня, в то время как я оставалась позади, глотая пыль.

Не прошло и двух лет, как я влюбилась. Этот мужчина, плечи которого были похожи на строительные леса, а подбородок – на лопату для угля, явился нежданно. Вот так – раз – и я оказалась в поезде. Пункт назначения был мне неизвестен, но я знала, что куда-то еду. И все же представлявшееся мне разрешением тревог обернулось входной дверью к новым вопросам. Большим вопросам. У каждой женщины, вступающей в новые отношения в «годы паники», будущее испещрено экзистенциальными решениями, способными поставить ее на колени. Что это значит для работающей женщины в стране с непомерно высокой стоимостью жизни, стоящей на грани климатической катастрофы, – связать себя обязательствами с партнером, не говоря уже о будущем ребенке? Как реагировать, когда лучшая подруга объявляет о беременности? Иной ли у тебя путь? Что, если партнер не хочет детей? Или хочет, только не сейчас, не в данный момент, не вот так просто? Значит ли это, что настало время переехать в другую страну? Сменить профессию или купить безумно дорогую шубку? Послать все к черту и переспать с чьим-то братом? Купить дом где-нибудь в городке подешевле и стать фрилансером? Завести собаку?

Ты осознаешь очередную утрату контроля: словно у тебя из десны выбили зуб, и холодный ветер проносится по каждому обнаженному нерву. Тело стоит на месте, подвешенное контрацепцией в состоянии ложного бесплодия, в то время как разум лихорадочно перебирает разные утрачиваемые будущие. Может, ты и вскочила в поезд, но как-то позабыла уточнить пункт назначения и теперь сидишь со сжатыми кулаками и жжением в глазах, а мир течет мимо жидким размытым пятном.

Любовь не может преградить путь потоку яйцеклеток, покидающих организм. Теплая постель не помогает решить, кем ты хочешь работать. Наличие партнера не прекращает гражданскую войну между мозгом и утробой. «Плюс один» не обязательно позволит чувствовать себя цельной. Через три года после ухода из предыдущих отношений я снова осознала болезненную истину: «годы паники» не заканчиваются сексом или общими полотенцами. Их нельзя успокоить просто тяжестью другого тела в твоей постели.

Кое-как, кривовато плывя по жизни, прекращая отношения, пытаясь заработать денег, деля съемную квартиру с любимыми подругами, ходя на терапию, укрепляя тело и занимаясь сексом со все более милыми людьми, я не видела ничего такого, что связывало бы данные решения вместе. Вступая в середину четвертого десятилетия и уходя от клубов пыли и драмы, которые перекрывали дальний обзор, я вижу, что перспектива материнства все это время маячила передо мной. Она была двигателем, готовила меня к броску.

Как пишет Люк Тернер в своих прекрасных мемуарах «Из леса», «решение подорвать динамитом основы жизни всегда разбрасывает обломки куда попало»1. Как бы мне ни претило признавать это и признаваться в этом перед людьми, которые имели для меня значение, я, вероятно, всегда хотела ребенка.

Разумеется, в «годы паники» тело и разум бессознательно ломали прежнюю жизнь, чтобы вымостить путь для новой, той, в которой я при желании могла бы решить попытаться родить ребенка.

Сейчас и здесь, сидя и набирая текст на ноутбуке, пристроенном на пеленальный столик моего малыша, я знаю: во многих отношениях я пишу эту книгу для 28-летней Нелл, которая стояла в той кухне в Ливерпуле в серебряном платьице рядом с заключенным в урну прахом другой женщины и которую мутило от паники, вызванной возможным будущим. Но на самом деле я пишу ее для всех: для, кто только пускается в свой «поток», кто уже дезориентирован на всю катушку, кому материнство интересно вне зависимости от того, видят они себя в качестве матерей или нет, кто через все это прошел и жаждет признания. А также для мужчин и женщин, просто желающих знать, какие они, эти «годы паники». Я не притворяюсь упившейся джином любительницей вечеринок, не пишу научный трактат, не использую экспериментальные литературные формы, чтобы доказать: матери тоже могут быть творческими людьми. Я просто показываю – настолько честно и осмысленно, насколько могу, – каким может быть это время, почему тридцатый день рождения может казаться свадьбой с самой собой. Каково это – быть на званом вечере единственной женщиной без спутника. Как справляться с отказом в сексе в очень маленькой палатке. Почему можно нечаянно разрыдаться, когда начальница спрашивает, как ты видишь себя через пять лет. Как себя ощущаешь, когда после мысли «а вдруг я все-таки беременна» приходят месячные. Какое лихорадочное возбуждение охватывает тебя, когда решаешь, что хочешь попробовать родить ребенка. Каково воображать, что швыряешь этого ребенка о стену.

Книга будет славить громоподобное либидо 30-летней женщины, которая тащится на богом забытую гору в компании поклонника теории заговора и его редеющей шевелюры. Разгребать собственное двойственное отношение к тому, что может быть самым важным решением в жизни. Описывать кружевной ад беби-шауэров[2] в честь других женщин. Рассказывать, каково писать на картонную полоску в подтекающем общественном туалете и держать перед собой будущее на четырех сантиметрах пропитанной кислотой бумаги. Она будет влезать на плечи этих моментов, чтобы задать вопросы: где мы и как сюда попали? Как освободиться от того, что внушало общество? Почему заканчиваются отношения, почему люди до сих пор женятся? В какой момент плод становится ребенком? Хорошая зарплата – это сколько? Что такое семья? Насколько важной вехой является 35-летие? Как распределять ответственность за контрацепцию? Когда вес всех этих – и не только – вопросов сокрушительно обрушивается на плечи женщин старше 20, 30 и 40, пора начинать искать ответы.

1. Внезапно одиночка

Я лежу на бабушкиной кровати, слушая церковные колокола и Ноэля Эдмондса[3].

Разумеется, на самом деле это не бабушкина кровать. Это не тот дом, где я заглядывала в рождественские утра в чулки, которые на самом деле были ее старыми компрессионными колготками оттенков «норка» или «бамбук».

Нет, это другая кровать – односпальная цвета искусственных конечностей, убранных с глаз долой в маленькую комнатку на чердаке дома престарелых, где она теперь живет. После десятков лет фермерских трудов, содержания домашнего скота, лабрадоров, яблонь и туалета на улице бабушка перебралась в одну-единственную комнатку с видом на черепичные крыши в окружении кирпичной кладки. Она проводит последние несколько лет жизни в городе, пусть и небольшом – чего прежде не делала ни разу за все 94 года своего существования. Для меня это к лучшему: я могу приехать поездом, пообедать в рыночном кафе и заглянуть в магазинчик секонд-хенда, чтобы купить ей новую упаковку талька от Nivea. Пусть даже сегодня я ничего этого не делаю.

Сегодня я лежу на ее кровати. Лежу, свернувшись калачиком, на боку, глядя на ее белый шкаф-гардероб, полный твидовых клетчатых юбок, кремовых шелковых блузок и изношенных пушистых шлепанцев. Маленький телевизор в углу гремит, как кипящий чайник: идет игровое шоу Deal or No Deal[4]. На подносе – полная миска японских мандаринов рядом со стопкой нечитаных выпусков «Шропшир Стар», субботними приложениями той же газеты и книгой о королевской семье. В комнате подо мной мужчина, тело которого давно приняло форму шезлонга, с присвистом дыша, тащится к двери, штаны его спортивного костюма сползают мешком с дряблых ягодиц, обнаруживая под собой невинные белые трусы. В кухне кухарка выкладывает картофельное пюре к яйцам и кресс-салату, слушая радиостанцию Magic FM. В гостиной две женщины в кардиганах и зауженных брюках подремывают перед телевизором, где тем временем кулинарное шоу волшебным образом превращается в старый черно-белый мюзикл. В саду одна из обитательниц помоложе курит сигарету длиной с коктейльную соломинку и наблюдает, как малиновка теребит шарик несоленого сала.

* * *

Я не плачу. Я вошла в то глухое состояние чистого бесчувствия, когда можно просто смотреть в ничто, как в зацветший пруд. Буду лежать здесь, думается мне, веки вечные. Мышцы атрофируются, отращу усы, кто-то будет время от времени наведываться и переодевать меня в чистую ночную рубашку, начну есть заварной крем и пить шерри. Я буду лежать в бабушкиной спальне, как слой талька и салфеток, выстилающий внутренности ее сумки. Останусь здесь, пока все не улучшится, пока все не кончится, пока все не останется позади.

Две недели назад я лежала в постели с бойфрендом с шестилетним стажем, а он мягко и старательно пробивался сквозь отрицание мною истинного состояния отношений, точно ломая прутики из пучка – один за другим.

– Если бы не бары и гости, – говорил он, – даже не знаю, сколько времени мы проводили бы вместе.

Хрусть.

– Ты вечно занята.

Хрусть.

– Мне не кажется, что ты хочешь быть со мной.

Хрусть.

Ночь затаила дыхание, а я лежала, чувствуя себя такой голой, словно с меня содрали кожу. Внезапно прикосновение этого мужчины, этого медведя в костюме человека, показалось беззаконным, как насильственное вторжение, как чужая рука, сунутая в твой карман. Так что лежала неподвижно. ОН заботился обо мне 6 лет – и вот, снова помогает. Только на сей раз помогает расстаться с ним. Он говорил – мол, не торопись, выжди пару дней, не волнуйся, все будет хорошо, но подумай о том, не хочешь ли ты расстаться со мной. Поутру я цеплялась за него, как за спасательный плот, плачущая, перепуганная, клянущаяся, что не хочу ничего менять. И все это время тихий голосок внутри расходился, точно капля чернил в стакане воды, подсказывая: все уже изменилось. В следующие два дня мы были ближе, чем в последние месяцы: разговаривали, сидели вместе, ели одну и ту же еду, складывали выстиранную одежду друг друга. Я смотрела на его спину – размером с матрац, – пока он мыл посуду.

Я говорю, что люблю его, но без воодушевления. Наверное, хочу чего-то, только не знаю чего.

Он опускает взгляд.

– Конечно, я не предмет девичьих грез. Я – тот мужчина, с которым ты покупала стиральную машину. Такой парень никого не возбуждает.

Сердце рассыпается, как одуванчик под дождем. Итак, мы расстаемся. Конечно же.

Я еще ни разу не слыхала о разговоре на тему «мы что, расстаемся?», который не завершился бы ответом «да».

Сама того не зная, я проваливалась сквозь прореху в ткани прежней жизни и со всего размаху влетала головой вперед в нечто новое – «поток». Как тысячи других взрослых детей, после расставания я отправилась пожить к матери, в то время как он собирал вещи. В моем случае это означало три остановки 48 автобуса на другую сторону реки Ли. По пути на работу я проезжала мимо нашей квартиры и видела, что он снял со стен все картины и сложил их на полу. Квартира выглядела ободранной до нитки, безличной и нестерпимо печальной.

Если ты провела все «двадцатые» с другим человеком – вначале как с другом, потом как с возлюбленным, потом как с сожителем, – осознание, что ты совершенно не представляешь, кем являешься без него, несколько шокирует. Чем питаться, когда спать, с кем общаться, что тебе принадлежит, как ты разговариваешь, какие передачи смотришь, где живет пылесос, в какое время просыпаешься, что будешь делать в день рождения, что кажется смешным, нравятся ли столовые приборы, можешь ли починить велосипед, как делаешь работу, как одеваешься, кому веришь, что слушаешь, что помнишь, даже просто что любишь – ты больше ничего не знаешь. Не представляешь, кто ты есть, потому что большую часть взрослой жизни была с другим человеком. Его вкусы стали твоими. Я пробыла независимой работающей женщиной целых шесть месяцев, прежде чем сошлась с бойфрендом. Я была необожженной глиной. Так что, когда аккурат на мой 28-й день рождения мы расстались, у меня практически не было своего взрослого «я», чтобы к нему вернуться, на него опереться или им утешиться. Я отстала на годы, я была «не в контакте». Неудивительно, что чувствовала себя парализованной, ошеломленной и беспривязной: я потеряла себя.

Но потеряла не только себя. О нет! Я потеряла его семью – его престарелую тетушку с каминной полкой, полной фарфоровых птичек. И чудо-вязальщицу мать, обожавшую «мотаун»[5] 60-х. Его друзей, его умения, помощь, инструменты, полотенца, массажеры для стоп. Я потеряла его версию меня и все те будущие, которые мы планировали вместе. Расставаясь с мужчиной, с которым предполагала создать семью, я потеряла и потенциальных детей. Когда ты – 28-летняя женщина, у чьей матери менопауза наступила в 40, ты знаешь лучше, знаешь телом и мозгом, что существует конечное временное окно, в пределах которого можно завести детей. Когда у тебя партнер, это еще ничего, поскольку, даже если он пока не вполне готов или ты не вполне уверена, по крайней мере можно сказать себе, что у тебя все подготовлено к моменту, когда настанет время решать. Ты можешь подождать. Немножко. Но если ты – 28-летняя женщина, протаскивающая себя сквозь раскаленное железо расставания на огромные пустынные равнины одинокой жизни, тогда на конечность этого времени внезапно начинаешь смотреть совершенно иначе. Она может начать пугать. Ее прикосновение может казаться мертвящим. И математические выкладки, перекрывающие горизонт, становятся невероятно важными.

Если бы у меня, как и у матери, менопауза наступила в сорок, моя фертильность могла начать заметно снижаться с любого момента после 35-летия. Это означало вот что: мне, вероятно, нужно начать пытаться родить ребенка – выяснить хотя бы, способна ли я вообще родить, – до того, как исполнится 35. В случае обнаружения проблем это дало бы еще пару лет, чтобы попытаться найти альтернативы. Но погодите! Если я хочу начать пытаться родить ребенка до этого возраста, значит, нужно встретить кого-то, и не кого угодно – а того, кто полюбит меня и захочет создать со мной семью. И сделать это надо к тому времени, как исполнится… сколько там, 32? Тогда в запасе пара лет, чтобы пожить вместе как супружеская пара, прежде чем начнем «того-этого» с конкретным намерением. Появились бы воспоминания, с которых можно снимать урожай позже, когда лишимся нормального сна, станем обессилены и наполнимся обидами. Стоп! Мне потребовалось 17 лет, чтобы найти первого бойфренда, и 3,5 года, чтобы встретить второго. Если это хоть что-то значит, то впереди как минимум 3 года одиночества. Это приводит меня к цифре… сколько там, 29?

Но! Почти у любой женщины есть по крайней мере пара лет свободной жизни, когда она спит с разными людьми, сосредоточивается на работе, прежде чем начать знакомиться «с целью». Математика подсказывает, что следовало расстаться с бойфрендом в 27. Я собираюсь оплакивать отношения, длившиеся 6 лет, в то время как опаздывала уже на год! Мне каким-то образом необходимо исхитриться пожить своей жизнью, побыть независимой, позаниматься с кем-то сексом, не рыдая ему в губы, влюбиться и дождаться, пока партнер будет готов попробовать завести ребенка. И сделать все это нужно прямо сейчас, иначе время кончится и выбора не останется: тело и его конечные яйцеклетки решат за меня раньше, чем представится шанс хотя бы попробовать.

После того уик-энда я твердо уверовала, что всем женщинам с разбитым сердцем вообще, но особенно тем, кто входит в «поток», полезно пожить с недельку в учреждении, где остальные просто слишком стары и изнурены, чтобы разговаривать о младенцах, любви или разбитом сердце. Следует немедленно заселиться в большое полугосударственное здание, где близость смерти превращает в насмешку сердечные страдания и нами может полностью властвовать мягкий ритм, состоящий из мыльных опер, памперсов, приемов пищи, дневной дремы и ночного сна. После расставания есть время анализировать и время «парализировать». Первые недели посвящены почти исключительно второму занятию. Ты не готова разбирать по косточкам, что именно пошло не так. Максимум, что ты на самом деле можешь сделать, – это не давать разойтись швам и прислушиваться к собственному пульсу. Переваривать, обсуждать и раскладывать по полочкам разрыв можно позже – с друзьями, родственниками, может, даже со слушателем-профессионалом. Ты не можешь проглотить пилюлю целиком, так почему бы поначалу просто не зализать раны? Почему бы не сбежать на некоторое время от реальной жизни? И есть ли лучшее место, чтобы заботиться о себе, чем дом, где заботятся о других?

* * *

Возможно, вам невдомек, почему я, новоиспеченная одиночка, жительница Лондона, черпала утешение в пастельных занавесочках, средстве для дезинфекции ванной, щипцах для завивки волос, местном радио, книжках в мягких обложках, плиссированных юбках, старинных часах-ходиках и хирургических чулках провинциального дома престарелых. Почему я готова подчиниться ровному, неторопливому распорядку приемов пищи, дневного сна, хоровых занятий и раздачи таблеток? Почему ощущала такой глубинный покой, падая на прокипяченное в отбеливателе постельное белье моей неутомимой бабули или глядя в окно на нехоженую лужайку? Ответ прост: для всех остальных в этом огромном краснокирпичном доме на холме устрашающий, неотвратимый пульс «возможности» и фертильности замолк. Их биологические часы остановились. У них не было вариантов. Их труды завершены. Их подруги уходили в небытие. Их «поток» давным-давно иссяк. Эти женщины либо родили детей, либо нет. Они любили, кровоточили, потели, протекали и теряли – и теперь вступили в последний возраст. Их тела иссыхали, бледнели, истончались до ничто. Их тонкая, как крепдешин, кожа, белые волосы, утолщенные ногти на ногах и крошащиеся зубы были осязаемыми проявлениями времени, бесспорными и неудержимыми. Пусть я ощущала подступавшую к ребрам волну безнадежности, думая о будущем, семье и теоретически возможной жизни, которой только что лишилась, но в этом не было ничего такого, с чем эти женщины не сумели справиться. Моя сердечная травма не уникальна, не беспрецедентна, не переворачивала мир с ног на голову. Я просто шла по дорожке, проторенной столькими людьми до меня, пытаясь ступать от любви к любви и не слишком часто вляпываться в грязь.

Что совершенно не означает, будто в отношении этих женщин ко мне не было доброты или сочувствия. Некоторые были просто чудо. Пару месяцев спустя, когда я, приехав туда на выходные, шла через столовую в промежуток между аперитивом и обедом, 92-летняя латышка по имени Эльза внезапно приобняла меня за талию.

– Дорогуша моя! – воскликнула она, и темно-голубые глаза впились в меня, как булавки. – Вы напоминаете мне цыганок, которых я когда-то рисовала обнаженными в художественной школе!

Я была польщена. Эльза, как я впоследствии узнала, училась живописи в Париже 1920-х годов – в то время, когда для респектабельной женщины считалось неприличным позировать обнаженной. За свою долгую жизнь она успела поработать кулинарным критиком, выйти замуж, родить двоих сыновей, шить платья, говорить на трех языках и устраивать великолепные званые ужины. Пусть теперь ее тело опало, как суфле, в этой женщине был абсолютный стержень из жизни, юмора и умения радоваться этому миру.

Глядеть в ее живое личико, похожее на булочку с корицей, и пытаться объяснять, что я опустошена утратой любви, защищенности и тем, что мне уже не двадцать, было все равно что жаловаться склону утеса на ветер.

В фильмах, поп-песнях или романах определенного рода – I Will Survive, «Свадьбы Мюриэл» – расставание с неподходящим партнером становится точкой, которой заканчивается повествование. Жизнь одиночки, свобода и независимость – счастливая концовка для всех, от 20-летних выпускниц до 68-летних разведенок. Мы стремимся к жизни, где нас ничто не связывает. Но для женщин в «потоке» разрыв часто становится лишь началом истории, а свобода – просто иносказанием для понятия «нечего терять»2. Как моя подруга писательница Эми Липтрот однажды писала в блестящем, изобиловавшем заглавными буквами сообщении: «Помню, когда я порвала с берлинским бойфрендом и одна подруга (моложе меня) пыталась утешить меня словами «тебя больше ничто не тяготит», я ей в ответ гаркнула: «Я ХОЧУ БЫТЬ ОТЯГОЩЕННОЙ! НЕСИТЕ МНЕ ТЯЖЕСТИ! Я ГОТОВА!»

Я точно знала, что Эми имела в виду. Соскальзывая к началу четвертого десятка, как глина с мастерка, я была одиночкой не потому, что не готова к обязательствам. Я покончила с несовершенными отношениями именно из-за желания найти человека, который был бы готов дать обязательства мне и моим намерениям. Как бы глубоко я ни подавляла это желание ради самозащиты, я хотела быть отягощенной любовью, планами на будущее, общей собственностью и дисфункциональными родственничками другого человека. Я жаждала вместе выбирать диван, гулять по горам, класть паспорт в коробку для документов, купленную специально для этой цели. Я хотела взрослых отношений с человеком, чувствующим себя готовым быть взрослым. Разумеется, в то время мне казалось, что я хочу лишь познакомиться с человеком, который пьет чай, решает кроссворды, неутомим в постели и имеет работу с полной занятостью. В ретроспективе эти качества по-прежнему остаются очень хорошим карандашным наброском портрета моего идеального партнера по жизни и со-родителя моего ребенка. В то время как разум все еще отделял зерна от плевел любовного разочарования, одиночества и женской паники, тело и подсознание стряпали своего рода мастер-план.

* * *

– Помню, как думала: «Не хочу дожить до тридцати четырех и по-прежнему вляпываться в дисфункциональные отношения», – говорила Долли Алдертон однажды теплым июльским утром, когда я сидела в ее идеальной квартире, словно перенесенной в реальность из какого-нибудь французского фильма «новой волны», и деликатно расспрашивала ее о том годе, когда она перестала заниматься сексом. Бестселлер Долли «Все, что я знаю о любви» (Everything I Know About Love) был честным, лиричным и полным юмора взглядом на жизнь, любовь, дружбу и период между 20 и 30 годами. Она остроумно и мудро писала, как в 29 лет приняла решение перестать встречаться, заниматься сексом, переписываться с мужчинами и даже – всегда, когда это возможно, – перестать мастурбировать. Кого, как не ее, было расспрашивать о сексе, любовных разочарованиях и начале «потока»?

– Пока я не изменила свой подход к сексу и мужчинам, я не могла прийти к той точке, на которой возможно полное любви, удачное партнерство и создание семьи, – говорила она, вгрызаясь в один из бейглов, которые я принесла с собой в качестве оливковой ветви и взятки одновременно. – Будто я все время находилась в помещении, где столько народу и так ярко горел свет, что просто необходимо запереть дверь, сунуть ключик в карман и сказать себе, что я могу вернуться сюда потом.

Когда ей исполнилось 28 (основополагающий год в «годах паники» многих женщин), Долли переживала недавний разрыв, ходила на психотерапию, перестала знакомиться с мужчинами, заниматься сексом, написала книгу, отказалась от аренды квартиры на паях с соседями и начала жить в одиночку. И все это случилось за шесть месяцев.

– Я считала это аналитическим периодом, – засмеялась она. – Я много читала о сексуальной зависимости, мирилась с бывшими, проводила много времени с женщинами, которые были мне дороги, и заново строила отношения с семьей. На самом деле это мой способ восстановить свое «я», – объяснила она.

Интересно, задумалась я, насколько большая часть этой работы напрямую связана с желанием стать матерью?

– Я определенно думала о детях – в смысле, знала, что придется разобраться с этим вопросом до наступления следующей стадии жизни, – сказала она, пугающе точно выражая словами то чувство, которое я лишь недавно начала понимать. – Многие знакомые женщины, по сути, считали последние годы накануне тридцатилетия этаким периодом выздоровления между своими «двадцатыми» и следующим этапом жизни.

Прекратить заниматься сексом потому, что хочешь детей, – это решение может казаться парадоксальным.

И все же, как утверждает Долли, для формирования того рода надежных отношений, которые необходимы для выживания в первые годы после рождения ребенка, возможно, действительно стоит перестать заниматься сексом – таким, как в те времена, когда… кхм… пускаешься во все тяжкие. А Долли когда-нибудь преследовали опасения, что ее время попросту выйдет?

– Нет. Тогда – не преследовали, – ответила она, глядя мне прямо в глаза. – Но теперь беспокоят, и очень. Фертильность – это такая трудная феминистская проблема, ведь наша биология не в ладах с нашей политикой. Я бы рада сказать: «Мне не нужен мужчина, мне не нужны знакомства, я могу просто сосредоточиться на себе, щелкнуть пальцами, когда мне будет сорок, и тогда родить ребенка!» Но это так не работает.

Увы, действительно, не работает.

Разумеется, не каждый «поток» начинается с разрыва отношений. У многих он «стартует» прямо в процессе отношений или в период жизни в одиночку, спровоцированный каким-нибудь важным событием. Например, переездом в другую страну, сменой или потерей работы, повышением, которое досталось коллеге, помолвкой, внезапным диагнозом вроде эндометриоза, рождением ребенка у лучшей подруги или покупкой другой подругой дома. И это лишь самые масштабные из возможных вариантов. Конечно же, очень часто женщины действительно расстаются с давним партнером в конце третьего десятилетия жизни. Опрос, проведенный Британским строительным обществом (Nationwide building society) – кто бы мог подумать! – показал, что отношения в возрастном периоде от 20 до 30 лет длятся в среднем 4,2 года^3. С этими данными я ознакомилась в 2017 году и с тех пор всегда ношу ту вырезку с собой в сумочке, как номер медицинской страховки и карту пациентки центра сексуального здоровья.

В это кризисное время, когда тебе «под тридцать», когда «просто работа» превращается в карьеру, аренда жилья сменяется покупкой, любовники переходят в категорию партнеров, а друзья становятся родителями, в отношениях часто происходит мини-землетрясение с образованием разрыва: люди в последний раз бросают кости перед принятием большого решения. Мы можем тихонько отдаляться друг от друга, ссориться или изменять; впадать в отчаяние из-за чужого храпа, пьянства, носков в кухне, некупленной туалетной бумаги, унылого вида за ужином, составления планов, неумения составлять планы, ненависти к составлению планов. Но иногда просто стоим перед другим человеком, смотрим на него и осознаем с холодной, пустой и неизбежной печалью: мы ошиблись. Оба оплошали. В этих обстоятельствах прервать отношения – не просто здравый, своевременный и мужественный поступок. Это буквально может спасти жизнь. Но что дальше? Как склеить разбитое сердце? Сколько времени потребуется, чтобы встретить подходящего человека? Когда ты окончательно придешь в себя? Полюбишь ли еще когда-нибудь? Чего ты на самом деле хочешь от жизни? За ответами на эти вопросы «священник с доктором в одеждах долгополых бегут через поля»[6].

2. Под открытым небом

Вот уж о чем я никогда не мечтала – это чтобы меня бросили прямо на вокзале.

Иногда период ухаживания подобен сырому полену: чадит, дымит и плюется искрами, но так и не занимается огнем по-настоящему. Когда он заканчивается, ты страдаешь не столько по конкретному человеку, сколько по тому, чего никогда по-настоящему не было: по вырванной возможности, по трюку надежды, которым ты обманула сама себя. И вот я в свои 28 лет стою на четвертой платформе железнодорожного вокзала Крю в кафе «Пампкин», пытаясь сделать выбор между тарелкой вчерашних, холодных как лед бирхер-мюсли за 2,99 фунта и пакетом криспов с солью и уксусом за 1,29. Пока объявления о задержке поездов и заменах платформ прибытия рокотали над головой, как янтарный ливень, я держала в ладонях ведерко вымоченных в йогурте овсяных хлопьев с крышечкой из фольги и чувствовала, как рассыпается крошкой моя решимость.

Всего сорок минут назад мужчина, с которым я ходила в поход, сказал, что отцом быть хочет, а вот иметь постоянную девушку – нет. Мы сидели в поезде компании «Верджин», въезжавшем в Стаффорд, возвращаясь после уик-энда в горах, и он, по всей видимости, решил, что сейчас самое время сообщить «благую весть». Поцеловал меня в губы, подхватил сумку и сошел с поезда. У окна задержался, подмигнул, улыбнулся и стал смотреть, как удаляется мой вагон. От Стаффорда до Крю я не отводила взгляда от грязного двухпенсовика солнца, медленно катившегося к земле. Сердце упрямо пробивало путь к глотке, как ручная шлифмашина, и я силилась не заплакать. Он меня поцеловал. Он подмигнул. Я ему не нужна. Я смотрела на попутчиков и сгорала со стыда: они все это видели. Они видели, как меня, словно пакет с мокрым мусором, вежливо, но твердо выставили на обочину. Я была взлохмачена, в легинсах, водрузила ноги на рюкзак, весивший столько, сколько свеженький труп, и была дурой. Конченой дурой.

Хотя знакомство с этим мужчиной длилось почти два года, это был практически первый случай, когда мы по-настоящему проводили время наедине. Я знаю, что вы хотите сказать. Эй, правда, знаю!

Пытаться превратить простое знакомство в полную деревенскую любовь на сеновале (ну, не совсем на сеновале) – поступок странный, но для меня это практически коронный прием. Видите ли, я никогда не находила прелести в необременительных связях, сколько бы ни старалась.

Я никогда не загружала приложения сайтов знакомств и редко приглашала кого-нибудь выпить или поужинать. Вместо этого я в лоб спрашивала мужчину, которого едва знала, не желает ли он поехать со мной в дикую глушь и провести там выходные, потея под двумя растянутыми полотнищами из полиэстера. Вы бы несказанно удивились, узнав, насколько часто мне говорили «да».

В общем, поскольку этого мужчину я едва знала, по-настоящему заговаривать с ним о будущем не могла – просто не смела. Свадьба не была пунктиком, я не нервничала в предвкушении «того самого вопроса», боясь, что его так и не зададут, но все еще любила воображать, как просыпаюсь в постели рядом с мужчиной и вижу волосы в его подмышечной впадине, подсвеченные утренним солнцем.

Я надеялась на липкие поцелуи, эсэмэски и шутки, понятные только двоим. Я осмеливалась представлять себе, как пеку ему хлеб, ставлю банку, полную сигаретных окурков, на подоконник, как у нас появляется общий книжный шкаф и – поскольку своего будущего никогда без этого не мыслила – общий ребенок. Пусть это прозвучит абсурдно, как кульминация самых страшных страхов психиатрического пациента с фобией на обязательства, но после всего двух ночей в двухместной палатке посреди дикой глуши я уже сочиняла сценарий жизни – с полной взаимозависимостью и детьми – с мужчиной, которого едва знала. Но все не так просто.

Для меня, как и для многих других женщин в период «потока», попытки вообразить, как это может быть – носить ребенка другого человека, доверить ему свою утробу, неразделимо переплести жизни – способ проверить, какие чувства я к нему испытываю на самом деле.

Это словно смотреть, как мужчина танцует, и представлять, смогла бы ты заняться с ним сексом. Это как воображать себя за столом в другом офисе, чтобы понять, лежит ли у тебя душа к этой работе. Как заглядывать в окна квартиры на первом этаже и прикидывать, смогла бы ты жить с этими обоями на стенах. Я представляла, как рожаю детей от других людей, и это было способом проверить себя, свой уровень влечения, привязанности и намерения.

Если мысль заставляла меня отпрянуть в ужасе, я понимала: пустая затея. Если мне сразу хотелось защитить воображаемого ребенка от вспыльчивости, гадких привычек, злоупотребления наркотиками, работы или родственников другого человека, это явный знак, что следует держаться от него подальше (делала я это или нет – вопрос другой, но передо мной, по крайней мере, были красные флажки, которые я вольна игнорировать). Если могла млеть от радости, представляя, как он носит на руках новорожденного малыша, распевая песенки Стиви Уандера, тогда, по крайней мере, на каком-то уровне мне становилось понятно, что совместное будущее не вызывает внутреннего отторжения. А если ты снова ищешь партнера после распада долгих или значимых для тебя отношений, если ищешь его в «годы паники», в то время, когда подруги и знакомые начинают заводить семьи, будущее становится весьма реальным и, более того, очень близким. Форма грядущих событий отливается прямо в тот момент, когда ты о них говоришь. Поэтому ребенок – не просто то, что может случиться когда-нибудь; это то, что может случиться довольно скоро. Представить отцом мужчину, с которым я только что переспала, – мой способ и связаться со своим внутренним, похожим на ребенка эмоциональным «я» и в то же время сделать мысленный набросок потенциального будущего.

Так что, когда этими несколькими словами он показал готовность стать отцом для ребенка, но не партнером для женщины, он не просто пристыдил мою надежду и смутил нежные чувства, но и отсек еще непрожитую жизнь. Он стер потенциальную версию другой Нелл, равно как и детей, которых она могла бы родить. Даже не обязательно отдавая себе в этом отчет, оттянул десну моего напускного безразличия, обнажив больной нерв моей жажды. Но вместо того чтобы порадоваться этой жажде и дорожить ею, он, подмигнув, ушел прочь.

Поскольку я не только профан в технологии, но и скряга, на мой смартфон загружено около семи песен. Так что, пока я в громе и грохоте неслась через весь Чешир с ноющим сердцем, у меня был невеликий выбор: слушать либо кавер-версию It’s All Over Now, Baby Blue («Теперь все кончено, детка») группы Them, либо семнадцатиминутную версию Love To Love You Baby («Люблю любить тебя, детка») Донны Саммер. Я выбрала первую. Жаль, что не вторую. Сидя в наушниках, уткнувшись лицом в стекло, я не чувствовала ничего. Я была мячиком для пинг-понга, раздавленным и лопнувшим, лежавшим в пыли на полу амбара. Меня снесло каменной стеной; я была похожа на старый, дурно пахнущий из-за преклонного возраста ланчбокс. Я плакала, как огонь на солнце^4.

Разумеется, для расставаний хороших мест не бывает. Они убили слишком много прогулок по набережным, излюбленных кафе, безмятежных лесов и дымных пабов. Кстати, идея: государству следовало бы обеспечить людей специально отведенными под расставания зонами. Это своего рода близнец моего проекта с домами престарелых для разбитых сердец. Хорошо бы обустроить финансируемые правительством муниципальные площадки, куда, наревевшиеся всласть, утратившие любовное томление парочки смогут приходить, чтобы разрубить узел. Вместо того чтобы поганить ресторан, ближайший парк или, того хуже, собственный дом разговорами, из которых узнаешь, что тебя больше не хочет партнер, насколько лучше получить в свой ящик в Outlook безликое, автоматическое, не требующее ответа электронное письмо, приглашающее тебя в какой-нибудь офисный центр у шоссе М6. Явиться в совершенно нейтральное, ужасающе невыразительное помещение над залом ожидания вокзала, где партнер сядет напротив тебя на штампованный пластиковый стул, опершись локтями на ламинированную столешницу, всю в пятнах от слез других людей, и примется методично крушить твое сердце. Войти, чувствуя, как душа уходит в пятки, в конференц-комнату в индустриальном здании рядом с гравийным карьером, увидеть, как бойфренд стоит на ковровой плитке под голой флуоресцентной лампой, и гарантированно понять: он тебя сейчас бросит. Больше не придется возвращаться в то место, ничто не напомнит о нем за обедом в пабе или во время долгой прогулки.

Воспоминания не застигнут врасплох три месяца спустя, когда ты поведешь кузину пить чай в любимый ресторан. То место навсегда останется далеким бюрократическим кошмарным сном, который однажды пришлось перетерпеть, зато потом можно игнорировать. Вот как должны происходить расставания.

Пожалуй, в тот момент я была ближе всего к этой идиллической мечте. Я стояла на вокзале Крю. От заляпанных дерьмом железнодорожных путей дул ледяной сибирский ветер, пока я пыталась купить что-нибудь, стоившее меньше 5 фунтов и при этом способное положить конец ощущению, будто что-то или кто-то гложет внутренности. Затем – неторопливый обратный поезд до Лондона. Рюкзак отягощал плечи, как чувство вины, и ледяные огни витринной стойки кафе ослепительно сияли на седых волосках, прокравшихся в мою гриву. До сих пор гадаю, действительно ли я это заслужила. До сих пор жалею, что он не сделал это как-то покрасивее.

В тот момент мне, наверное, следовало завязать с походами. Следовало вспомнить собственные советы и понять: совместное поедание лапши из пакетиков прямо в куртках-ветровках вряд ли приведет к любви на всю жизнь. Стоило сообразить, что на шансы добиться преданности от мужчины отрицательно влияют необходимость мучиться, натягивая на себя трусы и сгибаясь для этого пополам, как креветка; попытки заниматься сексом под пологом отдающей плесенью парусины или последующий сон в двух парах мужских носков.

Но нет, я лишь стала ходить в походы еще усерднее. О, друзья мои, я ходила как одержимая! За следующие два года я исчеркала маршрутами всю карту страны; я стала профессионалом обвалки мяса в полевых условиях. Я наконец наскребла достаточно уверенности в себе, чтобы понять, что для меня важно, – а это были ландшафт, общение с природой, люди, которые говорят «да», секс и приключения. Мне нужен был мужчина, пахнущий древесным дымом, обладатель качественного джемпера, способный загодя забронировать билеты на поезд. Я еще не доросла до того, чтобы признаться самой себе: помимо романтики и приключений хочу – и заслуживаю – теплых чувств и обязательств. Тем не менее я хотя бы вволю дышала свежим воздухом и была качественно выгуляна. Ну, вы понимаете, как собачка.

Есть один миф, который старательно пролезает во все поры нашей культуры, и мне потребовались годы для осознания, что он не всегда верен.

Этот миф состоит в том, что все мужчины – сексуальные хищники, всю жизнь живущие в состоянии возбужденной похоти, и окружающим остается либо проклинать ее, либо соглашаться.

Рада вам сообщить: это чушь собачья. У некоторых мужчин высокое либидо. Как и у некоторых женщин. У большинства высокое либидо бывает в определенные периоды жизни и в конкретных обстоятельствах. Как и у большинства женщин. У некоторых мужчин либидо низкое. Как и у некоторых женщин. В своей книге «Чего хотят женщины?» (What Do Women Want) писатель Дэниел Бергнер утверждает, что любые различия между полами не столько обусловлены биологией, сколько созданы психологической обработкой: хотя женская сексуальность – такая же неистовая и животная, как и мужская, женщинам внушают, будто выражение животного желания почему-то непристойно или неженственно^5. Поэтому, когда настойчивая, животная женская похоть наконец пробивается на поверхность, она может казаться постыдной или неестественной и быстро подавляться. Но она есть – и всегда была. В конце концов, как указала Зои Уильямс в одной из своих превосходнейших статей, книга «Пятьдесят оттенков серого» стала непревзойденным за всю историю Соединенного Королевства бестселлером именно потому, что ее массово покупали возбужденные женщины^6. Те самые, которых непонимающие или недостаточно пылкие партнеры слишком часто списывали со счетов как «фригидных» или «слишком старых». Злая шутка биологии: у мужчин либидо часто достигает пика в восемнадцать, а женщины, как правило, приходят к расцвету к тридцати годам. Это создает тот самый порочный круг, квадратуру которого мне до сих пор не удалось успешно рассчитать. Но если отставить в сторону социальное научение, в самой своей сексуальной сути и аппетитах мужчины, женщины и небинарные люди во многом одинаковы.

Это я все к тому, что басня, будто все мужчины жаждут секса и готовы им заниматься круглосуточно, глупа и опасна. Во-первых, она неявно подкрепляет заблуждение, будто в сексуальном нападении главной составляющей является секс, а не насилие или желание власти. Она говорит нам, что якобы мужчины не в состоянии сдерживаться: иногда их похоть становится слишком сильна, чтобы оказывать ей сопротивление, и поэтому им необходимо заняться сексом – не важно с кем, вне зависимости от чувств объекта. Но цель сексуального нападения целиком и полностью состоит в обретении власти над другим человеком, причинении ему боли, игнорировании человечности, издевательстве над его чувствами и имеет очень мало отношения к собственно сексу. Во-вторых, эта басня означает, что в союзе гетеросексуального мужчины и гетеросексуальной женщины у обоих партнеров присутствуют негласные представления о том, кто и чего будет хотеть в данном союзе. Он – секса, внушают нам, и ей решать, дать или не дать. Слишком большую часть жизни я ощущала себя неудачницей и старой каргой каждый раз, когда мужчина не бросался на мои кости, даже когда к этому не было никаких препятствий. Я стыдилась того факта, что с радостью прогрызла бы джинсовую ткань, лишь бы получить оргазм, в то время как мужчину, лежавшего рядом, что угодно на свете интересовало больше, чем секс со мной. Что и приводит меня с ужасающей неизбежностью к полю в Уитби.

* * *

Я в одних трусах сижу в одиночестве в жаркой оранжевой палатке, в поле с видом на плавную береговую линию Северного Йоркшира, и гадаю: а что, собственно, происходит? На дворе лето 2014 года. Я встретила этого мужчину – будем называть его Максом (в основном потому, что я никогда не спала с мужчиной по имени Макс) – на закрытом просмотре в Манчестере несколько недель назад. Почему-то, уезжая из Лондона на север, я всегда ощущала намек на головокружительную каникулярную иллюзию – когда попадаешь туда, где тебя не так хорошо знают, не с такой легкостью осуждают и где можно хвататься за любую возможность получить удовольствие. В общем, я поехала с Максом к нему домой и, несмотря на то, что была в велюровом комбинезоне, который делал доступ к моим эрогенным зонам практически невозможным, провела одну из лучших бессонных ночей в жизни. Воодушевленная ею, а также тем, что у Макса машина и, по его словам, он умел разводить костер, я предложила отправиться на выходные с палаткой в Йоркшир. В тот момент я не поняла, что Макс, помимо всего прочего, адепт теории заговора, питающий нездоровую страсть к просмотру видео.

В тот день, когда мы сидели на обрамленном деревьями бережку у маленького беспокойного ручейка, он вдруг ни с того ни с сего спросил, верю ли я в драконов. Настроение у меня было великодушное, поэтому я объяснила, что, на мой взгляд, люди Средневековья могли уподоблять ожогу укус большой ядовитой ящерицы, и они, возможно, некогда водились в Европе.

Возникла недолгая пауза, а потом он повернулся ко мне, в очередной раз потер лоб пальцами, напоминавшими паучьи лапки, и промолвил:

– Ну, не знаю… Мне просто кажется, тут скрыто нечто большее, понимаешь? Такое множество легенд не вырастает на пустом месте.

Дальнейшее понеслось с неизбежностью пищевого отравления: 11 сентября было акцией американских спецслужб, Иисуса на самом деле никто не распинал, здание английского парламента выстроено на пересечении древних лей-линий. И тому подобное. Очередь вишенки на торте настала, когда мы ехали по залитым солнцем холмам Северного Йоркшира и он заговорил – все быстрее и громче – об автобусных остановках по обочинам дороги.

– Вот, смотри-ка, смотри! Все эти остановки – все они разные, у каждой своя особенность. Они похожи на маленькие домики.

Я согласилась, мол, и вправду, славные такие павильончики.

– Но в Манчестере такого быть не может. Большой город, государство – оно контролирует все, мысли каждого человека, твое поведение. Они буквально манипулируют тобой, заставляя вести себя так, как им надо.

Я слушала его вполуха, отчасти потому, что отвлеклась разглядыванием поля, уставленного копнами сена, отчасти потому, что пыталась отключиться от этого беспомощного бреда. Кто такие «они»? Он имеет в виду мэрию или парламент?

– Да, конечно. В смысле, ты наверняка обратила внимание. Все автобусные остановки в Манчестере – красные.

Тут он сделал многозначительную, почти судьбоносную паузу, словно подобное заявление говорило само за себя.

– Красные?.. – нерешительно переспросила я с обреченным смирением, с каким корова соскальзывает по идеально гладкому склону.

– Ой, да ладно, детка, не говори мне, что ты не знаешь про красный цвет! – возбужденно воскликнул он. – Все знают, что красный – цвет предостережения, он запускает в гиппокампе химическую реакцию, побуждающую людей либо драться, либо спасаться бегством. Они все делают красным – автобусные остановки, парковочные счетчики, мусорные баки, – чтобы мы боялись. Чтобы были тише воды ниже травы. Но здесь, где автобусные остановки…

Я отвернулась к окну и попыталась убедить себя, что ничего такого не происходит.

Несмотря на все это – на завиральные теории, музыкальный снобизм, бесконечные разъяснения вещей, которые я и так знала, – я была полна решимости извлечь максимум пользы из уик-энда на природе с этим маньяком. Потому-то и оказалась там, в этой палатке, раскинувшись в завлекательной позе на голубом нейлоне спального мешка, в надежде, что что-то все-таки случится. Я пробовала кокетливо улыбаться, пока он курил, выбравшись из палатки. Пыталась нежным голосом спрашивать, чем он таким занят, не получая ответа. Под конец я высунула голову из входной прорези и предложила, настолько соблазнительно, насколько была способна:

– Иди сюда и займись со мной сексом.

И стала ждать.

И ждать…

Почитала книжку. Еще немножко подождала. Проверила телефон. Снова подождала. Несколько упав духом, наконец выглянула наружу и увидела, что Макс сидит в машине. Я подползла к нему на четвереньках, в одних трусах, и спросила, чем он там занимается.

– Привожу в порядок коллекцию компакт-дисков, – ответил он, отводя глаза. – И играю с крутым брелоком, который недавно купил.

Кажется, за всю жизнь я ни разу не получала такого сногсшибательного сексуального отказа.

Скорчившись на мокрой траве йоркширской глубинки, одетая в меньшее количество ткани, чем идет на пошив среднестатистической наволочки, глядя сквозь полуоткрытое окно машины на мужчину, который скорее был готов переставлять в алфавитном порядке музыкальные сборники, чем лечь со мной в койку, я ощущала жгучее желание стать ежиком, свернуться в клубок и провести остаток дней в кустах живой изгороди. Я плохо знала этого мужчину, он не особенно мне нравился, но я была готова поделиться с ним собственным телом, доставить ему удовольствие и – говоря словами Милли Джексон – извлечь максимум пользы из безнадежной ситуации^7. Вместо этого, залившись жаркой краской стыда и гнева, чувств до отвращения привычных, я уползла обратно в палатку, натянула спортивный костюм и принялась дожидаться прихода сна.

Потом в холодном утреннем свете над плошкой с еще более холодными мюсли я собрала ошметки мужества до последней унции и спросила, почему он не захотел со мной спать.

Макс ответил, как ни в чем не бывало, что я требовала секса «как злая училка» и это сбило ему настроение. Даже не будем припоминать тот факт, что учительско-ученические шалости – одна из самый старых фишек эротики! Когда я показала ему себя как активную, явно уверенную в себе и сексуальную личность, он с ходу назначил мне роль злой, неприступной властной старухи, чтобы бунтовать против нее. Поскольку все детство и юность реклама, поп-культура и людская молва в один голос твердили, что мужчины все время хотят «того самого», незаинтересованность (вполне законную) я не могла расценить иначе, как болезненный отказ лично мне. А поскольку ему все детство и юность твердили, что настоящие мужчины все время хотят «того самого», он никак не мог просто признать факт собственного нежелания заниматься сексом. Ему нужно было каким-то образом назначить меня на роль злодейки, карги, агрессорши – и сделать так, чтобы в этом инциденте оказалась виновата только я одна. Чуть переборщи с энтузиазмом – и ты уже отвратительна. Недостаточно энтузиазма – и ты уже динамщица. Слишком жаждешь эксклюзивности в отношениях – и ты брошена. Как я уже говорила – может, ну их, эти походы?..

Я не хочу сказать, что жизнь в урбанистической искушенности способна защитить от ужасных свиданий – и близко нет! У меня есть подруги, которых спрашивали на свидании, сколько весит их язык, выглядит ли их клитор «по-китайски» или в картографических подробностях описывали внешний вид влагалища бывшей жены после родов. Все это происходило в нормальной обстановке большого города. Я знавала женщин, которых партнер после однократного секса просил присмотреть за домашней ящерицей или срочно уехать домой на ночном автобусе, поскольку до него вдруг дошло: новая знакомая – копия двоюродной сестрицы. Была подруга, только через год отношений (и один важный уик-энд с родителями бойфренда) узнавшая, что на самом деле ее возлюбленный женат и живет с женой. Мне известно об организованных через сайт знакомств свиданиях, в результате которых девушка вместо обычного свидания оказывалась спутницей гостя на свадьбе, где не было ни одного знакомого лица. О девушках, которых OkCupid сводил с их собственными родными братьями, и девушках, которым на сайте Guardian Soulmates предлагали брак с целью получения визы. Мои свидания, случалось, были ужасными не потому, что я люблю природу и свежий воздух, а потому, что свидания нередко бывают ужасными.

Вопрос, разумеется, в том, почему я пыталась что-то построить с этими двумя вопиюще неподходящими мужчинами. Зачем дарить свои выходные ярому противнику обязательств и конченому фантазеру? Почему меня тянуло к людям, чьи возраст, место жительства, образ жизни и убеждения отсекали для меня возможность стать их настоящей партнершей? Зачем тратить столько энергии на то, что изначально обречено на провал? Ах, знаете, поиск ответов стоил мне тысяч фунтов (буквально) и нескольких лет визитов в кремового цвета кабинет, где я глядела на венецианскую штору, беседуя с психотерапевтом. И теперь, осмысленно оглядываясь назад, могу сказать: причина, по которой я так упорно пыталась заставить несовместимых со мной мужчин полюбить меня, заключалась в следующем:

в глубине души я не ощущала себя ни достойной настоящих отношений, ни готовой к ним.

Иногда погоня за людьми, которых невозможно заполучить, – это способ самозащиты от уязвимости в реальных отношениях с теми, кого получить можешь. А они действительно заставляют чувствовать себя уязвимой: чтобы сложились, нужно показать другому человеку свои недостатки, слабости, стремления, тайные страхи и истинные намерения. Ты должна расстегнуть панцирь, прикрывающий сердце, и доверить его другому, даже если это означает, что он может его сломать. Все это крайне трудно делать, когда переживаешь период душевного раздрая, вызванного разрывом прежних отношений, изменениями в карьере, потерей друзей или переменами в теле, из-за чего перестаешь понимать, кто ты есть и чего хочешь. Болезненное расставание, неудачные знакомства, профессиональный успех сверстниц, собственная финансовая стагнация и хронически игнорируемое мною дисфункциональное детство привели к тому, что самоценность и самооценка превратились в клеклую тряпку для мытья посуды, плесневевшую под раковиной. Ничем не сдерживаемая природная склонность к самокритике превратилась в ревущее пламя ненависти к себе, полыхавшее, как зажигалка «зиппо» с сорванной крышкой. В результате я бессознательно начала считать себя не стоящей любви. А когда чувствуешь себя таковой – не важно, в результате отказа, травмы, сложного детства или чего угодно другого, – просто удивительно, насколько безошибочным становится чутье на людей, которые не будут любить тебя в ответ. Разница в возрасте и сексуальных предпочтениях, географическая удаленность, зависимости, наличие других отношений…

На свете несметное множество способов саботировать собственные попытки найти любовь и обязательства, в то же время продолжая демонстрировать характерные признаки человека, искренне ищущего отношений. Встречаясь с неподходящими людьми, можно продолжать сидеть в пабах с подругами и в голос вопить, как тебе нужен партнер. Обнажать свежие язвы очередного отвержения. Жаловаться на то, что тебе вечно попадаются не те мужчины. Просить с кем-нибудь познакомить. Расписывать, какой идеальной женщиной ты можешь быть. А на самом деле не подпускать близко ни одного подходящего кандидата. Это как забить холодильник перегноем, а потом сокрушаться, что овощи не помещаются; это как жрать дерьмо. И те из нас, кто пребывает в «потоке», могут проделывать подобное годами.

К осени того года достаточное число подруг нашли любовь, чтобы я сумела понять: мне нужен партнер.

Самое забавное, что, когда я подавала к столу свеженькие, с пылу с жару, разочарования, многие счастливые и обзаведшиеся партнерами подруги почему-то считали мою жизнь завидной. Вот она я, вольная как ветер одиночка, путешествующая по стране, занимающаяся сексом с гламурными незнакомцами, спящая под звездами и сорящая ужасно смешными историями, точно фишками в казино. Я была и развлечением, и предостережением для нашедших пару. Для людей, уже перешедших в лагерь «вместе навсегда» – тех, что купили дом, поженились, пытались родить ребенка или уже стали родителями, – моя жизнь была идеальным воплощением всего, что они променяли на «парность». У меня же свобода, разнообразие, здоровое презрение к стабильности и защищенности. В то время как им приходилось две недели тратить на поиски няньки и планирование кормления из бутылочки, чтобы всего-навсего провести три часа вне дома и съесть ужин, который они готовили не сами, я отрывалась на мокром от росы лугу с человеком, который пытался расстегнуть лифчик зубами. И только потом, когда я сидела на диванах у них в гостиных с пепельно-бледным лицом и изгрызенными ногтями, рассказывая, как симулировала оргазм, или рисковала подцепить ЗППП, или плакала ночью, поскольку было нестерпимо одиноко, я ловила их взгляд, брошенный на партнеров и пропитанный чем-то похожим на облегчение.

Хотя время против меня, и, возможно, я не готова признать это вслух, я жажду когда-нибудь родить ребенка. А еще знала, что хочу, если повезет забеременеть, чтобы у него был отец – и не просто где-то, а рядом. Однако эти идеи каким-то образом перепутались в парашютных стропах жизни. Пока я не нарастила достаточную самооценку, чтобы просить кого-то о настоящей близости, реальной взаимозависимости и тотальных обязательствах, я была не готова иметь даже отношения, не говоря уже о ребенке. У пары гораздо выше вероятность стать хорошими родителями, если оба обладают и уверенностью в себе, и достаточно высоким чувством самоценности, чтобы просить о помощи, демонстрировать слабость, доверять, допускать конфликты, быть честными и терпеть неопределенность. Я же недостаточно сильна, чтобы хотя бы попросить мужчину не спать с другим женщинами, что уж говорить о пожизненном союзе и детях! Я так боялась оказаться отвергнутой, что держала каждого потенциального партнера на расстоянии вытянутой руки, показывая лишь то, что считала своей положительной стороной, создавая двойственность и демонстрируя большее безразличие, чем чувствовала на самом деле. Я так боялась разбитого сердца, что стала тянуться к людям, которые никогда не впустили бы меня настолько глубоко в себя, чтобы я могла полюбить их. Я настолько не хотела признавать, чего на самом деле хочу (тогда не получить этого было бы еще тяжелее), что притворялась, будто не хочу ничего.

И поэтому, экипированная искрометным секс-драйвом, работой на людях и с людьми, адекватным доходом и самооценкой на уровне метро, я странствовала по городам и весям, маршировала по горам, переплывала океаны и пересекала хлопковые поля, все это время пытаясь – безуспешно – заставить людей, которые не могли меня любить, сделать именно это. Полагаю, это тактический маневр, дававший передышку, пока я не возьму себя в руки. Это был способ утолить желание, не слишком пристально присматриваясь к природе жажды. Форма самозащиты, даже когда она была похожа на самосаботаж. Истинная работа предстояла над самой собой: с психотерапевтом, самостоятельно, в моем собственном темпе. Выбирая неподходящих мужчин, я бессознательно сохраняла свое одиночество. А оставаясь одиночкой, была вынуждена брать себя в руки. Любовь к походам, как оказалось, всего лишь прикрытый парусиной симптом, а не причина.

Через пару недель после постыдного провала в Уитби я лежала в кабинете у терапевта, пялясь на островки голубого неба, видные по обе стороны от венецианской шторы на его окне, теребя цепочку на шее и дрожа после недавнего заплыва в холодной воде Хэмпстед-Хит. К тому моменту я ходила на терапию почти год. Мне попросту пришлось это сделать после того, как я порвала с бойфрендом и осознала, что абсолютно никто из ближайших родственников больше не состоит в успешных длительных отношениях. Мать, отец, сестра и я – все мы были одиночками, все недавно расстались с важными для себя партнерами. В результате я начала опасаться, что мы патологически, генетически или внутренне не способны поддерживать здоровые, долговечные отношения. Я боялась, что что-то глубоко внутри нас сломано, и хотела это починить.

В тот день я рассказывала врачу об одном эпизоде – настолько микроскопическом, что мне почти стыдно было о нем упоминать. Но при этом переживание оказалось таким мощным и значимым, что по ощущениям вывернуло всю жизнь наизнанку. Я вычищала шкафчик под кухонной раковиной, складывая тряпки для мытья посуды в одно ведро, выбрасывая просроченные упаковки семян газонной травы, увязывая веревку в моток.

Борясь с бардаком, который копился годами, я думала о том уик-энде, который провела на горе, ночуя рядом с бурным ручьем, гадая, влюбится ли в меня мужчина, спавший рядом. Я думала, как он подмигнул мне в поезде и как сердце опустело. Я думала о сообщениях, которые посылала ему с тех пор, ни на одно не получив ответа. Под старым термосом я обнаружила беленькие пластиковые ремешки для электрических проводов и банку обувного крема Kiwi. Когда открутила крышку и увидела, что крем ссохся, его запах ударил меня, точно веслом в живот. Бензин, кожа, пыль, старость, время, парафин, прошлое. Я моментально перенеслась в бабушкину обувную кладовку для старых вещей: большая красная сумка, которую она брала с собой, отправляясь в торговый центр; дедушкины непромокаемые куртки; давно позабытые-позаброшенные чистящие гаджеты, заказанные по каталогу «Инновейшнс»; сдвоенная собачья миска и вода в ней с плавающими на поверхности тоненькими шерстинками лабрадора; зеленые клетчатые пальто; стойка с прогулочными тростями; его кепи, ее шарфы. Этот запах, казалось, пронесся волной по внутренностям, заполнив меня, точно молоко, вылитое в миску с сахаром.

Пока я стояла на коленях на полу в кухне, окруженная тряпками, губками и банками из-под варенья, отчетливая мысль пришла в голову: я достойна большего, чем это. Вот так. Это решило все. Я – личность. У меня было детство. У меня была бабушка, которая готовила яйца в сливочном масле, которая однажды сунула мою руку в бочку с водой, чтобы я ощутила мелкую рябь, которая ездила на уэльских пони со спинами, похожими на большие ковши. У меня был дедушка, который носил подтяжки и держал две деревянные щетки для волос у окна в ванной комнате. Я была не раз обрызгана водой из садового шланга, бегая голышом по двору летом. Я пряталась в угольном сарае, била футбольным мячом по гаражным воротам, ела с дерева зеленые яблоки, такие кислые, что от них лицо скукоживалось в куриную гузку, ложилась спать, глядя на трещины в стене спальни, съезжала в пижаме по перилам. Я была цельным человеком с цельным прошлым. И в результате была достойна большего, чем мимолетный эпизод в чьей-то чужой сексуальной жизни.

Я умолкаю. Мой терапевт ничего не говорит. Даже не шевелится. Как карикатура на Зигмунда Фрейда, сидит позади меня во время сеансов, и я чую запах лосьона для бритья, но не вижу лица.

Все еще сверлю взглядом оконные жалюзи. Жду. Он по-прежнему ничего не говорит.

Тогда я продолжаю:

– Я просто подумала – вот, у меня была целая история, собственная целая жизнь. Это означает, что у меня есть некая врожденная ценность. Я – не самая красивая, не самая умная, не самая успешная. Но я достойна большего, чем то, что позволяли себе со мной все эти мужчины.

Еще одна пауза. Я сжимаю цепочку в руке. Смотрю в потолок. Тысячи фунтов стерлингов, часы разговоров – и я, наконец, сказала нечто такое, что со временем все изменит.

3. Подруга в беде

Есть такой тип похмелья, который существует исключительно как текстура: тонкая наждачка, которая ложится на глазные яблоки; пленка подсолнечного масла, созревающая на лбу; ковровая плитка, которую отодрали с пола клуба для рабочих и шлепнули тебе поперек языка. На сей раз меня донимала наждачка.

Сидя в кафе в Ливерпуле, глядя, как люди прогуливаются туда-сюда по Болд-стрит солнечным воскресным утром, я отчаянно пыталась втереть в глазницы хоть немного влаги. Подруга, сидевшая напротив, болтала о новой соседке по квартире, а я мяла, перекатывала и давила выпуклости под веками, как тестомес, готовящий тесто для пиццы. Солнце было того особенного оттенка туманной белизны, какой бывает только когда весь предыдущий вечер ты наливалась джином у огня в окружении людей в блестках и курила. Чувствовала я себя, по всей видимости, неплохо. Живенько так. Даже свежо. Самую капельку раздраженно, чуть суховато по краям. Ну, и многовато песка на глазных яблоках. В какой-то момент, перед тем как мне принесли кофе, я уже подумывала, а не лечь ли на пол и не попросить ли проходящего мимо официанта, пожалуйста-пожалуйста, просто вылить заказанный стакан воды прямо мне в зрачки. Однако три глотка спустя была в порядке. Мой голос был приятен, как дорожные работы. Кожа бледна, как творожный сыр. На пятке вздулась мозоль, как водяной матрац, а на зубах образовалась пленка полифиллы. Но мне, в общем и целом, нравилось смотреть на мир, словно сквозь полупрозрачный пластик.

Еще предыдущий вечер запомнился тем, как я отплясывала с командой парней-чирлидеров, одетая в полуночно-синий комбез с огроменным розовым воротником, неделей раньше сотворенный мной на кухонном полу. Я была одиночкой больше года и часто носила комбинезоны из лайкры.

Я праздно размышляла, почему подруга заказывает тортик в десять утра, почему вчера вечером так рано ушла домой, почему пьет сок, а не чай. Снова настроившись на ее речь, хрустя спиной о деревянные перекладины стула, я спросила, понравился ли ей вчерашний вечер.

Она вытянула из-за уха прядку волос, накрутила на палец и начала рассеянно щекотать ею свою щеку.

– Да, конечно. Я просто немного устала…

Повисла пауза. Ее слова, казалось, выкатились на сушу, точно лодка на гравий. Сердце пропустило удар.

– Потому что я беременна.

Мое лицо превратилось в песок и мгновенно ссыпалось с черепа.

Если на тебя не свалилось небесспорное везение стать первой забеременевшей среди всех знакомых (в каковом случае – мои поздравления/соболезнования, в следующий раз повезет больше, нужное подчеркнуть), то одним из недвусмысленных фирменных знаков «годов паники» становится день, когда ты узнаешь, что беременна одна из твоих близких подруг.

Я говорю – близких, потому что, разумеется, другие женщины делают это постоянно.

Дочка маминой подруги, которая обожает носить ожерелья, забеременеет, пока ты учишься в колледже. Та девушка, помнишь, которая приносила на работу обед, завернутый в квадратный лоскут ткани, и пила порошковый бульон, а не чай в качестве горячего напитка? В один прекрасный день в баре ты узнаешь, что она беременна. Прежняя начальница, у которой в ящике стола вечно валялись миниатюрные пакетики горчицы и майонеза, забеременеет, не успеешь ты оттрубить первый год на фрилансе. Та девчонка, которой ты однажды дала попользоваться своим дезодорантом после физкультуры, залетит до того, как закончит одиннадцатый класс. Племянница того чувака, с которым твой папа играет на гитаре и который однажды пытался скрутить косяк из банановых шкурок, – тоже беременна.

Они значат для тебя не меньше и не больше, чем чей-нибудь новый сарайчик. Но когда это одна из близких подруг, одна из женщин, кого можно при анализе обнаружить в твоем костном мозге как стволовые клетки, одна из женщин, знакомая с твоими бабушкой и дедушкой, с кем ты делила первую сигарету и чьи одежки брала поносить несколько лет подряд… Когда одна из них говорит, что будет рожать ребенка, – это как открытие совершенно нового отдела в сердце. Больно, перехватывает дыхание, перед глазами мелькает вся жизнь, в груди раздается грохот, и нужно присесть. Разумеется, это прекрасно. Но, возможно, не только.

Я знала Элис с подросткового возраста. Впервые увидела ее на вечеринке на пятнадцать человек у кого-то в саду году этак в 1996-м. Она шла по дорожке в белых вельветовых брюках и в самых потрясных лоскутных сапогах на высоком каблуке, какие я видела в жизни, с бокалом белого вина в руке. Дальше остановилась у рыбного прудика размером с надувной матрац, запрокинула голову и вопросила в пространство:

– Никто не хочет поплавать?

Это была любовь с первого взгляда.

Она жила позади полицейского участка, была до крайности невозмутима, невероятно добра и невозможно забавна. Средняя дочь в семье с четырьмя отпрысками, Элис, казалось, родилась с полным иммунитетом к подростковому бунту. Не жаждала внимания, и ей было наплевать, смотрит на нее кто-нибудь или нет. Если подруге оказывалось негде переночевать, нечем перекусить, нужен кто-то, кто закрепит разошедшуюся по шву блузку английской булавкой или охотно станет пять часов болтать о том, что понравилось или не понравилось в соусе к пасте, лучше Элис с этим не справился бы никто. Один из величайших моментов чистой радости в своей жизни я пережила, когда в возрасте семнадцати лет ехала в Дорсет. Сияло солнце, Элис в одном из самосшитых топиков без бретелек была за рулем худшей машины, какую за всю историю осмелилась произвести Япония. Из колонок загремел тогдашний хит Boom Shack-A-Lak группы Apache Indian, и подруга без запинок прочла весь начальный рэп, идеально попадая в ритм, наизусть. Кто бы мог подумать?!

За прошедшие после первой встречи пятнадцать лет мы успели не просто пожить вместе, но однажды не расставались ни на день больше двенадцати месяцев подряд, за минусом двух недель. Мы вместе жили в университете, ездили домой, на каникулы, ходили на вечеринки, спали на односпальных кроватях, вместе отправлялись за город на пикники, ходили в прачечную, покупали еду – короче, вместе все. Ни до, ни после я не встречала человека, с которым могла бы так счастливо и легко сосуществовать. Несколько лет Элис была так же неотделима от моей жизни, как мои собственные дыхание и кровь.

Так что в тот день, когда подруга сказала о ребенке, честно признаюсь, я восприняла это так же, как любая крестьянка XIV века весть о «черной смерти». Я зарыдала. Я задрала ее блузку, чтобы взглянуть на кожу. Спросила, как это случилось, хотя уже как минимум десять лет знала о мужской сперме все и еще немного. Я почувствовала, как запаниковала. Внезапно даже случилось видение: я, шестнадцатилетняя, лежу в саду, повторяя материал к экзамену по психологии вместе с Элис, одновременно слушая Марвина Гейла… И поняла, что всему пришел конец. Под мышками стало скользко от пота. Хотелось поднять подругу на руках к небу и завопить в ее честь. Хотелось, чтобы она снова стала небеременной. Хотелось тоже забеременеть. Хотелось сцедить кровь из вен и начать жизнь заново. Мы стояли на тротуаре перед баром. Я собиралась на станцию, обратно в Лондон, к дописыванию заказной статьи в пять утра, в офис на работу, к пустой постели и гудящему ноутбуку, к моей косой-кривой жизни. Она собиралась домой, к мужу, к своей комнате на чердаке, к таблеткам фолиевой кислоты и картофелю, запеченному в духовке.

– Когда мы свидимся в следующий раз, ты будешь чьей-то матерью, – произнесла я, и каждое слово цеплялось за зубы, словно нитка за гвоздь.

И не важно, что я в корне неправа, похоже, спутав ее положение с беременностью песчанки (нам предстояло снова увидеться недели через три), словно она уже была на пути к тому, чтобы стать чьей-то матерью. Поскольку все только начиналось, она еще могла трагически потерять малыша. В тот момент я мысленно прощалась с подругой, с прежними отношениями и с целой эпохой. Вместо того чтобы пойти на станцию, я побежала к дому другой подруги, женщины, которая, насколько я понимала, уже все знала.

Едва открыв дверь, она спросила:

– Рассказала, да?

Сидя на ее маленькой террасе с видом на крыши Роско-стрит и башню Радио-Сити, я выкурила до фильтра пять сигарет, крутя в пальцах листики комнатных растений и спрашивая снова и снова, что это означает.

– У меня странное ощущение, – призналась я, прислоняясь к плечу подруги. – Будто она больше не наша.

Подруга, разумеется, понимала, о чем речь. Мы обе в разные периоды жили с Элис, переживали с ней самые счастливые домашние моменты, считали ее кем-то ближе, чем родственница. А теперь она чья-то чужая жена, готовилась стать чьей-то матерью. В иерархии ее привязанностей отныне всегда будут как минимум два человека выше. Какое-то на редкость удачливое сердцебиение, почти-человеческое существо, живущее в утробе, получит лучшую мать, какую я могла представить. Я ревновала Элис к ее ребенку и завидовала, что он у нее будет. Мне стало грустно оттого, что веселые деньки закончились.

И вдруг я осознала, насколько сильно хочу иметь то, что есть у нее. Я хотела, чтобы тотальное выражение чьей-то любви и преданности закрепилось в моем теле и создало нечто невероятное. Если Элис стала членом этого клуба, я жаждала в него вступить.

Но помимо этого хотела еще один день с ней, чтобы мы пили вино и курили, глядя с балкона на город, сплетая одним нам понятные шутки из жаркого воздуха и намеков, открытые сердцем, доступные и безответственные. Я хотела получить назад подругу; и еще не осознала, что она уходит.

Массовая культура и общество внушают женщинам, будто беременность должна быть источником счастья.

Когда подруга сообщает об этом событии, нам положено раздуваться от гордости и радостного возбуждения. Положено немедленно хвататься за вязание, устраивать вечеринки в честь будущей мамы и, разумеется, бегать по магазинам. И все же спросите любую настоящую, живую женщину, как она отреагировала, когда одна из ближайших подруг впервые призналась в беременности, – и вам станет совершенно ясно: это заявление в действительности является фокальной точкой паники, ностальгии, скорби, жажды, неуверенности и растерянности. Разумеется, можно радоваться за нее. Или в основном радоваться. Но невозможно вообразить, чтобы такая титаническая перемена в жизни любимого человека не оказала хотя бы какого-то воздействия на то, как вы ощущаете себя в этом мире.

«У меня тут же возникло ощущение, будто я пропустила лекцию для взрослых и бесцельно мотаюсь по жизни, – написала мне одна женщина в Twitter. – В ту субботу я пошла и набила первую татуировку, поскольку казалось, что, если я не принадлежу к числу замужних и «детных», то должна как-то показать, что я дикая и свободная».

Другая призналась: «Я залезла в свой одежный шкаф, захлопнула дверцу и рыдала в темноте» – после того как через два с половиной года стараний забеременеть узнала, что у ее подруги будет ребенок.

«Я искренне счастлива за подруг, особенно за тех, кто долгие годы боролся с трудностями, – добавила третья. – Но это не мешает печалиться из-за того, что я становлюсь этаким странным Питером Пэном, продолжая ходить на концерты и ездить в отпуск, и у меня уже не так много общего с женщинами из нашей компании. А еще помню вечер, когда услышала новость от подруги, взбесилась и устроила скандал бойфренду – мол, все двигаются вперед по жизни, а он не дает мне этого сделать. Хотя он был ни в чем не виноват и мы оба решили, что дети – это не для нас».

Узнав о беременности Элис, я приехала домой и около часа выла в подушку. Я была сломанным прутиком, состоявшим из жалости к себе, страха, жажды материнства, зависти и ярости. Радость за нее куда-то на время затерялась. Внезапно уклончивое отношение к детям стало казаться жестокостью. Почему никто из мужчин, с которыми я была, не понимал значение беременности для меня?! Муж Элис так сильно любил ее, что захотел связать их ДНК. Он захотел создать будущую жизнь, целую личность, внутри ее тела. Он захотел, чтобы она была привязана к нему, полагалась на него, навсегда стала его семьей. Я вопила и всхлипывала в наволочку о потерянном третьем десятилетии, о неспособности найти мужчину, который хотел бы семью, о страхе перед тем, как стремительно течет жизнь вокруг, о тяжести решения, которое придется волочить за собой веки вечные.

Оглядываясь назад, я понимаю: снова, в который раз, я использовала это «хочу ребенка» как универсальное понятие для всегдашнего стремления к стабильности, любви, защищенности, возможности положиться на мужчину, не отпугнув его, для шанса исправить несправедливости моего детства, для привязанности и разрешения самой себе быть уязвимой. Помимо этого, я искренне жаждала ощутить вес ребенка в собственном теле, жаждала родить, вынести кровь и боль этой трансформации и выйти из нее с чем-то волшебным. Хотелось полностью отдать себя чему-то и кому-то другому, кормить грудью, слышать в свой адрес слово «мама», держать малыша за ручки на уровне колена, когда он будет ходить по саду, целовать его в пухленькие щечки, раздуваться от молока, гордости и окситоцина, чувства цели, менять подгузники, ощущать, как малыш пинает меня под ребра, смотреть на спящее личико и знать: оно появилось из наших с партнером тел и любви.

Кроме усиления жажды материнства, которая вызывается беременностью подруги, «благая весть» способна восприниматься как ограбление. Беременность другой женщины может ощущаться как потеря твоей собственной – какой бы теоретической она ни была. Ты можешь завидовать. Может казаться, словно с тобой поступили несправедливо, тебя предали. Человек, которого ты любила и которому доверяла, резко обошел тебя на повороте.

«Я недавно потеряла ребенка и не могла [забеременеть] снова, – написала одна женщина в электронном письме. – Я несправедливо злилась [на подругу]. Я расплакалась в телефонную трубку, когда она сказала о своем положении, и не хотела больше разговаривать с ней до самых ее родов. Я повела себя как настоящая эгоистка и поняла это, только когда сама забеременела дочкой. Но в этой ситуации трудно контролировать эмоции».

Подобная реакция на недавно забеременевшую утробу – слезы, вопли, гнев и зависть – смущает и расстраивает всех. Но на самом деле ты не виновата. Под властью старины капитализма нас психологически обрабатывают так, чтобы в распределении ресурсов мы видели только конкуренцию. Если хочется яблок, ты должна победить остальных людей, желающих яблок, чтобы получить вожделенные плоды. Если хочешь дом, необходимо отвадить пронырливых, сбивающих цену крыс, которые тоже хотят этот дом. Если нужна работа, то, вполне вероятно, придется поспособствовать чьему-то увольнению, чтобы пересесть на его место. Менталитет, руководствующийся принципом «человек человеку волк», – вот что заставляет хотеть больше, покупать больше, производить больше, брать взаймы больше и верить, будто деньгами можно откупиться от любого человеческого переживания (или выкупить его). Поступая подобным образом, мы поддерживаем развитие экономики.

Даже когда ресурсы неосязаемы и нематериальны, капиталистические инстинкты никуда не деваются: мы идем по жизни, соревнуясь с другими за любовь, отношения, уважение, одобрение, здоровье, фертильность, чувство принадлежности. Мы способны понять – на рациональном уровне, – что любовь, семья и дети не являются конечным ресурсом, распределяемым по принципу «кто успел, тот и съел». Но знать это на эмоциональном уровне – совсем другое дело. Разумеется, когда люди жили кланами по полтораста человек, вполне возможно, беременность одной женщины действительно означала, что окружающим приходилось довольствоваться меньшим для обеспечения ее и ребенка. И даже тогда, в доисторическом и в основном домысленном нами прошлом, беременность не истощала до капли источник всей доступной спермы, способной к оплодотворению. То, что подруга собирается рожать, не означает, что у тебя меньше шансов сделать то же самое. Конкуренция за беременность – результат воображаемого соперничества, а не реального распределения ресурсов.

Да, существует определенная доля населения, у представителей которой никогда не будет детей. По данным Национальной статистической службы Великобритании, из родившихся в 1971 году женщин 18 % оставались бездетными к 45 годам^8. Во-первых, я знаю, что считать этот возраст предельным, в котором женщина способна родить, – возможно, решение произвольное. Но чтобы собрать подобную статистику, нужно где-то провести черту. Стоит заметить: хотя статистика репрезентативна в масштабах страны, это не означает, что она в полной мере применима к компании твоих подруг. Маловероятно, что ровно 18 % из них останутся бездетными на всю жизнь. Числовые показатели беременностей и рождения детей – это лоскутное одеяло с огромной вариативностью в разных сообществах, населенных пунктах, экономических прослойках и физических типах. На каждую 38-летнюю женщину-одиночку, сжимающую кулаки при виде очередной наклейки «дети в машине», в радиусе 1100 км найдется 24-летняя, которая никогда не родит по собственному выбору. В то время как 18 % британок, возможно, никогда не родят детей, все же вполне возможно, что каждая из твоих бывших соучениц по начальной школе родит как минимум одного малыша к тому времени, как ей исполнится 35. Статистические наблюдения – это не диагностический факт. И все же чем больше подруг становятся матерями, тем выше вероятность остаться той единственной, которая ею не станет. В конце концов, говоришь ты себе, кто-то же должен входить в эти проценты.

«Если десять лет назад я восклицала: «Вот черт, и что, будешь оставлять?», то теперь улыбаюсь, сжимая зубы, поздравляю, вызываюсь сидеть с ребенком и одновременно чувствую, что вот-вот надломлюсь от печали, – анонимно написала одна женщина в Twitter. – И, как ни странно, я завидую не столько самому факту рождения или предстоящим годам трудов и радости, сколько уверенности и стабильности пары, решающей разделить на двоих нечто столь монументальное. Если ты одинока и бездетна и при этом ни то, ни другое тебя не устраивает, новости о беременности создают еще большую дистанцию между тобой и подругами».

Эту дистанцию я хорошо знаю. Я изливала зависть в нее. Я выла в эту дистанцию. Возможно, вы тоже.

Разумеется, одни женщины относятся к перспективе беременности лучшей подруги с большим оптимизмом, чем другие. Мне необыкновенно нравится ответ коллеги-журналистки, которая связалась со мной по электронной почте, прознав, что я пишу эту книгу.

«Моя лучшая подруга сообщила нам [о своей беременности], устроив розыгрыш «булочка в духовке», – рассказала она. – Мы на выходные выбрались за город, и она сунула в духовку бумажный пакет с булочкой – буквально. Я испытала абсолютную всепоглощающую радость. Это означало, что она теперь многое не сможет делать вместе со мной: пить спиртное, сплавляться по горным рекам и так далее. Но что касается моей радости за нее, она была на сто процентов искренней. Наверное, из-за нежелания этого для себя в данный момент я не завидовала и не сравнивала ее жизнь со своей».

И даже в этих обстоятельствах беременность близкой подруги может нечаянно поднять на поверхность вопрос о детях. Как выразилась коллега, «естественно, это побудило нас с партнером разговориться на данную тему. Мы очень долго ехали домой и всю дорогу обсуждали логистику родительства… И все же я какое-то время буду принимать таблетки, мне этого пока не надо».

Другая знакомая в ответ на затеянное мною обсуждение в Twitter написала просто: «Как же я хохотала: вот только на этой неделе стояла у стойки в аптеке, недоумевая, кому придет в голову покупать тесты на беременность по нескольку штук в упаковке!»

Если в среднем британка рожает первого ребенка в 28,6 лет, то, полагаю, довольно абсурдно с моей стороны впадать в шок, узнав, что подруга, которой 31 год, в положении. Это же не подростковая ситуация; у меня, к примеру, к тому времени уже была пара седых волосков на лобке. Но тот факт, что мы были в самой середине репродуктивного «окна», не отменял факта, что где-то в глубине души мы все еще оставались компанией 17-летних девчонок, которые рисовали на лице монобровь, собираясь на вечеринку 80-х в нарядах «под Мадонну». В моих мыслях мы только играли во взрослых, разговаривали о взрослой жизни, пробуя ее на вкус перед тем, как «по-настоящему» остепениться. Но когда одна из сверстниц рожает ребенка, истину становится труднее игнорировать.

Время идет, главы жизни одна за другой заканчиваются, и «двадцать с хвостиком» – уже одно из прожитых десятилетий, а не образ жизни.

Не упрекай себя, если это осознание вызывает панику, ностальгию, ярость, разочарование, «хирайт»[7] или растерянность. Твои чувства – это твои чувства, и единственный способ справиться с ними – согласиться с тем, что они реальны и временны. И все же старайся помнить: ни одна женщина не становится беременной только ради того, чтобы заставить близкую подругу почувствовать себя дерьмом. Велика вероятность, что она в этот момент вообще о тебе не думает.

Из всех известных мне реакций женщин на беременность подруги одна из моих любимых – реакция чистого, неразбавленного шока. «Когда я позвонила, чтобы сказать об этом сестре, она была дома у нашей близкой подруги, – писала мне женщина в электронном письме, – она вначале издала вопль, а потом – тишина. Ее подруга взяла трубку и сказала, что сестра убежала принимать душ. До сих пор не могу понять, какая это реакция: плохая или хорошая».

Совместное исследование университета Боккони в Италии и Гронингенского университета в Нидерландах с использованием данных 1170 женщин, из которых 820 стали матерями в период учебы, выяснило, что после того как одна из женщин в каждой паре подруг рожала ребенка, вероятность того, что вторая тоже родит, росла в следующие два года, а затем снижалась^9. Короче говоря, когда одна «залетает», происходит временный бум рождаемости в среде подруг, следующих ее примеру.

Двое ученых, возглавлявших это исследование, отнесли данный результат на счет сочетания нескольких факторов. Влияние общества – также известного как старое доброе «давление сверстников». Социальное научение – что означает: видя, как кто-то из близких подруг мужественно борется с недосыпом, маститами, простудами и ползаньем, ты ощущаешь большую готовность пуститься в это приключение сама. И наконец, разделение затрат – если все равно когда-то рожать, почему бы не сделать это тогда, когда и твои близкие, чтобы разделить с ними бремя заботы о детях и получить «по наследству» одежки и игрушки.

В этот список я бы внесла фактор эмоционального разрешения. Когда Элис сказала о беременности, мне вдруг стало казаться, будто я получила письменную лицензию на право хотеть того же. Я больше не была в нашей компании единственной, кто втайне лелеял «наседкины» мечты: мое желание совпало с желанием как минимум одной из подруг, не говоря уже о ее партнере. Если она смогла временно поставить на паузу карьеру, принять удар по дружеским отношениям, перестать веселиться по выходным и начать тратить вечера на поиск информации по крапивнице, наверняка я тоже смогу, правда?

Как утверждает известный профессор философии и когнитивных наук Йельского университета Л. А. Пол, нельзя знать, каким будет для тебя опыт рождения и воспитания собственного ребенка, пока ты его не проживешь^10. Невозможно заранее предсказать, будет ли твой опыт позитивным, негативным или средним; невозможно судить гипотетически. Потому-то в информационный вакуум и на беременности ближайших подруг ты выплескиваешь все тревоги, надежды и беспокойство. Их опыт становится мерилом, с которым можно соотносить собственное решение. И прийти можно к любому из трех вариантов – укрепиться в решении не иметь детей вообще, начать попытки забеременеть раньше, чем планировала, или просто осушить бутылку вина и вопить в бездну, пока паника не начнет слабеть.

Реакция зависит от твоих обстоятельств. Для меня, одиночки, подобные явления на время превращали подруг в незнакомок, начинающих жизнь, которая имела мало общего с моей. В стабильных отношениях беременность сверстницы действовала как сигнальная ракета, целыми днями горевшая в небе над головой. Она буквально силком впихивала вопрос о детях в фокус непосредственного внимания, делая меня глухой к рациональным доводам, придавая перспективе рождения ребенка ту актуальность, которую я интернализировала, пока партнер просто об этом не думал.

Когда сын был маленьким, я приветствовала каждую новую беременность подруг с радостью и глубоким чувством сестринства, не похожим ни на что из того, что ощущалось прежде. Теперь, когда у меня есть ребенок и вернулись менструации, меня часто спрашивают, собираюсь ли я еще рожать. Я начинаю ощущать знакомую ползучую зависть, печаль и гнев каждый раз, когда слышу, что одна из сверстниц залетела. Как перестать видеть в жизни других женщин комментарий к нашей собственной? Как разучиться сравнивать себя с окружающими? Как убрать из чувства сестринства составляющую конкуренции? Если бы я знала, друзья мои, то, поверьте, рассказала бы. И уж точно не стала бы сидеть здесь, в трейлере в Эссексе, с собственным ребенком и писать эти строки с гранитной глыбой в груди, глядя на фото УЗИ 12-недельной беременности подруги.

4. Стеклянный младенец

Вот в чем я редко признаюсь другим людям: в моменты самого глубокого уныния порой нравится воображать свои похороны. Нет-нет, я не готова и, учитывая, что на моих глазах умерли два человека, не питаю гламурных заблуждений насчет этого явления. Но похоронная фантазия – одна из тех, к которым я возвращаюсь снова и снова. В завещании выражена последняя воля: чтобы всех, кто когда-либо бросал меня, принижал, унижал, переспав со мной, недобро отзывался, преследовал, насмехался над моими попытками обольщения или публично макал меня носом в лужу, – чтобы всех до последнего каким-то образом заставили сидеть в первом ряду на панихиде. В данном сценарии я, естественно, невероятно успешная и любимая писательница, телеведущая и (почему бы и нет?) благотворительница. Репортажи с похорон будут транслироваться по всей стране, и каждый раз, когда очередная знаменитость будет вставать, чтобы произнести слезоточивую речь о моем остроумии, красоте и феноменальном успехе, камеры дадут крупный план лиц всех этих жалких тряпок, ничтожеств, стремившихся причинить мне боль. Их прилюдно застыдят за то, как они со мной обращались; они станут вымаливать посмертное прощение.

Повторюсь, я не так часто признаюсь в этой фантазии и прекрасно сознаю: она выдает во мне натуру нарциссическую, а может, и психопатическую. Но я ни на секунду не сомневаюсь, что у большинства есть собственные варианты похожей фантазии. Сценарии будущего, где ваши профессиональные достижения становятся бальзамом на раны неудач в личной жизни. Фантазии о мести, основанные не на насилии или жестокости, а просто на превосходстве. Как говорил необъяснимо популярный любимчик радиостанции Desert Island Discs Фрэнк Синатра: лучшей местью является огромный успех. А я хочу и того, и другого.

* * *

Очевидно, для меня – и, вероятно, для многих других женщин моего поколения: работа, секс, идентичность, самооценка, деньги и статус переплелись в куда более запутанный клубок, чем я готова признать. Сколько людей нашли партнера в любви и жизни благодаря работе? Сколько справлялись со скорбью, с головой бросаясь в работу? Скольких друзей вы обрели на работе? Как часто после работы вы ходите в бар, вместо того чтобы ехать домой, в пустую квартиру? Сколь многие из нас были бы огорчены, если бы им не приходилось почти каждое утро выволакивать себя из постели ради того, чтобы отправиться на работу? Граница между работой и «жизнью» – возможно нездорово, вероятно неизбежно – так же размыта и нечетка, как вид из заиндевелого автобусного окна морозным январским утром. Вот почему для многих работа играет огромную роль в «годы паники», подталкивая вперед, формируя идентичность, давая занятие, пока мы пытаемся состряпать для себя будущее, в котором сможем процветать.

Через пару месяцев после того, как Элис оглушила меня сногсшибательной новостью, я сидела за длинным деревянным обеденным столом в доме подруги Рафи, пила красное вино, от которого постепенно чернеют зубы, и развлекала ее соседок по квартире рассказом о выставке, на которой побывала, чтобы написать статью для газеты «The Guardian».

Не так уж часто вызывающе-красочный фрейдистский кошмар вторгается в твою профессиональную жизнь и бьет прямиком в матку. И вот сегодня выдался как раз такой день. Я вошла в первый зал выставки, и ко мне тут же подрулил молодой сотрудник галереи, держа на руках экспонат ручной работы – пустотелого, выдутого из стекла младенца, примерно шестимесячного на вид[8]. Не говоря ни слова, он вручил младенца мне. Скажу честно, для меня, стоявшей на пороге тридцатилетия, это было немного чересчур.

Когда скульптура надежно угнездилась в моих руках, я испустила неслышный вздох, а потом нерешительно посмотрела на крохотное, обращенное ко мне личико. И увидела… пол галереи. Только твердый черный пол под ногами. Никакого младенца, лишь прозрачное стекло и очень чистый пол. И все же на меня необъяснимо нахлынули все страхи, томления, радости и желания, которые способен пробудить настоящий ребенок. Я подумывала, не поцеловать ли его; я представляла, как роняю его. Сердце глухо бухало, шея начала затекать, а я полуобморочно воображала, как это драгоценное и, вероятно, крайне дорогостоящее творение разлетится на тысячу осколков у моих ног у меня на глазах.

– Ладони так вспотели, что я даже испугалась, что подо мной натечет лужа, – говорила я одной из соседок Рафи, загоняя назад воспоминание и заново наполняя бокал.

Когда я наконец выпустила из рук стеклянного младенца, передав его со смесью сожаления и облегчения другой молодой журналистке, и перешла в следующий зал, там обнаружилась длинная полка, заставленная подставками для яиц со сваренными вкрутую яйцами. Конечное число яйцеклеток. Вот даже не сомневалась! Каждая из нас, посетительниц, должна была облупить и съесть одно прямо здесь, в галерее. Этакий акт творческого выражения, вкус которого внезапно стал отдавать каннибализмом. Художница даже выставила маленькие солонки и перечницы – вечное партнерство взаимодополняющих друг друга приправ, совершающих бдение над яйцами, число которых не бесконечно. В те дни галерея была напитана символизмом гуще, чем католическая церковь, и я была бутовым камнем в руках художницы.

Я ходила по выставке, корябая заметки в маленьком красном блокноте, с лицом, на котором застыла та улыбка, которую обычно видишь в научно-популярных фильмах о рентгенологических исследованиях шейки матки, и старалась не подавиться жарким сгустком паники в горле. «Это моя работа, – твердила я себе. – Я разумный человек, профессионал, интеллектуалка. Я руководствуюсь логикой, языком и теорией. Я не какая-нибудь неукротимая зверюга, крадущаяся по Лондону на запах пота и белка множества неоплодотворенных яиц. Это просто работа – ничего личного».

В гостях у Рафи мы ели солоноватую пасту и курили самокрутки, сидя под гигантской картой мира. Мы разговаривали, рассказывали анекдоты, сплетничали, лезли в телефоны и иллюстрировали каждую рассказанную историю фотографиями на экранах, которые передавали по кругу, как косячки. Я рассказывала о мужчине, с которым недавно переспала и который обозвал мои ноги «карандашами». Один приятель подсчитывал, сколько бездрожжевых лепешек ему надо съесть, чтобы восполнить потери от 43-километровой велосипедной поездки на работу и с работы (он снимал кино в пригороде). Мы мерились полученными на рабочем месте психологическими производственными травмами и рассуждали о шансах на выживание в апокалипсисе. Совершенно нормальный вечер. И вдруг посреди всех этих разговоров я слышу, как Рафи говорит сидящей рядом женщине, что, если она захочет когда-нибудь взять длительный отпуск, к примеру, чтобы родить ребенка, ей надо каким-то образом добиться повышения сейчас, поскольку «кто захочет брать на работу тридцатилетнюю помощницу». Она говорила с сомнением в голосе, словно надеясь, что мы примемся ее разубеждать.

Ее слова прошибли меня, как ледяная молния, – никто не хочет брать на работу тридцатилетнюю помощницу.

Я – 29-летняя помощница редактора, сотрудничающая с небольшим интернет-изданием, посвященным вопросам искусства, благотворительности и нетворкинга. Я пишу все, беру любые заказы, какие удается выжать из немногочисленных университетских знакомых, в рамках (и не только) постоянной работы, приносящей денег едва достаточных, чтобы снимать комнату в квартире с соседями. Я рассылаю материалы по огромному безмолвному вакууму редакций газет и журналов, которые редко снисходят хотя бы до письменного отказа. Я обожаю писать, обожаю журналистику и отчаянно хочу, чтобы меня заметили, и поэтому готова делать практически все за 100 фунтов. У меня нет пенсионного счета, я не могу выплачивать даже проценты по студенческим кредитам, не говоря уже об основной сумме долга, и понятия не имею, покрывает ли трудовой договор хотя бы отпуск по рождению ребенка. Пусть на горизонте маячит тридцатник, почему-то я ощущаю не большую близость к достижению стабильности в своей сфере, чем в 25 или даже в 22. Никто не хочет брать на работу тридцатилетнюю помощницу. Еще бы! И дело далеко не в репутации и воспринимаемом потенциале. Забеременей, занимая должность помощницы, – и, вполне возможно, не сможешь зарабатывать достаточно, чтобы покрывать расходы на ясли после того, как кончится отпуск по беременности и родам. Если тебе вообще повезет взять этот самый отпуск. То есть придется вернуться к работе с частичной занятостью. Но многим работодателям не нужен помощник с частичной занятостью. Прибавь к этому факт, что придется заново входить в индустрию, будучи тридцатилетней матерью, и конкурировать с полчищем голодных молодых «двадцатилетних», каждой из которых нужна твоя работа. Все они готовы делать ее за меньшие деньги, ведь на них не висит ни одна из твоих обязанностей, зато есть аналогичный опыт. Забеременей, занимая должность помощницы, – и ты, возможно, не сможешь позволить себе паузу в заработках, но при этом не сможешь зарабатывать достаточно, чтобы вернуться к работе. Классический двойной капкан.

Вероятно, все дело в утренней встрече со стеклянным младенцем, но конфликт, лежащий в основе моего существования, вдруг торжественно всплыл на поверхность. Если я хочу сделать карьеру, какую делают сверстники-мужчины и бездетные женщины, и иметь независимость, к которой всегда стремилась, нужно вскарабкаться на вершину лестницы сейчас, прежде чем задумываться о семье. Но, как напомнил «кризис оставшихся на полке вареных яиц», если я хочу иметь ребенка, то начинать попытки надо поскорее, может быть, прямо сейчас, иначе может кончиться время и… ну, яйцеклетки.

Из-за сложившейся в обществе системы организации труда и выплаты пособий людям, находящимся в отпуске по беременности и родам, из-за физических требований беременности, родов и грудного вскармливания, непомерных цен на услуги детских учреждений и конкурентной природы современного трудоустройства многим кажется, что взять годичный отпуск для создания семьи совершенно невозможно. Ведь одним годом не кончится, верно? Если зарабатываете недостаточно, чтобы платить тысячу или больше фунтов в месяц за возможность отдать малыша в ясли или садик на целый день, пока заняты работой, – и это после вычета налогов, в плюс ко всем счетам, ипотеке и расходам на жизнь, – внезапно вы оказываетесь перед перспективой просидеть пять лет дома, пока ребенок (и это только в том случае, если он один) не пойдет в школу, где за ним будут присматривать бесплатно.

За эти пять лет любой работник, которому не пришлось рожать, растить младенца, платить за ясли и садик или просто быть рядом с ребенком, чтобы кормить и позволять ему оставаться в живых, способен опередить вас на работе. Повышения, опыт, подготовка, контакты – все это проходит мимо. Если же решите потратить эти пять лет на работу – строить карьеру, доказывать свою ценность, зарабатывать деньги, карабкаться по служебной лестнице, – запас яйцеклеток, шансы забеременеть и возможность родить здорового младенца могут внезапно подойти к концу, раз и навсегда.

И тут противоречие, которое смыкалось вокруг меня со всех сторон, точно клетка, становилось неизбежным, бесспорным, отвратительно ясным. Мне нужно работать сейчас, иначе я полностью лишусь шанса сделать карьеру. Мне нужно найти бойфренда сейчас, иначе я полностью лишусь шанса создать семью.

Неизвестно, каким образом вся правда данной ситуации уклонялась от моего понимания вплоть до этого момента, но под тяжестью слов Рафи невинное неведение рассыпалось в труху, как черствая булочка, купленная на заправочной станции. Мне тридцать. У мамы менопауза наступила в сорок. Возможно, мне осталось всего десять детородных лет. Я все еще работаю помощницей. Я неудачница.

В 1970 году Рёскин-колледж в Оксфорде провел учредительную конференцию Движения за освобождение женщин, ставшую известной под громким названием «Национальная конференция за освобождение женщин». Помню, как узнала о ней, работая в Женской библиотеке. Я стояла в архиве, расположившемся в подвале бывшей викторианской прачечной, и смотрела на фотографии бородатых мужчин в джемперах с толстым воротом, руководивших «яслями» при конференции, в то время как их партнерши занимались обсуждениями, спорами и волнениями в соседнем помещении. Я слышала аудиозапись речи одной валлийки, которая рассказывала, как она, недавно вышедшая замуж, села в автобус и впервые в жизни поехала в Оксфорд, чтобы присутствовать на конференции, после того как приготовила мужу ужин и чай и оставила записку на холодильнике. Я прочла список требований, составленный на той конференции:

Равная оплата труда.

Равные возможности в образовании и трудоустройстве.

Бесплатная контрацепция и аборты по требованию. Бесплатные круглосуточные детские ясли и сады^11.

Разглядывая фото и читая отчеты о конференции в Рёскине, я ощущала, как внутри пульсирует некое чувство. Не только гордость и изумление, но и триумф. Должно быть, именно его ощущали футбольные фанаты, глядя, как Бобби Мур поднимал над головой мировой кубок 1966 года. Должно быть, примерно это чувствуют солдаты при звуках национального гимна, идя в бой. Это мой народ, мои женщины, и они сошлись вместе, совершив нечто невероятное, чтобы я могла жить так, как не могли они. Во время последующих конференций – которые проводились в разных городах Соединенного Королевства – к списку добавились еще три требования:

Правовая и финансовая независимость для всех женщин.

Право на самоопределяемую сексуальность. Прекращение дискриминации.

Свобода от угроз применения насилия или сексуального принуждения для всех женщин вне зависимости от семейного положения; отмена законов, норм и учреждений, поддерживающих мужское превосходство и агрессию в отношении женщин.

Все это требования, обращенные к своему времени, – но также много говорящие и о предшествующих столетиях, и о десятилетиях, которые мы прожили после первой конференции. Они вызывают во мне сегодня такой же отклик, какой вызвали бы у моей матери почти полвека назад.

Интересно, найдется ли женщина, которая могла бы прочесть такой список до конца и не прочувствовать правоту требований всем нутром и костным мозгом? Секс, деньги, дети, власть; четыре угла, в которые заключена жизнь женщин. Внезапно появился способ раздвинуть их, упереться в стены, пересмотреть то, что мы принимаем как норму.

И все же я, 45 лет спустя, разбиваю костяшки обо все те же покрытые кровавыми потеками стеклянные стены, по-прежнему отделяющие меня от сверстников мужского пола.

Пусть у меня был доступ к бесплатной контрацепции, но… аборт по требованию? Круглосуточные ясли? Прекращение действия законов, норм и учреждений, которые поддерживают мужское превосходство? Шутить изволите?!

Без общедоступных детских учреждений, без равной оплаты труда и равных возможностей мой подход к карьере, фертильности и будущему никак не мог быть таким же, как у мужчины.

Если бы я работала, то почти наверняка зарабатывала бы меньше, чем мужчина на эквивалентной должности[9]. Если бы я захотела родить ребенка, пришлось бы каким-то образом придумать дополнительную статью дохода, просто чтобы оплачивать ясли и садик, или вообще уйти с работы на пять лет, пока ребенок не пойдет в школу. В местных муниципальных яслях пребывание любого ребенка в возрасте от 0 до 2 лет обходится как минимум в 43 фунта в день^12. Если совокупный семейный доход выше 35 000 фунтов (хотя наш определенно таким не был), плата повышается до 50 фунтов в день. То есть, чтобы отдать малыша в ближайшие ясли и вернуться к работе с полной занятостью, мне понадобился бы надежный и регулярный доход, составляющий как минимум 215 фунтов в неделю или 860 фунтов в месяц, только чтобы покрыть затраты на ясли в то время, когда я буду работать. Не говоря о деньгах на продукты, транспорт, аренду квартиры, отопление и все прочие роскошества, на которые вынуждены тратить денежки родители. В Соединенном Королевстве средние расходы на содержание ребенка младше двух лет в яслях составляют 127 фунтов в неделю, если работать с частичной занятостью (25 часов в неделю), и 242 фунта в неделю при полной занятости (50 часов в неделю); а средняя заработная плата работающего с полной занятостью составляет 569 фунтов в неделю^13 (или примерно 29 500 фунтов в год, а после вычета налогов – еще меньше). Это означает, что после затрат на ясли (только на одного ребенка младше двух лет) остается в среднем 327 фунтов в неделю на жизнь – на прочие счета, на еду, автобусные билеты и выплату студенческих кредитов. То есть 43 % дохода сразу уходит на ясли. Даже при финансовой поддержке партнера это тяжело; для родителей-одиночек ситуация приближается к неразрешимой.

Если только ваша заработная плата не существенно выше средней по стране, вам было бы невероятно трудно зарабатывать достаточно для оплаты счетов, еды, одежды и прочих нужд, собственных и ребенка, не говоря об оплате яслей – которые и позволили бы вам, собственно говоря, столько зарабатывать. Может, у нас сегодня есть некая степень свободы репродуктивного выбора и свобода работать. Однако это не настоящий выбор и не истинная свобода, если затраты на детские учреждения и негибкость системы трудоустройства не дают столь многим женщинам шанса позволить себе и семью, и карьеру.

Точно так же у нас сейчас относительная свобода делать карьеру на более высокостатусных, заметных рабочих местах, например в СМИ и искусстве. И это не истинная свобода, если в то же время мы должны платить непомерные деньги за аренду жилья далекому и богатому владельцу, при этом получая минимальную зарплату и постоянно сталкиваясь с предложениями поработать бесплатно, поскольку это якобы поможет «поднять ваш престиж». Репродуктивный выбор и доступ к трудоустройству никоим образом не гарантируют в «годы паники» ни защищенности, ни возможностей, ни свободы. И давайте не забывать: все это говорю я, которой невероятно повезло быть белой женщиной, представительницей среднего класса, живущей в экономически развитой стране и имеющей высокостатусную работу.

У цветных, с низкооплачиваемой работой, занятых неквалифицированным трудом или не имеющих доступа к высшему образованию, инвалидов и жительниц развивающихся стран возможности соблюсти требования в повседневной жизни еще меньше. Представим, что я, как и многие девочки из моей школы, «завязала» с официальным образованием в шестнадцать, устроилась уборщицей с почасовой оплатой. Потом познакомилась с мужчиной, который не любит пользоваться презервативами, не захотела бы отпугнуть его «фригидностью» или «несговорчивостью», влюбилась бы настолько, что потеряла бы голову, забеременела, не будучи членом профсоюза, не имея понимающих родителей, сбережений, права на оплачиваемый отпуск по беременности и родам, не могла позволить себе платить за ясли. Что бы я сделала? Где были бы мои равные возможности, финансовая независимость или свобода от мужского превосходства?

Прошло пять десятилетий после Национальной конференции за освобождение женщин. Мы потерпели полный крах в попытках создать общество, где карьера и ребенок не оказывались бы взаимоисключающими. Я по-прежнему оставалась в капкане между счетчиком яйцеклеток в теле и шаткой лесенкой карьеры. Я любила работать, любила свою работу, любила независимость и уверенность, которые она давала. Если совсем честно, я обожала подаренное ею жестокое чувство превосходства над всеми этими счастливыми, довольным женщинами, которые, в отличие от меня, способны поддерживать длительные отношения с обожающими их партнерами. Меня грела мысль, что каждому человеку, который когда-либо отвергал или принижал меня, придется однажды развернуть газету или включить радио и столкнуться нос к носу с моим успехом. И все же, чтобы родить ребенка, пришлось бы пожертвовать карьерой частично или даже полностью, как минимум на какое-то время. Тогда, в 1970 году, женщины требовали равных возможностей, равной оплаты и освобождения от ясельной кабалы не просто ради заработка (хотя века рабства, работных домов, крепостного права и отношения к женщинам как к движимому имуществу доказывают: финансовая независимость сама по себе – вполне пуленепробиваемый мотив), но и ради всех прочих вещей, которые может дать работа. А именно ради защищенности, чувства «я», общественного признания, чувства цели, какого-то рода деятельности вне отупляющей монотонности домашнего хозяйства, коллег, физического пространства, тем для разговоров с друзьями, равенства, возможности доказать, что ты в чем-то мастер, возможности отвлечься, товарищества и просто права считаться «нормальными» для большинства работающих людей.

Для многих вопрос, как разрешить противоречие между карьерой и родительством, решается просто: вообще не иметь детей. Как выразилась в разговоре со мной редактор, писательница и ведущая Терри Уайт, «главный миф, который рассказывали нашему поколению, – возможность иметь все. Я совершенно четко понимала, что не смогу сделать карьеру, которую хочу, если у меня будет ребенок». И поэтому Терри год за годом, десятилетие за десятилетием выбирала работу. Она отдавала внимание литературным трудам, деловым контактам, путешествиям и управлению огромными коллективами людей. И все это делала ради того, чтобы создать ту карьеру, ту жизнь, о которой мечтала. Она честно и остроумно говорила о своем выборе в пользу бездетности; защищала право женщин выбирать; давала отпор биологическому детерминизму. А потом, через полгода после нашей беседы, через пару месяцев после того, как ей исполнилось сорок лет, всего через пару недель после того, как я (как мне тогда казалось) завершила книгу, Терри объявила, что беременна.

Это доказывает: «годы паники» и «поток» нередко продолжаются и после сорокалетнего рубежа. Каждая из нас способна сменить убеждения, не говоря уже о перемене обстоятельств. В общем и целом я, хоть и выбрала несколько иной путь, согласна с Терри. Я никогда не узнаю, чего могла бы достичь, если бы не взяла паузу для рождения ребенка, если бы амбиции и приоритеты не были безвозвратно изменены материнством, если бы я не создала для себя «пожизненного иждивенца». Внушая людям, особенно женщинам, что они способны получить все – просто усердно стараясь, – мы снимаем с работодателей бремя обязанности создавать рабочие места, где это действительно возможно. Поэтому снижение доходов, уступки в образе жизни и планах, обязанности, которые налагает родительство, попросту слишком велики, жертвы – слишком значительны.

Помню, как была на праздновании тридцатилетия подруги, и ее тетушка в костюме с леопардовым принтом принялась деликатно расспрашивать меня, жевавшую колбаску-гриль.

– У вас есть дети? – поинтересовалась она.

– Нет, – кратко ответила я, выковыривая из зубов застрявший уголек.

– О, понятно, – проговорила она с понимающей улыбкой. – Вы выбрали карьеру.

Помню, хотелось завопить ей в лицо, что это не должно быть нашей единственной альтернативой.

Матерям тоже должно быть позволено иметь амбиции.

Карьеристки должны иметь возможность рожать детей. Вместо этого я, не то чтобы совсем нечаянно, облила ее туфли кетчупом.

Самое забавное, всего через пару месяцев после знакомства со стеклянным младенцем и внезапного осознания собственных карьерных перспектив в качестве помощницы редактора в процессе поедания пасты я таки получила своего рода повышение. Собеседование было примечательным по двум причинам. Во-первых, я едва не расплакалась, когда начальник спросил, где я вижу себя через пять лет. Этому вопросу, да будет мне позволено сказать, место на психотерапевтическом сеансе, а не на беседе по поводу работы! Когда я сидела за маленьким столом с белой столешницей, глядя на небоскреб «Осколок», видневшийся под частично опущенной рулонной шторой, полная неопределенность моего будущего нахлынула подобно цунами.

Буду ли я по-прежнему одинока через пять лет? Будет ли у меня работа? Буду ли жить в Лондоне? Начнется ли менопауза? Буду ли вести колонку в национальной газете? Буду ли замужем? Будет ли у меня собственный отдел? Буду ли по-прежнему выпивать по три бутылки белого вина, а потом ехать на велосипеде домой через Лондонский мост, делая вид, словно мне все нипочем? Будет ли у меня ребенок? Буду ли я жить в маленькой съемной квартирке рядом с рекой вместе с последней еще незамужней подругой? Буду ли вести программу на Radio 4? Буду ли счастлива? Будет ли кто-нибудь меня любить?

Бедный босс заметил, как приливная волна паники затопила мое лицо, и быстро перевел разговор на менее деликатные темы, вроде состояния рабочего стола и транспортных расходов.

Второй достойный упоминания момент возник чуть позже, когда я заговорила о названии должности. Я объяснила, что до тридцати хотела бы повышения с «помощницы редактора» до чего-то чуть более статусного. Рассказала, что, если когда-нибудь возьму отпуск для рождения ребенка, мне, вероятно, придется входить в нашу индустрию заново два или три года спустя, претендуя на ту же должность. Если делать это со строчкой вроде «выпускающего редактора» или «заместителя редактора» в резюме, она могла бы стать решающим фактором между решительным отказом и хотя бы возможностью попасть на собеседование. Я объяснила, что, если когда-нибудь решусь создать семью, мне нужно заранее выйти из категории помощников, иначе не будет ни малейшего шанса получить работу, дохода от которой хватит на содержание семьи, когда я снова начну работать. Мне нужно повышение, пусть даже формальное изменение названия. Начальник сидел, делал заметки и кивал.

Две недели спустя я и моя сменщица стали выпускающими редакторами. Он услышал, понял и, как все хорошие начальники, сделал что-то для улучшения ситуации, которой прежде не придавал значения на сознательном уровне. Я, конечно, кое-что сделала, чтобы заслужить новую должность, но порой единственное, что требуется, – это дать проблеме определение в публичном пространстве. Вот во что верили участницы Конференции за освобождение женщин в Рёскине. И в это же верили их мужчины в яслях при конференции. Союзники найдутся. Просто иногда нужно попросить помощи, чтобы получить ее.

* * *

В тот странный сентябрьский день, стоя в галерее, держа на руках стеклянного младенца и чувствуя, как меня захлестывает изнутри вал неистовства, стыда и жажды, я делала свою работу: реагировала на стимул, чтобы передать переживание другим в письменной форме. Я вела себя как журналист и критик. А еще была самой собой: теплокровной, разумной, гормональной биологической личностью, захваченной «потоком». «Потоком». Я столкнулась с физической манифестацией всех решений, принять которые не была способна. Я смотрела в будущее не то чтобы материализованное, но осязаемое и маячившее на горизонте. Я пребывала в мире работы, глядя на материнство и паникуя из-за очевидных противоречий, компромиссов и неопределенности, лежавших передо мной. «Годы паники» – это расчеты, включающие секс, деньги, биологию и власть. Пережить их можно, но требуются действия, оружие и союзники.

5. Три десятка

Немая сцена в банкетном зальчике над пабом в Хакни: бывший бойфренд за моей спиной стоит за диджейской стойкой, мужчина, в которого я влюблена, стоит рядом со скоро-уже-бывшей женой моего отца, старые школьные и университетские друзья на заднем плане, с расплывающимися лицами, и я – пялюсь в изумлении на мать, которая идет ко мне с полным блюдом огня. Все начинают петь «С днем рожденья тебя», пламя превращается в свечи, и я гадаю – примерно в восемьдесят седьмой раз за вечер, – не врезались ли у меня брюки в лобок и не видит ли это кто-нибудь.

Тридцатый день рождения превратился, по сути, в свадьбу без жениха. Я пригласила подруг по университету, большинство сотрудников из редакции, сестер, крестных матерей, кузин, друзей из школы, бывших соседок по съемным квартирам, бывшего, его друзей, людей, с которыми познакомилась благодаря плаванию, знаменитостей, у которых брала интервью, людей, которые приглашали меня на свои свадьбы, бывших коллег, друзей семьи и – в приступе безумной храбрости – обоих родителей. Они почти двенадцать лет как не бывали вместе в одном помещении, а в последний раз их общение вылилось в язвительный диалог по электронной почте по поводу какого-то счета за газ и электроэнергию. Потребовалось меньше трех реплик с каждой стороны, чтобы он переродился из язвительного в апокалиптический. Еще пригласила четверых мужчин, с которыми надеялась переспать, пару приятелей, с которым не виделась почти десять лет, и горстку знакомых, которые, очень хотелось верить, со временем должны перейти в разряд друзей.

Приглашения изготовила сама: три мои фотографии в раннем детстве с тремя повторами тех же композиций теперь, в возрасте 29 лет. Там была я в розовом кардигане, бегущая к камере при сильном ветре (воссоздано на болотах у моего дома). Я, убирающая столик в поезде, одетая в какую-то превосходную вязаную штучку (воссоздано за обеденным столом дома). И первое школьное фото (воссозданное на чердаке в доме матери): я в розовом джемпере из полиэстера, купленном в супермаркете. На приглашениях написала большими белыми буквами: «Мне бы очень хотелось повидаться с тобой. Я считаю тебя прекрасным человеком». Ниже добавила: «Будет выпивка. И еда. И танцы. В смысле, вечеринка». Еще более мелкими буковками: «Приводи приятелей. Никаких подарков».

Забавно, искренне, непринужденно, думала я. Не слишком умоляюще? Нет. Не слишком много гордыни? Надеюсь, нет. Кто-нибудь вообще придет? Кто знает!

Настигшая меня парой месяцев раньше мысль, что я встречу этот день рождения в статусе одиночки, осознавалась спокойно и тихо, словно наблюдаешь, как мобильный телефон летит в воду и ложится на дно реки: все уже случилось, ничего нельзя сделать, чтобы это изменить. Всего два года назад я была уверена, что войду в четвертый десяток рука об руку с бойфрендом – с мужчиной, с которым впервые поцеловалась в день своего 22-летия, с мужчиной, который помог мне бросить его меньше двух лет назад и приехал в тот вечер, чтобы помочь (опять!), привезя часть музыкальных альбомов, которыми некогда были заставлены все стены нашей общей квартиры.

Но так уж случилось. И наверное, я была не против одиночества как такового. И, как часто случается во время «потока», знание, что что-то точно не случится, принесло такое же облегчение, как если бы оно точно случилось.

Почти весь год, пока мне было двадцать девять, меня спрашивали, чего я хочу достичь «к тому моменту, как исполнится тридцать». Вопрос-то мерзенький, и его следовало бы объявить вне закона. Однако я уверена: всех нас спрашивают о чем-то подобном – и мы грешим тем же самым. Этот вопрос плодит совершенно ужасные списки, манифесты и намерения в среде моих сверстниц, включая подругу, которая впала в такую панику, перечисляя «30 дел, которые я хочу успеть до 30», что вписала туда «научиться ездить верхом» аж целых три раза. И отметить дату – полных тридцать лет – значило положить конец не только дурацким планам, но и чувствам вины, стыда, паники или отвращения, вызванным неспособностью их реализовать.

Как и многим, мне попросту не довелось отпраздновать тридцатник в прибрежном коттедже у костра с бойфрендом. Не было возможности провести этот день в «доме на колесах» у подножия горы вместе с отцом моего ребенка. Не было шанса, что я встречу тридцатилетие беременная, помолвленная, в собственном доме или глядя в глаза человека, который захочет провести остаток дней, сплетаясь со мною в романтической любви.

Хотя у меня отсутствовали буквально все характерные признаки взрослого, эмоционального и материального успеха, до меня дошло: я все равно могу закатить достойную вечеринку.

Я пригласила бы всех, кто привносил в мою жизнь радость и воодушевление, и поблагодарила бы за то, что они любят меня. Платье надевать не стала. Вместо него откопала в залежах трусов блескучий черный комбинезон, который прикупила в магазине женского белья в переулке у Петтикоут-Лейн в Уайтчепеле двумя годами раньше. Предназначался он для похода на концерт Грейс Джонс, после того как я уверилась, что из имевшейся одежды для этого ничего не подойдет. Когда покупала, миниатюрная женщина в кардигане и сари, владелица магазина, совершенно спокойно поинтересовалась, не нужны ли мне чулки в сеточку. Я вежливо поблагодарила и отказалась – мол, спасибо, этого вполне достаточно.

Накануне вечеринки я расчистила место на полу в кухне и методично вырезала двадцать одну серебряную букву: слова «отличная работа, мам!» надо было пришить к передней части комбинезона, а к спинке – дату и вес при рождении. Потом часа три вручную пришивала. А к вороту пристрочила огромный кусок белой сетки на манер елизаветинских воротников. Поскольку это моя «свадьба с собой», я хотела одновременно выглядеть сексуально и вызывать восхищение; быть броской и праздничной; устрашающей и гламурной. В моем представлении должно было получиться нечто среднее между Дэвидом Боуи и боксером среднего веса. Во время мероприятия мама подходила к каждому, кто оказывался на расстоянии локтя, и шипела театрально:

– Она нашила слово «мам» прямо поверх своей сами-знаете-чего!

Намереваясь назначить какую-нибудь важную роль отцу – и тем самым напомнить, что ему как родителю полагается оказывать мне какую-никакую поддержку и помощь, – я попросила его украсить помещение. Он и его почти-уже-бывшая жена в тот момент находились в процессе одной из многочисленных и учащавшихся размолвок. Но тем не менее на праздник приехали все – в машине, набитой бархатом, золотом, блестками и драпировками, которые превратили банкетный зальчик в нечто похожее на уборную драг-квин. К тому моменту мне все было до лампочки, но теперь, задним числом, понимаю, какой это жест доброй воли в то время, когда они, должно быть, переживали жесткий стресс. Поскольку это «свадьба для одной невесты», я позаботилась, чтобы еды было вдоволь, в том числе четыре подноса бургеров, салаты и примерно 87 мисок с чипсами. Наверное, весь зал благоухал, как закусочная на колесах. А еще многострадальная и практически святая матушка испекла торт, которого хватило бы, чтобы накормить целую армию.

Кстати, в своей речи (да, разумеется, без речей не обошлось – ведь это, как я не устаю повторять, моя единоличная «свадьба») я не воздала своей матери должное. Даже не приблизилась к этому. Мама – неподвижная точка во вращающемся мире, главная союзница, великодушная, энергичная, отважная, неутомимая, умная, красивая, добрая и неподдельно веселая женщина, которой я обязана всей жизнью. Мне следовало встать перед всей честной компанией и рассказать каждому, кто пожелал бы слушать, что она – свет моей жизни, я люблю ее, как воду, и она необходима мне так же, как кости в собственном теле. Следовало поблагодарить ее за каждый мой успех и за неколебимую поддержку после каждой неудачи. Следовало упомянуть о том, сколько лет она бескорыстно кормила, учила, обнимала, воспитывала и развлекала меня ценой собственной свободы и комфорта. Стоило рассказать о том случае, когда, шестилетняя, я прибежала к ней, задыхаясь от паники из-за невыполненного домашнего задания по Тюдорам, а она без единого слова взяла мое лицо в ладони, вгляделась в глаза с выражением любви и сочувствия и глядела так долго, что я перестала плакать, успокоила сердечко и вновь собрала мир в фокус. Надо было рассказать, как во время одного пикника, когда я была чуть выше колена, мама стояла, как вкопанная, между мной и табуном лошадей, глядя на их бьющие в землю копыта и фыркающие горячим паром ноздри, пока они не ускакали прочь. Следовало заставить всех присутствующих поднять ее на руках к небу, точно королеву. Не только потому что она великая женщина, но и потому что (как я осознала с невероятной ясностью за год, начавшийся с рождения сына) дни рождения должны быть праздниками той, которая родила, а не того, кто стал на год старше.

Не может быть большей любви, чем любовь той, кто рискует жизнью, чтобы положить начало жизни другого человека. По последним приблизительным оценкам ООН, в мире за 2017 год 295 000 женщин умерли от осложнений, связанных с беременностью и деторождением, которые можно было предотвратить^14. То есть по 810 женщин в день. Примерно по одной каждые две минуты. Если сложить все войны, первопроходческие экспедиции, восхождения на все горы, научные эксперименты, террористические акты и великие скачки человеческого рода, мужчины никогда не подвергали себя такому существенному и постоянному риску гибели, как женщины, просто пытаясь дать жизнь следующему поколению. Каждый человек, погибший смертью храбрых, рожден женщиной, рискнувшей собой, чтобы его родить. Так что – нет, я не воздала матери должных почестей на той вечеринке. Я никогда не выплачу долг перед ней, никогда не сумею адекватно ее поблагодарить. И это тоже, как я теперь понимаю, удел матерей.

Как и большинству невест, секса мне в тот вечер не досталось. Вместо того чтобы встретить новый год жизни, переплетаясь конечностями с высоким, темноволосым, темноглазым мужчиной с нежными губами и низким чувственным смехом, я проснулась утром после тридцатого дня рождения в постели с лучшей подругой, Элис. Она была беременна и в самый разгар токсикоза, хронической усталости и эмоциональной непредсказуемости, которые влечет за собой подобное состояние. Хотя невозможно отрицать физическую пропасть между нами в то утро – во всем, начиная с кольца на ее пальце и заканчивая выпуклостью живота, – мне на ум не приходит ни один человек, рядом с которым было бы приятнее проснуться. Столько ночей в «двадцать с хвостиком» мы с Элис проспали вместе! – свернувшись калачиком на полах бывших складов в Бирмингеме, пахнущих дешевым сидром и сырными тостами. В студенческой квартирке, где я до бессонницы запугивала себя каким-нибудь «ужастиком». В сарайчике, выстроенном в саду родителями после того, как нечаянно, выбирая дом поменьше, купили тот, где оказалось слишком мало жилых комнат. В маленьком домике у моря, где готовили ризотто, пили виски и воссоздавали музыкальные клипы на каменных стенах береговых оборонительных сооружений. Может, я и не была в тот момент влюблена, зато была любима, и это любовь, уже выдержавшая испытание временем, расстоянием, переменами, разочарованиями, беременностью, работой и психическим расстройством (с моей стороны: Элис категорически и порой раздражающе стабильна).

Первая мысль, которая посетила меня в то сухоглазое, похмельно-яркое утро: вот теперь как минимум можно перестать переживать из-за того, что мне скоро тридцать. Не могу доступно объяснить, насколько серьезным дедлайном стал тридцатник в моих мыслях – этаким конкретным судным днем, когда либо останешься жить, либо умрешь, в зависимости от степени материального успеха. Если удалось прийти к тридцатилетию с ипотекой, ребенком или, самое малое, с партнером – тебе позволено жить. Этап пройден. Заберите выигранные 200 фунтов. Не сумела достать планку вовремя – и, как несушку, встретившую очередное утро без яйца, тебя изымут из курятника и пустят в расход. Так что тем утром, когда выяснилось, что солнце встало, электричество не отключено, а тело по-прежнему дышит, я ощутила облегчение. Более того, почувствовала нечто вроде радости: мне тридцать! А я еще здесь.

Разумеется, у облегчения была и другая сторона. Как человека, в глубине души пессимистичного, меня порадовало, что к этому важному перевалочному пункту я пришла в состоянии «нечего терять». До меня дошло: основные вехи тридцатилетия – просто символы, и у меня ни одного не было. Но если не было на тот момент партнера и привязанностей, то и разочарование не грозило. Паника, которая была главной характеристикой «потока», на самом деле состояла из страха потери. Я паниковала, думая о возможности потерять любовь, теоретически возможное будущее, деньги, статус, друзей и – заглядывая дальше – партнера, ребенка и собственный рассудок. Так что тридцатый день рождения без бойфренда, без работы (из-за недавнего и не то чтобы совсем неожиданного сокращения, когда благотворительная организация, где я трудилась, наконец закрылась из-за отсутствия финансирования), без ипотеки и собственной семьи означал, что мне на самом деле почти нечего терять. Я лежала пластом на полу, и дальше падать некуда. Если это прозвучит несколько мелодраматично… да, пожалуй, так и есть. В конце концов, я здорова, у меня есть кое-какие сбережения, изумительные друзья, родители, которым я небезразлична, невероятная свобода, и я могла поджарить себе тосты в любое время дня и ночи несмотря на то, что почти ничего не знала о принципе работы электричества.

Мой отец, мужчина, который не славился ни мудростью, ни чувствительностью, во время дня рождения дал мне один из самых полезных советов. Повернувшись ко мне под мигающими розовыми огнями, весь в татуировках, серьгах и грязных штанах, сливавшихся с фоном, он сказал: «Да брось! Ты психуешь только потому, что у нас десятичная система исчисления. Если бы мы считали восьмерками, ты бы психовала, когда тебе должно было исполниться двадцать четыре… ну, или тридцать два». Как бы противно ни было признавать, он в какой-то степени прав.

«Тридцать» значит в нашей биологии или судьбе не больше, чем «тридцать один», или «двадцать восемь», или «тридцать три».

Иногда возраст – это действительно просто число. Тем не менее я точно знаю: дедлайны и ритуалы, точки отсчета и годовщины – один из способов придавать себе ускорение в жизни. Мы всем миром создаем некую общую терминологию и комплекс ожиданий, которые подталкивают нас в движении вперед. Порой оно затруднено, крайне неравномерно. Если же его нет, можно оказаться в шлепанцах и панамке на каком-нибудь фестивале, отплясывая в одиночку под незнакомую музыку, и даже некому помочь тебе вернуться в палатку. Стоит отметить, что многие встретят тридцатник в браке, в любви, с ипотекой, планируя ребенка, но лишатся этого в свои 33. Дедлайны могут казаться важными, необратимыми, вечными, но, по сути, они произвольны. Любая отдельно взятая жизнь будет катиться по датам и возрастам так же непредсказуемо, как погода – секрет в том, как ты к ним готовишься, прилаживаешься и адаптируешься.

Из всех главный – самый перевранный, часто упоминаемый и превращенный в оружие на погибель почти всем моим знакомым, – 35 лет. Боже, какая же у нас проблема с числом «35»! Совместными усилиями сентиментальных газетных заголовков, паникерского «сарафанного радио», медицинской терминологии и ранней менопаузы матери я чуть ли не с детства уверовала: в тот самый момент, когда задую тридцать пять свечек на торте, немногочисленные яйцеклетки, оставшиеся в темных и безлюдных уголках яичников, немедленно и спонтанно выкатятся наружу и издохнут, как пережравшая сухого корма золотая рыбка. Возможно, эти предостережения, касающиеся пресловутых 35 лет, не долетели до слуха немногочисленных счастливиц. А я была совершенно уверена, что моя фертильность бросится вниз головой с утеса, тело уйдет на пенсию, а если я каким-то чудом забеременею, то меня официально назовут «старородящей», обремененной трудностями со здоровьем и стратосферно высоким шансом выкидыша. Если хочу иметь ребенка – а я совершенно уверена в желании, – нужно начать попытки до наступления этого опасного и угнетающего дедлайна. И, как я теперь понимаю, если и было во всем этом рациональное зерно, твердых научных доказательств не существовало. В статье, опубликованной в Atlantic в 2013 году, исследователь психологии Джин М. Твендж указывала, что:

«Часто цитируемые статистические данные о том, что одна из каждых трех женщин в возрасте 3539 лет не сможет забеременеть после года попыток, например, взяты из статьи, опубликованной в 2004 году в журнале Human Reproduction. Намного реже упоминается источник данных: французские метрические записи с 1670 по 1830 год. Шанс остаться бездетной – 30 % – также вычислялся на основе исторических данных^15. Иными словами, миллионам женщин указывают, когда беременеть, опираясь на статистику эпохи до появления электричества, антибиотиков и лечения бесплодия».

Это все равно что искать рекомендации по ремонту автомобиля в руководстве по эксплуатации викторианской паровой машины.

Разумеется, фертильность действительно снижается с возрастом, но, пожалуй, не с таким драматизмом и не с такой скоростью, как нам внушают. Исследование, результаты которого опубликованы в американском журнале «Акушерство и гинекология» (Obstetrics and Gynaecology) в 2004 году, выяснило: если опираться на данные 782 супружеских пар, привлеченных к исследованию в семи европейских центрах естественного планирования семьи, то «доля бесплодия оценивалась на уровне 8 % для женщин в возрасте 19–26 лет, 13–14 % – для женщин в возрасте 27–34 лет и 18 % – для женщин в возрасте 35–39 лет»16. Однако это снижение далеко не так драматично, как может показаться. Авторы отчета добавляют, что «многие бесплодные пары сумеют зачать ребенка, если продолжат попытки в течение еще одного года». При достаточном количестве секса и крепости здоровья некоторые способны беременеть в сорок и даже сорок пять. Стоит отметить, что мужская фертильность тоже снижается с возрастом – эту часть уравнения часто обходят вниманием статьи, которые с удовольствием указывают на ваши 35 лет как «край пропасти». Вот цитата из жизнеутверждающего маленького исследования под названием «Фертильность и стареющий мужчина», опубликованного журналом Reviews in Urology в 2011 году:

«Представление о том, что несгибаемая фертильность мужчины длится намного дольше, чем женская, неверно. Хотя запас яйцеклеток является, пожалуй, наиболее важным компонентом плодовитости пары, возраст партнера-мужчины также оказывает значительное воздействие на репродукцию. Помимо того факта, что пожилые мужчины обычно живут с партнершами того же возраста, мужское старение связано с увеличением времени, уходящего на зачатие. Это отражает рост приобретенных заболеваний, снижение качества спермы и рост скорости фрагментации ДНК в сперматозоидах. Вдобавок существует связь между возрастом мужчины-партнера и наличием врожденных дефектов и хромосомных аномалий у плода»17.

Истинная природа фертильности сложна и варьируется у разных индивидуумов шире, чем это можно описать в одной статье и даже в этой книге.

В то время как можно забеременеть в под сорок и даже за сорок, с возрастом растет риск выкидыша (в 20 лет около 10 % беременностей заканчиваются выкидышем; сравните это с 90 % и более в возрасте старше 45 лет^18), как и шансы родить ребенка недоношенного или с дефицитом массы тела. ЭКО (экстракорпоральное оплодотворение) и другие методы лечения бесплодия с возрастом тоже становятся менее эффективными. По данным Национальной службы здравоохранения Великобритании, между 2014 и 2016 годами доля процедур ЭКО, которые привели к рождению живых детей, составляла 29 % для женщин моложе 35 лет; 23 % – для женщин 35–37 лет; 15 % – для 38—39-летних; 9 % – для 40—42-летних; 3 % – для 43—44-летних и 2 % – для женщин старше 44 лет^19.

Поскольку мы появляемся на свет с конечным, но неопределимым числом яйцеклеток, в настоящее время невозможно предсказать, как, с какой скоростью и в какое время жизни будет снижаться фертильность конкретной представительницы. Даже анализ на уровень антимюллерова гормона (AMI I) в ваших яичниках – который делают платно многие женщины, обеспокоенные фертильностью или рассматривающие вариант ЭКО, – является единственным по-настоящему полезным показателем пригодности для вас данного метода зачатия, а не диагностическим инструментом для определения индивидуальной фертильности.

Мы, современные люди, настолько привыкли, что от биологических неприятностей можно отделаться, откупиться или увильнуть – с помощью антибиотиков, анестетиков, операций, медицинского оборудования, перемены среды и прочих чудес науки, медицины и капитализма, – что рискуем упустить из виду один факт. Определенные составляющие физиологии неподконтрольны нам, конечны и необратимы. В какой-то момент тело потеряет способность зачинать и вынашивать детей. Этот момент у каждой женщины свой, разумеется, но он есть у всех.

Держать у нас над головой число «35» как гильотину фертильности – значит провоцировать панику у большинства женщин. Панику, которая в некоторых случаях безосновательна, которая вполне может быть бессознательным толчком к «потоку». Но иметь представление о том, что фертильность конечна, так же как иметь некоторое представление о том, что конечно все существование, необходимо.

Мы – люди. Мы не бессмертны.

* * *

Пару лет назад, во время очередного приступа истерии по поводу фертильности – на сей раз мы сидели на деревянном настиле рядом с бунгало в Новой Зеландии и ели котлетки из мидий, – моя кузина Хана топнула ногой, задрала голову к небу и заорала:

– Да ради всего святого, Нелл! Я родила троих после того, как мне исполнилось тридцать пять! Прекрати психовать и пей вино, пока можешь!

Хана, должна заметить, не имеет специального медицинского образования. Но она, возможно, права. Заставлять женщину лезть на стену от страха, что тело может ее подвести, что ее будущее может быть потеряно безвозвратно и время для принятия решения скоро выйдет, уже почти вышло, причем как раз в тот момент, когда она способна достичь пика карьеры и личного потенциала, – это какая-то жестокая шутка. Я недостаточно цинична, чтобы утверждать, будто это очередной способ помыкать нами, принятый на вооружение патриархальностью. Хотя и обратного мнения не придерживалась. В определенный тип капиталистического, зиждущегося на страхе сексизма прекрасно вписывается распространение упрощенческой версии фертильности: либо жертвуй собой и рожай рано, либо вкладывай немерено денег, либо смирись с поражением. Если говорить только о женском теле, резерве яйцеклеток, гормонах яичников и менопаузе, почти не остается места для параллельной, но необходимой дискуссии о числе сперматозоидов, мужском гормональном дисбалансе, повреждениях и температуре яичек, качестве спермы, количестве секса в жизни, уровне стресса, потребления табака и спиртного – словом, несметного числа других вещей, влияющих на шанс женщины забеременеть. Не беря в расчет мужскую фертильность, возраст, здоровье, уровень медицинского обслуживания и сексуальной активности, слишком легко создать ситуацию, где тридцатилетняя женщина готова делать что угодно с кем угодно, только бы забеременеть, пока не стало слишком поздно. А мужчины тем временем могут валять дурака весь средний возраст, сбрасывая с себя ответственность, как плохо сидящую ветровку.

* * *

Когда я стояла в банкетном зальчике, задувая свечи на торте, переживая за врезавшийся в лобок шов и изо всех сил стараясь воспрепятствовать серьезному дипломатическому скандалу между родителями, серебряные циферки, которые я так тщательно нашивала на спину, указывали на факты о моем рождении: вес и дату. Вот о чем они умалчивали и чего я на самом деле не понимала тогда, зато понимаю сейчас: в момент рождения матери было 34 года. Она была на четыре года старше, чем я. Оставалось еще шесть лет до ее менопаузы. Так что, даже если бы я унаследовала ее довольно жесткое жизненное расписание, у меня в запасе десять лет. Это серьезный сдвиг в восприятии, на который я не была способна. Однако ощущение «мое время подходит к концу» было только моим. Реальность же заключалась в том, что я стояла в пабе, а не сидела внутри счетчика яйцеклеток.

6. Родительская ловушка

Сообщая невероятно дурные вести собственным родителям, испытываешь особенный трепет – типа, «на тебе перцу в глаза». Это все равно что обругать пенсионерку или смыть в унитаз пенал ребенка: дьявольская мощь пульсирует по венам, делая тебя более сильной, жестокой, дерзкой, чем представлялось в самых смелых мечтах.

Стоя на голых стропилах кухонной крыши в отцовских старых джинсах и брендированной футболке из строительного магазина, приколачивая шифер и вымеряя углы, я говорю отцу, что мне нужно ему кое-что объяснить. Мне очень жаль, но я, возможно, никогда не сделаю его дедом.

Это не жалоба, не крик души и не взрыв гнева. Я не хочу, чтобы он искал решение или изливался сочувствием. Просто ему пора осознать: мне тридцать, я одинока, мне предстоит ранняя менопауза, и математика работает против меня. Я не переживаю. И ему не следует. Я беру гвоздь из стоящей между нами коробки. Примериваю к отверстию, которое предварительно просверлила в левом верхнем углу шиферной плитки. Мой отец – мужчина, который так или иначе играл роль отца в жизни четырех дочерей и был младшим из шестерых братьев и сестер, – начинает плакать. Я на него не смотрю. Зажимаю гвоздь большим и указательным пальцами и продолжаю бить молотком.

К лету 2015 года я уже полтора года как живу одна и полностью перешла на фриланс. Это такой среднеклассовый способ сказать, что меня уволили по сокращению, и я пыталась понять, смогу ли стать настоящей журналисткой и писательницей без защищенности и жесткого распорядка офисной работы, чтобы оплачивать счета. Я много слушала Джоан Баэз и Джони Митчелл, перестала есть мясо и снова съехала от мамы в квартирку, снятую вскладчину со старой университетской подругой, которая только что вырвалась из длительных отношений, дома, работы и воображаемого будущего. Я решила говорить «да» в ответ на абсолютно любое предложение, какое пришлют, – поручение, вечеринка, журналистская командировка, любезность, работа на замену, какая-либо задача. В результате дел стало много, как никогда. Во всех областях жизни я пахала на износ. Я пробегала по 10 км как минимум трижды в неделю, каждый день колесила по Лондону на велосипеде, начала выступать в камеди-клубе, еженедельно шила новые наряды из ткани, купленной на Ридли-Роуд-Маркет по 80 пенсов за ярд[10]. Нашла нового парикмахера, иракца-цирюльника средних лет, на Лондонском мосту (помню случай, когда вошла в парикмахерскую и застала его полирующим лысину одного мужчины вафельным полотенчиком, в то время как коллега подравнивал бороду клиента электрической бритвой). У меня нарисовались мышцы, меня публиковали в национальных газетах, я превращала лицо в фарс с помощью блога, где воссоздавала знаменитые портреты, используя в качестве реквизита хлам в доме. Я плавала в ледяных реках, искала одобрения незнакомых людей в интернете, проводила время со старыми школьными друзьями, отжималась на рассвете на болотах подле дома, слушала Radio 4, готовя ужин, курила самокрутки и пила чай вместо еды. Я ездила в отпуск с другими незамужними подругами – теми, у кого были машины, работа на фрилансе и никаких «плюс один». Мне нравилась жизнь в таком темпе. До того как сократили мое рабочее место в журнале, я в пять утра писала статью, потом ехала в редакцию, где проводила восемь часов, возвращалась домой и искала подработки. Теперь, когда не нужно строить жизнь вокруг офисной работы, я располагала еще большим количеством времени. Я пользовалась работой, пытаясь производить на людей впечатление – в надежде, что потом они будут со мной спать. Я пробежала полумарафон, делала селфи, приходила на дни рождения без спутников, переспала с парнем на восемь лет моложе (если честно, я об этом не догадалась сразу, а узнала только потому, что заметила у него на книжных полках учебники по математике).

Я сажала в крохотном садике цветную капусту и клубнику, ездила пьяная на велосипеде, требовала возмещения транспортных расходов, выступила на камеди-вечере в Южном Кенсингтоне в кроссовках и спортивном костюме, а потом решила пройти пешком 12 км до дома – одна. Трое разных мужчин возили меня на свидания на Бичи-Хед[11]. Трое! У меня появилась новая соседка по квартире, блестящая юмористка, которую я обожала, которой восхищалась и с которой чудесным образом подружилась в тот год, когда разорвала отношения с бывшим бойфрендом. Я перестала краситься, часами трепалась в «гуглочате», вместо того чтобы работать, флиртовала с людьми в других городах и однажды в воскресенье дома у мамы смотрела «Пуаро».

Я чувствовала себя гибридом, промежуточной личностью, срединной точкой.

Я была одновременно прежней Нелл в эпоху «до отношений» и новой Нелл эпохи «после разрыва». Я была физически сильна и эмоционально уязвима; строила карьеру и зарабатывала меньше, чем большинство друзей. Я хотела, чтобы меня любили все, и потеряла веру в отношения. Мне было тридцать. Я была огненным расплавом.

В тот день, когда я стояла на крыше в полумиле от дома, где выросла, и слушала, как плачет отец, первой реакцией был гнев. Как он смеет плакать?! Почему он не играет по моему сценарию? Вот она я, свободная, состоявшаяся, сильная женщина, говорящая ему, что у меня, возможно, не будет детей, что, возможно, мне не нужны дети, чтобы самореализоваться. Ему следовало впечатлиться, быть на моей стороне. Второй реакцией стало этакое садистское удовольствие. Я заставила папу плакать! Мой образ жизни, потенциальная безнадежность на личном фронте, очевидная неспособность найти точку опоры сокрушили отцовский дух. Студентка-отличница, прирожденная музыкантша, состоявшаяся выпускница и публикуемая журналистка, которой он мог похваляться перед всеми, так его подставила. Я не сделаю его счастливым, не подарю внуков, откажу в удовольствии увидеть новое поколение, несущее его кровь. После многих лет фрустрации и разочарований, вызванных поведением родителей, я смогла нанести встречный удар. Я брала власть в свои руки.

Разумеется, эта власть никогда не была – и никогда не будет – ничем иным как иллюзией. Жить в человеческом теле – значит существовать в состоянии неопределенности. Мечась по миру, выковывая для себя жизнь из профессионального успеха, личной драмы и физической силы, я в то же время увязла в гражданской войне против собственной утробы. Она заставляла меня принять решение в отношении того, над чем я не ощущала никакой власти, и угрожала отобрать право на это решение, если буду слишком долго откладывать.

Как выразилась Терри Уайт в тот день, когда мы сидели и обсасывали тему сексуальной несправедливости современного мира задолго до того, как ее жизненный путь сменил направление и она забеременела: «Это – неведомое».

– Я по-прежнему уверена, что не хочу иметь детей, – говорила тогда Терри, – но, думаю, мало кто не сомневается в таком решении. Я не могу ничего сделать, чтобы осязаемо прочувствовать этот опыт, не могу его попробовать. Ясность, к которой я всегда стремилась и всегда приходила во всех остальных областях жизни, в данной области недостижима. Я способна принимать большие решения. Но этот вопрос всегда был в сознании вопросом, который я не могу решить. Я думаю, что нашла верный ответ; я не считаю, что мне следует иметь детей или что я буду их иметь. Но тот факт, что я все еще могу это сделать, – вот что продолжает клевать мне мозг.

Тук-тук-тук. Снова, и снова, и снова. Это лишает сил.

* * *

У некоторых женщин эту долбящую панику конечной фертильности в итоге заглушает решение родить в одиночку. Например, есть у меня подруга Фреда – коллега-журналистка, с которой я познакомилась на лестнице мельбурнской городской ратуши во время камеди-фестиваля в 2015 году. Тогда я очень мало задумывалась о долгосрочных планах, зато много размышляла о том факте, что наконец-то нашелся человек в этом странном полушарии, который с полуслова понимал меня, стоило упомянуть WHSmith[12], Twiglets[13], Radio 4, White Lightning[14], «Хайбери и Излингтон»[15], CBBC[16] или PG Tips[17]. Подозреваю, мы немножко ностальгировали. Сегодня мы обе стали родителями, пережили беременность, схватки и родили сыновей.

– Я всегда представлял себя как человека с детьми, – говорила Фреда, когда мы разговаривали по мессенджерам за считаные недели перед премьерой ее выдающегося документального фильма «Морской конек». – Я не думала о себе как о папе или маме – но думала о детях, которые у меня появятся. В этом плане желание иметь детей было совершенно независимым от вопроса, как именно я обзаведусь ими.

Несмотря на наши в какой-то мере разные жизни, есть один важный момент, в котором мы сходимся: страх перед конечной природой фертильности ускоренно подтолкнул нас к принятию решения, которое полностью изменило жизнь.

В свои «двадцать с хвостиком» мы верили, что наши часики тикают.

Это ощущение – что тебя поставили на счетчик – было мне очень знакомо.

– Я не в курсе, насколько это похоже на то, что описываешь ты, – говорила Фреда, когда мои губы тронула улыбка. – Но я буквально не знала, не стану ли со дня на день бесплодной.

И поэтому приняла решение: уехать из Австралии, вернуться в тот приморский городок, где выросла, купить дом и родить ребенка. Страшно ли было ей делать это в одиночку? Становиться матерью-одиночкой?

Фреда, по ее словам, не смогла бы этого сделать без феноменальной поддержки со стороны родителей. Благодаря им она может посвятить себя воспитанию ребенка в такой мере, которая недоступна многим женщинам.

Рекомендовала бы она становиться родителями-одиночками другим людям в их «годы паники»?

– Быть родителем – это часть моего предназначения; просто таково мое внутреннее устройство, – улыбаясь, сообщила она. – Но что, если у человека нет этого стремления? Если ты можешь представить жизнь и будущее – счастливое будущее – без детей? Тогда, может, и не стоит. Это трудно, – подчеркнула она.

Мы обе посмеялись. А потом вздохнули.

* * *

Говоря отцу, что у меня, возможно, не будет ребенка, я проводила линию фронта: разбивала свой лагерь на стороне бездетности в порядке самообороны. Я ни в коем случае не хочу сказать, что люди, не желающие иметь детей, делают это из агрессивных или ошибочных намерений.

Совсем наоборот: я полагаю, те, кто до спинного мозга уверен, что не будет рожать и не хочет быть родителями, абсолютно правы.

Их следует уважать и защищать. Бог свидетель, миру не нужен бесконтрольный рост населения или дополнительные нежеланные дети. Но это не означает, что их решение не будет таким же трудным, турбулентным или временами противоречивым, каким было мое собственное.

Родительство – одно из немногих совершенно необратимых человеческих решений. Даже если вы отдаете ребенка на усыновление или под опеку, позволяете увезти из страны или он умирает, вы все равно в каком-то смысле остаетесь родителем. Сталкиваясь с подобной реальностью, крайне разумно решить, что вы этого не хотите. Это разумное, логичное, может, даже альтруистическое решение, учитывая огромное ядовитое бремя, которым стало человечество для нашей обитаемой планеты. Но я не была ни рациональна, ни разумна, ни альтруистична в тот день, когда велела отцу оставить надежду. Я примеривала на себя добровольную бездетность из-за страха, что это все равно случится против моей воли. Если у меня кончатся время и возможности, думала я, с тем же успехом я могу признать это решение своим.

В кафе на вершине холма с видом на искусственный водоем и очистные сооружения я говорю матери, что мне жаль, но, возможно, я никогда не сделаю ее бабушкой. Она печально улыбается. Гладит меня по голове. Внезапно я захлебываюсь слезами и смотрю, как они капают на пластиковый садовый стол между нами. Гнев и жестокость уступают место печали. Вероятно, потому, что мама стремится уверить меня, что она не возражает, я ощущаю нутром груз вины и утраты, который неизбежно сползает в жалость к себе. Она говорит, что в ее учительской жизни было полно маленьких детей, ей все равно, что подумают подруги, все равно, как я буду жить, при условии, что я буду счастлива. Я так благодарна, эта доброта приносит такое облегчение! И в то же время без деревянных стропил чужого мнения, по которым можно вволю погрохотать молотком, с которыми можно побороться, я вынуждена предстать перед фактом: перспектива бездетного будущего делает меня неуверенной; может, даже несчастной.

* * *

Такие колебания в подходе легко счесть непоследовательностью или ненадежностью, списать обе крайности на «просто ощущения». В действительности это меняющееся, неверное, ненадежное ощущение абсолютно неотделимо от «потока». Это сама суть чудовища. Когда время, обстоятельства и биология вынуждают задаваться вопросом, чего ты хочешь от будущего, ты вынуждена смотреть в лицо непредсказуемости жизни. Мы не знаем, что случится, и поэтому не можем сказать, чего хотим. Поскольку обстоятельства изменчивы, будут колебаться и чувства. Человеческая жизнь неопределенна. Уверенный переход на ту или иную сторону любого решения может казаться проявлением силы, но в действительности любая позиция так же хрупка, как созревший одуванчик. И, давайте говорить честно, принимать решение насчет ребенка – сущий ад.

Как выразилась Терри, «чем дольше живу, тем больше уверяюсь, что решение родить ребенка – штука небинарная; думаю, мы принимаем его и отказываемся от него чаще, чем готовы признать».

Так что – да, я сказала одному родителю, что не буду рожать ребенка, и была уверена, будто это мой выбор. Я сказала другому родителю, что не буду рожать ребенка, и почувствовала его не своим. Здесь нет противоречия: это правда.

Интересный вопрос в другом: почему я вообще ощущала потребность говорить об этом с родителями? Почему чувствовала, что задолжала им объяснение? Почему считала своим долгом обеспечить их потомками? Они оба решили иметь детей с другими людьми, оба размазали нуклеарную семью по стенам, как цистерну кетчупа. Так почему же я все равно ощущала, словно огорчаю их, не заводя собственную «нормальную семью»? Несмотря на то, что я семнадцать лет прожила бок о бок с их катастрофическими отношениями и в девять лет умоляла их расстаться, стоя на лестнице; несмотря на фантастические примеры одиночного материнства, бездетной взрослой жизни и нетрадиционного совместного родительства, которые видела вокруг себя, я все равно считала должным извиниться перед родителями за то, что до сих пор не нашла хорошего мужчину и не родила. Я по-прежнему паниковала из-за того, что могу не успеть сделать это «правильно». Я по-прежнему хотела для начала найти надежного партнера.

* * *

Тем летом, после дурных вестей, я пережила странное приключение – прогулку с обоими родителями. Возможно, вы не видите в этом ничего экстремального, но на тот момент они практически не общались пятнадцать лет. Даже на дне моего рождения. Однако в то время отец готовился вылететь с черного хода второго развода – и, как делают многие, пользовался возможностью помириться с последней женщиной из тех, с кем расставался. А именно – с моей матерью.

Бесспорно, грязи разгребать пришлось бы немало. Почти два десятка лет их отношения были самыми несовместимыми, неприятными и временами самыми бурными, какие я только видела в жизни. Каждой мышцей и каждым органом до сих пор помню тот жесткий, разъедающий стресс, наполнявший меня, когда я сидела за обеденным столом, в спальне, в машине, на лестнице или перед диваном и слушала вопли, ругань, шипение, глухие удары, безжалостную войну их ссор, длившихся часами. Они выбегали друг за другом в сад, размахивая каким-нибудь носком, или листом бумаги, или полупустой банкой, которая в тот момент работала как фокальная точка для их взаимной ненависти, разочарования, фрустрации и жалости к себе. Они ломали кресла. Они пробивали дыры в стенах. Ссорились из-за чего угодно, от майонеза до музыки, от биологии до жизни после смерти. Никогда больше я не видела двух людей, так же сцепившихся во взаимном недовольстве, однако не способных и не желающих из этой сцепки высвободиться.

Наконец за три недели до моих школьных выпускных экзаменов они расстались. Момент подобран феноменально дерьмовый, настолько явно подгадан, чтобы насолить именно мне, что я сказала обоим: «Если вы когда-нибудь сойдетесь, я ни с одним из вас не заговорю». Семнадцать лет я наблюдала, как они орали, царапались, разбегались, колебались, медлили, паниковали, снова сходились, старались быть вежливыми, исчерпывали терпение, срывались, ругались, спорили, ненавидели, расходились, страдали от одиночества, паниковали, спали вместе, прощали, пробовали снова, а потом вели себя так, будто ничего не случилось. Лично я была сыта этим по горло. Что бы ни происходило, в любом случае мне полагалось подыгрывать. Когда они были вместе, приходилось истово веровать в их союз. Когда были врозь, мне полагалось играть партизанку. Вот только вчера я спускалась со второго этажа в безмолвный, разоренный дом, полный невысказанного раздражения и едва сдерживаемой ярости; а сегодня заставала их целующимися в кухне и спрашивающими, не хочу ли я напечь пышек. Сущее безумие! Я понятия не имела, что из этого настоящее. Я ничему не могла доверять.

Когда люди говорят, что остаются вместе ради детей, они рассказывают себе лживые сказки, настолько опасные и порочные, что у меня от этих слов горят вены. Люди остаются вместе из-за финансовой взаимозависимости, из страха остаться в одиночестве, из-за болезней, невозможности позволить себе жилье, религиозных убеждений, социального давления и научения, покорности или трусости. Вовсе не ради того, что лучше – для детей. Воображать, будто вы каким-то образом защищаете, поддерживаете семью или проявляете заботу, в то же время ежедневно подвергая ее самым вредоносным, ядовитым и гнетущим проявлениям человеческого поведения и взаимодействия, просто смешно. Дети все понимают и осознают. Они умеют читать язык тела, ловят подтекст и ощущают вкус напряжения в воздухе так же хорошо, как любой взрослый. И если вы не проявите благоразумие, однажды они напишут книгу и расскажут миру всю подноготную.

За «годы паники» у меня сложились три параллельные, но противоречивые реакции-ответа на вопрос о рождении ребенка. Иногда я говорила себе, что в любом случае ребенка не хочу (самозащита). Иногда – что ребенок будет с подходящим человеком (оптимизм). Иногда – что этого не случится и нужно научиться спокойно это принимать (пессимизм). Все три ответа, каждый по-своему и в свое время, помогли пережить первые годы «потока». Ибо на самом деле, пока я не сошлась с нынешним партнером, родить ребенка для меня вообще не было вариантом. Если отложить в сторону багаж моего подсознания, то неприглядная истина состоит в том, что с момента, когда я в семнадцать лишилась девственности, вплоть до того дня, когда я в тридцать три рыдала на коленях у бойфренда, ни один мужчина не хотел завести со мной семью. Только не «прямо сейчас». Возможно, никогда. Какая причина? То, что несчастливая жизнь родителей породила во мне глубокое и неистребимое, как грибок, недоверие к любви, взаимозависимости, беременности и обязательствам, которое лучилось из меня и заражало любого потенциального партнера? Виновата бессознательная тяга к мужчинам, которые зеркалили подростковый эмоциональный интеллект моего отца? Или то, что, по утверждению Роба Делани, «двадцатилетние мужчины – худшее, что есть на нашей планете»?20 Кто может сказать!

Кажется, будет не лишним сказать, что ваш опыт воспитания в детстве, весьма вероятно, повлияет на чувства, которые будет вызывать у вас перспектива родительства.

Как выражается Терри с ее уникальным сочетанием сокрушительной честности и сухого юмора, «я прекрасно сознаю, что моя мама была алкоголичкой, наркоманкой и ужасной матерью, отец – склонным к насилию психопатом, а также – услышав это, ты ничуть не удивишься, – ужасным родителем. Я боялась стать похожей на них и передать эти грехи следующим поколениям; не хотела воспитывать человека травмированного или испорченного». Как однажды писал знаменитый поэт-лауреат, звезда среди невротиков и противник обязательств Филипп Ларкин[18], «они портят тебя, твои мать и отец, сами того не желая»21. И все же. Все же. Сколько себя помню, я представляла в своем будущем ребенка. Иногда хотела его так же, как и быть счастливой, красивой или умной, – как абстрактную идею, средство от неудовлетвореннсти или как результат социальной психологической обработки. Иногда презирала это желание как злоупотребление доверием – способ удерживать женщин в состоянии бездумном, угнетенном и беспомощном в мире, построенном на гарантированном превосходстве мужчин. Но иногда – первобытным, животным, пропитанным ночными запахами: чувствовать, как нерожденный человечек толкается о мои ребра, укладывать шейку тоненькую, как банан, в сгиб локтя, промокать полотенцем крохотный животик после купания, обонять в бледном рассвете молочное дыхание собственного отпрыска.

Стоя на той крыше рядом с отцом или рыдая в кафе напротив матери, я, может быть, говорила вслух только о детях, но при этом отчаянно пыталась вернуть себе контроль над телом, имеющей срок годности утробой, неведомым будущим, покрытым кровоподтеками сердцем, прошлым, настоящим и будущим. В то время мне казалось нестерпимо несправедливым то, что собственное тело толкало меня в панику, вызванную столь монументальным решением, в то время как современники-мужчины защищены биологией даже от мыслей обо всем подобном дерьме. Оглядываясь назад, я понимаю: без этого давления, этой паники и стремления к любви не существовало бы родителей; мы все продолжали бы хотеть детей «когда-нибудь» – пока это «когда-нибудь» внезапно не кончится и мы не станем слишком стары для деторождения. Разумеется, как относиться к этой мысли – решать вам и только вам.

7. Дин-дон

Стоя в самой середине приставной лестницы с проволокой, зажатой в зубах, скребя ногтями по дереву, я чувствую, что металл под ногами начинает шататься. Слышу скрежет. Нога лягает воздух. Я покачиваюсь.

На дворе осень 2015 года, и я присутствую примерно на 276-й свадьбе этого сезона. Раньше мы с подругами отплясывали в громыхающих подвалах, ели тосты, приготовленные шестью разными способами, или мерились синяками, а теперь выходные почти полностью заняты либо свадьбами, либо девичниками. Я не провожу эти дни в коттедже, распивая просекко из супермаркета и играя в игры типа «угадай, насколько предсказуем мой партнер». Я не ищу свое имя на плане рассадки гостей, гадая, с чьим запасным кузеном меня в этот раз рассчитывают свести. В моем случае выходные посвящены лихорадочным попыткам заработать буквально тысячи фунтов, в которые, кажется, обходится прихоть других людей вступить в брак.

Будучи тридцатилетней и одинокой, я ходила на многие свадьбы одна. Это нормально. Я предпочла бы явиться на свадьбу без спутника, чем с мужчиной, которого знаю месяц, с которым я спала четыре раза, который заваривает чай цвета вставной челюсти и говорит о себе во множественном числе. Одной из самых памятных свадеб оказалась та, куда я приехала на велосипеде за 32 км от Лондона. Вступали в брак двое моих друзей. Я была в черно-белом брючном костюме и оранжевых туфлях на шпильке, привязала велосипед цепью к изгороди у генератора, прослушала две речи, куря сигарету на лужайке возле свадебного шатра, протанцевала два часа, а потом точно так же на велосипеде уехала домой, совершенно трезвая и роскошно не обремененная ничьей компанией. Насчет 98 % гостей церемонии и банкета, которые не знали, кто я такая, могу только предположить: они посчитали меня чьей-то легкомысленной незамужней тетушкой, решившей предпринять самую жалкую на свете попытку завоевать премию герцога Эдинбургского[19].

И поэтому, когда Рафи, одна из моих самых старых и близких подруг на всем белом свете, каминную трубу дома которой я видела из окна детской спальни, выходила замуж, мне даже в голову не пришло кого-то брать с собой. Задним числом я понимаю: это, вероятно, заставило организаторов свадьбы сломать мозги, решая вопросы размещения, рассадки и транспортировки гостей, но, честное слово, в то время я об этом не думала. Я была там – по крайней мере, сама так считала, – чтобы поддержать подругу, произнести речь, отпустить пару шуточек в напряженные моменты и поучаствовать в любом ручном, эмоциональном или логистическом труде, какой только подвернется. Вот так одним оранжевым, как чипсы Doritos, закатным вечером перед свадьбой я и оказалась на приставной лестнице в босоножках, прикрепляя уличную гирлянду к дощатой обшивке французского амбара, в то время как на соседнем поле мычала, точно застрявшая пила, корова. Кстати, меня учил отец, которого учил тот самый рабочий-ирландец, перекрестивший мою ладошку серебром, когда мне было всего пара дней от роду: когда красишь, стоя на лестнице, надо сперва вытянуть руку на всю длину, а потом вести кистью к себе, в сторону тела. Тогда нет искушения дотянуться рукой подальше, потерять равновесие и в результате свалиться. Я это знала. И все равно, как Икар в букмекерской конторе, потянулась слишком далеко. Когда лестница подо мной пошатнулась, я вскинула глаза к просторному голубому небу над головой и подумала: «Неужели вот так я и умру?» Развешивая гирлянду на очередной свадьбе? Убитая потребностью утереть нос традициям и гендерным стереотипам? Окончу жизнь босая, немытая и откровенно одинокая? К счастью, не успев рухнуть на пол в ярких искрах порванной электропроводки, я ухватилась за свес крыши. Лестница встала на место, я зацепила гирлянду за последний гвоздь и с горящим от стыда лицом спустилась туда, откуда наблюдал за мной брат жениха, поставив ногу на нижнюю ступеньку, с каменной физиономией, ничем не выдавшей тайного веселья.

По правде говоря, я никогда не получала удовольствия от свадеб. Хотя нет, погодите! Это звучит слишком упрощенно, нарочито незаинтересованно или мизантропически. На самом деле я боюсь свадеб. Как арахнофоб, подступающий к двери пыльного сарая, прихожу на свадьбы с зажатыми плечами, с горящей от волнения кожей и мчащимся вскачь сердцем. Фруктовый торт и забытые тексты речей, натянутые улыбки и прищемленные пальцы на ногах… Засахаренный миндаль и зыбкая тревожность, официозная пантомима, заорганизованная церемония, групповые фотографии… Холодные закуски, неозвученные прегрешения, бесконечный пустой треп. Первый танец, рыдания в туалете, подписание брачного контракта, мозольные пластыри, зубы, потемневшие от красного вина, пьяный дедушка. «Я объявляю вас», брошенный букет, главный стол, флажки пастельных цветов, нагрудный платок – словом, весь этот кошмар заставлял меня скрипеть зубами сколько себя помню. Правда ли это? Не совсем.

Еще капельку отодрать корочку на ране – и вот что я могу вам сказать: я возненавидела свадьбы с тех пор, как отец женился. Дважды.

Мои родители, совершив как раз такой невообразимый финт ушами, какого я и привыкла ожидать от двух людей, некогда выложивших целый патио осколками керамики, которую успели наколотить всего за год скандалов, решили пожениться после того, как провели предыдущий год не только врозь, но и живя в разных домах. Мне было девять лет. Меня прочили в подружки невесты. Тетушка собиралась сшить мне голубое платье любого фасона, какой захочу. Я попросила пышные рукава и спросила, можно ли надеть под него кроссовки с блестящими шнурками. Утром в день свадьбы я нечаянно села на тарелку со сливочным маслом (как это случилось, мы никогда не узнаем), и на платье красовалось жирное пятно во всю задницу. Во время гигантского пикника после регистрации брака дети гостей нашли гравийные кучи и принялись кататься с них и катались как минимум час, после чего пришел парковый сторож и сообщил, что эти кучи павлины используют в качестве туалета. У отца был жиденький седеющий конский хвост, и он пел репертуар The Platters под аккомпанемент крохотного белого кассетного магнитофончика. Мать была в гигантской шляпе, украшенной грибочками из ткани, и пела The House of Rising Sun на вечернем караоке. Моя бабушка по матери была в темно-синем костюме с юбкой, в белых лодочках и с сумкой в тон. Дедушка надел галстук в диагональную полоску. Родители были женаты более семи лет – экое безрассудство! К моменту второй свадьбы отца мне исполнилось двадцать, я училась в университете, и парня не было. Несмотря на тот факт (или, может быть, благодаря тому факту), что брак собственных родителей был столь колоссальной пустой тратой усилий, оказалось трудно переварить перспективу очередной свадьбы. Пока отец и его новая жена утанцовывали с церемонии под I Feel Good Джеймса Брауна, я осела на землю позади электрощита, блюя на кирпичную стену. Словно все напряжение, вся печаль, весь страх и неизбывное чувство неловкости пытались выкарабкаться из тела, выпихнуться изо рта на пол. Пребывание на второй свадьбе отца в статусе дочери от предыдущего брака заставило почувствовать себя мрачным жнецом в кораллово-розовом платье (да, у этой свадьбы была радужная тема). Я – неудобное физическое напоминание о том, как в действительности непрочны и бессмысленны брачные обеты. В какой-то момент празднования папа велел всем собраться в огромный радужный полукруг вокруг «членов семьи» для общего фото. Отец, его новая жена и две маленькие дочки-блондинки сидели на одеяле на переднем плане фотографии, улыбаясь в камеру. Это Семья. А где я? Стояла в заднем ряду оранжевой секции фото, позади женщины, которую никогда прежде не видела. Мне было не место в Семье в тот день. Мое место в Прошлом.

Так что да. У меня нет приятных ассоциаций со свадьбами. Вероятно, именно поэтому я большую часть «двадцатых» злобно и громогласно поносила брак и особенно свадьбы в разговорах с каждым, кому не повезло меня слушать. Я плевалась кислотой в едких обличительных речах о бессмысленных жестах. О том, как лицемерно совершать религиозное таинство, прекрасно зная, что не веришь ни в какого бога. О том, какая чушь – клясться вести себя определенным образом через пятьдесят семь лет в далеком будущем, несмотря на тот факт, что сам не знаешь, как будешь вести себя через неделю. О гетеро-нормативном фанатизме всей системы (это было задолго до принятия закона о равных браках). Если меня продолжали слушать, я начинала свирепо набрасываться на пантомимную претенциозность девственности со всеми этими белыми платьями и шуточками про первую брачную ночь. На пошлую развязную традицию речи шафера; на колоссальные затраты, на которые должен пойти каждый гость, чтобы купить билет на поезд, номер в отеле, подарок, наряд. Если собеседник давал еще пару минут, я принималась орать ему в лицо, будто свадьба дает совершенно незнакомым людям разрешение спрашивать тебя, хочешь ли ты выйти замуж. Об уксусном привкусе степлившегося белого вина. О скрипучем стыде первых танцев двух людей, никогда не танцующих. О жалостливых шепотках за спиной любой недавно разведенной гостьи, непонятно почему выжившей. О неловком полусмешке викария, когда он (а это всегда он) объявляет, что ему приятно видеть церковь, в которой для разнообразия столько народу. О столе для почетных гостей, где восседают разведенные родители, пытающиеся кое-как вести светскую беседу над фаршированными грибами. О тяжком, саднящем, однообразном грузе тысяч лет, в течение которых несчастных женщин загоняли в ловушку, подвергали опасности и губили неудачными браками. О сокрушительном негласном подтексте, что теперь, мол, и до детишек недалеко.

Если бы вы сказали мне двенадцатилетней, что к 2020 году никто не будет вступать в брак, я бы поверила всей душой. Если бы вы сказали, что отношение общества к эвтаназии и легализации марихуаны будет меняться быстрее, чем отношение к браку, я бы рассмеялась вам в лицо. Если бы вы сказали, что к 2016 году 50,9 % британцев в возрасте шестнадцати лет и старше будут состоять в браке, я бы в отчаянии закрыла лицо руками^22. Ни о чем таком я не собиралась упоминать на этой свадьбе во Франции с ее тщательно развешанными уличными гирляндами. Благодаря нескольким глубоко неприятным и неудачным опытам в свои «двадцать с хвостиком» (включая тот раз, когда я пошла, заперлась одна в машине и проплакала полчаса подряд в разгар свадьбы соседки по квартире, а потом так надралась, что перебивала выкриками произносимые обеты и блеванула на пол перед родителями жениха) я решила, что для меня лучший способ пережить свадьбу подруги – ничего не пить, говорить как можно меньше и относиться ко всему легко. Сохраняя трезвость и находясь в обществе людей с точно таким же, как у меня, чувством юмора, я на самом деле ухитрилась в тот день замечательно провести время. Солнце сияло, самосшитый светло-голубой комбинезончик не лопнул по швам, а поскольку другая недавно родившая подруга привезла прехорошенького кроху-сына, мне было чем заняться, щекоча, укачивая и подбрасывая его, пока люди вокруг разговаривали о погоде, цветах, музыке, ковре на полу; словом, обсуждали темы, подходящие для заполнения восьми-девяти часов, которые обычно длится современная свадьба.

Только вечером, произнеся речь (и ура, между прочим, всем молодоженам, которые просят женщин выступить на их свадьбах!), я позволила себе немного выпить и поностальгировать по старым временам – когда мы с новоиспеченной молодой женой каждое утро шли в школу в курточках-дутиках и с ранцами на плечах. Когда ездили на каникулы в кемпере ее бабушки и дедушки. Когда часами записывали странные импровизированные документальные радиопрограммы о двух валлийках-парикмахершах, которых звали Стелла и Велла, на кассетных магнитофонах. Когда каждую неделю вместе ходили плавать и покупали пластиковые заколки-бабочки для волос по выходным. И вот она вдруг такая высокая, красивая и клянется любить кого-то другого до конца дней своих. Ощущение, годами копившееся где-то позади сердца, внезапно расплескалось, и я осознала: никогда, никогда не вернуть это назад.

Я больше не буду самым близким, важным и родным человеком в ее жизни.

* * *

В то время как я по-прежнему была одиночкой, полная впадин и закоулков, которые мог бы заполнить другой человек, она прилепилась к кому-то помимо меня. Нашла кого-то, кто будет смешить ее, заваривать ей чай, вместе с ней ходить по магазинам, смотреть телевизор на ее диване, высказывать мнение о ее прическе, устраивать для нее именинную вечеринку, разговаривать, засиживаясь за полночь. Вместе с ней будет слишком много пить, помогать вспомнить слова песни, которую она напевает, переговариваться с ней смешными голосами. Но не только, далеко не только это: он сможет дарить ей любовь. Настоящую, взрослую, романтическую. И семью. Он сможет сделать ее матерью, если она захочет. Они, наверное, смогут совместно владеть домом. Смогут делить друг с другом жизнь. Я, конечно же, всего этого для нее хотела. Я была в абсолютном восторге от того, что мужчина, за которого она выходила замуж, был лучшим во всех до единого смыслах – веселый, умный, любознательный, красивый, преданный, зрелый и добрый. И все же.

Когда я смотрела, как самая старинная подруга идет на танцпол с молодым мужем, я начала плакать так сильно, что одному из друзей жениха пришлось физически подхватить меня и вынести из амбара.

– Ее больше нет, ее больше нет, – повторяла я, рыдая в его плечо. – Она теперь жена, и ее больше нет.

Если вы думаете, что это похоже на безумный бред пьяной и фрустрированной лесбиянки, то, боюсь, придется вас разочаровать. Я не была пьяна – не совсем – и я не лесбиянка. Думаю, случившееся в тот вечер, когда я смотрела, как подруга кружит по танцполу в белом платье в объятиях мужа, состояло из трех вещей. Во-первых, пришлось, наконец, признать, что общая часть нашего детства закончилась. Формирующие годы, которые мы прожили вместе и которые намертво впаялись в наше произношение, чувство юмора, профессии и поведение, миновали. Теперь мы взрослые. Во-вторых, пришлось посмотреть в лицо факту: для многих брак – это не подарки, не платья, не девичники и не шарики, а публичное объявление о желании жить в стабильных взаимозависимых отношениях с другим человеком. Они хотят полагаться на партнера, думать о его потребностях прежде, чем о своих, и жертвовать частью автономии с целью быть частью чего-то большего.

Подруга нашла человека, с которым хотела всего этого, и только что поклялась перед всеми трудиться ради этой цели. Наконец, пришлось признать, что я ни к кому ничего подобного не чувствую. Пока, во всяком случае. Признать это – признать, что в душе есть нежные местечки и хочется, чтобы о них позаботился кто-то другой, – было невероятно больно. Признать, что я хочу любить и быть любимой, значило заодно признать, что я уязвима, меня можно ранить, я должна рискнуть своей и так валяющейся ниже плинтуса защищенностью, чтобы это получить. Я не презирала то, что она сделала, и не могла винить ее за то, что она этого хочет. Ведь я сама этого хотела.

* * *

К счастью, мужчина, который вынес меня из амбара, оказался… ну, настоящим мужчиной. Он был настолько же эмоционально зрелым, насколько и физически сильным. И, девчонки, в придачу у него были великолепный дом и такие же великолепные бицепсы!

Он прижал меня к широченному плечу и спокойно сказал:

– Она никуда не делась. В смысле, послушай: мой лучший друг только что женился на одной женщине. Это означает, что он будет жить с ней, и, вероятно, родит с ней ребенка, и, вероятно, не захочет так часто тусить, перестанет быть таким веселым и шебутным. Но я не плачу, потому что я его не потерял. Они не умирают и никуда не уезжают. Они просто любят друг друга. Мы по-прежнему их друзья.

Возможно, я привожу его речь не вполне точно, потому что часть слышала сквозь рукава его рубашки и при этом икала и хлюпала, как ручной блендер. Но его идея хороша, а он был добр. Ваши друзья не исчезают в тот момент, когда становятся частью пары, но ваши отношения с ними изменятся. Как на это реагировать – зависит от вас. Главное – это преданность, забота и намерение. Так же, я полагаю, как и в браке.

По данным Национальной статистической службы Великобритании, в Англии и Уэльсе в 2016 году – когда я стояла в амбаре и рыдала – состоялось 249 793 свадьбы^23. Это примерно 999 172 запинающиеся речи, 4 995 860 упаковок бумажных носовых платков, может быть, 7 493 790 новых нарядов… Как ни крути, та еще суета. Но если почти половина браков в Соединенном Королевстве заканчиваются разводом (43 %, если точно)24, то почему мы до сих пор это делаем? Зачем проходить через пантомиму обетов, колец, связывания рук, рисунков хной, разбивания бокалов, развешивания гирлянд, откидывания вуалей и торжественных клятв, когда в глубине души знаем: этот узел может быть развязан, клятвы – нарушены, кольца – возвращены? Из этих 249 793 браков 106 907, вероятно, окончатся разводами.

Когда-то мне казалось абсурдным то, что мои друзья боролись за право на такую, с моей точки зрения, совершенно бессмысленную вещь, как свадьба. На мой взгляд, это все равно что бороться за право владеть вязаным чехольчиком для рулонов туалетной бумаги или автомобилем AGA[20] – вышедшим из моды, расточительным и дорогостоящим реликтом прошлого, от которого здравомыслящие люди отказались много лет назад. Но, разумеется, у свадеб есть своя роль. Просто дело в том, что, как и объяснение фокуса иллюзиониста, правда почти нестерпимо прозаична.

Функция современного брака целиком сводится к тому, чтобы сделать расставание чуточку более сложным, стыдным и административно запутанным. Вот и все. Нет никакой магии в кольце, в обете, в шествии вокруг костровой ямы или битье бокалов. Священник, раввин, викарий и имам никак не могут осенить вас сверхъестественной силой, чтобы вы продолжали любить друг друга, хранить верность и оставаться счастливыми. За этим не стоит никакой великой тайны. Несмотря на слова, произносимые во время свадеб, никакие обязательства не абсолютны. Люди на самом деле не обещают быть с кем-то в болезни и здравии, в богатстве и бедности; да и мы, гости, не станем их к этому принуждать. Родственники и друзья не собираются, если вдруг что, силой заставлять вас быть с человеком, который только что проиграл в карты ваш дом, стал буйным алкоголиком или отказывается к вам прикасаться. Никакие торты и танцы, тосты и цветы, клятвы и символы не могут спасти от подобного разочарования. Единственная причина, по которой супружеской чете следовало бы оставаться вместе дольше, чем паре, не состоящей в браке: они вбухали столько денег, внимания, времени и энергии в свои старания пожениться, что будут с чуть большей неохотой выбрасывать все это на помойку, когда их связь скиснет. Такие дела.

Брак, как и любые отношения, – штука ненадежная. Обязательства, данные другому человеку, ставят вас в постоянное положение неопределенности. Живя вместе, рожая ребенка, объединяя заработки, идя на компромиссы ради карьеры друг друга и веря друг другу, вы делаете жизнь еще более неопределенной. Это вызывает у меня глубокий дискомфорт и, честно говоря, страх. Это заставляет вцепляться ногтями в букет в церкви, потеть от ужаса на танцполе и прикусывать внутреннюю сторону губы в отделе регистрации браков. Но то, что я не выношу неопределенность, – только моя проблема, а не дефект свадеб. Я не могу целиком свалить вину на засахаренный миндаль и белое кружево.

Все «годы паники» я боролась с этой неопределенностью на церковных скамьях, в усыпанных цветами амбарах и (как в данном случае) на приставных лестницах, пока она едва не довела меня до сумасшествия. Я хочу, чтобы браки и свадьбы значили больше, чем они значат. Хочу, чтобы они были абсолютными, вечными, нерасторжимыми, поскольку тогда я смогу, наконец, научиться верить в долговечную любовь. Когда оба родителя у меня на глазах выползали из несчастливых браков, это заставило утратить веру не только в супружество, но и в саму любовь. Я усвоила еще до того, как сама впервые полюбила, что она может закончиться. И научилась не полагаться на других, не верить в их верность, сомневаться в их преданности и сторониться взаимозависимости.

Если посреди очередной свадьбы мне хочется встать и заорать, сорвать цветы со стен, расколотить стулом окно и сбежать, то не потому, что меня оглушают обязательства, которые они на себя берут. Причина в том, что меня бесит хрупкость этих обязательств. Мне ненавистна мысль, что еще два человека могут поступить как мои родители. Страшно, что все пойдет наперекосяк. Перспектива разбитого сердца, утраты и отчуждения после надежд, помпы и обещаний почти нестерпима. Я чувствую себя женщиной в коралловом платье, стоящей в запруженном толпой поле. Ощущаю себя как гвоздь, отравляющий дерево. Посреди моря счастья я – живое напоминание каждому человеку на каждой свадьбе, что любовь не длится вечно, брак можно расторгнуть, родители не всегда остаются вместе, обеты могут быть нарушены. Я – доказательство неудачи.

Неудивительно, что никто никогда не просил меня выйти за него замуж.

8. Встреча с тем самым мужчиной

Стою над водосточной канавой, со всех сторон окутанная запахами гнили и древесного дыма. Вечернее солнце отражается от хлопающего на ветру брезента, утоптанной земли и пластиковых сумок лагеря беженцев «Джунгли». Слышу, как ревет мотор нашей машины, поднимается пыль, колеса беспомощно крутятся в воздухе. Охваченная стрессом и паникой, не думая, хватаюсь за куртку стоящего рядом мужчины и утыкаюсь головой ему в грудь.

Мы застряли. Вот и все. Автомобиль застрял, придется ночевать здесь.

Он кладет руку мне на плечо. Я поднимаю взгляд: темные волосы, поблескивающие глаза, морщинки вокруг рта.

Чуть смущенная, отпускаю его и отстраняюсь. Солнечный свет льется в промежуток между нашими телами. Он улыбается и достает из кармана куртки крохотный блокнотик, исписанный столбиками чисел.

– У меня здесь расписание поездов и паромов, – говорит он. – Просто на случай, если не сможем сегодня вызволить машину.

И ни с того ни с сего я его хочу.

* * *

Парой месяцев раньше я делала обложки в одном женском интернет-журнале. Поскольку я была далека от того, чтобы считать себя состоявшимся журналистом-фрилансером – хотя работы день ото дня прибавлялось, – я вцепилась в возможность самой назначать поденную оплату вместо ежедневного выпрашивания новых заказов, что с одинаковой частотой оканчивалось как пшиком, так и четырьмя заданиями к одной и той же дате. Я по-прежнему была одна, спала с мужчинами, которых мой приятель Жан-Люк любовно называл моим «портфолио», работала на фрилансе, жила со своей соседкой Крис, разрывалась между свободой и страхом отстать от других. Поскольку прошло довольно много времени с тех пор, как я работала выпускающим редактором на полную ставку, я совершила несколько поспешный поступок и «твитнула» временный рабочий адрес, прося агентов, писателей и других людей подбрасывать идеи. Однажды, когда я сидела, глядя на Шафтсбери-авеню, отсчитывая минуты до того момента, когда смогу заварить еще чашку чая, и гадая, почему столь многие женщины в редакции одеты как массовка из «Дома сестер Эллиотт»[21], пришло электронное письмо. Я его сохранила.

Здравствуйте, Нелл!

Надеюсь, у Вас все в порядке. Я работаю в связях с общественностью и хочу спросить, заинтересует ли Вас поездка в Кале с целью встречи с беженцами, а конкретнее, беженцами из Эритреи?

Я не просто заинтересовалась такой перспективой, мне еще и польстило, что кто-то – тем более мужчина! – прочел мои работы и счел меня достаточно хорошей журналисткой, чтобы написать настолько злободневную статью.

Это мог быть тот решительный сдвиг в карьере, к которому я стремилась.

Вы должны понять: как женщина, работающая в СМИ, я всю жизнь наблюдала, как коллег-мужчин просили писать о Большом Мире – политике, новостях, миграции, экономике, чрезвычайных ситуациях, науке, Вестминстере и деньгах. В то же время меня – снова, и снова, и снова – просили писать о Моей Жизни: теле, семье, отношениях, прическах, детстве, друзьях, мнениях и сексуальной жизни. (Ирония того, что вы читаете это предложение в книге о моем теле, семье, отношениях, прическах, детстве, друзьях, мнениях и сексуальной жизни, дорогие читатели, от меня не ускользнула.) И в печатных, и в цифровых СМИ редакторы в большинстве своем внушали, что, пока мужчины пишут о мире «где-то там», мы, женщины, можем писать о жизни «вот прямо здесь». Им доставались выборы, нам – пищевые продукты. Они писали о войнах, мы – об искусстве. У них – хитовые статьи о мировых событиях, у нас – эссе на тысячу слов о разбитом сердце. Им – передовицы, нам – заметки об образе жизни.

Конечно, мне повезло: давали писать юмористические колонки для национальных газет, интервьюировать художников, чьим творчеством я восхищалась, ужинать в восхитительных ресторанах, исследовать новую реинкарнацию феминизма и часто просили «взбодрить» какой-нибудь скучный или лишенный юмора материал. И все же малая часть моего существа терзалась при мысли обо всех этих мужчинах, моих сверстниках и коллегах, которых посылали за границу, вызывали в парламент или поручали руководить отделами, в то время как мне советовали покопаться в автобиографии, чуть пристальнее присмотреться к дому и держаться «женских вопросов». Я выросла интеллектуально равной мужчинам, которые меня окружали, а часто превосходила их и знала, что, если мне дадут возможность, смогу показать себя автором более разносторонним, чем отображалось в портфолио. Так что, когда неизвестный выбрал меня для написания материала весомого, политического, злободневного и потенциально рискованного, я была польщена и ответила сразу.

Здравствуйте, Ник!

Очень, очень рада получить от Вас письмо.

С огромным удовольствием! Я свободна в первые или третьи выходные сентября.

Не могу объяснить почему, но фамилия казалась мне знакомой. Поэтому я сделала то, что делают все здравомыслящие люди, – полезла искать его в интернете. Нашла аккаунт в социальных сетях, увидела, что он когда-то работал в ООН, учился в университете в Шеффилде и, если судить по фото в профиле, покупал сумки в Sports Direct. Удовлетворившись тем, что он реальный человек, что я еще не знакома с ним и он действительно работал с беженцами, я почти перестала об этом думать. Пару дней спустя пришло письмо с предложением присоединиться на одной из встреч к группе, которая должна ехать в Кале на той же неделе.

Вот так я оказалась одним тихим будним вечером в монастыре св. Комбони в Чизике. Я ждала, сидя за столом, окруженная накрытыми вязаными чехлами креслами на колесиках и женщинами росточком не больше мусорного ведра с крышкой, и гадая, во что именно вляпалась на этот раз. Меня действительно отослали в монастырь? Моя личная жизнь настолько безнадежна? На подоконнике стоял маленький керамический кувшин в форме Мадонны с младенцем, а на полу лежало синее ковровое покрытие казенного вида: в последний раз я наблюдала такое в доме престарелых, где доживала дни моя бабушка. Я слушала, как в коридоре тикали настенные часы, и пыталась перестать поглядывать на телефон, когда мужчина, написавший мне письмо, шагнул через порог. Он был высоким, со шлемом темно-каштановых волос, делавшим его похожим на фигурки из LEGO, с круглыми ноздрями и в точно таких же, как у меня, коричневых ботинках, только в мужском варианте.

– Давайте я буду за матушку? – вопросил он, поднимая перед собой чайный поднос в цветочек.

Это замечание заставило меня громко фыркнуть: не так уж часто представляется возможность пошутить на тему монашек в этой жизни. Когда раздали горячие напитки, все переместились в библиотеку в соседнем помещении, где несколько эритрейцев и белых лондонцев уже сидели за большим квадратным столом. Я вынула блокнот и шариковую ручку, готовая обсуждать даты, цены на бензин, списки покупок. Потом монахиня слева от меня вытащила увеличительное стекло, раскрыла Библию и начала напевно произносить слова из нее высоким, дрожащим голосом, словно кто-то играл на пиле. Это было все равно что сидеть на сильном сквозняке. Кстати, я не религиозна. В школе при англиканской церкви треть учеников составляли мусульмане, и я никогда не читала Библию всерьез. Но если журналистика чему и учит, так это умению подыгрывать всему происходящему. Так что я уставила глаза в пол и слушала крохотную совушку и ее странный флейтовый голосок. В нескольких местах остальные собравшиеся присоединялись к пению, повторяя последние несколько слов стиха с закрытыми глазами. Я перевела взгляд на колени, не осмеливаясь посмотреть на мужчину, который прислал письмо. Это что такое – какой-то сложный способ познакомить меня с чудесами католицизма? Я присутствую на сеансе духовной терапии? Они хотят, чтобы я постриглась в монахини?

Так же внезапно, как и начала пение, сестра Маргарита закрыла Библию, похлопала себя по колену и откинулась на спинку стула. Одна эритрейка вытащила из объемной кожаной сумки большой ланчбокс и принялась раздавать квадратные куски пирога «мадейра», размерами и консистенцией напоминавшие губки для мытья посуды. Люди, собравшиеся на встрече, были замечательные. Для некоторых предстоящий визит в Кале был восьмым или девятым по счету. Каждый месяц они нагружали машины едой, книгами, одеждой, гигиеническими принадлежностями и всем прочим, что составляет разницу между жизнью и существованием. Тем и хороши религиозные группы: они не ждут, пока более крупные организации их возглавят, не просят разрешения – просто делают, что могут, не медля. Наблюдая за их работой, ощущаешь смешанные чувства: вдохновение, вину и прилив энергии в равных долях.

Однодневная поездка туда и обратно планировалась на 27 сентября, святой праздник в календаре Эритрейской ортодоксальной церкви, известный под названием Мескель. Когда места в машинах распределили, я распрощалась и ушла. Сработал калькулятор сна Нелл Фриззелл, и я понимала, пересекая Лондон: мне повезет, если окажусь в постели хотя бы к полуночи. Разумеется, невозможно признаться перед полным залом совершенно незнакомых людей, что тебе нужно уйти в девять, потому что пора ложиться спать. Я промямлила что-то насчет последних поездов, изобразила что-то вроде книксена перед группкой монахинь в коридоре и была такова.

На платформе, в илистой прибрежной темноте я получила сообщение от Ника Стэнтона, в котором он извинялся за то, что беспокоит меня так поздно. Было около половины десятого – время, когда большинство людей, которых я знала, едва заканчивали ужинать. И все же он, этот активист в коричневых ботинках с густой шевелюрой, извинялся за то, что мог помешать мне вовремя лечь спать. Почему, подумала я, мне никогда не встречаются мужчины, похожие на него?

В воскресенье я выехала из Лондона в четыре утра, вжатая в заднее сиденье Toyota Yaris четырнадцатью коробками дрожжевых лепешек под названием «ынджера», сидя между Ником и мужчиной из Словении. В полуобморочном состоянии от нервного возбуждения, трепета и адреналина я начала переживать из-за не слишком основательного пожертвования, состоявшего из тампонов, гигиенических прокладок, зубной пасты и фруктов. Я повернулась к Нику. А что принес он?

– Сотню батончиков «Марс» и японские мандарины, – ответил он.

Я хохотала так, что одна из коробок съехала на ручной тормоз.

Когда добрались до Кале, наш водитель объявил, что мы пойдем на мессу. Прямо сейчас. На полную католическую мессу, прежде чем направиться в лагерь беженцев.

Возбуждение из-за того, что мы собирались делать в тот день, постепенно превращалось в нервную дрожь, своего рода голодный адреналин.

Я никогда прежде не бывала в лагерях и никогда не была одной из горстки женщин в окружении четырех тысяч изнуренных и обездоленных мужчин. Я видела толпы болельщиков на футбольных матчах, присутствовала на фестивалях и смотрела репортажи о лагерях беженцев в новостях, но ничто из этого не могло достойно подготовить меня к предстоящему.

Месса, разумеется, проводилась полностью на французском. Поскольку школьный экзамен крутился вокруг рассказа о том, как Гоген распространял сифилис по Таити во имя искусства, словарный запас был маловат для среднестатистического католического богослужения. Однако хор пел красиво, а во время молитв я стояла молча. Ник был рядом, в шерстяной рубашке и коричневой замшевой куртке, которая буквально вопила о том, что ее купили в Blue Harbour. Я не могла понять, молился ли он – да и как поймешь? – но голова была склонена, и он казался увлеченным. Впоследствии я узнала, что в тот самый миг у Ника случилось какое-то сомнительное духовное откровение. Он стоял рядом с одной из молодых монахинь из нашей группы и, пока музыка воспаряла к куполу, а утренний свет лился в витражные окна, думал: «Неужели я влюблюсь? Неужели я сегодня влюблюсь в монахиню?» Хотелось бы отметить: я в это время стояла по другую руку от него. Хей-хо!

«Джунгли» были размером примерно с автозаправочную станцию, прижатые к колючей проволоке и индустриальным коробкам побережья. Как, интересно, попадают сюда? Нужен пропуск? Паспорт? Взятка? На самом деле туда можно просто войти. Так же, как входили до тебя столь многие обездоленные, голодные, травмированные люди. Мы припарковались и начали разгружаться. Группа мужчин – в основном эритрейцы, но были среди них и афганцы с суданцами, – стала надвигаться на машину. Я даже на миг обеспокоилась, не снесут ли нас. Теперь мне стыдно в этом признаваться. Но в тот момент, столкнувшись лицом к лицу с расползающейся во все стороны массой мужчин, многие из которых были молоды, мускулисты, в спортивной одежде и обуви и держались группками, первой и не слишком приятной мыслью было то, что нас по сравнению с ними невероятно мало. Но, разумеется, они просто подошли предложить помощь.

Поскольку прежняя работа Ника в управлении верховного комиссара ООН по делам беженцев включала несколько визитов в лагеря, меня успокаивало то, что он рядом, пока мы бродили по проулкам из утрамбованной глины и со стенами из хлопающего на ветру брезента под полуденным солнцем. За нами увязались двое мужчин, эритреец и афганец, и настояли, чтобы мы вместе выпили чаю в одном из импровизированных кафе, организованных как раз такими способными, практичными, предприимчивыми мигрантами, в которых столь отчаянно нуждается наша страна. Не зная, как реагировать на гостеприимство тех, кто и так-то едва выживает, я пила чай без молока из кружки с символикой X Factor и потихоньку совала в карман кусочки овсяного печенья, пока Ник беседовал с мужчинами об их попытках попасть в Британию.

Афганцу, которого я буду называть Ахмедом, был 21 год. Он три года трудился переводчиком у американцев и готов с ног до головы замотаться в пластик (чтобы ищейки службы безопасности его не учуяли) и быть брошенным в ледяные внутренности грузового самолета, рискуя как задохнуться, так и замерзнуть до смерти, – только чтобы, как он объяснил, завершить учебу в Британии.

Эритреец, которого я буду называть Габриэлем, был человеком мягким, умным, веселым и неизбывно позитивным. Чтобы избежать пожизненного приговора, который представляет собой службу в эритрейской армии, он пешком пересек Судан, попал в тюрьму по ложному обвинению, едва не был застрелен, побывал в Турции, Греции, Албании, Черногории, Сербии, Венгрии, Словении, Италии и Франции, выживая благодаря грошам, которые его родителям удавалось выслать ему переводом, собственной способности к языкам и жизнестойкости. На вид ему было около тридцати. А на самом деле всего девятнадцать. Теперь он крестный моего сына.

Мы продолжали обход, Ник отпускал небольшие замечания, шутки, постоянно держался рядом, почти как защитник, пусть и не совсем телохранитель. Мимо прошел мужчина в футболке Ливерпульского полумарафона. Еще один обогнул нас; за отворот его шапки были заткнуты ламинированные телефонные карточки, точно зубцы короны. Курица клевала землю у входа во французскую школу, организованную волонтерами. Рядом с колонкой какой-то мужчина стирал в миске с водой футболку. Несколько человек заряжали телефоны от бензиновых электрогенераторов. Парень, почти подросток, сидел на белом пластиковом садовом стуле рядом с гигантским озером жидкой грязи, и ему подравнивали брови. Когда солнце начало клониться к горизонту, мы присоединились к группе эритрейцев в одной из больших палаток, чтобы выпить кофе. Женщина из группы танцевала, дети носились вокруг столов, мужчины, который привез нас, и след простыл. Мне, естественно, становилось немного не по себе. Здесь я должна сказать, что принадлежу к числу женщин, приезжающих на вокзал как минимум за час до отхода поезда.

Согнав, наконец, всех обратно в машину – на это потребовался почти час, – водитель Имор ухитрился сразу же съехать со всеми нами в канаву. Вот тогда-то позвоночник превратился в ножовку, ногти впились в бедра, и я инстинктивно зарылась лицом в грудь Ника. Как ни странно, этот метод – пригнуться и закопаться в мужской торс – был почти таким же, как тот, к которому я прибегла в последние часы родов, укусив Ника в живот. Но до этого, как говорят авторы любовных романов, было еще далеко.

В итоге все разрешилось столь же просто, сколь и чудесно. Не дожидаясь сигнала клаксона, подошла толпа человек в сорок, неся куски дерева, камни и обрезки пластика. Два парня раскопали землю под шасси, десять полезли в канаву, чтобы приподнять машину, около двадцати уперлись в багажник, чтобы обеспечить колесу сцепление, и после пары фальстартов и громкого гомона автомобиль удалось вызволить. Разномастная группа эритрейцев, сирийцев, иракцев, афганцев, суданцев, чадцев, эфиопов и пакистанцев, для которых не было никакой выгоды, которые не знали нас и были засунуты нашими правительствами в этот временный загон полной безнадеги, стояли в грязи, помогая нам вернуться в теплые и сухие дома.

По дороге в Дувр на пароме, пребывая в том странном товарищеском настроении, накатывающем, когда вы только что провели пятнадцать часов бок о бок в месте невыразимых мучений, мы с Ником бродили по сувенирному магазинчику, играли в «переспать, жениться, убить» с помощью игры «угадай кто» в дорожном варианте. Я воспользовалась возможностью и спросила, не католик ли он (и не будет ли по этой причине возражать против небольшого легкого секса до брака). Он сказал, что нет. Вероятно, у него есть девушка, подумала я. Стараясь вести себя как можно непринужденнее, спросила, есть ли у него подруга. Ответ отрицательный. И тут же внутри что-то распахнулось настежь.

Пьяные поцелуи на офисной рождественской вечеринке, флирт у коробки картриджей для принтера, переглядывания до задержки дыхания и седьмого пота во время еженедельного совещания отдела статистики или улыбки над горкой запеченного картофеля в столовой – многие люди встречают партнера благодаря работе. По данным исследования, организованного Британским конгрессом профсоюзов, одна из каждых пяти пар, состоящих либо в браке, либо в гражданском партнерстве, познакомилась именно так^25. Когда у меня еще была работа с полной занятостью, мне повезло свести непрофессионально близкое знакомство с несколькими людьми либо на работе, либо благодаря работе, и в официальной роли, и через фриланс-поручения, которые я добывала на стороне, так что я вполне готова в это поверить. Увы, с тех пор как я оказалась выпихнутой из журнала на полный фриланс, было больше шансов завязать общение с пуховым одеялом, чем со свободным, привлекательным мужчиной-натуралом. Но это – моя личная проблема, вызванная самозанятостью.

Когда заканчиваешь третий десяток и начинаешь четвертый, возможности знакомиться с незанятыми, приятными, здоровыми людьми вне работы подворачиваются пугающе редко.

Разумеется, выйди на люди – и кого только не встретишь! Мужчин, которые носят джинсы, похожие на небесно-голубую клейкую пленку. Женщин, коллекционирующих мотивационные цитаты на кусках плавника. Людей, которые изъясняются почти исключительно мемами. Людей, заказывающих картофельное пюре с доставкой на дом. Тех, кто до сих пор спит на диване, зовет друзей «чуваками», верит в рекламу шампуня, считает кокаин личностью, носит веселенькие носки, делает татуировки школьных прозвищ и умудряется разговаривать с собеседником по сорок пять минут, не задав ни одного вопроса. Поезжай на званый вечер – и сможешь познакомиться с мужчинами, которые в помещении не снимают вязаных шапок; женщинами, которым приходится спрашивать продавцов, как называется цвет этого джемпера. Людьми, желающими открыть передвижную закусочную и торговать лапшой с лобстером. Теми, кто ностальгирует по прозрачным пластиковым коробкам для компакт-дисков. Людьми, которые в разговоре как бы случайно упоминают о своей зарплате, носят фестивальные браслеты, купили квартиры с помощью родителей, ходят в крохотных белых носочках-следках, похожих на женские ежедневные прокладки, помнят всех соседей по дому и спрашивают, занималась ли ты когда-нибудь сексом в доме на дереве.

Выйди в интернет – и будешь час за часом, пока не онемеют пальцы, набирать сообщения сотне людей, у которых в профиле каким-то чудесным образом оказались те же четыре фотографии, что и у остальных: у озера, в костюме на чьей-то свадьбе, во время дружеской попойки, с младенцем на руках и заголовком: «Это – не мой племянник!» Будешь прокручивать сообщения, где тебя называют «роскошным созданием» или «редкой жемчужиной», за которыми следует либо вихрь гнусных гадостей, если не ответила в течение пятнадцати секунд, либо конкретное и предельно гинекологическое описание того, что он хочет с тобой сделать (обрати внимание, это всегда «я хочу» – никто не спросит, чего хочешь ты). Можешь познакомиться онлайн с людьми, которые оказываются на десять лет старше своих фотографий, до сих пор живут с родителями, хотят трахнуть соседку по квартире, поэтому готовят почву для «тройничка». Или ненавидят домашних животных, считают, что стабильные отношения «вымрут раньше, чем стационарные телефоны», носят фотографии родителей в бумажнике, работают по шесть вечеров в неделю и желают развлекаться до четырех утра в свой единственный выходной во вторник. Еще гадают на Таро, носят флиски, едят сырой лук, знают твоего бывшего, болеют экземой, компульсивно лгут, не имеют совершенно никакого чувства юмора, пьют протеиновые коктейли перед сексом или посылают тебе фото нового велосипеда и ты только с третьего взгляда понимаешь, что над седлом нависают их бритые яйца.

Разумеется, можно попробовать – даже перепробовать все. Иногда даже получать в процессе удовольствие. Но при этом становится понятно, почему знакомство на работе кажется привлекательной альтернативой.

Так что, читая на следующий день сообщение Ника с вопросом, не хочу ли я пойти выпить кофе и поделиться мыслями о поездке в Кале, я испытала нечто очень близкое к восторгу. В поездке мы провели вместе пятнадцать часов, включая долгую обратную дорогу из Дувра, и в какой-то момент я без всякой задней мысли указала на огромное одинокое бетонное здание ресторана «Фрэнки и Бенни», кинотеатра «Одеон» и гостиницы «Трэвелодж» на Гринвичском полуострове и сказала:

– Глянь, это прямо рецепт идеального свидания.

* * *

Так что факт его желания снова меня увидеть подбодрил меня как в личном плане, так и в профессиональном. Ник предложил встретиться в метро на «Бетнал-Грин». Поскольку он вырос в Лондоне и учился в школе на этой станции, я рассудила, что он знает какой-нибудь крутой местный бар или паб «только для своих», где мы будем обсуждать политику и обмениваться мнениями. Только когда мы миновали таксопарк, пустынную стройплощадку и свернули в темный, сырой переулок, я начала сомневаться. И сомневалась до тех пор, пока мы не завернули за угол – перед нами, как бы это ни было забавно и как ни трудно поверить, открылся вид на отель «Бетнал-Грин Трэвелодж». Ник тайком от меня заранее позвонил и попросил забронировать столики в трех разных «Трэвелоджах»: в этом, еще в одном, расположенном недалеко от работы, и в третьем, в Центральном Лондоне, просто на случай, если бы я выбрала другое место встречи.

Когда мы признались администратору, что не собираемся снимать номер и просто хотели посидеть в баре, она смерила нас взглядом, поморщилась, как человек, только что сунувший пальцы в сток под раковиной, и сказала:

– Вы же знаете, что это «Трэвелодж», верно?

Вот так я оказалась рядом с пирамидальной витриной хлопьев к завтраку, под флуоресцентной лампой, в нескольких метрах от продавца газет из Ньюкасла, который смотрел чемпионат по дартсу на огромном телевизионном экране. Я держала бокал вина и смеялась почти над каждой фразой Ника. Потом, когда он стоял у барной стойки, стащила из его сумки ежедневник и гигантским карандашом с изображением лондонского Тауэра, который умыкнула со стола администратора, вписала в него свой день рождения. А еще так наклюкалась, что умудрилась потерять сумку в пабе, куда мы перебрались из гостиницы, и Нику пришлось везти меня домой на такси. Несмотря на довольно вялые протесты, он поднялся в квартиру, где я тут же познакомила его со своей соседкой Крис следующими словами: «Это мой муж, Крис. Крис, это Ник».

Утром проснулась, перевернулась на бок – с небритыми ногами, в середине обильной менструации, в спальне, по которой словно ураган прошелся, – посмотрела на Ника, лежавшего на моей подушке, и, ни на секунду не задумавшись, сказала:

– Кажется, я в тебя влюблена.

И сказала это впервые в жизни. Конечно же, я говорила людям, что люблю их, не сосчитать сколько раз, но «я в тебя влюблена»? Никогда! Я знала этого мужчину общим счетом меньше суток. Но мне почему-то было совершенно все равно. Я знала. У меня все серьезно. Ближе к вечеру того дня он, не сказав ни слова, купил два билета на поезд в Берлин в день моего рождения. И мы поехали.

Почему отношения оказались удачными, в то время как столь многие до них потерпели крушение? Разумеется, Ник был умным, добрым, забавным, неожиданным, красноречивым, зрелым, красивым, но такими были и многие другие. Я никогда никому не говорила, что влюблена. Никогда не рисковала сердцем так скоропалительно и не делала этого так беззаботно. Тут важно другое: после двух лет «одиночного плавания», притиснутая к тяжкой горькой истине своего желания, прошедшая упорное самоисследование в психотерапии, я была готова рискнуть всем и показать мужчине свою уязвимость. Я наконец была способна освободиться от токсичного мифа, будто единственное, что нужно мужчинам, – беспорядочный секс, свобода от обязательств и поверхностное влечение. Я была готова проверить практикой теорию, что некоторые, если дать возможность, захотят партнерства, товарищества, даже семьи. Я готова быть честной. Я наконец готова зависеть и полагаться. После многих лет ношения маски бравады и напускного безразличия, секса с людьми ради самоутверждения и нежелания о чем-либо просить из страха разочароваться, утверждений, что не верю в брак, и построения пьяных теорий об обязательствах, использования секса в качестве метода самобичевания, обесценивания самой себя, провоцирования других обращаться со мной так, словно я не имею никакой ценности, после того как прятала страхи и заглушала желания, я наконец-то – наконец-то! – поняла, что заслуживаю лучшего.

Я пришла к убеждению, что достойна любви, а взаимозависимость – не ругательное слово.

Психотерапия – не серебряная пуля. Во многих отношениях она похожа на процесс окрашивания кончиков: ты снова и снова год за годом говоришь и слышишь одни и те же вещи, но каждый раз они закрепляются чуть лучше. И вот цвет становится другим, окраска прочная, а ты меняешься. Я не говорю, что можно влюбиться лишь в том случае, если у тебя есть деньги и время на бессчетные часы психотерапии. Это ужасно глупое заявление. Но в моем случае потребовались точка зрения и проницательность профессионала и постороннего человека, чтобы раскопать осадочные слои моего нездорового мышления и построить новый фундамент. Тот, который позволил просить любви и предлагать любовь взамен.

Разумеется, проблему «годов паники» невозможно решить, просто сказав кому-то, что ты в него влюблена. Даже если это взаимно. Всегда найдется что-то, что собьет тебя с рельсов. В тот вечер на пароме, когда мы переправлялись обратно в Дувр из Кале, Имор повернулся к нам с Ником и – как очень многие счастливо женатые мужчины в возрасте за сорок – спросил каждого в отдельности, желаем ли мы когда-нибудь вступить в брак и иметь детей. Опять он! Тот самый Вопрос. Большой. Тот самый, который вгонялся в мое воображаемое будущее, как гвоздь в штукатурку. Вопрос, всегда задаваемый так небрежно, словно это то же самое, что спросить, чай ты предпочитаешь или кофе. Я была утомлена и не на шутку придавлена чистым весом человечности, на примеры которой насмотрелась за тот день, и поэтому решила быть полностью, беззаветно честной. Я сказала, что не особенно высокого мнения о браке, но хотела бы встретить мужчину и родить от него ребенка. Ник ответил, что тема брака и рождения детей его не особенно волнует. Я на это не отреагировала, оторвала взгляд от его лица и мысленно пробежалась по дымным кольцам формулировок Ника. Не волнует? В смысле, он не хочет ни того, ни другого? Не против того и другого? Сам не знает?

* * *

На прошлой неделе по дороге домой вдоль Риджентс-канала, везя коляску со спящим сыном, я спросила Ника, помнит ли он тот разговор.

– Помню, – ответил он. – Я в тот день был на работе – как и ты, – поэтому должен был произвести хорошее впечатление. Эритрейцы – христиане; наверное, я думал, как бы не оскорбить их, но при этом хотел, чтобы ты услышала хороший ответ. Я практически искал не ответ; что-то такое, что мог сказать, при этом не ответив конкретно. Что Ник сказал бы, если бы отвечал предельно честно?

– Я сказал бы «нет». Если бы кто-то спросил: «Ты хочешь быть в счастливых, полных любви отношениях?» – сказал бы «да». Но не думаю, что это синоним брака и детей. Человек, спрашивающий такое, вероятно, считает, словно это одно и то же. Я из нетрадиционной семьи и знаю, что отношения, полные любви, не обязательно включают брак и детей.

Конечно же, тогда, в 2015 году, я ничего подобного не представляла. И поэтому мысленно возвращалась к этой сцене снова и снова, пытаясь выкопать какую-то ясную, честную, неоспоримую правду, не окрашенную моими надеждами и предположениями. Я представляла Ника на пароме, под светильником, окрашенным в цвет кукурузы, и пыталась вспомнить, как он это сказал, куда смотрел, как я отреагировала и, помимо прочего, что он имел в виду. Если бы только могла добраться до зерна истины, думала я, перенестись назад во времени к тому Нику, которым он был до Нелл, увидеть его цельным, отдельным и правдивым, я бы поняла, что делать. Несмотря на факт, что почти во всех имеющих значение аспектах мы идеально подходили друг другу, несмотря на то, что мы честны друг с другом с самого начала, несмотря на то, что я костным мозгом чуяла: он предназначен мне, со временем я осознала – за следующий год, робкий и нерешительный: Ник не хотел ребенка. Я, наконец, услышала правду слов, которые он произнес на пароме в день знакомства. Он на самом деле не хотел ребенка. Не со мной, не сейчас, возможно, никогда. Вот дерьмо!

9. Берлинская стена

Катаясь на велосипеде в солнечный день, можно нагулять такой аппетит, который не собьет даже подобие грубо расчлененного свиного фаллоса, присыпанного порошком карри и политого кетчупом. Особенно поданного на картонном подносе бесцеремонным дедком в фартуке, таким же лысым и свиноподобным, как его вурст.

Жарким сентябрьским утром 2016 года мы с Ником решили за день проехаться на велосипедах вдоль бывшей Берлинской стены. К обеду добрались до Ванзее – мои волосы слиплись в потные сосульки, руки были измазаны машинным маслом, а на ягодицах (тогда я этого еще не знала) формировались два идеально круглых синяка от седла. Мы проехали мимо Бранденбургских ворот, Тиргартена, торгового автомата с презервативами, через сенокосные луга, шоссе, мимо плаката, предупреждавшего о возможной встрече с диким кабаном, мимо бывших домов нацистов, вокруг кофейных фабрик. Все это время не отклоняясь от границы, где погибли сотни беженцев, пытавшихся добраться до другой жизни. Я выпила две бутылки «клаб мате» – энергетика на болотной жиже, содержавшего достаточно сахара и кофеина, чтобы вскипели веснушки на лице, – слопала брецель, яблоко, успела разок починить велосипед Ника и до отчаяния хотела что-нибудь съесть – все равно что. Когда мы подкатили к речному вокзалу, готовые следовать вдоль границы на пароме, поскольку здесь она пролегала через озеро, запах карривурста достиг моих слюнных желез, и все вегетарианское детство вмиг улетело прочь, точно свиная щетинка по ветру. Вот честно, я совершенно не помню, как родилось в то лето наше решение переехать в Берлин. Не уверена, что мы вообще его принимали. Каким-то образом то, что началось как обычный «надо-бы-куда-нибудь-смыться-из-Лондона» треп на вечеринке с друзьями, недавно перебравшимися из Бристоля в Уайтчепел, вдруг превратилось в серьезные онлайн-поиски квартиры в Кройцберге. Сами не понимая, как это произошло, мы, все четверо, ушли каждый со своей работы, сдали квартиры в субаренду, расцеловали на прощание мам и сели в «Евростар», намереваясь снять пробу с новых вкусов урбанистической джентрификации и крафтового кофе. Мы были в пути. И это дорога не к детям, не к покупке дома и даже не к браку – это наш собственный путь. В этом, полагаю, был весь смысл.

Видите ли, пусть я не знаю, как мы переехали в Берлин, зато совершенно точно знаю почему.

Я могла бы сказать это тогда и скажу сейчас: мы с Ником переехали в одну из самых красивых, динамичных и гедонистических столиц Европы именно потому, что этого не могли сделать наши друзья с детьми.

Первые плоды родительства вызывали у меня панику и зависть, поэтому я решила сделать что-то такое, что заставит их паниковать и завидовать. Они не могли поехать в Берлин на лето; решив «остепениться», они отрезали себе путь к бегству; стабильность отсекла их от моей свободы. Через девять месяцев после начала наших, признаюсь, стремительных отношений мы делали то, что не могли сделать они, чтобы спокойнее относиться ко всему тому, чего не сделала я.

Если эта мотивация кажется циничной и недоброй, то лишь потому, что в то время я была цинично и недобро настроена по отношению к себе. По правде говоря, я не желала людям, избравшим более традиционный путь к зрелости, ничего, кроме удачи, счастья и здоровья. Я хотела, чтобы их браки были долгими, малыши – хорошенькими, а дома – уютными. Еще бы не хотела – они мои друзья! Но одновременно хотела мира с собственными решениями. И это означало – действовать, сменить нарратив с «не рожать ребенка» на «жить в Берлине». Это означало превратить отсутствие (детей, брака, собственного дома) в присутствие.

А Ник? Когда я недавно спросила его, почему, по его мнению, мы переехали в Берлин, он немного помолчал, взъерошил рукой волосы и сказал:

– Наверное, мне наскучила работа.

Это один из главных ударов лбом в нос от жизни в возрасте «под тридцать» и «чуть за тридцать»: когда начинают звонить свадебные колокола, а муслин фаты – попадать в радиаторы, любые пары начинают определять как «родителей» или «не-родителей». Вы больше не просто Нелл и Ник – вы Нелл и Ник, У Которых Пока Нет Детей. Люди на каждом шагу терроризируют вопросом: «Ну что, вы уже о детках-то думаете?» Даже не задавая в открытой форме, его все равно навязывают окольными путями: округлым животиком подруги, лифчиком для кормящих, коляской, долгими сочувственными улыбками, когда ты берешь на руки ее ребенка; шепотками, поднятыми бровями, заговорщицкой ухмылкой каждый раз, когда ты отказываешься от алкогольного напитка. Судя по моему опыту, этот вопрос намного чаще задают женщинам. Все просто: у кого матка, того и спрашивают. Ты можешь ни разу за всю жизнь не проявить материнских наклонностей, можешь жить в одном городе, а партнер – в другом. Можешь быть нездорова, у тебя может быть синдром поликистозного яичника, эндометриоз, спайки в фаллопиевой трубе или недостаточность щитовидной железы. У тебя может быть депрессия, тревожность, психоз, биполярное расстройство или панические атаки. Ты только что заполучила работу мечты или тебя только что уволили. Ты готовишься к крайне физически затратному приключению; у тебя нет денег, оплакиваешь смерть или тяжкий недуг родителя. Или ты разлюбила человека, с которым сошлась шесть лет назад. Тем не менее, если состоишь в отношениях в «годы паники» (а иногда – даже если нет), люди будут спрашивать, собираешься ли ты рожать.

Поскольку я встретила Ника в самый разгар «брачного периода», давление возникло почти мгновенно – не прошло и двух месяцев с того дня, когда мы впервые переспали, как две его прежние соседки по квартире и одна из моих самых близких подруг объявили о беременности. Я тут ни при чем никаким боком, ясное дело. Даже я не настолько искусна в занятиях любовью, чтобы оплодотворять подруг моих друзей в других странах. Но когда сверстники начали массово покупать дома, окольцовываться и беременеть, мы просто обязаны были сделать что-то такое, чего все эти люди с ипотеками, свадебными долгами и младенцами сделать не могли, чтобы доказать: мы – нечто большее, чем просто «возможно, будущие родители».

Чтобы доказать, что жизнь чайлдфри имеет такое же право на существование и, возможно, даже более приятна, чем жизнь с деланием детей. Чтобы проторить собственный путь.

Разумеется, когда бьют головой, больно обеим сторонам. Теперь я знаю по опыту: когда появляется ребенок, ты теряешь возможность часами листать социальные сети, заливаешься слезами свирепой зависти при виде того, как бездетные друзья штурмуют горы, празднуют повышения, носят одежду по фигуре и без пятен, бокалами глушат охлажденное белое вино на солнечных пляжах, ходят на концерты, встречают своих героев, готовят достойные кулинарных журналов блюда, стригутся в салонах, спят в кемперах у валлийских водопадов, бегут марафоны, веселятся на вечеринках. А еще могут позволить себе белье, которое не служит одновременно медицинским бандажом. Тот факт, что ты редко или вообще никогда не увлекалась этими вещами до рождения ребенка, несуществен: зависть реальна, неизбежна и летает туда-сюда между родителем и не-родителем, как крылатая ракета.

Теперь я понимаю, почему Элис, будучи на седьмом месяце беременности и настолько одурманенная хронической усталостью, что постирала в машине ключи от дома, пульт от телевизора и бумажник, позвонила мне, просто чтобы посоветовать не спешить с материнством.

– Не заставляй пока Ника делать ребенка, – сказала она так тихо и медленно, что мне стало жутко. – Дайте себе год, прежде чем забеременеешь. Получайте удовольствие от жизни. Наслаждайтесь друг другом. Потому что вам понадобятся приятные воспоминания, чтобы было на что оглядываться, проходя через это редкостное дерьмо.

Она была права. В первый совместный год я просто обожала быть девушкой Ника. Я обожала сидеть напротив красивого мужчины за ужином. Мне нравилось, что он хочет отправиться со мной на велосипедах по Ирландии, хотя на самом деле не умеет кататься (да, это я его научила). Я была в восторге от того, что он в обеденный перерыв ходит по картинным галереям. Мне нравилось, что он выражал желание ездить со мной, когда я выступала в университетах. Я была потрясена, что он позволил мне заниматься с ним сексом, используя фишки женского доминирования, просто чтобы я могла написать об этом статью для журнала. Я была в восторге, ведь когда мы зашли в галерею «Тейт Модерн» выпить вина и полюбоваться рекой, он спер со стола декантер, просто чтобы доказать, как подростком мастерски воровал вещи из магазинов. Мне нравилось, что мы могли просыпаться по утрам, когда хотели; могли отправиться кемпинговать, собравшись за четыре часа. Могли бродить по горам или просто провести вечер за игрой в карты.

Конечно, иногда любовь сводила меня с ума настолько, что я едва удерживалась, чтобы не выпалить слова «пожалуйста, сделай мне ребенка» – и едва успевала в ужасе прихлопнуть рот ладонью. Однако понимала: на нас не лежит никакая ответственность, нет преград, мы чудесно проводим время и следует брать от этого времени все, пока оно есть.

Вот так я и оказалась на восточной окраине Германии, следуя на велосипеде вдоль бывшей границы с мужчиной, с которым хотела провести остаток жизни, но который не хотел от меня детей. С мужчиной, который привнес в мою жизнь восторг, глубину и преданность и одновременно казался не способным или не желающим разглядеть стремление к материнству, которое десятилетиями пульсировало в самом корне моей души. С мужчиной, который вздыхал, дергал себя за волосы или печально смотрел в окно каждый раз, когда я заговаривала о возможности иметь детей. С мужчиной, который встречал мои слезы, вызванные жаждой материнства или разочарованием от отсутствия малыша, с добротой, но без понимания. С мужчиной, с которым у меня были отношения, способные – как мне впервые представилось – выдержать бремя родительства. С мужчиной, который казался эмоционально зрелым, внимательным, открытым. И все же это был мужчина, который все те месяцы и годы, на протяжении которых я сражалась, боролась и мучилась вопросами о том, как, зачем, когда родить, казалось, никогда всерьез этот вопрос не рассматривал. Игнорировал, забывал, отмахивался или просто упускал из виду.

* * *

Сегодня, когда наш сын дремлет после обеда в соседней комнате, а мы убираем игровую кучу размером с гору Рашмор, я спрашиваю, почему в этом фундаментальном вопросе мы всегда так не совпадали, не понимали и не могли понять друг друга.

– Я просто не думал о детях, – говорит он. – Все эти годы, пока ты об этом думала, я просто не думал. Полагаю, лишнее доказательство твоего аргумента, что мужчин вроде как поощряют не думать о своей фертильности. Я просто не думал. И продолжаю не думать.

Как я завидую этой свободе! Как она меня пугает!

– Я понимаю, почему ты захотела ребенка, когда начали рожать подруги, – делился Ник. – Но мне казалось, ты не задумываешься о практической стороне.

Я только ушел со работы, мы жили в Берлине без всяких перспектив. Я не имею в виду деньги. Это как полоса частот: способность думать о достаточном количестве вещей одновременно. Если бы мы тогда родили ребенка, вся энергия годами уходила бы на него.

Если бы я не знал, чем хочу зарабатывать на жизнь, чем хочу заниматься в качестве хобби или где хочу жить, то на долгие годы застрял бы в том положении, в котором был, продолжая делать то, что делал.

Когда я говорю о практических сторонах, я имею в виду определенность в других аспектах жизни, поскольку, стоит родиться ребенку, – и ты уже не можешь направлять на них энергию. Детей надо приводить в очень стабильную среду. У нас была стабильная эмоциональная, но я не считал в то время, что есть стабильная финансовая, профессиональная или домашняя – короче, все остальные вещи.

Оказывается, он все-таки думал о детях. Просто иначе.

* * *

Там, в Берлине, подкрепившись острым свинским деликатесом, чашкой кофе, напоминавшего дизельное топливо, и шоколадной вафлей, настолько картонной, что она вполне могла бы служить осушителем воздуха, мы двинулись дальше, в Гросс-Глинике, на север от Ванзее. Там стояла невысокая, полуразрушенная кирпичная стена, расписанная поблекшими аэрозольными красками, заросшая плющом, тянущаяся вдоль границы чьего-то сада и уходящая в озеро. Рядом была другая стена – из стальной проволочной сетки, установленная между столбами около шести футов в высоту. Примерно в пяти метрах за ней находился небольшой сохранившийся отрезок из трех высоких, внушительных бетонных столбов, до сих пор соединенных вместе огромными бетонными глыбами и увенчанных огромной металлической трубой, крепившейся к стене гнутыми балками. По сравнению с этим сооружением даже Ник казался карликом – оно было по крайней мере вдвое выше него, снизу тянулись две параллельные линии из брусчатки, ныне обозначавшие, где раньше стояла Берлинская стена. Вот они – три воплощения бесславной и смертоносной границы между Восточным и Западным Берлином, между Европой и Советским Союзом. Мы стояли перед капсулой времени одного из самых странных актов аннексии и политического каннибализма в Европе.

Понимала ли я, сколько зависти, ярости, печали и сожалений это могло вызвать, когда выкладывала очередную фотографию из поездки в соцсети? Знала ли, что мои загорелые конечности, взгляд хорошо выспавшегося человека, ухоженные красные ногти, тонкую талию и неприкрытое хвастовство – ах, я только что проехала на велосипеде 170 км! – будут рассматривать серые от усталости, опухшие, измученные клаустрофобией молодые матери на родине, в Британии? Вероятно, да. Боюсь, так и было.

Было ли мне все равно? Конечно нет. Останавливало ли меня? Увы, нет.

Вместо того чтобы держать частную жизнь в секрете, я выстреливала в онлайн-эфир одну за другой фотографии лазурных озер, надписей на кириллице, блошиных рынков, березовых рощ, баров на крышах и берлинских квартир с высокими потолками именно из-за желания показать миру, как я веселюсь и наслаждаюсь без ребенка. Я бессознательно подкрепляла болезненное разделение между родителями и не-родителями, рисуя картинку бездетной свободы.

Я развязывала не такую уж и тихую пропагандистскую войну против детских мордашек, результатов УЗИ, фото со свадеб и из роддомов, выкладываемых в мою ленту гордыми и достойными подругами. Тем летом в новом городе с новым партнером я превратила пустую утробу в оружие, чтобы давать отпор растущей панике, вызванной счастьем других.

В этот момент вы, наверное, недоумеваете, почему я вообще осталась с Ником. После того как он столь ясно дал понять, что не хочет ребенка сейчас, возможно, не захочет никогда, почему я не собрала в кулак самооценку, не устремила взгляд в горизонт и не ушла? Мне было тридцать два года, я ни разу не была беременна и всю жизнь хотела ребенка. Почему же я позволяла чужой нерешительности стоять между мной, моим телом и моим будущим?

На этой неделе я спросила Ника, почему, как он считает, люди, которые хотят детей, остаются с тем, кто детей не хочет.

– Потому что эти вещи настолько фундаментальные, что, по сути, один человек не верит, будто другой на самом деле не чувствует того же, что первый, – ответил он.

Наверное, это правда. Твои чувства в отношении рождения ребенка настолько личные, серьезные и загнанные настолько глубоко в сложную ткань бытия, что просто невозможно поверить, словно человек, которого ты любишь, действительно любишь, почему-то не испытывает таких же эмоций. И вместо выигрышного спора это превращает «детский вопрос» в этакую осаду, которую ты просто должна перетерпеть. Вероятно, я действительно думала, что, если дать Нику год, может быть два, он в итоге признает наличие у себя желания ребенка. Наверное, я думала, что, если смогу продержаться достаточно долго, его «хотелки» совпадут с моими. Но и это еще не все. Есть и другая возможная причина: взяв на себя обязательства перед человеком, чьи чувства отличаются от твоих, ты бессознательно заставляешь себя изучать, подвергать сомнению и в конечном счете защищать собственную позицию. Это вынуждает быть определенной там, где ты на самом деле не чувствуешь никакой определенности. Если бы Ник беспечно сказал, что хочет и готов в любой момент, когда мне заблагорассудится, пришлось бы столкнуться с реальностью рождения ребенка намного раньше. Мне пришлось бы спрашивать себя, правда ли это то, чего я хочу прямо сейчас и прямо здесь. Возможно, я обнаружила бы, что не вполне готова и уверена. Если бы передо мной не было кирпичной стены Ника, чтобы ее пинать, я была бы, наверное, вынуждена посмотреть в глаза собственной нерешительности, сомнениям, тревогам, касавшимся материнства.

Вот как недавно выразилась моя подруга Скарлет, откинувшись на спинку скамьи у открытого бассейна в парке Лондон-Филдс и опустив голову в ладони:

– С тех пор как мои приятельницы принялись рожать, мой бойфренд начал говорить, что хочет ребенка. Это я говорю: «Не сейчас». Поскольку я только что наслушалась пугающих рассказов о беременности, я пока не готова. Я знаю, это будет эмоциональное сражение. Поэтому думаю: давай просто поживем годик, продолжим свой путь и сделаем всю нужную работу.

Скарлет поступает так с мужчиной, готовым, жаждущим и, надеюсь, способным стать отцом в любой момент, когда она будет готова. В лице Ника у меня был идеальный противник, против которого надо сражаться, которому надо представлять рациональные аргументы, испытывать и завоевывать его эмоциональными воззваниями, пытаться понемногу соблазнять общением с чужими детьми или блефовать, говоря, что мне все равно, что так, что сяк. Он был моим упором: я знала, что Ник будет сопротивляться призывам сделать меня беременной достаточно долго, чтобы заставить подготовиться к этому самой, в одиночку.

Его оппозиция вынуждала меня осознать, что ребенок значит для меня, заставляла всерьез гадать, смогу ли бросить его и следует ли это сделать.

Незаинтересованность партнера в роли отца создавала идеальную стену, о которую я могла швырять все страхи, надежды, стремления и тревоги, связанные с материнством. Как я защищала себя от уязвимости, создаваемой обязательствами, пытаясь заставить неподходящих мужчин любить меня, так я защищала себя и от неизвестности, создаваемой родительством, оставаясь с мужчиной, который не хотел детей. Он тормозил меня, усугублял проблему и в конечном счете заставил бороться за то, чего я действительно хотела.

Не так было у Элли, половинки той пары, с которой мы вместе переехали в Берлин. Мы познакомились одним весенним, кипящим от адреналина днем, когда потихоньку улизнули из средней школы, где учились, чтобы покурить. Все в ней сразу же заворожило и устрашило меня: буйная блондинистая копна, брюки идеальной ширины, чтобы скрыть скейтерские ботинки, пальцы, действовавшие точно, как часовой механизм, когда она свертывала тонкую прямую сигарету. Она училась на класс старше. Ее чувство юмора было таким же сухим и светлым, как чипсы с солью и уксусом. Казалось, Элли совершенно все равно, что думают о ней другие, и в результате она оказалась чуть ли не самой крутой личностью из всех, кого я знала долгие годы. Если бы тогда, в мои тринадцать, когда я зачарованно глазела на то, как она выдувает кольца дыма в ближайший куст, мне сказали, что спустя восемнадцать лет я буду жить с ней в одной квартире в Берлине, я бы, наверное, проглотила от потрясения собственные брекеты.

Тем летом, когда я вихрем носилась вокруг Бранденбурга, прыгала в озера, ездила на велосипеде в Польшу, бегала вдоль железнодорожных путей, собирала новых друзей, как просыпанную соль, Элли как-то естественно и без оглядки вписалась в берлинскую жизнь. Она пила кислое пиво в полутемных барах, шаталась по блошиным рынкам, буквально боролась с горным львом бюрократии, чтобы получить вид на жительство. Ее бойфренд добыл студию, она – работу; они ходили в рестораны, на концерты и носили черное. Однажды в выходные, пока мы с Ником убегали от дикого кабана и коллекционировали укусы клещей в Черном Лесу (та самая поездка, когда пришлось остановиться в полузаброшенном отеле в глуши и вести взаимно невнятную светскую беседу с его престарелой владелицей, пока она потчевала нас черствым пирогом и хвалилась оригинальным компакт-диском с синглом Candle In The Wind[22]), Элли, лежа в постели, тихо и спокойно сделала бойфренду предложение. По возвращении, когда мы праздновали эту приятную новость, запивая ее Sekt auf Eis (игристым вином со льдом) в баре через дорогу, я осознала: Элли и Робин строят здесь жизнь. Они нашли свое место. Мы с Ником ушли в отрыв, в то время как они создавали нечто совершенно иное.

Спустя два года, когда я постепенно привыкала к бессонным, дерганым, млекопитающим ранним месяцам материнства, Элли открыла галерею художественных иллюстраций – единственную в своем роде на весь город – в бывшем игровом притоне в Нойкёльне. Она осталась в Берлине. Выучила немецкий язык. Стала женой, постоянной жительницей другой страны, отринула структуру и стабильность прежней карьеры и окружила себя красотой, творчеством и свободой выбора. Мы вместе вошли в «поток», спровоцированные беременностями сверстниц, но выгребли к совершенно разным пунктам назначения.

«Если бы у приятельниц не было детей, очень возможно, я бы сейчас не жила в Берлине и не имела своей галереи, – написала она однажды вечером, пока я изучала ассортимент ее онлайн-магазина и жаловалась на новый урожай седых волос. – Когда видишь, что это такое на самом деле, представления о воспитании отпрысков теряют весь романтический флер. И поэтому переезд за границу был реакцией – сделать что-то, что угодно, – когда подруги начали залетать».

Нам, как признает Элли, очень повезло иметь возможность реагировать таким образом: у нас есть свобода передвижения, свобода выбирать работу, пользоваться контрацепцией, не быть беременными, если мы не хотим.

«Мне крайне повезло, что это решение мне доступно. Я – белая женщина, имеющая сбережения. Мне повезло жить в стране, где у меня есть выбор: я сделала аборт десять лет назад, когда была безденежной, безработной и несчастной. Одному Богу известно, насколько крепко тот ребенок привязал бы меня к одному мужчине и одному месту, и у меня не было бы той счастливой жизни, которая есть сейчас».

По данным Национальной службы здравоохранения, одна из трех британок хоть раз в жизни сделает аборт^26, в то время как Национальная статистическая служба сообщает, что только за один 2017 год аборт сделали 197 533 женщины в Англии и Уэльсе^27. У них был выбор. Они не обязаны подчинять жизнь последствиям встречи сперматозоида с яйцеклеткой. Разумеется, это решение – рожать или нет – не должно зависеть от удачи, национальности и достатка: оно должно быть повсеместно признанным человеческим правом, поскольку ребенок – это фактор, который будет влиять на курс жизни женщины всегда.

«Пока не попробуешь – не узнаешь, а когда попробуешь, передумывать поздно, – добавила Элли. – Если галерея в итоге встанет мне поперек горла, я могу ее просто сжечь. А ребенка не сожжешь. Кроме того, не могу отделаться от ощущения: то, что я делаю здесь, не так значительно, как если бы я делала это в Лондоне или Бристоле. При желании я всегда могу смыться отсюда, как лорд Лукан[23], и вернуться на родину. Думаю, самая подходящая формулировка – уклонение от обязательств». Уклонение от обязательств как оно есть. Но, раз уж на то пошло, Элли не брала на себя и обязательства быть бездетной.

«Я не уверена, что окончательно приняла решение, иметь или не иметь детей, – объяснила она. – Я не уверена, что галерея как-то препятствует рождению ребенка, но меня просто пока не победил биологический императив. Однако я действительно часто об этом думаю. Если бы муж сказал, что хочет попробовать стать родителями, да я с дорогой душой! Точно так же не могу сказать, не начнут ли терзать меня сожаления настолько, чтобы в пятьдесят лет попытаться родить, – кто знает? Зато я уверена, что пожалею, если не ухвачусь за эту возможность прямо сейчас, когда так удачно сошлись звезды».

Две женщины, два пути и две реакции на одни и те же обстоятельства: вот я с ребенком, а вот она с галереей. Разумеется, между нами стена. Я как мать никогда не буду женщиной, переехавшей в Берлин с бойфрендом и близкой подругой, чтобы провести лето, полное солнца, веселья и недорогого пива. В свою очередь, наши дети никогда не будут одного возраста, она никогда не воспользуется моими прокладками для груди и не станет бодрствовать в два часа ночи, кормя ребенка, пока я, делая то же самое, листаю телефон, стремясь к общению. К счастью, наша дружба достаточно сильна и полнокровна, чтобы «поток» не вогнал клин. Разделительная полоса состоит не из бетона, а из дымки.

Так везет не всем. Согласно исследованию, проведенному британским Красным Крестом и Британским кооперативным движением в прошлом году, более 40 % матерей моложе тридцати лет говорят, что часто или всегда ощущают одиночество^28. Когда у тебя ребенок, жизнь становится иной, свобода испаряется, приоритеты меняются, и сама способность идти по миру ограничивается. Бесконечный ручной труд, которого требуют нужды малыша, съедает почти все время; его не хватает ни на друзей, ни на то, чтобы просто выйти из дома. Оскудение памяти, словарного запаса и чувства юмора в результате многомесячного жестокого недосыпа затрудняет даже поддержание разговора. Вездесущий риск смерти, болезни или катастрофы с новорожденным оставляет очень мало энергии и способности к эмпатии, чтобы интересоваться жизнью других. Бесконечные логистические сложности (уложить ребенка спать, накормить и добиться, чтобы он перестал плакать) не дают существовать в общественных местах так, как раньше. И поэтому, разумеется, ты слишком легко теряешь контакт с бездетными подругами. В душу, где раньше жила привязанность, может вползти обида, переутомление может заглушить интерес, жалость к себе – изгнать чувство товарищества.

Пока мы обменивались сообщениями, Элли добавила небольшой постскриптум, который заставил меня оцепенеть: «Однако вот самое главное: я не хочу быть странной надушенной бездетной тетушкой, которая пугает детишек намалеванными бровями и бижутерией, и не хочу быть маленькой седой старушкой, которая, заглядывая в детскую коляску, не может не залиться слезами. Какой есть другой вариант? НЕЛЛ! КАКОЙ?!»

Я понимаю, что она шутит, но при этом осознаю, что в этой шутке кроется зерно реальности. Это страх, что бездетность навсегда отдалит тебя от друзей-родителей. Это недостаток бездетных женщин в культуре и нашем обществе. Это опасение, что отсутствие ребенка способно сделать тебя подозрительной, жалкой или смешной в глазах людей с детьми. В шелухе этой шутки прячется орешек, который я жажду расколоть. Решение, конечно же, есть, существует способ избежать боли, зависти и паники, которые так часто идут в кильватере родительства и делят взрослых на «размноженцев» и чайлдфри. Он потребует денег, времени и ликвидации патриархальности. Но разве бывает иначе? Чтобы снести стены, угнетающие жизнь, нужно изменить финансовый, культурный, социальный и институциональный дисбаланс, который насильно разгоняет родителей и не-родителей по параллельно существующим, взаимно непонятным бункерам. Вот крохотный пример: представьте, что работодатель собрался открыть бесплатные круглосуточные ясли. Это, поверьте, могло бы стать революционным шагом.

Это означает, что молодые матери получают шанс вернуться к работе, даже без высокого дохода, который необходим сегодня для оплаты убийственных счетов за ясли. Это означало бы, что женщины, которые хотят продолжать грудное вскармливание дольше, могли бы работать по более гибкому расписанию (может, даже задерживаясь на работе). Они могли бы продолжать профессиональную подготовку и поддерживать квалификацию. Они могли бы в какие-то дни обедать вместе с ребенком и день за днем строить отношения с ключевыми сотрудниками, а в другие дни обедать с коллегами и болтать об офисных сплетнях, вчерашней телепрограмме, неприемлемой температуре кондиционированного воздуха или о том, кто с кем расстался. Так создается та самая социальная ткань, благодаря которой коллеги воспринимаются как друзья.

Одним этим небольшим изменением в современной системе трудоустройства вернули бы родителей в социальную и экономическую жизнь, не ущемив ни одной из тех свобод и возможностей, которые есть у бездетных. Мы вовлекли бы всех сотрудников в ежедневный контакт с маленькими детьми и таким образом сломали бы хребет культурному принципу «с глаз долой, из сердца вон», позволяющему рассматривать первые пару лет жизни любого человека как дело частное и несущественное. Мы могли бы дать людям, не имеющим детей, но желающим их когда-нибудь родить, шанс ежедневно сосуществовать с целой кучей детей и тем самым проверить чувства в отношении родительства более осязаемым прозаичным способом. Буквально сунув малышей в лицо работодателям, мы сделаем менее социально приемлемыми введение и сохранение практик трудоустройства, которые проводят дискриминацию против родителей. Говорить женщине, что она должна работать в обеденный перерыв, а потом уходить в туалет для инвалидов, чтобы сцедить молоко, – одно дело. Говорить ей, что она не может пойти покормить голодного ребенка, находящегося в двадцати метрах от нее, – совсем другое.

Да, пришлось бы адаптировать мир взрослых, чтобы сделать его более благоприятным для детей. Но учитывая нынешние темпы роста психических заболеваний, связанных с работой, действительно ли это так плохо? По данным социологического исследования рабочей силы и отчета управления по охране труда Великобритании, в прошлом году 602 000 трудящихся страдали от связанных с работой стрессов, депрессии или тревожности; 12,8 млн рабочих дней были потеряны из-за все тех же стрессов, депрессии или тревожности, связанных с работой^29. Система в ее сегодняшнем состоянии просто не работает. Нам необходимо изменить ее ради общего блага, а не только ради людей, которым в настоящее время приходится тяжелее всех.

Как выразилась однажды в жаркий банковский выходной, когда мы гуляли по Эппинг-Форест, моя подруга Лорен, профессиональный нейробиолог, в ее сфере деятельности «полно несчастливых женщин, поскольку, чтобы развиваться в системе, спроектированной и в основном управляемой мужчинами, они пытаются жить как мужчины».

– Поскольку белые женщины ближе всех подбираются к «победе» в этой игре, мы больше всех рискуем упустить из виду факт, что игра сломана, – сказала Лорен, вручая моему сыну очередной листик, пока идем по вьющейся тропке, обрамленной деревьями. – Нам нужно разобрать ее на части и собрать заново.

Лорен не только регулярно объясняет устройство роговицы, но и является одной из тех, кто помогает мне сохранить рассудок, честность и волю к борьбе. Система трудоустройства сломана, современное рабочее место не годится для женщин (да и для мужчин тоже), высокодоходные и высокостатусные должности изначально не рассчитаны на инвалидов, цветных, людей с особыми потребностями и «нетрадиционной» биографией. Тот факт, что люди вроде меня осознают это лишь когда нас пинками вышвыривают из «круга избранных» за смелость родить, говорит о неотъемлемой привилегированности. Но это должно давать нам волю и стремление ниспровергнуть систему и заново отстраивать ее, камень за камнем, пока она не приведется в порядок.

* * *

Когда мы с Ником в конце того лета дозрели до возвращения в Лондон, мы оба решили податься в учителя (в свое время то же сделали наши матери, и нам всегда сулили этот путь), а я как никогда страстно хотела начать пытаться зачать ребенка. «Мы пережили приключение, – думала я. – Мы уже пожили жизнью без ответственности, не заморачиваясь мыслями о будущем». Пришла пора вернуться домой и стать частью чего-то – общества, школы и семьи.

Людям случается создавать и гораздо большее из гораздо меньшего.

10. Дареный конь

К тому моменты, как кто-то заметил в траве иглу для инъекций, нас было семеро. Семь женщин в топиках пастельных тонов и кедах сидели на разноцветных одеялах, поглядывая голодными глазами на покрытые испариной помидорчики-черри и нагревшиеся на солнце чипсы. Семь бездетных женщин в парке, залитом пятнистым солнечным светом, гадали, насколько низко сползли с бедер брюки и какие трусы, выставленные сейчас на обозрение, они надели, подходящий ли подарок купили, когда в последний раз ели маршмеллоу и куда здесь можно пойти пописать. Семь малознакомых друг с другом женщин, собранных вместе отпраздновать радость/плодовитость/предательство (ненужное вычеркнуть) близкой подруги. Внезапно одна из приглашенных наклонилась, держа бумажную салфетку в руке, и осторожно вытянула из травы у наших ног шприц с надетой на него иглой.

– Ой, как мило! – ляпаю я, глядя на иглу. – Первый укольчик для малыша!

Среди нервных смешков ловлю взгляд одной из нас, которая смотрит так, будто я только что использовала ее волосы вместо носового платка. Улыбаюсь извиняющейся улыбкой и делаю вид, что роюсь в сумке, ища что-то важное.

Надеюсь, я не взорву слишком много розовых и голубых мыльных пузырей, если скажу, что праздник в честь будущих мамочек имеет привкус адских мук в пастельных тонах. Особенно рельефным твое состояние «потока» становится, когда смотришь, как закадычная собутыльница сидит, округлившаяся и румяненькая, на светло-зеленом пледике, вскрывая один за другим свертки с пинетками, вязаными шапочками, прокладками для груди и стерилизаторами для бутылочек. А ты машинально нашариваешь сигарету и гадаешь, сколько дней осталось до очередных месячных. Это знаменует самое резкое разделение между гедонистками и домохозяйками и, кажется, бессознательно поощряет критику с обеих сторон. Когда-то вы вместе проходили все: учебу, работу, моду на джинсы буткат[24], секс без обязательств и кухонные наборы Argos для начинающих домохозяек. А теперь беби-шауэры, посыпавшись друг за другом, превращают в гигантского мамонта каждую мушку различий: ипотеку, партнера, проблему со здоровьем, разбитое сердце, аборт, сберегательный счет, инвалидность, жениха, увольнение по сокращению.

И вдруг ты смотришь на подруг поверх гобелена из покрывал для диванов и вязаных чепчиков, гадая, ненавидят ли они тебя, жалеют ли и, вообще, осталось ли хоть что-нибудь общее с этими людьми.

Когда я росла, никто не устраивал беби-шауэров. Да и термин этот я слышала только в американских телесериалах, наряду со «смесителем»[25], «покетбуком» и «свиданием» (последнее было особенно дьявольской загадкой: британский путь к любви пролегал, как я знала, через пьяный до изумления одноразовый секс, неловкий поцелуй на прощанье на пороге и, может быть, встречу в баре спустя несколько дней, чтобы все-таки познакомиться, а потом решить, хотите ли «встречаться»). Я также не ходила ни на какие крестины, поскольку мои родители и их друзья исповедовали благодушно-бездеятельный философский принцип «пусть выберет религию, какую захочет, когда подрастет». Разумеется, очень немногие, дожив до семнадцати лет, проснулись с воплем: «Я буду иудейкой!» Или до двадцати трех – и однажды в воскресенье объявили: «Католицизм – это мое!» Но, как я и говорю, это подход благодушный, он совершенно точно избавил меня от запутанных, враждебных отношений с религией, с которыми никак не могут разобраться сверстники, чья индоктринация[26] более официальна.

Во все дальше отмежевывающемся от религии потребительском обществе праздник в честь будущей матери, он же беби-шауэр, похоже, ввинтился в дыру, оставленную более официальными религиозными церемониями типа намакараны[27], крещения или брит-мила[28]. Может, когда-то мы и стояли свидетелями под каменными сводами или шептали имя младенца ему на ухо рядом со священным огнем.

Сегодняшних младенцев приглашают в этот мир купленными в магазине ползунками, кремом для сосков, одеяльцами с вентиляцией и кофточками с воротом-конвертиком (друзья, берите на заметку: их можно стаскивать как через голову, так и через ноги, чтобы раздеть детку, не размазав дерьмо по волосам; мы обнаружили эту возможность только спустя четыре месяца и несколько дерьмологических инцидентов). Даже зачерствелая антиконсьюмеристка[29] и эко-воительница вроде меня не может попрекнуть людей за желание покупать детские вещички: они маленькие, миленькие, красочные и напоминают о нашей собственной невинности и детских страстных желаниях.

Ты хочешь подарить беременной подруге книжку «Винни-Пух», поскольку помнишь, как была маленькой и тебе читали ее, заботились о тебе, ты была в безопасности.

Хочется связать для нее детское одеяльце, потому как однажды на уютных зимних каникулах в «доме на колесах» в Ирландии бабушка учила тебя вязать. Ты хочешь купить ей маленького мехового тигренка, ведь за всю жизнь ничто так не восхищало и не восторгало тебя, как сценка из книги «Тигр, который пришел на чай», где родители ведут Софи пить чай в кафе и она надевает пальтишко прямо на ночную рубашку.

Дарить подарки, как мне представляется, – естественная человеческая склонность.

Это акт построения общности, символ принадлежности и часть того, что социологи Николетта Бальбо и Николя Барбан называют «долевым участием в расходах»30. Его физические проявления связывают нас в отношениях «дебит-кредит», гарантирующих, что мы останемся близки. Если звучит цинично, то не потому, что так задумано, – честно! В каком-то смысле мы сходимся вместе, чтобы вручить молодым родителям подарки, поскольку это повышает вероятность, что, если (и когда) дети появятся у нас, они тоже о нас позаботятся. Увы, современный капитализм этой естественной склонностью вертит как хочет, заставляя покупать тысячи тонн ненужного дерьма из чувства вины, долга, амбиций и конкуренции.

Витрины магазинов, проплаченные истерические редакционные статьи, омерзительные пластиковые пакеты с бесплатными товарами для мам и малышей, полные рекламных буклетов, промокупоны и устрашающий маркетинг, которым тычут в лицо уязвимым и дезориентированным женщинам прямо в родильном зале (эта практика должна быть немедленно прекращена). Все это создает иллюзию: чтобы быть хорошими родителями, друзьями и просто людьми, мы обязаны что-то покупать. И этого «что-то» огромное количество. Много новых пластиковых, экологически вредных, этически возмутительных вещей. Вещей, создаваемых на потогонных производствах, которые везут за тысячи километров, заворачивают в пластик, который не распадется еще пятьдесят лет, и продают в магазинах, отказывающих сотрудникам в отпуске по болезни, материнских выплатах или пенсии. Горы крохотных неношеных одежек, обуви, нелюбимых игрушек, абсурдных и ненужных гаджетов, постепенно накрывающих земную кору ковром ядовитого мусора, – с какой стороны ни смотри, они ужасают. Шопингом мы загоняем себя в гуманитарный кризис, тратя конечные и драгоценные природные ресурсы – нефть, лес, уголь и газ – на массовое производство никому не нужных вещей, которые никто не ценит и никогда не вспомнит.

Разумеется, я бы ни за что на свете не стала прибегать к старому аргументу: «Если сто лет назад без этого обходились, то и мы обойдемся». Сто лет назад тысячи младенцев – и матерей – безвременно гибли из-за отсутствия необходимых приборов, инструментов, лекарств и знаний. Но самораскачивающиеся детские гамаки «на электрическом ходу»?! Одноразовые прокладки для груди? Электрические подогреватели для влажных салфеток? Одноразовые ложки? Это нам совершенно точно не нужно, и мы должны перестать это покупать. Пожалуйста!

Помимо проблемы экологической и гуманитарной катастрофы, к которой нас толкает капитализм, в покупке вещей для еще не рожденного младенца есть нечто такое, что вызывает у меня тревогу. Бабушка моего бойфренда, ирландка-католичка, ни за что в жизни ничего не купит ни одному младенцу, пока он в утробе, и я ее за это обожаю. За свои восемьдесят один год она повидала достаточно несчастных случаев, трагедий и скорби, чтобы понимать: считать детей до того, как они появились на свет, рискованно и, вероятно, неумно. Через много месяцев после того случая с пикником и шприцем в траве, уже забеременев, я дико боялась выкидыша, мертворождения, младенческой смертности. Еще бы не бояться! Это перспективы настолько печальные, несправедливые и непредсказуемые, что я до сих пор чувствую себя недостаточно сведущей в данном вопросе, чтобы говорить о нем сколько-нибудь подробно. Почти каждый день меня преследовало видение: я приезжаю домой из больницы с разбитым сердцем, с совершенно изменившимся телом, и нахожу дом, полный детских одежек, пустую люльку, ни разу не бывавшую на улице коляску, стерилизованные бутылочки, плюшевых мишек, невскрытые коробки с пеленками, одеяльцами, обоями, мобилями… Глубокое, болезненное ощущение утраты, вызванное зрелищем такого изобилия вещей при отсутствии жизни, способной их оживить, было бы нестерпимым. И поэтому из страха, равно как и по зрелом размышлении, я решила ничего не покупать, не «обмывать» с подругами нерожденного ребенка, постараться избежать хотя бы одного конкретного элемента потенциальной боли. Это придало мне решимости убрать фокус с предродового шопинга и перенести его на заботу о женщинах, какой бы их беременность ни была и чем бы она ни кончилась.

Беби-шауэр кажется мне специально придуманным, чтобы внушать каждой некую идеализированную и вездесущую версию будущего – и, делая это, вызывать состояние паники, саморефлексии и неловкости у тех, кто в это будущее еще не попал. Может быть, у тебя есть ребенок, и напоминание о первых недолгих драгоценных месяцах заставляет томительно жаждать еще одного малыша, которого ты не можешь себе позволить, о котором не сможешь заботиться, но все равно хочешь. Может, ты одиночка, всегда хотела и хочешь детей, но не имеешь возможности забеременеть, и поэтому сидение на солнышке рядом с горой старательно распакованных пеленок, рядом с женщиной, которая познакомила тебя с твоим бывшим, вызывает ощущение, что шансы на счастье ты почти упустила. Может быть, ты всю жизнь знала, что у тебя есть физическое или психическое заболевание, препятствующее рождению детей, даже если хочется. Может, у тебя только появился новый партнер, ты витаешь в облаках эйфории и любви, этим утром дважды занималась сексом и до сих пор чувствуешь отпечатки его большого пальца на ягодицах, и идея ребенка кажется тебе не более чем гигантской обузой. Или вы с партнером вместе уже два года, ты испытываешь влечение к другим, никогда не разговаривала с ним о детях, не особо любишь его родителей и не хочешь съезжаться, поскольку на самом деле предпочитаешь компанию соседки по квартире. Поэтому каждый месяц скрещиваешь пальцы, молясь, чтобы не забеременеть. Может, ты громко и весело говоришь людям, что терпеть не можешь «сопливых детишек», но вспоминаешь с тоской и болью аборт в семнадцать, о котором не могла рассказать родителям и который помешал тебе в то лето сдавать экзамены. Может, у тебя задержка, и ты слишком боишься делать тест на беременность: вдруг окажется положительным и придется бросить курить, пить и есть суши? Может, пытаешься забеременеть вот уже три года, сто раз сдала анализы, и врачи не нашли ни единой биологической причины, по которой ты не смогла бы зачать. Каждое утро измеряешь температуру, отслеживаешь овуляцию по календарю на холодильнике и любишь партнера чуточку меньше каждый раз, когда он улыбается и говорит: «Ну что ж, зато попытка была приятной!» Может, после этого беби-шауэра ты поедешь домой и выпьешь пинту вина, танцуя по кухне под Робин[30]. Может, не поедешь домой и проснешься в постели с человеком, пахнущим персиковой мякотью и потом.

Для женщин, посещающих беби-шауэры, – а если исходить из моего опыта, они посещаются преимущественно женщинами, даже в большей степени, чем девичники, он становится своего рода маленьким судным днем, заставляя подводить итоги собственной жизни, окидывать взглядом ландшафт круга общения и проверять, как они в него вписываются.

После того беби-шауэра с помидорками «черри» и шприцем в траве, помнится, я лежала в кабинете психотерапевта и, подвывая, рассказывала об этом странном ритуале, который, кажется, специально придуман, чтобы заставить меня ощущать себя неудачницей, аутсайдером, диссиденткой. Как мы к этому пришли? Что, рожавших и бездетных способна сделать чужими друг другу упаковка крема для сосков? Почему я должна тратить деньги на жизненный выбор другой женщины? Почему ее так надо материально поощрять, вознаграждать за ее фертильность? Почему мы осыпаем градом вещей то, что еще не вдохнуло воздуха и не попробовало на вкус воду?

И самое главное, почему мне хочется кричать при виде другой женщины, становящейся матерью?

Как обычно, психотерапевт несколько минут сидел молча, пока я изливала мутный поток зависти, сожалений, риторики феминисток второй волны, гнева и жалости к себе. Наконец, после большого количества мягких вопросов, проницательных повторений и перефразирования моих слов он объяснил: конечно, главную идею составляет гомогенность. Разве не для того общество создало эти ритуалы – свадьбы, беби-шауэры, крещения, – чтобы заставить нас действовать коллективно, как единый организм? Если существует некая кодифицированная практика, касающаяся рождения (вручение подарков, написание открыток, приготовление тостов, вязание одеялец), то она заставляет остальных реагировать и вносить оживление в собственную жизнь. Это может заставить нас спросить партнера, хочет ли он детей и, если хочет, когда. Это может побудить нас изучать вопрос искусственного оплодотворения и заморозки эмбрионов. Может вынудить признаться родителям, что мы не хотим делать их бабушками и дедушками. Но так или иначе коллективные обычаи заставляют всех нас, отдельных личностей, подбивать итоги и действовать. Или так задумано в теории. Вероятно, когда-нибудь эту функцию можно будет исполнять, не превращая в гигантский подарочный балаган.

Когда первые ласточки в компании начинают заводить детей, они становятся в этом сообществе отверженными, объектами критики, изоляции и сожалений. Но благодаря эффекту повторяющегося ритуала – празднования помолвок, свадеб, беби-шауэров, крестин – основная философия сообщества постепенно начинает меняться. То, что некогда выдавалось из общего ряда, теперь становится полностью приемлемым. Посмешища превращаются в уважаемых наставников.

В моем окружении групповая динамика, похоже, движется в сторону развития карьеры (выпивка в дни рождения теперь разбавляется разговорами об офисной политике, заявлениях на финансирование, повышениях и «больших проектах») и семейной жизни (кто забеременел, кто пытается, у кого случайный «залет» близнецами второй раз подряд). Если согласна с направлением движения, остаешься в компании и продолжаешь путь вместе с ней. Если не нравится направление или ты не согласна, ты уходишь и находишь другую компанию, более созвучную твоим интересам. За счет этого скрытого процесса пять лет назад на «первых ласточек» презрительно фыркали за то, что они родили детей. А большинство друзей занюхивали кокаиновые дорожки с футбольных журналов и занимались сексом с незнакомцами ради возможности об этом рассказать. Зато теперь первые пары стали частью большинства и глядят со смущением и даже жалостью на немногих оставшихся одиночек, по-прежнему спящих со своими стажерами, называющих брак «пожизненным заключением» и время от времени становящихся жертвами ограбления при попытке купить наркотики у дилеров вдвое моложе их. Это я не к тому, что тот или другой конец спектра дает моральное превосходство. Я о том, что задача «давления сверстников» – заставить всех действовать одинаково и таким образом подтверждать жизненные решения друг друга. Таким способом – в идеале – вы начинаете со скрипом двигаться в сторону предсказуемого и, хочется верить, приятного места назначения вместе.

Женщинам, которые решают жить без детей, кодифицированное прославление материнства может казаться противоречащим их существованию. У них не будет беби-шауэра, обшитого кружевами и запачканного мазями празднования их женственности. Никогда не окупятся деньги и усилия, потраченные на других. Они никогда не будут полностью допущены в этот, по сути, новый круг. Мы уже знаем, что, по данным Национальной статистической службы Великобритании, 18 % женщин в Англии и Уэльсе в 2017 году завершили детородный возраст бездетными. Почти вдвое большее число достигают 45-летнего возраста без детей, чем тридцать лет назад^31. И все же женщин за тридцать по-прежнему определяют либо как матерей, либо «не-матерей».

Одним из главных факторов, побудивших нас с Элли переехать в Берлин, был дискомфорт, вызванный тактикой навешивания ярлыков «не-матерей», особенно когда члены довольно тесного социального круга начали массово «воспроизводиться». В Берлине, утверждает Элли, это давление кажется не таким усиленным.

«Все наши друзья в Берлине – чайлдфри, и дети не являются одной из граней жизни, если не считать племянниц и племянников, – написала она в электронном письме. – Все мои знакомые – от тридцати пяти и старше, все мы зарабатываем морщины от пива, курения, солнца, кусачего мороза и шницелей. Мы ходим по грязным маленьким барам, разговариваем о фильмах компании Marvel и моде на продукты питания и косметику. И немалый кус моей злобной душонки доволен тем, что я вольна заниматься этой ерундой и наслаждаться мыслью о зависти, которую, возможно, испытывают подруги с детьми. Именно это вызывает у людей тайное желание прибить представителей категории DINK [двойной доход без детей]. Приводя к балансу весы своего сердца, я думаю, это нравится мне больше, чем идея родить ребенка».

Элли – не тот человек, которого можно с легкостью классифицировать как «не-мать». Несмотря на тот факт, что ей еще десять лет до сорока пяти, переломной точки, выбранной Национальной статистической службой Великобритании, Элли входит в обширную и растущую группу женщин, не принявших твердого решения в ту или иную сторону, и которым уже хорошо за тридцать. В 2017 г., по данным Национальной статистической службы, больше женщин беременели после тридцати, чем до, а число беременных после сорока более чем удвоилось с 1990 года, в то время как число беременностей среди женщин двадцати пяти лет и моложе достигло исторического минимума^32. Никто точно не знает почему: как и во всех социологических тенденциях, картинка слишком вариативна и нюансирована, чтобы прийти к какому-либо определенному выводу. Но, по словам Натики Х. Халил, генерального менеджера благотворительного фонда сексуального здоровья «Ассоциация планирования семьи», которые приводит газета «Гардиан», эти цифры «могли показывать, что женщины дольше не торопятся с рождением детей. Это может быть обусловлено рядом причин, в том числе ростом стоимости жизни, сокращением числа молодых людей, способных позволить себе ипотеку, или, возможно, тем, что люди ощущают меньшую необходимость или меньшее желание завести семью (но не ограничиваясь этими причинами)»33.

К слову о младенцах, социальном давлении, выборе, свободе, ритуалах, будущем и феминизме: тех женщин, которые решают не иметь детей, ни в коем случае не следует гнобить, презирать или критиковать за решение. Тех, кто по любым причинам не может или не хочет беременеть, не следует заставлять чувствовать себя из-за этого выброшенными за борт, менее ценными, менее женщинами или более социально заметными. Тех, кто решает забеременеть и желает отметить это судьбоносное решение тем или иным праздником в кругу людей, которые для них наиболее значимы, ни в коем случае не следует заставлять из-за этого ощущать себя эгоистичными, старомодными, хитрыми или неразумными. Мы можем процветать как индивидуумы только в том случае, если нас поддерживают сверстники. Мы можем приносить пользу обществу только в том случае, если оно признает нас как индивидуумов. Можем оказывать поддержку современникам только в том случае, если способны честно говорить о желаниях и разочарованиях.

Разумеется, признавать свои желания может быть больно, боязно, страшно и нервно, поскольку, делая это, мы добровольно открываемся для возможности разочарования.

Когда рассказываешь кому-то, как видишь свое будущее, может возникать ощущение, будто ты разрешаешь собеседнику судить, критиковать или жалеть тебя в случае, если оно окажется не совсем таким. Но, наверное, лучший способ избежать осуждения или жалости – быть искренним и честным с самим собой и другими, говоря о мыслях, устремлениях и желаниях.

Внутри каждой из нас все время идет борьба между гедонисткой и домохозяйкой.

Мы одновременно хотим пустить все на самотек, взять все в свои руки, быть на людях, оставаться дома, бегать на свободе, питать и воспитывать, сеять хаос и создавать безопасность. В разные моменты то или иное из этих побуждений будет брать верх. Именно так и должно быть.

В разные моменты то или иное отразится в людях, окружающих тебя. Именно этого следует желать.

До того как я стала матерью, беби-шауэры вызывали у меня зависть, потому что я хотела ребенка. Но они же меня и печалили, поскольку казались концом молодости. Перспектива перестать принимать противозачаточные, попробовать зачать и сделать это одновременно и восторгала, и ужасала. Она делала тот маленький танец плодородия под парковыми деревьями намного более волнующим. Как писала Маргарет Этвуд в «Рассказе Служанки»: «Завидовать можно лишь человеку, у которого есть то, что, по-твоему, причитается тебе».

11. Новогодняя не-решительность

Стоя на греческой крыше, держа в руке облупленную кружку с красным вином, я смотрела, как над обледенелыми горами, апельсиновыми деревьями, провисшими электрическими проводами и пляжем, заваленным снегом и зонтиками, взрываются фейерверки. Женщина слева от меня пыталась прикурить сигарету от зажигалки. Низенький мужчинка, настолько гордящийся своим домом A-frame[31], что ходит в жилетке в январе, безуспешно заигрывал с балериной из Парижа. Высокий парень с длинными светлыми волосами произносил тост, а сириец с бородой, на вид как бархатной, делал селфи с бутылкой ракии.

Канун Нового, 2017 года. Мы с Ником на острове Хиос «волонтерили» в школе для беженцев. После договора 2016 года между Евросоюзом и Турцией^34 это место стало этаким загоном для тысяч людей, пытающихся добраться до безопасной Европы по турецкому маршруту. Согласно документу, любой, кто пойман при попытке перейти из Турции в Грецию (а следовательно, в Европу), может быть выслан обратно в Турцию, а оттуда на свою раздираемую войной родину или в тюрьму. Если эти отчаявшиеся молодые мужчины, женщины и их дети все же ухитрялись остаться в Греции, они могли на годы застрять на крохотном острове с дефицитом пресной воды и того рода средневековой канализацией, которая даже туалетную бумагу превращает в оружие массового поражения. Застрять без денег, жить в палатках, без надежды на работу или на то, что когда-нибудь удастся добраться до Афин, не говоря уже о Лондоне. Они заперты в продуваемом всеми ветрами чистилище за страшное преступление – бегство от войны, голода, болезней, бомбежек, санкционированного государством террора или гибели. Конечно, где ж еще встречать Новый год, как не здесь!

Очередная ракета с визгом взлетела с соседней крыши, и все мы издали приветственные крики. На улице мороз; на мне куртка, в которой я похожа на футбольного менеджера. Быстрый регги шарашил из блютус-колонки, установленной на перевернутый горшок для растений. Лектор из Ньюкасла самозабвенно пил херес из пивного бокала. Ник обнял меня за талию. Немка из Швейцарии, которая провела на Хиосе уже два года, повернулась ко мне и, невинно улыбаясь, задала вопрос, от которого разрывалось сердце:

– Что вы хотите сделать в этом году?

Пульс прошил мышцы, словно я вот-вот нырну с моста. Дыхание перехватило. Внутренности задрожали. «Ох ты ж дерьмо, – мелькнула мысль. – Ох ты ж дерьмо. Я сейчас это скажу. Я скажу это вслух».

– Я хочу родить ребенка, – произнесла я, и слова вывалились изо рта, точно камни. – Я хотела бы в этом году родить ребенка.

Стараясь не смотреть Нику в глаза, я пялилась на горизонт, на скалистые горы и разваливающиеся городские стены. Мы уже некоторое время не разговаривали о детях. Я пыталась дать ему пространство, чтобы подумать об этом. Он использовал его, чтобы думать о других вещах. Я плакала каждый раз, когда приходили месячные. Он не догадывался почему.

На той неделе я «волонтерила» в средней школе. Некоторые ученики были на вид старше шестнадцати. У некоторых кожа была истончившейся, как крепдешин, сутулые плечи, хриплые голоса.

Эти люди еще молоды: дети и подростки, но физически они пережили такие травмы, истощение, наказания и страх, которые иссушают юность.

Поскольку была рождественская и новогодняя неделя, я решила посвятить один из уроков вырезанию примерно пятидесяти бумажных листьев, и задала ученикам все тот же невинный вопрос: «Что вы хотите сделать в этом году?». Они записали новогодние надежды и зароки, а потом мы соорудили из них большую выставку-дерево в передней части класса. Очень по-«синепитеровски»[32]. Очень в духе счастливой начальной школы. Этакая миссис Таттон в блузке от Лоры Эшли и с бутылочкой духов «Элизабет Арден» в ящике стола.

Мой любимый ученик, молодой человек по имени Али с темными глазами и светлой кожей уроженца северной Сирии, который никогда не болтал на уроках, вел бисерным почерком конспект в тетради для упражнений, никогда не забывая ее принести, и однажды нарисовал мне розу, написал: «В 2017 году я хочу мира для все страна и хочу ехать в Лондон».

Его одноклассница, девушка из Афганистана, словно сошедшая с иллюстрации Ширли Хьюгс[33], написала: «Моя мечта на 2017 год – поехать Англия, потому что я хотела бы стать женщиной-полицейским».

Еще одна девушка, Маана, одетая в пятнистые джинсы и серебряные туфельки из секонд-хэнда: «Хочу ехать в Германию в автобус».

Нур, громкоголосая и уверенная, которая каждый день в обеденный перерыв подбивала парней сыграть в футбол: «Мое пожелание на 2017 год – играть гитарный концерт в школе».

Сайма, говорящая по-арабски, с волосами, цветом напоминавшими патоку: «Моя мечта в 2017 год – вернуться в Сирию, и я увидеть мою двоюродную сестру».

Манир, который позаимствовал в прихожей школы один из фломастеров, чтобы каждый день перед занятиями рисовать себе серьгу, написал, что в 2017 году хочет «приехать в Англию и познакомиться с Криштиану Роналду».

Халида, стройная девушка, одетая в толстовку, шитую на взрослого мужчину, жившая в номере отеля с младшим братцем, матерью и старшей сестрой: «Моя мечта в 2017 году – посмотреть кино по телевизору».

Может, это заставило меня, наконец, выдавить слова, которые вздыбливались внутри с новообретенной неотступностью? Может, столкнувшись с такой простой надеждой и постыдной несправедливостью, я вдруг увидела мир, ободранный до голых костей рождения, жизни и смерти? Или, представ перед таким обыденным ужасом, как семья из шести человек, ютящаяся в палатке почти без отопления, без игрушек, с вечно мокрой обувью и крошащимися от недоедания зубами, я впала во временный нигилизм, чувствуя, что сказанное мною не имеет никакого значения, так что вполне можно вывалить его на обозрение, как грязное полотенце?

Не знаю. Наверное, дело в дешевом красном вине и в том, что я оказалась так далеко от дома. Но, какова бы ни была причина, на той крыше, окруженная незнакомыми людьми, я это сказала. Вслух, при свидетелях сказала, что хочу начать пытаться зачать ребенка. Озвучила это перед Ником, зная, что он слышит. Я сказала это, словно швырнув кирпич в окно.

Помню, было ощущение, словно я только что задрала юбку и показала миру свой лобок. Я была обнажена, как никогда. Но вот что удивительно: никто не запаниковал. Никто, кажется, даже не удивился. В конце концов, мы пара в возрасте «за тридцать», жили вместе и собирались выучиться на учителей.

Тот факт, что кто-то из нас готов начать пытаться родить, примерно настолько же неожиданный, как и факт, что дети едят варенье.

После краткого «ах, как мило!» немка занялась мужчиной рядом со мной и задала ему тот же вопрос. Я же дала волю вулкану кипевшей во мне жажды материнства, взяв этих людей в свидетели, – и ни один, кажется, ничуть не встревожился. Даже Ник не воспользовался возможностью сигануть с крыши.

Пока вечер длился, подстегиваемый немалым количеством выпивки, я успела сказать примерно двенадцати разным незнакомым людям, что хочу родить ребенка. Сирийцу, который работал переводчиком и помощником преподавателя в школе. Американке, одетой как Лиам Галлахер. Двум британкам, с которыми мы делили квартиру. Студенту-итальянцу, который пытался уговорить всех послушать, как он играет на гитаре. Я бросила себе вызов. Я знала: чем большему числу людей скажу, тем труднее будет потом отрицать собственные чувства. Я проверяла их на публике, беря на себя ответственность за то, чего хотела.

А еще забрасывала наживку Нику, пытаясь добиться реакции… хоть какой-нибудь.

Примерно через два часа после того, как мы улеглись спать в свирепом холоде квартиры, где размещали всех учителей-волонтеров, лежа в спальном мешке, Ник начал дрожать. Он мерз все сильнее, волновался все больше, пока, наконец, не заблевал весь пол со своей стороны кровати. Опасаясь, что это какая-то аллергическая реакция или начало настоящего заболевания, я растолкала его, попыталась заставить выпить стакан воды, подтерла рвоту одним из полотенец. Может, из-за стресса? Или некачественного спиртного? Этого я никогда не узнаю. Ведь когда я вернулась из ванной, смыв рвоту в сток раковины, Ник лежал на спине и безмятежно храпел. Что ж, ладно.

Судя по всему, это и была реакция, которой я добивалась.

* * *

Когда говоришь партнеру о желании начать пытаться зачать ребенка, дело, разумеется, не заканчивается одним-единственным разговором. Похоже, у большинства знакомых мне пар это решение – или желание – накапливается, набирает вес и импульс годами, подобно лавине. Поначалу вы оцениваете друг друга, проверяя, может ли рождение детей хотя бы появиться на горизонте. Может, вы об этом разговариваете, как об абстракции, дожидаясь автобуса у магазина Mothercare. Проведя выходные у беременной подруги, вы, возможно, заговорите о логистике, о датах, даже об именах. Возможно, вы перестанете принимать таблетки, переключитесь на легендарный в своей ненадежности «метод вытаскивания», перестанете покупать презервативы. Одна женщина из моей группы NCT[34] говорила, что их с мужем к решению подтолкнула простая логистика:

– Хозяин квартиры предупредил о расторжении договора, поэтому Дейв сказал что-то вроде: «Нам следует попробовать купить где-нибудь квартиру, а потом родить ребенка».

Вот так! Без шума и пыли. Ни фейерверков, ни мольбы, ни поползновений спрыгнуть с крыши. Мне с трудом удается в это поверить. И все же друг Стиво описывал разговор с партнершей о ребенке, как «самый прекрасный момент» в его жизни:

– Канун Нового года. Чуть поддатые, мы с Элис вернулись в номер. Мы разговаривали о жизни и любви, так что естественным образом всплыла тема рождения детей. Одной из причин, по которым я расстался со своей бывшей, было то, что она не хотела детей. Помню, мы чуть не в один голос сказали: «Может, нам просто попробовать родить ребенка?» Этакий эйфорический момент озарения, и удивительно волнующе именно то, что мы приняли решение вместе.

Когда я спросила о том же подругу Бекс, она, пожалуй, ответила жизнерадостнее всех:

– Я сказала Кормаку, что подумываю вынуть спираль, и он ответил, что готов в любой момент.

Есть пары, которые начинают играть с судьбой, то есть пользуются презервативом только когда не лень и ждут, пока природа примет решение за них. В смысле, конечно, на самом деле это и есть принятие решения. Но, справедливости ради, если хотят подать это как «волю вселенной», кто я такая, чтобы спорить? Есть пары, планирующие дату оплодотворения с точностью чуть ли не до минут, используя дневники и таблицы, чтобы ребенок через пять лет, считая от этого дня, попал в определенную школу в определенный день. А еще есть пары, которые через три месяца ухаживания обнаруживают, не успев завести по зубной щетке в квартирах друг друга, что ухитрились завести беременность.

И все же в «годы паники» многие оказываются за пределами обстоятельств, в которых могли бы забеременеть биологически, нечаянно или так, как некогда надеялись. Может, ты только что ушла из длительных отношений; может, живешь за границей, поскольку этого требует работа; ты можешь быть одиночкой, подозревать у себя проблемы с фертильностью или проходить медицинское лечение. Тебя могли только что уволить по сокращению. Словом, по любой причине тебе может казаться, будто сейчас неподходящее время пытаться забеременеть. И все же бок о бок с этим знанием бежит соперничающее осознание, что фертильность конечна, могут кончиться яйцеклетки до того, как вы разгребете все дерьмо.

Женщинам в таком положении годами твердили, что решение есть: заморозка яйцеклеток. Вынуть их и положить в морозилку. Пусть лежат, ждут, пока не будете готовы. Есть реклама процедуры в журналах и на бортах автобусов; в больших компаниях типа Apple и Google предлагают ее служащим в рамках рабочего договора. Ваша мама не особенно деликатно заводит разговор на эту тему по дороге на празднование двухлетия вашей племянницы. Но что на самом деле означает заморозка яйцеклеток? Что за собой влечет? Какие ощущения вызывает? И работает ли?

В двадцать семь лет моя подруга Элинор Морган узнала о том, что бесплодна. Мы познакомились на вечеринке с обменом одеждой примерно восемь лет назад. Помню, как предложила ей платье, от которого она вежливо отказалась, сообщив, что оно «немножко типа “я-продаю-органическую-свеклу-и-по-выходным-ношу-нефритовое-яйцо”». Она дала мне брюки, которые, по моим словам, делали меня «жирной п***ой. Буквально».

Так начались одни из самых главных дружеских отношений моих «двадцатых». Я еще не сумела найти ни одного вопроса, мысли, загадки или эмоции, которые Элинор не смогла бы вскрыть, как матрешку, в самом обычном разговоре. Она – одна из самых красноречивых, проницательных, веселых и чувствительных умниц, с кем мне повезло столкнуться. В последней книге «Гормоны: разговор о женском теле» она разбирает тело, ниточку за ниточкой, полностью переворачивая наши представления о биологии. Еще грешит ужасной напыщенностью и любит отвратительные анекдоты, но это просто к слову.

– Я выяснила, что бесплодна, по чистой случайности, – рассказала Элинор, пока мы выгуливали по парку ее стаффордширского бультерьера Пегги. – Я жила с хронической болью в области таза с тех пор, как в семнадцать у меня прорвался аппендикс. В общем, меня обследовали и сделали тест на фертильность. Я и не планировала ничего узнавать, но мне сказали, что трубы все в шрамах и поэтому естественное зачатие почти невозможно.

Бесплодие навязали Элинор усилиями ее собственного измученного тела. К счастью (возможно), поскольку у него была органическая причина, выразившаяся во всей этой рубцовой ткани, паучьей сетью расползавшейся по ее утробе, врач смог предложить заморозку яйцеклеток или эмбрионов бесплатно, за счет Национальной службы здравоохранения.

Для большинства женщин такие процедуры редко бывают бесплатными и никогда простыми.

По данным британского Управления по оплодотворению и эмбриологии человека, средняя стоимость сбора и заморозки яйцеклеток составляет 3350 фунтов, еще 500-1500 фунтов сверх уходит на лечение. Стоимость хранения колеблется между 125 и 350 фунтами в год, а потом размораживание и пересадка в матку – в среднем 2500 фунтов. Так что, как они сами говорят, «весь процесс заморозки и разморозки обходится в среднем в 7000–8000 фунтов»35. Есть много женщин, для которых это значительная, если не неподъемная сумма. И все же индустрия фертильности знает: когда речь идет о столь глубоко прочувствованном и вожделенном призе, как беременность, мы заплатим столько, сколько запросят.

– Из-за того, что частный сектор монетизировал заморозку яйцеклеток, нас кормят идеей, словно это способ «обрести контроль над вашим будущим», – говорила Элинор. – Однако данные об успешных результатах чрезвычайно немногочисленны. Очень мало шансов, что женщина успешно забеременеет после того, как просто заморозила яйцеклетки, а не создала эмбрион. Это случается, да. Но редко.

Я ненадолго вклинюсь в ее монолог, просто чтобы сказать: по данным Управления по оплодотворению и эмбриологии человека, в 2016 году (самые свежие данные, которые у нас есть) 18 % процедур ЭКО с использованием собственных замороженных яйцеклеток пациенток были успешными, то есть примерно в четырех случаях из пяти лечение прошло впустую^36 – замороженные яйцеклетки не стали беременностями.

– Мы торгуем идеей уверенности, которая на многих уровнях просто подыгрывает женским страхам, – сказала Элинор.

Когда жизни женщин разбиваются о власть капитализма, нам внушают, что спасение от тревожности можно просто выкупить. Можно просто выкупить спасение от старости, одиночества, уродства, ожирения или снижения фертильности, а не задавать более важные вопросы: кто говорит, что ты такая (или сякая), почему ты ему (им) веришь и важно ли это на самом деле? Заморозка яйцеклеток сама по себе не является той отмычкой, что взломает систему. Твое тело стареет, как и тела окружающих мужчин. Твоя фертильность снижается, как и фертильность сверстников-мужчин. Твоя способность к воспроизведению однажды тебя покинет, как случится и с мужчинами, которых ты знаешь. МОЖНО потратить 8000 фунтов на заморозку яйцеклеток, можно пройти через основательную физическую и эмоциональную встряску ЭКО, можно потратить годы на сражение за то, что у твоих подруг получается случайно. Но под конец всех нас определяет биология. Как выражается Элинор, «мы можем толкать, давить и стараться побороть [бесплодие] искусственным оплодотворением, но в конечном счете есть точка, где все мы останавливаемся. Это одна из немногих гарантий в жизни, не считая смерти. Обсуждению не подлежит: твоя способность творить жизнь пройдет».

Разумеется, стремление забеременеть – то, что все мы можем отшелушить, как дешевую эмаль с ногтей. Что мы на самом деле имеем в виду, когда говорим о желании забеременеть? Чего мы хотим?

– Мое побуждение забеременеть – это, естественно, желание иметь ребенка, – ответила Элинор, – но это и жажда безопасности, дома и стабильности. Тот факт, что потенциальный будущий ребенок лежит в морозилке в больнице Хомертон, – это как-то, не знаю… – она замолчала. – Это слишком огромно и слишком серьезно, – продолжила она наконец. – А с другой стороны, нет: просто капелька желе в морозилке. Но в ней есть потенциальная жизнь. И у меня гораздо больше шансов на то, что из них что-то получится, чем у многих, поскольку они уже оплодотворены; их нужно только засунуть внутрь.

Более того, я помню, насколько дискомфортным Элинор показался процесс сбора яйцеклеток.

– Ты делаешь ЭКО, – объяснила она. – В итоге они не просто вкладывают яйцеклетки обратно. Все переносят ЭКО по-разному, некоторым это дается легче, чем другим, но для меня это было физически чудовищно. Как безумие. Я ощущала себя коровой; раздутым, течным фермерским животным, которое тягают туда-сюда. Разбухшим. Плодовитым аж до отвращения. У меня были массивные, твердые, неудобные сиськи, постоянные газы, тошнота. Физически это ужасно утомительно, потому что происходят те же гормональные флуктуации, что и в начале беременности.

Внезапно, разговаривая с Элинор, я впервые всерьез осознала, каково было бы пройти через все это – безумие, пугающе огромные расходы, гормональные флуктуации, – когда тебе, скажем, двадцать девять, ты оплакиваешь недавно распавшиеся отношения, живешь в съемной квартире с человеком, которого едва знаешь, не уверенная в работе и обеспокоенная будущим. И заморозка яйцеклеток вдруг перестает казаться мудрым решением – она превращается в тяжкое испытание, которое, опять-таки, имеет место в женских телах. Тяжкое испытание, которое считается женской проблемой, а значит, и решать ее женщинам.

* * *

Лежа в постели в первый вечер по возвращении в Лондон после эпохального признания на греческой крыше, я взяла Ника за руку и положила ее себе на живот. Я чувствовала его тепло, ровное дыхание, слышала похрапывание. Я думала о том, что сказала, чем рискнула и как была напугана. Я думала о его упорном молчании и судорожной рвоте. Я думала о детях, которых каждый день после уроков провожала домой, к их палаткам, о том, как они скандировали алфавит и дни недели, об их крохотных рюкзачках, болтавшихся на уровне моих колен. Я думала обо всех годах, когда боялась сказать мужчине, что хочу от него ребенка. Я говорила себе, что это нормально, что он здесь, наши тела по-прежнему вкладываются друг в друга, как тарелки на полке. И, наконец, ощущая тяжесть его руки на животе, уснула.

12. Старый мореход

В маленькой, ярко освещенной гостиной с видом на крыши улицы Мургейт я сижу за столом напротив женщины, которая помогла дать определение изнасилованию как военному преступлению и узаконить уголовное преследование виновных.

– Есть такая фраза: «Женщины держат половину неба». Но я скажу, что во время конфликтов они держат его целиком. Часто они изнурены, погружены в скорбь, но не дают распасться обществу.

Начало 2017 года, я брала интервью у Хелен Дарем, директора департамента права и политики Международного комитета Красного Креста, по поводу одного из новых отчетов департамента. Нам вообще-то полагалось говорить о воздействии вооруженного конфликта на гражданское население, но я почему-то чувствовала желание задавать ей гораздо более личные, частные, конкретные вопросы. Я знала, что у нее двое детей, она всю жизнь противостоит самым опасным, жестоким, свирепым и деструктивным элементам человечества. Хелен смотрит в лицо военным преступникам, убийцам и тиранам. Она видела хаос, который сеет гражданская и международная война, отчаянную борьбу за ресурсы и внутренние битвы, скрытые под плащом военных режимов.

– Как гуманитарии мы не можем решать проблемы, а можем только поднимать вопросы для обсуждения, – подытожила Хелен, опираясь ладонью на распечатку отчета.

Беседа близилась к концу, сотрудник по связям с прессой ободряюще улыбнулся нам и начал собирать бумаги, тикали часы на стене за моей спиной.

Не успел профессиональный разум заткнуть мне рот, как я поддалась волне адреналина и выпалила:

– Хелен, пока вы не ушли, можно задать вам еще один вопрос?

Она улыбнулась.

– Как думаете, мне следует родить ребенка?

Часы остановились. Повисло молчание. Я смотрела прямо ей в глаза и ждала.

* * *

После возвращения в Лондон из Берлина я отчаянно пыталась найти объективный, авторитетный, политический, академический ответ на этот вопрос, который могла бы предъявить Нику и использовать для успокоения собственных сомнений. Видите ли, когда собираешь всю самоосознанность, уверенность и интуицию, необходимые для признания, чего ты действительно хочешь, приходится, не торопясь, расспросить себя, действительно ли ты вправе – с моральной, финансовой, эмоциональной, экологической точек зрения – требовать этого.

Может, ты хочешь расстаться с партнером, чтобы переспать с человеком, с которым познакомилась в социальных сетях. Может, хочешь уйти со своей высокооплачиваемой работы и выучиться на преподавателя йоги.

Может, жаждешь съехать из квартиры, которую снимаешь на паях, и перебраться в качестве компаньонки к старушке, которая говорит о себе «не владею компьютером и тем горжусь». Но уже из-за одного того, что эти желания реальны, живучи и нуждаются во внимании, приходится задуматься, насколько вредоносными, безответственными, эгоистичными или наивными они могут оказаться, прежде чем их воплощать.

В моем случае, когда я признала – лично и публично, – что хочу ребенка, пришлось выяснять, действительно ли его рождение– разумное решение для меня, для моих отношений, для карьеры и для в основном невообразимо неопределенного будущего.

Я рассказывала о своей жизни, как Старый Мореход[35], останавливая каждого третьего гостя, хватая его тощей дланью, гипнотизируя блестящими глазами и выплевывая страшные слова снова и снова. Поменявшись ролями с людьми, которые некогда так небрежно спрашивали, хочу ли я ребенка, я теперь бродила по вечеринкам, офисам, интернету и супермаркетам, расспрашивая родителей и не-родителей, как они полагают, следует ли мне родить. Будет ли это правильным, глупым или естественным поступком? Сожалеют ли они, что родили детей; сожалеют ли, что не родили; сожалеют ли, что у них не было выбора? Приводить в этот мир еще одного ребенка – это справедливо, разумно или жестоко? Это проявление доброты, близорукости или эгоизма? Бог свидетель, находиться со мной рядом было тем еще удовольствием.

Я спрашивала собственных родителей, родили бы они меня повторно, если бы знали то, что знают сейчас об изменении климата, возможности вымирания человечества, росте политического экстремизма и социальной несправедливости. Я спрашивала педагогов, социальных работников, климат-активистов, производителей фруктов, юристов и врачей, что такое, по их мнению, акт рождения ребенка – эгоизм или бескорыстие? Это был «поток», и я переживала крайне бурный его отрезок. Я зациклилась на когнитивном диссонансе, явном двоемыслии, позволявшем людям верить, будто нам, возможно, осталось всего шестьдесят урожаев^37, и все равно рожать детей. Понимать во всех подробностях климатический кризис, в который мы входим – более чем одна из каждых четырех смертей среди детей младше пяти лет прямо или косвенно связана с экологическими рисками,38 – и вписывать в эту картину еще одного ребенка. Как они это сделали? Почему? Значит ли это, что я тоже могла бы?

Недавно, все еще завороженная ходьбой по канату между надеждой и страхом, между семьей и будущим, я встретилась с колумнистом газеты The Guardian и экологическим активистом Джорджем Монбио в кафе в Оксфорде, чтобы спросить, как он разрешил это явное противоречие в собственной жизни. В статьях Джордж не первый год подробно пишет об изменении климата, о тиранических правительствах, социальном неравенстве, безрассудном пользовании природными ресурсами и галопирующих темпах истребления. Так почему, если он знает все это, осознает, как мало времени у нас осталось и как все плохо, почему у него есть дети?!

– Не скажу, что это было какое-то особенно сознательно проработанное решение, – сказал он, улыбаясь мне над чайничком с чаем «Ассам». – Наверное, я на самом деле не хотел жить без детей. Но с тех самых пор меня преследуют сомнения, правильно ли поступил.

Сомнения вызваны миром, в котором они будут расти, – со стремительно растущими температурами, с истощением почвы, экстремальными климатическими событиями, связанными с климатом войнами за территории, с Британией без Национальной службы здравоохранения, с летальным загрязнением воздуха, растущим неравенством и всем остальным, – или воздействием, которое его дети окажут на и так истощенные природные ресурсы планеты?

– Ну, и то, и другое, – ответил Джордж, и резкие черты лица поочередно отражали то юмор, то печаль. – Меня глубоко беспокоит вопрос, какой будет жизнь, когда дети достигнут моего нынешнего возраста. И все указывает на то, что отстойной. Мы разрушаем систему жизнеобеспечения, и, кажется, никто из властей предержащих не желает положить этому конец. Просто какая-то невероятная неспособность что-то делать! Между намерением и действием падает тень.

Вот черт, думаю я. Он уже перефразирует Томаса Элиота[36].

– Я также сознаю, какое экологическое воздействие оказывает наличие детей, а оно весьма значительно в богатом потребительском обществе, – продолжил Джордж. – Моя младшая дочка хочет то, что есть у ее друзей, ее друзья хотят то, что есть у нее, все хотят все, и к чему это приведет?

Капитализм обещает всеобщее владение всем, но у нас просто нет для этого достаточного экологического пространства – его не существует. В более бедных странах наличие детей оказывает небольшое воздействие на окружающую среду. В Индии провели интересное исследование, показывающее, что люди с самой высокой фертильностью одновременно являются самыми бедными, и большинство оказывают положительное экологическое воздействие, поскольку становятся сборщиками мусора^39. Они возвращают отработанные материалы обратно в систему. Но в Британии каждый рождаемый ребенок будет оказывать большое воздействие.

Это, утверждает Джордж, одна из проблем: многие из живущих в экономически развитых странах используют тему перенаселенности как способ уводить в сторону разговор о потребительстве и излишествах Запада.

Слишком легко говорить о людях «за границей», у которых слишком много детей, вместо того чтобы присмотреться к реальности и понять, как наш образ жизни истощает воду, кислород, землю, полезные ископаемые и пространство.

– У нас есть свеженькие статистические данные, показывающие, что за один-единственный перелет самолета из Лондона в Эдинбург и обратно перекрывается вся эмиссия углерода человеком, живущим в Сомали или Уганде, за год^40, – поведал Джордж.

Может, людям из богатых стран лучше задаваться вопросом не «следует ли нам рожать детей», а «как следует их воспитывать»?

Потом я лихорадочно пыталась сообразить, какой наиболее этически правильный горячий напиток заказать. Вместо этого попросила воды из-под крана и спросила Джорджа, может ли решение родить детей в принципе считаться рациональным.

– Просто невозможно принять рациональное решение, которое не было бы при этом эмоциональным, – возразил он. – Наши эмоции – это пароли, которые дают возможность прорваться сквозь метель данных, чтобы принять верное решение. Прямо сейчас, навскидку: какое слово сказать следующим, налево посмотреть или направо, что это за шум позади меня, не лучше ли держаться подальше от тех людей? Тысяча решений требуют принятия прямо сейчас, но я занят только одним, поскольку эмоции говорят, что на данный момент правильнее всего – разговаривать с вами.

Весь наш подход, – продолжил Джордж, – основанный на том, что решение, принимаемое под воздействием гормонов и эмоций, иррационально, не просто неверен, но и используется сексизмом как оружие. Этот подход утверждает, будто женщины – существа «от утробы»: изменчивые, управляемые незримыми силами, и, следовательно, на их решения полагаться нельзя. Но мы знаем, мужчины тоже подвержены гормональным флуктуациям. Все мы – мужчины, женщины – идем по миру, совершая поступки на основе сочетания логики, мышления, эмоций, эндокринологии, биологии, психологии и прочих «логий», сколько их есть на свете. Нет такой вещи, как чисто рациональное решение. Все подвержены влиянию всего, составляющего человеческий опыт. Чтобы принять «правильное решение», путь нужно проложить через все пункты: голову и сердце, кишки и матку.

– В молодости я был уверен, что не захочу детей никогда, просто потому, что у меня было такое представление о себе – свобода от всего на веки вечные. Наверное, таково оно у многих молодых людей, и это не обязательно плохо, – говорил Джордж, пока я расплачивалась по счету и с намеком брала в руки велосипедный шлем. – Но это представление сталкивается с реальностью приносящих удовлетворение, близких, настоящих отношений, и становится ясно: ты должен пожертвовать какой-то долей свободы, чтобы их иметь. И я думаю, они того стоят. В моем случае оно того стоило.

Иметь партнера, семью, ребенка – возможно, оно того стоило. Несмотря на риск и ответственность, несмотря на оставляемое человечеством наследие разрушения, опасности и отчаяния, возможно, оно все равно того стоило.

* * *

Честно говоря, для политически ангажированного, хорошо образованного и достаточно информированного человека было бы сущим безумием не сомневаться в нравственной подоплеке рождения детей, в то время как весь мир полыхает. Когда я, подлетая к крещендо «годов паники», сидела напротив Хелен Дарем, прося ее, по сути дела, предсказать мою биологическую судьбу, я играла в «пан или пропал» с собственными сомнениями. Если Хелен как человек, видевший худшее из того, что способно сотворить человечество, считала, что рождение ребенка – плохая идея, мне пришлось бы всерьез воспринимать голос в голове, твердивший то же самое.

И наоборот, если считала, как Уитни Хьюстон, что дети – наше будущее, наверное, у меня, наконец, появился бы аргумент, способный убедить и внутреннего критика, и уклончивого бойфренда, что следует начать пытаться зачать ребенка. Конечно же, у меня были сомнения. А как иначе? С тех пор как мне исполнилось семь лет и я посмотрела «Капитан Планета» на большом, купленном с рук, рябившем помехами телевизоре, меня тревожило то, что человечество делает с миром и с самим собой. Как ни печально, у нас нет отряда единомышленников-супергероев с модной коллекцией синхронизированных магических колец, и задача по спасению мира, похоже, ложится на таких людей как… ну… я. Вы. Мы. Людей, кому не все равно, кто внимает науке и тревожится, чем может обернуться дело не только для нас, но и для тех, кто придет после нас.

По правде говоря, тогда, в 2017 году, я на самом деле искала не объективный беспристрастный ответ на вопрос. Я не хотела, чтобы всякие авторитеты говорили, будто рождение ребенка – это акт экологической и гуманитарной безответственности. Я не хотела слышать дурные новости. Притом что вой утробы становился все громче, а таймер яйцеклеток бежал все быстрее, я жаждала, чтобы кто-то окинул взглядом выжженный и дискриминационный мир передо мной и сказал: все будет нормально, мне все равно можно родить.

Я надеялась, у Хелен Дарем найдется рациональный и одновременно полный надежды ответ на мой экзистенциальный кризис.

Пауза длилась всего секунду. Я медленно выдохнула.

Хелен расплылась в широченной улыбке и отбросила волосы с лица.

– Если хотите инвестировать в будущее, – произнесла она, глядя мне прямо в глаза, – то лучший способ – рожать детей.

Я могла бы ее расцеловать. Наконец-то я получила ответ. Может, он иррационален, может, эгоистичен, может, даже не правдив, но в тот момент он был именно тем, что я хотела услышать.

13. Пружина раскручивается

Лежа на голубой, стерильно вытертой кушетке из кожзаменителя, держась за руку широкоплечей медсестры, которую по иронии судьбы назвали Comfort[37], я слышу звяканье металлических инструментов о металлический поднос. Миниатюрная женщина-врач в темно-синих слаксах и обуви, которая навсегда запечатлелась в моих ассоциациях как туфли учительницы математики, положив ладонь на мое бедро, мягко, но деятельно вводит медицинское подобие зонтика в мое влагалище. Смотрю в потолок, мыслей нет. Сестра Утешение поглаживает меня по голове. Хочется плакать, но не от боли. Две умнейшие женщины действуют не только как профессиональные медики, но и как психотерапевты, добрые тетушки, священники, призванные к моему одру, дабы выслушать горести. Видите ли, эта конкретная спираль сидит в моем теле с тех пор, как я шесть с половиной лет назад переехала в Лондон. И поскольку я искренне не могу припомнить, сколько ей положено там оставаться, десять лет или всего пять, я пришла ее заменить. Однако в глубине души я знаю, чего хочу на самом деле: удалить. Я ищу предлог, любой, только бы убрать медную акулу-молот, которая сидит в матке и не дает быть фертильной. Я хочу родить ребенка. Я сказала это еще три месяца назад на крыше в Греции, и все же здесь, дома, этот вопрос, похоже, опять старательно прячется по углам, чтобы избежать конфронтации. Друзья знают, что я хочу ребенка. Я знаю, что хочу ребенка. И все мы тем не менее продолжаем жить как ни в чем не бывало. Когда они вежливо спрашивают меня о планах на будущее, я бормочу что-то вроде «выну спираль через год, а может, через два, может, раньше, может, позже, наверное, может, не знаю». Они мягко спрашивают: почему бы не удалить ее прямо сейчас, коль скоро я хочу ребенка? Ответ прокатывается вверх по гортани, как шар в снукере, тяжелый и неудобный. «Мой бойфренд не готов иметь детей», – говорю я, чувствуя себя глупой и жалкой, как мокрая губка.

* * *

Я поставила спираль во время последних длительных отношений – ну, вы помните, с тем мужчиной, с которым мы купили стиральную машину, потом я с ним рассталась, а потом он был диджеем на праздновании моего тридцатилетия – после эпизода, который мы в шутку прозвали «Великим Плачем». О, как мы потом смеялись! Во время Великого Плача я сидела на кровати спиной к окну и рыдала. Я плакала, как викторианка, мелкими всхлипами. Как малышка с ободранным коленом, утробно, сопливо, взахлеб. Как раненое животное, подвывая и раскачиваясь. Но вот в чем дело: я совершенно не представляла, почему плачу. Это само по себе было довольно страшно. Вообразите, ваше тело содрогается и задыхается от слез, а вы никак не возьмете в толк, что стало причиной. Это как одержимость. Почти каждый день на протяжении двух месяцев меня одолевали горе, жалость к себе, физический ужас, который делал лицо оплывшим, а костяшки пальцев белыми, и я совершенно не понимала причину. Не помню, в какой момент пришло в голову, что это может быть связано с противозачаточными таблетками и следовало бы перестать их принимать. Зато помню ощущение отравленности, когда приняла решение их принимать. Ежедневное потребление гормонов, четко знала я, делает меня печальной, жирной, одинокой, рассеянной, неотзывчивой, бесполой и тупой коровой. Мое тело на годы зависло в состоянии отложенной беременности – ложной, создаваемой этими маленькими белыми шариками эстрогена. И вдруг с предельной ясностью, которая сама по себе ощущалась как безумие, я осознала: они делают меня нездоровой. Как мы знаем, таблетки – важная часть жизни многих женщин. Они дарят миллионам некую меру контроля над телом, гормонами, сексуальной жизнью, карьерой, состоянием кожи, будущим и месячными – меру, недостижимую в прошлом. Но, как мы также знаем, воздействие контрацептивных таблеток на здоровье десятилетиями изучалось скандально мало. Для определения предположительных связей между качелями эстрогена, прогестерона и депрессии проведено немного значимых исследований.

Очень мало сделано, чтобы разобраться, подходят ли вообще таблетки для своей заявленной цели.

Например, лишь недавно всплыл факт, что рекомендованный семидневный перерыв в их приеме на самом деле придуман гинекологом Джоном Роком в надежде, что этот период сделает контрацептивную таблетку допустимым средством с точки зрения римского папы, поскольку будет имитировать природный цикл, а не по каким-то причинам здоровья и безопасности^41. Как писала клинический и молекулярный фармаколог Элис Хоуорт в The Guardian, «две трети женщин в возрасте 20–24 лет принимают комплексные контрацептивные таблетки […]. И все же за шестьдесят лет лишь немногие представители медицинского истеблишмента усомнились в необходимости семидневного перерыва. Никто не поинтересовался, действительно ли женщинам нужно терпеть боль, дискомфорт или даже просто неудобство ежемесячных кровотечений»42. Именно из-за подобного дерьма редактор, репортер и моя подруга, временами составляющая мне компанию за кофе, Вики Спрэтт, запустила в Британии в 2017 году кампанию Mad About The Pill («В бешенстве из-за таблеток»).

– У меня была очень плохая реакция на таблетки, которые состоят из одного прогестерона, – рассказала Вики.

Мы сидели в ее квартире и ели турецкие вафельные пирожные.

– Я страдала от ужасающих панических атак, казалось, будто бесконечно падаю в лифте. Я не могла выйти из дома, у меня начали появляться суицидальные мысли. Никогда прежде подобного не было, и все появилось почти сразу после начала приема этих таблеток. Тогда я принялась искать информацию о препарате; опрашивала людей, пытаясь выяснить, как на нас действуют гормональные контрацептивы, как работают, кто изучал побочные эффекты.

В рамках кампании Спрэтт побеседовала с живущим в Копенгагене профессором Эйвинном Лидегардом, использовавшим централизованные данные по более чем миллиону датчанок в возрасте 15–34 лет за 16-летний период, чтобы изучить любые связи между гормональной контрацепцией и психическими заболеваниями. Угадайте, что случилось! Он не только выяснил, что женщинам, принимавшим таблетки – либо комплексные (содержащие как эстроген, так и прогестерон), либо только прогестероновые, – чаще прописывали антидепрессанты. Также выяснил существование связи между приемом таблеток и попытками самоубийства, в том числе удавшимися, особенно среди женщин-подростков^43. В прошлом году профессор Анжелика Линден Хиршберг с кафедры женского и детского здоровья Каролинского института опубликовала результаты исследования, в рамках которого 340 здоровым женщинам в возрасте 18–35 лет, отобранным методом случайной выборки, давали в течение трех месяцев либо плацебо, либо контрацептивные таблетки, содержащие этинилэстрадиол и левоноргестрел (самые распространенные формы оральных контрацептивов в Европе)44.

По словам Хиршберг, женщины, которым давали настоящие таблетки, оценивали качество жизни как существенно более низкое, нежели получавшие плацебо. Под качеством жизни подразумевались настроение, благополучие, самоконтроль и уровень энергии. Увеличения частоты собственно депрессивных симптомов обнаружено не было; однако опрос, проведенный журналом The Debrief, выяснил: в выборке, состоявшей из 1022 женщин в возрасте 18–30 лет, 93 % когда-то раньше или в момент проведения опроса принимали медикаменты. Из них 45 % ощущали тревожность, 45 % – депрессию, 46 % утверждали, что лекарства снижают их либидо, а 58 % полагали, что таблетки оказывают негативное воздействие на их психическое здоровье^45. Но, как говорит Вики, по-настоящему удивило ее во время этих неоднократных глубинных заплывов в море данных, отчетов и исследований не болезни, не самоубийства, не заявления о тревожности и депрессии, а то, что она называет «уровень обыкновенной медицинской халатности».

– Мы знаем, что есть подгруппа женщин, на которых гормоны в контрацепции действуют физически и психически убийственно, – произнесла она с твердым взором и серьезным лицом. – Но не знаем, насколько велика эта группа, поскольку никто никогда этого по-настоящему не проверял. У нас просто нет данных. А многие из исследований, которые все же проводятся, спонсируются фармацевтическими компаниями, и поэтому опубликованные работы, конечно же, обычно показывают то, что нужно спонсорам^46.

В моем случае связь между оральной контрацепцией и резким ухудшением психического здоровья кажется бесспорной. Как ночное «кап-кап-кап» из подтекающего крана, я постепенно, изо дня в день, регулярно пускала вниз по пищеводу то, что заставляло меня терять контроль над телом и разумом.

Я больше этого не хотела. Вот совсем ничего из этого больше не хотела.

Поэтому поставила медную спираль – крохотное, не содержавшее гормонов устройство, поддерживавшее меня в волшебно, незримо, безропотно бесплодном состоянии, в котором, как я считала, должны пребывать все женщины в возрасте между двадцатью и тридцатью, чтобы жить полной жизнью и чтобы их любили мужчины.

Еще в семнадцать лет мне внушили, что от меня и только от меня зависит, не забеременею ли я. Не имело значения, что я отекала и была несчастна от приема таблеток. Не важно, что необходимость принимать их каждый день висела надо мной, как угроза. Я не могла полагаться на то, что мужчина будет контролировать свою фертильность. Беременность происходила бы в моем теле, мне надо позаботиться, чтобы она не произошла. Я не могла рассчитывать на то, что мужчина возьмет на себя равную долю дискомфорта, уныния, бремени. Я не могла расслабиться и рассчитывать, что он все решит: это я должна быть заслоном, сохранять здравый рассудок, нести ответственность. Газеты, политики, учителя, телефильмы и романы Томаса Харди – все твердили, что беременность – это удел глупых, беспечных или потворствующих мужчинам женщин^47. Это то, что делали безумные женщины для завлечения мужчины в ловушку. Или бедные, чтобы получить жилье. Или дуры, поскольку «больше ни на что мозгов не хватало».

Беременность была какой-то эгоистичной, отвратительной или несправедливой гадостью, которая рушила жизни мужчин, сокращала период их юности и в которой целиком и полностью виновата женщина.

Пусть я определяла себя как феминистку с тех пор, как отец объяснил этот термин во время велосипедной прогулки в двенадцать лет. Пусть у меня была мать, настолько прогрессивно и толерантно относившаяся к сексу, насколько это возможно для любого взрослого человека. Пусть я выросла в либеральной и образованной семье, все же нарратив «беременность – проблема женщины» в каких-то следовых количествах просочился в мое подсознание.

Именно на этой клумбе неравенства укореняются «годы паники» столь многих из нас. Фертильность, свобода, мера контроля над будущим, на которую может рассчитывать женщина, баланс сил внутри отношений. Кому предстоят большие жертвы в родительской доле, чья карьера на первом месте, какого уровня физического дискомфорта следует ожидать и кто в конечном счете принимает большие решения.

Все это искажается прививаемым чуть ли не с детства взглядом на секс, контрацепцию, беременность и родительство.

* * *

Там, на голубой кушетке, я лежала на спине, разведя колени, и широкая белая лампа светила в мои телесные отверстия. Голос дрожал, когда я объясняла, что хочу ребенка, но бойфренд не уверен. Сестра Утешение начала говорить, что, если у меня есть собственные деньги, если я готова, если знаю, что ребенок – именно то, чего хочу, следует просто взять и сделать это. Я могу определять собственное будущее. Я несу ответственность за собственное тело.

Ее слова шокировали и озадачили меня: я не могла решиться родить ребенка. И точно так же не могла сказать Нику, что собираюсь начать попытки забеременеть, как не могла сказать гравитации о планах начать летать. Я верила в гендерное равенство, взаимное уважение, личную автономию. Если это означало рыдать в лист голубой салфеточной бумаги, пока незнакомая женщина запихивает кусок проволоки в мое влагалище, делая меня бесплодной и причиняя боль, и терпеть вплоть до того теоретически возможного момента, когда бойфренд почувствует себя «готовым», – значит, разумеется, это я и должна делать. Если собираюсь стать матерью, значит, надо стать матерью в отношениях. Я видела, как тяжко быть матерью-одиночкой, и в результате хотела сделать это с партнером, который будет на моей стороне. Если это означало, что придется терпеть дискомфорт, недовольство и неудовлетворенность, чтобы его жизнь была такой, какой он хочет ее видеть, значит, это я и должна делать. Если требуется на время отложить то единственное, чего хотелось в жизни, поскольку мой мужчина не был абсолютно уверен, что обстоятельства подходящие, значит, именно это я и должна делать. Все просто: то, чего хотел он, вступало в конфликт с тем, чего хотела я. И, если он не ощущал себя готовым, моя собственная готовность не имела значения.

Теперь я понимаю, что эти абсурдные танцы вокруг моей шейки – фальстарт замены спирали, скрывавший истинное желание просто выдрать эту штуку немедленно, – был позорищем для всех присутствующих. Все мы знали, что мне нужна не новая спираль, а свобода и чувство самоценности, чтобы попросить бойфренда о ребенке. Но я не могла. Как бы я ни любила его, как бы ни доверяла, я не могла продолжать открывать перед ним ящик Пандоры с этим последним, самым главным желанием. Сделать это – значило бы подставиться под последний, главный отказ. Короче говоря, я боялась, что, если продолжать наседать со своей идеей о ребенке, он меня бросит. Риск слишком велик; потеря – слишком опасна; последствия – слишком необратимы. В то первое утро, когда я сказала Нику, что люблю его, терять было нечего. Теперь появилось ощущение, словно я могу потерять все – партнера, воображаемое будущее, шанс стать матерью.

Годы отрицательной психологической обработки внушили мне, что мужчины обзаводятся детьми только при крайней необходимости, женщины ответственны за происходящее в их утробе, и просить мужчину о чем-то, чего хочешь, значит рисковать нарваться на отказ. Факт: из всех мужчин, с которыми я когда-либо занималась сексом, ни один не брал на себя полную ответственность за то, чтобы не сделать меня беременной. Некоторые могли спросить, принимаю ли я таблетки; но большинство не делало и этого.

Мысль о том, что это их сперму, а не мою матку надо как-то изменить, чтобы предотвратить беременность, явно их не посещала. Они эякулировали в меня, прекрасно зная, что может сделать сперматозоид, и явно не испытывали даже тревоги, не говоря уже о заботе или осторожности. Как мне представляется, все они были уверены: я сама воспрепятствую оплодотворению – либо с помощью оральных контрацептивов, либо с помощью экстренного средства, которое принимается наутро, либо со временем сделав аборт. В любом случае, это не их проблема, они не собирались предотвращать ее возникновение.

Честно говоря, я могла бы к этому моменту иметь с десяток детей, отцами которых были бы мужчины, уверенные, будто у меня «все схвачено». Ни один не сделал ничего, чтобы предотвратить наступление беременности. Некоторые, возможно, даже не помнят моего имени. А тем временем мужчина, с кем я действительно хотела завести ребенка, по-прежнему встречал мои ненавязчивые намеки, раздражительные вопросы, периодические эмоциональные вспышки тяжелым занавесом пассивности, нерешительности или откровенного отказа.

Не готов. Не уверен. Неподходящее время.

И хотя я знала, что он во многих отношениях прав: мы оба, как предполагалось, начинали новую карьеру, жили в арендованной квартире с соседями, были вместе чуть больше года, – все аргументы больше не имели для меня особого значения. Мой эмоциональный мозг обладал собственной логикой и давил его доводы как слон, севший на апельсин.

Когда я шла пешком домой из той клиники, ведя рядом велосипед, я была удручена как никогда. Я проходила мимо рабочих – здоровяков в спецодежде и тяжелых сапожищах, буривших асфальт и выдиравших из земли трубы. И вдруг с такой силой, какой я сама в себе не подозревала, захотелось подойти к одному из них, ткнуться лицом в грудь и пожаловаться на то, как мне грустно. Я хотела рассказать этому мужчине – незнакомцу, стереотипному самцу из книжек с картинками, – что мое влагалище кровоточит, что у меня болит желудок, что я хочу ребенка, а бойфренд говорит, что у меня его не будет. Я хотела, чтобы он сгреб меня в объятия, пахнущие битумом, машинным маслом, потом, табаком и луком, и сказал, что все будет хорошо.

Я простояла там, наверное, секунд двадцать, пялясь в зияющую яму в дороге, из которой торчали куски металла и комья земли, а потом схватилась за руль велосипеда и продолжила путь домой, едва переставляя ноги.

Мне потребовался еще месяц, чтобы собраться с силами и, наконец, сказать Нику о желании удалить спираль. Вон ее, вон! Я сидела на краешке дивана, не дыша, вся на нервах, дожидаясь ответа. Я брала власть над своим телом; я просила о том, чего хотела. Я поднимала этот вопрос единственным способом, какой был мне известен, и это приводило меня в абсолютный ужас. Он согласился, и голос при этом почти не изменился. Я не могла поверить: я тут сижу, завязываюсь в узлы из-за решения, к которому он явно, очевидно и полностью готов! И вот наступил следующий месяц. Я записалась на удаление новой спирали. И Ник спросил, начнем мы пользоваться презервативами или я собираюсь принимать таблетки. Мне показалось, что кости превратились в свинец. Он не понял. Он вообще ничего не понял. Когда я сказала, что собираюсь удалить спираль, я имела в виду, что хочу начать попытки зачать ребенка. А Ник услышал только, что я выну спираль. И ничего больше. После стольких лет хождения по одним и тем же граблям я думала, что, наконец, внятно изложила свое дело, заявила претензию и получила мужчину, которого люблю, чтобы он пошел вместе со мной по судьбоносному пути. Но, оказывается, единственное, что я сделала, – это оставила на тех же граблях пару новых отпечатков подошв. Некоторые мужчины, даже если сунуть им под нос факт, что женщина удаляет все преграды к собственной фертильности, по-прежнему (и как только им это удается?) уверены: беременность – это теоретическая абстракция, а не повод задуматься здесь и сейчас.

Еще четыре сводящих с ума недели без секса мы разговаривали, спорили, терлись друг о друга, как галька в прибое, бьющем в один и тот же непроходимый участок берега снова, и снова, и снова. Он был не готов. Я была готова. Он хотел подождать. Я не хотела рисковать, соглашаясь ждать. У него не было работы. Я не знала, сколько яйцеклеток у меня осталось. Он не был уверен, что понимает, как быть отцом. Я знала, что из него получится замечательный отец. Он был не готов. У меня заканчивалось время. Он хотел подождать. Я больше ждать не могла. Он просил меня дожидаться чего-то неосязаемого, эфемерного и бесплотного, некоего чувства; ждать, пока он почувствует себя готовым. Но в своем теле я сражалась с материальной, кровавой правдой: каждый месяц еще одна яйцеклетка выпадает из меня, и если не начать шевелиться, да поскорее, я могу безвозвратно упустить свой шанс.

Старая шутка мамы набила мне оскомину: если бы мы дожидались, пока мужчины будут готовы завести детей, человеческий род вымер бы за одно поколение.

Разумеется, я подхожу к вопросу контрацепции как женщина, всегда представлявшая, даже надеявшаяся когда-нибудь родить ребенка. Для меня мужчины были источником возможности (т. е. спермы), но одновременно и препятствием к этому стремлению (т. е. никогда не были готовы иметь детей).

У моей подруги Терри Уайт ситуация обратная. До встречи с нынешним партнером она всегда знала, что не хочет детей, ей не нужно беременеть, у нее нет сильного желания быть матерью. И все равно мужчины в ее жизни обвиняли ее и нападали за то, что она – этакая огромная пульсирующая утроба, отчаянно жаждущая украсть их сперму и заодно свободу.

– Мы всю жизнь уклоняемся от беременности, пытаясь не пускать мужскую сперму в свое влагалище, поскольку знаем: если забеременеем раньше, чем они захотят, это будет наша вина, – сказала она, и черные, как крыло летучей мыши, глаза едва не выкатываются из глазниц, выражая отчаяние и презрение. – Когда я впервые забеременела, у меня была очень хорошая работа, и я твердо решила стать редактором до того, как мне исполнится тридцать. Но мужик, от которого я залетела, решил, – посовещавшись с приятелями, – что я сделала это нарочно. Он был в ярости. Говорил, что я сделала это, чтобы поймать его в ловушку. Я спросила: «В ловушку чего? Этого утомительного спора?»

Обожаю Терри! Даже если последовательно и конкретно утверждать обратное, как она делала всю жизнь, многих мужчин, похоже, терзает остаточный страх, что женщины, в которых они хотят сунуть член, отчаянно жаждут детей, обладают полным контролем над своей фертильностью и каким-то образом сговариваются со своими скрытными и зловещими утробами, чтобы забеременеть. И не важно, что эти мужчины уделяют примерно столько же внимания контролю над собственной спермой, сколько мартышка, кидающаяся арахисом с башни. И не важно, что они буквально ничего не делают, чтобы не дать случиться беременности.

* * *

Однажды днем я подошла к газетному ларьку в начале нашей улицы, чтобы купить марку. Шаркая мимо пыльных поздравительных открыток, пакетиков с чипсами по 10 пенсов и линялых пластиковых игрушек, я наткнулась на набор карточек с буквами алфавита, отпечатанных на плотной коричневой бумаге, задвинутый в самый дальний угол полки с канцелярскими принадлежностями. Им, должно быть, лет не меньше, чем мне. Стоили они 3 фунта 99 пенсов и были такими же «динозаврами», как рожок для уха. Я принесла их домой и под каждой буквой написала короткий параграф о том, почему люблю Ника и хочу, чтобы он был отцом моего ребенка. На листе картографической бумаги, купленном в Берлине, написала ему письмо, подробно расписав по пунктам, почему уверена, что он будет замечательным отцом. На листе миллиметровой бумаги, купленной ради этой цели за немалую цену в канцелярском магазине рядом с домом, где прошло его детство, я составила огромный список причин, которые давали мне основание быть уверенной, что мы готовы родить ребенка.

В тот же вечер я вручила ему этот ворох бумаг, как только он пришел домой. Перед лицом его флегматичного, физически ощутимого нежелания я впала в своего рода бумажную ярость, швыряясь словами, аргументами, объяснениями и письменными материалами в надежде, что он, наконец, прислушается к логике. Моей логике. Он все прочел. Вздохнул. Сказал, что не готов. Я чувствовала себя как оса в коконе из пережеванной бумаги, бегающая отчаянными кругами, пытающаяся построить что-то из ничего.

В итоге я сломалась. Хрустнула. Треснула, как яйцо под сапогом. Я села на кровать, освещенную только галогеновыми фонарями за окном, и разрыдалась. Я попросила Ника представить, каково это – когда человек, которого ты любишь больше всех на свете, отказывает тебе в единственном, чего ты хочешь больше самой жизни. Когда твою жизнь ставит на паузу чужая неуверенность. Когда от тебя требуют перевести тело в режим ожидания, зная, что время кончится, поскольку другой человек не желает думать об этом прямо сейчас. Я умоляла. Я плакала. Я роняла голову ему на колени и молила позволить мне попытаться забеременеть, посмотреть, что будет. По крайней мере, дать шанс потерпеть неудачу. Рыдая и орошая его ноги слезами, я говорила, что во мне сидит кусок металла, которого я больше не хочу, который на самом деле не дает мне получить желаемое, и все только потому, что Ник хочет еще какое-то время не думать о детях. Что он заставляет меня поставить мои чувства на паузу в угоду его чувствам. Голосом столь же сорванным, сколь и бешеным, я объясняла, как представляла, что у меня будет ребенок, еще в свои восемь, семь или шесть лет, а может, и раньше. Можешь себе представить, говорила я, как это – хотеть какой-то вещи с тех пор, как ты был крохотным мальчиком в пижамке с символикой «Арсенала», и по сей день? Можешь представить, как находишь идеального человека, с которым эта вещь могла бы стать реальностью? А потом вообразить, что твой идеальный человек целый год уклоняется от обсуждения этого вопроса, игнорирует его или говорит, что хочет отложить его обсуждение, возможно, на неопределенный срок? Что он об этом не думал, не вполне понимает, что это означает, и не знает, будет ли когда-нибудь готов?

Между судорожными глотками воздуха и всхлипами я говорила, что больше не хочу носить этот блок, этот стопор, эту петлю из проволоки, которая делает меня искусственно бесплодной. Я хочу ребенка. Я хочу его ребенка. Я знаю, из него получится великолепный отец, вместе мы будем хорошими родителями. Я люблю его и прихожу в ужас от того, что любовь к нему может заставить меня упустить свой шанс. У меня нет столько времени, сколько у других женщин, – возможно, в запасе осталось всего шесть, может быть, семь фертильных лет; возможно, чтобы забеременеть, понадобятся годы. Если я буду ждать, пока он почувствует себя готовым, окажется слишком поздно. Ему страшно попытаться, а мне страшно ждать.

Нет необходимости говорить, что это только моя версия событий – крайне специфичная, личная и субъективная, если уж на то пошло.

Я была в разгаре «годов паники» и, друзья мои, паниковала. Разговаривая с Ником сегодня, мне гораздо легче увидеть те мучительные недели с его точки зрения. Оказывается, все то время, пока я выедала ему мозг, умоляя, взывая, ярясь, он пытался рассчитать практические аспекты рождения ребенка: есть ли у нас сбережения, как он будет управляться одновременно со сменой профессии и новорожденным, сможет ли уделять достаточно времени учебе, если придется спать всего по четыре часа в сутки, на что мы будем жить в этот год, где будем спать? Со временем, по мере того как эти вопросы начнут решаться, он хотел найти способ подойти к этой теме так, чтобы не было впечатления, будто я победила в споре или он просто пошел на уступки.

– Даже когда я начал с тобой соглашаться, я не говорил этого в течение как минимум пяти подобных разговоров, потому что не хотел, чтобы складывалось впечатление, будто ты убедила меня, – недавно рассказал он. – Я не хотел, чтобы история нашего ребенка началась с моего поражения в споре. Ты, наверное, помнишь одно обсуждение – то, с которого все началось, – но я говорю, что, наверное, начал соглашаться с тобой недели за две до этого.

Так, значит, это не мои слезы его доконали?!

– Когда ты плакала, я думал: «Я согласен с ней, так что нехорошо с моей стороны об этом умалчивать». Ты тревожилась, расстраивалась, но в тот момент я уже согласился, просто тебе не сказал. Я помню, что хотел как-то иначе, красивее. А в итоге сказал именно тогда, просто чтобы ты перестала плакать.

Итак, наконец он произнес слово «да».

* * *

Считать вопрос контрацепции нефеминистским вопросом – значит утверждать, что море не мокрое. Мы живем в 2020 году, по-прежнему не имея мужских эквивалентов почти ни к одной из распространенных форм контрацепции: таблеткам, имплантам, инъекциям, внутриматочным спиралям. Мы живем с женскими противозачаточными, которые просто не подходят для своей цели, делая миллионы женщин – и тех, кто в «потоке», и тех, кто нет, – подавленными, тревожными, суицидальными, больными, паникующими, ожиревшими, терпящими боль и мириады других побочных эффектов, обсуждаемых в частных чатах и ночных исповедях по всему миру. Мы живем с современной секс-культурой, которая держит мужчин в состоянии сексуальной незрелости всю их взрослую жизнь.

– Физический процесс вынашивания беременности и родов – наше дело, – говорит Вики. – Но акт зачатия не только наш. Для него нужны двое. Вот почему нам необходима контрацепция без побочных эффектов для мужчин и женщин; она могла бы, наконец, поставить нас в равные условия.

Она могла бы просто поставить мужчин и женщин в «годы паники» на одну ступень.

Готова ли Вики верить, что мужчины станут принимать мужскую версию таблеток?

– На сто процентов, – не задумываясь, ответила она. – Я терпеть не могу все эти песни, типа «ой, мужчины слишком глупы, чтобы принимать таблетки». Мы доверяем им править миром, руководить экономикой, владеть ядерным оружием, но при этом они не могут каждый день принимать это, как мы?!

Обе вздыхаем. На взгляд Вики, решение – не дающая побочных эффектов негормональная контрацепция как для женщин, так и для мужчин.

– Как это будет выглядеть? Не знаю, – пожала она плечами. – Зато знаю, что ее необходимо разработать. Мы способны полететь на Марс, но не можем создать контрацепцию без побочек? Это же безумие!

К слову о безумии: Вики указывает, что наш сегодняшний способ применения контрацепции побуждает мужчин и женщин рассматривать фертильность до абсурда разными, нездоровыми и неполезными способами.

– Признаешь ты это или нет, но каждый раз, когда у тебя месячные, это мог бы быть ребенок. Это выходит из тебя, это кроваво, неприятно, иногда болезненно. А тем временем мужчины дрочат на бисквит и заставляют женщин есть его на спор или состязаются, кому удастся дальше брызнуть спермой: это совсем другое отношение. Но сама суть не так уж отличается. Каждый из этих крохотных сперматозоидов мог бы быть младенцем. Они живые. Но никто им [мужчинам] этого не внушает.

Это как я вечно талдычу друзьям: матка не делает детей, их делают яйцеклетки и сперматозоиды.

Благодаря чудесам современной контрацепции (и, поверьте мне, я знаю, что они воистину чудесны в сравнении с прошлым) мы можем делать вид, будто все женщины магически, незримо и беззаботно бесплодны, пока они, а может, и их партнеры не решат родить ребенка. По-прежнему выражение «обманом забеременела и родила» произносится с ужасающей частотой, словно эякуляция и осеменение – вина или выбор только и исключительно женщины. Так же часто предлагается «ждать, пока он будет готов», словно собственные готовность, надежда и намерение женщины несущественны. Это всего лишь одно из многих сводящих с ума противоречий, свойственных «годам паники», один из показателей разного восприятия у разных полов.

Разумеется, не каждая использующая контрацепцию делает это с целью облегчить жизнь людям, с которыми она занимается сексом. В знании, что ты вряд ли забеременеешь, есть определенная защищенность. Можно позволить себе больше спонтанного секса (хотя ЗППП – не шутка); или фокусироваться на карьере и не переживать, что планы вдруг рухнут из-за незапланированной беременности. Или (хочется верить) избежать необходимости делать аборт. Можно выкроить период времени, в течение которого будешь строить собственную жизнь вне материнства. Можно в какой-то мере контролировать некоторые функции своего тела.

Я уверена, на свете полным-полно мужчин, которые хотят, может быть, даже отчаянно жаждут завести семью и с трудом терпят нежелание партнерши. Полным-полно тех, кто никогда не выносит беременность и не будет рожать, чья карьера пойдет своим чередом, чье тело не изменится, кто возмущается нерешительностью партнерши, не вполне осознавая, чего от нее требуют. Я им сочувствую. Им всем.

Тем не менее это не отменяет того факта, что контрацепция позволила вырасти двум отдельным, но параллельным мирам для разных полов: один из них – тот, где женщины несут все бремя фертильности и беременности, и другой – тот, где мужчин негласно поощряют жить десятилетие за десятилетием, игнорируя репродуктивный потенциал своей спермы, пока не решат, что хотят стать отцами. Это, разумеется, ужасно несправедливо. За человеческую жизнь в такой же мере ответственны мужчины, в какой и женщины. Мы знаем, что по мере того, как мужчины стареют, их фертильность снижается, зачатие становится более рискованным не только для родителя, но и для ребенка. И поэтому бремя необратимого решения, иметь или не иметь детей, должны тащить не только женщины.

Когда я лежу на голубой кушетке из искусственной кожи в самый разгар «годов паники», разрываясь между собственным желанием и желаниями мужчины, которого я люблю, с маткой, проткнутой куском металла, которого я больше не хочу, вес этого бремени кажется неподъемным. Вот так и годы назад, опухшая и рыдающая, я смотрела через стол на пачку таблеток с чистой ненавистью и ощущала неподъемность бремени. Чтобы выровнять игровое поле, нас следовало бы тыкать носом в правду о сексе и фертильности с того самого момента, когда впервые появляется желание совать всякие штуки в дырки друг другу. Нам необходимо понять на материальном уровне, что сперматозоиды, равно как и яйцеклетки, создают беременность. Нам следует понять, что способность мужчин иметь детей конечна, как и способность женщин. Мужчины должны быть готовы адаптировать собственные тела и сексуальные предпочтения, а может, даже собственные гормоны, подставляя плечо под часть контрацептивного бремени. Вероятно, тогда мы сможем получить какое-никакое сексуальное равенство. Вероятно, тогда у женщин вроде меня будет одним поводом для слез меньше.

14. Сложный период

Глядя вниз, на свои трусы, на лоснящуюся красную жабу, сидящую поперек ластовицы, на кровавые потеки на внутренней стороне бедер, на запятнанную туалетную бумагу в руке, я не удивилась. Эта попытка с самого начала была провальной. Еще до того, как я начала надеяться. Еще до того, как увидела кровь, я подозревала, может, даже знала, что «не случилось». Пару недель назад я, наконец, вынула спираль. Теперь мы с Ником «пытались сделать ребенка».

Разумеется, удаление спирали оказало серьезнейшее воздействие на то, как я чувствовала себя в своем теле.

Хотя эти попытки были не особенно энергичными, я не могла отделаться от ощущения, словно произошла некая сейсмическая перемена и мы танцуем на краю чего-то монументального. Насколько я знала, в среднем требовался год, чтобы забеременеть, так что по ходу дела продолжала строить планы: получить место в колледже, чтобы пройти переподготовку на учителя и работать в школе по соседству, помочь заселиться новому соседу по квартире, писать для газет и журналов, пить спиртное, плавать при любой возможности и время от времени забираться в постель средь бела дня на «фрилансерскую лежку».

Когда в первый раз занималась сексом без всяких гормонов, барьеров и проволочной маленькой петельки в матке, препятствовавшей беременности, меня пронизывал почти опьяняющий трепет. Оболочка из доверия, возможности, любви и облегчения. Впервые в жизни я занималась таким сексом, который мог сделать ребенка; мог привязать меня к этому мужчине до конца дней; мог пустить корни в моем теле и полностью изменить будущее. И все же не сделал этого. В тот день, когда пришли месячные, я проследила провал яйцеклетки, мысленно вглядываясь прямо в свое тело, в себя. В то, чего никогда не было. Это не конец света, далеко нет. Но это и не начало чего-то.

Как обычно, я искала утешения у матери. По дороге домой из ее квартиры, неся с собой огромный атлас мира, выпущенный издательством «Таймс», обремененная грузом жалости к себе, печенья и чая-декаф, плача, поскольку пришли месячные (а я знала, что так и будет), я заметила мужчину, гревшегося на солнышке на болотах Хакни-Маршиз.

– Простите, у вас время есть? – окликнул он меня, коверкая английский.

Он видел слезы, поняла я. Он видел мои глаза, красные и сощуренные под солнечными лучами.

– Два часа дня, – ответила я, заворачивая к нему, ступая с дорожки в нестриженную траву.

– А, так вы англичанка, – отозвался он, ломая меня с хрустом, как шип, как ветку. Я обрадовалась такому началу – трещине, в которую проникает свет[38].

– Да, – подтвердила я, шагая к нему, облегчение и тепло расползались по моей спине под прикосновениями солнца.

– Вы могли бы быть полькой или вообще кем угодно, – пояснил он. – Теперь в нашем аквариуме кого только нет.

Незнакомец отличался характерным сочетанием грязных, отросших ногтей, тренировочных штанов, модного джемпера, густых от кожного сала волос и обветренных бледных рук, которые с ходу говорят о дистрессе, о психическом заболевании, нищете или, вероятнее всего, обо всем сразу. Он дергал длинную желтеющую траву, прокладывая узенькую лысенькую дорожку почвы между скрещенными ногами. Комментарий насчет аквариума был почти слишком заученным, очевидным, но я уже вошла в момент. Поняла это в тот же миг, когда он зацепил мой взгляд.

Я положила гигантский атлас, бросила на землю рюкзак и села по диагонали к его правой ступне.

– Да, можете присесть и присоединиться ко мне, – сказал он, как хозяин дома где-нибудь в северном Лондоне, пригласивший меня на чай. – Будь у меня сэндвич, я предложил бы вам половину.

– Будь у меня сэндвич, я предложила бы половину вам, – ответила я, выравнивая съехавший язычок ботинка.

Я знала, каким-то образом поняла заранее, что разговор с этим человеком пойдет легче, чем с кем угодно из тех, кого я встречу за весь день. Легче, чем с матерью за обедом, когда я сидела и рыдала, поставив на колени тарелку едва попробованной рыбы в панировке и белокочанной капусты, пока на телеэкране мелькали сцены очередного уютного шотландского убийства.

– Ой, у меня же огурец есть. Хотите? – предложила я, вытаскивая из сумки половину огурца. Каждый раз, когда мама уезжает на выходные, мы с сестрой получаем такие свертки с купленными в супермаркете овощами, которым не судьба задерживаться на этом свете и которые точно не долежат до ее возвращения.

– Благодарю, – кивнул он, принимая предложенный овощ с легкой, не нуждающейся в объяснениях фамильярностью человека, точно знавшего, насколько странным временами бывает мир. Знает, что повседневность бывает повседневностью только в том случае, если происходит каждый день. И поэтому сравнительно неудивительно, нестеснительно и непримечательно выходить за пределы обыденного.

– Меня зовут Дэниел, кстати, – добавил он, обдирая с огурца пластиковую пленку. – Кожицу ведь можно есть, правда?

– О да. Меня зовут Нелл. Как слониху, – добавила я, пока он отрывал маленький кусочек огурца острыми, грязными ногтями.

– Как поживаете? – поинтересовался он. Огуречный сок скатывался капельками по ладоням в разворошенную почву у его ног.

– Мне очень грустно, Дэниел, – призналась я, и слова выходили безупречно, чисто – прямо от сердца, без цензуры собственного рта или разума. – Этим утром ко мне пришли месячные, – а потом, без всякой паузы, – …а я хотела забеременеть.

Даже разговаривая с родной матерью, я не сумела договорить это предложение.

Я не сказала, почему мне так грустно, почему я так разочарована, чувствую себя такой неудачницей. Вместо этого я просто проволокла печаль по ее квартире, как влажный от пота спортивный костюм. Она не знала, что я удалила спираль. Я не хотела нести бремя ее радостного возбуждения, надежд и нетерпения в придачу к моему. «Просто очередной период нытья и жалости к себе», – несомненно, подумала она. Просто очередное мрачное гормональное настроение. Она, разумеется, не ошиблась. Просто была не совсем права.

Когда я сказала Дэниелу, что у меня есть бойфренд и я хочу ребенка, он ответил, жизнерадостно пожав плечами:

– Что ж, значит, я вне игры.

Я ответила, что да, боюсь, так и есть.

Он сказал, что нечасто ему удается поговорить с женщиной, и это мило.

– Да, женщины в целом существа милые, – рассеянно отозвалась я, разглядывая свои пальцы. – Пожалуй, мне пора.

Хотя на самом деле я знала, что возвращаться незачем. Что меня ждет? Просто пустая квартира, ластовица в пятнах, белый шум холодильника.

– Что ж, приятно было с вами поговорить, – сказал Дэниел.

– И мне было приятно, – ответила я. – Уверена, еще увидимся.

– Да, берегите себя, – добавил он вслед, когда я шла обратно к дорожке, гравию, реке, дому. – И удачи!

Я попыталась помахать в ответ, но рука не поднялась, оттянутая огромным весом атласа.

* * *

Мы очень мало говорим о не-беременности – о выкидышах, о нежеланных менструациях, о коротком окне овуляции, о годах, деньгах и гормонах, которые можно потерять в попытках завести ребенка. Для тех, кто не пытается зачать, все это может стать такими же привычными приметами «годов паники», как и разрывы отношений, свадьбы, рабочие собеседования или похмелье. Даже если ты не пытаешься зачать сама, весьма вероятно, за время пути через «поток» многие из тех, кто тебя окружает, это сделают. Ближайшая подруга, сестра, коллега, начальница, подружка невесты, любовница, соседка по квартире, водитель автобуса, новая приятельница и член парламента вполне могут переживать скорбь, разочарование, стресс и неуверенность не-беременности прямо рядом. Им понадобится твоя поддержка. Они оценят твое понимание. Разумеется, возможно, они тебе многого не расскажут, но с гораздо большей вероятностью раскроются, если сможешь показать себя как союзница: приносить еду, позволять выговариваться, проявлять доброту, не чувствовать себя обязанной развеселить их, если они не скажут прямо о желании, чтобы их развеселили. Эти вещи, каждая по-своему, – составляющие скорби, и обращаться с ними надо соответственно. Теперь я со стыдом вспоминаю, как, когда друзья – мужчины и женщины – говорили, что потеряли ребенка, держалась в стороне, меняла тему или вообще забывала. Я задолжала им извинения.

Собирая информацию для книги, читая о том, насколько часто люди не могут зачать или выносить, я была потрясена – они заслуживают признания.

Все подростковые и «двадцатые» мне постоянно угрожали случайной беременностью: школа, врачи, сериал «Домой и в путь». Особенно запомнилась одна саркастичная гинекологическая медсестра. Посреди приема, во время которого я, съеживаясь, молила дать мне «таблетку после бурной ночи», повернулась и сказала: «Достаточно одного сперматозоида, и потом – трах-бах – ты беременна». Трах. Бах. В действительности, как говорит вебсайт Национальной службы здравоохранения Великобритании, «вы наиболее фертильны в течение суток-двух в обе стороны от момента, когда яйцеклетка выходит из яичников»48. Это маленькая штучка, известная нашим друзьям как «овуляция». Можно забеременеть, занимаясь сексом в любой момент в течение недели перед овуляцией, поскольку какой-нибудь особенно неутомимый сперматозоид способен жить в человеческом теле до семи дней. Но ведь это все равно лишь… сколько там, неделя? Десять дней? Меньше двух недель фертильности каждый месяц?

Спуская неиспользованную слизистую, выстилавшую мою утробу, в унитаз, как делала уже столько раз до этого, я думала, что представление о моем теле как об огромной пульсирующей, почти ничем не сдерживаемой, вечно готовой к производству детей машине было фарсом. Я думала обо всех таблетках «после бурной ночи», которые запивала холодным кофе, и об эсэмэс, оставшихся без ответа, возможно, без всякой на то причины. Я думала обо всех гормонах, которые запихивала в опухшее, несчастное тельце тогда, когда, возможно, все равно была не способна забеременеть. Я думала о неловкости, с которой наблюдала, как первый любовник вскрывал презервативы, гадая, не проткнул ли он случайно резинку и не испортит ли мне сдачу экзаменов. Я также думала об одной из близких подруг, доведенной до такой горькой ярости бесконечным потоком отрицательных тестов на беременность, что она начала делать их в местах, в которые точно больше никогда не вернется. О ее захлебывающейся, веселой, ужасной истории о том, как она писала на полоску в женском туалете «Уолтемстоу-Молла» и ждала, в облаке из запахов дерьма и освежителя воздуха, слов «НЕ БЕРЕМЕННА» и грустного смайлика, медленно проявлявшегося на дисплее.

В статье для The Guardian, столь же примечательной своей личной честностью, сколь и описанием жизни женщины-политика, член парламента Стелла Кризи недавно писала: «Во время первого выкидыша, изнемогая от боли и кровотечения, я присоединилась к протесту за экстрадицию мужчины, который изнасиловал и убил одну из моих избирательниц. На следующий день после того, как я узнала, что остановилось сердцебиение еще одного моего ребенка, я провела публичный митинг по поводу организованной преступности. Я запланировала процедуру по извлечению его тела на тот день, когда у меня не было назначено личных встреч с избирателями. Душевно травмированная годами борьбы с бесплодием, я помалкивала об этих событиях и заботилась о том, чтобы они никак не сказывались на моих избирателях»49.

Немногие из нас так же загружены делами и долгом перед обществом, как местный член парламента, но миллионам женщин знаком конфликт между работой и болью. «Нельзя останавливаться, надо надеть какие-нибудь свободные брюки, не опоздать на работу, не показывать никому, что у тебя на душе, только немножко поплакать в туалете в обеденный перерыв. Не позволяй себе сломаться, ты профессионал. Нет сил идти на обед. Не слушай музыку, чтобы не разреветься. Если начнешь плакать, вспомни про рабочий отчет. В сердце горечь, но в ящике входящих полно писем». По сведениям благотворительной организации Tommy’s, одна из четырех беременностей, о которых становится известно, заканчивается выкидышем^50. Поэтому велика вероятность, что все мы знакомы с как минимум одной женщиной, которая шла на работу на следующий день после неожиданного кровотечения или трагического 12-недельного скриннинга. Может, мы даже сидели рядом с ней.

«Теперь я снова беременна и дрожу от страха, – рассказала Кризи, – не только за то, что снова ничего не получится, но и потому, что знаю: мое твердое решение разделять личную и профессиональную жизнь стало неосуществимым».

В Бразилии, по словам одной подруги, женщины чаще говорят окружающим о том, что беременны, как бы рано об этом ни узнали. Тогда, если случается выкидыш, друзья приходят к женщине с едой, цветами, публичной демонстрацией сочувствия. Мне кажется невероятно цивилизованным этот подход: считать все беременности – сколь угодно недолгие – важными в этом смысле событиями. И отсутствие обязанности перестрадать эти первые тошнотворные, изнурительные, неуверенные месяцы под пологом секретности дарит какую-то странную свободу. Ибо выкидыши – действительно очень частое явление. Новое исследование эволюционного генетика Уильяма Ричарда Райса из Калифорнийского университета указало, что более половины успешных оплодотворений заканчиваются выкидышами, многие из которых просто случаются слишком рано и поэтому остаются невыявленными^51. Так что же с этими беременностями? С теми, которые даже не выходят за пределы менструального цикла? С теми, на которые никогда не реагирует бумажная полоска? С теми, которые выглядят как просто еще один упущенный шанс стать беременной? Они есть то, что моя подруга и бывшая начальница Ребекка Холман называет «эмбрионами, которые не встроились в матрицу». Мы с ней сидели за сэндвичем с моццареллой и исполинских размеров булочкой однажды днем неподалеку от ее офиса. Ребекка рассказывала о своем «потоке», об уникальном, но знакомом мне до мельчайших подробностей курсе, который ее жизнь прокладывала в «годы паники». Туда вошли увольнение по сокращению через две недели после тридцатилетия, жизнь в одной квартире с лучшей подругой, которая только что рассталась со своим давним бойфрендом, слишком много выпивки, слишком много баров и хаотических знакомств. Некоторое время спустя она сошлась с теперешним партнером и начала пытаться зачать ребенка. Что меня поражает, так это отчетливость, с которой она до сих пор помнит подробности каждого месяца, каждых нежеланных месячных после того, как они с партнером начали «трахаться целенаправленно».

– Пару раз я думала, что там был эмбрион, который просто не прикрепился, – объяснила Ребекка, – либо потому что эти менструации приходили позднее, либо были несколько обильнее. Я бы сказала, что за год попыток это случалось, наверное, пять или шесть раз.

Я подумала о собственной печальной сцене в туалете и сочувственно вздохнула.

– Я очень рада, что это случалось именно так, потому что, наверное, выкидыш на шести или восьми неделях дался бы намного тяжелее, – продолжила Ребекка. – Бывали моменты, когда я паниковала и расстраивалась, но потом думала: правильно, попробуем снова. А если не получится, пройдем тесты.

Как и многие женщины-профессионалы, ориентированные на карьеру и живущие в большом городе, Ребекка не пыталась забеременеть до тридцати пяти лет, несмотря на то что всегда знала: она хочет детей. Партнер старше ее, но, как она говорит, «раньше в моей жизни не было никого, с кем бы хотелось завести ребенка».

Ребекка настояла на анализах, как она объясняла, «не потому что думала, будто у кого-то из нас есть проблема, а потому что у меня мало времени, надо было выяснить поскорее».

Ах, это время, которого мало! Жажда определенности. Боль неизвестности. Эти знакомые басовые ноты, которые контрапунктом звучат под мелодией «годов паники». На самом деле анализы показали, что у них все в порядке. А она все равно не беременела.

– Когда месячные пришли в первый раз, я очень смутно представляла, в нужный ли момент мы все сделали, – вспоминала Ребекка, отсчитывая месяцы на пальцах. – Но во второй раз была уверена, что мы попали в точку, а менструация ни с того ни с сего пришла раньше. В следующем месяце у меня примерно шесть дней после овуляции было такое странное вздутие, небольшое кровотечение, и я думала, что, может быть, это оно: практически как в учебнике. Но оказалось просто несварение, а спустя еще пару дней пришли месячные, опять раньше положенного. Тогда я напилась в хлам и облила слезами бойфренда, который тоже не выдержал и заплакал.

Через несколько месяцев попыток Ребекка решила, что не может допустить, чтобы на этом зациклилась вся жизнь. Размах качелей от надежды до разочарования был слишком велик. Хватит тестов на беременность, глубоких заплывов на форумы и паники. Они решили начать ЭКО, записались на прием и готовились к самом сухому из «сухих январей»[39].

– Так что в результате, – добавила Ребекка, – я была уже пять недель как беременна, когда сделала анализ. Помню, как шла домой, и хотелось пи-пи, а я думала: «Ой, надо бы не потратить мочу зря».

В тот вечер на тесте проявилась совсем бледная полоска, однако Ребекка была достаточно потрясена ею, чтобы тут же расплескать полный стаканчик мочи по всему полу. За здоровье!

* * *

Через пару дней после заеденной огурцом печали по не наступившей беременности я поехала на сеанс, сказала психотерапевту, что не беременна, расплакалась от разочарования, погрызла заусенцы на пальцах и стала ждать, скажет ли он для разнообразия хоть пару слов утешения, вместо того чтобы с хирургической точностью перефразировать мои же слова.

– Вы уже знаете, как я полагаю, что срок может быть еще слишком небольшим, чтобы стало заметно? – спросил он.

Я оторопела. Буквально оторопела от собственной тупости. Где-то в дальних закоулках мозга хранилось что-то о тестах на беременность, о ложноотрицательных результатах, гормональных изменениях и ожиданиях. Но я не делала такие много лет, старалась никогда не читать вкладыши-инструкции и поэтому совершенно забыла и, честно, даже не представляла, что тест может дать неточный результат.

На той же неделе я вошла в ванную комнату посреди светло-серого дня и сделала еще один тест. В ожидании результатов меня охватило почти такое же чувство, как в тот момент, когда я пришла за результатами школьных выпускных экзаменов: нервное возбуждение, трепет, надежда – в сочетании с вечным вторым голосом, который спрашивал, что я чувствую, как выгляжу, как могу отреагировать. Может, именно так женщина ощущает, что беременна? Уверенно ли я выгляжу?

Как ни странно, помнится, пока две параллельные линии проявлялись на светлом бумажном фоне, я подумала, что в этот раз тоже не удивлена.

Я чувствовала себя счастливицей. На это и надеялась. В отличие от очень многих подруг и коллег, которые, как я знала, пытались залететь годами, я забеременела спустя всего два месяца. Я вошла в спальню, развернула бумажного журавлика, которого Ник подарил мне на одном из первых свиданий, написала внутри «я беременна» и оставила на его подушке.

Однако этот факт мне почему-то никак не удавалось закрепить. Ни в сознании, ни в теле. Я не могла до конца поверить в то, что нечто столь потрясающее действительно утвердилось в моей утробе. И поэтому несколько недель спустя, зависнув над унитазом в помещении одного южнолондонского склада, в окружении пустых банок и грязных отпечатков пальцев, сделала еще один тест (наверняка вызвав своей медлительностью раздражение других страждущих в очереди). Я смотрела, затаив дыхание и приспустив трусы, как снова появлялись полоски-близнецы, показывая, что я по-прежнему – пока – беременна. Третий тест сделала дома у подруги, ничего ей не сказав, и еще один в то утро, когда надо было идти на первую встречу с акушеркой, полагая, что она попросит предъявить ей какие-то доказательства того, что я на самом деле настолько беременна, насколько уверяю. Неделями я носила эти четыре разных положительных теста в сумке, как пропитанные мочой амулеты, пытаясь отогнать ползучий страх, что это может исчезнуть. Я доставала их в автобусе или дома в кухне, выкладывая на стол, и просто смотрела на полоски своей фертильности, пытаясь каким-то образом запечатлеть эту информацию в сознании.

В те первые недели моя беременность казалась такой хрупкой, что я не могла никому о ней рассказать. К тому времени как я собралась с мужеством, чтобы признаться заведующей кафедрой английского языка в колледже, куда меня приняли для переподготовки на учителя, мне уже приходилось застегивать пояс брюк над выпирающим животом английской булавкой. Совершенно издерганная нервным чувством вины, я вошла в ее кабинет с пепельно-бледными щеками, готовая встретить волну обвинений. Мне казалось, я кого-то подвожу. Эта организация дала мне возможность, предложила поддержать меня во время смены профессии, продемонстрировала веру в мои способности, а я сейчас швырну все это ей в лицо. Я также ощущала себя виноватой в том, что, будучи женщиной за тридцать, вношу свою лепту в подтверждение старого дискриминационного утверждения, что женщины в «потоке» больше интересуются детьми, чем карьерой. Я собиралась сильно осложнить жизнь многим людям: коллегам, начальнице, ученикам, любой тридцатилетней женщине, которая в будущем будет претендовать на такую же должность.

А на самом деле лицо завкафедрой расплылось в широченной улыбке.

– Поздравляю! – воскликнула она. – Это чудесно.

Я не могла поверить в свою удачу. Никаких пассивно-агрессивных комментариев, вздохов, нескромных вопросов, ничего, кроме благожелательности и утешения…

Однажды, почти год спустя, я сидела на низкой стене на тихой улочке жилого района и кормила грудью сына, когда та же завкафедрой прошла мимо, везя в прогулочной коляске собственного ребенка. Оказалось, через считаные месяцы после того, как я вошла в ее кабинет, пристыженная и неловкая, чтобы признаться в своем положении, она сказала то же самое своему начальству.

В тот первый триместр меня одолевала тревога при мысли о том, как сообщать новости тем подругам и родственницам, которые, как я знала, пытались забеременеть гораздо дольше меня. Я помнила чуткий поступок одной школьной подруги, которая написала мне лично, сообщая о своей беременности, прежде чем выложить пост в социальных сетях, таким образом дав мне время прийти в себя, прежде чем новость полетела дальше. И поэтому за несколько недель до того, как начать оповещать людей, я села за стол и долго-долго составляла черновики сообщений, предназначенных для той горстки женщин, которых, как я знала, моя беременность заденет сильнее всего. Подруге, у которой недавно был выкидыш. Подруге, которая, как я знала, последние два года лечилась от бесплодия. Подруге, которая хотела родить ребенка намного больше, чем сделать карьеру, но не могла найти подходящего человека для создания семьи. Однажды такую любезность оказали мне, и теперь настала моя очередь постараться передать ее дальше.

* * *

Поскольку средний возраст, в котором британки впервые беременеют, увеличивается, мы становимся более восприимчивыми к усилиям индустрии, пытающейся убедить нас, будто фертильность можно контролировать с помощью денег, а не биологии. Это, как ни печально, полная чушь.

В недавнем интервью для «Дейли телеграф» председатель Управления по оплодотворению и эмбриологии человека (HFEA) Салли Чешир утверждала, что «возрастных» женщин в Соединенном Королевстве эксплуатируют клиники ЭКО, «наживающиеся на надежде»; что эти частные клиники используют «грубую» тактику продаж, чтобы убеждать «уязвимых» людей пройти лечение^52.

Репродуктивные клиники таргетируют и эксплуатируют тревожность и уязвимость одиноких женщин в начале четвертого десятилетия жизни, рекомендуя замораживать яйцеклетки и эмбрионы, несмотря на сравнительно низкий процент успеха. И женщинам в возрасте за сорок «впаривают» надежду и в нагрузку продают так называемое «дополнительное» лечение, например, клей для закрепления эмбриона в матке и скрэтчинг эндометрия, хотя нет клинических доказательств какого-либо влияния подобных видов «лечения». По данным BBC, «последние исследования HFEA показывают, что среди тех, кто использовал собственные яйцеклетки, на 2265 пересадок эмбрионов в 2017 году только 75 женщин в возрасте 43–44 лет в итоге родили ребенка. Для женщин старше 44 лет доля успеха оказалась еще меньше, в общей сложности составив 1 % за все время между 2004 и 2017 гг.»53.

Семьдесят пять женщин из тысяч. Если бы речь шла о лошади, вы бы на нее не поставили. Не говоря уже о поддержке ставки скрэтчингом копыт за 2000 фунтов и клеем, обеспечивающим прыть.

Как бывает слишком часто, все шишки валятся на женские тела, а не на социальные структуры, в которых мы живем.

Насмешки над женщиной за сорок, надеющейся забеременеть, вместо вопроса, почему она считала невозможным для себя взять отпуск, перестать зарабатывать и уйти в декрет в двадцать или тридцать с хвостиком. Шок и ужас при виде женщин, рожающих двойню или тройню на пороге среднего возраста, вместо того чтобы узнать, как им агрессивно навязывали ЭКО в период наиболее уязвимого состояния. Возмущение в адрес женщины, тратящей тысячи фунтов на лечение бесплодия, альтернативную медицину и сомнительные с научной точки зрения процедуры, вместо сомнений в правильности социальной, экономической, финансовой и половой политики, которая заставила ее и партнера откладывать детей, пока не стало слишком поздно. Разумеется, я ощущаю глубокое и неподдельное сочувствие к любой женщине, которая не может забеременеть тогда и так, когда и как она хочет. Пусть я лишь краем глаза заглянула в этот мир, сидя на толчке и наблюдая, как из меня вытекает эпителий моей утробы, но этого достаточно, чтобы ощутить, как это может быть безнадежно, изнурительно и в какое бешенство это может приводить.

Все мы можем только радоваться историям о тех, кто после нескольких лет попыток, проваленных циклов ЭКО и мрачных разговоров в кабинетах консультантов просто опустили руки, перестали трахаться по календарю, однажды вечером выпили бутылку вина, а две недели спустя обнаружили две полоски. И такие истории действительно случаются. Но нам не следует позволять радужным сценариям заслонять реальную и неизбежную альтернативу, с которой сталкиваются каждый год тысячи: иногда беременность просто не может наступить и не наступает.

Нам нужен другой нарратив: иногда люди, которые хотят детей, в итоге их не имеют. Что бы ни было причиной – время, гормоны, физиология, болезнь или мириады других факторов, способных влиять на фертильность, – часто она остается неизвестной. Но мы как культура можем признать: бездетная жизнь, по собственному выбору или нет, так же законна, нюансирована и достойна внимания, как жизнь родительская. Люди без детей часто вносят намного больший вклад в общество (а природным ресурсам Земли обходятся намного «дешевле»), чем родители. Нам нужны, как выражается моя подруга Элли из Берлина, лучшие бездетные образцы для подражания.

Стоит указать, что для некоторых женщин их месячные – не более чем заноза в заднице: грязная, некомфортная, отвлекающая и – если учесть, сколько всего необходимо, чтобы попросту не залить кровью всю мебель, – дорогостоящая. Менструация не ощущается ими как упущенная возможность, как очередная песчинка, падающая в таймере яйцеклеток в их утробе, как потенциальный потерянный ребенок. Она ощущается просто как кровь. У меня есть подруги, которые никогда не хотели детей, не имеют желания беременеть и относятся к своей фертильности так же, как я к футболу: «Для некоторых это важно, но лично мне до фонаря». Таким людям моя реакция на обнаруженную беременность покажется чем-то совершенно чуждым. Однако это не значит, что они равнодушны, не умеют сочувствовать, не хотят помогать.

Миф, будто женщины всегда существуют в состоянии конкуренции и антипатии друг к другу, – чушь собачья. Конечно, есть те, кто друг друга ненавидят, не соглашаются с образом жизни, критикуют решения и не питают никакого интереса к существованию друг друга. Есть женщины, которые считают мою жажду беременности смешной и абсурдной. Есть и другие, ощущающие жгучую зависть ко мне, забеременевшей так быстро. Есть женщины, которые встречают менструации с облегчением, поскольку терпеть не могут саму мысль о беременности. Есть те, кто считает выкидыш избавлением от будущего, которое они не планировали. Есть женщины, считающие дни до менопаузы, когда не надо будет решать, «сохранить или не сохранять». Есть настолько травмированные потерей ребенка, что не решаются попробовать снова.

Люди, испытывающие все оттенки чувств к перспективе родительства, месячным и давлению фертильности, вполне могут сосуществовать, поддерживать друг друга и понимать чужую позицию. Здесь есть место для всех нас. Если только вы не стоите в очереди к одному-единственному туалету в сыром складском помещении в Южном Лондоне, где каждая сама за себя.

15. Камышницы

Куча хвороста, наваленная на сиденье весельной лодки. Среди прутиков и веток – травинки, кувшинка, выброшенная кем-то конфетная обертка, обломок пластиковой вилки и то ли кусок шпагата, то ли хвостик тампона. Все вместе похоже на сильно обтрепанную корзинку для шопинга, брошенную в канал и собравшую на себя все водоросли.

Это гнездо, выстроенное практически за один день парой камышниц рядом с причалом Кенвудского женского пруда. В считаных метрах от поста спасателя (с которого я, работая в этом качестве на полставки, ежедневно помогаю спуститься в воду седовласой австрийке) сидит камышница-наседка, которую явно не смущают загорающие топлес, гериатрический брасс и периодически атакующие ее цапли. Согласно главе 1 Закона о дикой природе и сельской местности от 1981 года считается правонарушением намеренно забирать, повреждать или разрушать гнездо любой дикой птицы в то время, когда оно используется или строится^54. То есть до самой осени камышница будет красиво сидеть в своем дощатом домике, а нам с коллегами придется заниматься тяжелым ручным трудом, балансируя на сапборде или уходя по бедра в ил. Наверное, стоит купить вторую весельную лодку.

На дворе апрель 2017 года, и я работаю спасателем на Кенвудском женском пруду в Хэмпстед-Хит, в этом скандально известном уголке городского покоя, сапфического позирования, зимней закалки, литературного вдохновения, потного отдыха и избалованной дичи, столь любимом всеми, от Эммы Уотсон[40] до Маргарет Дрэббл[41]. Это пруд. Природный, пресный, с бурым дном, полный рыбы, растений, уток и женщин. Он открыт все дни в году, замерзает зимой, на входе есть табличка с надписью: мужчинам, собакам, детям вход воспрещен.

Для женщин, которые здесь плавают, это еще и райский уголок: тихая гавань, спасательный круг, сообщество, третье легкое.

Я выгляжу как плод беззаконной любви Рональда Макдональда и уличного светофора: вырвиглазно-красные шорты, ослепительно-желтая толстовка и влажное, бледно-зеленое лицо. А еще я на третьем месяце беременности, усталая, вспыльчивая и часто отбегаю к задней части пирса, чтобы тихонько поблевать в большое красное пластиковое ведро.

Мне задали вопрос, не хочу ли я поработать спасателем, прошлой зимой, когда я плавала здесь под дождем, льдом и снегом шестой год подряд. Я хорошо себя зарекомендовала. И была в восторге. Работа на женском пруду всегда была работой моей мечты – свежий воздух, необременительное расписание, физическое противоядие писательской жизни, прикованной к письменному столу, – так что я быстренько записалась на недельные подготовительные курсы. Уплатила взнос, прочла учебное пособие и через считаные дни узнала, что беременна.

Слава богу, когда я позвонила Рэю, руководителю курсов, чтобы спросить, смогу ли продолжать спасательскую подготовку и сдать экзамен с восьминедельной беременностью, он тут же ответил: «Конечно. А почему нет?»

Когда спросила остальных спасателей женского пруда, не будут ли они против беременной коллеги в коллективе, мне напомнили, что всего пару лет назад старшая смены проработала всю беременность вплоть до последнего триместра.

Наблюдать за прудом можно и с ребенком под ребрами; пробираться сквозь толпу, мыть туалеты, проводить сердечно-легочную реанимацию и орать на подростков можно с новым человечком, пинающим тебя в мочевой пузырь.

Однажды во время перерыва на чай (с той же вероятностью крапивный, с какой и листовой) я стояла на серой бетонной глыбе поста спасателей и смотрела на гнездо камышниц. Наблюдала, как самочка раздувала белую грудку, встряхивала хвостовыми перьями, быстро трепетала крыльями, а потом садилась и не двигалась. Я наблюдала, как она сканирует взглядом края пруда – для нее это целое озеро. Я видела, как от быстрого дыхания ее короткие грудные перышки прилегали к сучкам гнезда. Потом заметила, как ее партнер – отважный и энергичный самец, которого мы прозвали Мартином после того, как он стал весьма знаменит особенно зрелищной разборкой с чайкой, – упорно плыл с другого конца пруда вдоль сотни метров береговой линии, мимо кувшинок, спасательных кругов, плакучих ветвей и водяных ирисов, с большим мокрым листом в клюве.

После нескольких часов отлучки, когда его не было ни слышно, ни видно, он наконец вернулся. Забравшись по веслу на борт, он прыгнул в лодку и поковылял вдоль сиденья. Между двумя птицами произошел микросекундный визуальный контакт, а потом он быстро и тщательно уложил влажный, пружинящий лист под брюшко подруги.

Все это – плаванье, ожидание, метания и ныряния – только чтобы ей было чуточку удобнее, чтобы гнездо было чуточку мягче, а ее работа – чуточку легче. Все их существование этой весной – акт веры: друг в друга, в свои яйца, в это гнездо, в природу и будущее. В данный момент их жизнь не имела большей цели, чем сохранение в тепле кладки веснушчатых яичек размером с грецкий орех. Пока птенцы не оперятся, они связаны долгом и взаимозависимостью. Ее вера, что он вернется, присмотрит и сохранит ей жизнь, и его преданность невидимым отпрыскам едва не заставили меня разреветься. Я заглянула в лодку со слезами на глазах.

Несколько часов спустя в галогеновых сумерках Восточного Лондона я попыталась рассказать Нику об этом моменте, об этих птицах, об их цели, о доверии, о верности и не смогла. Просто сорвалась.

По правде говоря, в лице этих птиц я ощутила некоторое оправдание для себя. Неделями я смотрела, как Ник уезжал на работу, пересекая Лондон на велосипеде, метро и поезде, по полтора часа в каждую сторону, и – вот честно! – гадала, вернется ли. В те длинные, пустые дни я жаждала, чтобы он пришел домой с чем-то – письмом, цветами, клочком ткани. Это показало бы, что он думал обо мне, несмотря на расстояние; что он будет рядом, когда я начну больше всего в нем нуждаться.

Мне нужно было заверение, что я могу доверять ему, что существую в его внутренней жизни и он не свалит в закат при первой возможности.

Для женщины, которая потратила всю подростковую и взрослую жизнь на старательное создание каменно-твердой раковины независимости и самозащиты, это новое чувство казалось пугающим. Женщине, всегда полагавшей, будто единственный способ заставить мужчину остаться – ни о чем не просить, ни на что не рассчитывать и ничего не планировать, это казалось опасным. Я ощущала себя вскрытой и подставленной хлещущему ветру уязвимости, потребности и надежды. Если бы Ник бросил меня, я осталась бы не просто беременной и с разбитым сердцем. Мне предстояли бы шесть месяцев, а может, и год, в течение которого я не смогла бы работать. Мне некому было бы передать младенца в моменты физической слабости или эмоционального дистресса. У меня практически не было бы времени повидаться с подругами, не говоря о знакомствах с другими матерями. Слишком многое из того, что я считала своей идентичностью как независимой женщины, было бы ограничено или утрачено. И все же я боялась показать, насколько сильно буду от него зависеть, опасаясь, что это отпугнет его, оттолкнет прочь.

Разумеется, этот страх так же вредоносен для мужчин, которых женщины держат на расстоянии вытянутой руки, как и для женщин, которые обнаруживают свое несчастье и одиночество. Я должна была каким-то образом показать Нику, что полагаюсь на него, и верить: моя зависимость его не оттолкнет. Вот она я, этакое человечье гнездо в ярких красных шортах с надеждой, что обо мне позаботится партнер, который проводит девяносто процентов дневного времени в другом месте. Меня предупреждали о рвоте, утомляемости и бесконечном ссанье, однако об этом никто не предупреждал. Никто не говорил, что я буду ощущать себя такой уязвимой.

Приглядывая за прудом, утирая лицо рукавом желтой, размера XXL, толстовки с надписью «Спасатель Хэмпстед-Хит», сделанной по заказу городских властей Лондона, я повернулась и увидела Джейн, мою подругу и коллегу, которая лежала ничком на причале, тянулась вниз рукой, точно экскаваторным ковшом, и пыталась подцепить маленькое изогнутое перышко с поверхности пруда. Потом вдруг вскочила и, сияя улыбкой, взметнула его в воздух, точно кубок Уимблдона.

– Хвостовое перо утки-мандаринки! – возопила она. Ее лицо – палетка из лосьона от солнца, бровей, обветренных щек и чистой радости. – Просто восхитительно!

Я познакомилась с Джейн в пруду как с сестрой по увлечению плаванием; она лежала на бурой шелковой поверхности, глядя в небо. В тот же день я увидела ее в разноцветной спасательской экипировке. Джейн стояла на причале, поблескивая волосками на ногах, отражавшими солнце, и дирижировала бодрым хором «С днем рожденья», адресованным одной из женщин в пруду. Босая, без лифчика, стоя на сложенном полотенце и одеваясь, я присоединилась к пению. Такова особенность Джейн – хочешь не хочешь, а присоединишься. Что бы ни предстояло сделать – нарядиться ведьмой, чтобы прыгнуть в пруд туманным хэллоуинским утром, забраться на дерево, нависающее над хрустальными водами Шлахтензее в Берлине, нырнуть в Темзу в Ричмонде или колесить по Лондону в ее большом белом кэмпере: если Джейн в деле, то и я с ней.

На первый взгляд мы совершенно разные. Ей шестьдесят два, одиночка, училась в сельскохозяйственном колледже, живет одна, ухаживала за партнершей все время, пока та болела агрессивным и в конечном счете фатальным раком груди, плотничает, ест на завтрак фруктовые сэндвичи, хотела быть исполнительницей современных танцев и обладает телом, которое кажется вырезанным из железного дерева. Еще у нее никогда не было детей.

Тем летом я отстаивала свои смены в жару, побившую все рекорды, беременная, выскребая дерьмо из туалетов, вытаскивая в жизнь подростков с приступом астмы, прочищая стоки и подбирая собачье дерьмо на лужайке, – и все это под аккомпанемент нерожденного сына, который ворочался и пихал меня в ребра, как Моби Дик. И гадала, что Джейн думала обо мне, обо всех беременных, каждый день купающих раздутые животы в лучшей пресной воде Лондона. Жалела ли нас, отчаивалась, завидовала или считала наше раздутое состояние не заслуживающим внимания?

– Я невероятно восхищаюсь всеми беременными, которые сюда приходят, – сказала Джейн однажды майским вечером, когда мы сидели на лужайке с видом на пруд. – Мне так нравится, когда они впадают в гнев, желая выпихнуть из себя ребенка, перенашивая его. И я обожаю «состояние богини», когда они сияют этаким иномирным светом и становятся вдвое больше себя прежних. И перепуганных: всех новичков, опасливо спрашивающих, безопасно ли здесь плавать. Конечно, в следующий раз они тут скачут с вышки с бутылкой красного вина.

Мы посмеялись. Я выкроила пару часов, чтобы прийти на пруд и хорошенечко допросить этот символ женской независимости будущего насчет ее решения не иметь детей.

– Это не было решением в том самом, окончательном смысле, – поправила она меня, поедая из ланчбокса мюсли, размоченные в апельсиновом соке. – Я очень хотела детей с людьми, в которых влюблялась, в те моменты, когда отношения всеобъемлющи, близки, словно мы – одно целое.

У меня трижды были длительные отношения; последние – особенно долгие. Мы всегда шутили, что пятнадцать лет пытаемся завести ребенка, но пока не получается. Это был наш способ шутливо уйти от вопроса. Я еще валяла дурака, добавляя: «Но пытаться тоже приятно».

– У меня однажды возникло неудержимое желание родить ребенка, когда мне было года двадцать три и у старшей сестры родился первенец, – объяснила она, срывая травинку у ног. – Я приехала в больницу, увидела это существо и подумала: «О-о-о, я тоже хочу такую ляльку». Я и не думала, что когда-нибудь так сильно захочу. Но всегда обожала младенцев и детишек; не в этом проблема.

Повисла многозначительная пауза. Передо мной в кустах прокрался кот, какая-то женщина нырнула в холодную зеленую воду.

– Мама рассказывала в наглядных физических подробностях, что такое рожать детей, примерно с моих десяти лет. Не то чтобы такие рассказы могли меня остановить, но я знала, что это за собой влечет. Я знала, как опасна беременность для матери и ребенка. В моей семье многие дети не дожили до рождения. Из тех, что дожили, многие умерли в раннем детстве. Это был мир, где я выросла. Я видела его ужасы и блаженство.

Ужасы и блаженство. Выражение, которое останется со мной. Оно напоминает слова моего друга Йона за чашкой кофе, когда моему сыну едва исполнился год:

– Конечно, рождение ребенка – поступок совершенно иррациональный. Будь это рациональным решением, никто бы его не принимал.

Вот только мы не полностью рациональные существа. Мы еще и эмоциональные бестии, стадные животные, болтливые мартышки.

Мы строим жизнь вокруг людей, историй и чувств.

Как, интересно, Джейн относится к собственной независимости, своей бездетной жизни? В какой момент секс, выбор и любовь сплелись в нынешнюю ситуацию?

– Думаю, дело в словах отца, сказанных, когда я собиралась уезжать из дома в университет: «Если забеременеешь, можешь больше здесь не появляться», – рассказала Джейн, глядя куда-то выше верхушек деревьев. – А еще я с детства помню историю о том, как маме хотелось сбросить первого ребенка с моста Барнс. У нее была очень плохая реакция на первую беременность; то, что мы нынче называем послеродовой депрессией. У них не хватало денег на еду, и они всем семейством жили в одной комнате. Это было очень тяжело. Я всегда считала себя генетически похожей на маму и знала, что она хотела это сделать. Так действительно ли я хочу того же себе и своему ребенку? Хочу ли быть одной из тех, о ком пишут в газетах? Кроме того, я думаю, неверно считать, словно любая женщина заботливая и ласковая и у любой есть материнский инстинкт. Неужели только из-за того, что я женщина, я обязана быть матерью?! Именно!

Рабочая жизнь Джейн состоит из присмотра за людьми, заботы об их безопасности, кормления утят, создания развлечений, сплачивания сообщества, творчества. Еще она ухаживала за любимым человеком – изо дня в день, преодолевая невыносимую боль и уязвимость. Она выполняла физическую и эмоциональную работу любви. И все же, когда я спрашивала, почему у нее никогда не было родных детей, никогда не было усыновленных или приемных, она в конечном счете назвала свое решение «эгоистичным». Это меня удивило. Я до сих пор считаю эгоистичным собственное решение иметь детей. И тут у меня мелькнула мысль: с какой стороны ни рассматривай, женщине все равно покажется, будто ее решение эгоистичное, эгоцентричное и поэтому открыто для критики. Интересно, испытывают ли что-то подобное мужчины?

Есть, однако, у Джейн в сердце что-то вроде сожаления, что-то вроде скорби.

– Единственное, отчего немного… больно, – сказала Джейн, указывая на грудь, словно определяя физическую боль, – оттого, что я очень недолго побыла бабушкой для внука моей подруги. Ее дочь успела родить за пять дней до смерти Элисон. Мы увидели малыша через считаные часы после рождения. Я в шутку сказала: «Я – твоя Гренни Смит». Дурацкая игра слов, но меня это забавляло. Увы, теперь мы редко контактируем, но такова жизнь.

Мне даже в голову не приходило, что, если ты не мать, это означает, что ты вряд ли станешь бабушкой. Когда твои сверстницы будут проходить путь материнства и становиться бабушками, твое положение снова выделит тебя среди других.

Джейн сглотнула.

– Последними словами Элисон были: «Разве он не красавчик? Иди и расскажи на пруду…» – больше она ничего не сказала.

* * *

Если «годы паники» характеризуются пульсирующим подводным течением фертильности и неуверенности, то природа беременности и раннего материнства так же присуща «потоку», как и все до нее. Ни за что на свете я не стала бы утверждать, будто женщина обязана родить ребенка, чтобы самореализоваться, и ничто в жизни так не побуждало меня активно ратовать за выбор и аборты, как беременность и становление матерью. Но я буду утверждать, что материнство – это рубикон, который, как только его перейдешь, отменить нельзя.

Говоря о решении иметь детей, мы должны говорить и о решении не иметь детей. Во многих случаях это означает аборт. При положительном решении надо говорить о реальности беременности и о том, почему некоторые могут захотеть прервать ее. Чтобы понять аргументы в пользу репродуктивного выбора, возможно, полезно без лишней сентиментальности сообщить о том, что на самом деле включает в себя данное явление.

В первом триместре женщина заново создает половину своего общего объема крови. Подумайте о происходящем с телом, энергией, витальностью. Ирония в том, что у большинства женщин в Британии данный период утомляемости часто приходится на момент, когда они еще молчат.

До того, как беременность становится заметна, до того, как ты традиционно оповещаешь подруг и цепляешь на грудь значок «ребенок на борту». Помню, я стояла в метро, чувствуя себя более усталой, больной, экзистенциально истощенной, чем когда-либо в жизни, и осознавала: чтобы попросить уступить мне место, придется объяснять группе незнакомых людей в темно-синих костюмах, что я беременна. Это еще до того, как я сказала кому-нибудь из моих многочисленных редакторов и даже собственной матери. Видите ли, я очень осторожно подходила к вопросу, кому говорить о своей беременности в ее начале, – внезапно охваченная волчьим, непривычным желанием скрыть информацию, избежать вопросов, не быть обязанной нести бремя надежд, ожиданий или мнений других. Я старалась придерживать тайну – равно как и собственное возбуждение, – пока не сделаю первое УЗИ. Я и Ника просила никому не говорить, пока не буду готова.

Первый триместр был также – в моем случае – периодом почти постоянной тошноты.

Представьте самое тяжкое в вашей жизни похмелье, наложенное на три часа сна, месячные и морскую болезнь. Все это – в слишком тесных брюках и со вкусом и запахом горелого лука во рту. Почти на шестнадцать недель это стало моей постоянной реальностью. Еда не помогала, питье не помогало, спать днем было не всегда возможно (пусть я фрилансер, но даже мне нужно порой жить в вертикальном положении).

Я блевала каждый раз, когда садилась в 253-й автобус. Однажды утром, идя к остановке, я блеванула заранее, от одной мысли о предстоящей поездке, уделав все колесо и капот коричневого «форда-фокуса», а потом подняла взгляд и увидела водителя, который в ужасе пялился на меня и лужу рвоты, собиравшуюся у меня под ногами (целилась я в водосток). Я робко пошарила рукой в сумке и извлекла из нее значок «ребенок на борту», который купил Ник через неделю после того, как узнал. Я поднесла его к водительскому окошку, проговорив одними губами «извините». Преисполненный отвращения, мужчина отогнал меня прочь взмахом руки. Сгорая со стыда, я сунула значок обратно в карман, опасаясь столкнуться с кем-то знакомым в автобусе и сделать всеобщим достоянием свое частное, личное и внутреннее существование.

Разумеется, никто не знает точно, что вызывает «утреннюю тошноту» (не обманывайтесь – она может длиться весь день) или как ее лечить, поскольку, как и во всех прочих отношениях, женское тело и болячки прискорбно мало изучены. Ученые с большей вероятностью получат финансирование для исследования частичного мужского облысения, чем первого триместра.

Но хуже рвоты, отвращения ко всем свежим и зеленым продуктам, усталости, густого слизистого удвоения выделений, болезненных грудей – постоянный, неотступный страх, что все это может исчезнуть так же быстро, как появилось.

До того, как пройдешь 12-недельное УЗИ, увидишь, что беременность жизнеспособна и что это крохотное скопление клеток, взбудоражившее все тело, бьется так, как ты надеялась, ты существуешь в состоянии напряжения и неуверенности. Можно быть беременной, при этом не обязательно создав живой плод. Можно воспроизводить клетки в утробе, но они могут не дать сердцебиения, которое в любой момент, без всякой видимой причины останавливается.

Согласиться, чтобы что-то такое, чего не можешь ни видеть, ни осязать, ни слышать, ни контролировать, росло внутри тела, но зависело от милости сил, над которыми никакой власти, – это акт веры, воображения и риска, а не только биологии. Внезапно и без твоей вины, без несчастных случаев, насилия, выбора эта беременность может закончиться. Мысль об этом преследовала меня месяцами.

Посреди ночи, глядя на плоский и безмолвный живот, я выползала к коробке для документов, стоявшей на полке, и доставала оттуда старые пропитанные мочой положительные тесты, просто чтобы посмотреть. Потом, после установления беременности, моментами накатывали тотальный страх, паника, когда я была убеждена: ребенок не шевелится уже много часов. С мыслями о кислородном голодании и внутриутробной смерти, криком кричавшими в голове, я пила воду со льдом стаканами, ложилась на левый бок и ревела белугой, отчаянно желая ощутить хоть какой-то пинок, хоть какое-то подергивание в животе. Днем, когда Ник был в 24 км от меня, готовя группу одиннадцатилетних детей к экзаменам, мне было так же одиноко и страшно, как ребенку, забытому на обочине шоссе.

Тогда, в апреле 2017 года, беременность давалась мне тяжело. Ведь это действительно тяжело. В каких-то отношениях так же, как то, что начинается после нее.

Я уже говорила и повторю: ни один мужчина, голосующий против абортов, не смог бы выдержать подобное состояние.

Ни один из этих свиномордых сгустков страха, женоненавистничества и идиотии не смог бы вынести состояние, когда кожу, мышцы и кости растягивает и разрывает нерожденный ребенок. Ни один не стал бы терпеть три месяца ежедневной рвоты, экзистенциального ужаса, периодических кровотечений, постоянной тошноты и неизбывной усталости, за которыми последуют еще шесть месяцев боли в суставах, одышки, снижения подвижности, состояния, близкого к недержанию, страха и истощения ради того, что может даже и не выжить. Ни один не стал бы отказываться от положения, способности работать, финансовой защищенности, свободы мысли и передвижений, от всего прежнего образа жизни, чтобы растить в собственном теле нечто такое, чего даже не хотел, – ведь это достаточно тяжко и тогда, когда хочешь.

Я уверена, такой опасный, поворотный для жизни трудный процесс следует начинать лишь в том случае, если беременная безусловно этого хочет. Ни один ребенок не должен рождаться в иных условиях, чем полная и абсолютная желанность, и единственный человек, который может и должен судить об этом, – сама беременная. Кто носит ребенка, тот и решает. Наверное, вы гадаете, почему беременность, роды и воспитание ребенка сделали меня такой несгибаемой сторонницей выбора. Наверное, думаете, будто такое заявление обличает во мне «плохую» или равнодушную мать. Может, вы беспокоитесь, что будет чувствовать мой сын, когда прочтет мое высказывание о том, что я должна была иметь полную власть абортировать его, если бы захотела. Все в порядке, не волнуйтесь. Я знаю, что делаю. И знаю, каково быть ребенком женщины, ратующей за выбор. Это просто замечательно.

Хотите вы детей или нет, способны зачать или нет, являетесь противницей брака, боитесь этого, жаждете этого или испытываете отвращение при одной мысли, – в любом случае возможность создать другую жизнь под вашими ребрами важна. Утверждать обратное – презирать материнство как скучное, маргинальное, бытовое или несущественное занятие – это акт культурного насилия. Подобное допускает эксплуатацию, злоупотребление, несправедливость и нарушения, растущие подобно плесени под системами власти. У большинства женщин будет как минимум один ребенок к моменту достижения 41 года. Все люди на свете – результат беременности и родов какой-то женщины. Возможность и реальность рождения ребенка так же важны, интересны и достойны внимания, как все созданное, пережитое или являющееся объектом веры человечества.

За все девять с лишним месяцев у меня было, наверное, всего два часа, когда я либо видела, либо слышала малыша. Когда я говорю, что беременность – это акт веры и эксперимент жизни в неопределенности, именно это я и имею в виду. Месяцами я несла единоличную ответственность за сохранение его жизни – и при этом не имела ни малейшего представления о том, что происходит у меня под кожей. На этом первом 12-недельном УЗИ я ожидала чего-то среднего между высадкой на Луну и свадьбой: мы с Ником ахнем, повернемся друг к другу со слезами на глазах и улыбнемся.

На самом же деле я легла поперек полосы серой бумаги на другую голубую кушетку из кожзаменителя с вопящим от ужаса сердцем, с руками, которые тряслись, точно два потных листика, ожидая плохих известий. Где-то глубоко внутри было неискоренимое ощущение, будто что-то не так. У него порок сердца? Есть ли череп? Может, нет головного мозга? Это трубная беременность, которая вот-вот фатально лопнет вне матки? Он действительно живой? Может, мне вообще все приснилось?

Вера в собственное тело была, как и следовало ожидать, такой же скудной, как редкие волосинки на подбородке мальчика-подростка. Я так хотела, чтобы все было в порядке, но настолько уверилась, что это не так! Когда крохотный серый скелетик человека появился на экране, взмывая вдоль стенки моей утробы, словно в водяном лотке, и пытаясь крутить сальто в своем жидком домике, я ощутила, конечно, радость, но помимо нее был и всепоглощающий ужас. Вот оно – крошечное, абсурдное начало человеческой жизни, которая незримо выросла во мне. Мое тело сотворило его – и, конечно же, мое тело могло его и убить.

Когда техник УЗИ попросил задержаться и переговорить со старшей акушеркой после приема, у меня было ощущение, будто я вот-вот вылечу из тела. Меня затопил чистый ужас. Вот и все, подумала я. Это момент, когда они сообщат жуткие новости. Я была так напугана, что едва могла разобрать, что эта терпеливая, добрая, мягкая, как домашняя булочка, женщина говорит, и содрогалась от слез. Слава богу, Ник был там и объяснил, что из-за низкого уровня плазмапротеина-А (для друзей – PAPP-A) и проблемы с кровоснабжением плаценты с одной стороны врач зачислил меня в группу риска по преэклампсии, и придется каждый день до конца беременности принимать лекарство. Еще придется чаще мерить давление и сдавать анализы мочи, чем другим женщинам.

Я, как дура, пошла домой и загуглила «низкий PAPP-A». Выяснила, что «низкий уровень ассоциированного с беременностью плазмапротеина-А (PAPP-A) на 11-13-й неделе развития плода связывается с мертворождением, младенческой смертностью, ограничением внутриутробного роста, преждевременными родами и преэклампсией у хромосомно-нормального плода, в то время как повышенная прозрачность затылка связана со специфическими структурными аномалиями и генетическими синдромами»55. В состоянии чистой паники я позвонила кузине Элизе (она акушерка) и рассказала, что мне сказали и что, по глупости своей, прочла. Она как могла успокоила меня, вернула к нормальному мышлению, вытащила на поверхность и заставила вдохнуть воздуха. И все же с того момента, когда я лежала на голубой кушетке и слушала, как узисты проводят замеры и судачат о моем нерожденном ребенке (а может, даже раньше), меня стала снедать того рода фоновая тревожность, которая оставалась до самого дня родов.

Во время беременности я также узнала, что у меня обнаружен стрептококк группы В – бактерия, которая могла, если передать ее малышу во время родов, привести к серьезным осложнениям, если не к смерти. Еще сказали, что проблемы с плацентой означают опасность родов дома, и посоветовали поговорить с консультантом. К счастью для меня, это оказалась воистину небесная женщина по имени миз Эрскин, которая будет вызывать в моем сердце любовь и восхищение до моего смертного часа. Она – все, что я хочу видеть в премьер-министре: мощное сочетание интеллекта, компетентности и юмора; бескорыстная преданность работе, которая удерживает ее в рабочем кабинете по одиннадцать часов подряд; волосы, как у Кэролайн Лукас; голос успокаивал и забавлял; и еще чувствительность, позволившая ей подходить к каждой моей проблеме всерьез, но не оставляя места ни для чего, кроме абсолютной брутальной честности. Будь это возможно, я бы поставила ее во главе всего – незамедлительно.

Во время первой встречи я сидела, трясясь, рядом с подругой Элинор, которая пришла со мной, чтобы вести заметки, поскольку я явно утратила способность создавать и хранить новые воспоминания. Люди называют это «младенческим мозгом». Я называю это «беременным слабоумием»: не так миленько и меньше вероятность, что словосочетание будут использовать, чтобы покровительственно разговаривать с тобой свысока. Пока я смотрела на таблицу непонятных результатов замеров кровяного давления и спрашивала о возможности врожденных расстройств, миз Эрскин улыбнулась, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– Мы, женщины, можем контролировать все – работу, деньги, дружбу, тело. Но над детьми власти не имеем.

Вот оно: у меня не было власти, я вступила в жизнь, полную неопределенности.

* * *

Больница, замечательные акушеры, кузина, подруги, мать и партнер могли делать все, что в их силах, чтобы помочь. Но в конечном счете никто не мог сделать ничего, чтобы изменить то, что могло случиться. Будущее ребенка и моего тела, окружавшего его, было непознаваемым и неопределенным. Это правда, и избежать ее нельзя. Собственно, ничего другого я и не ожидала. Тотальная уязвимость, взаимозависимость и неведомое – ни единой гарантии. До конца жизни. Существуя в таком состоянии, неся риск беременности и соглашаясь на утрату контроля, я готовила себя к жизни матери. «Годы паники» не заканчиваются положительным тестом и раздутым животом. «Годы паники» не растворяются благодаря ежедневному приему аспирина и тук-тук-туканьем сердца плода. Но, пожалуй, страх, ограничения и усталость, ощущаемые в эти девять дезориентирующих месяцев, способны немного подготовить к жизни, которая предстоит дальше.

16. Рождение любви

Идя вдоль реки Ли, скребя соски, как лотерейные билетики с защитным слоем, бормоча себе под нос, с тяжелыми веками, под моросящим дождиком, я останавливаюсь на полпути через пешеходный мостик, хватаюсь за скользкий от дождевой влаги поручень и чувствую, как тело становится напряженнее, плотнее и тяжелее свинца.

На мне флуоресцентные желтые водонепроницаемые мужские брюки размера XXL, подаренные водителем экскаватора, работавшим на стройках. От талии и ниже я выгляжу как страдающий ожирением инженер-строитель, планирующий пробурить километр шоссейного асфальта, а не как женщина на грани биологического чуда. Выше талии на мне огромный темно-синий рыбацкий свитер и дутая куртка, которая не сходится на животе, достигшем размеров стиральной машины. Волосы зачесаны назад, я в прогулочных ботинках с болтающимися шнурками. Небо похоже на общее полотенце в студенческом санузле: такое же серое, пятнистое и сырое. У меня начались роды. Наконец-то.

Поскольку плацента начала стремительно выходить из строя с левой стороны пару недель назад, точно мешок пылесоса, насосавшего шурупов, консультантка настаивала, чтобы я не оставалась беременной дольше сорока недель. В результате через два дня меня записали на прокол плодного пузыря – чтоб вы знали, если пока еще не в курсе, это, по сути, медицинская пальпация (проводится руками врача), применяемая со всей деликатностью 15-летней девственницы, в быстром темпе, под аккомпанемент группы Korn. Сама процедура должна спровоцировать естественные роды, что совершенно прекрасно, если вам не нужны искусственно вызванные. А мне они не были нужны. Так же, как вам на самом деле не хочется проходить ректальное обследование посреди торгового центра: если это необходимо и других вариантов нет, то, конечно, вы согласитесь. И все же вначале пожелаете проверить иные возможности, просто на всякий случай.

Я знала, что искусственно вызванные роды с некоторой вероятностью будут более болезненными; схватки – более сильными и частыми; выше вероятность, что понадобится эпидуральная анестезия и что понадобится помощь во время родов. Да, я имею в виду щипцы и вакуумную присоску (медицинский эквивалент сантехнического вантуза, прикрепляемый к головке ребенка, чтобы помочь вытащить его на заключительных этапах). Вот почему я провела две недели до даты «вскрытия», старательно поедая ананасы, как пьяная тетушка на коктейльной вечеринке 1970-х, каждый день вперевалку совершала долгие прогулки, почти каждое утро с рассветом выполняла приседания, а вечерами занималась чем-то вроде взаимно неудовлетворительного секса, больше похожего на попытки занести мебель за неудобный угол, чем на акт физической страсти.

Даже доверила немножко потыкать мою спину и щиколотки красивой, спокойной и пугающе сильной акупунктуристке по имени Эльза.

Если я могла вызвать роды естественным путем, тогда, клянусь возбужденными шейками матки, я была готова пробовать.

Мы никогда не узнаем, какой именно ингредиент из этого коктейля удовольствий сработал. Но после того, как в пятницу вечером я легла в постель с таким же ощущением в утробе, как от воды, плещущей на края детского бассейна-лягушатника, я проснулась и почувствовала себя… ну, иначе. Послала эсэмэс кузине Элизе: «Либо у меня приближаются месячные с самой длительной задержкой на свете, либо что-то происходит». Она ответила: «Йехуу! Следующие три дня у меня выходные. Давай выпихнем этого ребеночка!» К ее приезду я положила на край ванны три куска туалетной бумаги, розоватые от слизи и крови, чтобы она их рассмотрела. Да, удивительно, что я не дождалась Рождества – знаю!

Как снежинки, братья Джексоны, сэндвичи с сыром, облака, путешествия в поезде и чашки чая, так и роды – они уникальные. У одной матери, рожающей в одной и той же палате от одного и того же отца, они совершенно разные. С эпидуральной анестезией или вагинальные. Может понадобиться кесарево или искусственная стимуляция. Могут быть роды без обезболивания, на четвереньках. Могут понадобиться щипцы, использование газа и воздуха. Могут быть вопли, вакуумная присоска, роды на унитазе, пессарий, эпизиотомия. Можно отстреляться за час или рожать трое суток, тяжело дыша после схватки, и новой схватки, и еще… Когда одна из подруг рожала первого ребенка, его глазки уже выглядывали между ее ног к тому времени, как приехала акушерка; со вторым пришлось ехать в больницу, а сына доставали щипцами. Невозможно подготовиться, и вас нельзя судить за происходящее. Любые роды, результатом которых становятся здоровая мать и здоровый малыш, – это успешные роды. И да, под «здоровыми» я имею в виду физическое и психологическое: одно так же важно, как другое.

Рождение ребенка может быть радостным или травмирующим, может случиться в больнице и в горах, может быть таким, на какое вы надеялись, и оказаться хуже, чем представлялось. Но одно можно сказать наверняка: оно вас изменит, физически и психологически, на всю жизнь. Роды были, без тени сомнения, уникальным, самым значимым и трансформирующим событием, какое со мной когда-либо случалось. Я никогда не буду тем человеком, которым была прежде. Мое тело никогда не будет прежним. Это длилось двое суток и подвело меня к самому краю меня самой. И, честное слово, если бы мне сказали, что завтра я должна проделать все это снова, я бы с готовностью повторила.

* * *

По причинам, которые до сих пор и мне непонятны, люди с каким-то особенным удовольствием рассказывают беременным страшилки о родах. Ко мне подходили в кафе, офисах, в парке, в одном особенно памятном случае даже на похоронах, и начинали рассказывать в жутких подробностях, Что Может Пойти Не Так. Разумеется, такие истории – реальные, серьезные, важные, из них следует делать выводы (особенно членам медицинского сообщества). Но они, кроме того, принадлежат людям, пережившим их. Не мне их рассказывать. Я здесь, чтобы указать: ощущаешь ты это или нет, рождение неотделимо от «потока». Это событие, о котором все мы гадаем и разговариваем, к которому готовимся, которого избегаем. Это двигатель, придающий движение всему поезду. Вам следует иметь представление, как это может быть, прежде чем примете решение для себя. Это может сильно отличаться от того, что вы представляете.

* * *

Как часто бывает во время вагинальных родов, схватки приходили и уходили; иногда казалось, будто они становятся сильнее и ритмичнее, иногда становились легче, почти до исчезновения. Будь я более терпеливым человеком, восприняла бы затишья как возможность поспать, прилечь, отдохнуть. Конечно, именно это делал Ник. Я же взгромождалась на фитбол или пулей вылетала на свежий воздух, полная решимости не прекращать процесс.

Когда приехала Элиза, изучила маленькую выставку телесных жидкостей, подтвердила, что, вероятно, это отошла слизистая пробка, и сказала, что теперь это можно смыть в унитаз, если пожелаю, мы поняли, что не знаем, куда себя девать. Поскольку я понятия не имела, как будут ощущаться схватки, во мне не было твердой уверенности, что это сжимающее, суетливое давление в спине действительно как-то связано с родами. Оно продолжалось все утро, но не напоминало судорожную боль в животе, с которой в моих мыслях всегда ассоциировались схватки.

Кстати, вспомнилось: когда подруга Джози первый раз открыла ноутбук после рождения прекрасного крохотного мышонка-малышонка, она обнаружила, что у нее открыто пятнадцать вкладок, четырнадцать из которых были разнообразными гугловариациями на тему «каковы первые признаки начавшихся родов», а одна с вопросом «сколько жарить курицу». Пока в один из самых жарких дней года Джози тащилась через первую стадию родов, она была настолько не уверена, что происходящее – именно они, что вместе с партнером решила приготовить ужин с жареной курицей, чтобы как-то убить время. Эта картинка – она, раздутая и пульсирующая, бегает в туалет и из туалета, чтобы заглянуть на очередной сайт и почитать про признаки родов, в то время как их квартира на первом этаже превращается в куриный ад, – заставляет меня хохотать каждый раз, как я об этом думаю.

Я, вместо того чтобы заняться готовкой, сидела на фиолетовом пластиковом мяче для фитнеса, купленном в Sports Direct двумя неделями раньше за 7,99 фунта, и смотрела по телевизору «Доктора Ноу». Мы с Элизой росли на фильмах про Джеймса Бонда, сидя на огромном рыхлом диване ее родителей в одинаковых пижамах, жуя «субботние сладости», которые доставались мне только по приезде в Лондон. Так что казалось более чем уместным быть там, в маленькой квартирке, моросливым субботним днем, есть бейглы с курицей и смотреть, как Шон Коннери шагает по пляжу в бледно-голубом «раздельном купальнике», пока мое тело, словно луна, незримо наливалось и убывало. Когда стемнело, до меня дошло: так бывает при попытке удержать запах духов или одеколона человека после того, как он вышел из комнаты, схватки почти исчезли. Прошло двенадцать часов – и сдавливающее, пульсирующее ощущение в спине никуда не делось, но возвращалось не так часто.

Элиза постелила себе в передней комнате, а я ушла в спальню, стремясь продолжить рожать вне досягаемости глаз и ожиданий других. Прежде чем лечь в постель, я вспомнила: можно воспользоваться молокоотсосом, вместо того чтобы тереть соски, для стимуляции схваток, поскольку это высвобождает те же гормоны, но создает меньше трения.

Если честно, это один из главных и немногочисленных советов по деторождению: если очень хочется сдвинуть дело с мертвой точки или продолжить процесс, воспользуйтесь молокоотсосом.

После фальстарта (я умудрилась собрать его без важного клапана и, по сути, прижимала к груди пластиковую миску одной рукой, тиская неподключенную ручку другой) насос заработал. Это было восхитительно. С каждым сжатием кисти я чувствовала соответствующее тянущее ощущение в матке и напряжение в спине. Наконец-то я что-то делала.

Ночь шла своим чередом, Ник устал, я решила прилечь. Пару часов спустя я проснулась. Мое тело, казалось, затихло. Пульсация стала слабее. Я ужасно расстроилась. Своей тупой ленивой дремотой я ухитрилась почти остановить процесс. Элиза должна послезавтра ехать на работу, а я все испортила. Поэтому тут же натянула брюки из ткани, сильно заметной в темноте, и направилась к входной двери. Ник, вполне понятно, немного встревожился: еще бы, рожающая партнерша решила направиться в Лондон одна, в пять утра, в темноте, чтобы попытаться родить под кустом остролиста. И вышел вслед за мной – куртку не надел, глаза сонные, но упрямо шагает рядом, сжимая мое плечо и ничего не говоря. Часом позже, когда я добралась до мостика, уже знакомое низкое ощущение снова возникло в спине, и я присела на корточки, глядя в коричневую воду под собой, испытывая облегчение оттого, что оно снова здесь, и дожидаясь, пока оно пройдет.

Я достаточно читала о гипнородах (в смысле, проглядела по диагонали одну книжку, полученную от подруги), чтобы понимать: во время родов нужно темное спокойное пространство, где будешь чувствовать себя полностью расслабленной. В нашей спальне я зажгла три свечи – мама, кажется, покупает их так же регулярно, как хлеб, – и опустилась на колени на кровать. По сей день аромат «номер 1: лайм, мандарин и базилик» способен перенести меня в ту комнату, в тот день, когда я пыталась силой воли выманить сына из своего тела. Я всегда знала, что не хочу слушать музыку во время родов; честно говоря, не могу придумать ничего гаже, чем синкопированные барабаны или прочувствованная вокальная партия в тот момент, когда ты выполняешь самую физически изматывающую работу в жизни. И все же хотелось что-то слушать. Мне надо было отвлечься, ровно настолько, чтобы перестать складываться пополам, как картонная коробка, которую нагрузили сверх меры.

По какой-то необъяснимой причине – этакое полувоспоминание о Рождестве на Radio 4 в сочетании с потребностью в инфантильном утешении – я попросила Ника поставить аудиокнигу о Гарри Поттере. Черт знает, откуда взялось это желание! Никогда не читала и почти не видела ничего из Гарри Поттера, и тем не менее стояла на коленях на постели, крутила бедрами, слушая, как Стивен Фрай с выражением читает историю Сириуса Блэка. Примерно на восьмом часу официальный стрим аудиокниги прервался, и, понимая, что это почему-то для меня важно, Ник нашел альтернативу. Вот так я и провела следующие четыре часа родов, слушая запись в исполнении 15-летней американки азиатского происхождения, читавшей вторую половину второго романа о Гарри Поттере в вебкамеру в своей спальне.

Я была в родах около двадцати четырех часов, когда дело пошло всерьез. Каждый раз, когда очередная густая клякса веса, давления и силы расползалась по телу, я звала Ника с такой настоятельностью и жалобностью, которые были не просто звуком. Я цеплялась за стену с разведенными ногами, с выгнутой дугой шеей, как подозреваемый, которого вот-вот начнет обыскивать полиция, и Ник растирал мне поясницу. Казалось, меня выпихивает в нечто неведомое – темное, тяжелое и крайне огромное. Мое сознательное «я» ощущалось как крохотная трепещущая пленочка на верхушке чего-то непроглядного, неподатливого и не подлежащего контролю. Каждый раз, когда приходила новая схватка, я раскрывала рот, представляла, как подо мной раскрывается шейка, и выдыхала все это давление и мощь, как золотой, завивавшийся спиралью поток воздуха. Всего один раз пришла схватка такой силы, что я скривила лицо в гримасу боли и подумала: нет, нет, нет, пожалуйста, нет. А потом одернула себя. Если начну сопротивляться, бояться, ненавидеть или страшиться судорог, проходящих по телу каждые несколько минут, мне конец. Я не должна бороться с ними. Я должна позволить им приходить и уходить. Я должна через это пройти. И поэтому продолжала дышать, двигаться, воображать, что из моего тела исходит свет. Хватаясь за дверцы комода и содрогаясь в очередной схватке, я чувствовала себя черной дырой, наблюдающей, как крохотная галактика выплывает из ее огромного дышащего тела.

* * *

Меня вырвало. Кусочки ананаса и бейгла с курицей ссыпались на донышко ведра, как горсть ненужной мелочи.

– Давай сюда. Блевотина – мое дело, – сказала Элиза, пока Ник продолжал нажимать мне на спину, словно каким-то образом, приложив достаточную силу, можно выровнять огромное, сдвигающее кости давление внутри, пока таз развертывался, готовясь пропустить через себя ребенка. Я переползла через постель и вцепилась в подоконник, прижалась лицом к холодному черному стеклу и подумала: никогда, ни за что я больше это не повторю.

Горящие свечи плясали на фоне стены, я раскачивалась туда-сюда, пригибала голову к груди и хваталась за Ника, как женщина, попавшая в морскую бурю. В семь вечера Элиза сказала: если хочешь, мы, пожалуй, можем поехать в больницу. Не было способа узнать, насколько дело близко к финалу, и я, хоть и опасалась дороги, с радостью согласилась добраться до больницы и продолжить начатое.

Совет: если вы в родах и планируете рожать в больнице, не приезжайте туда в пересменку. Нас везла мама Ника, стараясь рулить как можно медленнее и мягче, хотя путь и занял всего пару минут. Я стояла на коленях на заднем сиденье, лицом назад, и вжимала голову в подголовник, чувствуя, как отпечатывается ткань обивки на веках. Мы пошли к администратору родильного отделения и увидели, что там горят все светильники, полно народу, а из огромного телевизора вовсю гремит «X-фактор». В каком мире рожающая женщина захочет сидеть на жестком пластиковом стуле под флуоресцентной лампой и пялиться в огроменный бликующий экран?! Я вытащила из сумки полотенце и накрутила его на голову, пытаясь вновь обрести какую-то долю темного, животного покоя, который был дома. Через двадцать минут меня попросили сдать образец мочи (после девяти месяцев писанья в пластиковые пробирки мне это было как два пальца об асфальт), и помню, как зацепила взглядом маленькие сгустки крови, плававшие в пробирке, передавая ее женщине за стойкой.

Меня завели в смотровую и попросили лечь на кушетку под голой белой лампочкой. Знаете, я не имею совершенно ничего против людей, заглядывающих в мою дырку, и не питаю ничего, кроме уважения и восхищения, к сотрудникам сферы здравоохранения. Но что-то подсказывает, что для проведения этого осмотра есть способы получше, чем заставлять женщину, испытывающую довольно серьезный дискомфорт, лежать на спине под слепяще яркой лампочкой, пока ее осматривают.

– Боюсь, у вас раскрытие всего три сантиметра, – сказала акушерка. – Мы не можем взять вас, пока не будет четыре.

Ее слова доходили глухо, словно сквозь стену. Один сантиметр. Мне не хватает одного сантиметра. В своих замечаниях я просила все вопросы и решения во время родов передавать Нику, чтобы сосредоточиться на ближайшей задаче. Из-за низкого PAPP-A, стрептококка группы В и не особенно оптимистичной плаценты врачам пришлось провести ряд наблюдений, прежде чем отослать меня обратно домой. И все это происходило в самый разгар пересменки, поэтому и заняло как минимум час. Новая акушерка предложила поехать домой, принять парацетамол, горячую ванну, и тогда через пару часов я почти наверняка буду готова к госпитализации. И я отправилась обратно. По тем же темным улицам, на заднем сиденье той же машины, ощущая себя опозоренной, как неудачница, как та королева драмы, что требует хирургической операции под общим наркозом, засадив в палец занозу. По возвращении Элиза устроилась в гостиной, свернувшись калачиком в кресле, а я снова принялась таскать тело по спальне, держась за Ника, отжимаясь от стен, чувствуя, как океан внутри пытается вырваться через позвоночник.

Писательница Эми Липтрот описала схватки как «землетрясение, проходящее через твое тело».

Еще до больницы они шли регулярно и длились по нескольку минут подряд. К полуночи шли каждые семь минут и длились по минуте. Они были безжалостны – почти полная блокировка мыслей, плотный черный шум, наполнявший каждый миллиметр тела, неразделимый вес, точка фокуса для всей гравитации вселенной. Я чувствовала себя негибкой трубой, застрявшей в бесконечном беге по кругу, а мои конечности безвольно свисали по бокам, как вялые ленты. Я качала молокоотсосом груди, золотые каскады молозива бежали по упругому плотному животу, и мне отчаянно хотелось, чтобы роды продолжались. Свечи догорали. Стены вокруг, казалось, теплели и становились менее плотными.

В половине второго ночи мы снова решили ехать сдаваться. На этот раз я стонала всю дорогу в машине, стоя на коленях, вжимаясь плечами в сиденье, как спортсмен, пытающийся сдвинуть с места коня. Помню, тетушка говорила, что нужно мычать, как корова, а не скрипеть зубами, поскольку это поможет расслабить влагалище. Я стонала в обивку машины, чувствуя, как адреналин бежит по черепу, точно песок. Вот и все, думала я, у меня будет ребенок.

В этот раз я не смогла подняться по лестнице в предродовое отделение, поэтому ехала в лифте, подставив макушку под масляно-желтый свет лампочки. Когда мы вошли в приемное отделение – с огромной сумкой, бившей Элизу по коленям, и с Ником, поглаживавшим мою потную спину, – я заметила, что одна из рожениц, которая была здесь в прошлый раз, здесь и осталась. Бедняжка просидела еще шесть часов, смотря и слушая воскресные телепрограммы, включенные на полную мощность. Теперь на гигантском экране бушевало какое-то казино-шоу под названием «Радость джекпота». Мы сели на те же места, что и в первый раз, и стали ждать, пока нас примут.

Спустя полчаса акушерка позвала меня в смотровую. Я легла, не снимая полотенца с головы, и развела ноги. Она осмотрела меня, выпрямилась и сказала:

– Боюсь, у вас по-прежнему три сантиметра раскрытия.

Мне хотелось зарыдать. Столько времени, все мое раскачивание, боль, повисание на стенах, и – ничего, никакого результата.

Мне просто не верилось.

Под этой голой белой лампой они заставили меня лежать совершенно неподвижно, с парой датчиков от монитора, закрепленных на животе, чтобы пронаблюдать две схватки. Теперь я могу сказать, что любая женщина, которую заставляют рожать лежа на спине, на больничной койке, в общей палате, под лампочкой, будет пользоваться моим бесконечным уважением и сочувствием. Это ужасно. Мне отчаянно хотелось сесть, подвигаться. Я чувствовала себя огромной пульсирующей личинкой, пришпиленной к койке.

Акушерка торопливо вышла на очередной вызов. Родильное отделение явно было недоукомплектовано персоналом. Благодаря годам жесткого сокращения финансирования всех услуг, государственных вообще и здравоохранения в частности, это родильное отделение, как и все подобные по всей стране, держалось только на скелете из преданных, трудолюбивых, но до предела измотанных людей, ничего не желавших так, как сохранить здоровье нации. У нашей акушерки явно было слишком большое количество пациенток, многие из которых, вероятно, находились в куда более серьезном положении, чем мы. Но я все равно ужасно расстроилась и разозлилась, когда мы просидели за тоненькой голубой шторкой еще двадцать с лишним минут, гадая, что, черт возьми, происходит. Нас действительно отсылают домой? Снова? Неужели я так и не рожу?

Со слезами, катившимися по лицу, я слушала, как женщина в голубой форме говорила, что мы можем либо отправиться домой, либо погулять по больнице.

– Вы подумайте, я не тороплю. Кафе и все остальное еще закрыты, но можете походить по коридорам, – говорила она, и в лице читалось искреннее сожаление.

Я была раздавлена. Побеждена. Я больше не могла. Схватки шли больше сорока часов, я почти не спала, не ела и была удручена до крайности. Я повернулась к ней.

– Если я просто сдамся, ребенку это повредит? – спросила я, ощущая себя как никогда безнадежной и бессильной.

– Нет, милая, – ответила она. – Твой малыш в полном порядке. Можешь просто расслабиться.

Я нахмурилась.

– Он не застрянет и не попадет в беду, если я просто перестану пытаться продолжать роды? – спросила я, стараясь заставить ее понять, что говорю не о расслаблении; я собиралась сдаться – совсем.

– Честно? – уточнила она. – Я думаю, это лучшее, что ты можешь сделать.

Так я и сделала. Снова приехала мама Ника, чтобы забрать нас, и так же медленно повезла домой. Едва переступив порог квартиры, я ушла в спальню и тихо легла на кровать. По привычке и повинуясь остаткам страха, легла на левый бок, зажмурилась и постаралась не заплакать. Был понедельник. На следующий день Элизе надо на работу. Я дважды таскала всех в больницу и даже не родила. Я не смогла. И сдалась.

Каким-то образом, несмотря на непрерывные волны схваток, я, должно быть, все же уснула. Я уверена, что спала, поскольку мне приснился сон, в котором я стояла перед маленьким мужчинкой с крысиным личиком, одетым в белую рубаху с ремешком, держащим в руках планшет.

Помню, как тихо говорила ему:

– Пожалуйста, просто скажите, что я не рожаю.

Он глянул в свой планшет, потом снова посмотрел на меня сквозь очочки в проволочной оправе и ответил:

– Вы не рожаете.

Когда проснулась, пижама была мокрая. У меня в тот момент не было сил что-то с ней делать, поэтому я зашвырнула ее в угол спальни, натянула другую – на сей раз светло-голубую мужскую размера XL, которую купила когда-то в магазине секонд-хенда, – и снова легла. Проснувшись в следующий раз, уже в шесть утра, я ощутила себя странно легкой, сообразительной и снова в полном сознании. Вторая пижама тоже оказалась мокрой – намного мокрее, чем первая. Я потащилась в туалет. Может, я описалась? Это плохой признак? Все ли в порядке с ребенком? С голым задом я проковыляла в переднюю комнату, где на раскладушке спала, свернувшись калачиком, Элиза.

– Лиз, – позвала я шепотом. – Я не уверена… Кажется, я обмочилась. Но, может, это воды отошли.

Поскольку она – родственница, акушерка и одна из лучших женщин в моей жизни, Элиза спокойно взяла пижамные штаны из моей протянутой руки, всмотрелась в них при свете, падавшем из кухни, принюхалась и сказала:

– Ну, кажется, мочой не пахнет.

Как только отошли воды, особенно если у вас есть стрептококк группы В, рекомендуется либо вызывать акушерку, либо, если вы решили рожать в больнице, ехать туда. В то холодное ясное утро я чувствовала себя изменившейся. Я стала светлой, спокойной, тихой: вся тяжелая, потная, пульсирующая животная гуща предыдущей ночи, казалось, рассосалась сама собой. Я забралась в машину и села почти неподвижно, прислонившись головой к окну, не прикрывая лицо от солнца. Коснулась руки Ника.

– Напиши моей маме, – попросила я. – Напиши, что я люблю ее.

На месте прежнего темного и взбаламученного тумана я ощущала что-то вроде любви, что-то вроде света. Бедная мама однажды сделала это ради меня. Она прошла через все это, просто чтобы я могла жить. Задним числом мне приходит в голову, что, читая то эсэмэс, мама могла решить, будто я умираю. Но тогда у меня подобного и в мыслях не было. Когда мы шли по больнице, направляясь в родильное отделение, я задумалась: почему Ник с Элизой пытаются подгонять меня? Зачем такая спешка? Куда мы летим? Я устала, моя жизнестойкость истончилась до состояния бумаги, я не могла идти быстрее. Просматривая потом заметки Ника (кстати, кем бы вы ни были, если становитесь свидетелем родов, пожалуйста, запишите все, что сможете вспомнить, и сделайте это по горячим следам), я осознаю: в тот момент я шла настолько медленно, что он искренне опасался, что я могу и до конца коридора не дойти, не говоря уже о родах и необходимой для них энергии!

Добравшись до приемного отделения, я направилась к ближайшему доступному креслу. Я едва могла сидеть – было ощущение, словно тело раскрывается прямо подо мной. Пока Ник в третий раз объяснял, где мы должны рожать, кто наш консультант, как часто приходят схватки и как долго длятся, я опустила голову в мягкий, привычный, родственный запах плеча Элизы. Она гладила меня по спине: ее рука была меньше, чем у Ника, но тверже, определеннее.

«Слава богу, они здесь», – подумала я.

Нас снова проводили в ту жуткую смотровую с холодной твердой кушеткой и слепящим, неестественным светом. Опять акушерка подключила монитор к моему животу, чтобы послушать сердцебиение ребенка. Молчание. Ничего. Я закрыла глаза и потянулась за рукой Ника. Цифровой дисплей рядом с головой что-то показывал, тикали какие-то числа, но я не слышала ничего похожего на галопирующее сердцебиение, которое сказало бы, что малыш еще жив. Акушерка вышла за другим прибором, и на этот раз мы услышали «тыгыдым» крохотного сердечка, ускоряющееся и замедляющееся при каждой схватке. Я длинно выдохнула. Акушерка начала что-то говорить, мол, если по-прежнему три сантиметра раскрытия, меня не примут. Ее слова меня встревожили, потому что теперь, когда отошли воды, я знала: придется остаться в больнице, да и в прошлый раз она говорила, что с третьего захода примут без всяких условий.

Помню, как опустилась обратно на кушетку и просто вверила себя судьбе.

Я слишком устала, чтобы продолжать бороться. Я была в родах уже сорок пять часов. Тело по-прежнему чувствовало себя так, будто его расплющивает, сдавливает, выкручивает досуха некая сила, большая, чем я сама. Пришлось пройти через возбуждение, волнение, неудачу, страх, стыд и отчаяние. Я ощущала, как кости и мышцы разрывает чистая мощь того, что проталкивается вниз сквозь утробу. Я превратилась в существо из пота и ночи, дыхания и крови, не ела и не пила ничего почти сутки, спала меньше четырех часов за два дня, была вынуждена пролежать в неподатливой боли почти час – и мне все равно нечего предъявить в качестве результата, кроме трех пар испачканных пижамных штанов и полного ведра рвоты.

Когда акушерка сунула внутрь меня руку для осмотра, у нее дрогнул голос:

– О боже, – пробормотала она.

Я ждала продолжения, слишком усталая, чтобы поддаться панике.

– Полное раскрытие, – добавила она. А потом крикнула через плечо: – В родильный зал ее, немедленно!

Сердце воспарило. Я это сделала. Я, блин, это сделала! Потребовались двое суток и тяжесть всей вселенной, но я наконец-то раскрылась, как устье реки, и готова ехать в родильный зал.

Чувствуя себя почти что вне собственного тела, я прошла сквозь двойные двери в красивый, чистый, белый зал. Родильный центр, зал С. Окна были залиты утренним солнцем, бассейн ждал, пока его наполнят. Акушерка с ангельским лицом и таким же голосом взяла меня за руки и представилась именем Рошин.

– Устраивайся поудобнее, – пропела она с мягким ирландским акцентом.

Я тут же содрала с себя топ, сбросила трусы, подошла прямо к окну и легла, разведя ноги, на мягкое сиденье.

Другая акушерка, Дороти, стала объяснять, что необходимо ввести мне внутривенные антибиотики из-за стрептококка. Я сонно улыбнулась и протянула руку. Мы обе понимали, что, возможно, уже поздно, чтобы от них был какой-то эффект, но попробовать стоит. Наполняя бассейн, акушерки спокойно объясняли, что у некоторых женщин схватки могут ощущаться слабее при погружении в воду, поэтому хотели вначале убедиться, что процесс действительно пошел. Это означало, что надо продолжать родовую деятельность со всей силой. Я начала подпрыгивать на фитболе, одновременно работая молокоотсосом, совершенно обнаженная, и молозиво водопадом лилось на пол.

– Нелл, ты в попе чувствуешь что-нибудь? – спросила Рошин, заглядывая мне в глаза с искрящейся, добродушной озабоченностью.

Что она имеет в виду, не поняла я. Это она про нижнюю часть спины? Про ту часть тела, которая, казалось, выворачивалась наизнанку каждые пять минут в течение последних восьми часов?

– В смысле, ты про ту попу, которой какают? – уточнила я, жаждая прояснить вопрос.

– Да, про ту попу, которой какают, – подтвердила она с абсолютно серьезным лицом и ничуть не смутившись.

Я задумалась. Нет. Не то чтобы я что-то такое особенное. Мой анус, как и почти все остальное тело, ощущался как некий абстрактный анекдот. Голова, ноги, плечи и стопы были всего лишь трепетом кружевца вокруг огромной, пульсирующей трубы. Я направилась в туалет, чтобы пописать. Поднимаясь с унитаза, осознала, что произошло некое осязаемое изменение. Тело снова казалось преображенным. Что-то в попе говорило, что я готова тужиться. Все еще паря в мягком потоке бессилия и облегчения, я вернулась в палату и впервые за пятьдесят часов ухитрилась пошутить.

– Попа, – сказала я, обведя взглядом комнату, – теперь тоже в деле.

Две акушерки, Ник и Элиза совместными усилиями проводили меня в родовой бассейн. В тот момент я была настолько увлечена происходившим под кожей, что все, окружавшее меня, казалось почти несущественным. Да я могла бы рожать этого ребенка хоть на парковке у супермаркета. И все же, когда погрузилась в теплую, чистую воду, меня захлестнуло некое фундаментальное чувство.

«Вот оно, – подумала я. – Меня поддерживают, я готова, это происходит».

Сильнейшая схватка прокатилась по телу, точно извержение вулкана. Я содрогнулась, затряслась, уперлась головой в грудь Ника и, даже не сознавая, что делаю, сильно укусила его в живот, как какое-нибудь животное. Наконец-то что-то! Наконец-то после всех этих часов бесплодного, бессмысленного давления что-то происходит.

Дороти подошла к краю бассейна и заглянула мне в глаза.

– Послушай, Нелл… когда придет следующая схватка, я хочу, чтобы ты сделала небольшой, неглубокий вдох…

Не успела она закончить, как земля подо мной снова вздыбилась, толкаясь вдоль позвоночника, давя на кожу, сквозь все тело. Рошин с каким-то беспроводным приборчиком в руке мягко приблизилась и приложила его прохладную гладкую поверхность сбоку к животу. Снова затихло, но в этот раз я не тревожилась. Я знала, что все идет как надо, все будет в порядке. Она быстро скользнула мне за спину, и, когда прибор прижался к самому низу живота, сердцебиение ребенка заполнило комнату. Почти сразу же схватка возникла внутри и устремилась книзу, точно водоворот. Я макнула лицо в воду, ощутив, как она плеснула на мои разгоряченные и красные от натуги щеки, пока нечто глубокое и первобытное двигалось внутри.

Я ощутила какую-то мелкую рябь, а потом что-то вроде хлопка в районе влагалища.

«Ну вот, – подумала я. – Порвалась в лоскуты. Слишком поздно».

– Это расходится пробка вокруг головки ребенка, – сказала Рошин из-за спины.

Его головки? Его головки.

Когда пришла следующая схватка, я почувствовала, как раскрываюсь, как меня тянет в разные стороны. Что-то скользнуло между ног.

– Он уже родился? – спросила я Ника с искренним любопытством.

Как ни удивительно, тот сумел не рассмеяться.

Нет, не вышел – показалась только головка.

– Можно мне тужиться? – спросила я, рассчитывая услышать в ответ, что мышцы, кожа и кости готовы к тому, что вот-вот случится; что я не порву влагалище в клочья. Ощущая себя на краю пропасти. Ощущая, что меня поддерживают все в этой комнате. Ощущая себя неподвижной точкой в движущемся мире.

– Да, да, можешь тужиться, – заверила Рошин.

Я сжала руки Ника и при очередной схватке со стремительным потоком силы, радости, облегчения и мощи напрягла все тело. «Знакомое ощущение», – подумала я. Это правильно. Похоже, конечно, на опорожнение кишечника, но несравнимо по масштабам.

– Я вижу его глаза, – проговорила Рошин.

И вдруг со следующей схваткой я почувствовала, как все конечности, уголочки, плечики движутся вниз по моему телу. Я действительно чувствовала, как тельце ребенка выскальзывает сквозь кости вниз, в мир. Я тяжело вздохнула. Плеснула вода. Позади поднялась волна.

– Можешь взять на руки своего ребенка, – произнесла Рошин.

И там, между моих ног, всплывая на поверхность воды совершенно самостоятельно, обнаружился крохотный лиловый человечек. Младенец. Мой ребенок. Продолжая стоять на коленях, я подхватила его влажным перекрестьем рук и уставилась на него в абсолютном изумлении. Я это сделала.

Наконец-то я это сделала.

Через пару секунд, выбираясь из бассейна, по-прежнему прижимая к груди малыша, моего сына, я услышала, как о край бассейна звякнули ножницы. Ник вежливо отказался от предложенной ему чести, опасаясь, что, путаясь в крохотных извивающихся деталях, может нечаянно отхватить сыну пенис вместо пуповины. Поэтому честь досталась Элизе. Я доковыляла до кровати и легла, уложив крохотное, сизо-серое, вопящее тельце сына на свой бледный горообразный живот. Я знала, что для грудного вскармливания и плаценты очень важно сделать все как можно скорее. Поэтому поднесла носик сына к соску, мягко отвела назад его головку, и он, искривив личико в мучительном вопле, чудесным образом к нему присосался. Пару минут спустя Рошин подошла сбоку и предложила попробовать родить плаценту. Продолжая смотреть на личико ребенка, на то, как он чудесным образом сосет, на крохотные птичьи плечики, я почувствовала, как Рошин надавила мне на живот, напрягла то, что осталось от внутренностей, и почувствовала, как нечто, напоминающее огромный гладкий боб, вылетело из моего межножья. Вот и все.

– Попросишь Элизу посмотреть, вся ли вышла? – попросила я Ника.

– Не волнуйся, – ответил он. – Именно это они сейчас и делают.

Я была опустошена. Все кончилось.

* * *

Благодаря какой-то невероятной удаче послеродовое отделение в тот день было полно под завязку, в то время как в родильном центре оказалось сравнительно спокойно. Это означало, что еще двенадцать часов, в течение которых меня должны наблюдать (из-за стрептококка), я могла оставаться в той же уютной, спокойной комнате, где родила. Эти двенадцать часов текли странным, вневременным потоком, изредка прерываемые посещениями медиков, приходивших мерить давление и температуру, слушать сердцебиение ребенка, проверять суставы и слух.

В какой-то момент Элиза потихоньку ушла, отправившись домой, чтобы выпить бокал красного вина и закусить сырным тостом вместо завтрака в постель. Я смыла кровь с ног и завороженно смотрела, как последние улики того, что я только что совершила, стекают в сточное отверстие, как дельта из маленьких красных ручейков. Натянула гигантские трусы с прокладкой размером с односпальный матрац. Ник с голым торсом держал на руках ребенка, пока я ела теплый тост со сливочным маслом и пила сладкий чай. Солнце перемещалось вдоль родильного зала, и я сидела молча, пытаясь осознать.

Самым странным происшествием было неожиданное явление матери, которая каким-то образом обошла все правила родильного центра и переступила порог, одетая в короткую бархатную курточку, принеся с собой огромную сумку еды.

«Должно быть, Ник сказал, что все закончилось», – подумала я как в тумане.

– Я приготовила тебе салат с лососем и картофелем, милая, – произнесла мама.

Я уставилась на нее, подозревая, что все это – галлюцинация. Она с тем же успехом могла сказать: «Я принесла тебе на сборку маленький карбюратор от «ниссана» 1983 года, милая».

Я только что двое суток рожала; я вытолкнула из своего тела живого ребенка; я держала новорожденного сына у сердца – каким образом и с чего вдруг мне, блин, захотелось бы какого-то салата?!

Вот в этот самый момент!

Когда солнце село, в комнате остались только мы с Ником, изнуренные, изумленные, едва способные говорить. Он дремал, малыш дремал. Я сидела, восхищенная и ошеломленная случившимся.

«Скоро поедем домой, – думала я. – Они позволят мне и этому крохотному беспомощному созданию выйти в холодный осенний воздух реального мира. Мы с Ником вошли сюда как два человека, которых свели вместе любовь и страх, потребность и мысль. А уйдем отсюда как семья».

Через двенадцать часов после родов, через шестьдесят два часа после первой схватки, через девять месяцев после зачатия я шла по коридору под больничными светильниками цвета бананового молочного коктейля, держа крохотного сына в розовом автомобильном креслице, полностью преображенная. Все изменилось. Я изменилась. Ничто больше не будет прежним.

17. Полуночная ярость

На часах 02:17, и я воображаю, как швыряю ребенка о стену.

Нет, я не говорю, что я планирую. Не говорю даже, что хотела. Я просто говорю, что после двух часов непрерывного расхаживания туда-сюда по темной квартире с крохотным, вопящим, безутешным тельцем то на одном плече, то на другом мне представлялось, как я с силой швыряю это тельце о стену. Руки сомкнуты, поступь мягка, но разум кипел насилием и жаркой яростью. Я могла вообразить ощущение освобождения от тяжести, если бы бросила его, высвобождение энергии, когда швырнула бы малыша в дверной проем, прилив облегчения, если бы просто освободилась.

Для многих решение родить ребенка сводится к мыслям о беременности и родах.

Дезориентация, боль, гнев, печаль, зависть, сожаления и страх, которые я ощущала во время разрыва отношений, одновременно производя расчеты своей исчезающей фертильности или обдумывая сферу карьеры, были генеральной репетицией того, что свалилось на меня в первые недели после рождения сына. Впереди, слава богу, невыразимые любовь и радость, но эти счастливые млечные чувства ни в коем случае не заслоняли остального.

Но если и есть в «годах паники» момент, способный гарантированно разбить разум и тело на бесполезные осколки отчаяния, это первые несколько месяцев родительства (если вы из тех, кто все же решается родить).

В возрасте трех недель младенец представляет собой не более чем сплошной беспомощный, терзаемый муками спазм, вакуум такой тотальной зависимости, что высасывает из окружающих всю заботу и энергию, до которой способен дотянуться. Не важно, сколько любви и внимания вы вливаете, он все равно остается растерянным, липучим и встревоженным. Разумеется, так и задумано эволюцией. Без постоянного, болезненного, полного страха материнского внимания младенец погибнет. Поэтому он должен вызывать боль, страх и дезориентацию у матери, чтобы она могла обслуживать его потребности. Он будит среди ночи, делает все, чтобы у вас от укачивания болело тело, убийственно вопит в ухо и дышит так тихо, что вас прошибает потом при мысли, что он мертв. Так ребенок доносит собственную боль, чувствительность к шуму и близость к смерти.

Пока я топала туда-сюда по квартире, малыш, завернутый в ту же белую шаль, в которую моя мать некогда заворачивала меня, вопил так, будто все его тельце выворачивали наизнанку. И какие бы чувства вы ни испытывали, стараясь продолжать разговор в пабе, перекрикивая рев младенца рядом, скрипя зубами во время путешествия в громыхающем поезде или просыпаясь среди ночи от шумного новорожденного у соседей, – это ничто в сравнении с завыванием собственного ребенка. Уже один этот звук способен колесовать и четвертовать. Когда крики, беспричинные, непредсказуемые, прорывают густой, угольно-черный ночной воздух, возникает ощущение, будто ты проснулась внутри аппарата для искусственного дыхания: ты пронзительно вопишь от страха, боли и ярости, когда тяжесть беспомощного младенческого завывания придавливает, раздражая каждую мышцу, каждый нерв. И я не буду врать: новорожденные плачут часто.

По словам педиатра Кэролайн Фертлман, «совершенно здоровый младенец может плакать до двенадцати часов кряду практически без перерывов»56. Эти маленькие люди никому спуску не дают. Если у вас есть подруги, родственники, даже родители, которые хитро улыбаются и говорят, мол, «ой, мой сынок первые два месяца вообще не плакал», – поверьте, друзья, они ошибаются. Я не называю их лгунами или идиотами, не называю ублюдочными садистами, упивающимися больным восторгом при виде того, как надломленная мать теряет последние капли веры и сопротивления. Я просто говорю вам, что они ошибаются. Может, забыли. Может, вспоминают своего малыша в шесть месяцев, когда он уже умел улыбаться, сидеть без посторонней помощи и агукать. Или находятся под гипнозом родительской амнезии, которая заставляет людей хотеть еще детей. Может, у них были няньки, бабушка с дедушкой или даже ночная сиделка под рукой, так что часть этих безжалостных часов жуткой, плаксивой раздражительности, которые моя небесная акушерка Дон называла «ведьминым временем», прошла мимо них. Может, они просто лгут, пытаясь сделать родительскую долю привлекательнее для вас. Поверьте, новорожденные плачут, иногда часто, и плач этот способен врываться в вас, как пожар, и приводить вас в такую ярость, которой вы никогда не знали. В такие ночи я сновала, босая, мимо кресла, которое оказалось слишком узким, чтобы в нем кормить. Мимо овечьей шкуры, присыпанной пищевой содой, чтобы впитала рвоту. Мимо пеленального комода, из ящиков которого свисали тонкие и фланелевые пеленки. Мимо фруктовницы, полной оберток от печенья. Я доходила до крохотной кухоньки с ее запахом дерьма и дезинфектанта, холодным кафелем, силуэтами кустов в свете уличных фонарей и раковиной, доверху заставленной тарелками с подсыхающей овсянкой. Потом невидяще разворачивалась и, так же в темноте, шла обратно – мимо пыльных книжных полок, брошенных носков, розовых и заляпанных пятнами пеленок, рубашечек, игрового коврика и пустых чашек, пока не добиралась до входной двери. А потом разворачивалась – снова – и шла в кухню, мимо кресла, овечьей шкуры, пеленального комода и ведра с пеленками. Поворот. Овсянка, кусты, фонари, чашки. Поворот. Полки, пеленки, кресло, носки. Поворот. Обертки, кафель, стол, дерьмо. Бесконечно. Безжалостно. Всепоглощающе. Это составляющая родительства, которую мы не видим в кино, о которой редко читаем в книгах, практически не видим по телевизору, и поэтому, накатив, она ослепляет. Это составляющая, которую бездетные подруги – какими бы сердечными ни были их намерения, какой бы искренней ни была забота – понять не способны.

Я раскачивалась из стороны в сторону, выполняла полные приседания, носила спортивный костюм, в котором была похожа на диван. Шипела «тс-с-с-с», как кровь сквозь плаценту. Шелестела, шептала, предлагала молоко, поглаживала, ходила и качала. Я еще кровила – неиспользованные капли послеродовой матки наконец покидали тело, – но мои ноги, руки и спина становились сильны как никогда. Пока размытое галогеновое сияние уличных фонарей подныривало под мое неустойчивое зрение и слезы струились по лицу, я думала – и не в первый раз – что все это, возможно, было ужасной ошибкой. Я не уверена, что справлюсь. Меня подталкивали к самому пределу возможностей, и я не понимала, сколько еще продержусь.

Вот главная загвоздка «потока»: есть у вас ребенок или нет, все равно будут моменты, когда можете пожалеть о том, что сделали.

Очень вероятно, временами вы будете переживать из-за того, что, возможно, приняли неверное решение. Возникнет точка, в которой начнете оплакивать тот факт, что не способны вернуться назад и что-то переиграть. Если по любой причине пошли по дорожке чайлдфри, будут моменты, отношения, летний отпуск, Рождество, когда пожалеете – пусть мимолетно, – что у вас нет ребенка. И все же признавать, будучи родителем, что и у тебя случаются сожаления, сомнения, моменты колебаний, почему-то категорически нельзя.

Родителям, особенно женщинам, не полагается выражать ничего, кроме любви, довольства, счастья и удовольствия от новой идентичности. Сам акт произведения на свет ребенка, как принято считать, дочиста соскребает с нас другие, более грязные, сложные эмоции типа гнева и возмущения. Нам полагается отрицать, подавлять, игнорировать или отвергать их, выставляя на их место пухлое и спокойное лицо материнской уверенности. Это, я знаю, не дает многим даже отважиться стать родителями; на них слишком давит необходимость быть надежными, стабильными, авторитетными фигурами. Они не видят для себя места в этом море спокойного, неконфликтного, непринужденного, абсолютно естественного, детоориентированного блаженства.

Но, друзья мои, я здесь, чтобы сказать: людям свойственно не только ошибаться, но и сомневаться, ненавидеть, сожалеть и отчаиваться.

Люди, в особенности мужчины, не находят себе места от дискомфорта, когда говоришь о подобных вещах. За признанием женщины в таких эмоциях, как страх, раздражение, побуждение причинить кому-то боль или бросить кого-то, обычно следует этакое задушенное, ерзающее молчание. А когда она еще и мать, все становится в десять раз хуже.

Вот попробуйте расскажите незнакомому человеку, что вчера вечером вам пришлось крикнуть в разодранный воплями ночной воздух: «Забери у меня этого ребенка, пока я не врезала ему по лицу!» – и в ответ он нервно рассмеется, отведет взгляд и попытается сменить тему.

Ответьте кому-нибудь на стандартное «как дела?» признанием: «Сегодня утром мне хотелось бросить ребенка в лесу и уйти» – и собеседник аж с лица спадет.

Напишите кому-нибудь, что во время очередного трудного кормления или попытки уложить чадушко спать вы время от времени представляете, как раздираете доски голыми руками и окровавленными зубами – и незнакомые люди со всех концов света начнут наперебой писать, что вы опасны и безумны.

Как сказала моя подруга, журналистка и мать Сайма Мир, «людям не нравится разговаривать о тлеющей ярости, которую испытывают женщины. Словно разговор о ней заставит ее проявиться в физической форме». Но, как мы знаем, верно обратное. Разговор о яростных чувствах – лучший предохранитель от перехода к физическому насилию. И поверьте, в женщинах полным-полно гнева. Мы ощущаем ярость, ненависть, жестокость, гнев, курсирующие по телам, наверное, не реже, чем мужчины. Мы жаждем сражаться, уничтожать, жечь и разорять; мы воображаем разрушение, страдания и смерть. Разница лишь в том, что столетия социального научения поощряли мужчин выпускать наружу гнев с помощью кодифицированного, а затем индустриализированного насилия, такого, например, как агрессивные виды спорта, война, пьяные драки и мелкие преступления. А женщин за выражение этих же чувств стыдили и лишали доверия. Нас учат, будто женский гнев почему-то неестественен, даже «неженственен». В результате ярость уходит внутрь, загнивает или перерождается в какую-нибудь другую деструктивную, нездоровую эмоцию. Если бы я стыдилась своей ярости в ту ночь, когда плакал мой ребенок, я бы ее скрывала. Я бы хранила ее, как грязную тайну. Я трактовала бы ее как признак, что, наверное, не гожусь в матери. Я заталкивала бы ярость вглубь, пока, наконец, она не взорвалась бы, подобно вулкану, под чистым давлением отрицания. Потому что она бы непременно взорвалась. Гнев всегда вылезает наружу.

Слава богу, я не стала молчать. У меня было достаточно так называемых «интрузивных мыслей», чтобы понимать механику явления – когда воображаешь, как швыряешь ребенка о стену. Они были у меня столько, сколько я себя помню. В школе я воображала тетрадки, рассекающие мое глазное яблоко, или снимала маленькие воображаемые фильмы о том, как расплющиваю себе пальцы дверью в коридоре. Психоаналитическое объяснение таково: воображая насилие, высвобождая ярость в фантазии, устраивая разуму «генеральную репетицию» поступка, вы наращиваете мышцу сопротивления.

Чем больше позволяете себе чувствовать эти бессознательные желания – проткнуть язык гвоздем, воткнуть лезвие ножа в шею лучшей подруги, толкнуть незнакомца под автобус, – тем больше шансов даете сознательному разуму противиться данному импульсу. Ваше тело пробует переживание на вкус, в то время как разум от него обороняется.

Проще говоря, необходима практика. Эти видения могут быть, по крайней мере отчасти, просто побочным продуктом особенного химического баланса мозга. Некоторые исследователи возлагают вину на ложное срабатывание миндалины – той части мозга, которую мы считаем ответственной за реакцию «борись или беги».

Честно говоря, причины появления этих мыслей мне не так интересны, как способы с ними совладать. У меня всю жизнь случаются мгновения невысказанной жестокости, насилия и опасности, они мелькают в сознании, как нарезка кинематографических ужасов. Но я ни разу до этой минуты не совершала насильственных действий. Я никогда не прыгала с борта теплохода, не наблюдала равнодушно, как на сына падает древесный сук, когда я несу его в слинге, не сидела сложа руки, пока он вылезает из окна высотного здания, и не въезжала на велосипеде в реку, пристегнув его к задней раме. Но, воображая такие вещи, я настораживалась и начинала внимательнее относиться и к его безопасности, и к своим страхам, чтобы уберечь обоих от опасностей. Признание и изложение вслух чувств кипящей жестокости, катастрофического ужаса и убийственной ярости – главная защита от соблазна воплотить их в жизнь. Кроме того, это умение делает женщину бесценным союзником для любой другой – матери или бездетной, – ощущающей те же соблазны и боящейся их.

Так что, пока наждачка каменной усталости вгрызалась в мои кости, ребенок уворачивался от предложенной груди, извиваясь, как преступник на электрическом стуле, а вес ответственности ложился на сердце чугунной цепью, я сделала то, что делала много раз и «до», и «после»: позвонила матери. Держа младенца на сгибе локтя, я подождала три гудка, пока ее голос, как растопленное сливочное масло, не потек по линии связи. Моя мать.

– Мам, я не могу, – простонала я, и голос идеально сочетался с ввинчивающимся в мозг ревом сына. – Я не могу! Он никак не перестает плакать, и мне хочется просто бросить его на пол.

Не промедлив ни секунды, она ответила:

– Просто подожди меня, милая. Я еду. Скоро буду. Разбуди Ника. Отдай ему ребенка и просто жди.

В два часа семнадцать минут ночи моя мама на тридцать третьем году своего материнского фиаско все еще была готова идти сквозь зимний ночной дождь и успокаивать меня. Конечно, она готова! Она ведь обнимала, укачивала, успокаивала меня бесконечно в те темные декабрьские ночи моего первого месяца жизни. Она заботилась обо мне, пока не валилась с ног. И поэтому между нами образовались узы, намного превосходившие простую привязанность. Я знала, мама меня не бросит, когда бы и в каком бы качестве она мне ни понадобилась. Пусть пуповину перерезают при рождении, но шершавый канат недержания, несварения и непонимания, которым обвиты первые годы жизни ребенка, удерживает тебя, его мать, рядом, пока однажды он не почувствует себя достаточно сильным, чтобы тебя оттолкнуть.

Вот почему в свои тридцать три года я, сама ставшая матерью, знала: по-прежнему можно обратиться к собственной маме за помощью. В отличие от брака, от трудового договора, от ипотеки, родительство – это пожизненные обязательства, от которых никогда полностью не избавиться. Можно отдать ребенка на усыновление, выгнать его из дома, лишиться его из-за болезни или несчастного случая. Дети могут эмигрировать, игнорировать тебя или сбежать с бродячим цирком. Но ты никогда полностью не станешь тем человеком, кем была до них. Временами кажется, будто сливочный акт питания-воспитания имеет большую силу, чем твое собственное дыхание. Но иногда он будет казаться наказанием более жестоким, чем война.

В итоге я попросила маму не приезжать. Заклятье мучительного одиночества было снято одним ее голосом. Он оттащил меня от края бездны. И я вернулась в спальню, отделенную тоненькой перегородкой из ДСП от недавних многочасовых завываний, и обнаружила партнера безмятежно спящим под нашим монументальным красным одеялом. Он не слышал ни звука.

Сын продолжал вопить, а я рыдать. Я рухнула на постель рядом с Ником и произнесла голосом, испугавшим невыразительностью даже меня саму:

– Тебе придется его взять. Я больше не могу.

Четыре минуты спустя Ник сменил малышу подгузник, упаковал в слинг и снова укачал. Дерьмо. Дело было в дерьме. Два часа экзистенциального ада – а я непонятно почему не удосужилась проверить пеленки.

* * *

На сайте Национальной службы здравоохранения есть чудная страничка под простеньким названием «Как успокоить плачущего ребенка»57. Под спокойным голубым баннером, тянущимся вдоль верхнего края каждой страницы этого чудесного сайта, перечисляются наиболее частые причины младенческого плача: голод, грязный или мокрый подгузник, усталость, желание телесного контакта, газы, слишком жарко или слишком холодно, скука, перевозбуждение. Вы, несомненно, обратите внимание на забавные противоречия, присущие любым советам о воспитании детей. Вашем ребенку может быть либо слишком жарко, либо слишком холодно – удачи в угадывании, в чем именно дело! Вашему ребенку может быть скучно, а может, он перевозбужден, – кто, черт побери, это знает? На самом деле причины ежедневных, еженочных, ежечасных приступов плача новорожденных угадать невозможно почти никогда, так что вы просто перебираете весь спектр вариантов, и разум представляет собой бездумный туман изнуренности и дистресса, пока какой-то вариант не сработает.

В эти необыкновенно тоскливые, наполненные паникой часы вы будете вынуждены признать перемены в своей идентичности. Как балерина, превратившаяся в бодибилдера, внезапно видит, бросив взгляд вниз, пару накачанных ляжек и щиколоток цвета красного дерева, так и вы изменились до неузнаваемости. Только в вашем случае превращение происходит из обычного человека в опекуншу-сиделку, спасающую жизнь. Это ощущается как утрата «я», как скорбь – и в какой-то мере это она и есть. Жизнь никогда не будет прежней. Она изменится, станет светлее, легче (хочется верить), перестанет так озадачивать и будет чаше радовать.

Вы также выстроите – благодаря постоянной петле обратной связи, состоящей из боли, внимания и облегчения, – глубокую и всемогущую эмпатию между вами и ребенком, которая прослужит обоим до конца жизни. Танец действия и реакции между родителем и ребенком – именно то, из-за чего вам будет так трудно оставить его в сумке на пороге у незнакомых людей, и что, в свою очередь, заставит его подтирать вам зад, когда вы превратитесь в старую развалину.

Наконец, бездумно и беспомощно перебирая все возможные причины недовольства малыша, вы бессознательно воспитываете врожденный родительский инстинкт. Так что пусть не в следующий раз, но когда-нибудь научитесь распознавать причину, по которой он плачет. Это настолько далеко от точной науки, насколько вообще возможно, но каким-то образом большинство начинают различать, когда малыш рыдает от страха, когда – от голода, а когда – от чего-то еще. Вы также выстроите фантастический, прочный, но проницаемый панцирь, позволяющий реагировать на ребенка чуть более пропорционально; приглушать экстренную реакцию, давать ему возможность успокоиться без вмешательства, понимать, когда что-то действительно случилось, и реагировать соответственно. Все это дарила мне мать той долгой, темной, млечной ночью души – и довеском шла ее первобытная, неколебимая способность поднимать мне настроение. Она сумела услышать мой плач, визг сына и отреагировать как мать, как создательница, как спасительница.

* * *

Возможно, вам непонятно, почему я сразу не разбудила Ника. Почему плакалась матери, вместо того чтобы растолкать бойфренда. Почему так отчаянно хотела иметь рядом отца для этого ребенка, если не готова привлекать его к участию в кризисные моменты? А вот хороший вопрос! Большой вопрос. Почему я не могла показать всю широту своей уязвимости мужчине, которого любила? Ну, если с практической точки зрения, потому что знала: через два часа ему вставать на работу, и не хотела, чтобы он шел туда усталый. Такова одна из многочисленных проблем с методами конструирования трудовой среды в нашем обществе: мы отнимаем у ребенка одного родителя, чтобы он зарабатывал деньги, в то время как труд другого родителя остается неоплачиваемым, а часто и незамеченным. Карьера одного человека стопорится, карьера другого выходит на первое место. А если ответить честно? Мне было страшно.

Я боялась, что, если Ник испытает на себе истинную завывающую весомость всего того, что влечет за собой ребенок, он пожалеет о сделанном.

Что после всего времени, потраченного на борьбу, уговоры и упрашивания, сочтет меня ответственной за то, во что мы себя втравили. И поэтому, подстегиваемый сожалением, которое было мне так близко и понятно, бросит меня. С ребенком. Ревущим, долгожданным, судьбоносным, совершенно беспомощным. Даже почти истощив собственную способность справляться и держать себя в руках, я больше боялась того, что меня бросят, чем опасности, скрытой во мне самой.

Ибо вот еще одно из того, во что женщин приучают верить: ты должна целиком и полностью нести свое бремя. Твой ребенок, твое здоровье, твоя работа: только тебе с ними разбираться и только тебе с ними справляться – в одиночку.

Наряду с ядовитой ложью, будто женский гнев неестественен, нас слишком часто заставляют верить: будем слишком откровенны – биологически, эмоционально, психологически, исторически – настроим против себя людей. Ваш бывший, «кухонный боксер»; мерзкий босс, то и дело «случайно» задевающий рукой ваш зад. Травматические воспоминания, как кто-то бил вашу мать, когда вам было восемь лет. Тревожное расстройство, менструальная кровь, два часа домашних хлопот каждый вечер, зависимость от антидепрессантов, волоски на подбородке, кошмарные сны с крысами, жажда секса, ужас перед машинами… Эти вещи всех нас, исподволь и явно, учат рассматривать как собственные проблемы, «женские проблемы», слишком отвратительные, «тяжелые», абстрактные или личные, чтобы демонстрировать их другим. И поэтому мы выталкиваем мужчин из орбиты, в пределах которой эти проблемы можно разрешить.

Мы не говорим, что их действия причиняют нам боль. Мы не просим их вешать на место полотенца, покупать нам тампоны, мыть за собой чашку. Мы не зовем их, когда плачет ребенок. Как говорит Ник, я взяла на себя роль главного опекуна, кормила грудью, у меня не было работы с полной занятостью, на которую надо возвращаться, я брала ведущую роль даже тогда, когда, возможно, в этом не было необходимости.

– Ты принимаешь все решения, – сказал он недавно, когда я спросила, не испытывает ли он сожалений. – Если надо решить, когда укладывать сына спать, как укачивать, чем успокоить, будет он обедать до или после дневного сна, то в основном это решаешь ты. Ты берешь на себя психологическое бремя. Я прекрасно представляю, чего мы лишились. С тех пор как у нас родился ребенок, я сменил два рабочих места, где не смог ни с кем подружиться. Я постоянно ощущаю усталость. Но я тебя не виню.

Очень многие культурные тропы центрируются на отсутствующих отцах, мужчинах, которые уходят, пропадают на работе, забывают о днях рождения детей; но очень мало говорится о том, почему они все это делают. Даже термин «отцовский комплекс» уничижительно-снисходителен, используется мужчинами для описания «чокнутых» подружек и низкопробными юмористами для шуток о молоденьких девушках, да всеми подряд, чтобы прикрыть реальные и конкретные проблемы половой тряпкой насмешки. А ведь вместо этого мы могли бы спрашивать: почему мужчины уходят и как это прекратить? Как могут люди быть такими отчужденными, безучастными, далекими от собственных детей, отношений, собственной жизни, что способны уйти прочь? Мне потребовались годы терапии, чтобы выяснить: в моем сердце коренится заскорузлый страх показать любому мужчине слишком много себя и сделать это слишком честно, поскольку это может отпугнуть его. И еще больше времени и разговоров потребовалось, чтобы развязать узлы.

Правда заключается в том, что, «защищая» мужчин от трудностей и нудностей, бессонных ночей и бесящих воплей, сожалений и реальности, страхов и провалов родительства, мы можем полностью отсечь их от отцовства. И тогда им безмерно легче уходить, когда становится особенно трудно. Я ни в коем случае не виню матерей. Во многих случаях люди, которые уходят, просто говнюки. Часто женщины взваливают на себя психологическую и воспитательную ношу, ведь их с детства учили поступать именно так. Во многих случаях родители делают все, что в их силах, просто чтобы выжить. Но лично я своей бравадой отталкивала партнера от его собственного отцовства.

Ему были нужны бессонные ночи, безутешный плач и страх, чтобы скрепить узы с ребенком, как делала я. Ему нужно было дойти до предела, чтобы понять его суть. Процесс становления родителя – не только биологический. Он соткан из опыта и эмоций, причем некоторая часть на редкость неприятна. Отцам нужно и лучшее, и худшее в детях, иначе их любовь будет непрочной – она начнет слишком легко рассыпаться под действием отсутствия, отвержения и непонимания.

Те вечера, когда Ник пристегивал к своей груди нашего малыша, натягивал куртку и гулял туда-сюда вдоль разбухшей от дождей реки у дома, под ливнем, подпрыгивая и раскачиваясь, создавая из собственного тела щит, под которым ребенок мог наконец расслабиться, делали его отцом. Так же, как проведенные без сна и отдыха, залитые слезами, спотыкающиеся о ковер ночи крайнего одиночества и безумной усталости делали меня матерью. Это трудно, временами просто адски тяжело, порой я сомневалась, что мы поступили правильно, впрягшись во все это. Но это связало нас в силовую единицу, которую – при определенной удаче и огромных усилиях – можно считать семьей.

18. Неспешная любовь

Через две недели после того, как я привезла домой сына, запакованного в белоснежный костюмчик вдвое больше него, моя подруга Хейли заявилась в гости с пакетом многоразовых прокладок для груди, маленькой вязаной куколкой, плиткой шоколада и единственной гигиенической прокладкой, перевязанной ленточкой. Она родила всего на полгода раньше.

Не успели мы дойти до конца коридора, как она спросила:

– Ну что, он тебе еще нравится?

Чистое облегчение омыло тело изнутри, точно ливень, накрывший лесной пожар.

Она понимала. Знала. Задавала вопрос, на который я действительно могла ответить.

– Кажется, нравится, но я пока не уверена, что люблю его.

Язык замер во рту – лиса, ждущая лая гончих. Может, я не так ее поняла. Может, я только что призналась в чем-то ужасном. Может, меня сейчас внесут в какой-то там список.

– Любишь? – вопросила Хейли, расплываясь в широкой улыбке. – Так всего-то две недели прошло: ты его почти не знаешь!

В этот момент я отдала бы подруге все свои основные органы и коллекцию записей в придачу.

Посреди ночи, прислушиваясь к тихому ворчанию крохотного сына и ощущая вулканические преобразования в теле, я повернулась к Нику – слезы заливали лицо, сердце гнало галопом – и прошептала:

– Кажется, я, возможно, люблю тебя больше, чем ребенка.

Я чувствовала себя ужасно. Я казалась себе неправильной, сломанной. Мне стало страшно, что я как-то нечаянно направила первоначальный приток окситоцина, любви и одержимости на Ника, а не на младенца-сына; как утята, которые запечатлеваются на гусыне или садовой тачке, а не на собственной матери. В первые несколько дней я ловила себя на том, что плачу от благодарности, вспоминая ладони Ника на моей спине во время схваток или то, как он по собственному почину заваривал мне чай. Меня штормило при мысли об огромной жертве, которую я навязала его жизни. О том, что ему пришлось бы воспитывать нашего сына в одиночку, если бы я умерла при родах. О том, как он держал сына у своей голой груди, пока я принимала душ. Я лила слезы, вспоминая те времена, когда мы гуляли по Черному Лесу, пили пиво и ели твердый сыр; как он смешил меня в тот первый день в Кале; первое свидание в «Бетнал-Грин-Трэвелодж», кемпинг у подножия Сноудона, когда я только-только забеременела.

– Меня раньше беспокоила твоя требовательность к себе, – сказал Ник во время ужина однажды вечером, когда сыну исполнился год. – Я не любил ребенка так, как любил тебя, но почему должно было быть наоборот? Я его не кормил, не рожал. У меня не случилось большого откровения, когда я впервые увидел его во время родов, потому что так у меня никогда эмоции не появлялись. Я помню, как мне хотелось, чтобы все вышли вон из родильного зала, поскольку он был наш. Я воспринимал его как драгоценность – он был изумительный, и прекрасный, и крохотный, – и мне просто хотелось забрать его домой. Но у меня не было того врожденного уровня физической привязанности, какой был у тебя. Ты была его главным опекуном; его физическое выживание зависело от тебя.

Даже кормя сына грудью, укачивая перед сном, целуя в лобик или наблюдая за странными, дергаными движениями рук, когда он спал, я думала о Нике, о матери, об Элизе или друзьях. Я любила их, обожала, знала, как они смеются, ходят и нарезают хлеб. Делила с ними жизнь, росла вместе с ними, оборачивала их слова вокруг своих костей, становясь другим человеком. Я любила их, ведь они были людьми, с которыми я могла разговаривать, которым могла рассказывать истории, смеяться и удивляться. Но этот человечек? Этот маленький сгусток мышц и кожи, который я называла своим сыном? Он мне ничего не давал. Хотя он присутствовал в моей жизни физически, в каком-то смысле казалось, что он еще не появился; его огромные стеклянистые глаза были незрячими, сознание – непознаваемым, душа – если душа вообще существует – зависла где-то в другом месте. Я заботилась о его теле, удовлетворяла все потребности, готова была защищать, как волчица. Но в первые шесть недель, пока он не начал фокусировать взгляд, улыбаться, реагировать на мой голос, пока у него не начали появляться периоды бодрствования, не заполненные воющей мукой, мне было трудно даже начать узнавать его. Не то что любить.

«Поток» определяется сейсмическим сдвигом в идентичности, вызванным решениями, поступками и переживаниями на третьем, четвертом и пятом десятке лет жизни, которые, как иногда кажется, совершенно нам неподвластны.

Родители живут среди вас. Они составляют большинство женского населения в возрасте между 28 и 38 годами. Они обитают в каждом уголке вашей жизни. Они заслуживают нашего внимания и понимания. И если вы гадаете, стоит рожать ребенка или нет, важно, чтобы вы делали это, прекрасно понимая, как начало материнства способно воздействовать на ваш разум. Посмотрите сериал «Истории из роддома» или, если можете похвастаться особенной душевной стойкостью, съемки эпизиотомии на Google Images, пока никого нет дома, и узнаете о возможных физических эффектах материнства. Но чтобы понять другую сторону картины – внутренние, психологические, эмоциональные последствия, – мы должны перекричать гвалт рекламы подгузников, учебных пособий по воспитанию и магазинов игрушек, чтобы рассказать иную историю. Более честную, менее явную, может, даже более тревожную.

По данным опроса британского Национального фонда по деторождению в 2017 году, 50 % матерей сталкиваются с проблемами психического здоровья во время беременности или в течение первого года после рождения ребенка. В число нарушений входят послеродовая депрессия, тревожность, обсессивно-компульсивное расстройство, посттравматическое стрессовое расстройство и послеродовой психоз^58. Пятьдесят процентов. Для любителей математики специально поясняю – половина. Одна из каждых двух женщин, которых вы когда-либо встречали с большими животами на улицах, видели с малышом на коленях в кафе или в попытках затолкать коляску в автобус, сталкивалась с той или иной проблемой психического здоровья. Я это знала. У меня был психотерапевт. Я ощущала себя комфортно и была готова разговаривать о своих чувствах. Но то, что я чувствовала, не несло никаких признаков послеродовой депрессии или даже просто обычной: в этой одинокой норе я бывала, и это не она. Разумеется, гормональный компонент послеродового психического заболевания так же необъяснимо недоизучен, как и побочки противозачаточных таблеток. Поэтому по-прежнему почти невозможно отделить психологическое переживание от биологии и ваших обстоятельств. Однако не собираюсь говорить здесь о послеродовых психических заболеваниях. Я не обладаю достаточным авторитетом, чтобы судить, какая реакция является «нормальной» на становление матерью. Я просто говорю, что, когда впервые взглянула в глаза собственному ребенку, у меня не было ощущения, будто я влюбляюсь.

– Я посмотрела ему в глаза, но они были просто маленькими черными кружками, – рассказала мне о первых днях своего материнства перформанс-художница и писательница Брайони Киммингс из студии в Брайтоне. Мы познакомились во время ее перформанс-шоу в театре Сохо. Я тут же влюбилась в нее, очаровалась, захотела быть ею и носить ее одежду. Теперь Брайони не только художница, но и мать. Ее последнее шоу «Я – феникс, сука!» – весьма примечательный рассказ о том годе, который она провела в сражении с послеродовыми проблемами, разрывом отношений и душераздирающей болезнью крохотного сына Фрэнка. Брайони, насколько я знала, в 2016 году терлась об иззубренный край послеродового психического заболевания. Мне хотелось спросить: ощутила ли она мгновенную любовь к ребенку? Поняла ли, что я имела в виду, когда сказала, что стала матерью физически раньше, чем эмоционально? Ее привязанность росла, как трава, или взорвалась, как фейерверк?

– Помню, как подумала в первый момент: «Как я, черт возьми, рада, что мы с тобой познакомились и ты не умер», – ответила Брайони, вспоминая первые мгновения материнской жизни. – Но помню также, как сознательно размышляла о своих чувствах, гадая, достаточно ли сильно я чувствую.

Вероятно, именно это острое осознание, что мы чувствуем и считаем себя обязанными чувствовать, – именно оно давалось мне труднее всего в первые пару дней. В отличие от других матерей из моих групп в мессенджерах, я не могла просто сидеть и глазеть в колыбельку часами, наблюдая, как он спит, или подергивается, или смотрит своими огромными стеклянными серыми глазами куда-то в эфир. Мой разум бешено работал над логистикой, над тикерной лентой непредвиденных обстоятельств, обязанностей, предсказаний и решений, обрабатывавшихся каждую секунду, чтобы мы с сыном попросту остались живы. Когда поесть, куда уложить его спать, как подтереть ту лужу рвоты и одновременно сменить постельное белье, почистить зубы, сменить подгузник, выполнить упражнение на телесный контакт, прижимая его обнаженное тельце к моему, урвать час сна для себя, прислушаться к его дыханию, успокоить плач, выпить литр воды, помыться, сменить прокладки для груди, в трусах, сменить ползунки на чистые и только потом обнаружить, что они тоже изгвазданы рвотой. А еще я не могла заставить замолчать тот голос внутри головы, который постоянно оценивал, как я справляюсь с новой ролью, называемой «Мать». Я достаточно долго этим утром держала сына на руках? Я еще ничего не почувствовала? Смогу ли я считать себя хорошей матерью? Это любовь? Я ощущаю его как своего сына или просто как ребенка? Стала бы я спасать его из пожара или спасаться сама? Он мне уже снился? Сколько времени я приходила бы в себя, если бы он прямо сейчас умер? А сейчас? А вот сейчас?

Оказавшись дома, Брайони ощущала постепенный рост тревожности, боясь, что что-то случится с Фрэнком, кто-то заберет его, или она все испортит, или случайно перевернется во сне и придушит его.

Кстати, это и я помню.

До того, как что-либо похожее на обожание пропитало мои кости, я ощущала страх, что что-то случится с сыном. Пожалуй, острее, чем другие, представляла, как полки внезапно срываются со стены и сокрушают его тельце, когда он, совершенно беспомощный, лежит в колыбельке. Я воображала, что в квартиру кто-то вламывается, ребенка закалывают ножом, его голову разбивает падающий кирпич. Я начала дергаться из-за того, что люди входили в дом в уличной обуви, не мыли руки после посещения туалета, не отдавали мне ребенка, когда он начинал плакать.

В те двенадцать часов, которые я каждый день проводила одна (Ник должен был вернуться на работу после пяти дней выходных), катастрофические видения были такими же частыми, как и «логические». В первые несколько дней жизни ребенка – адреналиновые, бессонные, изрядно сдобренные гормонами, хрупкие дни – разум матери с такой же вероятностью озабочен мыслями о смерти и разрушении, с какой чайными пакетиками и ватой. И все же, проговаривая подобные вещи вслух, вы каким-то образом подставляетесь под осуждение других людей. Я ощущала, что мне можно рассказывать Хейли, Нику и терапевту, что у меня бывают видения, где я оставляю своего сына в лесу или случайно душу его во сне. Выберите для своих откровений неподходящую аудиторию – и вас сочтут сумасшедшей.

Брайони, наконец, начала подозревать, что страдает послеродовой депрессией, и рассказала об этом матери.

– Я постоянно была в панике. Я не могла спать – только следила за ним. Потом начала осознавать, что не выполняю свои задачи. Я так-то достаточно организованный человек, но ходила по дому и понимала, что оставляю за собой след из недоделанных дел. Отчасти в этом повинна усталость, но отчасти причина в том, что мозг выстреливал такое количество информации, что я постоянно была перегружена. Многие из этих мыслей бубнили: «Ты плохая мать, ты не понимаешь, что делаешь, Тим [партнер Брайони] тебя ненавидит». Под конец я начала осознавать: «Ой, что-то нехорошее творится».

В ее мыслях и чувствах присутствовали элементы, которые, по словам Брайони, были ближе к фантазии и психозу, чем к тому, что мы обычно понимаем под депрессией. Она менялась как личность. Так происходит со многими молодыми родителями, но при этом теряла способность понимать, что реально, а что нет.

– Например, в комоде определенно жил педофил, – объясняла она на полном серьезе. – Если бы я повернулась спиной к Фрэнку, он бы его забрал.

Когда сын подрос и заболел, темп перемен попросту не дал Брайони ни единого шанса успеть за ними, и поэтому в трещины начали просачиваться страх, фантазия и паранойя.

– Не помню, чтобы кто-то говорил, что наша идентичность будет меняться, для нас станут важными совсем другие люди и вещи. Если бы мне предстояло пройти все это снова, я позволила бы себе чувствовать. И окружила бы себя людьми, перед которыми мне было бы комфортно выражать эти чувства.

Не счесть женщин, которые связывались со мной с тех пор, как я написала о собственных переживаниях периода раннего материнства в колонке в Vogue. Они говорили, что то, как я показала эти первые месяцы и как с ними справлялась, изменило их мысли и чувства в отношении рождения детей. То, что я забеременела как раз тогда, когда мне полагалось начать переподготовку, чтобы стать учителем, означало, что мне снова пришлось броситься в мир фриланс-журналистики.

Я писала статьи о беременности, сексе, деторождении, кормлении грудью и социальной изоляции во все женские журналы и все газеты, с которыми когда-либо работала.

Ну, редакторы же советуют писать о том, в чем разбираешься, а учитывая все часы бодрствования в заботе о новорожденном, у меня не оставалось места в голове, чтобы писать о чем-то другом.

В итоге меня попросила придумать колонку бывшая коллега, женщина, которую я знала со времен университета. Она умела заставить меня рыдать от смеха, просто описывая пирог со свининой. Это женщина, у которой нет ребенка, и как следствие, ей интересно читать об альтернативной реальности, происходящей вокруг. Иногда, я уверена, мои рассказы о бессонных ночах и своевольной моче наполняли ее ужасом, а в другие моменты – крайним облегчением.

Женщинам, пробивающим лбом путь через «годы паники», нужно слышать эти рассказы; нужно видеть, что материнство – не сплошь пастельные украшения для дома и пикники в парке. Вам может понадобиться время, чтобы полюбить собственного ребенка. Вы можете чувствовать себя неправильными. Можете быть не похожи на других окружающих мам. Вам может хотеться выйти на улицу и побежать на рассвете сквозь снег. Или остаться на весь день в постели и общаться с ребенком. Вы можете стать очень возбудимой. Можете полностью утратить либидо. Вас может пугать одна мысль о том, что надо выйти из дома. Вам может хотеться выйти из дома – и идти, не останавливаясь.

Материнство – это индивидуальный опыт, равно как и социальный конструкт.

Как молодые родители и друзья молодых родителей мы должны дать этой трансформации место для дыхания; должны согласиться с тем, что не существует одного-единственного или правильного способа стать родителем. Необходимо дать людям возможность говорить, что они чувствуют, даже если это вызывает дискомфорт, и воспринимать эти чувства всерьез.

Послеродовые психические заболевания сильно распространены (вспомните еще раз: половина матерей), и мне кажется примечательным то, что 50 % женщин не говорят ни о каких симптомах. В водовороте гормонов, недосыпа, физической боли, финансовой незащищенности, изменений в отношениях, социальной изоляции, утраты структуры и стресса, которые почти неизбежно следуют за рождением ребенка, было бы смешно не претерпеть серьезных изменений в психическом состоянии. Как матерям, так и отцам. И все же мы рискуем упустить из виду факт, что нужно найти причину и решение для этих состояний. Нам слишком часто говорят, что открытости, умения говорить о своих чувствах и просить помощи достаточно.

Это то, что моя подруга Ханна Джейн Паркинсон называет «Тем Самым Разговором» в своем превосходном эссе «Это вам не сломанная нога»59, посвященном неправильному обращению с психическими заболеваниями в мейнстримной культуре и опубликованном в The Guardian в 2018 году. Ханна писала: «В последние годы дискуссия вокруг психического здоровья достигла мейнстрима. Я называю ее «Тем Самым Разговором». В нем доминируют позитивность и «мемификация» выигранной битвы. Это не плохо, что все мы стали больше говорить о психическом здоровье; было бы глупо утверждать обратное. Но это не означает, что ты не приходишь в бешенство, когда возвращаешься домой из больницы в настроении покончить с собой и видишь десяток селфи знаменитостей в кампании для «повышения осознанности» и тысячи сообщений от людей, утверждающих, будто единственное, что тебе нужно, – это попросить о помощи, в то время как ты просишь о помощи и не получаешь ее»60.

Это очень хорошо – рассказывать любимым людям, что тебе кажется, словно тебя нет в собственном теле. Что не можешь держаться за стропы, которые привязывают тебя к реальной жизни. Что с каждым вдохом думаешь о том, как твой ребенок умирает. Что слышишь голоса, видишь опасность в каждой складочке на каждой пеленке, чувствуешь себя пустой, не можешь спать или не хочешь просыпаться. Но разговоры ничего не стоят, если мы при этом не получаем услуг, специалистов и социального обслуживания, которые занимаются подобными чувствами и переживаниями. Мне повезло: в прошлом я пережила депрессию, поскольку у меня была семейная история панических атак и тревожности и я уже ходила на психотерапию, а мои акушеры предложили длительный период наблюдения. Замечательная Дон приходила ко мне и приглашала в клинику целый месяц после того, как я родила. Большинство женщин отпускают в свободное плавание спустя десять дней. Без такой заботы, честное слово, не знаю, насколько далеко я ускользнула бы от себя и как это ускользание повлияло бы на мои отношения с сыном.

Во всей Британии в результате сокращения государственных расходов, приватизации государственных услуг и плохого управления нашими институтами поддержки лишились миллионы родителей. Сокращение числа людей, оказывающих помощь на дому, закрытие центров Sure Start, стремительное сокращение числа акушеров на пике профессиональной карьеры, сокращения на общественном транспорте, особенно за пределами богатого Юго-Востока, введение единого социального пособия Universal Credit, из-за чего многие молодые родители не могут себе позволить такие простые вещи, как автобусный билет до поликлиники^61. Во многих отношениях молодых родителей и в особенности молодых матерей подводит та самая система, которая должна их защищать.

Я также знаю – из разговоров с работниками сферы здравоохранения, связанной со здоровьем матери и ребенка, – что преданных своему делу, образованных специалистов предал тот самый государственный институт, который должен давать им работу. Куда ни глянь, услуги по беременности и родам, медицинские, психиатрические и социальные, выбиваются из сил после многих лет, если не десятилетий идеологического недофинансирования, приватизации и халатного отношения.

Даже если бы каждая молодая мать, впервые заглянув в глаза ребенку, мгновенно и без усилий начинала любить его, это не решило бы фундаментальных экономических, социальных и политических проблем, которые могут сделать успешное родительство невозможным. Но это не так. Многие женщины, включая меня, начинают любить детей уже после значительных затрат времени, усилий и поддержки. Они делают это, когда их не вынуждают вернуться на работу по контракту с непрописанным графиком и низким окладом. Они делают это, когда есть стабильное место жительства, где можно проводить важнейшие часы, сидя, спя, лежа и взаимодействуя с малышами. Они делают это, когда есть поддерживающие, сочувствующие люди, с кем можно поговорить о физическом, психическом и эмоциональном дискомфорте. Они делают это, когда могут сосредоточиться на феноменальной и, если честно, важнейшей работе материнства.

Возможно, вы слышите это каждый день, и все равно стоит повторить: без родителей человечество перестало бы существовать.

Без родителей не было бы экономики, общества, населения и государства. Без родителей все мы наверняка вымерли бы. Так что, конечно, экономика, общество и государство могут отдавать большую часть ресурсов родителям своей страны, чтобы поддержать их. И телесно, и духовно.

Моя любовь к сыну росла неспешно. Я искала путь через полный хаос его нового существования, успокаивала плач, просыпалась всю ночь каждый час, чтобы покормить, прижимала его тело к своему, смотрела, как шелушится его кожа (то еще зрелище), как проясняются глаза, расслабляются конечности. И со временем нашла способ любить его. Долг становился преданностью. Потребность приводила к питанию. Обязательства смягчили меня. Его постоянная потребность в молоке, утешении, проветривании и вытирании удерживала меня рядом. Ближе, чем я когда-либо была и когда-либо буду к любому другому живому существу. Я проводила с ним каждую минуту жизни, месяц за месяцем. Он буквально рос на мне. И все же я не полностью потеряла себя. Прежняя Нелл существовала, старалась с боем пробиться наружу.

Всего через три недели после родов я плавала в ледяной крошке в Кенвудском женском пруду, а мама стояла по другую сторону ограждения, держа на руках моего сына. Пока они подпрыгивали на гравийной дорожке в считаных метрах от меня, а кристаллы замерзшей воды волновались в кильватере, я мельком задумалась: могло бы грудное молоко замерзнуть в грудях? Смог бы ребенок дышать? И могла бы вылететь из тела матка на таком холоде? Но сейчас я скользила, ничем не обремененная, сквозь жгучую шелковистую воду. Теперь мое тело, я знала, находится в совместной аренде. Однако в этот момент оно было моим. Я по-прежнему была собой.

19. Пролитое молоко[42]

Нужно изрядно постараться, чтобы забрызгать грудным молоком окно автобуса номер 242. Еще больше впечатляет, если в этот момент ты даже не находишься в автобусе.

Однажды утром, когда сыну было почти три месяца и я шла по улице с рюкзаком на спине, весившим почти столько же, сколько фотокопировальная машина, малыш принялся безутешно завывать в слинге. Это был тот назойливый, сердитый плач, который не прекращается, пока не покормишь. К счастью, я уже два с половиной месяца жила в этой новой лактозной жизни, и титьки бывали на свежем воздухе чаще, чем Рэй Мирс[43]. Благодаря многолетней привычке раздеваться догола на воющем ветру рядом с ледяными бурыми реками и воспитанию в семье, где о запертых дверях только мельком слышали, я никогда особенно не стеснялась оголяться на людях. Одно из самых первых и четких воспоминаний – как я стою в торговом центре «Маркет-Дрейтон», раздетая до белых трусов, перед длинной извивающейся очередью в пекарню T.O. Williams, а мать предлагает примерить то один, то другой ветрозащитный костюмчик. Как вы, вероятно, догадались, это были девяностые годы. Возможно, я всегда относилась к своему телу так, как большой город к своей канализационной системе – как к практической необходимости, с которой следовало бы когда-нибудь разобраться. И тем не менее меня не смущает перспектива частично или даже полностью обнажиться перед незнакомыми.

Вот так я и застряла посреди улицы, выкапывая сиськи из многочисленных и разнообразных слоев одежды, сбруи и застежек, из которых ныне состоял мой гардероб, и «скромности» во мне не было и на почтовую марку. Я чувствовала, как кожа вокруг сосков собирается в похожие на овсянку сгустки, когда начинают наполняться молочные протоки. Ощущала, как огромное кубическое давление грудей напирает на сложенную полоску ткани перед «кормящим лифчиком». Я чувствовала, как начинаю протекать – два влажных кружка расплывались по одежде, как чернильные кляксы. Для всего этого триггером может служить не только сосущий ребенок, но и вид ребенка, мысль о нем, звук его плача, а в моем варианте и одном особенно памятном случае – «га-га-га» подавшего голос гуся. В тот момент, когда я высвободила левую грудь из плена, автобус номер 242 катился в считаных метрах от моих ног, до отказа забитый людьми, едущими на работу, и тонкая струйка грудного молока, точно блестящая белая ракета, взлетела в воздух и легко расплескалась о панель из пуленепробиваемого стекла прямо передо мной.

Но погодите-ка, слышу я ваш вопрос, какое на самом деле ощущение возникает, когда кормишь грудью? То же самое, что пописать? А соски болят? Это как облегчение, как тяжкий труд, как плач? А слышно, как ребенок глотает? Можно понять, сколько молока он выпивает? От этого устаешь? А запах у молока есть?

Ну, конечно, эти ощущения совершенно уникальны и у каждой женщины, которая кормит грудью, и у каждого человека, которого кормят. Я знала женщин с четырьмя детьми, у кого ощущения были разными с каждым ребенком. Я знала младенцев, просекавших фишку сразу, и других, кому требовалось время, чтобы освоить этот фокус. Я знала женщин, планировавших кормить грудью всю жизнь, и других, кого эта мысль приводила в ужас. Я знала женщин с двойной мастэктомией, которым не суждено было кормить никогда и которым приходилось страдать от непрошеных замечаний незнакомых людей насчет того, какое это зло – искусственное вскармливание. Я не собираюсь никому указывать, как кормить детей. Не хочу и не имею права судить ни одну женщину за то, как она использует свое тело или воспитывает детей.

Но все же думаю, что кормление грудью – как и роды – это весьма примечательный физический процесс, столетиями спрятанный по углам брезгливостью, женоненавистничеством и угнетением.

Начнем сначала. Я помню, как смотрела на металлический, сливочный блеск молозива, льющегося из соска, когда лежала на безупречно чистой койке в больнице, и думала: как забавно, что такая драгоценная субстанция так золотится и блестит. Молозиво – первая форма грудного молока, обычно появляющаяся сразу после рождения, – гуще обычного молока и содержит много антител, защищающих ребенка от болезней и грязи земной жизни, в то время как он лихорадочно пытается отрастить себе иммунную систему. Я знала, что младенцы должны инстинктивно тянуться к запаху. Поэтому, если удастся покормить грудью в первые несколько минут, возможно, кормление будет даваться легче, чем если сделать это позднее. И поэтому – слова моего учителя из Национального фонда по деторождению гремели в изнуренном разуме, точно колокола, – через считаные мгновения после того, как была перерезана пуповина, я поднесла крохотный синюшный носик к своему соску и дождалась момента, когда похожий на цветочную почку ротик широко раскрылся. (Это заставило его распахнуть рот достаточно широко, чтобы как следует присосаться.) Меня предупреждали, что может потребоваться время, и я была готова просить акушерок понаблюдать. Но, как ни удивительно, он задрал голову, точно игрушка с конфетками Pez, и через пару секунд, похоже, уже делал то, что следовало.

Я была настолько взвинчена адреналином, настолько переполнена радостью окончания родов и настолько дезориентирована предыдущими часами, что почти не ощущала происходящего в моих грудях. Все же хватило самообладания, чтобы заметить по нахмуренному лобику, жиденьким волосам и припухшему носу, что этот странный маленький человечек, лежащий в моих объятиях, пугающе похож на моего отца. В результате я едва могла смотреть на него. И все же золото продолжало течь, щечки сына продолжали надуваться. Я слышала тихие ворчащие глотки и ощущала крохотное птичье тельце у своей груди. Мое тело почти полностью довлело надо мной в тот первый день, и тонкие белые жгуты молока, тянувшиеся из груди, уже привязывали ко мне малыша.

И все же с грудным вскармливанием не все так просто, как стремятся внушить многие его сторонники. Я, разумеется, прекрасно понимаю, почему они это делают. Грудное вскармливание – это бесплатный, естественный, здоровый, без упаковки и пластика, мобильный, глубокий и интимный способ кормить ребенка. Не нужно ничего брать с собой, не нужно кипятить воду, стерилизовать. Оно способствует образованию связи между вами и младенцем, помогает защитить его от болезней. Но меня, женщину, которая сама кормила грудью и хотела этого, процесс часто доводил до предела вменяемости, тревожности, терпения, веры и жизнестойкости.

Когда Ник впервые спросил, что я чувствую при кормлении грудью, первым на ум пришло слово «печаль». Не потому что не нравилось и не потому что больно – годы джоггинга, плавания в холодной воде и неумелых любовных игр закалили мои соски, превратив их в грудной эквивалент боксерских груш. Просто каждый раз, как я чувствовала, что сын присосался и молоко пошло, я ощущала щемящую, ностальгическую печаль, затоплявшую тело. Она длилась не дольше пары секунд, но была ощутимой. Причиной было явление, известное как D-MER, или дисфория грудного вскармливания. Считается, что оно связано с падением уровня дофамина, которое позволяет организму вырабатывать пролактин, а молоку «приходить»62. Мне крайне повезло, что кормление грудью никогда не причиняло такой боли, какую причиняет, скажем, ушибленный палец на ноге, вскрывшаяся рана, свежий водяной мозоль или лопнувшая кожа. Соски не трескались, а появившиеся впоследствии многочисленные зубы ребенка не мешали и не вцеплялись в мою нежную плоть. Но все это может случиться.

Женщины по-разному описывают ощущения – от «вроде как солнечный ожог расчесываешь» до «бульдог в грудь вцепляется» или «будто сосок прищемили дверью». Низкий поклон тем, кто отважно продолжал кормить вопреки боли, инфекциям, трещинам на сосках, маститам, слезам и разрывам. Я также надеюсь, что эти описания и понимание, что многие другие испытывали трудности, поможет молодым матерям не ощущать себя, как выразилась одна знакомая, «единственной женщиной на свете, чье тело не знает, как быть матерью».

Если бы надо было объяснить грудное вскармливание человеку, который никогда в жизни этого не делал, я сказала бы, особенно в первые дни, что это довольно знакомое ощущение чистого облегчения. Каждый раз, когда сын присасывался к раздутым, неровным, пульсирующим грудям и молоко начинало перетекать из моего тела в его, походил на самое большое сочетание всевозможных крохотных физических удовольствий, какие только есть в жизни: испускания долго удерживаемой мочи; щелчка в ушах при изменении давления; выдергивания вросшего волоска; впадения в забытье после долгого дня. А еще меня одновременно охватывала страшная, неистовая, неизбежная жажда, которой я никогда не знала раньше. Я ощущала себя глиняным горшком, треснутым, пыльным и обожженным.

У сына появилась любопытная привычка отворачиваться, вопить или не захватывать сосок, если я, пытаясь кормить, сидела неподвижно. Не счесть, сколько раз я находилась в кафе, автобусе или у обеденного стола, вывалив на всеобщее обозрение обе груди, зависшие в воздухе как вопрос без ответа, а сын ныл, извивался и трепыхался в руках. Иногда я извинялась перед друзьями, особенно теми, у кого не было детей, за непрошеное «титькошоу», сознавая, что акт кормления, пожалуй, нагляднее прочего демонстрирует различия между нами. Меня не беспокоило то, что зрелище трех квадратных дюймов обнаженной кожи их оскорбит – они же не монахи XVII века. Но, хотя нам обычно удавалось сделать вид, будто наша жизнь и дружба ничуть не изменились, шутя и разговаривая, пока сын спал или агукал у меня на коленях, в тот момент, когда я вытаскивала одну из титек и начинала кормить это мелкое млекопитающее, трудно было не признать: жизнь стала очень разной. Наши дорожки расходятся. Но, как это часто бывает, мне и не надо было беспокоиться. Хорошие друзья не бросают.

Однажды днем я встретилась с подругой Элинор в кафе после необычно долгого дневного сна сына. Одна грудь так раздулась от молока, что я дала ей потрогать ее, стоя в очереди за банановым хлебом, и наощупь оценить текстуру.

– Будь я проклята! – воскликнула она, сунув руку мне под футболку. – Да это похоже на бетонный мозг!

* * *

Несмотря на неоднократные попытки, сын наотрез отказывался от бутылочки. Я до сих пор ощущаю вкус ярости, который почувствовала после того, как целый час тискала груди, точно красный и взволнованный волынщик, а он не пожелал проглотить ни капли. Если бы снова предстояло стать матерью, Богом клянусь, я бы заставила этого ребенка пить из бутылки! Без нее я днем и ночью была привязана к каждому кормлению в течение 1,5 лет. Пока ему не исполнилось девять месяцев, когда он, наконец, смог есть твердую пищу, я была физически неспособна оставить ребенка дольше, чем на четыре часа подряд. Я была прикована к нему, а он ко мне. Даже погулять не могла выйти, что уж говорить о работе. Каждую ночь я проводила на ногах. В три часа, после бодрствования с семи утра, и когда я была больна, и когда ребенок был болен, и когда я плакала, – Ник все равно не мог покормить сына. Приходилось вставать и кормить, несмотря ни на что. Даже через девять месяцев после родов мне по-прежнему не удавалось проспать больше двух часов подряд.

Бо́льшую часть дней приходилось довольствоваться пятью часами прерывистого сна.

Я была обессиленной, злобной, не способной запоминать слова, разговаривать целыми предложениями и формировать новые воспоминания. И все же тело продолжало вырабатывать молоко. И я продолжала вываливать титьки.

Я кормила грудью в переполненных поездах, в людных пабах, сидя на бревне посреди Эппинг-Форест в окружении опавшей осенней листвы, в супермаркетах, у общественных туалетов, в автобусе под взглядами незаинтересованных школьников, рядом со скульптурами Парфенона, у реки Мерси, на полпути к вершине горы Скофел, в гримерных BBC, на сеансах психотерапии, на футбольных полях и даже во время одной из первых встреч с редактором этой книги.

Чтобы накормить сына, я доставала титьки перед начальниками, строителями, бизнесменами, бывшими бойфрендами, водителями автобусов, грубыми мальчишками и раввинами. Я делала это в разных местах Англии, Франции, в дорогих ресторанах и стоя в музеях. Я кормила в метро, открывая дверь почтальону, сидя у мужских туалетов, в библиотеках, подписывая договор аренды, в бассейне, в частном клубе, на похоронах, на свадьбах, под декоративной тарелкой с портретом бульдога, на кроватях друзей, под снегопадом, у водопадов, у автомагистралей, во время работы, посреди ночи, в кино, на парковых скамейках, в столовой газеты The Guardian, на барже, на празднованиях дней рождения, в бикини и перед Дианой Эбботт.

В одном памятном случае я была в поезде, проезжавшем через Ранкорн, когда в вагоны ввалились около четырех сотен болельщиков. Мой вагон внезапно оказался полон мужчин в красных футболках и шарфах, пьющих из банок, кричащих, распевающих, улюлюкающих. В жаре и шуме годовалый сын расстроился и начал плакать. Не задумываясь, я уложила его на бицепс, расстегнула кофту и достала груди, чтобы покормить. И вдруг вокруг возник пузырь тишины. Женщины качали головами и улыбались, футбольные фанаты смотрели на меня и улыбались, крики прекратились, как и плач сына. Этот пузырь рос и рос, пока весь вагон не оказался в странном состоянии млечной сонливости. Я слышала, как вагоны по обе стороны от моего взрывались смехом, криками, чпоканьем открываемых банок, но вокруг был полный покой.

Когда мы добрались до станции «Ливерпуль Лайм-стрит», заклятье развеялось, красная армия устремилась наружу, хлопая друг друга по плечам, выкрикивая оскорбления, размахивая шарфами. Но в тот момент это была чистая магия. Поистине, за все восемнадцать месяцев, на протяжении которых я кормила сына грудью, ни разу не пришлось сталкиваться ни с чем, кроме доброты, помощи или абсолютной индифферентности. Незнакомые люди держали на руках моего ребенка, пока я расстегивала лифчик, пяточки сына в процессе кормления щекотали старушки в бежевых плащах, бегуны, пробегая мимо меня, угощали напитками, когда я кормила в парке. Однажды в автобусе старый и беззубый кореец поправил ребенку шапочку, когда я кормила, а потом покопался в здоровенных хозяйственных сумках и вытащил коробочку красных конфет с женьшенем. Он предложил одну мне, одну закинул себе в рот, указал на ребенка и сказал: «Хороший молоко. Хороший малыш».

У конфеты был земляной привкус, пальцы мужчины были все в желтых пятнах от табака, но редко случалось так воспрянуть духом от встречи с незнакомцем, редко я так радовалась, что многих мужчин, похоже, не смущает это предполагаемое «табу».

* * *

По данным ЮНИСЕФ, в Соединенном Королевстве один из самых низких уровней грудного вскармливания в мире^63. Но, как пишут сотрудники этой организации, «пора перестать возлагать вину за низкий уровень грудного вскармливания в Соединенном Королевстве на отдельных женщин и наконец признать, что оно является императивом общественного здоровья, ответственность за которое в равной степени лежит на правительстве, директивных органах, обществе и семьях».

В нашей стране восемь из десяти женщин перестают кормить грудью раньше, чем хотели бы. В некоторых случаях – например, у многих моих подруг – это происходит потому, что они вынуждены вернуться к работе вне дома, с негибким графиком и полной занятостью, как только заканчивается отпуск по беременности и родам. Некоторые отважно сцеживали молоко за письменным столом, в туалетах для инвалидов, в молитвенных комнатах, хранили грудное молоко в офисных холодильниках, чтобы забрать домой, где человек, который присматривал за ребенком в отсутствие матери, мог кормить его весь следующий день. Другие использовали детские смеси; немногие возвращались на работу только через год, когда можно переводить ребенка исключительно на коровье молоко.

По данным всебританского исследования вскармливания младенцев, проведенного в 2010 году, рост числа младенцев на грудном вскармливании мог бы сократить случаи заболеваемости обычными детскими болезнями – инфекции уха, грудной клетки и кишечника – и экономить для Национальной службы здравоохранения до 50 млн фунтов ежегодно^64. Но недостаточно просто говорить женщинам, как полезно грудное вскармливание для ребенка, для них самих, для общества в целом. Мне нет смысла рассказывать вам, как я его любила и люблю до сих пор. Женщины, кому трудно кормить грудью – включая меня, – и без того ощущают достаточный груз стыда, вины, гнева и незащищенности, чтобы еще обременять их общественным неодобрением, накатывающим на усталые и болезненные тела.

Хотелось бы, чтобы хоть один член парламента из тех, что голосовали за сокращение финансирования в социальной сфере и услугах здравоохранения, однажды в холодную среду пришел со мной в детский центр Добене в Хэкни, когда я заявилась, обливаясь слезами, разбитая и паникующая, на их еженедельное «кафе для кормящих». Жаль, эти члены парламента не видели, как женщина, которая его вела, держала меня в объятиях, гладила по голове и говорила, что все будет хорошо. Хотелось бы, чтобы хоть один потратил столько же времени, сколько она в тот день, чтобы понаблюдать за моим кормящимся сыном, потискать его пухленькие ножки, вытащить изрядно потрепанное руководство и зачитать мне статистику набора веса у малышей, кормящихся исключительно грудью. Если бы они смогли потратить это время для размышления о миллионах женщин в нашей стране, живущих в бедности, в километрах от социальной поддержки в любой ее форме, перепуганных и ощущающих вину за то, что каким-то образом подвели малышей. И все это ради того, чтобы правительство могло брать с самых богатых и самых жадных членов общества чуточку меньшие налоги.

Прошло 38 лет с тех пор, как Харриет Харман кормила грудью свою дочь в палате общин – это был акт мужества и бунта, о котором рассказала моя мать, подобный антителам против патриархальности. И все же женщины, особенно молодые матери, по-прежнему боятся высовываться с детьми, боятся занять слишком много места. Боятся «навязывать» жизненную реальность дыхания, питья, движения, питания, отправления естественных надобностей невинным посторонним, «настоящим людям». Мое сердце воспарило от радости, когда я увидела, как премьер-министр Новой Зеландии Джасинда Ардерн играет с ребенком на Генеральной Ассамблее ООН, и при этом сжалось от грусти, жалея, что такое зрелище – женщина во власти, адаптирующая свою среду так, чтобы она соответствовала требованиям материнства, – до сих пор остается редкостью.

Не важно, кормит родитель грудью или из бутылочки, – он должен накормить ребенка.

Почти два года я кормила сына повсюду, как и где только могла. Моя задача как женщины в этом мире – поддерживать других кормящих по мере собственных сил. Предлагать им стакан воды, уступать место, держать пальто, смотреть им в глаза. Эти маленькие акты гуманности не только поднимают нам настроение, но и начинают возвращать родителей в ткань повседневной жизни. Они перекрывают пропасть между теми, у кого есть дети, и теми, у кого их нет. Они, как минимум, дают людям с разных концов спектра «потока» место для встречи в середине.

20. Ошибочная идентификация[44]

«Годы паники» определяются решениями: вопросами, на которые кажется невозможным дать ответ; выбором, который вообще не кажется выбором. Будут решения, касающиеся работы, любви и дружбы, денег, семьи и дома, секса, власти и вашего тела. И всем придает актуальность большое решение, мать всех решений, единственное, у которого есть биологический дедлайн: следует ли рожать?

В сердце «годов паники» гнездится загадка. Невозможно узнать, каково будет иметь ребенка, если у вас его нет. Конкретно у вас и конкретно вашего. Этот опыт будет существенно и непременно отличаться от опыта любого другого родителя любого другого ребенка на свете.

Можете приглядываться к своим родителям, разговаривать с коллегами, наблюдать за сверстниками, но невозможно влезть в эту шкуру, ощутить вес, попробовать вкус, не сделав это самой. И все же, в отличие от многих других выборов, присущих «потоку», если решите иметь ребенка и вам повезет забеременеть, через этот Рубикон невозможно переступить в обратную сторону.

В отличие от смены работы, партнера или изменений в семейном положении, это действие, которое нельзя отменить. Ваша жизнь станет другой навсегда. И какой бы путь вы ни выбрали – своим ли решением, под давлением ли обстоятельств или в результате комбинации первого и второго, – вы никогда не узнаете, какой была бы ваша жизнь, выбери вы другой путь.

Вы никогда не узнаете, был ли это верный выбор, потому что – и это почти невыносимое осознание – никакого верного выбора нет. Есть просто выбор, который вы сделали, а с другой стороны – абсолютная неизвестность.

Рождение ребенка, как я теперь знаю, способно творить невероятные вещи с чувством идентичности. За считаные дни вы переходите от рабочих совещаний в центре города к семичасовому непрерывному кормлению грудью на специальной круглой подушке.

Если раньше вы по полчаса листали социальные сети, пока ехали в автобусе на работу, то теперь стоите полностью обнаженная под слепящими светильниками местного досугового центра, гадая, как именно следует одеть свой писающийся бессловесный пирожок для занятий плаванием.

Когда большинство подруг и друзей еще спят, вы бродите по чернильно-темным улицам в 04:47 утра, надеясь, что холодный воздух, наконец, усыпит ребенка. Будут дни, когда единственными людьми, которых вы увидите в светлое время суток, станут мусорщики, забирающие ваши баки.

Придется держать в памяти четырнадцать разных встреч – разговор с акушеркой, визит медсестры, день открытых дверей в яслях, прием у врача, консультацию с экспертом страховой компании, посещение ЗАГСа, группы Национального фонда по деторождению и т. д., – назначенных на одну-единственную неделю, при практическом отсутствии кратковременной памяти и кого-либо, способного вам напомнить.

Вы станете одной из «дневных людей» – медленно движущейся толпы пенсионеров, безработных, вахтовых рабочих и хронических больных, которые перемещаются между библиотеками, кабинетами хирургов, кафе, парками, автобусными остановками, магазинами и скамейками.

Вы будете каждый день заряжать стиральную машину и перейдете на «ты» с восемнадцатилетним продавцом местной аптеки. Начнете подходить к совершенно незнакомым женщинам в парках и спрашивать, сколько лет их ребенку, как он спал ночью, живут ли они неподалеку и не хотели бы, к примеру, пойти выпить по чашке чаю, может быть, съесть по блинчику и – да чем черт не шутит! – стать вашей новой подругой.

Вы будете ходить в обуви на плоской подошве и звенеть ключами, подходя к двери и говоря: «А вот и мы!» – певучим голосом, который даже вам кажется совершенно чужим.

Если когда-то носили с собой только дебетовую карту и бальзам для губ, то сегодня карманы набиты битком: мокрый поильник, полусъеденное овсяное печенье, игрушечные фигурки, два яблочных огрызка, погремушка, прорезыватель для зубов, тюбик ланолина, обертка от шоколадки, маленький пушистый ежик, два деревянных кубика, бутылка с водой, грязная и мокрая салфетка…

Порой не будете себя узнавать. Но вы есть. Я вам клянусь.

Сегодня, в пять утра, когда я сижу за кухонным столом и млечный рассвет расползается по квартире, как туман, высвечивая барный стул из IKEA за 10 фунтов и фотографию сына, висящую на стене передо мной, я есть то, на формирование чего ушли годы. Теперь я – мать. И все же я постепенно вспоминаю ту Нелл, которой была в двадцать пять, пятнадцать, девять лет. В то время как тело возвращает прежние углы и округлости, в то время как сын начинает дольше спать по ночам и меньше кормиться в течение дня, ко мне возвращается прежняя способность формировать воспоминания и формулировать фразы, так что я, наконец, вспоминаю – смутно, как запах одеколона бывшего, – кто я такая. Не в грандиозном ключе, типа, «я прошла пешком Долину Смерти и смотрела в бездну собственной души». Просто по мере того, как лавина решений и непредвиденных обстоятельств, важных для выживания, начинает ослабевать, я вспоминаю мелочи, повседневные подробности, прозаическую истину того, кто я есть, кем была и надеюсь быть. Это, если хотите, сродни тому, что испытываешь, заново находя свое «я» после разрыва отношений, – отчасти воспоминание, отчасти усилие, отчасти надежда.

Когда сын способен примерно полчаса поиграть в песочнице в саду, удается нарезать овощи к ужину, слушая радио.

Когда в половине седьмого вечера он ложится спать, я беру шпатель от его пластилина и заделываю замазкой швы между кафельными плитками в ванной.

Когда бойфренд вывозит его спать в коляске, я бегу к бассейну, чтобы быстренько поплавать под дождем.

Когда удается рассказать анекдот от начала до конца, ни разу не вытащив титьку, и съесть сэндвич, сидя в одиночестве на заднем крыльце, – вот тогда я могу поймать горсточку прежней, новой, истинной идентичности.

Материнство постоянно, необратимо и судьбоносно. Но вместо того чтобы выйти из пены «потока» как другая, неузнаваемая личность, я вижу женщину, которая просто развернулась на четверть оборота вправо, переключилась на соседнюю передачу, выбрала иную область фокуса в видоискателе.

Когда пух и прах разочарований в любви, знакомств, работы, беременности, дружбы и родительства, поднятый во время «потока», начал оседать, я смогла окинуть взглядом достаточно обширное пространство, чтобы понять, насколько большая часть жизни по-прежнему остается привычной и знакомой. Вареные яйца и старое постельное белье, плоские шутки и высокое либидо, ранние утра, твердые бедра, любовь к компаниям, голод, нетерпение, потертости от велосипедного седла и привычка слишком много думать.

Все это есть. Все это есть всегда. Но не так, как раньше. И так больше не будет.

Более того, «годы паники» еще не закончились. Пусть я способна увидеть арку своего «потока» со звенящей ясностью ретроспективы, она не завершена.

Как двуликий Янус, я смотрю назад, на дезориентацию, отвлекаемость и дистресс сердечных ран, хаоса, работы, одинокой жизни и материнства, но одновременно с этим смотрю вперед, спрашивая себя: смогла бы сделать это снова? Смогла бы пожертвовать теми кусочками свободы, которые снова вплела в свою жизнь? Готова ли снова протащить партнера по горам сомнений, страха, сопротивления и логики, чтобы заставить его согласиться на еще одного ребенка?

Готова ли отложить карьеру, ясность, способность складывать слова в предложения и поддерживать разговоры еще на год, может, на два, как раз тогда, когда кажется, будто все начало снова становиться на рельсы? Способна ли пропихнуть свое тело через геркулесов подвиг материнства повторно?

Я по-прежнему оглядываюсь на одиноких друзей, супружеские пары, современников с двумя, тремя детьми или без них, на богатых начальников, на безнадежных романтиков, на людей, которые покинули Британию, бросили бойфренда, влюбились или сменили профессию – и по-прежнему гадаю: к какой категории принадлежу?

Настало ли время сосредоточиться на карьере, на деньгах, на стараниях занять место в кинетическом, состязательном, своекорыстном мире работы?

Или пора вливать все время и внимание в этого маленького светловолосого пузатенького человечка, которого я создала?

Пора ли бросить все и перебраться на маленький островок в Гебридском архипелаге, где можно учить сына стричь овец ножницами и растить ревень в старом колпаке от дымовой трубы?

Или следует послать все к черту и закрутить роман с 24-летним менеджером соцсетей, который носит кольцо на большом пальце и произносит все слова с придыханием?

Это был единственный шанс стать матерью – или это только начало? На этом моя карьера и кончилась – или это мой большой отпуск? Финишировала я – или продолжаю забег?

Возможно, гудящая, отупляющая масса решений сдвинулась дальше, изменила форму, даже слегка ослабила хватку, но я по-прежнему склонна к панике. Меня по-прежнему может вывести из себя снимок чьего-нибудь 12-недельного УЗИ, чье-то повышение, обручальное кольцо или раздражение от мужской щетины на подбородке. Все изменилось – однако прежние чувства никуда не делись.

Без хаоса и потерь, ярости и страха, грехов и расплаты, зависимости и надежды меня бы здесь сейчас не было. Я не имела бы того, что имею. Я не съела бы однажды все меню Валентинова дня в Bella Pasta «в одно лицо»; не спала бы под звездами на острове Малл после ужина, состоявшего из холодного риса и овсянки. Не занималась бы сексом возле садового бассейна, принадлежавшего мужчине, который был похож на коня. Не посетила бы единственную работающую ветряную мельницу, заодно служившую пригородным островком безопасности. Не сказала бы мужчине, что люблю его, в луже собственной менструальной крови; не провела бы лето, живя рядом с Гёрлицер-парком и питаясь мороженым, подаваемым в форме спагетти болоньезе. Не ухватила бы случайно за локоть младенца в собственном теле и не почувствовала бы его ответный пинок. Не запаслась бы одиннадцатью бутылочками обезболивающего в преддверии «брексита». И не написала бы эту книгу.

В свой тридцать четвертый день рождения я проснулась под млечной диктатурой краснощекого, жующего игрушки, размахивающего поильником воплощения любви. В полнейшей темноте я протиснулась мимо велосипедов, разбросанной обуви и миниатюрного пластикового пианино, чтобы достать из кроватки годовалую жаркую креветочку и расцеловать мокрое орущее личико. В то время как разочарования, смена карьеры, одинокая жизнь, брак и беременность сами по себе способны на преобразования, характеризовавшие мой «поток», трудности, необратимые изменения и горькие радости продолжились, когда родился ребенок – и когда он стал ребенком, а не просто сероглазой изюминой.

«Годы паники» не закончились появлением партнера, беременности или даже ребенка.

Конфликт, созданный конечной, но непознаваемой фертильностью; социальное научение, побуждающее женщин бороться за все, но при этом идти на уступки в чем угодно; сексизм, которому потворствуют современная система трудоустройства, распределение жилья и сфера услуг по уходу за детьми; несправедливость контрацепции и гражданская война между разумом и телом не смываются волной амниотической жидкости.

В моем случае «годы паники» были спровоцированы, стимулированы и в итоге укрощены тремя крайне будничными осознаниями того рода, какие можно обнаружить отпечатанными на кухонном полотенчике в каком-нибудь приморском городке. Того рода мудростью, которую можно приобрести за 2,99 фунта в магазине сувениров, где она пылится рядом с «усатыми» кружками и туалетной бумагой нового образца. Они из разряда брелоков для ключей. И все же, когда я их проработала, распаковала их в часы расспросов, экспериментов и размышлений, они буквально изменили мою жизнь. Возможно, вашу не изменят, но тем не менее…

Во-первых, я обладаю врожденной ценностью. Мне позволительно хотеть того, чего я хочу, я заслуживаю любви, могу просить о помощи и рассчитывать, что со мной будут обращаться как с немаленькой частью жизни окружающих людей. Просто из-за того, что я – живое существо с внутренней жизнью, прошлым, чувствами и мыслями, я обладаю точно такой же ценностью, как и любой другой человек. Я могу чтить эту ценность, честно говоря о своей внутренней жизни, прошлом, мыслях и чувствах.

Во-вторых, хотеть ребенка – это оправданное, допустимое, может, даже обычное желание, но признание в том, насколько сильно ты хочешь, способно сделать тебя крайне уязвимой. Оно откроет тебя для такой реальности желания, утраты, зависимости, надежды, которую иногда трудно вынести.

И, наконец, в-третьих: все люди взаимозависимы. Мы нуждаемся друг в друге, чтобы выживать. Так функционирует общество, так существуем мы, это то, что держит нас на плаву. Показывая человеку, которого любишь, что ты еще и зависишь от него, ты не оттолкнешь, не спугнешь и не прогонишь его. Это лишь побудит его полагаться на тебя в ответ. Будь это партнер, ребенок или друг. Так создаются узы. Так мы живем.

Весь мой «поток» толкало вперед медленное, монотонное, сводящее с ума распутывание этих трех узлов. Я не могу сделать это для вас, не могу ввести эти осознания в ваше тело или вплести их в ваш разум. Я не могу на самом-то деле ничему вас научить. Но надеюсь, что с помощью этой хроники моего «потока», этих посланий из моих «годов паники», этого гобелена, на котором изображены все места, где я побывала, удастся заставить вас задаться этими вопросами. Они придут в вашу жизнь, как стук в дверь посреди ночи, как сила, с которой следует считаться. Кто вы и чего хотите? Задаваясь ими, вы разорветесь в клочки. Зато отвечая на них, свяжете себя заново. Удачи! Я на вашей стороне.

Примечания

1 Luke Turner, Out Of The Woods (Orion Publishing Group, 2019).

2 Me And Bobby McGee’, текст Фреда Фостера и Криса Кристофферсона.

3 Annie Lord, ‘How Long is the Average Millennial Relationship?’, Vice Magazine, 6 October 2017. https://www.vice.com/en_uk/article/wjxy74/how-long-is-the-average-millennial-relationship.

4 I was crying like a fire in the sun; цит. из песни It’s All Over Now, Baby Blue, текст Боба Дилана.

5 Daniel Bergner, What Do Women Want (Ecco Press, 2013). (Бергнер Д. Чего хотят женщины? Наука о природе женской сексуальности. Изд-во Эксмо, 2016 г.).

6 Zoe Williams, ‘Why Women Love Fifty Shades of Grey’, The Guardian, 6 July 2012. https://www.theguardian.com/books/2012/jul/06/why-women-love-fifty-shades-grey.

7 Making The Best Of A Bad Situation’, текст Милли Джексон.

8 Office for National Statistics, ‘Childbearing for women born in different years, England and Wales: 2016’, 24 November 2017. https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/birthsdeathsandmarriages/conceptionandfertilityrates/bulletins/childbearingforwomenbornindifferentyearsenglandandwales/2016.

9 Balbo, N. and Barban, N., ‘Does Fertility Behavior Spread among Friends?’, American Sociological Review, 79 (3) (2014), pp. 412–431.

10 L. A. Paul, ‘Transformative Choice: Discussion and Replies’, Res Philosophica, 92 (2) (2015), pp. 473–545.

11 Sisterhood and After Research Team, ‘Women’s liberation: a national movement’, 8 March 2013. https://www.bl.uk/sisterhood/articles/womens-liberation-a-national-movement.

12 Hackney Learning Trust, ‘Hackney Children’s Centre Nursery Fees from 1st September 2019’. https://www.learningtrust.co.uk/sites/default/files/document/Childrens%2 °Centre%20Nursery%20Fees.pdf.

13 The Money Advice Service, ‘Average Childcare Costs’. https://www. moneyadviceservice.org.uk/en/articles/childcare-costs.

14 WHO, UNICEF, UNFPA, World Bank Group and the United Nations Population Division, Trends in Maternal Mortality: 1990–2015. https:// www.who.int/reproductivehealth/publications/monitoring/maternal-mortality-2015/en/.

15 Jean M. Twenge, ‘How Long Can You Wait to Have a Baby?’, The Atlantic, July/August 2013 issue. https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2013/07/how-long-canyou-wait-to-have-a-baby/309374/.

16 Dunson DB, Baird DD, Colombo B, ‘Increased infertility with age in men and women’, Obstetrics and Gynaecology, Jan 2004. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/14704244.

17 Harris ID, Fronczak C, Roth L, Meacham RB, ‘Fertility and the aging male’, Reviewsin Urology,2011. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/22232567.

18 BMJ 2019;364:l869, ‘Role of maternal age and pregnancy history in risk of miscarriage: prospective register based study’, 20 March 2019. https://www.bmj.com/content/364/bmj.l869.

19 NHS, ‘Overview: IVF’. https://www.nhs.uk/conditions/ivf/.

20 Amanda Holpuch, ‘Rob Delaney: Men in their 20s are the worst thing happening on our planet, The Guardian, 12 June 2013. https://www.theguardian.com/ culture/2013/jun/12/rob-delaney-interview.

21 Philip Larkin, High Windows, (Faber 2015).

22 Office for National Statistics, ‘Population estimates by marital status and living arrangements, England and Wales: 2002 to 2016’, 13 July 2017. https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/populationandmigration/populationestimates/bulletins/populationestimatesbymaritalstatusandliving arrangements/2002to20.

23 Office for National Statistics, ‘Marriages in England and Wales: 2016’, 28 March 2019. https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/birthsdeathsandmarriages/marriagecohabitationandcivilpartnerships/ bulletins/marriagesinenglandandwalesprovisional/2016.

24 Office for National Statistics, ‘Marriages in England and Wales: 2016’, 28 March 2019. https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/.birthsdeathsandmarriages/marriagecohabitationandcivilpartnerships/bulletins/marriagesinenglandandwalesprovisional/20.

25 Trades Union Congress, ‘One in five met their husband or wife at work’, 12 February 2016. https://www.tuc.org.uk/news/one-five-met-their-husbandor-wife-work-tuc-poll-reveals.

26 NHS, ‘Overview: abortion’. https://www.nhs.uk/conditions/abortion/.

27 Office of National Statistics: Department of Health & Social Care, ‘Abortion Statistics, England and Wales: 2017’. https://assets.publishing.service.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/ file/763174/2017-abortion-statistics-for-england-and-wales-revised.pdf.

28 The Co-op, ‘Shocking extent of loneliness faced by young mothers revealed’, 2 May 2018. https://www.co-operative.coop/media/news-releases/shockingextent-of-loneliness-faced-byyoung-mothers-revealed.

29 Health and Safety Executive, ‘Work-related stress, anxiety or depression statistics in Great Britain, 2019’. https://www.hse.gov.uk/statistics/causdis/stress.pdf.

30 Balbo N. & Barban N.,‘Does fertility behaviour spread amongst friends?’, American Sociological Review, 79 (3) (2014), pp. 412–431.

31 Office for National Statistics, ‘Childbearing for women born in different years, England and Wales: 2017’, 22 November 2019. https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/birthsdeathsandmarriages/conceptionandfertilityrates/bulletins/childbearingforwomenbornindifferentyearsenglandandwales/2017.

32 Office for National Statistics, ‘Conceptions in England and Wales: 2017’, 15 April 2019. https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/birthsdeathsandmarriages/conceptionandfertilityrates/bulletins/conceptionstatistics/201.

33 Patrick Greenfield, ‘More women getting pregnant after 30 than in 20s for first time’, The Guardian, 15 April 2019. https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2019/apr/15/more-women-gettingpregnant-after-30-than-in-20s-for-first-time.

34 BBC News, ‘Migrant Crisis: EU-Turkey deal comes into effect’, 20 March 2016. https://www.bbc.co.uk/news/world-europe-35854413.

35 Human Fertilisation & Embryology Authority, ‘Egg freezing’. https://www.hfea.gov.uk/treatments/fertility-preservation/egg-freezing/.

36 Human Fertilisation & Embryology Authority, ‘Press release: Age is the key factor for egg freezing success says new HFEA report, as overall treatment numbers remain low’. https://www.hfea.gov.uk/about-us/news-and-press-releases/2018-newsand-press-releases/press-release-age-is-the-key-factor-for-egg-freezing-success-says-newhfea-report-as-overall-treatment-numbers-remain-low/.

37 Chris Arsenault, ‘Only 60 Years of Farming Left if Soil Degradation Continues’, Scientific American, 5 December 2014. https://www.scientificamerican.com/ article/only-60-years-of-farming-left-if-soil-degradation-continues/.

38 World Health Organisation, ‘The cost of a polluted environment: 1.7 million child deaths a year, says WHO’, 6 March 2017. https://www.who.int/news-room/detail/06—03-2017-the-cost-of-a-polluted-environment-1—7-million-child-deaths-a-year-says-who.

39 David Satterthwaite, ‘The implications of population growth and urbanization for climate change’, Environment & Urbanization, Vol 21(2): 545–567, September 2009 DOI: 10.1177/0956247809344361.

40 Niko Kommenda, ‘How your flight emits as much CO2 as many people do in a year’, The Guardian, 19 July 2019. https://www.theguardian.com/environment/ng-interactive/2019/jul/19/carbon-calculator-how-taking-one-flight-emits-as-much-as-many-people-do-in-a-year.

41 Laura FitzPatrick, ‘Contraceptive pill can be taken every day of the month, after scientists dismiss ‘Pope rule’’, The Telegraph, 20 January 2019. https://www.telegraph.co.uk/news/2019/01/19/contraceptive-pill-can-taken-every-day-month-new-nhs-guidance/.

42 Alice Howarth, ‘Medical advice on the pill was wrong for 60 years. How convenient to blame the pope’, The Guardian, 23 January 2019. https://www.theguardian.com/commentisfree/2019/jan/23/medical-advice-pill-pope-bleeds-women.

43 Olivia Petter, ‘Popping the pill: severe mental health side effects of contraceptive pill revealed in new BBC documentary’, The Independent, 21 November 2018. https://www.independent.co.uk/life-style/women/contraceptive-pill-bbc-documentaryhorizon-mental-health-depression-anxiety-suicidal-thoughts-zoe-a8645151.html.

44 Science Daily, ‘Oral contraceptives reduce general well-being in healthy women, Swedish study finds’, 18 April 2017. https://www.sciencedaily.com/releases/2017/04/170418094245.html.

45 Vicky Spratt, ‘Is Your Contraceptive Pill Depression, Anxiety and Panic Attacks? Debrief Exclusive Investigation’, Grazia, 11 January 2017. https://graziadaily.co.uk/life/real-life/side-effects-pill-2/.

46 Vicky Spratt, ‘Is Your Contraceptive Pill Depression, Anxiety and Panic Attacks? Debrief Exclusive Investigation’, Grazia, 11 January 2017. https:// graziadaily.co.uk/life/real-life/side-effects-pill-2/.

47 Thomas Hardy, Jude the Obscure (Wordsworth Editions 1995).

48 NHS, ‘When am I most fertile during my cycle?’. https://www.nhs.uk/commonhealth-questions/pregnancy/when-am-i-most-fertile-during-my-cycle/.

49 Stella Creasy, ‘I’m pregnant and forced to choose between being an MP and a mum’, The Guardian, 17 June 2019. https://www.theguardian.com/commentisfree/2019/jun/17/pregnant-mp-maternity-leave-equality-stella-creasy.

50 Tommy’s, ‘Miscarriage statistics’. https://www.tommys.org/ourorganisation/charity-research/pregnancy-statistics/miscarriag.

51 Michael Le Page, ‘Women have more entist.com/article/2175534-womenhave-more-miscarriages-than-live-births-over-their-lifetime/.

52 Laura Donnelly, ‘Older women being exploited by IVF clinics – when just two a year will achieve success after the age of 44’, The Telegraph, 21 April 2019. https://www.telegraph.co.uk/news/2019/04/21/older-women-exploited-ivf-clinics-just-two-year-will-achiev.

53 BBC, ‘Older women exploited by IVF clinics, says fertility watchdog’, 22 April 2019. https://www.bbc.co.uk/news/uk-48008635.

54 Royal Society for the Protection of Birds, ‘The Wildlife & Countryside Act 1981’. https://www.rspb.org.uk/birds-and-wildlife/advice/wildlife-and-the-law/wildlifeand-countryside-act/.

55 Patil, M., Panchanadikar, T. M., Wagh, G., ‘Variation of Papp-A Level in the First Trimester of Pregnancy and Its Clinical Outcome’, J Obstet Gynaecol India, 2014 Apr; 64(2): 116–119.

56 Dr Caroline Fertleman and Simone Cave, Your Baby Week by Week, (Ebury, 2012).

57 NHS, ‘Soothing a crying baby’. https://www.nhs.uk/conditions/pregnancy-and-baby/soothing-crying-baby/.

58 National Childbirth Trust, ‘Nearly half of new mothers with mental health problems don’t get diagnosed or treated’. https://www.nct.org.uk/about-us/news-andviews/news/nearly-half-new-mothers-mental-health-problems-dont-get-diagnosed-or-treated.

59 Hannah Jane Parkinson – The Conversation, эссе ‘It’s Nothing Like a Broken Leg’.

60 Hannah Jane Parkinson, ‘‘It’s nothing like a broken leg’: why I’m done with the mental health conversation’, The Guardian, 30 June 2018. https://www.theguardian.com/society/2018/jun/30/nothing-like-broken-leg-mental-health-conversation.

61 Patrick Butler, ‘1,000 Sure Start children’s centres may have shut since 2010’, The Guardian, 5 April 2018, https://www.theguardian.com/society/2018/apr/05/1000-sure-startchildrens-centres-may-have-shut-since-2010 Jon Bunn, ‘Warning over budget cuts as health visitor numbers plummet’, Nursing Times, 21 March 2019 https://www.nursingtimes.net/news/public-health/warning-over-budget-cuts-ashealth-visitor-numbers-plummet-21—03-2019/ Denis Campbell, ‘From Brexit to the birth rate: why midwives are leaving the NHS – and causing a crisis’, The Guardian, 12 September 2018 https://www.theguardian.com/society/shortcuts/2018/sep/12/why-midwives-leaving-nhs-causing-a-crisis Unite the Union (2019) Stop Universal Credit, available at: https://unitetheunion.org/campaigns/ stop-universal-credit/.

62 Heise, Alia M., Wiessinger, D., ‘Dysphoric milk ejection reflex: A case report’, Int Breastfeed Journal. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3126760/.

63 UNICEF, ‘Breastfeeding in the UK’. https://www.unicef.org.uk/baby-friendly/about/breastfeeding-in-the-uk/.

64 UNICEF, ‘Breastfeeding in the UK’, https://www.unicef.org.uk/baby-friendly/about/breastfeeding-in-the-uk/.

Примечания

1

Природный заповедник на территории Внешнего Лондона.

2

Вечеринка для будущей мамы.

3

Британский телеведущий.

4

Телешоу, которое выходило во многих странах мира, в том числе в России под названием «Сделка?!».

5

Музыкальный стиль, одна из разновидностей ритм-энд-блюза; назван в честь звукозаписывающей компании Motown.

6

Цитата из стихотворения Филиппа Ларкина «Дни» в пер. А. А. Андреева.

7

Hiraeth (валл.) – ностальгия, тоска по дому, человеку, эпохе.

8

Выставка Not Alone (примерный перевод – «Ты не одинок») художницы Дженнифер Рубелл (Jennifer Rubell) проходила в галерее Стивена Фридмана (Stephen Friedman Gallery) с 4 сентября по 2 октября 2015 г.

9

В 2015 г. гендерный разрыв в оплате труда, по данным правительственного отчета, составлял 19,2 %. Parliament. House of Commons, Women and Equalities Committee (2016) Gender Pay Gap: Second Report of Session 2015 – 16. HC 584. https://publications.parliament.uk/pa/ cm201516/cmselect/cmwomeq/584/584.pdf.

10

1 ярд = 91,44 см.

11

Мыс на южном побережье Великобритании, меловая скала.

12

Британская ритейлерская сеть.

13

Марка хлебных палочек.

14

Крепкий самогон.

15

Станция лондонского метро.

16

Видеоблог на платформе YouTube.

17

Чайный бренд в Соединенном Королевстве.

18

Филип Артур Ларкин – британский поэт, писатель и джазовый критик.

19

Престижная награда, которая вручается молодым людям от 14 до 24 лет за активную общественную деятельность и проявление неординарных способностей.

20

AGA – немецкая компания, производившая автомобили в 1920-е гг.

21

Сериал, действие которого происходит в 1920-е гг.

22

Candle In The Wind – песня Элтона Джона.

23

Ричард Джон Бингэм, 7-й граф Лукан, также известный как лорд Лукан, – британский пэр, англо-ирландский аристократ. Вел богемный образ жизни, имел пристрастие к азартным играм, любил скоростные лодки и автомобили, являлся кандидатом на роль Джеймса Бонда в экранизации одного из романов Яна Флеминга. Получил известность благодаря обвинению в умышленном убийстве, после которого бесследно исчез.

24

Джинсы, обтягивающие зоны от бедра до колена и резко расширяющиеся к низу штанины.

25

Традиционно в Англии горячая и холодная вода, поступающая из отдельных кранов, смешивается прямо в раковине.

26

Индоктринация – передача фундаментальных положений доктрины или религиозного учения.

27

Ритуал имянаречения в индуизме.

28

Обрезание в иудаизме.

29

Anti-consumerism, известно также как антиконсьюмеризм, – противопоставляемая потребительству идеология, выступающая против приравнивания уровня личного счастья к уровню приобретения и потребления материальных благ.

30

Шведская артистка, певица и автор песен.

31

Второе название – дом-шалаш; строение с двускатной крышей, доходящей до земли, напоминающее букву А.

32

Blue Peter – развлекательно-познавательная детская программа британского ТВ, названная в честь сине-белого флага, поднимаемого на кораблях перед отплытием.

33

Английская писательница и иллюстратор.

34

Национальный фонд поддержки родовспоможения – организация, оказывающая практическую и эмоциональную поддержку родителям от момента зачатия до второго дня после рождения ребенка.

35

«Сказание о старом мореходе» – поэма английского поэта Сэмюэла Кольриджа, написанная в 1797 году и опубликованная в первом издании «Лирических баллад». Самая ранняя литературная обработка легенды о Летучем голландце.

36

Стихотворение «Полые люди».

37

Comfort – в пер. с англ. «комфорт, утешение».

38

There is a crack, a crack in everything / That’s how the light gets in – Песня Anthem, текст Леонарда Коэна.

39

«Сухой январь» – кампания общественного здравоохранения, призывающая людей воздерживаться от алкоголя в январе, проводимая как в Европе, так и в Соединенных Штатах.

40

Эмма Шарлотта Дюэрр Уотсон – британская киноактриса и фотомодель.

41

Дама Маргарет Дрэббл, леди Холройд, – английская писательница, драматург.

42

В оригинале Spilled Milk имеет значение, аналогичное русской пословице «Слезами горю не поможешь».

43

Британский путешественник, телевизионный ведущий, писатель, эксперт по выживанию в условиях дикой природы.

44

Ошибочная идентификация – термин позиции защиты в уголовном праве. Это утверждение фактической невиновности и попытка оспорить доказательства вины с помощью утверждений, что свидетель преступления по ошибке принял подсудимого за виновника. Хотя на самом деле это был кто-то другой.

Content

Нелл Фриззелл
Годы паники. Как принять верное решение, когда все говорят «пора рожать»

Вступление

1. Внезапно одиночка

2. Под открытым небом

3. Подруга в беде

4. Стеклянный младенец

5. Три десятка

6. Родительская ловушка

7. Дин-дон

8. Встреча с тем самым мужчиной

9. Берлинская стена

10. Дареный конь

11. Новогодняя не-решительность

12. Старый мореход

13. Пружина раскручивается

14. Сложный период

15. Камышницы

16. Рождение любви

17. Полуночная ярость

18. Неспешная любовь

19. Пролитое молоко

20. Ошибочная идентификация

Примечания

Примечания