Елена Бриолле

Танец фавна

Я все еще слышу гром аплодисментов, снова и снова вижу этого вымазанного гримом юношу – вот он стоит, весь в поту, и хрипит, держась одной рукою за сердце, а другой за край декорации, а то и просто бессильно обвис на стуле. Сейчас его обрызгают водой, отхлещут по щекам, встряхнут – и он снова выйдет на сцену, приветствуя зал улыбкой.

Жан Кокто

При участии «Антон Чиж Book Producing Agency»

© Бриолле Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Кошки-мышки

Париж, ночь накануне 29 мая 1912 года

Париж – город, в котором все хотели жить и никто не хотел умирать. Здесь каждый камень дышал смертью. Любители прекрасного предпочитали называть ее «историей», но Габриэль Ленуар не питал иллюзий. Там, где много истории, нет места для молодых.

Или есть? Ленуар перепрыгнул через выбоину на набережной Орфевр и посмотрел на Сену. Вода в реке волновалась, как Николь, идущая рядом. Журналистка из газеты Le Petit Parisien была такой же живой и непредсказуемой, как парижская река. Она могла выйти из берегов, подобно Сене, и затопить собой весь мир. Мир Ленуара.

Николь беспечно болтала о завтрашнем спектакле в театре «Шатле». Ленуар пригладил свои пышные черные усы и прижал девушку поближе. Николь пробудила в нем надежду, что жизнь хоть на краткий миг может победить холод вековых парижских камней. И пусть он не любит театр, завтра Ленуар наденет свой лучший фрак и пойдет с Николь на премьеру спектакля. Он снова заживет нормальной жизнью. Где будет молодость и тепло близкого человека.

У входа на улицу Дофина их встретила ночь. Обычно по этой узкой улочке возвращались домой только местные жители. Тусклый свет газового фонаря отражался в глазах затаившихся бездомных котов. Николь невольно поежилась от порыва ветра. Ленуар накинул на плечи своей спутницы платок – в руке отозвалась боль от недавнего ранения.

А потом они шагнули во тьму, и Ленуар услышал, как сзади по неровным камням мостовой стукнули чьи-то каблуки.

– Только приходи вовремя, я выпросила билеты через своего главного редактора. Если опоздаем, билетов мне больше не дадут. Там завтра будет весь Париж, – звенел рядом голос журналистки. Но было что-то еще. Ленуар закрыл на секунду глаза. Шаги сзади стучали так же, как туфли Николь. Ток-так, ток-так…

На узкой пустынной улице цоканье каблуков звонко взлетает до последнего этажа зданий. Странно. У всех людей разная поступь. Никто не будет идти за прохожим, подстраиваясь под его темп. Если только это не… Ленуар резко остановился. Тишина.

Николь с удивлением на него посмотрела.

– Что с тобой?

Ленуар обернулся. Никого нет. Ему почудилось? Они пошли дальше. В этой части улицы сильно воняло мочой и мертвыми крысами.

– Ток-так, ток-так…

Нет, Ленуару не показалось: за ними действительно кто-то шел. И у этого человека было необыкновенное чувство ритма.

На перекрестке Ленуар подтолкнул Николь, чтобы скорее повернуть за угол.

– Что ты де… – не успела девушка опомниться, как сыщик закрыл ей рот рукой и жестом показал: «Продолжай идти дальше». Николь вытаращила на него глаза.

– Иди вперед! Быстрее!

Девушка в растерянности пошла по улице Пон-де-Лоди́. Идущий за ними человек должен был слышать удаляющиеся шаги.

– Ток-так, ток-так…

Он уже близко. Оружия у Ленуара с собой не было, поэтому свободной рукой он схватил чугунный ключ от своих комнат, оставляя прорезной конец выступать на пару сантиметров наружу.

Человек вышел из-за угла и посмотрел вслед Николь. В этот момент от стены отделилась черная тень Ленуара.

– Зачем вы следите за мной, мадемуазель? – произнес он низким голосом.

Перед ним стояла растерянная девушка с пухлыми губами. От неожиданности она замерла, и ее губы приоткрылись. Где-то наверху хозяин комнаты с мансардой громко захлопнул ставни окна.

– Объяснитесь, я жду, – Ленуар не любил долго играть в кошки-мышки. Особенно когда хвостик у мышки уже прижат мышеловкой.

– Габриэль? Кто это?.. – спросила из-за спины Николь.

– Это не имеет значения, мадам, – ответила незнакомка. – Если вы не возражаете, я бы хотела поговорить с вашим спутником наедине.

– С какой стати вы хотите поговорить с ним сейчас, ночью? – Николь, как властная царица Востока, взяла сыщика под локоть и добавила: – Габриэль, кто это? Скажи ей, чтобы пришла к тебе завтра в официальные часы приема.

– Нет. Я не могу так долго ждать. Мне нужно понять, что делать дальше, – сказала девушка. При этом она, смутившись, опустила руку себе на живот и отвела глаза.

– Она ждет от тебя ребенка?! – с искренним изумлением спросила Николь.

– Ребенка? От меня? – удивился Ленуар. Ночная встреча начинала походить на фарс. – Если дело действительно важное и конфиденциальное, объясните мне, что случилось, и сейчас же.

Девушка закрыла глаза и, собираясь с духом, кивнула. Глаза же Николь, наоборот, округлились.

– Вы Габриэль Ленуар? – спросила незнакомка.

– Что вы хотели мне рассказать? – начинал злиться Ленуар.

– Это вы или нет?

– Я.

Девушка с облегчением вздохнула и поправила ворот своего летнего манто.

– Значит, я не ошиблась. Мне посоветовал обратиться к вам один художник, Александр Мансуров. Мена зовут Бронислава Нижинская, и я хотела поговорить с вами по поводу моего брата.

– Вы сестра Вацлава Нижинского?! – спросила Николь. Услышав это имя, девушка тут же преобразилась. В ее глазах сверкнуло животное любопытство.

Габриэль с тоской посмотрел на свои часы. В нем начинала закипать кровь.

– Кто это? Он кого-то убил?

Нижинская мелко затряслась, словно подул холодный ветер.

– Мой брат – не убийца!

– А кто он?

– Он гений. Гений танца.

– Вы из-за этого за нами шли? Чтобы сообщить мне, как любите своего брата? – в голосе Ленуара зазвенел металл.

– Габриэль, завтра мы пойдем в театр на его спектакль. Нижинский – звезда русского балета, – зашептала Николь.

– Да, то есть… В общем, я хотела сказать вам, что… – с трудом подбирала слова Нижинская, – моему брату угрожает опасность. Ваца с Сергеем Павловичем остановились в отеле, куда сегодня приехал один из танцовщиков труппы, и…

– И что? – не выдерживал больше Ленуар.

Бронислава Нижинская подняла руки к его лицу. Ладони девушки отливали черным цветом.

– Моего брата хотят убить, – тихо сказала Бронислава Нижинская.

Сыщик замер на перекрестке. Дома его ждала постель. Рядом стояла Николь. Еще несколько минут назад она была такой близкой, а теперь глаза журналистки ярко загорелись огнем чужой истории. Надежды на спокойную ночь рухнули.

– Мадемуазель Нижинская, вы правильно сделали, что обратились к Габ… к мсье Ленуару. Мы вам поможем, – сказала Николь.

На последнем этаже соседнего здания кто-то снова хлопнул ставнями. Краем глаза Габриэль Ленуар уловил движение. В сторону улицы Пон-де-Лоди быстро метнулась крыса. Почти с такой же скоростью за ней мчался черный кот. Мышеловка захлопнулась. Только теперь агент бригады краж и убийств парижской префектуры полиции угодил в нее сам.

Глаза звериного бога

Париж, 29 мая 1912 г., среда

В балетной труппе его прозвали Чумой. Какую роль ни дай – он ею заразится, а потом заразит всех артистов, гримеров, осветителей, реквизиторов и даже капельдинера. Ему это прощали. Ему все прощали, потому что Чума заражал своими танцами зрителей. На сцене он полностью перевоплощался в своего персонажа. Каждый жест, каждый изгиб руки, каждый прыжок Чума репетировал как сумасшедший. Как все танцовщики, которых Сергей Павлович брал в свою антрепризу.

Сегодня Чума был в Париже, и лучи майского солнца казались артисту настоящими лучами славы. Дягилев его выбрал, а значит, впереди новые спектакли в Монте-Карло, в Италии, в Англии… Настал конец их скромной жизни с матерью и сестрой. Сколько они пережили, пока Чума учился в Императорском Санкт-Петербургском театральном училище! И вот он здесь, в самом центре мира искусств, в центре французской столицы, перед театром «Шатле», где сегодня будут показаны четыре спектакля «Русского сезона».

Молодой танцовщик поправил волосы, подошел к двери и представился. Охранник его пропустил. Фух, как жарко! У входа, кроме французов, никого не было. Чума поднялся на второй этаж и заглянул в зал. Оркестр репетировал музыку Гана из «Синего бога». Артисты уже собрались на сцене и слушали указания главного хореографа дягилевской антрепризы Михаила Фокина. Сам Дягилев чинно сидел в партере с группой приглашенных гостей, без которых не обходилась ни одна репетиция. Французские критики, журналисты и неугомонный Жан Кокто.

Чума улыбнулся. Он всегда так улыбался, когда задумывал проказу. Вот Дягилев удивится! И какую физиономию скорчит его верный старик Василий! А Броня наверняка снова испугается. Вот выйдет потеха!

Артист поправил цветок в нагрудном кармане и, оглядевшись, быстро подошел к элеватору. Да благословенны будут эти железные машины современных театров! Так он поднимется, не привлекая к себе лишнего внимания. А если сегодня все получится, то за один вечер Чума поднимется на самую вершину театрального Парнаса.

На двери уборной было написано Nijinsky. Чума вошел, вытащил из своей брезентовой сумки старую прямоугольную коробочку с гримом и прислушался. Внизу звучала музыка Гана, за окном шумел город.

Василий уже приготовил костюм для премьеры. Чума поспешно сбросил с себя одежду, надел трико и начал гримироваться. Они запомнят этот день надолго. Черным от грима пальцем артист накрасил веки, подвел брови… Нижинский сегодня представит настоящего Фавна. Публика заразится его танцем. Чума хмыкнул и водрузил на голову сделанные по специальному заказу Бакста рога. Образ готов!

Танцовщик мягко вскочил на пол и сложил руки так, словно принимал в дар гроздья спелого винограда. Музыка стихла. Чума по-звериному повернул голову в сторону двери. Никого.

Чума сделал несколько па перед зеркалом и вздохнул. Деревянные половицы паркета нещадно скрипели. Это тебе не сцена.

Но что там за темное пятнышко у вазы? Краска от грима? Артист поскреб ногтем пол и понюхал. Пахло ржавчиной. Наверное, костюмерша уколола палец иголкой… Или капельдинер поцарапал руку о шипы роз, когда заносил букеты цветов… Чужих цветов…

От этих мыслей танцовщика затошнило. Еще пару минут назад ему казалось, что трико прекрасно обтягивало тело. Теперь черные пятна костюма расплывались, умножались и устремлялись от ног к горлу. Танцовщик оперся было на зеркало, но холод стекла так быстро пробрался от пальцев до самых кончиков волос, что он отдернул руку.

В коридоре что-то щелкнуло, и в уборной погас свет. Вероятно, очередное замыкание. Такое иногда случается, ничего удивительного. Артист вышел в коридор и повернул штепсель на стене. Люстра снова загорелась. Он вернулся. Все выглядело так же. Шкаф, стул, кисточки на туалетном столике… Только теперь со стены напротив на него смотрели черные глаза Фавна. Рога бога качнулись, и артист невольно вздрогнул. Что за наваждение! Это же просто зеркало! Он снова устроился за туалетным столиком и решил поправить грим.

В коридоре скрипнул пол. Кто-то подошел к двери. Чума выпрямился. Судя по шагам, это Дягилев! Или Василий… Танцовщик встал перед зеркалом в позу Фавна и приготовился сыграть со стариком шутку.

Внизу снова зазвучала музыка. Танец служителей из «Синего бога». Значит, репетиция продолжается. Литавры заиграли тот же мотив: «Пам! Пам! Пам!» Никто не заходил. Танцовщик снова посмотрел на себя в зеркало и подул. Стекло запотело. Артист нарисовал на нем круг и поставил в центре точку.

– Нижинский? – раздался голос из-за двери.

Танцовщик расплылся в звериной улыбке и ответил:

– Да.

Дверь медленно отворилась. Нет, это не Василий… Василий обычно не задерживается у входа. В центре нарисованного круга появилось дуло револьвера. Артист решил, что ему кажется. Должно быть, это игра света и тени.

Литавры снова застучали: «Пам! Пам!..» В унисон с третьим ударом раздался выстрел. Падая на пол, танцовщик подумал, что паркет театральной уборной снова запачкается.

Мигрень

Париж сегодня сошел с ума. Все бежали, неслись по своим делам, стараясь не замечать друг друга. Ленуар тоже торопился. Вчера ночью он дал слово Брониславе Нижинской, что после спектакля зайдет к ней поговорить в более спокойной обстановке, а утром обещал Николь, что приедет в театр вовремя. До начала спектакля оставалось полчаса.

Велосипед «Ласточка» катил по улицам Парижа, и фалды нового фрака Ленуара развевались на ветру. В голове гудела головная боль. От чистильщика обуви на перекрестке у Сен-Жерменского аббатства, как обычно, несло ваксой, и сегодня это раздражало Ленуара почти так же, как запах прогнивших овощей из лавки Пурье. Нерадивый продавец не нашел ничего лучшего, как выставить ящики с испортившимся товаром на солнце прямо перед магазином.

На следующем перекрестке движение остановилось. Лошадь старого фиакра отказалась пропускать автомобиль. Шофер и кучер рыкали друг другу в лицо отборные ругательства. Их голоса эхом резонировали в голове Ленуара. Он быстро объехал собравшуюся толпу и вырулил к бульвару Сен-Мишель.

Солнце палило сильнее, чем обычно. От людей пахло пылью и потом. От машин воняло топливом. Сзади по рельсам зазвенел трамвай «Малако́фф-Ле Аль». Голова у Ленуара шла кругом. На площади Сен-Мишель сержант в каске и в военном костюме с двумя рядами пуговиц взмахнул белой палочкой, чтобы все остановились. Ленуар притормозил у тротуара и на мгновение закрыл глаза.

В ушах гудело. Затем послышался детский голосок. Он сначала тихо, а потом все громче и громче напевал песенку на мотив «Польки англичан»:

Отправляясь вокруг света,

Из Англии с приветом,

Друзья ради афиш

Спешат-спешат в Париж.

Ленуар открыл глаза. Перед ним стояла девочка в школьном платье и потрепанных гольфах. Мама о чем-то спорила с подругой и готовилась перейти дорогу. Девочка напевала песенку и подпрыгивала на одной ножке. Один сандалик расстегнулся. Все спешили.

Они берут с собой сандвич – Ао! Yes! Very well!

Плоский, как кирпич! – Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!

Плоский, как кирпич!

Парижане начали переходить дорогу. В голове Ленуара громко звучала песенка. Сзади приближалась громада двухэтажного трамвая. Слева шумел фонтан. Сержант повернулся, и трамвай загудел. Головная боль набирала обороты.

Мама со своей спутницей уже перешли дорогу, не замечая, что девочка потеряла на рельсах сандалик, а теперь, так же подпрыгивая на одной ножке и распевая «Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!», нагнулась, чтобы поднять порванную обувку. Все спешили по своим делам. Трамвай подъезжал ближе. Водитель смотрел вперед, на остров Сите. Он тоже спешил.

Ленуар крикнул:

– Стой!

Но остановилась только девочка. Один гольфик сполз до щиколотки. Она смотрела на трамвай и не могла сдвинуться с места. Время тоже замерло.

Черт! Ленуар схватил «Ласточку» и бросил велосипед под колеса трамвая. Затем он с силой дернул девчушку за руку. Оба упали прямо на мостовую. Девочка разбила до крови коленку и локоть. Заплакала. Рядом раздались вопли. Спицы «Ласточки» прогнулись. От колес трамвайных тормозов в разные стороны полетели искры. «Ласточка» осталась «без ног»…

Мама девочки подбежала к Ленуару. Она держалась за сердце и причитала, а потом долго обнимала дочь. Девочка прижималась к матери. Все движение на площади Сен-Мишель остановилось. Водитель выскочил из трамвая. Сержант подбежал к нему и громко что-то кричал. Пешеходы задыхались от жары. Больше никто никуда не спешил.

В этой суете Ленуар медленно поднял свой искалеченный велосипед с дороги, взвалил на плечо и понес на остров Сите в казарму. Там должны починить.

Когда он появился в театре «Шатле», первые два балета уже закончились.

– Вы опоздали! – строго сказал капельдинер у входа в партер. – Больше мы никого не пропускаем.

Ленуар не любил использовать свое положение, но, подумав о том, как отреагирует на его отсутствие Николь, кивнул и представился:

– Агент Безопасности Габриэль Ленуар, из бригады краж и убийств. Я здесь по долгу службы.

Капельдинер замялся, но вид агента Безопасности вполне соответствовал его представлениям о том, как должны выглядеть сыщики: пыльные туфли, растрепанные волосы и помятый фрак. Старик покачал головой и сказал:

– Понятно. Прошу за мной. У нас случилось несчастье.

Хаотичная композиция

– Мсье Ленуар? Мсье Ленуар, Сергей Павлович сказал, что вы полицейский, это правда? – несмотря на свой уже преклонный возраст, вцепившийся ему в руку старичок держался прямо. Если бы не привычка каждые две секунды вытягивать губы вперед и не славянский выговор, то его вполне можно было бы принять за швейцара отеля Meurice, которого послали не вызывать Ленуара, а доставить важное сообщение английскому королю Георгу V.

– Кто такой Сергей Павлович? – вместо ответа спросил Ленуар.

– Серж де Дягилефф! – потряс программкой у носа Ленуара старичок и покрепче схватил официального представителя парижской префектуры за локоть. – Я Василий, его слуга. Идти за мной. Быстро!

В этот момент Василий показался Ленуару потомком тех казаков, которые в 1814 году в Париже требовали поскорее сервировать им обед и так часто подгоняли нерасторопных официантов криками «Быстро!», что предприимчивые французы, пытаясь отмежеваться от своих медлительных конкурентов, начали вывешивать на свои закусочные надпись «бистро».

Из задумчивого состояния Ленуара снова вывел старичок. Сыщику пришлось на себе почувствовать, что значит «быстро». Не сгибая спины, Василий зашагал в сторону лестницы. А затем, без трости переступая по красному ковру через ступеньку, понесся наверх.

Начался антракт, но здесь еще никого не было. Зрители, словно жужжащие пчелы, только-только появлялись в коридорах. Словно на мед, весь улей медленно устремлялся в главное фойе. Дамы, не торопясь, ждали подъемную машину. Официанты уже встречали первых зрителей в белом зеркальном салоне и предлагали всем шампанское.

Через три минуты Василий открыл перед Ленуаром дверь чьей-то уборной и прошептал:

– Это тут. Нижинский… Надо сменить костюм.

– Здесь? – Ленуар показал пальцем на уборную.

– Менять костюм – в коридоре. Тут – другое. Я все приготовить. У вас есть двадцать минут. Убрать труп. Я держать оборона.

Слуга Сержа де Дягилефф помахал кулаком, затем втолкнул Ленуара в уборную и закрыл за ним дверь.

Официальный представитель парижской полиции огляделся. На полу лежал обнаженный человек. В голове у этого господина была аккуратная дырочка, и из нее вытекала кровь. Значит, он опоздал? И на спектакль, и на более обстоятельный разговор с Брониславой Нижинской?

Николь, наверное, волнуется, что Ленуар так и не пришел в театр. Если бы она только знала, на какую выразительную театральную постановку пригласили Габриэля на пару этажей выше…

Сцена перед его глазами тоже напоминала дурную декорацию с заявкой на эпатаж. Впрочем, все это к лучшему. Обычно агента Безопасности из бригады краж и убийств вызывали по конкретному делу, когда и жертва, и обстоятельства убийства были уже известны. Сегодня все выходило наоборот. Ему не сказали даже имени трупа. Старичок втолкнул сыщика в совершенно незнакомый ему мир. Значит, суфлировать здесь никто не будет. И значит, сыщик мог делать любые наброски картины произошедшего убийства.

Ленуар взглянул на свои карманные часы, провел указательным пальцем по черным усам и приступил к работе.

Волосы убитого были взъерошены. Голова лежала на боку, и лужа крови под ней растеклась ровным кругом. Только левая часть головы и щеки были запачканы кровью, а выходило, что голову после убийства не двигали и убийца стрелял сзади. Если мысленно проследить траекторию пули, то она вылетела из оружия со стороны двери. Штрих первый.

Тело, в отличие от головы, лежало на спине в неестественной для упавшего человека позе: руки вытягивались в слишком прямую линию, впрочем, как и ноги убитого. Значит, тело после убийства передвигали. Штрих второй.

Лицо жертвы было густо измазано черным гримом. Черная краска темнела также на среднем пальце правой руки убитого. Судя по его фигуре и длинным мускулистым ногам с ярко выраженными артритными фалангами пальцев, перед сыщиком лежал труп танцовщика. Штрих третий.

Ленуар присел и слегка приподнял левое веко убитого: пятна Лярше еще не проявились. Получается, что со времени смерти молодого человека прошло не более пяти часов. На вид жертве было примерно двадцать лет. Штрих четвертый и последний. Первый набросок убитого был готов. Часы показывали, что прошло уже семь минут. Оставалось тринадцать.

Сыщик продолжил осмотр. На полу у ширмы валялись вещи и брезентовая сумка. Возможно, они принадлежали жертве. На глаз определить трудно, а трогать пока ничего нельзя. Сыщик достал свою записную книжку и стал записывать.

На полу стояли вазы с цветами. Белые и розовые розы. Из самого маленького букета торчал красный прямоугольник помады и записка. На туалетном столике все предметы были разбросаны в том виде, который Ленуар называл «хаотической композицией».

Из рамки зеркала торчали две карточки с фотографиями и подписью «Вацлав Нижинский». На одной из них он стоял в коротком платье и без грима в позе Синего бога. На второй Нижинский аккуратно сидел на стуле в черном костюме и задумчиво смотрел на фотографа. Ленуар сравнил изображение с телом на полу. По сложению и чертам лица оно напоминало русского танцовщика, но все-таки убитый был не Вацлавом Нижинским.

У ножек туалетного столика были царапины, словно его совсем недавно придвинули к стене. На туалетном столике лежала открытая коробочка с гримом, а слева ее охранял стаканчик с острыми кисточками. Здесь же валялись карандаши с затупленным грифелем и еще несколько открытых писем с видами Парижа. У одной из карточек – массивное платиновое кольцо с сапфиром. Справа лежали закрытые коробки конфет, а сверху – искусственные цветы. Всю композицию объединяли в одно целое два флакона одеколона и большой кувшин с водой и плавающими в ней дольками лимона.

Поднимая взгляд выше, на зеркало, Ленуар увидел жирный след от руки. Он подул на него, и рисунок в форме круга с точкой посередине проявился четче.

В этот момент дверь открылась, и Василий изумленно спросил:

– Труп не убрать? Вы же полицейский!

– Я агент из бригады краж и убийств, а не уборщик, – сделал легкий поклон Ленуар.

– Но… Если сюда прийти репортеры, большой скандал!

– Вы же сказали, что готовы держать оборону? – Ленуар медленно снял перчатки. Василий вошел в уборную и запер за собой дверь. – Кто этот молодой танцовщик?

– Это наш носильщик…

– Василий, не стоит со мной играть в игры. Это артист кордебалета, иначе у него не было бы времени подниматься во время основной репетиции в уборную к Нижинскому. Когда вы обнаружили тело?

– Еще утром…

– Я же сказал, не тратьте попусту мое время. Если бы тело пролежало тут весь день, оно было бы сейчас в другом состоянии. Когда и кто обнаружил тело?

– Я вошел сюда незадолго до премьеры. Это Гришка Чумаков, – выдохнул слуга.

– Кто еще был с вами?

– Ну…

– Вы не смогли бы сами отодвинуть туалетный столик, чтобы повернуть тело. Говорите, кто с вами был?

Василий молча посмотрел на Ленуара. В глазах его читался панический страх.

– Когда я вошел, тут был он, – слуга показал пальцем на труп. – А над ним сидеть Ваца… То есть Вацлав. Нижинский. У него на руках была кровь. Он очень пугаться. Я тоже пугаться. Но он не убить! Нет!

– Я знаю, что он «не убить». Если бы он «убить», то сидел бы в уборной вместе с орудием убийства.

Василий подошел к трупу и хотел показать, как сидел Нижинский. Но Ленуар его одернул:

– Ничего не трогайте. Это место преступления. Я должен вызвать сюда моих сотрудников из отдела Бертильона. Где у вас телефон?

– Но Сергей Павлович не разрешит!

– Здесь отдает приказы не Сергей Павлович, – перебил слугу Ленуар. – Когда вы обнаружили труп, он был уже голым?

– Нет.

– Зачем же вы его раздели?

– Так он это… Он был в костюме Вацы. В костюме Фавна. А Вацлаву нужно было выходить на сцену. Это его личный костюм. Я позвать Сергея Павловича. Сергей Павлович велел Ваце и мне снять с Гришеньки трико и рога. Надо было переодеваться для спектакля.

– Дягилев велел снять трико с трупа, чтобы Нижинский снова потом его надел? – воскликнул Ленуар.

– Д-да… Сегодня премьера. Первый спектакль Вацы как балетмейстера. Нельзя отменить. Нельзя допустить скандал! Ваца не убивать! Ваца потерять сознание на сцене! Его еле привести в чувство и проводить в коридор.

Ленуар ответил не сразу.

– Вы слышали выстрел?

– Нет.

Это было странно. Не услышать выстрел, когда стреляли не через подушку, было сложно. Ленуар снова взглянул на тело. Григорий Чумаков продолжал смотреть на него невидящими глазами.

– Телефонируйте Марселю Пизону в парижскую префектуру полиции. Скажите, что это Ленуар, дело чрезвычайной важности. Пусть пришлет сюда микробов. Он поймет, – так Ленуар называл экспертов из отдела Бертильона. – Где сейчас Нижинский?

– Наверное, он сейчас поприветствует публику и пойдет переодеваться.

– Что? Его в любой момент могут убить, какое еще «поприветствовать публику»?

Кто это?

Ленуар спустился на второй этаж и окунулся в бархатный мир непринужденных декольте, белых перчаток и страусовых перьев. Их обрамляли благородные черные фраки и смокинги. В противоположной стороне зала появился потный Нижинский.

Артист замер, обводя взглядом публику. Его губы дрогнули в сомнении: улыбнуться или нет? Одни зрители притихли и с любопытством рассматривали зверя. Другие явно сдерживали смешки. Третьи ставили на подносы бокалы с шампанским и шли поздравлять звезду русского балета. Весь этот улей гудел, звенел и готовился ужалить. Ленуара отделяли от Нижинского десять метров, но толпа перед ним смыкалась все плотнее.

Ленуар в первый раз видел танцовщика так близко и мысленно на ходу нарисовал его карикатуру. У гения танца была длинная толстая шея. На ней качалась большая голова, казавшаяся еще больше из-за массивных рогов костюма. Мускулистые ноги поддерживали аморфное, но крепкое тело. Экзотичности образу добавляли слегка раскосые горящие глаза и короткие пальцы рук. Сложно было поверить, что этот парень только что был на сцене римским богом.

– Как он красив! – раздался знакомый голос. Ленуар обернулся. За ним стояла Николь, а с ней – девушка в пестром костюме.

– Познакомься, это Люси Жанвиль, артистка французской пантомимы «Русского балета» и моя бывшая коллега, – уставшим голосом сказала Николь. – А ты был… здесь?

Люси не видела Ленуара, она шла к Нижинскому. Ленуар кивнул Николь и, как корабль, рассекающий волны, тоже пошел к танцовщику. Василий держался рядом. Толпа с аплодисментами расступалась перед артистом балета, он поклонился и направился в коридор. Николь застыла на месте и с удивлением наблюдала за происходящим.

В коридоре к Нижинскому подошел еще один господин. У него были резко очерченные квадратные брови и узкие губы. Господин затараторил что-то по-русски танцовщику на ухо. Взгляд Нижинского блуждал, а грудь часто вздымалась, словно он до сих пор не спустился со своей скалы.

– Это главный балетмейстер «Русских сезонов» Михаил Фокин! – сказала Люси Жанвиль, проследив за взглядом Ленуара. – Я так его люблю! Ему сейчас, как никогда, нужна дружеская поддержка!

– Кому? Балетмейстеру?

– Вацлаву.

– Вася! – раздался рядом крик. На него одновременно обернулись и слуга Василий, и Вацлав Нижинский. Кричал сухой худенький молодой человек. Волосы его топорщились в разные стороны, а благородная осанка подчеркивала гибкость тела. Если бы он не румянил бледные щеки и не подкрашивал губы, его можно было бы отнести к парижскому бомонду. А так он явно принадлежал к другой, более артистической породе жителей города. – Как ты себя чувствуешь? Ты живой? Ты меня очень напугал!

– Кто это? – уже машинально спросил Ленуар у танцовщицы. – «И откуда ему известно про убийство?» – добавил про себя Ленуар.

– Это Кокто. Жан очень дружен с Дягилевым, – отмахиваясь от агента Безопасности, ответила Люси.

– Опять эта тетка! – громко хмыкнул по-русски Фокин, поравнявшись с Ленуаром.

Сыщик провел указательным пальцем по усам и сделал последние два шага, разделяющие его с Нижинским.

– Мсье, срочно уходите отсюда. Вашей жизни угрожает опасность! – при этом Ленуар подхватил Нижинского под руку и приготовился его вести наверх.

– Вацлав! Вацлав! Как ты? Я очень за тебя волновалась. Ты был великолепен! Публика в восторге. Все тебя любят, Вацлав! Невероятный успех! – кричала по-французски недавняя спутница Ленуара. Танцовщик смотрел на них непонимающими глазами.

– Люси, благодарю, но сейчас Вацлаву надо отдохнуть и переодеться, – остановил ее Кокто. – О «Фавне» мы еще успеем поговорить. Пропусти.

– Вацлав, я буду тебя ждать после «Жар-птицы»! Ты величайший артист балета! Никогда об этом не забывай! – девушка хотела сказать еще что-то, но ее за пояс схватил облысевший, а от этого казавшийся еще более лопоухим мужчина.

– Люси, не позорься, пойдем отсюда. Ты вытащила меня на балет не для того, чтобы я участвовал в этом балагане, – сказал он девушке.

– Ах, это мой брат, Эрнест Мари Жанвиль. Он сегодня в первый раз согласился прийти посмотреть на меня в «Синем боге». Эрнест, позволь, я сейчас вернусь! – Однако Эрнест крепко сжал руку на поясе сестры и не позволил. Категорически не позволил ей следовать за Вацлавом дальше. Девушка дернулась и крикнула танцовщику: – Вацлав! Ты величайший! Береги себя!

Ленуар повел Нижинского наверх. Кокто с Василием не отставали. В конце последнего лестничного пролета над ними нависла огромная фигура русского импресарио. На макушке у него, бросая вызов закону притяжения, возвышалась шляпа. Она казалась очень маленькой, но при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что не шляпа была маленькой, а голова огромной. У человека были опустившиеся вниз внешние уголки глаз и такой же опустившийся живот, отчего он напоминал отъевшегося бульдога. Он опирался на трость рукой, украшенной несколькими крупными кольцами, и нервно покусывал губу. От этого ниточка его усов изгибалась черным дождевым червячком.

– Серж, с Вацлавом все в порядке! Мы его уже ведем переодеваться! Костюм Василий вынес в коридор, к началу спектакля успеваем! – крикнул Кокто.

– Веди Вацлава в Мишину уборную, – ответил Дягилев, обращаясь к слуге.

– А почему он не может переодеться у себя в уборной? – спросил Кокто.

– Жан, у Вацлава разбили зеркало, – ни капли не сомневаясь в собственных словах, сказал Дягилев. – Ты пойди пока послушай, что там говорят о «Фавне». Сегодня для нас важный вечер.

– А что эти дилетанты в искусстве могут говорить о «Фавне»? В этом году у нас в театре собрался не Париж, а провинция! Они не будут говорить о «Фавне». Они отмахнутся от него, как от докучливой мухи.

Нижинский словно пришел в себя и резко повернулся к Кокто.

– Что ты сказал?

– Жанчик, иди послушай. Может, не все жужжат об одном и том же. В таких делах важны нюансы. Тебя ли этому учить? – французский Дягилева походил на граммофонную пластинку: слова звучали правильно, но царапали слух шершавыми звуками. Ленуар мысленно согласился, что нюансы важны.

Кокто перевел взгляд на Нижинского, потом снова на Дягилева и, кивнув им обоим, ретировался. Только после этого Дягилев отступил, пропуская вперед своего первого танцовщика и остальных.

– Кто это? – спросил он у мадемуазель Нижинской, показывая на Ленуара пухлым пальцем.

– Это господин полицейский, Сергей Павлович, – ответил Василий.

По последнему этажу бегали артисты балета. Дягилев взял трость в руки и громко хлопнул три раза в ладоши.

– Десять минут до спектакля! – Его голос пролетел, как коршун над полем овец. Слова импресарио в переводе не нуждались. Все артисты разбежались, и через пару секунд коридор опустел.

Василий достал из кармана связку ключей и повел Нижинского в одну из уборных. Видимо, уборную хореографа Фокина. По дороге старик взял стул, на котором висел костюм танцовщика к следующему спектаклю. Ленуар хотел было пойти за ними, но Дягилев остановил его своей тростью. Черный взгляд русского импресарио тяжело опустился на сыщика. Но черный был частью природы Габриэля Ленуара. «Черным» его назвали при рождении, поэтому взгляд Дягилева не произвел на него впечатления.

– Господин полицейский, я попросил Василия вызвать квартального или гвардейца, который помог бы нам вынести тело убитого из уборной Вацлава. Но, кажется, вы не выполнили своего долга.

– Мой долг – служить интересам Французской Республики, – спокойно ответил Габриэль Ленуар. – Здесь произошло предумышленное убийство, и теперь этим делом займется бригада краж и убийств парижской префектуры полиции.

– Тогда вызовите шефа вашей бригады, – поглаживая свои перстни, ответил Дягилев.

– Мой главный начальник – префект полиции Луи Лепин. Думаю, вы о нем слышали. Если вы настаиваете, я могу обратиться к нему за помощью.

– Нет-нет… Погодите… Вы неправильно меня поняли. Возьмите мою визитку. Дело очень деликатное. Труп нашли в уборной Нижинского накануне премьеры. «Фавн» и так взбудоражил умы, давайте постараемся избежать скандала. Если о трупе узнают газетчики, то придется отменять на время расследования весь русский сезон, а я не могу этого позволить, господин…

– Ленуар. Габриэль Ленуар.

– Мсье, возьмите вот. – Дягилев достал из кармана несколько скомканных банкнот и протянул этот шарик своему полному сюрпризов собеседнику. – Это вам. Помогите нам утрясти это дело без шума.

Агенту Безопасности случалось оказываться на мели, но если по части трат он был импульсивен и неразборчив, то по части источников своего дохода признавал только легальные с его точки зрения. К подобным источникам относилась оплата за службу, выигрыши в карточных и других играх и, наконец, кошелек родного дяди Леона Дюрока. В общем, главным критерием добросовестно заработанных денег для Ленуара были выдуманные им самим правила получения этих денег. А в данном случае правила диктовал не он, а русский импресарио с большой головой и тонкими усами, поэтому принять деньги на таких условиях сыщик категорически не мог. Он благородно отодвинул руку Дягилева в сторону и сказал:

– Я агент Безопасности парижской префектуры полиции, мсье, я всегда действую без шума. И обещать вам могу только одно: убийцу танцовщика я найду. А вы сделайте все необходимое, чтобы сберечь вашего Фавна. Убийца метил в него, и то, что пуля попала в голову другого артиста балета, – чистая случайность.

Дягилев медленно кивнул и с усилием улыбнулся, обнажая свои крокодильи зубы.

– Договорились. Занимайтесь своими делами, а Нижинским займусь я. Что вам от меня требуется?

– Соберите всю труппу завтра перед репетицией в театре, чтобы я смог их допросить, а также позвольте мне поговорить с самим Вацлавом Нижинским и его сестрой.

– Броней? А при чем тут Броня? С Вацлавом говорить не нужно. Ему без того сейчас приходится тяжело. Фокина я тоже попрошу завтра подождать вас в отеле. А труппу я вам соберу. В театре. Только, может, не стоит им сразу рассказывать об убийстве…

Вместо ответа Ленуар попросил дать ему ключ от уборной Нижинского, чтобы организовать работу «микробов». Уже у двери уборной Дягилев снова окликнул сыщика. Чуть помедлив, он спросил:

– А вы уверены, что Чумакова убил не Вацлав? Мне очень важно это знать…

– Я не уверен даже в том, что Чумакова убили не вы, – ответил Ленуар.

Через несколько минут спектакль продолжился, а в уборной Нижинского уже суетились «микробы» из отдела сигнализации. Они аккуратно складывали в деревянные ящички стаканы и коробочку с гримом, вытягивали линейку вдоль трупа и фотографировали его с переносной лестницы.

Хозяин

30 мая 1912 г., четверг

Николь ушла из театра, не дождавшись Ленуара. Эту ночь он провел у себя в комнате на улице Бюси. Комнату ярко освещал свет. До полнолуния оставалось два дня. Головная боль удерживала в постели, раздавливая сыщика в своих хищных объятиях.

По возвращении домой Ленуар имел привычку сразу чистить ботинки. Когда обувь блестит чистотой, пережить начало дня стоически гораздо легче. Однако теперь руки пахли ваксой. Запах постепенно материализовался и захватывал всю комнату туманной черной дымкой, принимая форму Нижинского в роли Фавна. Ленуар закрыл глаза.

Звериный бог долго смотрел в окно, а потом резко склонил и повернул голову в его сторону. Теперь из пустых глаз Фавна на сыщика таращилось его собственное отражение. В нем он поправлял усы, а потом сжимался в черную массу, черное пятно, черную точку. Ленуар пытался на ней сконцентрироваться, пытался броситься в нее, ускользнув от головной боли по другую сторону реальности. Он уцепился за край и заглянул в темноту. Там проплыла белая прядь волос Дягилева. Волосы росли, росли, и вот уже они пытались обхватить Ленуара за горло. Дышать становилось все тяжелее. С другой стороны за белые волосы дергала еще одна рука. Это Фокин, он кричит:

– Тетка, отдай их! Эти волосы не твои! Верочка не любит плешивых. Публика не любит плешивых! Отдай!

К сыщику бежит Николь, она тянет к нему руку. Ленуар с трудом делает глубокий вздох, но руку Николь хватает Бронислава Нижинская.

– Мне надо поговорить с вами. Это важно, – шепчет она Николь. – Вам нужно научиться двигаться в такт. Вот так! Ток-так, ток-так… Понимаете? Музыкальный слух и чувство ритма. Они жизненно необходимы. Чумаков не чувствовал ритма, понимаете? Его за это убили.

– Кого убили? – вмешалась Люси Жанвиль. – Вацлава? Нет… У него большой успех! Фавн шагает в будущее. Фавн – это будущее.

Затем Люси посмотрел на Ленуара и с недоумением спросила:

– А вы так и будете висеть на краю? Поднимайтесь, кофе уже готов!

На крыше громко заорала кошка. Ленуар открыл глаза. У того, кто стучался в дверь, было отличное чувство ритма.

– Господин Ленуар! Габриэль! Кофе уже готов! Оставлю поднос у двери.

Доминик. Его милая консьержка… Габриэль громко промычал что-то вежливое и посмотрел на часы. Семь утра. В это время единственное, что может быть кстати, это дымящийся кофейник.

Ленуар по восточной науке потер себе виски и методично нажал на лице на главные точки меридианов. Ночной кошмар ослабил хватку и отступил. Сыщик открыл окно. В комнату ворвалась утренняя свежесть. Наполнив ею легкие, Ленуар взял поднос, налил себе первый кофе и приготовился делать физические упражнения.

Ленуар занимался по «Физиологии телесных упражнений» Фернана Лагранжа. Автор считал, что физические нагрузки оживляют и нормализуют кровообращение, а в неподвижном теле кровь обращается несвободно и необходимых для здоровья преобразований в ней не происходит. Как говорится, мышцы трудятся, мозг отдыхает. После сотни приседаний и еще пары сотен флексий с потертыми гантелями, растяжением сухожилий и прыжков на скакалке Ленуар окончательно почувствовал себя готовым к последнему, самому главному этапу утренней домашней рутины – приведению в порядок усов.

Он растер мокрым полотенцем тело, а затем тоненькой расческой придал форму волосяному покрову своего лица. Парочку выбивающихся волосков бровей и усов пришлось аккуратно вытянуть и подрезать острыми ножницами. Наконец, Ленуар подкрутил кончики своих пышных черных усов вверх, зафиксировал их капелькой воска и еще раз убедился в том, что утром душевное состояние человека целиком и полностью в его руках. В конце концов, он единственный хозяин как своего тела, так и своих мыслей.

Бермудский треугольник на острове Сите

Когда Сена достигает берегов Лютеции, перед великолепной апсидой собора Парижской Богоматери в ней отражается не шпиль и не горгульи. На фоне розового утреннего неба или на фоне пурпурно-кровавого заката на первом плане в воду заглядывает городской морг. В этот мрачный дом свозят трупы утопленников и убитых на улицах Парижа. Как ни старайся, как ни прищуривай глаз, ни одна фотография, ни одна картина не может скрыть его вульгарных серых стен. «Сначала ты умрешь, и только потом тебя отпоют в церкви, странник», – напоминает морг забывшимся в центре города парижанам.

За время работы в префектуре полиции Габриэлю Ленуару давно следовало привыкнуть к мрачному треугольнику на острове Сите, но, входя в холодное здание, он до сих пор поеживался. Запах карболовой кислоты у сыщика теперь неизменно ассоциировался с трупами и его другом, врачом-инспектором судебно-медицинской экспертизы Антуаном Шуано.

По части вскрытий этот блондин с вечными мешками под глазами достойно продолжал дело докторов Бруарделя, Деску и Ложье. Антуан был потомственным врачом, только он не искал причин болезни, чтобы вылечить своих пациентов, а искал причины смерти, чтобы не заболел Ленуар. Сыщика, да и самого Антуана, такой подход устраивал.

Секретарь суда зарегистрировал визит Ленуара и, продолжая сверять последнюю статистику морга по трупам, заметил:

– Ты сегодня очень вовремя. Там тебя уже ждут.

– Антуан?

– Сам увидишь! – Мёнье разгладил рукой три прядочки волос, отважно пытающиеся скрыть его лысину. – Я секретарь суда, а не помощник агентов Безопасности.

– Сколько у тебя трупов было за прошлый год? – нахмурив брови, спросил Ленуар.

– Тысяча сто шестьдесят четыре, – машинально ответил Мёнье, заглядывая в свой реестр.

– А на конец мая этого года?

– Семьсот двадцать один.

– В этом году побьем все рекорды по смертности. Если скажешь, кто меня ждет, обещаю избавить от одного трупа сегодня же. Хотя бы на одну койку станет посвободнее.

– Шеф тебя там ждет, – со вздохом проговорил Мёнье. – Только не думай, что ты можешь повлиять на статистику, Ленуар. На статистику никто не может повлиять. Особенно когда за последние десять лет у нас число несчастных случаев возросло в два раза! Это рука Господа нас карает за то, что мы стали расхлябанными и все чаще увлекаемся зрелищами и хлебом, а не трудом, Ленуар. Попомни мои слова!

– А я думал, что количество несчастных случаев увеличивается пропорционально росту количества автомобилей на улицах… – снимая свою шляпу, парировал Ленуар.

Взглянув на черную шевелюру сыщика, Мёнье снова зафыркал, как сломанный торпедо.

– А несчастные случаи на производстве ты не считаешь? Там в первую очередь гибнут поденщики без опыта работы. Я же говорю: люди разучились работать. Мастеров нет, остались одни подмастерья…

– За цифры у нас отвечаешь ты, Мёнье. А я отвечаю за работу, – при этом Ленуар кивнул секретарю суда и направился в зал вскрытий. Если уж его ждет шеф, значит, труп Чумакова Антуан вскрыл утром и еще не успел отправить на заморозку в холодильную камеру. В прошлом году вскрывали по два трупа в день, а в этом все чаще и чаще приходится вскрывать по три. Похоже, скоро здесь даже из окон будут торчать ноги умерших…

В зале труп Чумакова действительно лежал ровно посередине. Антуан рассеянно курил свою трубку, сидя на соседнем столе, и сочувственно кивал шефу бригады краж и убийств. Марсель Пизон, наоборот, часто жестикулировал правой рукой, показывая пальцем то на Антуана, то на труп, то на себя. При этом живот его удивительно резво раскачивался из стороны в сторону, а лоб от мышечного напряжения и вони давно покрылся холодным потом. Он держал смоченный одеколоном платочек и прикрывал им рот.

– Черт! Вы на него посмотрите! Вчера совершено убийство, застрелен представитель союзнической страны, а он только-только пожаловал в морг! Взгляни на часы, Ленуар!

– Время обеденного перерыва, – спокойно ответил сыщик, взглянув на Антуана. Тот только округлил и без того огромные глаза и молча пожал плечами.

– В том-то и дело! В том-то и дело, Черный! И вместо обеда в «Прокопе» я вынужден выполнять за тебя твою работу.

Сыщик подошел к трупу, словно заключая его в треугольник, где вершинами были Пизон, Антуан и сам Ленуар.

– Вас поставил в известность мсье Лепин? – выдвинул он очевидное предположение.

Префекта парижской префектуры полиции боялись все. Уж слишком много личных секретов знал серый кардинал Третьей республики. Никто точно не мог сказать, как ему это удавалось, и от этого даже членов французского правительства иногда мучила бессонница.

– Да, телефонировал сегодня утром, – ответил Пизон. – Приказал как можно быстрее потушить разгорающееся пламя.

Это было очень похоже на Лепина. Префект полиции любил бравировать перед журналистами в каске офицера пожарной команды. Если он говорил о пожаре, значит, действовать следовало немедленно. То есть еще быстрее, чем изначально предполагал Ленуар.

– Опять замешана дипломатия? Можно хоть одно дело расследовать без того, чтобы над нами не висела угроза политического скандала?

Антуан выпустил изо рта новое кольцо дыма, скосил глаза, наблюдая, как оно рассеивается над трупом русского танцовщика, и вытянул губы трубочкой.

– На сей раз все еще более запутано, Ленуар, – ответил Пизон. – В прошлый раз мы имели дело с немцами. Они наши враги, но из всех врагов – самые предсказуемые. А здесь – Российская империя, главная союзница Французской Республики. Они наши друзья, но если ты хочешь мое мнение, то нет более непредсказуемых людей, чем русские.

– Просто вы их не знаете, шеф.

– А ты и вправду считаешь, что достаточно сблизиться с журналисткой русского происхождения, чтобы начать понимать их менталитет?

Антуан выдул еще одно колечко и еще больше скосил на нем глаза.

– Николь спасла мне жизнь, а когда русские вам спасают жизнь, шеф, надо хотя бы попытаться понять их менталитет.

– Ну, кто тебя спас – это еще спорный вопрос, – сказал Пизон, расправляя плечи.

Вспомнив подробный рассказ Николь и Турно о ночи, которая чуть не закончилась для него на небесах, Ленуар решил сменить тему.

– Хорошо, но насколько мне известно, ни жители Туманного Альбиона, ни австро-венгры не обещали встать на нашу защиту, если на Францию нападет Германия, другое дело – русские…

– В том-то и дело, в том-то и дело… Я уже читал, какой шум подняли из-за вчерашнего балета Нижинского. Подозреваю, что убийство этого молокососа, – Пизон снова тыкнул пальцем в труп Чумакова, – еще одна провокация со стороны англичан или немцев. Кому-то очень мешает франко-русский альянс…

– А когда хочешь подорвать доверие и внести раздор, убивай символы, – закончил за Пизона Ленуар.

– Что? – прогремел шеф бригады краж и убийств. Однако теперь и Ленуар, задумавшись, молча следил за очередным колечком дыма Антуана. – В общем, так. Лично я думаю, что убийство это не имеет никакого отношения к дипломатии. Скорее, речь идет о личных разборках. Но, когда Лепин просит быстро «потушить пожар», это значит, что, если ты не раскроешь убийство в ближайшие три дня, Черный, журналисты раздуют из прилетевшей к нам искры такое пламя всеобщего негодования, что от репутации русских как надежных союзников ничего не останется. А, как говорится, репутация – самое дорогое, что у нас есть.

– Имя и репутация – это все, что у нас есть… – согласился Ленуар. – «И только эта ниточка удерживает меня в полиции», – подумал он про себя. За годы службы репутация сыщика дала ему билет в независимую от денег и семейных обязанностей жизнь. Если он перестанет быть выдающимся сыщиком, то придется опять становиться посредственным банкиром. А это для Ленуара означало самую страшную муку – душевную смерть.

– Шеф, это дело деликатное. Мне нужны будут люди, – оживился сыщик.

– Людей я тебе дам.

– Кроме того, мне нужен будет язык.

– У тебя он и без моей помощи прекрасно подвешен… – не понял Пизон.

– Я имею в виду русский язык. Без него это дело нам не раскрыть, – уточнил Ленуар.

– Хочешь ангажировать свою пассию?

Ленуар кивнул.

– Николь еще не забыла язык своей матери, что в нужный момент может оказаться бесценным.

– Хорошо, если только ты дашь слово, что она не будет писать репортажей о своих приключениях.

– Я за нее ручаюсь, шеф.

– Тогда по рукам. И отчитываться будешь лично мне. Если какая срочность, телефонируй в префектуру, меня там найдут. Антуан, расскажи Черному, что ты обнаружил в теле этого танцовщика.

Антуан закашлялся и отложил трубку в сторону.

– В его теле я обнаружил большую дозу алкоголя, а также пулю, выбившую ему мозги, – при этом врач-инспектор взял платочек со своего стола и, как фокусник, откинул его уголки, показывая свою находку. На ладони Антуана лежала пуля со смятым концом.

Ленуар взял со стола судебного медицинского эксперта линейку и аккуратно измерил калибр: 7,62—7,65 мм.

– Остроконечная пуля со свинцовым сердечником весом примерно 7 граммов, – добавил сведений об объекте-убийце Антуан.

Пизон переглянулся с Ленуаром.

– Судя по ее размеру, пуля могла вылететь либо из «нагана», либо из «браунинга» образца 1903 года, – сказал Ленуар.

– Ну да, это нам очень поможет, – подтянул пояс Пизон. – Такие «браунинги» есть у любого уважающего себя апача. После нашей заварушки с бандой Бонно́ Лепин приказал вооружить всю криминальную полицию. Так что через месяц у нас у всех будет подобный «браунинг».

– Выходит, что выстрелить в Чумакова из браунинга мог любой бандит или полицейский. А из нагана кто мог выстрелить?.. – спросил Антуан. – Пули почти одинаковые, орудия убийства на месте преступления не найдено. Не думаю, что мы сможем поставить здесь точный диагноз.

– Посмотрим… Кажется, у меня есть одна идейка. Если не возражаете, господа, я возьму эту пулю себе для дальнейших исследований, – сказал Ленуар. – И если больше никаких замечаний о трупе нет, то его можно убирать из морга.

– Арсенал в твоем распоряжении, Черный, – кивнул Пизон. Казалось, он был рад, что наконец-то выйдет на свежий воздух.

Слух на фальшивые ноты

Переходя через мост на правый берег Сены, Ленуар думал о том, как сообщит о предстоящем сотрудничестве Николь Деспрэ. Это будет истинный дуэт французской полиции и журналистики. Так он все ей сможет рассказать об убийстве, и не придется больше увиливать и кривить душой перед близким человеком. При воспоминании о том, как они вчера расстались, Ленуар почувствовал укол совести и решил, что сейчас же отправится в редакцию Le Petit Parisien вызволять Николь из лап всемогущей прессы.

Однако так далеко идти не пришлось. Шляпу с рыжим пером сыщик заметил еще с набережной Сены. Оно трепетало на майском ветерке, словно тренируясь, как будет щекотать нервы агенту Безопасности. Что Николь делает у театра «Шатле»?!

Ленуар твердо зашагал в ее сторону, когда заметил, что она не одна. Рядом стоял рослый парень в униформе сторожа. Он важно о чем-то вещал, в то время как Николь быстро записывала его слова в книжке.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Ленуар.

– Так, значит, вы сказали, что Чумаков пришел в театр в районе пяти? – Николь говорила так, словно не замечала присутствия сыщика, и явно обращалась к сторожу.

– Да, я его пропустил, – ответил сторож, приподнимая свою кепку с козырьком, чтобы поприветствовать Ленуара.

– Вы уже видели этого танцовщика в театре раньше? Почему вы его пропустили? – продолжала спрашивать Николь.

– Видел ли я его? – замешкался сторож. – Да они же все для меня, считай, на одно лицо. Он говорил по-французски с сильным русским акцентом. Думал, он с остальными танцовщиками. Пес попутал – пропустил.

– А что вы… – начала Николь, но Ленуар ее перебил:

– Вы заметили, что артист был пьян?

– Пьян? У него блестели глаза, прямо как ночью у борова, – ответил сторож. – Но он же русский. Они часто под мухой ходят, даже в такую жару. А если не пьют, то все равно глаза вот так горят. Может, он и был выпивши, а может, идеей какой заразился…

Лицо Николь стало покрываться пятнами.

– Вам следовало быть повнимательнее, мсье, – сказала она. – Не все русские пьют…

– Спасибо, если у нас еще будут вопросы, мы к вам обратимся, Франк. – Ленуар взял Николь за руку и повел за собой в театр.

– Что?.. Откуда ты знаешь его имя? – спросила девушка.

– Я с ним вчера говорил. А ты что здесь делаешь?

– Свою работу, мсье. – От этого «мсье» Ленуар отпустил локоть Николь. – Ты читал сегодня Le Figaro? Меня отправили собирать сведения для новой статьи.

– И когда ты собиралась мне об этом рассказать? – спросил Ленуар.

– А почему ты так и не пришел ко мне после вчерашнего спектакля?

– Но ведь ты сама ушла! Я думал, что ты не хочешь ждать меня из-за работы. Кроме того, было уже поздно. – Ленуару стало казаться, что он никогда не поймет женскую логику. Вернее, когда она применялась в отношении третьих лиц, все выглядело очевидным. А когда дело касалось его самого, он вечно интерпретировал все происходящие события с мужской точки зрения, забывая о том, что в амурных делах он никакое не исключение из правил.

– Это еще не значит, что я не прождала тебя полночи дома, Ленуар, – Николь встряхнула головой и сама взяла Ленуара под руку. – Так что там с убийством русского танцовщика?

Все – таки профессиональное любопытство взяло над Николь верх. Обычно подобные вопросы Ленуара раздражали, но в этот момент возможность найти общую тему для разговора показалась сыщику спасительной.

– Сначала пообещай мне, что не напишешь об этом в Le Petit Parisien. Иначе тебе придется попрощаться с карьерой журналистки.

– Но если я ничего не напишу, то мне не с чем будет прощаться, Габриэль, потому что карьеру я так никогда и не сделаю! – выдохнула Николь.

Ее переход с официального «мсье» на конфиденциальное «Габриэль» ласкал сыщику ухо.

– Парижская префектура полиции в моем лице ангажирует тебя своим переводчиком, Николь. Скоро сведений у тебя будет достаточно, чтобы писать сразу в две газеты. Только пиши то, что я разрешу. Согласна?

Николь посмотрела на Ленуара, прикусила губу, но кивнула.

– Хорошо. Начнем с того, что артист балета Григорий Чумаков по кличке Чума заявился вчера в «Шатле» действительно под мухой… – начал рассказывать Ленуар.

– Я не буду этого писать! – перебила его Николь. – Как только речь заходит о русских, вечно эти штампы…

– Конечно, не будешь, потому что я тебе этого не разрешу, – парировал сыщик и прижал Николь поближе. Затем они вошли в театр, Ленуар пересказал ей основные известные ему факты, связанные с убийством Чумакова, и добавил: – А теперь как официальный переводчик парижской префектуры просвети меня, что значит по-русски tyotka?

– «Тетка»? – переспросила Николь. – «Тетка» – это сестра отца или матери. А в простонародье так называют женщин.

– Это как baba и mujik? – уточнил Ленуар, отчаянно пытаясь воскресить свои рудиментарные познания в русском, почерпнутые из газет.

– Ну, «баба» – это не совсем «тетка»… – смутилась Николь. В конце концов, она тоже родилась не в Российской империи, чтобы разбираться во всех языковых нюансах.

В театре «Шатле» об убийстве Чумакова не знали, пожалуй, только гении, украшающие плафон театра. Отсутствие Дягилева, Фокина и Нижинского усугубляло общее напряжение. Танцовщики бегали по сцене, как куропатки, осматривали реквизит и рассуждали, где лучше встать во время «Синего бога», чтобы цвет их костюмов гармонировал с цветом декораций. Реквизиторы поднимались на галерку и давали указания осветителям, чтобы те наладили положение ламп. Пахло потом, пылью и пудрой.

Вся эта неразбериха проходила под звуки отдельных тактов музыки. Дирижер явно очень нервничал. Ленуар поймал себя на мысли, что на его месте в окружении стольких русских тоже начал бы нервничать.

Одни актеры волновались по любому поводу. Сетовали, что нет Бакста. Он бы помог наложить грим. Закрывали уши всякий раз, когда дирижер задавал неправильный темп: «Эй, это вам не Ган и Дебюсси, это Игорь Стравинский, здесь совсем другой ритм!»

Другие проверяли сценический рисунок, раздражая этим еще больше артистов первой категории. «Все будет хорошо, – говорили они. – Только не забудьте перед выходом на сцену перекреститься».

В отсутствие Фокина танцовщики, участвующие в балете «Дафнис и Хлоя», толпились на сцене и что-то обсуждали. На Ленуара и Николь никто и не думал обращать внимание.

Тогда Ленуар вышел на сцену и громко постучал тростью о пол, как Дягилев. Все артисты посмотрели на доски, по которым стучал незнакомый им француз, и замолчали. Один из танцовщиков вышел вперед и сказал что-то Ленуару, показывая рукой на его трость.

– Он просит не ломать сцену: любая щель или неровность могут помешать артистам исполнить танец, – перевела Николь.

– Тогда пусть успокоятся и ответят на мои вопросы, – поклонился труппе Ленуар. – Переведи им, кто я и зачем сюда пришел. Скажи, что Фокина сегодня не будет.

– Дорогие артисты! – начала переводить Николь. – Господин Фокин сегодня не сможет присутствовать на репетиции.

Труппа снова оживилась, все зашептались.

– Ты сказала им, кто я? – спросил Ленуар.

Николь повысила голос и представила сыщика:

– Господин Габриэль Ленуар из Охранного отделения.

Все снова притихли.

– Что ты им сказала? – спросил Ленуар.

– Я тебя представила, – ответила Николь и продолжила свою речь: – Он здесь по указу французского начальника полиции, чтобы помочь разобраться в том, кто убил Григория Чумакова.

На этот раз в зале повисла тишина.

– Скажи, что мы будем очень признательны за любое содействие в ходе официального расследования, – сказал Ленуар, садясь на стул перед танцовщиками.

После этих слов все продолжали молчать, поэтому Николь добавила:

– Господин Ленуар – большой поклонник русского балета и русской культуры. Он вчера присутствовал на всех спектаклях и выражает вам свое восхищение танцевальным мастерством.

Артисты, кажется, начали оттаивать.

– Он видел много балетов на своем веку, но такой энергии, такого чувства танца и общей гармонии декораций, музыки и движений, как в русском балете, он еще никогда не видел. Ни в итальянских, ни даже во французских балетных постановках, – закончила свою речь Николь.

Среди танцовщиков раздались хлопки, многие девушки заулыбались и совсем по-другому посмотрели на Ленуара.

– Что ты им сказала? – удивился сыщик.

– Что ты станцуешь перед ними «Танец маленьких лебедей», если они честно ответят на все вопросы.

– Какой танец? – провел пальцами по усам Ленуар.

– Задавай свои вопросы, у нас мало времени, – перебила его Николь.

Ленуар встал, поклонился, спустился с Николь в партер и попросил каждого танцовщика подходить к нему по одному. Первой подошла Тамара Карсавина. Балерина широким жестом поправила волосы и села в кресло, стараясь не обращать внимания на пялящихся на нее коллег. Сыщик отметил в своей записной книжке «прима» и спросил:

– Что вы делали в период с четырех до восьми вечера накануне спектакля?

Девушка еще больше выпрямила и без того прямую спину и ответила:

– Я репетировала «Дафниса и Хлою».

– Нижинский был с вами? Он куда-нибудь выходил?

– Да, мы вместе танцевали. Он не уходил. – Ленуара удивило, что такая юная мадемуазель ведет себя на допросе так спокойно. Видимо, сказывается опыт общения с журналистами.

– Вы слышали звук выстрела или какой-то странный шум с верхних этажей?

– У нас же здесь оркестр, музыканты играют. Ничего из того, что происходит наверху, не слышно. А что, Чумаков действительно был убит? Это не шутка?

– Почему вы спрашиваете?

– Я думала, что он застрелился. Не понимаю, кто мог желать ему зла… – ответила Карсавина.

– Как вы относились к Чумакову?

Карсавина встрепенулась и снова выпрямила спину.

– Чумаков был душка! Сергей Павлович ценил талант обоих: и Нижинского, и Чумакова, даже называл их «своими детьми».

– Вы знали, что Григорий Чумаков приехал в Париж? – спросил Ленуар.

– А он был в Париже уже несколько дней? Если так, то нет, не знала. Он не жил в нашем отеле… Жаль его.

– А как вы относились к Нижинскому?

Карсавина снова поправила волосы и, помедлив, ответила:

– Он очень способный артист. Хотя иногда, только иногда, его драматическая интерпретация ролей недотягивает. У Чумакова и Больма некоторые роли выходили ярче.

– Вы солистка «Русских балетов Дягилева», почему вы не приняли участие в «Послеполуденном отдыхе фавна»? Если бы вы согласились танцевать, то на сцене бы появились сразу две звезды балета, что может лучше привлечь внимание публики? – спросила Николь.

– Он звал меня танцевать одну из нимф в своем «Фавне», но я отказалась, – ответила Карсавина и добавила, словно хотела оправдаться: – Там все будто вытесаны из камня. Нет ни одного танцевального движения. Никакой свободы, нет танца. Разве это балет? И потом у меня и так много главных ролей в балетах Фокина. Фокин понимает суть движений.

– Я слышала, что Нижинский сначала хотел пригласить на роль главной нимфы Иду Рубинштейн. Он предложил вам эту роль до или после отказа Рубинштейн? – спросила Николь.

Ленуар украдкой посмотрел на свою помощницу. Для журналистки девушка хлопала ресницами слишком невинно. Карсавина смутилась.

– Да, Ида же танцевала Клеопатру… Она сказала, что в балете Вацлава будет участвовать только через свой труп. Потом он предложил эту роль мне… И я… Ида же была ученицей Михаила Фокина. Как она могла согласиться танцевать под руководством Вацлава?

– Как вы считаете, кто убил Чумакова? – спросил Ленуар, наблюдая за реакцией балерины.

– Не знаю. Нижинский?.. – вырвалось у Карсавиной. Девушка залилась краской и добавила: – Они всегда друг друга недолюбливали…

Следующим на допрос спустился бледный молодой танцовщик. Ленуар записал его имя «Александр Кочетовский» и снова задал те же вопросы. Кочетовский подтвердил, что Нижинский был во время репетиции «Дафниса и Хлои» на сцене. В отличие от Карсавиной, он не скрывал своего волнения:

– Мы все собрались внизу. Когда на носу премьера, никто не сидит на месте! На премьере решается судьба спектакля. Потом уже ничего не изменишь. Спектакль запомнится таким, каким его увидели на первом представлении. Мы собрались все вместе. Еще ходила уборщица, но остальные все наши. Может, среди французов-фигурантов были незнакомцы, я до сих пор их не всех знаю. Запомнил только тех, кто участвовал в «Петрушке». Там француженки не хотели подвязывать платки под подбородком, а надевали их по-модному, набок, чтобы из-под платка торчали локоны… Они нам всем тогда изрядно потрепали нервы, особенно Броне. Но в любом случае Дягилев незнакомцев бы не пропустил… А Чуме правда вышибли мозги?

– Правда, – сухо ответил Ленуар. Артист балета оказался очень разговорчивым, этим следовало воспользоваться. Сыщик задал свой следующий вопрос: – Как к Григорию Чумакову относились в труппе?

– Его все любили. Чумаков хорошо танцевал характерные танцы. Не хуже Нижинского, между прочим, только прыгать так высоко не умел. Но из нас никто так высоко не умеет прыгать, мы с этим давно смирились. Можно сказать, наелись этих кислых щей, – рассмеялся Кочетовский. – Ваце тоже несладко. Публика ведь на него с Карсавиной собирается. Весь успех лежит на их плечах. Но говорят, что Дягилев хотел заменить Вацу. Я не верю, конечно. Мы с Гришкой много вместе работали, он бы мне о таком рассказал. С другой стороны, зачем бы Дягилев его вызвал в Париж?

– А как вы сами относились к Нижинскому? С ним вы тоже дружили? – спросила Николь.

– Он гений танца и фаворит Дягилева, как можно к нему относиться? – Кочетовский моргнул и потер кончик уха. – Я с ним дружил, да. Но с ним сложно дружить, он одиночка. Революционер. Фокина тоже считают революционером, а тут появился Нижинский. Вот такой у нас в театре новый расклад.

– Как Фокин относится к Нижинскому? – спросил Ленуар.

– Фокин очень чувствительный. И Нижинский тоже. Они оба очень талантливы и упрямы. Нижинский молод, но тоже умеет постоять за себя. Даже Дягилев хотел заставить его изменить балет, но тот сказал, что скорее уйдет из «Русских балетов», чем изменит что-то в своей постановке. Говорят, что его очень поддержал Лев Бакст. Это потому, что они оба ходили в Лувр изучать вазовую живопись. Говорят даже, что скоро Фокин уйдет от Дягилева, что создаст собственную антрепризу. Только это я так, между нами. Хочется, чтобы это дело побыстрее закрыли. Очень уж Броня переживает из-за всего.

– Вы имеете в виду Брониславу Нижинскую? Где она сейчас? Почему ее нет на репетиции? – Ленуар еще раз обвел глазами сцену. Сестра Нижинского до сих пор не появлялась.

– А вы не знали?..

– Чего я не знал? – спросил Ленуар.

– Броня сегодня пошла на службу в церковь. Она очень набожная. Сергей Павлович ей позволил…

Ленуар отпустил танцовщика и подчеркнул в своей записной книжке название церкви.

– Можно я следующая? Иначе мы не успеем потом на репетицию «Фавна», – спросила молодая танцовщица у Николь. Журналистка в ответ показала ей на кресло перед Ленуаром.

– Как вас зовут? – спросил сыщик.

– Лидия Нелидова. – У артистки балета была благородная осанка и длинные волосы, а в глазах ее горел почти такой же огонек любопытства, как у Николь, когда она чуяла, что может добыть еще не известные никому сведения. Словно уже выучив свою роль, девушка сразу перешла к делу: – Во время репетиции я танцевала с другими артистами, было так много работы, что, даже если бы захотели, мы бы не смогли подняться в уборную к Нижинскому. Да и сам Вацлав был с нами. Он спустился только один раз в партер, чтобы поговорить с Сергеем Павловичем.

– Хорошо, вы заметили среди присутствующих незнакомых людей? – спросил Ленуар.

– Здесь театр. В театре везде гримеры, одевальщицы, реквизиторы, монтировщики сцены, рабочие… Всех не упомнишь! Вернее, мы знаем всех наших, но Сергей Павлович каждый день приглашает в театр газетчиков, дипломатов, балетоманов, чтобы показать, как мы работаем. Многих из них мы не знаем. И потом в день премьеры я ни на кого не смотрю, просто молюсь, чтобы все прошло хорошо.

– Это была важная для вас премьера? – спросила Николь.

– Да, мы же показывали «Фавна». Столько репетиций…

– Вы участвовали в спектакле? – продолжила Николь.

– Да, я танцую одну из нимф.

– Почему вы согласились танцевать в спектакле Нижинского? – спросил Ленуар. – Ида Рубинштейн и Тамара Карсавина отказались…

– На самом деле Ида Рубинштейн сразу поняла, что не потянет эту роль. Когда мы начали репетировать, я тоже сначала очень пожалела, что согласилась танцевать нимфу. В этом балете все наоборот: нет ни одного удобного шага. Если ноги и голова повернуты влево, то корпус обязательно вправо… Очень-очень сложно. Вацлав долго не мог понять, почему, когда он или Броня показывали движения, у них все легко получалось, а мы перемещались неуклюже, как куклы. Это сейчас я выучила движения. Может, балет и выглядит нелепо, но это новое слово в танце. Нет, я не жалею, что согласилась. – Нелидова говорила одними губами, как завороженная. Ее тонкое тело, казалось, постепенно поднималось и парило над креслом. – Вацлав – выдающийся актер. Вы видели, как он играл Петрушку? Ему очень хорошо удаются сцены смерти.

– А как вы относились к Чумакову? – спросил Ленуар.

– Он всегда был заводилой, любил пошутить, любил розыгрыши. Но я не знала, что он приехал в Париж. Я думала, что он болеет. Мы ждали его только в Монте-Карло. Нам так Фокин сказал.

– Вы работали и с Нижинским, и с Фокиным, у них разный подход к постановке балета? – спросил Ленуар, снова делая пометки в записной книжке.

– Фокин на репетициях всегда кричит. Но он предоставляет нам свободу. Фокин дает рисунок танца и показывает основные па, предоставляя нам самим разрабатывать свои роли. А Нижинский просто приходил в ярость и диктовал нам все, все детали. Он постоянно повторяет, что каждое движение точно должно соответствовать музыке и его замыслу. Если бы только он умел четко объяснить свой замысел, а не без конца показывать нам одни и те же позы, то было бы проще. Но я никогда не пошла бы в новую антрепризу Фокина: у него нет организаторских способностей. Раньше он и себя не мог организовать: всегда приходил на репетиции с опозданием. Разве может ожидать успех балетмейстера без делового чутья? Каждый должен заниматься своим делом, а в этом году, наоборот, каждый претендует на место другого. Бакст говорит, где и как танцевать, Фокин указывает Дягилеву, как организовывать спектакли, Нижинский ставит новый балет, а Стравинский говорит, какого цвета рисовать декорации…

Николь и Ленуар переглянулись. Для таких здравых утверждений Лидочка Нелидова выглядела еще совсем юной.

– Как вы думаете, кто мог застрелить Чумакова? – спросил сыщик.

Артистка опустила глаза. На этот раз ее ответ полностью соответствовал ее возрасту:

– Его убила любовь к искусству. Я думаю, он застрелился. Из-за несчастной любви к искусству.

Ленуар отпустил девушку и помассировал себе виски. Здесь каждый второй любил искусство и недолюбливал ближнего своего.

– Прекрасная балерина… – вздохнул сыщик. – Жаль, что на репетициях они не в белых тюниках, как на фотографических открытках.

– Что? Белые тюники уже давно в прошлом. Но, кстати, их тоже ввели русские.

– Они напоминали вам снежинки?

– Какой вздор! – закатила глаза Николь. – Стоит заговорить о России, все только и твердят, что о холоде и снеге! Нет, простые белые тарлатановые тюники ввели для кордебалета «Жизель». К тому же по правилам противопожарной безопасности их предварительно смачивали специальным раствором, поэтому тюники не снежно-белые, а кремовые. Танцовщицы должны были исполнять роли вилис, умерших до свадьбы невест. Белый цвет тюник – это цвет смерти, белых привидений. В балете вилисы собираются убить Альберта, но погибшая Жизель спасает ему жизнь.

– Как романтично! У русских все балеты про смерть? – повел усами сыщик.

– У русских все балеты про любовь, Ленуар! Любовь сильнее смерти! И дело здесь не в том, русский это танец или греческий. Ты просто, как любой француз, думаешь, что воплощаешь цивилизацию! И это позволяет тебе с заведомым невежеством относиться к культуре моих предков.

– Древние греки были не только твоими предками…

– А скифы?

– У нас тоже в истории были свои «скифы». Мы называли их «галлами». Каждая цивилизация построена на смеси собственных «галлов» и «римлян». И в разные эпохи люди ассоциируют себя либо с варварами, либо с цивилизацией завоевателей.

– А ты себя с кем ассоциируешь?

– Я француз, и от этого никуда не денешься. Мои предки уже десять веков живут на этой земле. Как ты понимаешь, воображению есть где развернуться в семейной ретроспективе.

Опросив еще полдюжины артистов, Ленуару очень захотелось поговорить с кем-то по-французски без перевода.

Пьер Монтё! Дирижер Русских сезонов этого года, вот кто был ему нужен! Когда Николь увидела свою подругу Люси и пошла с ней поговорить, Ленуар направился к музыкантам.

– Господин Монтё? Могу я задать вам пару вопросов?

– Да-да. Одну минуточку! Я ждал, когда вы освободитесь. Да, мне тоже есть что сказать полиции, – засуетился дирижер. – Вы слишком мягки с русскими танцовщиками. Они с вами сразу расправляют крылья. А Фокин и Дягилев держат обычно всех в узде.

– Вас тоже? – спросил Ленуар у молодого трясущегося дирижера.

– Нет. То есть я отвечаю только за музыку… Меня взяли, потому что в этом году у них балеты на музыку французских композиторов, понимаете? Мы играем Дебюсси, Гана и Равеля. А еще этого русского гения ритма, Игоря Стравинского, будь он неладен… В этом году программа антрепризы словно сама по себе символизирует франко-русский союз: декорации и танец – русские, а музыка – наша.

– Чем вам насолил Стравинский? Это его музыку вы вчера играли?

– Да-да. Мы играли Стравинского. Он самобытен, но очень уж у него сложная для наших музыкантов партитура. Я даже сам вынужден был разбирать с ним отдельные куски, – ответил Монтё. – Например, когда вылезает нечисть Кощея, ритм для нас слишком ломаный…

– Слышали ли вы звук выстрела во время репетиции? – спросил Ленуар.

– Нет. Если выстрел и был, то точно не во время репетиции. Иначе мы бы услышали.

– Тем не менее выстрел был.

Монтё растерялся, похлопал себя по карманам, но потом, словно спохватившись, ответил:

– Тогда он прозвучал одновременно с литаврами. Это единственный инструмент, звучание которого могло бы заглушить звук выстрела из револьвера.

– А разве я говорил, что стреляли из револьвера?

– Ну… Я просто предположил. Не из ружья же стрелять в человека. А револьвер можно легко спрятать…

– Монтё, а у кого из русских балетмейстеров, по-вашему, лучше слух: у Фокина или у Нижинского?

– У них у обоих хороший слух! Да-да. Только Фокин свободно читает партитуры, а Нижинский – с трудом. Однако он без нот может сыграть любой музыкальный отрывок. Для этого ему достаточно один раз услышать музыку. У Нижинского определенно есть слух на фальшивые ноты и на сбои в темпе. Если он не всегда может объяснить, что именно не так, фальшь он распознает безошибочно.

После разговора с Монтё Ленуар окинул взглядом сцену. Без хореографов и руководителей в театре по-прежнему царил хаос. Каждый занимался своим делом, и совокупность этих дел походила на развороченный муравейник, где каждый все еще нес свою хворостинку, но не знал куда и зачем. Николь по-прежнему говорила с Люси.

– Познакомься, Габриэль, это…

– А мы уже знакомы, – заулыбалась девушка.

– Правда? Мы с Люси когда-то вместе работали в магазине Bon marché.

– Да, только я всегда хотела танцевать. Частные уроки брала, но мне сказали, что путь на сцену для меня закрыт. Ноги уже не те, – призналась Люси.

– Но она все равно попала на сцену! Только в качестве фигурантки! – с гордостью за подругу сказала Николь.

– Тогда понятно, откуда вы знаете Нижинского, – заметил Ленуар.

– Вацлав – гений. Среди французских фигурантов его не воспринимают всерьез, потому что он почти ни с кем из нас не говорит, а все репетиции «Фавна» проводит наверху со своими. Но он русский Вестрис, и я очень надеюсь, что в следующем балете он задействует и нас.

– Наверное, за это время он вернется в Россию и наберет там новых танцовщиков, – сказала Николь.

– А он не вернется в Россию.

– Что вы этим хотите сказать, мадемуазель? – спросил Ленуар.

– Нижинский не может вернуться в Российскую империю, потому что его уволили из «Императорских театров» за то, что он вышел танцевать в одном трико перед императрицей. А все танцовщики без государственного контракта подлежат мобилизации на воинскую службу.

– Возможно, воинская служба пошла бы ему на пользу, – сказал Ленуар, заранее зная ответ. Воинская обязанность коренным образом изменила его собственную жизнь, но это еще не значит, что она одинаково всем полезна.

– Это бы разрушило его карьеру. Он ведь не воин, а танцовщик, – со знанием дела заметила Люси. – С тех пор он разъезжает по европейским турне и боится, что, вернувшись в Россию, его призовут. Дягилев обещал помочь с отсрочкой, но говорят, что на самом деле он предпочитает удерживать своего солиста при себе.

– Так, значит, Нижинского уволили за трико?

– Говорят, что против него царскую семью настроила сама Матильда Кшесинская, – продолжала рассказывать Люси, радуясь, что она может блеснуть такими подробными знаниями о русском балете перед подругой и перед представителем полиции.

– Кшесинская – это самая знаменитая балерина в России, – пояснила Николь.

– Да, до Нижинского она была единственной примой, которая управляла театром по своему усмотрению. Сама выбирала себе балеты, сама решала, как распределить роли. Но с приходом Фокина и Нижинского все изменилось. Они создали сольный мужской танец, которому аплодировал не только раек, но и партер. А партер и ложи Кшесинская считала своей собственностью. Двум звездам в русском балете не было места на одной сцене. Особенно двум звездам польского происхождения…

– А сестра Нижинского осталась с братом?

– Да, она тоже уволилась и поехала с Вацлавом выступать в антрепризе Дягилева. Говорят, что в нее влюбился Шаляпин, но она его отвергла. Или он ее отверг, потому что был женат. В любом случае Броня сейчас нашла ему замену среди русских танцовщиков.

– Это был Чумаков? – спросила Николь.

Не попрыгунчик

Когда официант вынес Фокину на террасу кафе «Отеля де монд» чай с бергамотом, Ленуар заметил, что на столе уже четыре пустых чашки севрского фарфора.

– Ах, наконец-то! Я вас жду с самого утра, мсье Ленуар! Каждый день думаю, что хуже быть не может, но каждый день готовит мне все новые и новые сюрпризы. Похоже, что теперь меня допрашивают в последнюю очередь, – сказал Фокин, подзывая официанта. – Уберите уже, наконец, пустые чашки!

Французский господина хореографа находился еще в стадии активного изучения, поэтому вместо «уберите» Фокин сказал «поднимите». Официант сначала не понял, что от него требуют, поэтому просто поднес последнюю чашку чая прямо к губам клиента. Последний закатил глаза и показал жестами, чтобы чашку опустили перед ним на стол. Официант пожал плечами и исполнил приказ. Эти русские такие капризные, никогда не знаешь, что им взбредет в голову. Ленуар не стал вмешиваться в инцидент.

– Господин Фокин… – начал он.

– Вы уже наверняка допросили Нижинского, да?

– Нет, в первую очередь я допрашиваю вас.

Фокин сжал губы, вытянул их в трубочку и скрестил перед собой руки.

– Что вы делали вчера с четырех до восьми? – спросил Ленуар.

– Вы что, смеетесь надо мной? – Фокин удивился, но его руки продолжали сжиматься на груди. – Я главный хореограф антрепризы Дягилева. Я репетировал!

– Отлучался ли кто-то из ваших танцовщиков во время репетиции?

– Я следил только за теми, кто был в это время на главной сцене.

– Какой спектакль вы репетировали?

– Как какой? «Дафниса и Хлою». Нам еще осталось поставить несколько заключительных сцен… А премьера уже на носу. Потом мы прошли «Синего бога» и «Жар-птицу», но «Жар-птицу» – только для поднятия общего духа. Труппа танцует этот балет уже полтора года.

– Разве вы еще не поставили свой балет? Нижинский в нем тоже участвует? – спросил Ленуар.

Фокин молча посмотрел на Ленуара, словно подбирая правильные слова так, чтобы французскому полицейскому сразу все стало понятно:

– У меня было недостаточно времени для постановки «Дафниса и Хлои». Не-до-ста-то-чно! Так и передайте Дягилеву! У Нижинского была возможность репетировать свой балет более сотни раз! А мне специально не дают репетировать.

– Кто вам не дает репетировать? – спокойно спросил Ленуар.

– А вы спросите у Сергея Павловича, кто не дает мне репетировать. «Дафнис и Хлоя» – это самый первый балет, который я хотел поставить. Еще с тех пор как увидел в Гостином Дворе у Вольфа в Петербурге книгу Лонгуса «Дафнис и Хлоя». Можно сказать, что весь мой путь балетмейстера начался с этой истории любви пастуха и пастушки на острове Лесбос… Я ходил в Публичную библиотеку к Стасову. Тот сказал, что до меня никто, слышите? никто из хореографов не изучал книги о греческих танцах и вазовой живописи. Да что я с вами тут лясы точу, вы француз, вам не понять! – Фокин отхлебнул чая и поморщился.

– Вы испытываете профессиональную ревность к Нижинскому, тут как раз все очень понятно, – заметил Ленуар, заказав себе кофе.

– Профессиональную ревность? Нет, меня мучит не это. Меня мучит чувство несправедливости. Я поставил танец Фавнов задолго до Нижинского, еще в балете «Ацис и Галатея». И это был настоящий танец с акробатическими номерами, а не эти плоские фигуры на сцене, которые изобрел Нижинский, – ответил Фокин, снова скрещивая руки на груди.

– Из-за того что в программе «Русских балетов Дягилева» премьера его балета состоялась раньше премьеры «Дафниса и Хлои»? – спросил Ленуар.

– О каких «Балетах Дягилева» вы говорите? Насколько мне известно, Дягилев – импресарио, а не балетмейстер. Это мои балеты, а не балеты Дягилева. Разве Дягилев поставил «Половецкие пляски»? Нет, он просто предложил показать мой балет в Париже. Дягилев – мастер изменять названия. «Клеопатра» – это часть балета «Египетские ночи». «Сильфиды» – это мой балет «Шопениана». Или, может, «Жар-птицу» тоже создал Дягилев, а не мы со Стравинским сидели и одновременно сочиняли музыку и балет?

– Я не так хорошо разбираюсь в балете, мсье Фокин, но без Дягилева ваш балет бы никто в Париже не увидел, разве не так? – спросил Ленуар.

Фокин глотнул чай и на этот раз решил добавить в него ложку сахара.

– Я не спорю, организатор он превосходный, но это не дает ему права присваивать свое имя чужим балетам. Его дело – финансовая сторона. Для меня деньги важны, но стать частью истории – еще важнее. А Дягилев лишен творческого начала, поэтому хочет его купить, присвоить. Сам он не способен на творчество, поэтому паразитирует на других. Вам может показаться, что я позволяю себе резкости, но условия проведения этого сезона окончательно убедили меня в том, что он будет для нас с моей женой Верой последним в антрепризе Дягилева. Хватит обманываться и ходить у него в холопах.

– Значит, дело не в Нижинском?

– А при чем здесь вообще этот танцовщик? Нижинский – выдающийся артист балета, но желание Дягилева сделать из дикаря балетмейстера смешно. Нижинскому для творчества не хватает образования. Он мало начитан! Да и что он изобрел в «Фавне»? К теме античного танца без пуантов я уже несколько раз обращался в своей работе. Нижинский прекрасно танцует и высоко прыгает. А мой отец никогда не хотел видеть во мне только «попрыгунчика». И я не попрыгунчик! Я революционировал русский балет. Я, а не Нижинский.

Фокин наконец начал успокаиваться. Словно для этого ему нужно было выговориться перед незнакомцем, и теперь он чувствовал себя гораздо лучше.

– Как же вы смогли сработаться вместе? – спросил Ленуар.

– Мы с Вацлавом всегда хорошо работали вместе. Равновесие терял только Дягилев. Он специально устроил этот скандал вокруг «Фавна», чтобы никто не заметил моего «Дафниса и Хлои». Дягилев знает, что делает. Скандал, сенсация, борьба сторонников и противников «нового явления» на парижской сцене… Все это несомненно привлечет внимание к «Русским сезонам». Не могли подождать, пока я уйду! Вас вот тоже подослали под меня копать… – Фокин жестами показал, как, с его точки зрения, Ленуар орудует лопатой. Сыщик улыбнулся: даже такой грубый жест в движениях хореографа выглядел очень грациозно.

– Почему вы считаете, что все направлено против вас? – спросил Ленуар. – Ведь подобные скандалы бросают тень на всех русских, на всю русскую культуру.

– Дягилев изначально делал все, чтобы испортить мою премьеру! Про репетиции я уже говорил. Для «Фавна» Бакст создал новые декорации и костюмы, а для «Дафниса и Хлои» использовались старые. Еще совсем недавно Дягилев хотел поставить мой балет на поднятие занавеса, в то время как премьеры даются во второй части, когда публика уже собралась и заняла свои места. Да даже то, что вы сейчас говорите не с Нижинским и Дягилевым, а со мной, разве не свидетельствует о том, что все против меня? Они даже живут в отдельном отеле. Мы живем здесь, а они в «Отеле де Олланд».

– А Чумаков где поселился, когда приехал в Париж? – спросил Ленуар.

– До вчерашнего убийства я даже не знал, что Чумаков был в Париже. Видимо, он жил с ними, а не с нами. Лучше спросить об этом у Дягилева, а не у меня. Я не дарю своим солистам кольца с сапфирами…

Ленуар вспомнил о перстне, который видел на столешнице в уборной Нижинского, и спросил:

– А кольцо с сапфиром Нижинскому подарил Дягилев?

– Дягилев много всего подарил Нижинскому. На то ведь и нужны фавориты, чтобы получать первые роли и подарки с барского плеча, – сказал Фокин, допивая свой чай. – Теперь я могу отправляться на репетицию? Кажется, я ответил на все ваши вопросы.

– Нет, сегодня представления не будет, а значит, и репетиция отменяется.

– Кем? Дягилевым? Да он…

– Нет, не Дягилевым. Репетицию отменил я. Ответьте еще на один вопрос, мсье Фокин.

– И после этого я смогу подняться хотя бы к своей супруге, в номер?

– Да. Почему вы назвали Жана Кокто «теткой»?

Фокин вытер губы салфеткой и с удивлением сказал:

– Разве? Я никогда его так не называл. Вам, должно быть, послышалось.

Кто-то должен умереть

«Отель де Олланд» находился в двух шагах от Оперы Гарнье. Типичный парижский отель для тех, кто не хочет привлекать к себе лишнего внимания. В фойе огромные зеркала не преумножали эго столичных денди, а швейцар был вежлив с той неназойливостью, которую Ленуар особенно ценил в работниках гостиниц. Он по опыту знал, что подобное качество обычно сопровождалось наблюдательностью, а где наблюдательность, там и ценные сведения о постояльцах.

К визитам агентов Безопасности в гостиницах относились спокойно, но обычно это были сотрудники из бригады нравов или из бригады полицейских, следящих за порядком в доходных домах с меблированными комнатами. Когда Габриэль Ленуар сказал, что он из бригады краж и убийств, швейцар побледнел и отправил посыльного за администратором.

– У нас никого не убивали и о кражах никто не заявлял, мсье. Или… Вы думаете, что в отеле поселился убийца или вор?

– В вашем отеле поселились Серж де Дягилефф и Вацлав Нижинский, – сухо ответил Ленуар. Ему не хотелось спешить с выводами о принадлежности русских к той или иной преступной категории. – С ними живут другие русские танцовщики?

– Нет. Живет еще один русский, но я не знаю, кто он. Дягилев и Нижинский всегда ходят вместе. У них есть еще собственный слуга. Они не хотят, чтобы им прислуживали наши бонны.

– В каких номерах они поселились?

– В смежных, на втором этаже.

– Хорошо, сегодня они ночевали в отеле?

– Да.

– Во сколько они прибыли в отель?

– Около часа ночи.

– Одни или в компании?

– Одни.

– Вы сказали, что в отеле живет еще один русский. Как его зовут?

– Кажется, Чумакофф. Но он со вчерашнего дня не возвращался.

Как и предполагал Ленуар, швейцар оказался очень наблюдательным малым. С ним бы еще потолковать, но тут подоспел администратор гостиницы. Этот человек с редкими волосами держался так прямо, что казалось, даже его голова была не способна наклоняться, а только поворачивалась вправо или влево. Он напоминал кукушку, которая крутила головой и периодически опускала нижнюю часть клюва, чтобы повторить очередное «ку-ку!».

– Мсье, мы рады приветствовать вас в «Отеле де Олланд». Чем я могу быть полезен?

– Скажите, кто, кроме Дягилева и Нижинского, проживает у вас из труппы русских танцовщиков?

– Серж де Дягилефф и мсье Нижинский – почетные гости нашего отеля. Могу я поинтересоваться, что случилось?

– Нет, но вы все еще можете быть полезны. Если ответите на заданный вопрос.

Администратор захлопнул клюв и повернул голову к своей стойке.

– У нас проживает еще один русский, но я не помню его фамилию… Одну минуточку…

– Проверьте, пожалуйста, регистрационную книгу.

Пока администратор листал книгу, его голова не сдвинулась ни на сантиметр вниз. Он только опустил глаза, отчего они казались почти закрытыми.

– У нас проживает еще Григорий Тщу… Чу…

– Чумакофф? Покажите мне список, – не выдержал Ленуар и повернул книгу к себе. Судя по последним записям, выходило, что Чумаков заселился в свой номер только в понедельник. А убили его вчера, в среду. Желание импресарио поселиться в отдельном от своей труппы отеле не похвально, но вполне понятно. После того как целый день проведешь в театре, управляя этой пестрой толпой, вечером сердце просит уединения и покоя. Но что в отеле делал Чумаков?

– Этот господин не ночевал сегодня в отеле. Вы из-за него пожаловали к нам в гости? – проявил чудеса аналитического мышления администратор.

– Могу я осмотреть его комнату?

– Только в моем присутствии, господин полицейский.

Они поднялись на второй этаж. Администратор открыл дверь и остановился посреди комнаты, как центральная ось в часовом механизме. На осмотр много времени не потребовалось: все было в идеальном порядке, словно здесь никогда не проживала даже мышь. Чистый пол, свежее белье от прачки на кровати, открытое окно и горшок с фиалками. Шкафы стояли пустыми.

– Почему здесь так прибрано? Вы уверены, что это комната Григория Чумакова?

– В нашем отеле останавливаются очень взыскательные гости. Горничная убирает каждое утро. Наш девиз – гигиена и комфорт! – с легким поклоном ответил администратор.

– Могу я поговорить с мсье Нижинским? – спросил Ленуар.

– Вацлав Нижинский уже уехал с Сержем де Дягилефф.

– Куда?

– Не могу знать, господин полицейский.

Опять это «ку-ку»… Судя по седым вискам, администратор гостиницы давно здесь служит. Такие люди в какой-то момент начинают думать, что они не работают в отеле, а владеют им и великодушно позволяют жить в нем гостям из разных стран. Если «работники» еще считают своим долгом служить посетителям отеля, то «хозяева» уверены, что посетители должны служить им.

Ленуар подошел к швейцару и спросил у него, помнит ли он, куда уехали Дягилев и Нижинский.

– Они два часа назад спустились откушать завтрак, а потом прочитали газету и в спешке покинули ресторан. А куда ушли, не сказали. Шофера вызывать тоже сегодня не стали.

– А какую газету они читали за завтраком?

– Как какую? У нас только иностранные листки и Le Figaro…

Конечно, какую же еще газету могли читать русские в отеле, который претендовал на статус «элегантного отеля рядом с Оперой»? Только Le Figaro. Нет, это была не самая популярная газета, как Le Petit Parisien, где работала Николь. Но именно этот мастодонт французской прессы определял общественное мнение в самых высших кругах «элегантной публики». Среди подписчиков Le Figaro были принцы, герцоги, графы, крупные буржуа, уже считающие себя официальной элитой Франции, и мелкие буржуа, скрупулезно изучающие вкусы всех этих замечательных людей, чтобы как можно точнее им соответствовать.

Николь тоже сегодня упоминала о статье в Le Figaro. Что же там написали? Ленуар спустился в салон и взял свежий номер газеты. Она состояла из восьми страниц. На первой публиковались самые горячие новости и депеши из других стран; на второй – политические обзоры, выдержки из газет и фельетон; на третьей – театральная афиша, спортивные обозрения и последние результаты скачек; на четвертой и пятой – различные объявления, анекдоты, письма и телеграммы, а три последние страницы занимала реклама.

Элегантная публика любила читать газету, потому что там она читала о себе в рубриках «Мир и город», «Салоны», «Клубы», «Благотворительность», «Посольства», «Светские новости»… Смысл этих рубрик был один: сообщать о том, что случилось в самых влиятельных французских семействах, включая хронику рождений, смертей и торжественных бракосочетаний. Читая газету, подписчики могли спокойно шагать не просто в ногу с прогрессом, а в ногу со своим временем, что было гораздо важнее.

Главным редактором Le Figaro с 1902 года был Гастон Кальмет. И к 1912 году он уже давно считал себя ее хозяином. Именно Кальмет задавал тон газеты, сначала подстраиваясь под вкусы своих читателей, а потом диктуя свои. Расследуя дело о гибели Софии фон Шён[1], Ленуар узнал, что брат главного редактора газеты Альбер Кальмет работал с Камилем Гереном в лилльском Институте Пастера над созданием вакцины против туберкулеза. Просто удивительно, насколько разный путь выбрали братья! Младший подался в науку, а старший, став зятем владельца Le Figaro, возглавил редакцию самой влиятельной газеты Франции.

Нужный текст Ленуар увидел сразу. Заголовок к статье о вчерашней премьере русского балета был напечатан мелким шрифтом, но на самой первой странице. Несмотря на маленькие буквы, от внимательного читателя не могло ускользнуть, что только эта заметка вышла за подписью главного редактора газеты.

ЛОЖНЫЙ ШАГ

Читатели не найдут на привычном месте под рубрикой «Театр» отзыв нашего уважаемого сотрудника Робера Брюсселя на премьеру «Послеполуденного отдыха фавна», хореографической картины Нижинского, поставленной и исполненной этим удивительным артистом.

Я не допустил, чтобы она была напечатана.

Нет смысла судить здесь о музыке Дебюсси, которая к тому же не составляет новости, так как написана почти десять лет назад…

Но читатели Le Figaro, побывавшие вчера в «Шатле», не станут возражать, если я выражу здесь свой протест против самого невероятного из виденных ими зрелищ, которое нам предложили под видом серьезного спектакля, претендующего на принадлежность к высокому искусству, гармонию и поэтичность.

В действительности же те, кто говорит об искусстве или поэзии в связи с этим представлением, издеваются над нами. Это и не грациозная эклога, и не философское произведение. Перед нами не знающий стыда Фавн, чьи движения гнусны, чьи жесты столь же грубы, сколь непристойны. И не более того. Справедливыми свистками была встречена столь откровенная мимика этого звероподобного существа, чье тело уродливо, если смотреть на него спереди, и еще более отвратительно, если смотреть в профиль.

Эту животную реальность достойный уважения зритель не примет никогда.

– Разве вы сегодня не должны быть в театре? – Русский бульдог посмотрел на сыщика через монокль. Дягилев выглядел так, словно он только что побрился и вышел в свет. – Я очень рассчитываю на вашу помощь и поддержку. Читаете, что сегодня написал Кальмет?

– Кажется, статья уже наделала шума. Сложно было ее пропустить, – ответил Ленуар.

– Скандал не в том, что он написал. Скандал в том, что теперь даже русский балет, культура становятся заложниками политики, мсье Ленуар.

– Вы считаете, что это связано с действиями Российской империи на Балканах?

– Если балканский вулкан взорвется и Австро-Венгрия выступит против России, Франция будет вынуждена столкнуться с Германией. А этого сейчас никто не хочет. В статье Кальмета я вижу попытку французского правительства охладить во французах симпатию к русским, чтобы развязать себе руки в дипломатии. А что может быть эффективнее, чем назвать нас в очередной раз «варварами»?

– Эта заметка ничего не изменит в отношении к русским. В политических вопросах, насколько мне известно, самое главное – не кого французы любят или не любят, а кого они ненавидят или боятся. А боимся мы не русских, а немцев. Думаю, что Гастону Кальмету просто мало заплатил российский посол за дружбу и лояльность самой влиятельной газеты Франции. А что еще вероятнее, ему за эту статью кто-то заплатил больше русских.

Дягилев несколько секунд рассматривал Ленуара в монокль, словно увидел его впервые. Затем он отложил газеты и сказал:

– Мы сегодня с Вацлавом были у Астрюка. Самое удивительное, что даже он не знает, откуда ветер дует. Обычно критик Робер Брюссель занимает очень благосклонную позицию по отношению к русским балетам. Я представить не могу, почему Кальмет запретил печатать его статью. Астрюк обещал разобраться. Но на все нужно время, а времени у нас нет: завтра следующее выступление. Я написал письмо Родену, чтобы он вступился за спектакль. Вчера он был на премьере, и у него остались самые приятные впечатления…

– Мсье де Дягилефф, почему Чумаков приехал в Париж и почему он поселился в вашем отеле? – перешел к делу Ленуар.

Дягилев прикусил верхнюю губу – тоненькая полосочка его усов изогнулась.

– Кажется, вы действительно умеете добывать информацию, мсье сыщик. Вы знаете, очень сложно управлять балетной труппой. – Голос Дягилева поднялся на один тон выше. – Я прилагаю все усилия, чтобы показать Западной Европе русское искусство. Когда речь идет об опере, все понимают, что это серьезно. Когда речь идет о живописи, за художников говорят их картины. За музыкантов – их инструменты. А балет всегда воспринимали как нечто несерьезное, созданное только для мимолетного развлечения. Я это изменил. Проблема в том, что талантливые танцовщики – молодые люди. А молодой коллектив парадоксален. Он стремится к разрушению правил и одновременно не может существовать без сильной, авторитарной власти.

– А вы обладаете такой властью? – спросил Ленуар.

– Властью нельзя обладать. Положение вожака стаи следует сначала заслужить. А дальше все подчиняется законам природы: члены стаи слушают своего вожака, а он защищает их от врагов. Все артисты балета для меня как дети. Они творят с детским запалом. И это очень ценно. Просто иногда они с таким же запалом совершают глупости.

– И какую глупость совершил Чумаков?

– Чумакову я обещал, что возьму его в труппу выступать в Лондоне и Монте-Карло. На тот случай, если Нижинский не сможет. Он в последние месяцы работает на износ. Я давно знаю Вацлава: после сильных нагрузок он обычно заболевает. Конечно, делает он это неспециально, но такова его творческая натура. Я ждал Чумакова в Лондоне, а он без спросу приехал к нам в Париж. Вацлав был вне себя. Стал мне угрожать. И все это накануне его премьеры как балетмейстера. Пришлось снова сглаживать острые углы, я запретил Чумакову появляться в театре «Шатле» до премьеры. Но у меня в труппе – дети. У них в голове звучит только «я», «я» и снова «я».

– Это вы велели убрать номер Чумакова? – спросил Ленуар.

Дягилев посмотрел на сыщика с нескрываемым удивлением.

– Нам с вами явно повезло, мсье Ленуар. Неужели это так очевидно? – спросил импресарио.

– Каким бы человек ни был аккуратистом, он никогда не оставит свою комнату в таком гигиенически чистом виде. А кроме вас, никто бы не успел заказать уборку, не привлекая к себе внимания…

– Когда Чумаков приехал, они с Нижинским крепко поссорились. Я боялся, что после убийства в «Шатле» полицейские… То есть вы не станете долго разбираться во всех нюансах, а просто найдете в комнате Чумакова какую-нибудь пуговицу от манжет Вацлава и арестуете моего первого солиста. Теперь я вижу, что ошибся, но времени на раздумья у меня не было. В первую очередь я хотел защитить интересы труппы.

– Значит, вы все-таки верите в невиновность Нижинского?

– Он еще мальчик, который не научился врать… Он безусловно чрезмерно капризен. Но он не стал бы мне врать.

– Кто придумал поставить «Послеполуденный отдых фавна»?

– Я. Мы были в Венеции, на площади Св. Марка. Этот город на воде всегда вдохновлял меня. Обсуждая римскую живопись, я принял ряд поз между колоннами дворца. Вацлаву эти позы напомнили фрески и вазовую роспись. Потом мы поговорили с Бакстом, и я решил купить музыку Клода Дебюсси… Так и началась история этого балета, – Дягилев оперся обеими руками на свою трость и улыбнулся.

– А почему вы не доверили его постановку Фокину? Он же официальный хореограф вашей антрепризы.

– Я вижу, что вы уже успели поговорить с Мишей? – Улыбка с лица импресарио стерлась. – Он очень талантлив, но всегда занят. Мне не хотелось его нагружать новым балетом.

– Но Фокин говорит, что вы специально делаете все возможное, чтобы не показывать публике «Дафниса и Хлою», – сказал Ленуар.

– Фокин вообще очень много разного говорит. Никаких препон я ему не создавал. Его спектакль мы должны были поставить еще в прошлом году, но поставили «Нарцисса». А все из-за того, что Равель не успел сочинить музыку! Пришлось просить Черепнина выручить нас и написать другой балет.

– А срыв репетиций? Фокин утверждает, что «Дафнис и Хлоя» – самый важный для него балет, а вы постоянно откладываете премьеру, – продолжал атаковать вопросами Ленуар.

– У Фокина столько же репетиций, сколько обычно дают на подготовку балета. А по поводу переноса дат… Как я могу переносить даты «Дафниса и Хлои», если балет до сих пор до конца не поставлен? Осталась неделя до премьеры, а последняя часть еще не готова даже в общем рисунке! – Дягилев поднял в негодовании руку. Она дрожала. – От меня всем что-то нужно. Как я устал от капризов этих избалованных детей! Анна Павлова хочет денег и аплодисментов, Фокин мечтает о всемирном признании, Нижинский задумал новую революцию в балете… Все они бросают мне в лицо какие-то требования, а сами боятся своей тени.

Ленуар помолчал, а потом задал следующий вопрос:

– О поклонниках творчества Анны Павловой я знаю. У балерин всегда есть своя свита балетоманов. А у Нижинского много поклонников? Может, убийцей стал один из почитателей его искусства?

У Дягилева выпал из глаза монокль, и он поспешно вернул его на законное место.

– Поклонников, вернее, поклонниц у Вацлава очень много. Иногда нас узнают даже на улице. Женщины любят моего солиста. Мне постоянно приходится его оберегать от слишком назойливого внимания. Так же, как я защищал вместе с Дамбре в 1909 году Анну Павлову. Вацлав – еще ребенок, ему может вскружить голову любая симпатичная барышня. – Дягилев сжал пальцами свою трость и снова улыбнулся. – А между тем, посмотрите, что нам доставили сегодня по почте в закрытом письме!

Дягилев опустил руку в боковой карман, вытащил оттуда конверт и передал Ленуару. В письме лежала пуля, а на клочке оберточной бумаги кто-то написал по-французски: «Она тебя найдет».

– Этот конверт передали на ваше имя?

– Швейцар сказал, что курьер попросил передать конверт «русскому артисту балета». А в отеле сейчас проживает только один танцовщик – Вацлав.

– Но еще вчера их было двое… Вы не против, если я оставлю эту пулю себе?

– Берите. Вацлаву я ее не показывал, иначе он совсем потеряет голову.

– Значит, теперь вы уверены, что убийца не Нижинский?

– Уверен.

– В таком случае позвольте мне с ним поговорить и обыскать его комнату.

Дягилев снова прикусил губу, но затем молча встал и предложил Ленуару жестом следовать за ним. Поднявшись на второй этаж, он открыл ключом дверь в комнату. Здесь пахло свежими цветами. На кровати лежал халат из китайского шелка. На столе из беспорядочной стопки писем торчали разноцветные сургучные печати. Нижинский сидел у окна. В его глазах отражалась улица. Артист смотрел на нее с тоской заключенного.

– Сергей… Сергей Павлович… – только и смог произнести он при виде Ленуара. – Вы за мной?

– Я к вам, мсье. Нам нужно поговорить.

Взгляд Нижинского остановился на Дягилеве, но, не замечая в импресарио привычной опоры, заметался по комнате, пока не застыл на каминной полке. Там лежала шахматная доска. Игра и для самого Ленуара часто служила лекарством, успокаивающим нервы, поэтому сыщик сказал:

– Хотите сыграть со мной партию в шахматы?

Расчет был прост, как деревянный карандаш: если в шахматы лучше играет Дягилев, Нижинский откажется. Если это его игра, знакомые комбинации ходов помогут ему успокоиться. В любом случае Ленуар ничем не рискует.

– А вы играете? – полушепотом спросил Нижинский. – Я везде стараюсь раздобыть доску. Сергей Павлович даже смеется надо мной. Говорит, что он путешествует с образом Святой Елены, а я с двумя деревянными армиями.

– Вы прекрасно вооружены, – прокомментировал Ленуар.

– Что? Ха-ха-ха! – смех Нижинского наполнил комнату, как стая бабочек. – Сергей Павлович, ты слышал? А я тебе о чем говорю? Видишь, я не один так думаю!

– Господин Ленуар – агент Безопасности парижской префектуры полиции, Вацлав. Он хочет задать тебе вопросы о Чумакове, – смущенно сказал Дягилев. – Поговори с ним, а я пока разберу свою корреспонденцию.

– Да-да, сейчас… – Нижинский раскрыл свою доску и выставил фигуры. – Я готов. Если не возражаете, я начну.

Вацлав сделал первый ход.

– Вы давно знакомы с Чумаковым? – спросил Ленуар.

– Мы учились с ним в Петербурге, но никогда не были друзьями.

– Это правда, что он хотел вас убить?

– Меня? – Нижинский оторвал на секунду взгляд от шахматной доски. – Нет, меня нельзя убить… Чумаков был очень злой. Я… Он называл меня разными словами. Однажды они с друзьями заставили меня пойти к кокотке, отчего я долго болел и не мог танцевать…

– К девушке легкого поведения?.. Интересные у вас друзья. За что же он на вас злился?

– Не знаю. Я думал тогда, что мы друзья. У меня всегда было мало друзей. Они спешили утешать меня, когда я падал… А мне нужны были такие друзья, которые могли порадоваться за меня, когда я взлетал. Таких друзей у меня нет, только Броня. Она всегда рядом. Как и Сергей Павлович. Была еще Анна Павлова. Мы с ней вместе учились у Чекетти. Она бы тоже меня сейчас поддержала.

Нижинский при этом коснулся своего перстня. Того самого, с сапфиром, который Ленуар видел у уборной Нижинского вчера.

– Где вы были до того, как вошли и увидели тело Чумакова?

– Я репетировал с Броней и Нелидовой «Фавна». Знаете, Фокин всегда дает только общий рисунок танца, а я вижу танец сразу. Во всех деталях. Без внимательного отношения к деталям весь танец превращается в жалкую карикатуру на самого себя.

– Вацлав, ты слишком увлекаешься мелочами. Астрюк нам то же самое сегодня сказал, – вмешался в разговор Дягилев.

– А почему ты слушаешь Астрюка? Почему ты не слушаешь меня? Я вижу сразу всю картину, каждое движение, каждый наклон головы…

– В любом искусстве важна гармония, – сказал Дягилев.

Нижинский застыл, а потом резко встал, зацепив ногой шахматную доску. Фигуры упали и разлетелись по полу.

– Серж, ты говоришь, как чужой, как французский критик. А это мой балет! Это мой Фавн. Я уже почувствовал его в себе. Теперь движения диктует мне он.

Нижинский быстро собирал фигуры и складывал их в доску. Дягилев подошел к своему солисту и положил руку ему на плечо, взглядом показывая, что Ленуар может идти в соседнюю комнату. Дважды приглашать сыщика было не нужно.

Комната русского Фавна по сравнению с дягилевской напоминала келью. Самым выдающимся предметом было огромное зеркало, стоящее между двух окон, отчего комната выглядела просторнее. В шкафу висела пара костюмов. Небогатый гардероб Нижинского удивил Ленуара. Казалось, танцовщик был абсолютно равнодушен к своему внешнему виду. Огромное зеркало и полупустые шкафы. У кровати стоял пишущий стол, но столешница чернела пустотой. Ленуар дернул ящик. Заперто. Что может скрывать такой прозрачный в эмоциональном отношении артист?

Ленуар огляделся и прислушался. Дягилев в соседней комнате что-то вкрадчиво вещал своему протеже. Попробовать стоило. Агент Безопасности вытащил из сорочки большую английскую булавку, разогнул ее и вставил два острых конца в узкую замочную скважину. Механизм щелкнул, и ящик открылся.

Внутри лежала только одна тетрадь. Ленуар начал ее листать. Круги, круги, одни круги и точки. Рисунки. И никаких записей. Нажим был таким сильным, что очертания отдельных окружностей отпечатывались на следующей странице. Последний заполненный лист топорщился оборванным краем. Зачем эту тетрадь прятать в ящике письменного стола, если в ней нет никаких записей? Ленуар вырвал следующую чистую страницу и внимательно посмотрел на свет. Если закрасить карандашом, то можно…

Сыщик вынул свой карманный рабочий карандаш и принялся заштриховывать часть белого листа. Постепенно стали проявляться новые круги и точки. А потом – строки стихотворения на французском языке:

Я Фавн. Ты мой.

Ты забыл, что Бог существует.

Я забыл, что Бог существует.

А он теперь живет во мне.

Ты не любишь смерть,

А она стучит,

Кто-то должен умереть.

Молитва

Церковь Святого Евстахия находится в самом центре города. Однако ее фасад теряется в шуме «чрева Парижа» – огромного рынка. Гораздо больше людей приходят на площадь не исповедоваться в церкви, а за овощами и фруктами, за мясом и рыбой, за хлебом и зеленью, за разговорами и встречами с соседями. Церковь возвышается над рыночной суетой и словно прислушивается к чужим тайнам.

Ленуар не относил себя к практикующим католикам. Сегодня он тоже пришел сюда не молиться. В театре сказали, что Бронислава Нижинская имеет обыкновение ходить на мессу в «рыночную церковь», которая находится неподалеку от «Шатле». И вот сыщик здесь.

Служба уже началась. Голоса хористов устремлялись вверх и, отражаясь от вытянутых готических сводов, от старинных витражей и окон в форме сердец, заполняли все пространство церкви неземными звуками. На деревянной кафедре были вырезаны скрипки и трубы, а нарочитые ноты органа убеждали всех присутствующих в том, что они принимают участие в священнодействии.

Нижинская сидела в дальнем углу слева. Девушка сосредоточенно слушала хор и с чувством повторяла «Аминь» после каждой молитвы. Когда Ленуар сел на соседнее место, она не сразу поняла, кто оказался с ней рядом.

– Мсье Ленуар? – удивилась Броня.

– Давно мы с вами не говорили. Вы часто ходите в церковь? – спросил Ленуар.

– Да, я прихожу сюда помолиться Святой Деве Марии. Обычно мы даже путешествуем с иконой Святой Богородицы. Нам ее подарила мать. Да, я всегда хожу в церковь. Это Вацлав называет церковь религиозным насилием. Он даже перед выходом на сцену никогда не крестится. Хорошо, что у него есть кому за него помолиться.

– Я как раз от Нижинского. Ваш брат всегда был таким свободолюбивым? – спросил Ленуар.

– Вы видели Вацлава? Как он?

– Жив и здоров.

– Ах… Ваца стал таким после ухода отца. С тех пор он совсем не уважает авторитеты и верит только в свою работу и искусство.

– Бронислава, вы ввели меня в заблуждение. Вы мне тогда сказали, что кто-то хочет убить Нижинского. Почему?

– Мне, наверное, не следовало этого делать. И сейчас Григорий уже мертв, а о мертвых плохо не говорят…

– Говорите правду. Говорите то, что знаете: в жизни есть очень мало вещей, которые я бы без сомнений отнес к плохим или хорошим.

Бронислава помяла платочек, а потом сложила его в карман и снова заговорила.

– Чумаковы жили на Николаевской улице, неподалеку от нас. Вацлав в то время уже давал частные уроки, и летом, когда ему было шестнадцать, он очень увлекся Тоней Чумаковой, сестрой Гриши. Они много гуляли вместе, отходили далеко от дома, до самой набережной Невы у Летнего сада. Тоня сильно простудилась и долго болела. Ваца бегал, умолял пропустить его к Тоне, но родители передали ему записку от девочки с просьбой не появляться в их доме. Чумаков потом всем говорил, что врачи запретили Тоне заниматься балетом, чтобы избежать нагрузок на организм. Так она бросила учебу, а потом все равно вышла замуж за танцовщика.

– Значит, Чумаков держал зуб на Нижинского из-за сестры? – спросил Ленуар. – Не из-за вас? Вы не были с ним помолвлены?

– Нет. Я помолвлена с Сашей Кочетовским.

Ленуар вспомнил разговорчивого артиста балета и кивнул. Нижинская продолжила:

– На самом деле это была только вторая часть их истории… Все началось раньше, но об этом мало кто знает.

– Откуда тогда знаете вы?

– Вацлав всегда мне доверял и многое рассказывал, особенно когда мы были маленькими, – Бронислава перешла на шепот. – Чумаков завидовал Ваце. Они с одиннадцати лет учились вместе. Ваца уже тогда высоко прыгал, выше других мальчиков. И вот однажды маму вызвали в театральное училище, потому что Ваца упал и потерял сознание. Брата отвезли в больницу. Доктор сказал, что надежды очень мало, мы с мамой не спали всю ночь и молились. Вацлав пришел в себя только через четыре дня. Я видела, как трое мальчиков пытались пройти к нему в палату. Он сказал тогда, что они хотели перед ним извиниться.

– За что? – спросил Ленуар.

– Они насмешничали над Вацлавом и решили сыграть с ним злую шутку. Сказали: «Раз ты так высоко умеешь прыгать, прыгай через пюпитр». А сами натерли пол перед подставкой мылом, чтобы она скользила. Вацлав очень гордый. Он согласился. Но когда он подпрыгнул, Чумаков сильно дернул его за опорную ногу. Брат упал и от удара головой потерял сознание. Мы еще жили с отцом, но тот за Вацлава не заступился, уговаривая не раздувать скандала, чтобы ни Вацлава, ни мальчиков не отчислили из училища. Он сам тогда поверил, что они просто хотели пошутить. Но я очень испугалась, мсье Ленуар! Наш старший брат Стасик в детстве выпал из окна, так же потерял сознание на несколько дней, а когда началась школа, сошел с ума.

– Значит, Чумаков знал, что делал?

– Да, он хотел убить Вацлава еще в детстве. А когда Ваца стал официальным солистом антрепризы Сергея Павловича, Чумаков просто не мог терпеть рядом такого сильного соперника. Когда он приехал в Париж накануне премьеры «Фавна», я запаниковала. Он поселился с ними в одном отеле. Зачем он это сделал? Когда я заходила к ним, у Чумакова на камине лежала его коробочка с гримом. Им я и запачкала тогда руки. Зачем ему приезжать в Париж со своим гримом, если он не стоит в программе «Русских сезонов»? Я боялась самого страшного.

– Выходит, что Чумаков мог убить Нижинского, но и у Нижинского было достаточно мотивов свести с ним счеты, пусть даже и защищая свою жизнь.

– Ах, что вы такое говорите! Ваца никогда бы никому не причинил зла. Он на это неспособен. Мы весь вечер перед премьерой репетировали. Вацлав все время был со мной и другими участниками балета, они могут это подтвердить. Сейчас я молюсь. Убийца Чумакова – это ангел-хранитель Вацлава! Иначе рано или поздно Григорий добрался бы до моего брата… Он уже лишил его части здоровья, первой любви, а сюда приехал, чтобы лишить Вацлава его работы, а возможно, и жизни!

Церковный хор замолчал.

– Под Твою защиту прибегаем, Пресвятая Богородица, – читал священник молитву. Броня шепотом повторяла за ним: – Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда, Дева преславная и благословенная. Владычица наша, Защитница наша, Заступница наша, с Сыном Твоим примири нас, Сыну Твоему поручи нас, к Сыну Твоему приведи всех нас. Аминь.

Все встали и пожали руки соседям. Сев обратно на скамью, Ленуар задал еще один вопрос:

– Бронислава, а кто кроме Чумакова мог желать смерти вашему брату?

Нижинская поправила свою шляпку и сказала:

– Все заглавные артисты балета… А с тех пор как Ваца стал хореографом, против него растет возмущение во всей труппе. Мне неприятно об этом говорить, но я прихожу в церковь на вечернюю службу не отмаливать свои грехи. Я прихожу сюда молиться за брата. Сама я скоро выйду замуж, а он… В Россию ему вернуться сейчас никак нельзя, в труппе его присутствие всех раздражает. Если от него отвернется еще и французская публика, я даже боюсь представить, что с ним случится! Помогите мне его спасти, мсье Ленуар.

Сыщик никак не ожидал, что сегодня станет исповедником. Видимо, на Нижинскую повлиял дух церкви Святого Евстахия, за что Ленуар был очень благодарен этому святому и решил, что для допроса свидетелей церковь – идеальное место. Хлопнув себя по карману, он вытащил вырванный листок из записок Нижинского и показал его Броне той половинкой, где были нарисованы только круги и точки.

– Вы можете мне объяснить, что это значит?

Бронислава посмотрела на рисунки и прищурилась, пытаясь в полумраке разобрать детали.

– Нет… А откуда это у вас? – спросила она. – Вы нашли их на теле Чумакова?

– Не совсем… – ответил Ленуар, вспоминая бедное тело убитого. – На нем сложно было что-то спрятать.

– Не знаю. Похоже на шифрованную запись танца: видите эти точки? Это, наверное, точки, где артист должен остановиться, чтобы станцевать то или иное па… Вот только эти записи абсолютно бессистемны… Их способен понять только сам автор.

Убить символ

С тех пор как Элиза, сестра его лучшего друга Люсьена де Фижака, упала при неизвестных обстоятельствах с крыши отеля Lutecia, Ленуар стал атеистом. Как может существовать Бог, если он позволил ей погибнуть? Сыщик был тогда еще юнцом, будущим банкиром, поэтому, когда молодой администратор отеля в очередной раз выставил его вон, Ленуар растерялся, и сил добиваться тщательного расследования дела у него не нашлось. Он часто думал о том, почему люди убивают и почему он сам пошел работать в полицию. В такие минуты перед глазами снова и снова проносились длинные месяцы службы во французской армии и лицо его Элизы.

Нет, Ленуар не верил в Бога. Но он верил в силу идей и в то, что Бог тоже идея. Он на собственном опыте знал, что самые очаровательные идеи обычно были самыми сильными.

Идеи рождались из простых коротких утверждений. Затем, если их много раз повторял обаятельный человек, они, как новый вирус, заражали все больше и больше людей. Не успеешь оглянуться, и вчерашнее парадоксальное, ни на чем не основанное утверждение сегодня уже становится догмой, а завтра религией, а послезавтра религия родит новые короткие утверждения, в которых никто уже не сможет позволить себе сомневаться.

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Так кто же произнес первое слово? Кто повторил его столько раз, чтобы никто больше не задавал лишних вопросов?

Раньше идеи распространялись и заражали медленно. Люди знали своих соседей и соседей соседей. Они знали, как живут соседи, и сравнивали себя с ними. А сегодня каждое слово выходит тысячными тиражами из печатного станка. Каждая идея разлетается по всей стране быстрее любой болезни. Если эту идею повторять по одной и той же формуле, щедро снабжая ее эмоциями, процент вероятности заражения людей возрастает в несколько раз. Если раньше газеты прислушивались к политикам, то теперь уже политики прислушиваются к газетному шуму. Французская революция покончила со старым режимом, чтобы никто не указывал бедным, во что им верить. Затем к власти пришел Наполеон и создал новую веру. И через сто лет ничего не изменилось. Только новую веру диктует уже пресса.

Ленуар считал, что за распространением идей нужно следить очень внимательно. Преступления зависят именно от идей, потому что их совершают в противовес основным, господствующим в данный момент общественным убеждениям. Убить человека – это преступление. Убить аристократа в период Французской революции – это героизм…

Преступника нельзя отделить от того, во что он верит. Мотив преступника – тот двигатель, который заводит инфернальную машину. Ленуар чувствовал, что определи он мотив убийцы Чумакова, он раскроет преступление. И это чувство не давало ему покоя.

– В атаку! – закричал Дени и, схватив фигурку генерала Даву, протаранил ею первый ряд русской кавалерии.

– Не спеши. Дядя Габриэль должен еще рассказать тебе ход битвы! Может, Даву в тот день даже не выходил на поле боя. Какое сражение вы сегодня разыгрываете?

– Решающее в русской кампании Наполеона! Битву за Москву! Наполеон всех победил, – радостно сообщил отцу новость Дени.

Люсьен де Фижак подвинул свой стул поближе к окну. Его талант лучше всего проявлялся в рисунках, поэтому он не трогал солдатиков, а вместо этого заранее приготовил уголь и бумагу для набросков. Он весь день писал парадные портреты на заказ, поэтому у Ленуара ему хотелось отдохнуть и сделать несколько быстрых эскизов с сына и своего друга.

– А почему мы сегодня вообще воюем с русской армией? В прошлый раз вы разыгрывали Фермопилы, а тут такой поворот… Это влияние твоей журналистки?

– Ну, папа, в сентябре же отмечают сто лет со дня битвы у Москвы-реки. Ты разве не читал газеты? – удивился Дени.

– А когда ты успел научиться читать? Тебе же только шесть лет.

– Мне дядя Габриэль рассказал.

Тем временем Ленуар расставил камни на заранее застеленную суконную скатерть, воссоздавая план Бородинского поля. Затем взял синюю салфетку и, разрезав ее на две части, расстелил «реку Колочу» по северо-западному краю. С противоположной стороны рассыпал чай – это густой русский лес и болото. Дени притащил в комнату картонную коробку.

– Дядя Габриэль, каштаны! Как ты и просил!

– Отлично, тогда сначала проверь прицел.

Ленуар передал большую серебряную ложку Дени. Тот выбрал самый пузатый каштан, положил его в ложку и, приседая на корточки, приставил ее к краю стола. Затем, тщательно прицелившись, Дени нажал на каштан сверху. Ложка отпружинила, и – бум! – ядро убило сразу троих солдат русской армии.

– Попал! – заверещал мальчик. – Пушки готовы!

Люсьен нахмурился. Во время работы детская возня всегда натягивала его нервы. Но когда еще поговоришь с другом, когда дома толпится трое детей и все остальные родственники…

– Еще бы ты не попал… Битва у Москвы-реки – самая кровопролитная из всех баталий Наполеона. В Бородино на площади четыре квадратных километра с двух сторон собралось двести пятьдесят тысяч человек… – начал вступительное слово Ленуар.

– Но французы все равно всех победили! – закончил это слово Дени.

– Не совсем так… Давай разберем по порядку, а потом ты скажешь, кто победил в той битве… Лето 1812 года выдалось на удивление жарким. У солдат закончились почти все запасы провизии. Воды тоже на всех уже не хватало. При каждом марше пыль стояла столбом. Самые рукастые солдаты начали мастерить себе очки, чтобы видеть хотя бы на пару десятков метров вперед.

– Очки как у папы? – спросил Дени, показывая на нос Люсьена де Фижака.

– Ну, почти. Двадцать восьмого августа армия подошла к Вязьме, рассчитывая найти провизию, а вместо этого снова нашли пустые черные дома…

– С привидениями?

– Да, но больше их все равно пугали не привидения, а голод и перспектива волочиться до Москвы сто двадцать пять километров впроголодь.

– Но Наполеон же готовился к русской кампании, Ленуар? Почему он этого не предусмотрел? Его называют великим стратегом, – перебил сыщика Люсьен.

– Наполеон – военный стратег, это правда. Еще после встречи с Александром I в 1807 году он хотел создать Польское царство. Но русские боялись воссоздавать у своих границ государство, которое бы со временем могло претендовать на воссоединение всех польских земель. Тогда Наполеон создал Великое герцогство Варшавское. Но его функция при этом оставалась прежней. Оно должно было стать будущим плацдармом для великой армии. В 1811 году Наполеон заказал у своего библиотекаря Барбье книги о России. Люсьен, что это были, на твой взгляд, за книги?

– Учебники по истории и географии страны?

– Да, только не учебники, а подробные топографические описания западных границ Российской империи. Наполеон был практиком. Ему важно было представлять, как он будет захватывать эти земли и по каким дорогам идти на Петербург и Москву. Он заказал себе книги о Северной войне, о топографии Курляндии и об организации русской армии, – продолжал Ленуар. – В начале 1812 года Наполеон написал архиепископу Доминику Дюфуру де Прадту, послу в Великом герцогстве Варшавском, чтобы тот собирал и ценил поляков, которые хорошо знают историю Польши и национальный характер ее жителей, чтобы создал специальный комитет, который мог бы впоследствии «дать сильный импульс для воссоздания этой нации».

– Кажется, сто лет назад, когда мы были врагами, французы знали о русских столько же, сколько знают и сейчас, когда мы стали союзниками… Слушай, но раз корсиканец так хорошо подготовился, тогда почему он проиграл эту кампанию? – удивился Люсьен.

– А, по-твоему, страну можно завоевать только на основе знания топографии и ее врагов? – в свою очередь удивился Ленуар. – Все войны зажигаются из искры очарования новой идеей. За Наполеоном шли, потому что он сам стал такой идеей. Идеей превосходства французов и равенства возможностей для всех жителей Западной Европы. Он выигрывал все свои сражения на поле боя, от этого его идея заражала тысячи людей.

Собравшись перед Бородинским полем 7 сентября, Наполеон велел выставить у палатки свой портрет как короля Италии. Он сказал: «Солдаты! Вы страдали, теперь идите и сражайтесь за меня, за мою корону и за славу великого народа!» А главнокомандующий русской армией Кутузов обратился к своим так: «Братья! Соратники по оружию! Выполните свой долг и защитите своих детей! Во имя веры и верности вашему суверену и вашей родине!» Вместо портрета императора солдатам вынесли икону Смоленской Божьей Матери. Смоленск недавно сожгли, и икону называли «черной». Чем это не символы, не идеи, объединяющие целые народы? Думаю, что русские победили Наполеона, потому что их вера и символы были крепче и сильнее.

– В атаку! – снова закричал Дени, не слушая Ленуара. Каштаны летали над скатертью, солдаты давно уже шли в бой… Мальчик с головой ушел в баталию и очнулся только через полчаса, когда все солдатики валялись на полу, а «ядра» завалили все «Бородинское поле». – Не понимаю, так кто победил в этой битве? Дядя Габриэль, почему ты меня не остановил? Мы же собирались воссоздать ход битвы, а я… Какая там была стратегия?

– Какая бы там ни была стратегия, она все равно не удалась ни той, ни другой стороне. Посмотри, когда собирается столько солдат на открытом поле с парой редутов и их забрасывают со всех сторон ядрами, что из этого получается? – спросил Ленуар.

Дени посмотрел на валяющихся на полу солдатиков.

– Говорят, что битва длилась десять часов. При этом за секунду вылетало три пушечных выстрела, а за минуту – четыреста тридцать выстрелов из ружей. Все окутал мрак, а «небеса горели». Впрочем, из-за дыма небо никто разглядеть не мог. Умершие люди покрыли поле в несколько рядов. Все залило кровью. Наш главный врач за сутки отрезал двести рук и ног. Раненых не успевали уносить с поля, и они умирали. Эта битва не вошла в анналы истории как стратегическая. Вспоминая о Бородино, либо молчат, либо говорят о героической смерти. Как ты думаешь, кто же победил в той битве у Москвы-реки, Дени?

Мальчик смутился и замер. А потом молча стал собирать всех упавших солдатиков.

– Когда Наполеон отступал из Российской империи, его великая армия представляла собой довольно жалкое зрелище, но ее не добивали. Почему? Потому что хотели убить не армию, не людей, а символ – самого Наполеона. С каждым днем отступления поражение корсиканца становилось все очевиднее. И его орел уже никогда потом не поднимался на прежнюю высоту…

Дени сложил всех оловянных солдатиков по коробочкам и взялся за каштаны.

– Сегодня очень жарко, Ленуар, у тебя нет воды? – спросил Люсьен де Фижак.

Тоненькие струйки

Часы показывали восемь. Над Парижем повисла ленивая вечерняя жара. В горле у Клэр пересохло. На подходе к театру «Шатле» она с раздражением почувствовала, как платье под мышками промокло от струек пота. Ей всего тридцать лет. Уже тридцать. Черт, как она устала все тащить на себе! Сестру выдали замуж, а на нее приданого не хватило. Вот и мыкается Клэр уже который год в прислуге. Повезло только в одном: взяли театральной уборщицей, а не бонной в семью. Так у нее оставалось хотя бы немного времени на себя.

В прошлом месяце старик Жорж окончательно спился, и в театр взяли нового сторожа. Франк был видным мужчиной: на голову ее выше, широченные руки и всего на два года младше. За таким как за каменной стеной. Клэр немного смущалась молодого человека, но каждый день надевала свое лучшее платье и неизменно следила за чистотой белья. Проклятая жара! Стирать приходилось тоже каждый день…

Вот и сейчас, проходя через служебную дверь театра, она внутренне трепетала. Что он ей скажет? Какими глазами посмотрит? Пару недель назад Франк подарил ей нарциссы. Значило ли это, что он… Нет, Клэр боялась думать о таких вещах. Нет-нет, ее судьба уже предрешена. Она до конца жизни будет мыть полы и присматривать за старым отцом.

– Клэр! Рад вас видеть. Как вы поживаете? – спросил Франк, явно пытаясь втянуть живот.

– Спасибо. Прекрасный вечер, не правда ли? – ответила Клэр, украдкой вытирая рукой пот над верхней губой. – Как там наши русские?

– Сегодня все разбежались пораньше. Мсье де Дягилефф не приехал… Кот из дома, мыши в пляс. – Франк посмотрел на Клэр, и она забыла о том, что пора идти за ведром и шваброй. Воспользовавшись ее замешательством, сторож подошел к ней поближе и сказал:

– Клэр, я знаю, что вы очень заняты, но… Позвольте после уборки пригласить вас в кафе?

– Меня?

– Да.

– Спасибо, Франк, но вам же нельзя отсюда уходить…

– В театре никого уже нет, дверь я запру, мы совсем ненадолго…

– Ну, если так… Если так, то я согласна, – ответила Клэр, опуская глаза.

Несмотря на жару, работа сегодня спорилась. Убирала Клэр быстро, изо всех сил стараясь не заляпать платье. Она так долго ждала, чтобы Франк сделал первый шаг. Она так долго ждала, но приглашение сторожа все равно застало ее врасплох. Домывая пол на последнем этаже, она смотрела на часы и представляла, как они сидят вместе, как Франк берет ее за руку и улыбается ей. Надо было спешить. Осталась только уборная главного русского танцовщика.

Клэр зашла в помещение, и из груди у нее вырвался вздох облегчения. Пол был таким чистым, словно его недавно уже кто-то помыл. Значит, она скоро спустится и пойдет с Франком в бистро на площади «Шатле». Может, они закажут мороженое и даже ситронад. Может, к этому времени жара отступит…

Какая нарядная здесь ширма, какие красивые букеты! Артистам балета, особенно лучшим танцовщикам, дарят столько цветов, что иногда они просто не в состоянии забрать их с собой. Вот и сейчас цветы уже начали увядать. Клэр наполнила кувшин и опустилась, чтобы подлить воды в вазу.

Среди стеблей роз что-то блестело. Уборщица наклонилась и посмотрела поближе. Две коробочки с красными камнями, выложенными в виде двух треугольников, смыкающихся в центре. Клэр прислушалась. Театр давно погрузился в тишину. Обычно к таким дорогим вещам Клэр даже боялась прикасаться. Репутация честной уборщицы – ее единственный капитал, но капитал очень хрупкий: чтобы его навсегда разрушить, достаточно одного проступка. К тому же пора было уже спускаться. Франк, наверное, ее ждал. Но блеск камней словно загипнотизировал ее. Она взяла в руки коробочку поменьше и открыла.

Губная помада красного цвета! Клэр посмотрела на коробочку, затем на свое уставшее лицо в зеркале уборной… Если она один разок проведет по губам, это же не будет считаться воровством? Клэр помедлила еще минутку. Она ведь не возьмет губную помаду себе? Только один разок. Франку должно понравиться. Приняв решение, уборщица подошла поближе к зеркалу и быстро, словно опасаясь, что ее кто-нибудь увидит, провела помадой по верхней губе, а затем по нижней. Потом она вернула коробочку с помадой в букет и заторопилась вниз по лестнице.

Какая жара! Губы жгло, но Клэр впервые пользовалась таким дорогим средством. Может, так и нужно?

В служебном вестибюле ее уже ждал Франк.

– Клэр? Это вы? – обернулся он на шум ее шагов. В ту же минуту его лицо перекосилось. – О боже! – Франк вытянул вперед руку, словно увидел саму смерть.

Клэр повернулась к зеркалу. Из уголков ее губ на шею стекали тоненькие красные струйки.

Защита репутации

– У нас сегодня спектакль, все билеты проданы, слишком поздно отменять! – Дягилев сидел на единственном стуле в уборной. – Тем более что девушка не умерла.

– Но тогда есть большой риск, что рано или поздно отменят вас, – с раздражением в голосе сказал Ленуар. – Девушка не умерла только физически. Помада была отравлена, и с обожженным лицом Клэр Домрэн навсегда останется калекой.

– Она не на сцене выступает, а полы моет. Для этого не нужно обладать красивой внешностью, – поджал губы Дягилев.

– С подобными увечьями даже уборщицами не берут. А теперь представьте на ее месте Вацлава Нижинского. Как вы можете до сих пор делать вид, что ему ничего не угрожает?

– Я защищаю Вацлава. И сдается мне, что теперь для его защиты мне нужно ходатайствовать о назначении по этому делу другого полицейского. Если бы вы надлежащим образом проверили все полученные Вацлавом подарки, ничего бы не случилось. А теперь мне придется расхлебывать заваренную вами кашу, – сухо ответил Дягилев.

Взгляды Ленуара и Дягилева встретились. Русский импресарио сегодня еще больше напоминал бульдога. Обиднее всего то, что Дягилев был прав. Если бы Ленуар уделил должное внимание каждому из подарков, то мадемуазель Домрэн не отвезли бы в военный госпиталь Валь-де-Грас с химическим ожогом губ. Настоящий театр! Если два дня назад сыщик пришел в «Шатле» посмотреть спектакль, полный восточных страстей, то сегодня их было уже невмоготу.

– Что ж, давайте каждый займется своим делом. Отвезите Нижинского обратно в отель и не спускайте с него глаз до самого вечера, – ответил сыщик Дягилеву тоном, который не предполагал возражений. – Я распоряжусь, чтобы во время основных репетиций публику в театр не пускали.

На этом Ленуар открыл двери уборной и жестом показал Дягилеву на коридор.

Русский бульдог процокал своей тростью мимо и вышел вон, а Ленуар занял его место перед зеркалом туалетного столика. На столешнице до сих пор лежала карточка, найденная рядом с отравленной помадой. Вместо подписи на ней кто-то вывел рисунок маленькой веточки растения, где листья и цветы обозначались кругами с точками и крестиками внутри. Ленуар вытащил из кармана лист с отпечатками из записной книжки Нижинского и сравнил изображения. Они походили друг на друга, но фигуры на карточке выглядели намного точнее и мельче, словно даритель специально стилизовал каждую линию. Почерк и штрихи Нижинского, наоборот, кололись и неслись вперед, забывая о формальной красоте.

Когда танцовщик увидел сегодня карточку, он нахмурил брови, но сказал, что никогда раньше не получал подарков с такой подписью. Потом, подумав, добавил, что раньше он вообще никогда не получал таких подарков, как губная помада.

– Вы уверены, что подарок предназначался вам? – спросил его Ленуар.

– Все уже давно знают, что я предпочитаю белые розы, поэтому мне часто дарят именно эти цветы… Но разве можно знать наверняка? – посмотрел на сыщика невидящими глазами Нижинский.

– Вы… Вы пользуетесь губной помадой?

– Нет, – быстро ответил танцовщик. – Нет, никогда. Я пользуюсь гримом перед спектаклем. Губы красят только женщины. Странный подарок…

– В ночь премьеры я видел рядом с вами Жана Кокто. Он тоже румянится и красит губы.

– Жан – артист. Он любит бросать вызов общественному мнению. Это часть его репутации. Мне он тоже советовал краситься. Но для таких вещей нужно быть Жаном, а не Вацлавом. Я не вижу в этом ничего привлекательного даже с точки зрения эпатажа. Во мне как танцовщике и так видят слишком много женского. Но на то мы и занимаемся танцами, чтобы уметь воплощать в движениях любой сценический образ.

Ленуар снова посмотрел на карточку. Нижинский казался ему овцой, случайно забежавшей в темный лес, узнав, что где-то там, на полянке, ее ждет сочная трава. Каждое его слово звучало так искренне, как только могут звучать слова в устах профессиональных актеров. Он явно верил в то, что говорил.

В любом случае расчет дарителя был простым: либо Нижинский сам воспользуется губной помадой, и тогда символ русского балета будет уничтожен; либо Нижинский отдаст помаду близкому человеку и тогда сам окажется отравителем. Его замучает совесть, а значит, звезда русского балета тоже померкнет…

Казалось, даритель хотел наказать Нижинского. Вот только за какой проступок? Таких невинных овец, как Нижинский, вечно принимают за баранов с золотым руном, которое каждый норовит состричь. В любом их жесте, в любом слове окружающие видят свои собственные пороки.

От жары за окном испарялась ночная влага улиц. Ленуар запустил ладони в волосы и помассировал кожу головы. Сегодня придется защищать Нижинского, русский балет и репутацию парижской префектуры. Становилось очевидно, что в одиночку ему с такой задачей уже не справиться.

Каждый уважающий себя агент Безопасности парижской префектуры со временем обзаводился на службе своими людьми. Такими считались вовсе не те люди, которых агентам приписывало начальство, а те, кто ловко умел прикрывать их филейные части.

Ленуара мелкие чины избегали, потому что очень уж часто благодаря его стараниям они попадали в переделки. Сыщик тоже избегал работы в команде, потому что очень уж часто в своих подчиненных не мог разглядеть главное качество, которое ценил в коллегах, – сообразительность. Однако ему все-таки повезло: путем болезненного просеивания неготовых к оперативной работе полицейских Ленуар нашел свои золотые самородки.

Одним из них был широкоплечий гвардеец Турно из казармы резервных частей на острове Сите. Его Ленуар всегда мысленно называл «Потсдамским великаном», которых так тщательно когда-то отбирал в свое окружение прусский король Фридрих Вильгельм I. Репутация дебошира опережала Турно, поэтому со многими агентами Безопасности сработаться у него не получалось. Однако Ленуар составлял исключение, потому что знал, что большими в гвардейце были не только рост и кулаки, но и сердце. Оно-то всегда и помогало ему справляться с любыми задачками на сообразительность.

Вторым самородком был худенький и юркий Бернар Бланш по кличке ББ. Его способность не привлекать к себе внимание, а также незаменимое умение держать язык за зубами даже в самых безопасных для него ситуациях, с друзьями и близкими, помогли ему стать для Ленуара незаменимым помощником в искусстве филерства.

Между собой Турно и ББ не ладили, но, пока они исполняли свой профессиональный долг, подобных субтильностей от них и не требовалось.

Ленуар спустился в вестибюль театра и телефонировал сначала в кабинет Пизону, а затем в казарму первого резервного гвардейского полка. По его расчетам, Турно потребуется максимум час, чтобы прибыть со взводом гвардейцев для охраны театра – достаточно перейти мост через Сену. А ББ сразу отправится в «Отель де Олланд», чтобы следить за Нижинским. Если он сейчас в префектуре полиции, то примерно через тридцать минут уже будет у отеля.

Отдав необходимые распоряжения, Ленуар почувствовал, как снова берет вожжи расследования в свои руки. Он вышел из душного театра, в котором уже собрались почти все русские артисты, и пожалел о недавней гибели своей «Ласточки» на трамвайных путях. С другой стороны, когда он придет в кабинет Луи Картье, сыщик никого не шокирует запахом промокшей от пота сорочки.

Жесты полубессознательной бестиальности

Поправив на шее белоснежный галстук, хозяин самого престижного парижского дома на рю де ля Пэ, 13, опрыскал свои манжеты из вапоризатора. В салоне запахло лавандой духов от Roger et Gallet. Привычный аромат настраивал на рабочий лад.

Через полчаса к ювелиру придет граф Касалет. Десять дней назад он обвенчался в церкви Св. Филиппа дю Руля с баронессой Жермен де Кертанги и теперь хочет заказать для своей молодой и состоятельной невесты диадему. Конечно, если сравнивать состояние обеих семей, то брак неравный. Но кто он такой, чтобы выступать за равные браки? Не женись он сам на Андрэ Ворт, наследнице великого Ворта, бутик которого до сих пор продавал самые роскошные платья через два дома от салона Cartier… Да что там говорить! Он бы никогда не открыл свой магазин на такой престижной улице и уж точно не смог бы стать, как сказал Эдуард VII, «ювелиром королей и королем ювелиров».

Если все пойдет по плану, то можно будет продать Касалету уже готовое изделие, украшенное аметистами и бриллиантами. Его делали на заказ для предыдущего клиента, но, когда тот узнал, что мотив диадемы повторяет арки мечети в Корду, отказался ее покупать. Консервативный чурбан! Сколько бриллиантов потратили… Но что же поделать с теми, кто не хочет следовать моде? Они рискуют в очень скором времени остаться на задворках истории.

Другое дело граф Касалет. Он всегда готов следовать рекомендациям молодых друзей из своего круга. А они следуют моде на искусство Востока. Не зря ведь Париж сегодня называют Современным Вавилоном. Здесь не только столпотворение людей и языков. Здесь новый центр мира, где переплетаются разные культуры. Решение было принято. Он представит графу Касалету наброски диадемы своего главного рисовальщика Шарля Жако, возьмет задаток, а через две недели продаст Касалету уже готовую диадему как созданную специально по его индивидуальному заказу.

Луи Картье посмотрел на свои руки и внимательно проинспектировал чистоту длинных ногтей. Ювелирные украшения нельзя показывать грязными пальцами, пусть даже речь идет всего лишь о чернильных пятнах. Оставшись довольным своим внешним видом, Картье вызвал к себе Жако, попросив его захватить с собой альбом набросков с надписью «Новые идеи». Если удастся продать мираж новой диадемы, Картье еще успеет застать в ресторане Chez Maxim’s своего друга, авиатора Сантоса-Дюмона, для которого он впервые в мире создал свои часы-браслеты, а потом они вместе поедут в аэроклуб.

Жако приоткрыл дверь и, слегка запинаясь, сказал:

– Мсье Луи, к вам пришли…

– Граф Касалет уже здесь? – поправляя украшенные черным атласом лацканы своего пиджака, спросил Картье.

– Хм… Граф Касалет действительно здесь… был.

– «Был»? Как это «был»?

– Да, он был, но, узнав, что у вас аудиенция с полицией, быстро ретировался, сказав, что придет в другой день.

– Что?! Какая аудиенция с полицией? Жако, о чем идет речь?

Вместо ответа главный рисовальщик Дома Cartier полностью открыл дверь, и на пороге своего элегантного салона Луи увидел массивную фигуру с черными усами и густой шевелюрой. На их фоне голубые глаза непрошеного гостя казались еще светлее. Его костюм был помят, но из тонкой английской шерсти – за долгие годы оценки клиентов ювелир определял подобные вещи за одну секунду. Туфли итальянской кожи – таких обычные полицейские не носят. Однако обувь потерта на носках и в пыли – этот человек передвигается не в экипаже и не в автомобиле. Ручку трости украшал череп. Что за вздор? Что это за странный полицейский?

– Габриэль Фульк Ленуар, агент Безопасности из бригады краж и убийств, – представился незнакомец.

Ах вот в чем дело! Этот агент работал на самого префекта полиции Луи Лепина. С ним нужно держать ухо востро. Картье вежливо улыбнулся и отправил Жако к себе. Что делает агент Безопасности в салоне лучшего ювелира Франции? Обычно полиция не осмеливалась обращаться к самому Луи Картье напрямую. Неужели… Неужели этот Ленуар узнал что-то о скупке краденых сапфиров? Нет, не может быть. За поставку драгоценных камней в дом Cartier отвечал младший брат Шарль. Но на то он и объездил Индию, Персию, Бахрейн и весь Восток, чтобы научиться закрывать глаза на происхождение и методы добычи драгоценных камней и украшений. Иначе откуда у дома Cartier появились бы самые крупные жемчужины на рынке? Откуда бы постоянно доставлялись рубины и изумруды, на которые сейчас возрастает спрос? С большинством поставок давно разобрались, только те сапфиры… Впрочем, откуда полицейскому знать такие тонкости?

– Кажется, я невольно спугнул одного из ваших клиентов, мсье Картье, – неожиданно низко прозвучал голос Ленуара. – Прошу меня извинить, я не отниму у вас много времени.

Картье очень на это надеялся, но вслух произнес:

– Ну что вы, я всегда рад оказаться полезным. Тем более если в моей помощи нуждается сам Луи Лепин. – В конце концов, этот Ленуар сразу должен знать свое место: Картье уделяет время не ему, а вышестоящему лицу.

Картье указал на кресло, в котором сейчас должен был сидеть граф Касалет, и жестом пригласил полицейскую ищейку сесть напротив.

– Видите ли, какая штука: в театре «Шатле» вчера вечером чуть не произошло убийство. Вам знакомо это зеркальце? – заговорил Ленуар и достал из кармана коробочку, украшенную двумя треугольниками аметистов. Картье сразу узнал эту вещицу. Он сам выбрал орнамент из предложенных Жако набросков. Он должен был напоминать стилизованный персидский манускрипт, украшенный золотом и драгоценными камнями. На подобные зеркала был спрос. Картье сделал заказ на производство сразу нескольких зеркал и велел продавать их сразу с помадой в таком же стилизованном футляре.

– Вы не позволите? – Луи Картье взял зеркальце в руки, чтобы рассмотреть поближе. – Возможно, его создали в моих мастерских… Так что же случилось? В зеркале кто-то поймал отражение Медузы горгоны и чуть не окаменел?

– Нет, но помада содержала яд. И помада, и зеркальце точно были произведены у Cartier – это мне уже подтвердили ваши мастера.

Что? На разговор с мастерами Луи Картье разрешения не давал. Неужели полицейский блефует?

– Не удивляйтесь. Не мог же я заявиться к вам с таким простым техническим вопросом. Они сказали, что подобных наборов было сделано пять. У вас я хотел спросить то, о чем мастера не знают и не могут знать. Мне необходим список ваших клиентов, кто купил данный набор: зеркальце и помаду.

Луи Картье вежливо улыбнулся и развел руками.

– Обычно заказы моих клиентов – это конфиденциальные сведения. И дело не во мне, а в статусе клиентов. Знаете, я делаю штучные вещи, и никому не хочется обычно иметь одинаковые украшения. Если бы вы сравнили все пять наборов, то увидели бы, что в каждом из них есть своя изюминка, которая отличает его от всех остальных. Я бы не хотел распространять сведения, бросающие тень на моих клиентов. Тем более вы сами сказали, что никто в результате отравлен не был.

– Вы правы, смертью выходка с помадой не закончилась, но жизнь человеку отравить все равно успела. Ваши намерения очень благородны. Однако у нас нет времени на подобные реверансы. История уже попала в газеты, и завтра вместо меня в вашем салоне соберется толпа журналистов, – ответил Ленуар.

– Да? А вы думаете, я не умею общаться с журналистами? – сложил пальцы воздушной пирамидкой Луи Картье.

– С журналистами из Femina или La Mode illustrée – безусловно. С журналистами из Le Figaro – тоже. Но жертвой стала уборщица театра, поэтому вам придется иметь дело с репортерами рабочих газет, а это люди другого сорта.

– Любая реклама, даже скандальная, остается рекламой, – парировал Картье.

– Не думаю, что эту позицию разделяют ваши клиенты.

Ювелир помедлил. В каждом слове Ленуара звучала такая уверенность, что Луи Картье невольно почувствовал с его стороны скрытую угрозу. Он понимал, что этот полицейский ничего ему не сможет сделать, но чутье никогда еще его не подводило: опасных людей он видел издалека и предпочитал с ними не связываться.

– Хорошо, давайте посмотрим книгу заказов за этот год, – Картье вытащил из ящика своего письменного стола толстый фолиант зеленого цвета и открыл его замочек ключом, висевшим у него на цепочке на запястье. Когда работаешь с драгоценными камнями и металлами, то с годами учишься доверять только себе и своему внутреннему голосу. Все записи в книге велись по коллекциям. Открыв страницу с заголовком «Исфахан», Луи Картье провел острым ногтем по мелким строкам и повернул книгу к Ленуару. – Вот здесь, видите? Из этой коллекции действительно было продано четыре зеркальца с помадой и одна помада. Первые купили русский хореограф Михаил Фокин, супруга американского промышленного магната Хизер Беркли, княгиня Чехре Хадеми и графиня Алин де Бонфан. Отдельно помаду заказал Виктор Дандре.

Позволив полицейскому скопировать список своих заказчиков, Луи Картье так же тщательно закрыл свою книгу на ключ и сложил обратно в стол. Производство изделий из коллекции «Исфахан» придется на время остановить… Впрочем, все будет зависеть от развития этой истории с помадой в прессе.

– Надеюсь, что оказался вам полезен.

– Если позволите, у меня есть еще один вопрос, – закрывая свою записную книжку, сказал Ленуар. – Что символизирует кольцо с сапфиром, которое заказал у вас три года назад Серж де Дягилефф?

Значит, все-таки дело в этих проклятых сапфирах? На лбу у Луи Картье выступила маленькая капелька пота. Когда этот черный полицейский уйдет, надо будет еще раз подушиться лавандой.

– Обычно сапфир одновременно символизирует могущество и верность…

В вестибюле Дома Cartier Ленуар телефонировал секретарю своего шефа Каби и попросил отправить его телеграмму в Скотленд-Ярд с просьбой узнать, находится ли до сих пор помада Cartier у Виктора Дандре, покровителя русской танцовщицы Анны Павловой.

Затем он вышел обратно в последний майский день и купил несколько свежих утренних газет. О русском балете писали в Le Matin, причем статья была подписана не кем иным, как знаменитым на весь Париж скульптором Огюстом Роденом:

ВОЗРОЖДЕНИЕ ТАНЦА

На протяжении последних 20 лет танец, казалось, поставил целью заставить нас полюбить красоту тела, движения, жеста. Сначала к нам приехала из-за океана знаменитая Лой Фуллер, о которой справедливо говорилось, что она возродила танец. Затем появилась Айседора Дункан, учившая нас старому искусству в новой его форме. А сейчас это Нижинский, сочетающий талант и профессиональную школу. Его понимание искусства столь богато и столь разнообразно, что позволяет говорить о гениальности.

В танце, так же как в скульптуре и живописи, движение вперед, прогресс задерживаются из-за лености, рутины, отсутствия потребности обновления. Мы восхищаемся Лой Фуллер, Айседорой Дункан и Нижинским, потому что они возродили душу традиции, основанной на уважении и любви к природе. Именно поэтому они способны передать все движения души человека.

Последний из упомянутых – Нижинский – имеет перед остальными немалые преимущества. Это идеальная внешность, гармония пропорций и удивительная способность движениями тела передавать различные чувства. Мимика печального Петрушки, как и последний прыжок в «Видении розы», казалось, возносят в высшие сферы, но нигде Нижинский не достигает такого совершенства, как в «Послеполуденном отдыхе фавна». Никаких прыжков, никаких скачков, только позировки и жесты полубессознательной бестиальности. Он потягивается, наклоняется, сгибается, становится на корточки, снова выпрямляется, движется вперед, затем отступает – все это с помощью движений, то медлительных, то отрывистых, нервных, угловатых. Его глаза ищут, его руки вытянуты, ладони открываются и закрываются, голова поворачивается вбок, затем опять вперед. Полная гармония мимики и пластики тела. Все тело выражает то, что подсказывает ум. Он красив, как красивы античные фрески и статуи: о такой модели любой скульптор или художник может только мечтать.

Нижинского можно принять за статую, когда при поднятии занавеса он лежит во весь рост на скале, подогнув одну ногу под себя и держа у губ флейту. И ничто не может так тронуть душу, как последний его жест в финале балета, когда она падает на забытый шарф и страстно его целует.

Мне хотелось бы, чтобы каждый художник, действительно любящий искусство, увидел это идеальное выражение красоты, как ее понимали эллины.

На мосту и на подмостках

Если и существовал в окружении Габриэля Ленуара «зритель, достойный уважения», то этим человеком, без сомнения, был его дядя. В Леоне Дюроке все было выдающимся: нос, живот и ум. Он работал администратором Банка Парижа и Нидерландов, поэтому при упоминаниях в газете Le Figaro его называли исключительно «изысканным» и «многоуважаемым». Впечатляющий вес тела Дюрока уравновешивался весом в обществе, а потому совершенно не отягощал банкира. Единственное, о чем он сожалел в жизни, было то, что его любимый племянник Габриэль Ленуар не пошел по его стопам, а выбрал сомнительную карьеру в парижской префектуре полиции.

Сам Ленуар очень любил дядю. После смерти отца Дюрок заменил ему воспитателя и наставника. Однако сыщик избегал слишком часто демонстрировать свои чувства, опасаясь, что дядя, как опытный делец, зацепится за них, и Габриэль сам не заметит, как снова окажется за дубовым столом одного из филиалов Банка Парижа и Нидерландов и будет целыми днями иметь дело с бумагами, одна важнее другой, и все они вместе взятые – важнее любого человека.

В банке Габриэль проработал целых семь лет. Там он освоил языки, научился вести учетные книги и как инспектор – анализировать экономическое состояние и возможности разных регионов Франции. Однако, когда он уже готов был подняться по иерархической лестнице выше, его призвали на военную службу, которая, по выражению Леона Дюрока, «поломала мальчику жизнь, лишив его способности системно подходить к своему будущему». На самом деле Ленуар никогда не изменял системному подходу, просто теперь он предпочитал применять свои способности в других сферах. Но разве такие тонкие вещи объяснишь дяде, который мечтает о наследнике? И потом, если с деловой хваткой у Ленуара не было проблем, он никогда бы не стал администратором банка, потому что на этом уровне банкиры уже летали отдельными точками над основным нотным станом, и главными их качествами становилась способность к политическим играм и регулярным выходам в свет. И то, и другое Ленуар терпеть не мог, потому что не уважал целей главных действующих лиц данной социальной игры.

К дяде Ленуар заглядывал в основном в двух случаях: когда ему нужны были деньги и когда ему нужны были сведения о высших мира сего. К счастью для Леона Дюрока, их семейные отношения продолжали сохранять регулярный характер: такая необходимость возникала у его племянника минимум раз в неделю.

Главное отделение Банка Парижа и Нидерландов находилось в двух шагах от Оперы. Дюрок обычно посещал все театральные постановки города. Выпить кофе с дядей стало казаться Ленуару закономерным развитием сегодняшнего дня.

– Габриэль! Я сейчас занят – приходи позже. Одиннадцать утра! У меня корреспондентский час.

«Корреспондентским часом» Леон Дюрок называл время, когда он лично отвечал на письма. Их для администратора банка заранее раскладывал стопочками секретарь. На главные письма Дюрок отвечал сам и от руки, на второстепенные – диктовал план ответа секретарю, чтобы тот потом отпечатал его на пишущей машинке и сохранил копию в архиве. На третьестепенные письма, которые представляли обычно приглашения на разные светские мероприятия, Дюрок вместо ответа ставил только буквы «ОK» или «KO» и цифру от одного до трех. В первом случае секретарь выбирал один из трех вариантов положительного ответа на приглашения, во втором – наоборот.

Зная о системном подходе своего дяди, возражать Ленуар не стал. Все равно корреспондентский час заканчивался через пятнадцать минут. Он попросил секретаря приготовить ему кофе и задумался.

Кто же мог подарить Нижинскому женский аксессуар красоты? Кто хотел обезобразить его лицо? Действует ли преступник против танцовщика или хочет таким извращенным способом нанести удар по «Русским сезонам»? Что будет, если их запретят? Кто пострадает от этой отмены в первую очередь?

– Ленуар, ты что здесь делаешь? – Леон Дюрок имел свойство настолько погружаться в работу, что в этот момент совершенно не замечал происходящего вокруг. – Ты уже выпил кофе? Давно здесь сидишь?

– Пятнадцать минут. Ждал окончания корреспондентского часа.

– Ах да… Хм, если ты любезно согласился подождать целых пятнадцать минут, значит, ты сегодня не за деньгами. Это очень хорошо, мой мальчик! Наконец-то в свои тридцать семь лет ты начинаешь стремиться к независимости от своего старика!

– Дядя, кажется, в прошлый раз, когда я к тебе обращался, мы ездили на прием к германскому послу. И это принесло тебе большой доход!

– Не мне, мой мальчик, не мне – банку! Если бы ты еще не играл накануне со смертью, тебе цены бы не было! А так – сплошное расстройство. – Дюроку хотелось вызвать в Ленуаре чувство вины. Может, расстройство после того случая с лодкой и прошло, особенно когда Вильгельм фон Шен полностью передал в управление Банку Парижа и Нидерландов основные активы ряда немецких акционерных обществ… Но все равно любовь к племяннику доставалась Леону Дюроку дорого. И речь не о финансах. Он так испугался за Габриэля, что до сих пор очень злился на племянника.

– Леон… – По имени Ленуар обращался к Дюроку только тогда, когда ему что-то было нужно. Дюрок об этом знал, но, как говорится, лучше быть полезным своему названому сыну, чем оказаться на старости лет совершенно не у дел. – Что тебе известно о «Русских сезонах»?

Дюрок откинулся на спинку кресла.

– Только то, что знает весь Париж, мой мальчик. А с каких пор ты интересуешься «Русскими сезонами»? Все дело в Николь, да? Хорошая и талантливая девочка. Я теперь читаю все ее статьи в Le Petit Parisien.

– С тех пор как вы познакомились, прошло меньше недели…

– Вот с тех пор и читаю. А также надеюсь, что ты поскорее возьмешься за ум и сделаешь ей предложение. Жизнь коротка, сынок. Если долго думать, можно ничего не успеть.

– Ты же хотел раньше обвенчать меня с дочерью одного из своих друзей?

– От этого плана я не отказываюсь. Нужно думать о будущем, Габриэль. Но раз уж Николь спасла тебе жизнь, то мой план пока переходит в разряд «альтернативного». – Дюрок закрыл свое самопишущее перо и сложил его в первый ящик стола.

– Так что ты хочешь узнать про русский балет? И какого характера отзыв тебя интересует? От лица зрителя или от лица банкира?

– Сначала от лица банкира.

– Что ж, хорошо. Эту антрепризу Дягилева представил в свете три года назад твой тезка, Габриэль Астрюк. Он давно уже наловчился управлять театральными и балетными критиками. В этом его сила. Не будь Астрюка, не вылупился бы и Дягилев. Астрюк удобрил почву, подготовил, так сказать, умы к восприятию нового балета. Ты только представь, какую он штуку придумал для премьеры русских спектаклей! В «Шатле» первый ряд балконов – это не только места, откуда лучше всего видна сцена. Это еще и самые видные места, ты заметил? Так вот Астрюк в 1909 году посадил туда пятьдесят двух самых красивых актрис Парижа! Причем так, чтобы брюнетки и блондинки сменяли друг друга. За этот цветник зрители начали аплодировать еще до того, как подняли занавес! Теперь подобный праздник для глаз называют «корзинка».

– Так вот что тебя привлекает в театре, – поправил усы Ленуар. – Если ты восторгаешься предприимчивостью этого Астрюка, то почему сам не стал меценатом «Русских балетов»?

– Нет, я не могу себе позволить вкладываться в такое рисковое дело!

– Но ты же покупаешь картины, – не унимался Ленуар, показывая жестом на висящих на стенах малых голландцев.

– Да. И с тех пор как я их купил, они мне принадлежат, никогда не меняются и не изменяют мне. А в балетной труппе настоящий серпентарий! Как можно вкладывать капитал в дело, где сталкивается так много талантливых и тайно ненавидящих друг друга людей? И речь здесь идет не об их национальной принадлежности.

– Значит, серпентарий… – задумчиво повторил слова дяди Ленуар.

– Впрочем, кроме «Русских балетов», еще ни одна антреприза не задерживалась так долго на парижской сцене. Надо отдать русским должное: они умеют удивлять! Их красочные танцы имели большой успех. «Шехеразаде» и «Половецким пляскам» аплодировал весь Париж. Любовь, война, наслаждение, ревность и смерть… Восточные страсти, Габриэль, что ты хочешь? Русский балет словно завел нас на мост, с которого мы безопасно любовались экзотическими сказками. А Павлова…

– Та русская балерина, эскиз которой поместили на афишу в 1909 году?

– Да, Анна Павлова… Какая прелестная девочка! Как жаль, что в этом году она отказалась выступить в антрепризе Дягилева. В ее руках и движениях была неповторимая грация и легкость, – глаза Дюрока слегка затуманились от воспоминаний.

– Кажется, ты даже успел посмотреть танцы!

– Когда у тебя куплен абонемент в Оперу и на все сезоны Астрюка, успеваешь очень многое. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы поглазеть на ножки балерин, Габриэль. Но, конечно, главное – это умение пользоваться на балетах собственными ножками. Если бы ты так часто ходил на подобные спектакли, как я, то уж точно бы женился. Причем не на балерине! Для нас главное действие происходит не на сцене, а в театральных ложах, фойе, салонах… Где, ты думаешь, мы последний раз встречались с послом Российской империи? На балете в его ложе. А как ты думал? В театрах мы все друг друга знаем. Две трети публики приходит по абонементам. Конечно, они могут уступить свои места на один или два дня родственникам или друзьям, но в целом это одни и те же люди. Самые влиятельные в Париже. Как тут не станешь балетоманом, Габриэль? К тому же русских под крыло взяла графиня де Грефюль. Это дорогого стоит! Вчера в театре, по сути, собрался весь свет: и герцог де Роган, и княгиня де Полиньяк, и Ротшильды, и княгиня Хадеми, и граф де Конто-Бирон, и послы, и крупные промышленники… Взять хотя бы этого американца Беркли. «Стальной король»! Ему самому не до балетов, но семейным абонементом пользуется его молодая супруга Хизер.

– Что тебе известно об этой Хизер? И с чего ты взял, что на балете я бы с легкостью женился?

– Что ее муж – «стальной король», этого мне достаточно. А твои шансы на женитьбу, конечно, не так велики, потому что ты всего лишь племянник, а не сын администратора Банка Парижа и Нидерландов. Но наши родственные связи никто не отменял! Вспомни, как герцог Агенор де Грамон женился вторым браком на Маргарите де Ротшильд. Тридцать лет прошло, но даже тогда общество ничего вызывающего в этом браке не увидело. Граф и сенатор Фердинанд Бастон де ла Рибуазьер тоже женился на Жанни Роне, внучке банкира Эмиля Перейра. За примерами далеко ходить на надо. Тот же герцог Луи де Перюс де Кар женился на Мари-Терезе Лафон, дочери регента Банка Франции. Ходил бы ты со мной в театры, тоже давно бы женился на молодой графине.

– В наше время иметь в супругах журналистку гораздо выгоднее, дядя. Журналисты влияют на общественное мнение, – попытался заступиться за Николь Ленуар. Слова «влияние» и «власть» всегда действовали на дядю лучше любого успокоительного.

– Мне понравилась твоя Николь, мальчик, но нет. Общественное мнение всегда определяют и будут определять те, кто его оплачивает. Таковы законы Третьей республики.

Газетный менуэт

Дягилев не спал всю ночь. А ведь он предупреждал и Нижинского, и Фокина. С французской публикой шутки плохи. Что делать, если она задает тон, если она диктует моду в Европе? Он создал «Русские сезоны», чтобы показать русское искусство. Он создал «Русские балеты» не за тем, чтобы за одну ночь лишиться того положения, которое они с Астрюком завоевали за последние три года. Слишком дорогие были эти три года.

Вацлав всю ночь спал. Мальчик не знает, что творит. Он еще слишком молод, слишком горяч. Его нужно направлять. Как боялся Дягилев премьеры «Фавна»! Если бы Левушка Бакст не убедил его в том, что это сверхгениальное произведение, если бы не назвал всех идиотами, которые ничего не смыслят в искусстве, то ни за что бы Дягилев не согласился ставить очередной балет на греческую тему.

А тут еще Астрюк проморгал Кальмета. Как он мог? Кальмет и Брюссель были в его вотчине! Все приходится делать самому! Вот поэтому «Русские балеты» и называются «Русские балеты Дягилева». Нет Дягилева – нет и балетов. Хорошо еще, что хоть получился скандал! Все билеты на второе представление проданы. Все газеты только и пишут о русском танцовщике, который взбудоражил своим танцем все парижское светское болотце. Но Астрюк не должен был до этого доводить.

Ладно, что не дано французскому еврею, тем займется сын русского потомственного дворянина и основатель «Мира искусства» Сергей Павлович Дягилев.

Дягилев подал руку Тамаре Карсавиной, придержал Вацлава и широким жестом пригласил проходить журналистов из главных газет столицы в ресторан Maxim’s.

– Прошу, господа! Добро пожаловать!

Полукруглые окна второго этажа тяжелыми спящими веками нависали над застекленными щеками модного ресторана. На рю Руаяль приходили вести переговоры и радоваться жизни. Жен для этого регулярно забывали дома.

Владелец шагал в ногу со временем и поручил отделку своего детища Виктору Прувэ и Эмилю Галле, настоящим мастерам в том, что касалось декора с использованием дерева и стекла. Волнующие линии модерна обвивали зеркала, а картины полуобнаженных красавиц на стенах и потолках настраивали на мирный романтический лад.

А Дягилев сегодня не хотел войны. Да и как можно воевать, когда тебя приглашают на обед в самый красивый ресторан мира? Как можно думать об отмене русского балета, когда ты проходишь по длинному коридору, называвшемуся здесь «омнибусом», а тебе томно улыбаются свежие лица самых элегантных кокоток в Париже? Невольно сам становишься воплощением мужского достоинства и великодушия. Дягилев знал об этом не по рекламным вставкам в воскресных иллюстрированных приложениях к газетам. Жан Кокто говорил, что в этом ресторане можно было «догнать утраченное время», и сегодня русский импресарио тоже рассчитывал на магию его любимого Maxim’s.

– Мсье де Дягилефф, прошу сюда. Мы зарезервировали ваш любимый столик, – поклонился официант в костюме, который по качеству ничем не уступал костюмам приглашенных журналистов.

– Спасибо, Поль! Прошу к столу, господа. Заказывайте, я сегодня угощаю. Поль, принесите нам на антрэ свежих фруктов и нарезку. Вы не возражаете, мсье? – Дягилев вел себя здесь как хозяин. Газетчикам нельзя показывать свои слабости. Им нужны утверждения. Им нужна уверенность. – Вацлав, ты садишься рядом со мной, – тихо закончил прелюдию Дягилев. Он всегда выбирал место с таким расчетом, чтобы его лицо отражалось сразу в нескольких зеркалах зала. У приглашенных должно было складываться впечатление, что русская Шиншилла, как называли Дягилева за глаза, смотрела на них со всех сторон.

Журналистов было четверо, но из самых влиятельных газет. Расслабляться не стоило. Обед покажет, кто из них сегодня хищник, а кто станет добычей.

Каждый сделал свой заказ. Официанты одновременно принесли закуски и хрустальные графины с вином.

– Мсье де Дягилефф, как у вас хватает энергии на воплощение в жизнь таких масштабных проектов? – спросил журналист из Le Petit Journal.

Cначала всегда шли вопросы в виде завуалированных комплиментов. Дягилев знал все па этого классического менуэта наизусть. Однако всякий раз это «приглашение к танцу» ласкало его слух.

– Меня вдохновляют участники моей антрепризы. Мы много путешествуем, а значит, много впитываем в себя свежих впечатлений. – Дягилев взял абрикос, и, аккуратно разделив его на две части, протянул одну половинку Нижинскому, а вторую положил себе на язык и начал медленно разжевывать фрукт. При этом его пухлые губы причмокивали от удовольствия. Нижинский быстро засунул свою половинку абрикоса в рот и проглотил. – Я всегда смотрю в будущее. Это будущее и наполняет меня энергией в настоящем.

– Как вы относитесь к французскому классическому балету? – спросил усач из Comoedia. Теперь в менуэте наступила очередь Дягилева кланяться журналистам.

– Французский классический балет дал нам не только технику, но и романтическую нежность, чего не скажешь об итальянской, более динамичной школе, – разводя в разные стороны свои короткие пальцы, проговорил Дягилев. В Италии, конечно, он так никогда не скажет, но сегодня он в Париже.

– Но ведь в Петербурге мсье Нижинский брал уроки у итальянца Энрико Чекетти. Чему он вас научил? – нарушила ритм обыкновенных поклонов и реверансов газетного менуэта уже не молодая девушка в шляпе с рыжим пером. Кажется, она из Le Petit Parisien. Прыткая мадемуазель. Дягилев коснулся под столом колена Вацлава, чтобы привести его в чувство. Вацлав выпрямил спину и сказал по-русски:

– Простите, я плохо изъясняюсь на вашем языке… Сергей Павлович может…

– Продолжайте, я понимаю по-русски, – перебила его Николь Деспрэ. Нижинский взглянул на Дягилева и продолжил:

– Чекетти – великий балетмейстер и артист. Мы работали с ним над техническими нюансами танца. Он многому нас научил. Мы даже…

– Да, этот итальянец долгое время работал в Императорских театрах Российской империи и многое перенял из техники Мариуса Петипа, вашего соотечественника, – закончил скользящую по тонкому льду речь Вацлава Дягилев. Поклон и снова реверанс. А теперь смена партнера. Дягилев поднял бровь и с улыбкой посмотрел на толстого журналиста из L’Illustration, как бы приглашая его задать следующий вопрос. Тот провел рукой по груди, и менуэт продолжился.

– Мадемуазель Карсавина, ваша Жар-птица буквально обожгла всю публику своим танцем. Как вам удается создавать такие разные, но каждый раз настолько убедительные образы?

– Я работаю. Мы все очень много работаем. А еще мне, наверное, помогают мои большие глаза. Я внимательно смотрю и выполняю все движения балетмейстера, я вижу краски Льва Бакста и следую замечаниям Сергея Павловича.

Хорошая девочка. Официанты принесли вторые блюда, и Дягилев отрезал себе первый кусок сочной баранины.

– А как вы относитесь к тому, что Нижинский вас затмевает на сцене? Не хочется ли вам танцевать без него, как это делает Анна Павлова?

Снова эта ворона в павлиньих перьях из Le Petit Parisien! Хорошо, что Карсавина знает свое место.

– Мы иногда спорим с Вацлавом на репетициях, но всегда с уважением относимся к работе друг друга. У него большой талант, но на сцене мы сверкаем, как две звезды. Этот свет только преумножает славу русской балетной труппы, вы не находите?

Дягилев с чувством разжевывал баранину, одобрительно кивая. Снова реверанс. Снова смена партнеров.

– Серж, а какие отношения связывают вас с Нижинским? – спросил усач из Comoedia. Ритм газетного менуэта учащался. Вацлав замер и в ожидании посмотрел на Дягилева.

– Самые профессиональные. Вацлав – талантливый танцовщик моей антрепризы. – Уж кто-кто, а журналист из Comoedia уже третий год знает, какие отношения связывали Дягилева с Вацлавом. – Нас связывают самые доверительные отношения. И я очень рад, что, несмотря на мой возраст, Вацлав до сих пор иногда в своем творчестве в спектаклях продолжает прислушиваться к моему мнению.

Челюсти Дягилева мерно разжевывали следующий кусок баранины.

– Ваш балет называют развратным. А как бы вы назвали свой балет? – газетчик из L’Illustration обратился к Нижинскому. Дягилев взял белоснежную салфетку и вытер ею губы.

– Я не думал о разврате, когда сочинял этот балет. Я думал о любви, – ответил Вацлав. Знающая русский журналистка быстро перевела его ответ. Дягилев налил себе и Вацлаву вина. Нижинский не пьет вино, но менуэт следовало дотанцевать достойно.

– Мсье Нижинский, трудно ли вам парить в воздухе во время прыжка? – громким голосом спросил усач из Le petit journal.

– Нет, – Вацлав опустил глаза, но потом посмотрел на потолок и сказал: – Нет, совсем не трудно. Нужно только подняться в воздух и немного там задержаться.

Толстяк зааплодировал мальчику, но Вацлав посмотрел на него, словно на экзотическую обезьяну.

– Вы будете сегодня танцевать? Вы не боитесь? – снова встряла журналистка из Le Petit Parisien.

Нижинский отложил и без того пустую вилку и посмотрел напротив себя в зеркало.

– Я…

– Об отмене спектакля не может быть и речи, – быстро ответил за своего протеже Дягилев. – Артисты моей труппы не боятся, они испытывают трепет перед выходом на сцену.

Газетчики снова заулыбались. Тем временем Поль принес десерт: вишню и цитрусовое мороженое. Журналист из газеты La Croix первым умял сладкое и спросил у Нижинского по-польски:

– Вацлав, вы верите в Бога? Ходите ли вы в церковь?

Дягилев снова коснулся под столом колена Нижинского.

– Я верю в Бога, – ответил Вацлав по-русски. Дягилев вскинул брови и с облегчением предложил всем еще вина. Кажется, менуэт сегодня удался. Однако в этот момент мальчик добавил: – Но я всегда считал Слово Божье скучным предметом и не люблю молиться.

– Вы не любите молиться? Мсье Нижинский, вы поляк и родились в Киеве. Почему вы отвечаете мне по-русски? Что вам ближе: родина или Россия? – у журналиста, как у филина, почуявшего мышь, сверкнули глаза. Он продолжал говорить по-польски. Дягилев выронил монокль.

Но Вацлав подвинул свой десерт к Карсавиной и сказал:

– Я поляк по матери и отцу, но не люблю ипокритизм поляков. Я русский человек, ибо воспитан в России. Возможно, поляки будут меня ругать, но я понимаю Гоголя, ибо он любил Россию, – танцовщик посмотрел в глаза журналисту и сказал: – Моя родина – это моя школа и мои друзья. Моя родина – это Санкт-Петербург.

Во дворце Миражей

Это война. Настоящая газетная война, где мнения уважаемых, слегка уважаемых, просто уважаемых и совсем не уважаемых журналистов значат больше, чем то, что происходит на самом деле. Как легко создавать свою видимость реальности на пустом месте. Но если они думают, что Ленуару этой видимости будет достаточно, то их ждет разочарование.

Габриэль Ленуар закрыл третью газету, в которой, в отличие от Le Matin, авторы попугайничали, повторяя основной посыл статьи Кальмета из Le Figaro, и пошел в сторону больших бульваров. Казалось, что от жары уличная пыль уже устала подниматься и садиться на мостовую. Вместо этого она просто плыла в воздухе, замирая скрипучим песком на пересохших губах Ленуара.

Сыщик перебирал имена, добытые им у Луи Картье: Фокин, Хизер Беркли, Чехре Хадеми, Алин де Бонфан, Виктор Дандре… Супруга американского промышленного магната, княгиня, графиня и русские… Все они купили помаду от Cartier. Все имеют титулы или деньги, или титулы и деньги вместе взятые. Где можно было бы встретить этих достопочтенных господ? Чем больше Ленуар об этом думал, тем быстрее шагал в сторону улицы Друо.

Редакция газеты Le Figaro находилась в двух шагах от больших османовских бульваров: достаточно близко, чтобы не терять с ними связь, и достаточно далеко, чтобы сохранять рамки приличия. Улица Друо, дом 26. В огромном здании типография соседствовала с редакцией и администрацией, и каждый день сюда на работу приходило полторы тысячи человек.

Ленуар зашел внутрь. На первом этаже посетителей здесь встречал зал депеш и такие же окошки, как на вокзале. Все вокруг намекало на занятость сотрудников. Над окошками висели таблички: отдел подписок, отдел жалоб, отдел объявлений…

Ленуар уже подошел к охраннику, чтобы тот проводил его к главному редактору газеты, когда невольно услышал разговор служащих:

– Почему ты сегодня без униформы? Господин Кальмет уволил утром троих из отдела подписок, хочешь, чтобы и тебя рассчитали?

– Они пришли без униформы? – напряженно спросил юнец из-за окошка «Отдела жалоб». – Я вчера не ночевал дома, не успел переодеться…

– В следующий раз в таких случаях лучше сказывайся больным! Нет, их уволили не из-за униформы. Они забыли подарить новым подписчикам приглашение в ателье на бесплатный фотографический портрет, а те пожаловались на газету за обман. Вышел скандал!

Дальше Ленуар слушать не хотел. Ситуация была и без того понятной: Кальмет не в духе, он сейчас в своей редакции, где чувствует себя римским тираном, которому все должны беспрекословно подчиняться. А для разговора, с которым пришел Ленуар, подобное состояние духа было противопоказано. Главного редактора следовало вытащить из привычной для него среды. Даже самая крупная рыба, если ее выбросить на берег, начинает задыхаться. Постепенно в голове сыщика созрел план. Он подошел к окошку срочных депеш, заполнил бланк и велел отнести его секретарю Гастона Кальмета. Затем Ленуар вышел из редакции и, несмотря на жару, подумал, что на улице было больше кислорода, чем в Le Figaro.

В редакции Габриэль Ленуар оставил записку Гастону Кальмету со следующим содержанием: «Русский танцовщик. Жду вас в 15.00 во дворце Миражей. Ваш А. Р.»

Артур Рафалович – финансовый агент Российской империи, чье имя было давно известно секретной агентуре Луи Лепина. Ни один русский заем не обходился без соответствующих рекламных статей в главных газетах города. А за рекламу, как известно, нужно платить. И Артур Рафалович щедро платил за анализ финансового положения дел царской России, за обещания щедрых дивидендов от русских ценных бумаг, за положительный образ русских военных союзников… Об этом знали все. Кроме того, русские ценные бумаги действительно приносили большие проценты, поэтому в результате обе стороны оказывались в выигрыше. Русские получали деньги французов на развитие путей сообщения и промышленных предприятий, а французы собирали ростовщическую дань и тоже оставались в прибыли.

Если Дюрок прав, и Кальмет опубликовал разгромную статью о русском балете потому, что вовремя не получил причитающуюся ему мзду от Артура Рафаловича, то он придет на встречу за очередным денежным пожертвованием от русской диаспоры. Если нет, то Кальмет не придет. Или придет из любопытства.

Дворец Миражей в Париже открыли четыре года назад в Музее Гревен на бульваре Монмартр. Очень быстро иллюзии и игра света и тени этого дворца начали притягивать не меньше посетителей, чем Музей восковых фигур. Редакция Le Figaro находилась в двух шагах. Ленуар купил два билета и сел на скамью напротив кассы. Прошло полчаса, но Кальмет не появлялся.

Наконец ровно в три часа двери музея открылись. На пороге стоял Гастон Кальмет. Короткие волосы подчеркивали квадрат его головы так же, как и аккуратно прижатое к носу пенсне, а пышные черные усы могли посоперничать даже с усами Габриэля Ленуара. Агент Безопасности парижской префектуры добился главного – Гастон Кальмет пришел в музей восковых фигур. Одним словом, оказался там, где все посетители чувствуют себя не в своей тарелке.

– Ищите Артура Рафаловича? – с поклоном спросил у Кальмета Ленуар. – Он сегодня не сможет прийти.

– Что за шуточки? – потрясая смятой запиской, спросил редактор Le Figaro.

– Вы принесли бумаги? – Ленуар блефовал. Если Кальмет пришел за деньгами, то будет оправдываться за опубликованную статью. А для этого он захочет доказать, что существовали объективные причины его поведения, что он действовал во имя чьих-то интересов, а сам здесь ни при чем, что им руководили не зависящие от его воли и принципов силы.

– Какие бумаги? – спросил Кальмет и автоматически засунул руку в карман.

– Те, которые вы сейчас сжимаете в левой руке. Или публикация статьи «Ложный шаг» вышла по вашей собственной инициативе? – Ленуар произнес эти слова так, будто подобное поведение совсем не соответствовало уважающему себя главному редактору одной из самых продаваемых газет Парижа.

– Она вышла… – Кальмет медлил. – А кто вы такой? Я никогда раньше не имел с вами дела.

– Агент Безопасности бригады краж и убийств Габриэль Ленуар, к вашим услугам.

– Так, значит… Вас послал не Рафалович… Передавайте Луи Лепину заверения в моих лучших чувствах.

На этот раз Ленуар не ошибся. Кальмет вытащил из кармана несколько писем и протянул их агенту безопасности.

– Вот они. Возьмите.

– Что это за письма?

– Те самые, за которыми вас послали… Это из-за них я вынужден был убрать статью Брюсселя о «Послеполуденном отдыхе фавна». По-вашему, я думаю только о своих интересах? Нет, прежде всего я думаю об интересах читателей. А наши читатели присутствовали на генеральной репетиции, и после этого мне передали эти письма. Почитайте их. Тогда вы поймете, что я тоже отслеживаю общественное мнение. И передайте вашим русским, что французское общественное мнение для меня важнее…

– Важнее денег из русской казны?

– Денег, которых я уже два месяца не видел?!

– Гастон Кальмет бесплатно не работает?

– Гастон Кальмет знает себе цену. И заботится об интересах своих подписчиков. Которых у Le Figaro сотни тысяч и из самых влиятельных кругов.

Ленуар обвел взглядом индийский храм дворца Миражей. Слоновьи хоботы качались под потолком, а сверху на всех зловеще смотрел не то Будда, не то Шива.

– Господин Кальмет, Луи Лепин благодарит вас за содействие парижской полиции, – осторожно заметил сыщик. – Могу я сегодня лично познакомиться с вашими подписчиками? Вернее, с вашими подписчицами?

– Вход на наш файв-о-клок для полиции закрыт. Вы же сами понимаете…

– Думаю, что дело очень деликатное, господин Кальмет. Я агент Безопасности, а не просто полицейская ищейка. Здесь замешаны интересы не только вашей газеты, уж поверьте мне на слово.

Кальмет верил, потому что знал, что Ленуар прав. Но как же ему не хотелось иметь дело с полицией… Однако ничего поделать с этим он, видимо, не мог.

– Хорошо, приходите. Я предупрежу швейцара. Только оденьте что-то поприличнее, иначе он все равно вас не пропустит. Встречать по одежке у нашего Мориса уже в крови, – Кальмет поправил пенсне и добавил: – И передайте господину Рафаловичу, что я не планктон, чтобы обходить меня вниманием. Без Le Figaro русские все равно ничего не смогут сделать.

На этом главный редактор развернулся и твердым шагом пошел к выходу.

Ленуар за ним не спешил. Он медленно опустился на стоящую во дворце Миражей скамью и начал просматривать полученные письма. Их было всего три, и во всех трех письмах авторы просили отменить «Русские сезоны».

Неужели все эти напыщенные фразы и официальное негодование Кальмета продиктованы только тремя письмами? Конечно нет. Редактор принес их исключительно в целях обелить свою репутацию. С тем же успехом он мог бы вытащить из правого кармана еще три письма, в которых бы выражалось противоположное мнение уважаемых подписчиков.

Последнее письмо было напечатано на машинке. Ленуар развернул тонкую бумагу и пробежал глазами текст:

«Не удовлетворившись своим статусом танцовщика, господин Нижинский вообразил себя хореографом. Конечно, нам говорят, что речь идет не о «Послеполуденном отдыхе фавна», как написал Стефан Малларме, а о «Прелюдии» Клода Дебюсси. Допустим. Вот только поэзия французского писателя идеально сочетается с музыкой французского композитора. В них есть то, что мы привыкли называть вкусом. То, что воспитывается десятилетиями. Зачем нарушать эту гармонию, отдавая на откуп французскую культуру русским варварам?

Черно-зеленая декорация на авансцене с большими желтыми и оранжевыми пятнами… Что хотел этим сказать художник? Все ярко, аляповато и бесформенно. Какие-то тени. Какие-то контуры. И никакой перспективы. Никакой атмосферы. Даже деревья словно приклеены к вертикальному холму, на фоне которого и разыгрывается пантомима.

Дело даже не в бестиальности Фавна. Те, кто придет на спектакль следить за скандальными жестами Нижинского, будут разочарованы. Балет, наоборот, девственно скучен. В нем нет никаких претензий, но нет в нем и вкуса. Единственное преступление этого балета в том, что он не является искусством. Конечно, животные манеры господина Нижинского поворачивать голову, способность, как кот, присутствовать и отсутствовать одновременно, двигаться и замирать в нужный момент – все это, несомненно, свидетельствует о его поиске новых форм самовыражения и оригинальности. Однако спектакль получился самым фальшивым, негармоничным и несовременным из спектаклей. Если эти русские думают, что мы не понимаем их гения, то это не так. Просто мы, французы, отказываемся от того, чтобы считать мастерством элементарность и примитивизм в искусстве, в котором отсутствует порядок и гармония – суть театрального действия. Разве не способствовали русские балеты, стремящиеся преподать нам урок нового танца, разве не способствуют они декадентству нашего вкуса? Игнорируя и не заботясь о единстве и гармонии. Думая только о ярких эффектах, которые не требуют от зрителя ни особенного внимания, ни мысленного напряжения? Настоящее варварство, прикидывающееся изящным искусством. Вот что такое русские спектакли, в которых, несмотря на все попытки выглядеть элегантно, просвечивает старое клеймо варваров.

Прошу Вас, мсье Кальмет, встаньте, наконец, на защиту наших национальных ценностей, ценностей газеты Le Figaro».

Внизу вместо подписи к бумаге была приклеена веточка засушенного растения…

Батман тандю

На сцене изгибались тела танцовщиков. Сила каждой мышцы наработана годами тяжелого труда и репетиций. Однако в русском балете этого напряжения не чувствовалось. Вернее, не чувствовалось лишнего напряжения. Только нужное, без которого бы фигуры рассыпались бесформенными осколками белого фарфора.

– Габриэль, так сегодня больше никто не танцует, посмотри! – Глаза Николь снова горели. Она следила за движениями танцовщиц, и Ленуар невольно ловил себя на мысли, что каждый человек рад погрузиться в иллюзию сказки. В каждом из нас есть маленький ребенок, который хочет играть и баловаться, который хочет бояться и удивляться. Русские заражали безразмерной верой в свой танец и полной самоотдачей на сцене.

– Пойдешь со мной на файв-о-клок в редакцию Le Figaro? – Габриэль коснулся ладонью талии Николь, от чего она вздрогнула, а потом смущенно улыбнулась.

– Завтра? Но там же вход исключительно по именным приглашениям.

– Сегодня. И наше именное приглашение выдал мне сам Кальмет.

– Ага, значит, поэтому ты надел черный фрак… Зачем тебе появляться на файв-о-клоке? – спросила Николь.

– Там собираются главные подписчики газеты, и полагаю, что подаривший Нижинскому отравленную помаду тоже может заявиться на файв-о-клок. А времени искать их и отдельно вызывать в префектуру полиции на допросы нет. Такие люди сами в полицию не приедут.

– Тебе удалось что-нибудь разведать? Говори! О том, что Нижинского хотели отравить, знает уже весь Париж. Мне нужно написать об этом заметку для завтрашнего номера.

Ленуар снова посмотрел на сцену. Казалось, что в этом спектакле все так замечательно поставлено, что от него постоянно ускользало главное.

– Николь, что это за растение? – сыщик вытащил из кармана конверт с письмами и показал засушенную веточку журналистке.

– Только не говори мне, что ты не узнал в нем вереска! – округлила глаза Николь.

– Я дитя города. Все растения для меня просто зеленые листья, участвующие в кислородном фотосинтезе.

– А я, по-твоему, что, дитя природы? – подернула плечами Николь.

– Нет, но ты женщина и по определению лучше разбираешься в засушенных растениях и прочей романтической дребедени.

– Габриэль Ленуар!..

– Вереск! Ты сама сказала, что это вереск… Спасибо!

– Ты пришел пригласить меня на файв-о-клок или записаться на лекцию о растениях?

– Хотел увидеться… и поговорить с Фокиным, – обводя взглядом зрительный зал, ответил Ленуар. Русский хореограф стоял на стуле перед сценой и так громко что-то кричал первой танцовщице, что сыщику стало неудобно, что он стал невольным свидетелем проявления творческой харизмы Фокина. – Сейчас, похоже, неподходящий момент… Не понимаю, что все возятся с этим истеричным хореографом? Он всегда, когда нервничает, кричит edryona mat’?

– Габриэль Ленуар! Это не просто истеричный хореограф! Это гений современного балета! Не чета вашим французским снобам! А edryona mat’ – это…

– Не надо пытаться переводить непереводимое! Иначе придется перевести на русский слово «балет». А еще «антраша», «батман тандю» и прочие «па», которые русские так часто произносят на репетициях… Кстати, разве все это не свидетельствует о первостепенном значении французской школы в танце, Николь? – спросил Ленуар. Его уже начинала раздражать вся эта русская экзальтированность в том, что касалось сценического искусства.

– Вот именно! Вот именно! Во Франции только и видят обрядовую часть балета со всеми твоими «антраша» и «батман тандю»! В России тоже раньше следовали традициям, когда балет создавал либреттист, который не имел никакого представления ни о хореографии, ни о музыке, ни об изобразительном искусстве. В его сюжете все было шито белыми нитками вокруг балерины. Главной точкой балета являлась именно она. Все делалось ради нее. Посмотри на Кшесинскую. Она до сих пор имеет такое влияние, что может задержать отправку целого поезда только потому, что дома забыла сумочку!

Ленуар не стал перебивать, иначе Николь, наверное, вспылила бы еще сильнее.

– Балерину подняли на пуанты, как на котурны, и с тех пор танец тела долгое время считался танцем ног, а руки у танцовщиков двигались как крылья дореформенного телеграфа. Бессмысленное нагромождение бесконечных танцев и символической пантомимы, размазанных на три часа! Ты никогда не задавался вопросом, почему в «Дочери фараона» к Нилу в гости приходит Нева, Темза и Гвадалквивир? Как это соотносится с сюжетом балета? А все потому, что балетоманы приходили посмотреть на танцы разных народов. А в «Дон Кихоте» – посчитать, сколько раз их любимая фаворитка-балерина будет исполнять фуэте! В чем здесь искусство? Может, в том, что композиторы сочиняли музыку, не советуясь с хореографами? Потому что «и так все понятно»? Здесь – вальс с букетами цветов, а здесь – вальс пейзан, вернувшихся после сенокоса. Ты хоть раз видел, чтобы уставшие «пейзане» шли танцевать после сенокоса?

– Нет, но я никогда не видел и того, как на самом деле танцуют в гареме Шехеразады! Хотя не отказался бы просветиться в этом отношении! Исключительно в искусствоведческих целях.

– Во всяком случае, «Шехеразада» – это одна картина, одноактный балет, где все подчиняется единому замыслу, а не штампам и шаблонам классического танца. Весь балет выдержан в духе музыки, в духе своего художественного ритма, в духе смысла произведения и его эпохи! В едином стиле! Вот в чем новаторство Михаила Фокина. А не в количестве красивых танцовщиц, которые только и знают, как надевать дорогие украшения, не сочетающиеся с костюмом и ролью, и бисировать, жеманно раскланиваясь перед своей кликой балетоманов! Не балет, а музыкально-хореографическо-декоративная какофония!

– Николь, почему бы тебе не перейти работать в журнал Comoedia и не стать театральным критиком? – полюбопытствовал Ленуар, не отводя глаз от Фокина.

– Я никогда не стану критиком-балетоманом, потому что критик всегда советует то, что сделал бы, если бы умел это делать сам. Он чахнет в рамках своих теоретических знаний и никогда не создает ничего нового. А я хочу создавать новое, Ленуар. Для этого нужно побороть страх, снова стать ребенком. Ребенок не критикует, он живет, играет и творит!..

Чем больше Николь говорила, тем больше распалялась, но, повернувшись в сторону сыщика, фыркнула и замолчала. Габриэль Ленуар твердой походкой направлялся к Фокину.

Русский хореограф вспотел и напоминал овчарку, собирающую стадо овец, чтобы гнать их на новое пастбище.

– Мсье Ленуар?! Я вам уже все рассказал, сейчас у меня нет времени на праздные разговоры. Вчера мы из-за вас отменили одну репетицию. Время дорого, сегодня даем еще один спектакль! – голос Фокина звучал устало, но не настолько уверенно, как ему бы этого хотелось.

– Я вас не задержу. У меня всего один вопрос, – пристально разглядывая русского хореографа, произнес Ленуар. – Он касается вашей покупки у Cartier.

Фокин провел рукой по взмокшим от пота волосам и схватился за спинку стула.

– Объявляю пятиминутный перерыв! Вера, подойди, пожалуйста, сюда.

Спускаясь на пол, русский хореограф посмотрел на Ленуара так, словно перед ним был не агент Безопасности, а таракан. К Фокину подошла одна из артисток балета. Она взглянула на него, а потом на Ленуара своими большими глазами и спросила:

– Миша, что-то случилось?

– Это Вера, моя жена. – Фокин обнял девушку за талию, словно решил прикрыться щитом. – И да, что-то случилось! Случилось! Дягилев хочет вытянуть из меня последние жилы. Этот полицейский обвиняет меня в том, что я собирался отравить Вацлава.

– Вы же не будете отрицать, что покупали у Cartier помаду? – холодно парировал Ленуар.

– Конечно не буду. Кроме того, я этого никогда и не скрывал, господин полицейский!

– Значит, тебя хотят подставить… – озвучила мысль, витающую над головами двух своих собеседников, Вера.

– Я столько сделал для русского балета, а меня хотят подставить… Не я ведь просил и умолял взять меня хореографом этой антрепризы! Вера, ты помнишь, как я четыре часа ругался с адвокатами Дягилева по телефону! И все ради чего? Чтобы мне сломали карьеру? Чтобы меня уничтожили, раздавили, как клопа? Нет, с меня довольно, Вера! Больше я не намерен терпеть подобного ко мне отношения! Я Михаил Фокин!.. Я…

– Да-да, вы бог балета! Но меня сейчас действительно интересует, мсье Фокин, где та самая помада, которую вы купили у Луи Картье? – перебил балетмейстера Ленуар.

– Вера… Вера, извини меня за это унижение…

– Господин полицейский, помада у меня! Я ее сейчас принесу.

И пока муж терзался от нелюбви начальства и высших сил, верная жена побежала искать доказательство его невиновности. Через пять минут она уже протягивала Габриэлю Ленуару красную коробочку помады с треугольными вставками из аметистов, напоминающими ягоды винограда. Сыщик, не снимая перчаток, открыл тюбик. Помадой явно уже пользовались.

– Если вы позволите, на время расследования я оставлю помаду себе, – сказал сыщик.

– Это подарок моей жене, а не французской полиции! – снова вспылил Фокин. – Париж отбирает у меня публику, мое имя, а теперь вы опускаетесь до того, что конфискуете у нас даже личные вещи!

– Если это нужно для расследования, то, конечно, берите, – обратилась к сыщику Вера. Затем она схватила Фокина за руку и притянула ее к себе, но Фокин вырвал руку обратно и снова закричал на свою труппу: – Перерыв окончен! Начинаем с пятого номера! Встали!

Верины брови сошлись над переносицей домиком, словно она молчаливо просила у Ленуара прощения за поведение своего мужа, а потом девушка снова взлетела на сцену. Репетиция продолжилась. На сцене разыгрывалась любовь пастушка и пастушки, и стекающий с артистов балета пот заставлял усомниться в природной легкости и наивности главных персонажей.

– Ты видишь, сколько вкладывается труда, чтобы создать великий балет? – спросила сыщика Николь.

– Я вижу усталость и раздражение. А на такой почве сложно вырастить что-то великое. Не думаю, что «Дафнис и Хлоя» взбудоражат французскую публику так же, как и «Фавн» Нижинского. К тому же Фокин репетирует свой новый балет, а сегодня этим артистам еще танцевать другие балетные партии…

Николь не успела ничего ответить. В этот момент к Фокину подошел человек, которого Ленуар уже где-то видел. Фокин отмахнулся от непрошеного гостя и показал рукой за кулисы. Сыщик с Николь поспешили за черной фигурой и застали его уже с Дягилевым. Он вручил русскому импресарио официальное письмо, скрепленное большой круглой гербовой печатью, и, прижимая руки к груди, долго в чем-то заверял Сергея Дягилева. Когда он обернулся, Николь воскликнула:

– Эрнест! Как вы поживаете? Как Люси? Ей нездоровится? Я не заметила ее сегодня на репетиции.

Точно! Это был брат Люси Жанвиль, которого Ленуар видел пару дней назад на премьере.

– Нет, она в прекрасной форме, просто всем актерам пантомимы сказали приходить сегодня сразу на спектакль.

– В «Дафнисе и Хлое» она действительно не задействована, чтобы участвовать в репетиции… Как же я рада вас видеть! Но что вас привело в театр, дорогой Эрнест?

– Мне очень неудобно, Николь, но пришлось сегодня играть роль курьера. Наш кардинал в свои шестьдесят два года совсем теряет голову. Одни расстройства, Николь… Одни расстройства. – Эрнест Жанвиль надел перчатки и похлопал себя по карману жилета. – Ох, мне пора! Пора возвращаться…

– Что он опять учудил? – спросила Николь.

– Мне так это все неприятно! Причем я даже не могу ему сказать, что Люси тоже участвует в русском спектакле. Иначе он меня просто уволит. Дожил, называется, до седых волос, чтобы бегать, как шавка, с угрозами по театрам…

– Эрнест, но что случилось?

– Кажется, Леон-Адольф Аметт, кардинал Парижа, хочет отменить «Русские сезоны», – громогласно заявил всем присутствующим Сергей Дягилев.

– По закону парижский кардинал не имеет права вмешиваться в светские дела. Во Франции церковь отделилась от государства еще в 1905 году, – сказал Ленуар.

– Официально, конечно, он не может ничего отменить, да, мсье Жанвиль? Но он может обратиться к своей пастве с заявлением, что если они пойдут смотреть «Русские сезоны», то будут отлучены от церкви. Передайте своему Аметту, мсье Жанвиль, что Сержа Дягилева так просто не запугаешь и отменять балеты мы не будем! – Дягилев вскинул подбородок и непроизвольно выпятил нижнюю губу. В эту секунду он, как никогда, походил на бульдога.

Эрнест Жанвиль опустил глаза и повернулся к журналистке.

– Николь, дорогая, давайте я отвезу вас к Люси. Она приболела, вы давно не виделись, моя сестра будет очень рада вашему визиту.

– Да, но у меня через час файв-о-клок в редакции Le Figaro…

Ленуар посмотрел на журналистку и кивнул ей.

– Впрочем… Хорошо, Эрнест, поедем к Люси! Мы действительно давно с ней не виделись…

– Спасибо, Николь! – тихо сказал ей Эрнест Жанвиль. – Вы моя спасительница!

Жанвиль подал руку журналистке и повел ее к выходу. Николь рассеянно обернулась на Ленуара, но тот только снова успокаивающе ей кивнул.

– Мсье, если в дело вмешивается сам кардинал, то не будет ли благоразумным с вашей стороны все-таки отменить или перенести спектакль? – обратился Ленуар к Дягилеву. – Вы слишком многим рискуете. Один из ваших танцовщиков убит, на второго организовано уже два покушения, если вы лишитесь зрителей, то зачем вообще проводить «Русские сезоны»? И что будет, если на Нижинского снова совершат нападение?

– Нет, наоборот, Ленуар, это вы не понимаете! Кардинал хочет использовать свою власть, чтобы отменить русскую культуру, выдавая ее за «мракобесие», как он написал в своем заявлении. Но это не так! Мы не можем просто взять и опустить руки! А скандал привлечет новую публику. Спектакль состоится, черт меня подери! Состоится. Им меня не запугать. Не будь я Сергей Дягилев.

Ленуар застыл на месте. «Русские сезоны» с каждым днем все больше походили на пороховую бочку, вокруг которой собирались лучшие артиллеристы. Еще немного – и они взорвут весь Париж.

– Турно! – закричал Ленуар в поисках своего верного гвардейца-великана. Придется организовывать собственный балет. Балет невидимой охраны русских танцовщиков…

О влиянии и страусах

Страусовые перья в зале соперничали по длине с пальмовыми ветвями. Пахло свежими лилиями и одеколоном, от чего голова кружилась еще больше. Пальцы пианиста парили над клавишами фортепиано. Мелодия сначала капала дождем, а потом рассыпалась трелями экзотических птиц. Яркие перья дрожали на шляпках дам и бросали вызов однообразным черным фракам кавалеров. Свежесть от заполненных колотым льдом стальных ведер спасала от жары. Официанты с прямыми спинами прекрасно дополняли интерьер колонного зала, и Ленуар начинал скучать.

Кальмет сдержал свое слово, и швейцар с испуганным видом и перьевой ручкой в белой перчатке поспешно пометил, что на файв-о-клоке 31 мая 1912 года присутствовал агент Безопасности Габриэль Ленуар. Однако, как ни хотел Гастон Кальмет скрыть это присутствие, его черные усы и черная сорочка неизменно привлекали внимание приглашенных. Единственное, что было светлым в незнакомце, – это его голубые глаза. Каждый в них видел свое собственное отражение, поэтому мсье Ленуар пугал еще больше.

Для того чтобы побыстрее отделаться от внимания полицейского, Гастон Кальмет подвел его к тучному господину с тяжелыми веками, лысиной и проседью в квадратной бороде, которая скрывала бабочку у него на шее.

– Ваш тезка, Габриэль Астрюк, импресарио «Русских сезонов» с нашей стороны, – представил господина главный редактор Le Figaro. – А это, мсье Астрюк, агент парижской префектуры полиции Габриэль Ленуар. Удивительно, что вы еще не знакомы!

И, оставив двух Габриэлей наедине, Гастон Кальмет, вооружившись, как настоящий француз, всеми видами острых ножей и слов для выживания в высшем обществе, поспешил представить пианиста приглашенным.

– Если вы хотели поговорить со мной по поводу убийства русского танцовщика, имейте в виду, что официально я понятия не имею, о чем идет речь! – сказал Астрюк.

Какой опытный пройдоха! Сразу понял, что перед ним не цыпленок, а птица покрупнее, которая может при желании и клюнуть.

– Я очень рад нашему знакомству, мсье Астрюк. У меня и в мыслях не было докучать вам расспросами, которые выходят за официальные границы вашей компетенции и осведомленности.

Астрюк глотнул шампанского и посмотрел на пианиста. Вокруг последнего уже порхал Кальмет, официанты и с десяток блистательных дам.

– Моя компетенция и осведомленность не имеют четких границ. Могу сказать только одно: кто-то явно хочет сорвать наш сезон, потому что сегодня вместо этого датского музыканта здесь должны были выступать Нижинский и Карсавина, но главный театральный критик Le Figaro Робер Брюссель передал мне, что их появление на файв-о-клоке нежелательно. И вместо того чтобы обеспечивать подобающую рекламу своим протеже, в этот прекрасный день, накануне следующего спектакля, я вынужден пить шампанское и приторно улыбаться даже вам.

– Насколько мне известно, вы давно создаете репутацию «русских» и «итальянских сезонов». Почему же ни Брюссель, ни Кальмет не прислушались к вашему мнению? – спросил Ленуар, с полуприкрытыми веками разглядывая публику.

– Робер не прислушался? Нет, Робер тут ни при чем. Он один из советников Дягилева. Как он мог написать что-нибудь против русского балета? Этот человек давно и успешно со мной работает…

– Вы хотите сказать «работает на вас»?

Астрюк еще раз глотнул шампанского и посмотрел на Ленуара.

– Если бы он работал на меня, а не на Le Figaro, то в газете вчера вышла бы статья другого свойства. К сожалению, влияние очень похоже на свободу: оно имеет срок годности и заканчивается там, где начинается влияние другого человека. Вы знаете, свобода не терпит пустого места, и существует только мгновение, когда ее поборники сформулируют «от чего» и «для чего» нужна эта свобода. Так же и влияние существует только до того момента, пока объект влияния не найдет себе новый источник вдохновения его поступков.

– Вы думаете, что вас сместили с пьедестала, мсье Астрюк?

– Меня? Меня очень сложно сместить. Я обладаю определенным весом, – похлопал себя по животу французский импресарио «Русских сезонов». – Однако еще никогда столь странная реакция Кальмета не заставала врасплох ни меня, ни Брюсселя. Для такого рода влияния нужны очень большие связи. Очень большие. – Астрюк вытянул пять пальцев своей руки вперед, а потом сжал их в кулак. – А теперь, если у вас больше нет вопросов, мне пора откланяться: я бы не хотел показываться на публике с тайным агентом больше пары минут. Репутация, знаете ли…

– Мсье Астрюк, позвольте тогда нанести вам совершенно неофициальный визит без посторонних глаз. У меня есть личные причины, по которым я хочу побыстрее раскрыть это дело, что для вас означает «замять его». По-моему, общий интерес налицо.

Астрюк поморщился.

– Какие у Габриэля Астрюка могут быть общие интересы с французской полицией?

– Я не просто полиция, я тот самый агент Безопасности, который раскрыл дело о Клубе кобальта. А оно затрагивало интересы очень влиятельных лиц. Вы слышали о нем?

– Нет.

– Узнайте и напишите мне время нашей будущей встречи в конторе «Русских сезонов».

– Куда же мне писать? Может, сразу президенту республики? – насмешливо спросил Астрюк.

– Зачем? Мое имя Ленуар, и префектура полиции находится на набережной Орфевр, 36. – Ленуар сделал легкий поклон. – Этих сведений достаточно, чтобы меня найти.

Как известно, ничто так не интригует собеседника, как информация, найденная им самим. И неважно, сколько людей ею уже владеют. Поиск сведений и их анализ как игра, в которой так приятно выигрывать! Ленуар закинул сеть, и теперь оставалось только ждать, когда Астрюк ему напишет. И они смогут поговорить серьезно.

Французский импресарио отчалил в сторону модного пианиста. Ленуар осмотрелся, взял из ближайшей вазы три лилии и подозвал официанта. Потом он обменял цветы на бокал шампанского и попросил их вручить Алин де Бонфан, Хизер Беркли и княгине Хадеми. В ответ официант обвел зал взглядом и сказал, что сегодня на концерт пришли только графиня де Бонфан и миссис Беркли. Затем, привыкший к капризам высшего общества, он с совершенно невозмутимым видом направился к первой даме, а затем ко второй.

Только этого Ленуар и ждал. Как можно открыть охоту на человека, когда не знаешь, как он выглядит? Когда официант преподнес лилию первой даме, она говорила с Кальметом. Бросив рассеянный взгляд на Ленуара, она вдохнула запах цветка и кашлянула, затем сказала пару слов Кальмету, коснувшись белой атласной перчаткой его локтя, и поплыла поздравлять пианиста с успешным выступлением. Агент Безопасности мысленно нарисовал в голове карикатуру женщины: чуть вздернутый носик, веснушчатые щеки, белые завитки на висках и тонкие губы. Ее громогласность с английским акцентом очень контрастировала с мелкими чертами лица. Значит, не «мадам де Бонфан», а «миссис Беркли».

Тем временем лавирующий в толпе официант подошел к графине де Бонфан. Графиня подняла на Ленуара большие черные глаза, взяла лилию и молча поставила ее в ближайшую к ней вазу. Хм, в любом случае сыщик гнался не за мимолетным знакомством или благосклонностью дамы, поэтому ее жест ни капельки его не задел.

Обернувшись в сторону Кальмета, Ленуар констатировал, что первой добыче удалось от него ускользнуть: Хизер Беркли нигде не было видно. Вдохнув поглубже, сыщик направился к графине Алин де Бонфан.

– Ах, это вы передали мне лилию? У меня на них аллергия, – вблизи графиня де Бонфан оказалась моложе, чем когда Ленуар смотрел на нее издалека. Все дело в белой прозрачной коже. Окутанная в боа из перьев графиня сама напоминала вытянувшего шею страуса, который не знает, бежать ему, клевать или прятать голову в песок.

– Простите, мадам…

– Мадемуазель.

– Простите, мадемуазель де Бонфан, я всего лишь хотел выразить вам свое почтение и передать поклон вашему отцу, – промурлыкал Ленуар. Лицо графа Жана де Бонфана до сих пор мелькало в светской хронике парижских газет, поэтому сыщик знал его лучше дочери.

– Алин! Девочка моя, вы тоже сегодня участвуете в этом музыкальном балагане? – обратился к графине пятидесятилетний пухлый господин с такими же кругами под глазами, как и у самой мадемуазель. Его жидкие волосы волной были зачесаны набок, а нависшие веки выдавали в нем человека, в котором постоянно боролись любопытство и презрение.

– Мсье Дебюсси, как я рада вас видеть! – пропищала графиня де Бонфан.

– Вы сегодня в компании? – Клод Дебюсси посмотрел на Ленуара.

– Нет… Этот человек…

– Габриэль, старший сын Теобальда Ленуара, – сыщик знал, что на файв-о-клоке Le Figaro уверенность в своей знатности имела гораздо большее значение, чем неуместное напоминание о какой-то суетной профессиональной деятельности. Впрочем, генеалогия семьи Ленуаров действительно восходила к десятому веку, и душой сыщик не кривил. Просто обычно он не кичился благородством крови. К тому же в 1912 году среди местной знати было уже столько купленных титулов, которыми эта знать с такой любовью прикрывала, как фиговыми листочками, свои причинные места, что смысла в этом особенного не было. Да и что такое благородство крови, если в нем нет ни капли благородства души?

Как и ожидалось, ни Дебюсси, ни графиня де Бонфан о Теобальде Ленуаре не слышали, но, чтобы не потерять лицо, уважительно кивнули и продолжили разговор.

– Вам не понравился концерт, мсье Дебюсси? – спросила графиня.

– Как может понравится эта какофония, мой милый друг? Нынешнее поколение музыкантов с такой регулярностью выдает свои фокусы за настоящее искусство, что порой начинаешь верить в эти миражи. А миражи обманывают, как музыка Равеля. Он тоже вечно притворяется факиром, который обещает посеять цветы вокруг стульев.

– Равель в этом сезоне написал музыку для Фокина, как и вы. Так что, можно сказать, вы стали коллегами, – добавил масла в огонь Ленуар.

– Да, русские ведь поставили «Послеполуденный отдых фавна» на вашу музыку, мсье Дебюсси! – Страусовые перья на голове графини де Бонфан дрогнули и повернулись в сторону композитора.

– Они купили у меня музыку. Композитору ведь тоже нужно что-то есть, – Дебюсси провел ладонью по волне своих жидких волос, изо всех сил стараясь подчеркнуть, что он не имеет никакого отношения к балетам.

– Кажется, вы уже работали с русскими. Разве в прошлом году не вы написали «Мученичество святого Себастьяна» для Иды Рубинштейн и Михаила Фокина? – спросила графиня. – Я была на спектакле, и, несмотря на то, что святой Себастьян страдал очень долго, я была в восторге от смелости организаторов.

– Вам понравились декорации и костюмы? Я смотрел русские балеты в этом году, и меня поразила яркость их постановок, – сказал Ленуар.

– Яркость. Но для «Святого Себастьяна» Бакст, наоборот, написал лучи, которые совсем не светились. При этом, когда я сделал ему замечание, он мне ответил: «А вы уже были в раю и знаете, как там светятся лучи?» На что я возразил этому носатому дикарю, что да, но не собираюсь обсуждать это с чужаками. Вы видели, в какие костюмы он нарядил балетных танцовщиков в «Шехеразаде»? Может, я уже старею, но у нас в «Фоли-Бержер» делают костюмы не хуже.

– В «Фоли-Бержер»? Ах-ха-ха, мсье Дебюсси! Вам палец в рот не клади! – губы графини расплылись в улыбке, но глаза продолжали по-птичьи таращиться на композитора.

Ленуар отметил, что цвет ее губ соответствовал цвету отравленной помады. Может, сегодня она тоже пользовалась помадой Cartier?

– В «Мученичестве святого Себастьяна» вы превзошли себя! Пять часов чистого наслаждения! – продолжила свою лесть де Бонфан.

– Спасибо, мой милый друг! Я всего лишь пытаюсь преумножить наше культурное достояние! – Дебюсси явно получал удовольствие от искренности своей собеседницы.

– В этом балете русские удивили не только декорациями, мсье Ленуар, но и новаторством. Каким вызовом нашей церкви стало их решение взять на роль святого Себастьяна эту долговязую Иду Рубинштейн! – де Бонфан хлопнула ресницами и подняла со стола бокал шампанского.

– Разве это новаторство? Мужчины уже несколько столетий переодеваются на сцене в женщин, да и женщины переодевались в мужчин. Взять ту же Сару Бернар в роли Гамлета, – заметил Ленуар.

Дебюсси и де Бонфан переглянулись. Дебюсси закатил глаза, а графиня вытянула губки и сделала глоточек шампанского.

– Рубинштейн – оригинальная балерина, но все-таки этой удивительной женщине кое-чего не хватало, – заметил композитор.

– Что вы имеете в виду? – спросил Ленуар.

– Ей не хватало мужества! – Дюбюсси поднял ладонь вверх, словно декламировал стихи Вергилия.

– Дело не в этом, – вмешалась графиня. – Мужества ей очень даже хватало. Попробуйте-ка сами станцевать мужскую партию, написанную итальянцем на французскую музыку, когда вы русская и так поздно начали брать уроки танца! Дело в том, что она бросила вызов католической церкви. Получилось, что в спектакле христианского святого играла не просто женщина, а иудейка…

– Да, мы не учли консерватизм парижского кардинала, – нахмурился Дебюсси. – Спектакль провалился, потому что Его Преосвященство Леон-Адольф Аметт выступил с заявлением перед своей паствой, что предаст анафеме всех, кто посмеет пойти на этот спектакль. Мой дорогой д’Аннунцио очень расстроился. Это он написал либретто к «Мученичеству святого Себастьяна».

Несмотря на отделение церкви от государства, ее влияние во французском обществе продолжало сохранять свои позиции. В определенных слоях угроза отлучения от церкви от самого кардинала являлась вполне достаточной, чтобы не идти смотреть какой-то сомнительный балет. Особенно это касалось тех людей, для кого вопрос «Что скажут люди?» имел решающее значение. Не понимал Ленуар только одного: какую именно угрозу кардинал увидел в балете? Почему он перешел к угрозам такого масштаба?

– Мсье Дебюсси, кажется, Аметта не на шутку волнует ваша музыка, – произнес вслух Ленуар.

– Аметта? Кардинала Парижа? При чем тут моя музыка?

– Иначе он бы не угрожал отлучением от церкви и за «Мученичество святого Себастьяна», и за «Послеполуденный отдых фавна».

– Что?! – Дебюсси сложил руки в карманы и, прищурив глаза, посмотрел на Ленуара.

– О потенциальной анафеме сегодня гудит уже весь Париж, – сказал сыщик.

– Этот десятиминутный балет из «изысканного», похоже, все больше зацикливается на десяти кругах ада.

– Во всяком случае, от слова «отдых» в нем осталась только музыка, мсье Дебюсси, – перебила сыщика графиня де Бонфан. – Эти русские не поняли вашей с Малларме поэтической гармонии.

– А вы были на премьере? – спросил Ленуар.

Перья в волосах де Бонфан снова задрожали. Графиня накинула на плечи боа и сказала:

– Нет, но разве вы не читаете газет? Я собираюсь на спектакль сегодня.

Дебюсси помолчал, а потом прошипел:

– Нижинский уже приходил ко мне со своей нянькой Дягилевым, чтобы я написал для него музыку для «первого спортивного балета «Игры», как он это назвал. Эти русские имеют очень приблизительное знание во французском, где им понять все нюансы того, что мы называем «гармонией»? Меня вообще удивляет, что они готовы платить мне большие деньги за музыку, в то время как у них есть Игорь.

– Игорь… Игорь Стравинский? – снова оживилась де Бонфан. – Его «Жар-птица» звучала так… так…

– Огненно и волнующе, – помог подобрать нужные слова Дебюсси. Страусу сложно описывать жар-птиц. – Да, в этом балете все слилось воедино: и музыка, и танцы, и костюмы… У Игоря большой талант. Он обещал мне скоро сыграть отрывки из своего нового балета. Что-то, связанное с весной… Наверное, получится лирично.

– А что вы думаете о сегодняшнем пианисте? Вам понравилось?

– Простите, милый друг, вы как раз напомнили мне, что я с ним еще даже не поздоровался!

На этом Клод Дебюсси поклонился де Бонфан и Ленуару и поплыл животом вперед в сторону датского дарования. Графиня снова поправила свое боа, будто в зале засквозило безразличием. Ленуар воспользовался этим, чтобы взять программку файв-о-клока.

– Мадемуазель де Бонфан, я увлекаюсь рисунком, вы окажете мне честь, если согласитесь послужить моделью. Всего пять минут, – обратился он к экзотическому созданию.

Конечно, у нее есть пять свободных минут. Возможно, даже шесть, ведь Дебюсси так быстро покинул компанию своего «милого друга». Повышенное внимание со стороны другой особи мужского пола было очень кстати. На это Ленуар и делал ставку, когда вытаскивал из кармана карандаш и обращал свой восхищенный взор на графиню.

– Мне неловко… – начала де Бонфан, принимая более выигрышную, с ее точки зрения, позу для наброска Ленуара.

– Умоляю! Ваш отказ разобьет мне сердце, – склонил голову сыщик и посмотрел графине прямо в глаза.

– Что ж, давайте проведем этот эксперимент, – принимая его игру, ответила де Бонфан.

Лучше всего Ленуару удавались карикатуры, однако на файв-о-клоке такой выпад оказался бы рискованным, поэтому, не отрывая карандаш от программки, он быстро набросал реалистичный портрет графини и нахмурился.

– Вы… Эксперимент не удался? – в ее голосе впервые прозвучали нотки неуверенности.

– Нет, что вы! Но образу не хватает одной детали… Могу ли я вас попросить… Ах, это было бы слишком самонадеянно с моей стороны, однако…

– Мсье Ленуар, вы меня заинтриговали, говорите сейчас же!

– Могу ли я попросить на минутку вашу помаду, мадемуазель де Бонфан? У вас такие… В ваших губах гораздо больше жизни, чем на моем черно-белом эскизе… – тихо проговорил Ленуар.

Щеки молодой графини порозовели, и сыщику стало неловко, что он весь вечер мысленно сравнивал ее с нелетающей африканской птицей. Она вытащила из своей сумочки помаду и протянула ее Ленуару.

Не продавайте вещи, продавайте чувства

Они стучали низкими каблучками по улице дю Бак и болтали. Яркое солнце не обжигало, а ласково обнимало прохожих, отражаясь лучиками в пенсне кавалеров. Вонь автомобилей перебивала запах вспотевших лошадей, но казалась настолько привычной, что в последний майский вечер никто не хотел зажимать носы платками. Парижане наслаждались жизнью, а в такие моменты видишь вокруг только красоту. Николь и Люси шли под ручку в сторону Bon marché, «самого большого, самого организованного и удобного» магазина в мире.

– Ну что, теперь ты лучше себя чувствуешь? Может, расскажешь, что у тебя за печаль? – подмигнула Николь подруге.

Люси улыбнулась и покачала головой.

– Все дело в том… Все дело в том, что… я влюбилась.

Николь остановилась как вкопанная.

– Вот это новость! Почему ты мне ни о чем не рассказывала? Он оказался призраком и растворился в первых лучах солнца?

– Нет… Он оказался… Он оказался запретной для меня партией.

– Женат? Слишком беден? Слишком богат и знатен? – спросила Николь.

– Нет-нет… Просто он русский, понимаешь? У тебя мама русская, поэтому я ничего тебе и не рассказывала. Не хотела задеть твои чувства.

Щеки Люси покраснели, а сама она, похоже, предпочла бы юркнуть мышкой в канализацию, чем объясняться с Николь. Журналистка обняла подругу и сказала:

– Милая моя, не расстраивайся. Все хорошо, и потом я же не могу отвечать за благородство всех русских! Он с тобой плохо обошелся?

– Нет, дело не в нем.

– Это… Речь идет о Нижинском?!

Люси вздрогнула и испуганно посмотрела на Николь, словно никак не ожидала ее вопроса.

– Нет! Нижинским я просто восхищаюсь как танцовщиком, как воплощением грации и силы… Нет. В общем… Я влюбилась в русского офицера. Он работает в посольстве Российской империи. Мы познакомились в театре, и он несколько раз провожал меня до дома. А я… Мне ведь уже двадцать четыре, Николь! Я становлюсь старой девой!

Николь отвела глаза в сторону и расправила плечи. Сообразив, что подруга тоже пока не замужем, хотя старше ее, Люси сжалась и замолчала.

– Ну, не томи! Рассказывай дальше! – вспыхнула Николь.

– Он… Он сделал мне предложение. Русские же такие… такие…

– Горячие и решительные?

– Да! Но ведь даже в свои двадцать четыре я не могу выйти замуж без благословения отца… Ах… Петр пришел к нам в гости, а потом… А потом отец выставил его из дома и запретил нам видеться. Петр еще несколько раз ждал меня у театра, предлагал уехать из Франции и обвенчаться тайно…

– Горячился.

– Да, горячился, говорил, что жить без меня не может, стихи читал. Тогда отец попросил моего брата забирать меня из театра, и через некоторое время Петр пропал. Я тайно ходила в посольство и спрашивала о нем. Мне сказали, что его перераспределили, и он вынужден был уехать. Но разве он не оставил бы в таком случае для меня письма?

– Бедная моя девочка! – Николь сжала руку Люси и притянула ее к себе, пытаясь утешить. – Но почему твои родители против брака с русским офицером? Мы же с русскими сейчас союзники. Это же не немец.

– Они говорят… Не хочу повторять дословно, но мои papa и maman придерживаются очень консервативных взглядов. Для них все иностранцы – чужаки и мужланы.

Николь вздохнула. Ее сердце колотилось от возмущения. Люси уже двадцать четыре, она испытывает сильные чувства, такое ведь не скроешь! Избранник зовет ее под венец; если он офицер, то точно обладает положением в обществе. Что еще нужно родителям, чтобы устроить счастье дочери? Но нет, они предпочитают держать ее под колпаком родительской опеки и душить ее своей псевдозаботой. Для них Люси всегда останется их «куколкой» и «несмышленым котенком». Зачем Люси позволяет родителям вмешиваться? Сама Николь уже давно заключила с матерью пакт о самостоятельной жизни. Это стало возможным уже после второго брака Марии Григорьевны Деспрэ. А уж после третьего мать совсем перестала отпускать критические замечания об ухажерах дочери. Со временем Николь окончательно разочаровалась в институте брака. Мерилом своих отношений с мужчинами она считала искренность и взаимное уважение, а не кольцо на пальце, поэтому, когда Люси, в свою очередь, спросила Николь о ее сентиментальной жизни, та честно призналась, что встречается с агентом Безопасности бригады краж и убийств.

– С агентом сюрте? Ушам своим не верю! Николь, ты настоящая любительница приключений! – воскликнула Люси, радуясь, что может сменить тему.

– А чем французский сыщик хуже русского офицера?

– Да, но он же… Погоди, ты сказала «сыщик»?! Значит, ты встречаешься с господином Ленуаром, который расследует дело о покушении на жизнь Нижинского? Николь, это же так… так…

– Неожиданно?

– Это так захватывающе! И как он? С виду кажется непроницаемым.

– Хм, мы недавно начали встречаться. И в последние дни… Он предложил мне работать над делом Нижинского вместе с ним, но в результате я чувствую, что мы словно отдалились друг от друга. Словно это франко-русское дело посеяло между нами сорняки, а мы даже не замечаем их.

– Николь… Николь, кажется, мы наконец пришли! Смотри, как блестят витрины с новыми платьями!

– «Не продавайте одежду…

– … продавайте элегантность и шик, доступный каждому!» – закончила Люси выдержку из правил для продавцов Bon marché.

– «Не продавайте вещи…

– … продавайте идеал, чувства, удобство и счастье!»

– «Не продавайте обувь…

– … продавайте удовольствие от удобной ходьбы!»

Довольные собой, девушки расхохотались и зашли в самый знаменитый парижский магазин. Главные каменные двери Bon marché на рю де Севр поглотили их вместе с толпой спешащих покупателей.

Полвека назад основатель современного храма торговли Аристид Бусико произвел настоящую революцию на левом берегу Сены. В своем небольшом магазинчике он ввел фиксированные цены на товары. Теперь каждый мог сразу видеть, по карману ли ему покупка. И очень часто оказывалось, что она ему по карману, потому что введенные цены были ниже, чем у соседей. Отсюда появилось и название магазина: «Bon marché» – «Выгодная покупка».

Сегодня магазин занимал несколько зданий, объединенных галереями и пассажами на всех этажах. Отныне он мог принимать одновременно тысячи людей и избегать при этом суеты и толкотни. Рекламные буклеты не лукавили: здесь действительно все было организовано и работало как монструозные часы. Магазины занимали 59 993 квадратных метра, а в отдельных зданиях располагались фирменная гостиница для покупателей, служба доставки за границу и огромные конюшни, в которых отныне стояло больше автомобилей, чем лошадей.

На входе покупателям вручались отрывные книжки для покупок, а после длительной прогулки по магазину выбранные товары спускали на элеваторах в подвал для упаковки и доставки по всему Парижу и окрестностям. Даже курьеры работали в бригадах, каждая из которых развозила покупки и толстенные каталоги из Bon marché по определенным кварталам города. Все колесики машины крутили общий механизм самой организованной розничной торговли мира.

– А помнишь, как мы ходили вместе обедать? – спросила Люси.

– Тогда мне эта столовая казалась жутким ульем, а сейчас, после работы в редакции газеты, я бы с удовольствием туда сходила на обед.

– «Мясо, овощи, десерт, пол-литра вина или бутылка пива!»

– Да, шеф-повар у нас был что надо. Это я сейчас понимаю, как сложно готовить за день на 5500 работников магазина! – заметила Николь.

– По-моему, повар потом сошел с ума. Бедный. Не каждый выдержит руководить такой гигантской кухней Bon marché! Мечта Гаргантюа и Пантагрюэля!

Николь снова рассмеялась и пошла к главной лестнице магазина. Лестница походила на тело бабочки, по крыльям которой постоянно двигались волны людей, создавая новые и новые узоры.

– Интересно, почта продолжает доставлять по десять тысяч писем-заказов в день или теперь писем стало еще больше? – сказала Николь.

– Ха-ха… Знаешь, мне Bon marché напоминает о нашей юности. Но я думаю и о том, почему я ушла из магазина.

– Почему?

– У нас в службе образцов тканей некуда было скрыться от чужих глаз. Двести девчонок постоянно, как пчелки, нарезали шелк, крепдешин, лен аккуратными квадратиками, а потом расклеивали их в отдельных открытках для заказчиков. Механический труд. Нас было много, а в такой толпе чувствуешь себя одним из квадратиков самой популярной ткани. Разрежут и вышлют, разрежут и вышлют, и в результате от тебя под конец дня уже ничего не остается.

– Ты поэтому и пошла в танцовщицы? – спросила Николь.

– Да. Правда, там я тоже в массовке, но каждый из нас выступает на сцене, у каждого своя уникальная роль, нас видно, понимаешь? На нас приходят посмотреть! Даже с Петром я познакомилась только потому, что он увидел меня в театре на сцене!.. Так что Bon marché – прекрасный магазин, но он, скорее, показал мне, кем я не хочу быть, понимаешь?

Лицо Люси стало таким же серьезным, как накануне на улице, когда она говорила о своих чувствах к русскому офицеру.

– Так, я знаю, что тебе сегодня нужно, малыш! – Николь взяла Люси за руку и потянула за собой вдоль очередной галереи. – Тебе нужна новая шляпка! Новая шляпка – новый образ мысли! И желательно с самыми яркими перьями!

Подруги прошли мимо прилавков с золотыми надписями на черном фоне. Чего на этом этаже только не было! Шерсть, драп и фланель, индийские ткани, подкладочные, хлопчатобумажные ткани, скатерти, полотенца, платки, сорочки, галстуки, ленты, перья и цветы, посуда и украшения, часы и игрушки, и шляпы, шляпки и шляпочки самых невероятных форм и размеров. Подруги мерили шляпки, и череда зеркал словно впитала в себя все тревоги и грусть, скопившуюся на сердце у девушек. Настоящая парижанка всегда знает, что новая шляпка лучше любого врача, лечащего нервы!

Счастливые и беззаботные, они повесили легкие картонки с покупками на руки и уже собирались отправиться в обратный путь по галереям Bon marché, как Люси вспомнила о том, о чем до сих пор не спросила Николь.

– Ты ведь работала продавщицей в отделе перчаток… – начала она издалека.

– Да, но туда я не пойду. Не хочу видеть сама знаешь кого.

Николь вынуждена была уйти с работы из-за сына заведующего отделом женских сумок, который воспылал к ней неплатонической любовью.

– Нет, там же рядом и обувные отделы, верно? – не унималась Люси. – У меня Броня Нижинская уже неделю просит посоветовать ей хорошего мастера, чтобы заказать обувь по ноге для нее и брата. Свои пуанты она обычно десятками получает из Италии, а городские туфли хочет купить в Париже, чтобы успеть еще после сезона пару дней погулять по городу как туристка. Но Броня боится идти к непроверенному сапожнику. Они же артисты балета, для них обувь – три четверти наряда!

– Все понятно… Дай подумать… Слушай, я могу познакомить тебя со своим другом Кристианом! Он уже пять лет работает продавцом обуви на втором этаже.

– Но мне ведь нужен не только мужской отдел, – замялась Люси.

– Кристиан делает замеры по ноге и знает самых лучших сапожников Парижа! Он нам точно поможет!

– Николь, ты моя спасительница!

Чудо

Комар не помнил себя от счастья. Как много разгоряченных тел сидит сегодня в зале, и никто не двигается! Он сорвался вниз с галерки и, пролетая мимо зрителей первого яруса, почувствовал, что что-то не так.

Дамы вытянули по струнке спины, а кавалеры, словно боясь потерять наклеенные на лицо усы и бакенбарды, запрокинули головы назад и напряженно вдавливали в кожу свои монокли. После третьего звонка прошло уже пять минут. Свет выключили, но спектакль все еще не начинался.

Спускаясь в партер, комар услышал собственное жужжание и затрепетал. В его маленькой головке возникло сомнение: «А что, если это не люди, а автоматы или восковые фигуры?» Бедному насекомому уже доводилось за его короткий век видеть и те, и другие, поэтому он закружился еще быстрее. Надо было выбрать жертву и прояснить наконец, что это за нелепица. Обычно в такие дни публика громко болтала и размахивала своими белыми перчатками-убийцами, от которых комар увиливал, регулярно взмывая под потолок. А сегодня…

Сегодня все ждали одного: выйдет ли на сцену Нижинский со своим «Послеполуденным отдыхом фавна» или представление начнется сразу со второго балета? Дирижер смотрел за кулису и ждал знака от Дягилева, но русский импресарио не появлялся.

Габриэль Астрюк сидел, как приклеенный к своему креслу, и соображал, какая речь может спасти сегодняшний вечер и русский сезон этого года. Он думал о своем будущем новом театре на Елисейских Полях и о том, что там никаких подобных скандалов не предвидится. Наоборот, там все будет идти по плану. По плану Габриэля Астрюка. Новый театр привлечет новую публику, и никому уже не придется волноваться по поводу сборов.

Занавес дрогнул, но знака дирижеру никто не подавал. Вместо Дягилева через дырочку в кулисе в зал пристально смотрел в бинокль сыщик Ленуар. Он приказал одеть гвардейцев во фраки и рассадить на откидные места по всему театру. И теперь их макушки торчали над декольте благородных дам, создавая ритмический узор. Турно смотрел в такой же бинокль на переодетую армию бравых военных сверху, из императорской ложи. Все было тихо. Никаких видимых угроз.

Комар покружил еще немного, потом еще немного и в конце концов спикировал дирижеру на ухо. Он ведь самый чувствительный к звукам в этом зале! Если даже дирижер никак не отреагирует на укус, тогда комар оставит странный театр в покое и полетит прочь.

Дирижер непроизвольно вздрогнул и – хлоп! – чуть не прибил насекомое правой рукой. Палочка взметнулась, и оркестр заиграл «Прелюдию к «Послеполуденному отдыху фавна». Занавес медленно поехал вверх. На сцене сидел он. Вацлав Нижинский.

Подоспевший к поднятию занавеса Дягилев перекрестился.

– Это судьба, – сказал он Ленуару. – Это чудо, свершилось чудо. Я ведь не подавал знака для начала спектакля, я сомневался, а не нужно было сомневаться! С нами Бог, мсье сыщик!

Ленуар промолчал в ответ, но удвоил бдительность и так же тщательно, как и раньше, продолжил прочесывать взглядом зрительный зал.

Хорошо, что во время танца никто не поет, как в опере. Зрители слушают музыку, смотрят на движения танцовщиков… Они должны сами считывать смысл происходящего. Здесь им не будут суфлировать ненужные реплики персонажей. Язык артистов балета – это язык тела, язык движения. Далеко не все танцовщики им владеют, и не все зрители его воспринимают.

Нижинский знал язык тела. Он словно пропускал через себя музыкальные фразы оркестра и живым танцевальным языком рассказывал трогательную историю влюбленного Фавна. Этот Фавн, как сам Ленуар, пытался поймать не синий шарф, а свое счастье, любовь.

В конце спектакля тело танцовщика выгнулось, словно он хотел раствориться в синем шарфе нимфы. Какое напряжение! Какое самозабвение! Ленуар не был прилежным католиком, а в этот вечер готов был стать язычником.

Артист лег на скалу. Занавес опустился. Впереди оставалось еще три спектакля.

Равнодушие верблюда

1 июня 1912 года, суббота

Эту ночь Ленуар почти не спал. Доминик сказала, что вечером к нему заходила Николь, но, не дождавшись его, ушла. После спектакля сыщик вернулся поздно и, проснувшись в шесть утра, с удивлением поймал себя на мысли о том, что уже мечтает о «послеполуденном отдыхе». Он посмотрел в зеркало на свое помятое лицо и поспешно обмакнул его в тазик с холодной водой. После этой процедуры голубые глаза сыщика загорелись новым огнем. Он тщательно вытер усы и бородку, уложил кончики усов воском, снова посмотрел в зеркало и, узнав, наконец, себя в отражении, начистил туфли, оделся и вышел вон. От физических упражнений и любимого кофе Доминик пришлось отказаться – сегодня Ленуар рассчитывал восстановить потоки лимфы, забрав у мастера свою верную «Ласточку».

Впрочем, после того как вчера в «Видении розы» Вацлав Нижинский выпрыгнул в раскрытое окно, создавая иллюзию полета, Ленуар вынужден был признаться, что в его тридцать семь такой же силы и гибкости в теле, как у русского танцовщика, ему уже не видать. Приземлившись за кулисы, артист обливался потом, и мускулам на его руках и ногах, казалось, было тесно в обтягивающем розовом трико. Верный слуга Василий облил его водой и вытирал так, словно перед ним сидел не бог воздуха, а опытный боксер, от которого уже шел пар, а нужно было выдержать еще один раунд, последний.

Садясь на свой велосипед и беря курс в сторону Оперы Гарнье, Ленуар с облечением подумал, что мышечной силы в нем до сих пор было достаточно, чтобы она не мешала думать.

Вчера действительно случилось «чудо»: нового покушения на Нижинского никто не совершил. Но чудо ли это? Или убийца видел, чувствовал постоянное присутствие Габриэля Ленуара и не осмелился напасть на русского танцовщика еще раз? После спектакля Карсавина бисировала танец Жар-птицы, и даже тогда Ленуар ни на шаг не отступал от Нижинского. В перерывах публику за кулисы не пускали. Все молча нервничали, и только Дягилев ухмылялся и бил своей тростью об пол, подбадривая труппу.

Сегодня еще одно представление. Если повезет, то агент Безопасности найдет убийцу Чумакова до вечера, и тогда все вздохнут спокойно.

– Динь-дон, динь-дон! – проехала мимо пожарная машина, чуть не сбив сыщика. Благо он уже прибыл по адресу. Особняк княгини Хадеми находился на оживленной и элегантной улице Парижа – улице Сент-Оноре. Снаружи дом очень старался ничем не выдавать своей внутренней отделки, но Ленуар до сих пор помнил его пестрые, но со вкусом постеленные на полу персидские ковры, пряный запах крепкого табака и мраморные арабески, бегущие к потолку. Подобные полные иллюзий и обмана места сыщик предпочитал посещать утром, на ясную голову.

Привратник открыл на удивление быстро.

– Княгини Хадеми нет дома, – сурово сообщил старик. – Ее светлость уже уехала.

– Куда уехала? – Ленуар очень рассчитывал встретиться с княгиней как можно скорее. Уже две помады из списка Картье оказались безопасными для губ прелестных дам, оставалось еще три, в том числе купленная княгиней Хадеми.

– Почем я знаю, куда она уехала? – прищурился привратник. – Она мне не докладывает.

Сказал, а сам стоит и не уходит. Ленуар знал этот вид млекопитающих. Привратник интересничает, что ж, это облегчало задачу.

– Может, вы случайно услышали адрес, который она продиктовала своему шоферу? – ласково проворковал Ленуар, протягивая хитрому старику один франк. Ему не хотелось представляться агентом Безопасности или полицейским – тогда хранитель маленьких секретов княгини Хадеми замкнется и по инерции будет молчать как рыба.

Расчет оказался верным. Старик ловко сунул денежку себе в боковой карман и, уже закрывая за собой дверь, сказал:

– Она в бутике у Пуаре. Там, говорит, новая коллекция платьев готовится…

Как Ленуар любил французскую прислугу. С ней всегда можно было найти общий язык. Окружи себя персидская княгиня какими-нибудь «бессмертными» тюрками, с ними бы такой фокус не прошел.

Если княгиня Хадеми отправилась к Пуаре, значит, обошлась без автомобилей. Поль Пуаре, энергичный соперник Ворта, первым изменил волшебному притяжению улицы де ля Пэ и переехал на Фобур Сент-Оноре. Казалось бы, какая мелочь! Но эта мелочь бросала вызов всем бутикам моды и ювелирам, до сих пор гнездившимся между Вандомской площадью и Оперой. Имя относительно молодого кутюрье будоражило умы и постепенно из «великого» становилось нарицательным – высшая похвала и свидетельство признания не только на национальном, но и на международном уровне.

Каждая парижанка втайне мечтала о революционном платье от Поля Пуаре, но не каждая могла признаться в этом даже себе. А дело заключалось в одном маленьком, но очень неожиданном для общественного мнения вычитании из конструкции платья. Этим вычитанием кутюрье, по сути, поставил кляксу на всех представлениях о женской моде и красоте, которые господствовали в Современном Вавилоне последние тридцать лет. Пуаре снял с женщин корсеты. Этой оплошности ему до сих пор не могли простить не только главные французские производители женского белья, но и все старшее поколение женщин, которые всю жизнь страдали, но все равно с армейской привычкой задерживали дыхание и втягивали животы и без корсетов чувствовали себя совсем раздетыми.

Девушки и все, кто хотел, чтобы их таковыми считали, сразу полюбили платья Пуаре. От легких ярких тканей и дерзких фасонов веяло восточными тайнами и западным удобством, что в целом вполне соответствовало парижским вкусам и модным чаяниям. Теперь имя Пуаре извиняло любую экстравагантность наряда, а высокая цена только подчеркивала социальный статус красавиц.

Ленуар был совершенно равнодушен к одежде. Ему было все равно, как одеваются его близкие, следят ли они за модой или нет. Однако при встрече с малознакомыми людьми сыщик всегда стремительно охватывал взглядом образ собеседника и имел профессиональную привычку помнить о разных, часто совершенно не нужных ему деталях. Так и на этот раз, представившись полицейским из бригады краж и убийств, он поднялся в зал примерок на второй этаж и карикатурно набросал в голове детали наряда Чехре Хадеми.

Платье состояло из трех слоев. Первый слой голубого цвета обнимал со всех сторон невысокую фигурку княгини, подчеркивая красоту ключиц и длинной шеи. Сверху волнами ниспадали драпировки из шифона, причем длина каждой из этих лиловых прозрачных тканей укорачивалась, создавая впечатление плавного перехода от темного к более светлым тонам. Модный парчовый султан на голове княгини прижимал ее черные волосы ко лбу так, чтобы пряди волос закрывали уши. Мадам Хадеми медленно повернулась в сторону Ленуара и напомнила ему равнодушного верблюда, следящего прикрытыми от солнца глазами за суетой своего нового погонщика.

– Вы помощник Поля? – княгиня повернулась к одному из дюжины зеркал, отражавших утренний свет и переливающуюся на солнце вышивку верхней части платья.

– Нет, когда я принимаю в своем салоне великолепную княгиню Хадеми, мне помощники не нужны! – сказал Пуаре, выглянув из-за ширмы с новыми отрезами ткани. – Это… Мсье Ленуар? Не ожидал вас увидеть в своем новом магазине! Это агент Безопасности, мадам, знаменитый сыщик. Мне уже доводилось однажды иметь с ним дело… Он тогда очень меня выручил… Рад вас видеть, мсье! Только в следующий раз предупредите заранее: мы подберем для вас более светлые и радостные оттенки тканей… Может, даже с орнаментами моих девочек из «мастерской Мартин».

– Не думаю, что орнаменты будут мне к лицу, – поклонился Ленуар. – Пуаре, я к вам по делу. Мне нужно поговорить с мадам Хадеми, и я знаю, что она попала сегодня утром в ваши хищные когти.

– В мои ловкие ручки! – сказал Пуаре и приколол парой шпилек отрезок пурпурного шифона к талии своей дорогой, очень дорогой клиентки.

– Просто волшебные ручки, милый Поль! – проворковала мадам Хадеми. – Но красный здесь будет слишком кровавым пятном… Нет, давайте попробуем оттенок похолоднее… Что вы хотели у меня спросить, загадочный господин полицейский? Вы же не про фасоны платьев пришли поболтать.

– Это платье очень вам к лицу, мадам… – начал сыщик.

– В стиле последних «Русских сезонов»! Посмотрите, как раскрепощены движения материи, какая свобода в каждом вздохе и вместе с тем элегантность пластики и благородство тканей… – сказал кутюрье, прикалывая к поясу новый, темно-синий отрез ткани. Он двигался, как факир, а каждое слово звучало, как заклинание.

– Все только и говорят о «Русских сезонах», но согласись, Поль, в их балетах очень мало русского, как и в твоих платьях! Разве в Российской империи носят такие султаны? Нет, это Восток, чистый Восток, сказка Персии. Иначе зачем бы я пришла одеваться в твое ателье? – княгиня говорила медленно, нараспев, словно объясняя ребенку простые истины.

Пуаре подмигнул Ленуару и продолжил прикалывать булавки.

– Конечно, вы правы, моя муза! Русские просто приоткрыли занавес на богатства Востока. Но я художник и пью из разных источников вдохновения. Очень надеюсь, что вы почтите сегодня ночью своим присутствием мой праздник! Я вам выслал приглашение. Там будут и Нижинский, и Карсавина, и сам Серж. Тема – «Жар-птица», ведь жар-птицы летают ночью, понимаете? И на моем приеме будет много жар-птиц, и все будут светиться огнем! Настоящая русская сказка!

Сыщик не поверил своим ушам. Сегодня ночью артисты русской балетной труппы после представления отправятся на частный праздник Поля Пуаре? Почему его никто не поставил в известность? Что за ребячество?

– Русские сначала отказались, но кто может отказать мне, Полю Пуаре, правильно? – ответил на молчаливый вопрос сыщика кутюрье.

– Гм… Тогда ждите среди гостей и меня, Пуаре. Учитывая обстоятельства, без полиции на этот раз не обойдется, – твердо сказал Ленуар.

Кутюрье вытянулся как тушканчик, но потом рассмеялся и хлопнул в ладоши:

– Прекрасно! Нам как раз не хватало нечисти Кощея Бессмертного! Приходите все в черном, и никаких проблем!

– А что у вас за обстоятельства? – спросила княгиня, садясь на диван перед зеркалом и доставая тонкую сигарету. – Вы курите?

Ленуар покачал головой.

– Мадам Хадеми, могу я показать вам несколько рисунков? – сыщик вытащил из записной книжки листок Нижинского и протянул его княгине. На нем все так же теснились круги с точками внутри. – Вам эти мотивы что-нибудь говорят?

Княгиня закурила и, прищурив глаза, наклонилась над рисунками. Сам лист бумаги в руки она не взяла, словно он не стоил того, чтобы прилагать лишние усилия.

– Нет… Хотя… Эти рисунки похожи на назары…

– На «назары»?

– Так тюрки называют свои амулеты от сглаза. Обычно они синего цвета, «синие глаза». В нашей культуре, персидской, точка в центре круга символизирует единого бога. Вероятно, тот, кто нарисовал эти круги, ищет защиты или молится своему богу… Правда, если это назары, то обычно они имеют дополнительную, более вытянутую белую форму в центре. Как в зеркале: поверните рисунок и посмотрите на его отражение…

Ленуар кивнул, тоже прищурился и сказал:

– Я плохо вижу издалека, у вас не будет зеркальца?

Княгиня не спеша потянулась к своей сумочке и вытрясла ее содержимое на диван. Оттуда выпал гребешок, ключи, квадратное зеркальце и коробочка помады. Последние были украшены треугольниками, аметисты которых напоминали свежие виноградинки.

Мир искусства

Значит, помаду отравила не княгиня Хадеми. И не Фокины. Оставалось проверить Анну Павлову и Хизер Беркли. Время утекало со скоростью воды в кране.

В парижской префектуре полиции жара всех расплавила настолько, что сотрудники прилипли к своим стульям, как растаявшие леденцы к обертке. Секретарь Пизона Каби опрыскивал себя водой из новенького вапоризатора на манер жеманных барышень. Увидев Ленуара, он смутился и быстро сложил свой аппаратик в письменный стол.

– Мне поступали телеграммы? – вместо приветствия спросил Ленуар.

– Нет, ничего не поступало, – поспешно ответил Каби. Он еще не разобрал корреспонденцию и с облегчением подумал, как только что положил на все утренние телеграммы свой вапоризатор.

– Ты же отправил запрос в лондонскую полицию?

– Гм. Отправил.

– Тогда очень странно, что мы еще не получили ответа. Запрос легко проверить. Он же касался иностранцев, а не знатных англичан… – Ленуар подошел к окну и вернулся обратно. – Черт побери!

Каби отвел глаза и сделал вид, что собирается заполнять книгу присутствия.

– Мой велосипед уже отремонтировали? – спросил Ленуар, раздумывая, как бы ему проверить, не лукавит ли вросший в свое секретарское кресло Каби.

– Велосипед – да.

– Отлично, – в этот момент сыщику пришла в голову одна идея. Секретарь любил следить за собой и подкрашивал себе волосы, чтобы они выглядели такими же черными, как у Ленуара. Все делали вид, что не замечают его манипуляций, но сегодня сыщику было не до вежливости. – Каби, кажется, у тебя слегка потекла краска… Наверное, от жары.

– Какая краска? – опешил от неожиданности Каби.

– Вот тут, на лбу… Или, может, мне показалось…

Секретарь провел пальцами по лбу, но не осталось никаких следов. Однако слова Ленуара произвели на щепетильного Каби впечатление. Он с трудом отклеился от своего кресла и отправился в уборную.

Как только Каби вышел, Ленуар быстро открыл ящик его письменного стола и достал оттуда вапоризатор и пачку промокших от его содержимого телеграмм. Третья телеграмма была адресована ему, Ленуару. Однако тоненькие очертания букв от влаги расплылись, и ответ из Скотленд-Ярда никак не удавалось прочитать до конца. «У Анны Павловой помада…» Дальше было не разобрать.

Из уборной вышел Каби. От негодования его глаза округлились еще больше.

– Мой… Мой вапоризатор… – только и мог вымолвить секретарь.

– Твой вапоризатор залил водой всю корреспонденцию, Каби! Срочно делай повторный запрос в Англию! Ответ мне нужен сегодня! – сказал Ленуар и, забрав телеграмму с собой, пошел за велосипедом.

«Ласточку» было не узнать: новые спицы на колесах, новые шины «Мишлен» с кожаной лентой вокруг для прочности, новая кожа на руле. Ленуар радовался встрече с велосипедом, словно это был настоящий автомобиль. Сыщик проехал по двору префектуры полиции и остался доволен. «Ласточка» летала, как и прежде!

До обеда оставалось время. Если его предположения верны, то настало время разобраться с еще одной подозреваемой.

Муж Хизер Беркли снимал частный особняк в центре самого живописного парижского квартала. И неважно, что название «марэ» с французского означало «болото». В конце концов, самые красивые города мира построены на болоте! Ленуар любил старинные здания этого квартала и его узкие улочки, по которым внезапно можно было попасть в храм тамплиеров или на королевскую площадь.

Улица Розье находилась в самом центре квартала Марэ. Вдоль нее выстроились еврейские магазины, рестораны и булочные. Если муж миссис Беркли выбрал этот район, то, вероятно, его семья тоже имела еврейские корни. Или стальной король рассчитывал провести переговоры на получение кредита от местных банкиров…

У дома Беркли стоял блестящий автомобиль. Шофер помог Хизер уложить пару увесистых чемоданов и шляпную картонку в багажное отделение, а потом открыл перед ней дверцу, чтобы девушка устроилась на пассажирском месте.

«Неужели опоздал?» – промелькнула мысль в голове у Ленуара.

Но нет. Сегодня он на «Ласточке», а она летает по Парижу почти так же ловко, как автомобиль. Тем временем водитель Беркли запустил мотор, и машина медленно двинулась в сторону улицы Св. Антуана. Ленуар отправился следом.

Движение по узкой дороге не позволяло автомобилю набрать скорость. Ленуар, наоборот, легко лавировал в живом ручейке дорожного движения.

Выехали на площадь Бастилии – значит, Беркли собирается не на Северный и не на Восточный вокзал… Шансы удержаться за ее автомобилем увеличивались вдвое. Беркли ехала в сторону Лионского вокзала. Оттуда поезда отправлялись на юг Франции, на Ривьеру. Чуть не налетев на продавщицу с тележкой фруктов, Ленуар чертыхнулся и стал сильнее жать на педали.

Автомобиль Беркли не считался ни с какими правилами движения. Шофер спешил. Лошади шарахались от гула мотора, пешеходы, крестясь, разбегались в разные стороны. Ленуар крутил руль то вправо, то влево, зигзагом объезжая людей, чтобы самому не спровоцировать несчастный случай. Наконец вдали он увидел, как автомобиль остановился, шофер забрал чемоданы и понес их сдавать в багаж. Беркли заплатила ему целых десять франков. Затем обернулась, и на миг взгляды Ленуара и Беркли встретились. Узнала ли она в нем полицейского?.. Сложно было сказать наверняка. Но Беркли посмотрела на башенные часы и, не теряя ни минуты, твердой походкой направилась к центральному входу Лионского вокзала. Ленуар оставил свою «Ласточку» на попечение квартального полицейского и поспешил за американкой.

У двери в главный ресторан вокзала Ленуара остановил швейцар. Сюда пропускали только пассажиров первого класса.

– Я полицейский из бригады краж и убийств, – предъявил свое удостоверение сыщик.

– У вас есть деньги на столик в этом зале? – невозмутимо спросил швейцар так, будто все проблемы всегда решались с помощью нескольких новеньких банкнот.

– Да, – ответил сыщик, опуская в руку швейцара два франка.

– Вы уверены?

Ленуар дал ему еще один франк и прошел в зал. Ресторан в стиле Наполеона III блистал так же ярко, как и публика, собиравшаяся здесь в ожидании поезда перекусить и послушать оперетту. Дорожные костюмы оттенялись огромными пальмами и оконными просветами. На эстраде играл оркестр. Официанты в белых перчатках и фартуках сервировали заказы, словно клиенты пришли сюда не на полчаса, а на весь вечер. И только позолота, железо и гудки паровозов напоминали всем, что они на вокзале.

Сыщик подошел к столику Хизер Беркли и сел рядом. Девушка поднялась, чтобы уйти, но Ленуар схватил ее за руку и усадил обратно за столик. Певица на сцене пела о безответной любви. Не выпуская руки Беркли, сыщик вытащил из кармана записку, которую нашли в букете вместе с отравленной помадой, и молча показал ее девушке. Беркли кивнула и расслабила предплечье, что Ленуар принял за жест смирения. Кажется, она готова была начать с ним разговор. Официант принес бокал шампанского и отправился за вторым для мсье.

– Миссис Беркли, как вам, супруге стального магната, пришло в голову покалечить Нижинского? – начал светскую беседу Ленуар.

Беркли молчала, будто в этот момент на свете существовала только песня опереточной певицы и звуки оркестра. Официант принес второй бокал шампанского Ленуару.

– Карточка, которую вы мне показали, не подписана, – наконец произнесла Беркли. – Я не понимаю, на что вы намекаете.

– Как же не подписана? А этот удивительный рисунок растения – разве не ваша подпись? Здесь нарисован вереск. А «Хизер» с английского означает «вереск». Если бы вы просто оставили помаду, то Нижинский бы никогда не догадался, что она от вас. Но вы хотели, чтобы он знал, от кого получил этот подарок, правда?

Девушка сглотнула и побледнела, но не проронила ни слова. Певица пела: «Он никогда ко мне не вернется, мой удел – одиночество сердца…»

– Что ж, раз наша беседа не складывается, давайте я сам вам расскажу, как все произошло. Вы приехали из США, где удачно вышли замуж за старого промышленника. Но ваше сердце требовало восторгов любви. У вас были деньги, и, приходя по абонементу мужа в театр, вы решили, что настал тот час, когда женщина тоже может стать покровительницей артиста балета. Как раньше мужчины покровительствовали и содержали балерин. В Нижинском вас привлек его талант и загадка русской души. Но он любил только свое искусство… – Ленуар намеренно сделал паузу и посмотрел на Беркли. – И вы решили ему за это отомстить. Вы написали письмо Кальмету с отзывом о спектакле и отправили ящичек Пандоры Нижинскому, так?

– Вы серьезно считаете, что Нижинский отверг меня из-за искусства? – саркастически улыбнулась молодая американка. – Если так, то вы ничего не понимаете в отношениях с женщинами.

Возможно, Ленуара бы позабавило замечание Беркли, но миссис вытащила из сумочки «наган» и плавным движением руки направила дуло револьвера на сыщика.

– Не идите за мной, господин полицейский, – прошептала она.

– Мадам, единственное, чего я никак не возьму в толк: зачем вам было устраивать весь этот скандал с Кальметом? Он показал мне ваше письмо.

– Скандал разгорелся не из-за меня, – скороговоркой ответила Беркли. – Хотя я очень этому рада. Хотела даже поблагодарить сегодня Кальмета за внимание к мнению своих подписчиков, но он сказал, что опубликовал статью не из-за моего письма. Думаю, на самом деле таких писем к нему поступило великое множество, и Кальмет как ответственный редактор решил выразить мнение большинства в своей газете. А Нижинский…

Хизер Беркли начала вставать со стула, не опуская револьвер.

– Нижинский сказал, что он принадлежит «другому миру». Настоящий Петрушка! Сцены смерти на сцене всегда хорошо ему удавались.

– Нижинский принадлежит «миру искусства», – сказал Ленуар и выплеснул свое шампанское прямо в лицо девушке. Она вздрогнула и нажала на спусковой крючок револьвера. Раздался выстрел. Певица громко ахнула, в зале закричали. Оркестр замолчал. Все пассажиры теперь в ужасе смотрели на Ленуара.

За его спиной закачалась и рухнула на пол поверженная пальма. Вместе с ней рухнули и надежды Хизер Беркли выйти из зала без полицейского сопровождения. Ленуар крепко держал ее за руку, убирая «наган» к себе в карман.

Сказочник

– Разве вы не понимаете, что преступник все еще на свободе? – кипятился Ленуар. Сегодняшний сказочный день, казалось, может закончиться только такой же «сказочной» ночью.

– Русский сезон в этом году еле-еле сводит концы с концами, Ленуар, – рычал в ответ Дягилев, стуча по деревянному полу тростью. – Если дела так пойдут и дальше, следующего сезона может никогда не случиться!

– Но если в этому году поубивают всех ваших артистов, то в следующем вам некого будет показывать парижской публике.

Дягилев заскрипел зубами и ответил:

– Насколько мне известно, никого из моих звезд еще не убили. К тому же ваши опасения преувеличены. Вы же сами только что рассказали мне о безумной американке. Какие нездоровые, но сильные чувства нужно испытывать, чтобы изобрести такой извращенный способ мести!

Трость Дягилева застучала у Ленуара в голове.

– Беркли не убивала Чумакова! И из Лондона подтвердили, что у Анны Павловой есть помада Cartier. Значит, Нижинскому до сих пор угрожает опасность. Этот праздник у Поля Пуаре может привести к настоящей катастрофе. Одумайтесь, мсье де Дягилефф! Вы же деловой человек!

– Если нас не будет на этом празднике – вот что обернется настоящим провалом. Вам, наверное, не известны такие простые истины. Но продают не билетные кассы, а люди, которые умеют воздействовать на воображение публики! Люди, которые умеют рассказывать сказки! Мы с Полем сказочники. Не стойте у нас на пути, а обеспечьте нашу безопасность, вы же агент Безопасности!

Ленуар схватил трость Дягилева и закинул ее в цветочный партер парка. Импресарио застыл, совершенно растеряв свой запал.

– Начнем с малых дел: если вы и дальше будете на всех замахиваться тростью, то рано или поздно она станет угрожать вашей собственной безопасности, – взяв себя в руки, прокомментировал Ленуар.

Что ж, придется полагаться только на свою команду. Турно с гвардейцами уже собрались в центральной галерее особняка Поля Пуаре.

Экстравагантному кутюрье принадлежал весь треугольник, стороны которого составляли Елисейские Поля, рю дю Колизе и авеню д’Антен. Когда Пуаре приобрел свой особняк, здесь уже пятнадцать лет никто, кроме куриц и всех дворовых кошек правого берега Парижа, не обитал. Район Елисейских Полей считался резидентским кварталом французской столицы. Но с Пуаре здесь поселилась сама мода, живая и игривая, соблазняющая своим эпатажем и красками. Ленуар подумал, что когда в двух шагах отсюда откроется театр Астрюка, то для элегантной публики район окончательно станет сердцем Парижа.

– Мой любезный Ленуар, вы можете не надевать сегодня специального костюма – черный вам всегда идет! Позвольте только вымазать лицо сажей – ваши глаза будут пугать своей голубизной еще больше. – Великий сказочник Пуаре то появлялся, то исчезал, раздавая последние наставления по приготовлению праздника. – Давайте я покажу вам мой парк, Ленуар!

– Турно, следуйте за мной! – скомандовал сыщик. От толпы растерянных гвардейцев отделился самый статный великан и не спеша направился к своему шефу. Через секунду он стоял рядом с маленьким Пуаре, и теперь невольно смущался уже кутюрье.

– Всех приглашенных будут подвозить прямо к парадному входу. Так гости сразу увидят парк и не запачкают туфли раньше времени. Встречать их будет русский гусляр в традиционной рубахе и лаптях.

– Турно, держись поближе к этому гусляру, – перебил Ленуар вдохновенного кутюрье.

– Но тогда пропадет весь эффект! – Пуаре посмотрел на сыщика, но по холодной голубизне его глаз быстро понял, что Ленуару сегодня не до эффектов. Даже если они стоили Пуаре целое состояние. – Хорошо. Турно, тогда вас придется тоже переодеть в русского крестьянина… Нет, что же это я? Вы будете богатырем! У русских же есть этот Илиа́.

– Сильный богатырь? – спросил Турно.

– Сильный. Самый могучий! – заверил его Пуаре. Турно с уважением закивал и пошел за начальством дальше.

– Этот прекрасный партер из разноцветных крокусов разбил здесь Луи Сю. Он же построил мне правое крыло здания, – продолжил обход своих владений Пуаре. – Там моя мастерская. Все лампы я прикажу накрыть прозрачным муслином. Получится настоящая сказка! Вот увидите!

– Турно, среди деревьев поставь пятерых гвардейцев с фонарями, – отдал следующее распоряжение Ленуар. Затем, посмотрев на перекошенное лицо Пуаре, добавил: – Можете их тоже накрыть муслином.

– Гвардейцев?

– Фонари.

Кутюрье быстро закивал и повел полицейскую братию вокруг цветов обратно в дом, словно опасался, как бы с каждым новым шагом не «посеять» новых гвардейцев в своем цветущем парке.

– Здесь я по утрам занимаюсь фехтованием! – гордо заметил пузатый кутюрье. – Там я привез из Геркуланума двух бронзовых ланей. Мои дети называют их козочками и любят на них кататься. А это бюст Афродиты. Я вижу его из своего кабинета, и он…

– Какая красота! – Турно замер у статуи с широко раскрытыми глазами и смотрел на греческую богиню, как на свою Галатею. – Просто тесаком по горлу – вот как красиво!

– Идем дальше, Турно. Не то она превратит вас в Нарцисса.

– В кого? – не понял великан. – Эта может превратить меня даже в кролика, я не возражаю.

– В парк выходит десять дверей. Днем я держу их открытыми. Между дверьми гуляют мои мадемуазель, демонстрируя платья последней коллекции. Однако сегодня я велю закрыть все двери, кроме одной, чтобы гости после приема в доме по одному выходили для участия в охоте на Жар-птицу! – Пуаре поправил свой коричневый галстук и заулыбался, как китайский фарфоровый мудрец. Поймав на себе взгляд Ленуара, он уточнил: – Сегодня суббота, а по субботам по астрологическим рекомендациям моего друга Макса Жакоба я ношу коричневые галстуки и запонки. Но не переживайте: ночью я тоже буду весь в черном! Мой костюм Кощея – длинное пальто «Конфуций». Когда я работал у Ворта, графиня Барятинская брезгливо сравнила его с мешком для трупов. А сегодня такие мешки хочет носить полмира, ха-ха! По-моему, надеть это пальто на русский праздник – прекрасная идея, вы не находите, Ленуар? – Пуаре подмигнул сыщику и попросил всех гвардейцев пройти за его супругой Дениз на второй этаж. Им предстояло переодеться в нечисть Кощея Бессмертного.

Ленуар остался один вместе с ББ и Турно. Гвардейцу он приказал расставить своих ребят у входа в галерею, у туалетных комнат, на кухне и на лестнице, ведущей на второй этаж. А ББ, своему доверенному филеру, приказал не спускать глаз с Поля Пуаре. Сам он рассчитывал взять на себя охрану Вацлава Нижинского.

Отдав последние инструкции по выводу гостей из дома, если все-таки покушение на русского танцовщика состоится, Ленуар отправился на третье представление спектаклей «Русских сезонов», уже называя его про себя «третьим кругом ада». Поехали на бежевом торпедо «Рено» Поля Пуаре. Кутюрье очень рассчитывал, что его бог танца прибудет на русский праздник без опозданий.

Я есть Бог

Дневник Вацлава Нижинского

Жизнь есть природа, а природа есть жизнь. Я люблю природу. Я ее знаю. Я ее понимаю. Я ее чувствую. Природа чувствует меня. Я есть природа. Я живой. Сегодня я прожил на сцене. Сегодня я выжил на сцене. Моя природа победила смерть.

Фавн – это природа. Фавн живой. Люди говорят, что я тоже изучаю искусство прошлого. Искусство прошлого есть музеи и история. Я не люблю остатки прошлого, ибо они пахнут кладбищем. Я знаю поэта, который пишет красиво. Я знаю философа, который пишет умно. Они пишут глупые вещи, ибо изучали их. Я люблю ученых, но не люблю их учений.

Я хочу смерти ума. Я боюсь смерти разума. Я человек с ошибками. Все ошибки – это природа. Я люблю природу. Я хочу жизни. Я чувство. Я не умничаю. Я красуюсь. Я чувствую любовь к красоте.

Когда меня выпустили из школы, я почувствовал свободу и страх. За хорошее ученье мне дали Евангелие. Я не любил закон Божий, потому что я не любил церковь. В церкви говорят о науке. Наука не есть Бог. Бог есть разум. Папа есть наука, а не Христос, поэтому люди, целующие его туфли, подобны вшам, которые водятся в пейсах.

Мне дали Евангелие, но я не понимал Евангелия, ибо оно было написано по-латыни и по-польски. Я не любил закон Божий, ибо скучал. Если бы мне дали Евангелие на русском языке, я бы понял. Я не любил читать Евангелие, ибо оно оставалось мне непонятно. Красивая книга, богатая печать. Но я не чувствовал учения Евангелия. Я любил Достоевского. Достоевского легко читать. Он чувствует красоту. Я проглатывал Достоевского.

Красота везде. Урод, горбатый, слепой красивы. Я люблю горбатых. Я люблю всех людей. Все ругаются, потому что не любят. Я не хочу ругаться. Я не хочу войны. Я слушаю Бога. Он меня защитит. Если меня захотят побить, я не буду защищаться, и Бог остановит моего врага. Я не буду отвечать. Человека наполнит злость, но потом он остановится. Я не люблю войн. Я не люблю границ. Если все будут меня слушаться, то не будет войн. Если я буду политиком, я создам танец мира. Я не могу быть политиком, потому что политика есть смерть.

Люди думают, что наша жизнь зависит от солнца. Солнце – это точка и круг. Я думаю, что жизнь зависит от людей.

Я не люблю притворства. Я прост. Я чувствую ипокритов. Я не люблю комплименты. Критики думают, что правда только одна. Но правда разная. Я тот, кто говорит правду. Ты тот, кто говорит правду. Он тот, кто говорит правду. Я люблю склонять правду. Правда есть природа. Природа есть Бог.

Критики думают, что они умнее артистов. Они ругают артистов. Артист дрожит перед критиком. Его душа плачет. Мальчишкой я не боялся критики. Я никому не кланялся. Критики говорят от науки. Критики не создают нового. Светлова – критик. Кальмет – критик. Легат называл Светлову попугаем. Его критика – это повторение уже известных вещей. Критики не есть жизнь. Критики есть смерть. От них пахнет духами и помадой. Меня тошнит от критики. Они как болезнь Венеры, от которой распухают яйца. Я не могу танцевать, когда у меня болезнь Венеры.

Критики сравнивают жизнь с умершими художниками. Они больше любят музеи. Музеи губят молодых художников. Они заставляют их сравнивать себя с музейными. Критики – это муравьи, живущие в одном муравейнике. Они собирают палочки и пугают, потому что хотят, чтобы артисты спрашивали у них мнение.

Мама, меня хотят сжечь на огне критики. Но этот огонь создает пепел. Пепел не удобряет землю. Разложение удобряет землю. Я русский человек. Я знаю, что есть земля. Без разложения не будет земли, не будет тепла, не будет хлеба. Кто-то должен умереть, чтобы удобрить землю.

Дягилев силен. Он часто злоупотребляет своей силой. Когда я был мальчиком, я дрожал перед ним как осиновый лист. Меня продали Дягилеву по телефону. Я знал, что моя мать бы иначе умерла с голоду. Я много душевно страдал. Смерть тела – не ужасная вещь. Душевные страдания – ужасная вещь.

Передний клок волос у Дягилева крашен белой краской. Дягилев хочет выделяться. Он любит, чтобы о нем говорили. Он красит передний клок белой краской и носит на одном глазу монокль. Я любил его искренне и верил ему. Он мне искренне врал. Он импресарио. Астрюк импресарио. Дягилев не любит, когда его называют «импресарио». Он не хочет, чтобы все думали, что он врет. Он хочет, чтобы его называли меценатом. Он хочет, чтобы русские балеты назывались «балетами Дягилева». Он хочет славы. Он хочет денег. Он хочет меня убить.

Дягилев думает, что без него не будет искусства, ибо люди не поймут сами увиденных вещей. Дягилев думает, что он Бог искусства. Я думаю, что я есть Бог.

Поцелуй Жар-птицы

– Я обожаю сарафаны! – кричал Поль Пуаре Дягилеву. – Никогда еще француженки не носили таких простых и элегантных нарядов! В следующем году главным цветом сезона станет красный, обещаю вам, Серж!

– В следующем сезоне мы поставим не просто балет, это будет свежая кровь, свежая энергия. Основные цвета русского костюма – белый и красный, – закивал Дягилев.

– Я знал, я чувствовал это! Нигде красный цвет крови не выделяется так ярко, как на белой сорочке. Сарафан! Без корсета и доисторических подъюбников. И золотой! Как на фоновых декорациях всех ваших спектаклей. Там же всегда много солнечного золота! За русские балеты!

– Виват! – закричали гости, поднимая бокалы. – Да здравствует русский балет! Да здравствует Поль Пуаре!

Гостям разливали кисель и медовуху, на входе играл гусляр, а в галерее «царского дворца» Пуаре – ансамбль балалаек.

Русских танцовщиков окружили почитатели их искусства. Фокин приехал прямо из театра, не переодеваясь, и щеголял под аплодисменты публики в костюме Ивана Царевича. Сапоги и кафтан, расшитые жемчугом, прекрасно дополняли его образ удалого молодца. Вера Фокина томно улыбалась и теребила длинную косу своего парика. Нижинский появился на празднике в костюме Синего бога.

– А как ему нужно было одеться? – разводил руками любящий провокации Дягилев. – Если бы Вацлав пришел в костюме Фавна, он распугал бы всех русалок и кикимор!

Гости-французы, по задумке Пуаре, должны были оттенять русских артистов балета, поэтому допускались в главный зал только в костюмах нечисти. И поскольку кутюрье видел все в масштабных размерах, приглашенных собралось уже около двух сотен. Густо накрашенные лешие, русалки, водяные и кикиморы двигались вдоль закрытых дверей центральной галереи как темные силы и с детской радостью пугали друг друга. На их фоне гвардейцы Ленуара напоминали высохшие деревья, безмолвно пялившиеся на окружающих, но намертво вросшие корнями в черную землю.

Балалаечники начали плавно, а потом с застывшими от концентрации лицами заиграли сумасшедший ритм. Фокин выплясывал казачий танец, мелко перебирая ногами так, словно от этого зависела его жизнь. Затем он скинул шапку и сам схватил балалайку.

– Хоровод! – объявил Дягилев, и Вера в костюме царевны и в сопровождении пяти других танцовщиц завела хоровод. Через несколько минут в танце кружилась уже сотня человек. Люди струились «ручейками» по всему залу, по-детски улыбались и повторяли простые движения русского танца.

Ленуар не спускал глаз с Нижинского. Тот стоял в углу, синий и страшный, как идол.

– Ваца, может, теперь и ты нам сыграешь на балалайке? – спросил Фокин. Вера при этом усмехнулась. Фокин явно вызывал своего соперника на дуэль. Дягилев направился к Нижинскому, покачивая головой, но глаза Вацлава уже загорелись таким же огнем, как его синий костюм. Он аккуратно взял балалайку из рук музыканта ансамбля и вскочил на стол, не разбив при этом ни единого бокала. Публика ахнула и замерла. С двух сторон галереи продолжали беспечно шипеть фонтаны, установленные в качестве сказочных «кисельных берегов». Ленуар обводил взглядом нечисть, ожидая неприятностей.

Пальцы Нижинского побежали по струнам.

– Па-ба-бам-пам-пам-пам… – Грустная мелодия легко пролетела по залу и поднялась к потолку, как ветерок. Листья хрустальной люстры дрогнули.

Нижинский заулыбался одному ему ведомой мысли. Пальцы двух его рук сблизились, играя самые высокие ноты. Никто не танцевал. Все смотрели на страшного Синего бога и на его ловкие пальцы, танцующие по струнам маленькой балалайки. От мелодии Нижинского просветлели лица самых накрашенных кикимор и леших. Музыка звенела, то подкрадываясь, то испуганно отскакивая в сторону. А потом в зале погас свет, и Ленуар подумал, что теперь он спускается из рая в самый настоящий ад.

Сыщик бросился к Нижинскому, но тут на лестнице зажегся большой канделябр на тридцать свечей. Его держал старик с длинными острыми ногтями и белой маской с вытянутым носом и пустыми глазницами. Тело старика полностью покрывало фирменное черное пальто «Конфуций». Его оборванные по низу края прекрасно соответствовали общему мракобесному стилю.

– Кощей Бессмертный объявляет русский праздник открытым! – проскрипел низким голосом Поль Пуаре. Все гости выдохнули, рояль заиграл отрывки из балета Стравинского «Жар-птица», и общее веселье снова охватило всю галерею.

– Вот это праздник! Я впервые присутствую и участвую в подобном безумии одновременно! – воскликнула Николь. – Расслабься и отбрось мрачные мысли! Ты сегодня уже обо всем позаботился: гвардейцы охраняют нашего бога танца лучше, чем ты думаешь!

Она вместе с Броней Нижинской и Люси Жанвиль сегодня оделась в черное платье-абажур, которое Пуаре ввел в моду в прошлом году. Ноги девушек чуть просвечивали сквозь прозрачные муслиновые шаровары, но сверху прикрывались юбочкой в форме абажура. Все три кикиморы показались Ленуару прелестницами из высшего общества.

– Господин Ленуар, послушайте Николь! Ее никогда не обманывает внутренний голос. Даже когда мы работали вместе в Bon marché, она всегда чувствовала приближение опасности. То есть… Ой, я хотела сказать, опасных клиентов. – Люси вдруг поняла, что ее воспоминания рискуют скомпрометировать Николь, и от этой мысли смутилась еще больше.

– Не думаю, что в Bon marché часто заходят опасные убийцы, – тихо сказал Ленуар. – Чего не скажешь о сегодняшнем празднике.

Сыщику никак не удавалось расслабиться. В каждом резком движении и громком смехе гостей, в каждом взгляде и небрежно брошенном слове чудилась возможная угроза. Праздник длился уже целый час, и этот час казался бесконечной цепочкой минут, все сильнее и сильнее сдавливающих шею. Нижинский послушно хватался за «юбку» Дягилева, и Ленуар ходил за ними тенью, то всматриваясь перед собой в незнакомые ему лица, то озираясь на знакомые голоса.

Наконец Пуаре объявил танец Жар-птицы. Заиграла музыка, и в центр зала вылетела Карсавина. Длинные перья в ее волосах отсвечивали золотым и желто-горячим. Девушка взмахнула руками, словно крыльями, и, затрепетав, как испуганная сказочная птица, очертила движениями большой круг, в котором собралась танцевать. Нижинский завороженно смотрел на артистку. Ленуар, как всегда, скользил взглядом по залу.

Николь в это время решила воспользоваться случаем и попросить комментарий для своей газеты у Поля Пуаре. Она подошла к Кощею Бессмертному и увела его за собой на второй этаж.

Танец Жар-птицы продолжался. Карсавина хлопала огромными ресницами, как крыльями, металась от одного гостя к другому, отрывисто касаясь пола. Все зрители следили за каждым ее движением. Все, кроме Ленуара. Тогда Карсавина, словно спасаясь от невидимого охотника, прижалась к Ленуару и легко обожгла поцелуем его шею. Нечисть вокруг запищала от восторга. Ленуар тоже смотрел на балерину.

Из толпы вышел Фокин. Иван Царевич готовился к охоте за пером Жар-птицы. Все движения артистов сливались с движениями и дыханием музыки. Рояль набирал в легкие воздух и рассыпался звонкими нотами волшебной русской сказки.

Тем временем Поль Пуаре в костюме Кощея начал спускаться по лестнице в зал. Николь рядом с ним не было, что Ленуару показалось странным. Музыка заиграла громче. Мелодия стремительно неслась к кульминации. Еще чуть-чуть – и Иван Царевич поймает Жар-птицу.

Кощей Бессмертный подошел к роялю и поднял стоявший на нем канделябр.

– Па-бам! – ударил по клавишам последний аккорд пианист. Иван Царевич поймал Жар-птицу, вытащил из ее хвоста перо и поднял над головой. Ленуар снова посмотрел на Пуаре. Что-то в его походке было не так. Сыщик опустил глаза: из-под пальто «Конфуциус» торчала еще одна длинная черная юбка.

– Это не Пуаре! – крикнул Ленуар и сделал шаг в сторону незнакомца.

– Конечно, это не Пуаре, – засмеялся леший справа от сыщика. – Это Кощей Бессмертный! Царь русского подземного царства!

Иван Царевич сделал круг с пером Жар-птицы. Публика взорвалась аплодисментами. Кощей посмотрел в сторону Ленуара и пошел к Ивану Царевичу. Свечи канделябра в его руке отражались в глазах восхищенной толпы. Кощей выхватил у Ивана Царевича перо Жар-птицы и сказал:

– Да будет свет!

Ленуар, расталкивая нечисть, продирался к Кощею. Ему оставалась всего пара шагов, когда тот поджег перо Жар-птицы и вместе с канделябром бросил его на пурпурную штору, закрывающую выход в парк. Она тут же вспыхнула. Ленуар подумал о том, что сегодня девять из десяти дверей галереи были заперты. Вокруг закричали.

Третий круг ада

Весь зал загудел, затрещал и задвигался одновременно. Николь держала за руку Люси и искала глазами Ленуара. Все давили друг друга, сталкивались и отталкивали от себя тяжелые тела соседей. Наконец она его увидела.

– Турно, двери! – орал Ленуар, вскочив на тот же стол, на котором еще совсем недавно Синий бог играл на балалайке. – Выламывайте двери! Действуем по плану!

Турно кивнул и в следующую секунду уже несся со стуком, как бык, на первую из запертых дверей. Все шторы были охвачены огнем. Дым распространялся со скоростью дувшего из первой двери сквозняка. Особняку Пуаре угрожала смерть от огня Жар-птицы. Ленуар схватил замершего от ужаса Нижинского и потащил его за собой.

– Ленуар! – что есть мочи закричала Николь. Сыщик обернулся и обнял девушку. В этот же момент к Вацлаву подбежала его сестра. – Нельзя терять время! Вперед! За мной!

Так, впятером, они пронеслись по лестнице мимо опешившего Пуаре. Кутюрье держал в руках маску Кощея Бессмертного и разорванное пальто «Конфуций». На втором этаже сыщик выскочил на балкон и закричал своим расставленным по парку гвардейцам:

– Вы двое – вызывайте пожарную команду! Сейчас же! Возьмите автомобиль Пуаре! Остальные – разбейте все стекла снаружи и выломайте двери. Надо как можно скорее вывести отсюда людей! Берите палки от фонарей, так будет быстрее. Действуйте!

Николь обернулась и увидела в дверях салона Пуаре. Он так же беспомощно вращал глазами и шептал:

– Дениз… Я не могу найти Дениз! Моя жена, где она?

– Пуаре, берите отрезы ваших тканей, смачивайте их в воде и тушите огонь. Скажите слугам, чтобы смачивали шерсть, бросали ткани по несколько штук на огонь. Пуаре! Пуаре, черт побери! Очнитесь! Спасайте жену и дом! К нему же подведена вода!

– Но мои ткани…

– Все погибнут в этом доме, если вы сейчас же не начнете что-то делать! Николь, а ты оставайся здесь. Сюда огонь еще не добрался. Когда двери откроют, беги с Люси и Нижинскими в парк, держитесь вместе, ты поняла?

– Габриэль…

– Николь, ты меня слышишь? Я люблю тебя, ты меня слышишь?

Девушка тяжело дышала и от волнения смогла только уверенно кивнуть головой.

В ванной комнате зажурчала водопроводная вода. Этот звук заставил Ленуара прийти в себя. Он сорвал с карниза тяжелые шторы и понес их мочить.

– Закройте сток воды! Тащите еще ткани! – закричал он в ухо Пуаре. Затем, намочив как следует первую штору, Ленуар через ступеньки кинулся вниз, в самое адское пекло. Там, внизу, уже звенели осколки разбитого стекла и кричали испуганные люди.

Николь велела Люси и Нижинским собирать самые тяжелые ткани и мочить их в ванне, а сама бросилась к балкону. Из дома изо всех дверей валила нечисть Кощея Бессмертного. Партер перед входом затоптали – никакие крокусы уже никогда не будут здесь цвести так же беззаботно, как раньше…

Все закончилось только через два часа. То здесь, то там блестели каски пожарных и широко раскрытые глаза гостей праздника. На лице Нижинского синяя краска грима смешалась с черной сажей, но танцовщик выглядел гораздо живее, чем перед праздником. Нижинский из лебедя, которым все восторгались, снова превратился в серого утенка, которого все любили.

Русские гусляры и балалайщики крестились, помогая немногочисленным раненым. Особняк Пуаре обжегся, но не рухнул. Хозяин обходил с Ленуаром дом, проверяя, не осталось ли в нем задохнувшихся людей. Шеф бригады пожарных поздравил сыщика и кутюрье: если бы они не начали сбрасывать мокрые покрывала, шторы и тяжелые ткани, огонь бы распространился на второй этаж и во флигели здания. Кабинет, спальни и детские точно бы сгорели. Но сегодня обошлось малой кровью: архитектору Сю придется восстанавливать только галерею и партер парка. Повезло еще, что ночь была безветренной.

Николь опустилась на бронзовую лань при входе в дом и, когда сыщик наконец вышел на улицу, позвала его по имени. У Ленуара были опалены брови и усы. Черный пиджак погиб в огне. Теперь на агенте Безопасности белела одна сорочка с закатанными рукавами и посеревшие от сажи и пепла брюки.

– Ты… Ты нашел его? – спросила Николь, обнимая Габриэля за плечи.

– Кого?

– Второго Кощея. Когда мы с Пуаре поднялись в салон, он снял свою маску и пальто, оставив их на стуле у двери. Их кто-то взял, пока мы разговаривали.

Ленуар закрыл от усталости глаза. Голову снова сжимал обруч боли, сыщик потер виски и посмотрел на Николь:

– Зачем ты вывела Пуаре из галереи? Неужели нельзя было просто взять у него интервью во время танца Жар-птицы?

– Я… Но все же так внимательно слушали музыку и смотрели на Карсавину… Я… Мы не хотели испортить такой момент. Пуаре организует праздники вместо того, чтобы вкладывать деньги в рекламу. Его праздники, его эпатажные выходки и есть его реклама! Он не хотел мешать…

– А тебе именно в этот момент приспичило собрать материал для статьи… И теперь мне нужно разгребать все подожженные вами угли!

– Но это же не мы подожгли перо Жар-птицы!

– Что это вообще за птица такая в ваших сказках? – с горечью спросил Ленуар так, словно выплюнул лягушку. – Она ведь сжигает все своими огненными перьями!

– Она освещает новый путь. Она прогоняет тьму, Ленуар…

Николь не могла понять, почему сыщик на нее сердился. При чем здесь русские сказки? В чем ее вина? В том, что она хотела написать эксклюзивную статью в Le Petit Parisien? Это ведь ее работа! Теперь она журналистка, а не продавщица в Bon marché и имеет право на инициативу.

– Пальто и маска остались на фортепиано. Поджигатель сбежал, смешался с толпой, Николь, понимаешь?

Теперь девушке стало все понятно. Сыщик злился не на нее, он не мог себе простить, что упустил убийцу и поджигателя. Значит… Значит, ему важнее судьба Нижинского, а не ее жизнь? Не ее работа? Николь посмотрела на Ленуара. Он обхватил голову руками и взъерошил волосы. Взгляд ее скользнул вниз, на его подбородок и шею… На шее краснел отпечаток женских губ. В этот момент Николь будто озябла от ночной тьмы. Она никак не могла собраться с мыслями, собраться с силами, чтобы что-то сказать. Нужно же что-то говорить? Или нет? Отпечаток красной помады вырастал в ее глазах, пока не превратился в одно красное огненное пятно, капнувшее между ней и ее полицейским.

Она отвернулась и встала, чтобы выйти из парка. Теперь черные фигуры приглашенных казались ей тенями. В глазах рябило от запаха гари и искривленных губ окружающих женщин. Все они были накрашены красной помадой.

– Николь! – окликнул ее кто-то сзади. – Николь, я очень испугался…

Но голова у девушки закружилась, все смешалось: волосы стоявших рядом женщин будто стали ветками деревьев, и вот уже Николь смотрела в небо. Где звезды? Где они? Сегодня в небе были только непроглядные плотные тучи. Николь вздохнула и провалилась в небесную мглу.

Пока Габриэль Ленуар обнимал тело девушки и пытался расстегнуть ей платье, чтобы привести в чувство, в пяти метрах от него стоял человек с разорванным ухом и внимательно следил за каждым жестом сыщика.

Кровавый город

2 июня 1912 г., воскресенье, 6 часов утра, Ля Виллет

17-е сутки убывающей Луны – мясо будет хорошо храниться. Мартен завязал кожаный передник неопределенного цвета, засунул за пояс наточенный тесак и побрел к скотобойне. Его отец забивал в Альзасе свиней, его дед забивал в Альзасе свиней, а он уехал из Альзаса мальчишкой, потому что его родной Альзас захватили Боши. Мартен тоже забивал свиней, но мечтал он забить не свинью, а императора Вильгельма.

Когда полдня режешь мертвую плоть, а руки постоянно липкие от звериной крови, настроение не может быть плохим. Иначе в забойщики лучше и не подаваться. Вот и сейчас Мартен зашел в скотобойню, напевая куплеты собственного сочинения на веселый мотив песенки «Рядом с моей блондинкой»:

Вильгельм, о, неспроста

Ты будешь весь в крови

В загоне для скота,

Где мрут все боровы.

Пред Николаем и Георгом

Забьем тебя с восторгом!

Вильгельм, о, неспроста

Ты будешь весь в крови!

Особенно он гордился тем, что вставил имена русского царя Николая II и английского короля Георга V. Недаром же они теперь союзники Франции! Если бы только однажды его, Мартена, лично попросили бы забить императора Германии, он бы не подвел. Сделал бы филигранную работу, всю душу бы вложил. Подвесил бы Вилли на веревочку за ногу, тюкнул бы его аккуратно дубиночкой, а потом бы перерезал артерию и собрал бы в корыто всю отравленную кровь этого немца. Кровяная колбаса бы вышла… Да такой кровяной колбасе цены бы не было!

Мартен заулыбался во все свои прогнившие зубы и, взвалив половину свиной туши на плечо, бухнул ее на железный стол для разделки. Через пару часов из Ля Виллет первые мясники отправятся развозить мясо по всему Парижу.

В Ля Виллет торговали оптом, и кузен Мартена имел свою лавку в правом, свином отделе рынка. Были бы у Мартена способности к торговле, он бы тоже взял себе лавку. Но у него была только одна способность – он отлично умел забивать, потрошить и разрезать свиные туши. В конце концов, Ля Виллет называли не «Рыночным городом», а «Кровавым».

В его скотобойне крови действительно хватало всем: и женщинам на колбасу, и стаям поганых мух, жужжание которых Мартен давно уже разучился различать, и парижской канализации, куда сливали всю испорченную кровь забитого скота.

Сегодня Мартену работалось легко и спокойно. Праздник Святого Антуана, покровителя всех забойщиков свиней и свинопасов, будет только через две недели. Вот тогда он с парнями попотеет. Надо будет напотрошить мяса на продажу и для себя. Но он справится. Как он всегда справлялся со своей работой. Мартен вставил папиросу в зубы, прикурил и вытащил тесак.

Сзади раздались чьи-то шаги. Или пес какой пробежал? Нож ему в пасть, окаянному! Мартен обернулся. Кого там несет в час приговоренного к смерти?

Перед ним возник силуэт крепкого мужчины в одной сорочке и грязных штанах. Физическую силу Мартен определял в человеке с такой же точностью, как перерезал горло свиньям. Но в этом незнакомце было еще что-то, что заставило Мартена выплюнуть папироску и придавить ее старым кожаным сапогом. Когда незнакомец подошел ближе, забойщик мысленно перекрестился: у мсье, а это точно был «мсье», даже в таком странном виде, у мсье были черные волосы и ярко-синие холодные глаза.

– Если вы на рынок, то он на другом берегу реки Урк. Здесь…

– Я ищу скотобойню, где недавно забили свинью, – мрачно ответил незнакомец.

Мартен расправил плечи и засунул большие пальцы за пояс. Он не вчера родился. Такие мсье обычно просто так по живодерням не шастают. Был у него как-то клиент, тоже из благородных. Всегда с надушенным платочком, нос им прикрывал. Так тот за свиными органами приходил. То сердце, то печень ему подавай. И все свежее чтоб было. Говорил, мол, твои свиньи, Мартен, однажды спасут человеческую жизнь. Неужели этот тоже чью-то жизнь спасти хочет? Как свиньи могут это сделать? Лукавят эти мсье! Наверняка просто деликатесничают у себя дома втихомолку. Кто же не знает, что первым в свинье съедают сердце, а потом печень? Да в свинье вообще все хорошо и вкусно!

– Мне нужна голова свиньи, – уточнил незнакомец.

– Зачем? – опешил Мартен.

– Мне нужна голова свиньи, а зачем – не твое дело.

Голубоглазый сделал шаг вперед и достал из потертого ридикюля «наган».

– Мсье, вы пришли мне угрожать? – Мартен так удивился, что даже забыл о тесаке, который оставил на столе для разделки свинины. – За свиную голову?

– А разве я вам угрожаю? – мрачно спросил голубоглазый, доставая из ридикюля второй «наган».

– Э-э-э…

– Несите голову, я заплачу.

Незнакомец, похоже, был малость того. Но с револьверами шутки плохи. Если бы их разделял один метр, то Мартен голыми руками свернул бы шею своему гостю. А из револьвера пуля вылетает быстро. Забойщик медлил. Тем временем незнакомец вытащил третий револьвер – «браунинг» с гравировкой «1903 год».

Зачем этому парню понадобилась свиная голова? Да еще в такой ранний час? Да еще в Кровавом городе?

Следом за револьверами рядом выстроились пули. Незнакомец начал заряжать барабаны. Почуяв, как боров, что сегодня охота ведется не на него, Мартен бросил своему утреннему гостю:

– Свиная голова будет стоить 15 франков.

О ценах всегда договариваются заранее. Мартен намеренно добавил 5 франков: мсье не мог знать настоящую цену.

Голубоглазый кивнул.

Когда Мартен принес, отгоняя мух, большую свиную голову, незнакомец поморщился и попросил поставить ее на стол в семи шагах от себя. Не успел мясник отойти в сторону, как раздался выстрел. Бам!

– Что вы делаете?! – закричал забойщик. – Здесь вам не загородный тир!

За всю свою жизнь Мартен никак не мог привыкнуть к странностям парижан. Один покупает свиное сердце, второй стреляет свинье в голову…

Однако незнакомец взял в руки второй «наган» и выстрелил второй раз, а затем третий – уже из «браунинга».

Мартен бросился к голубоглазому и хотел уже вытащить его за грудки из живодерни, но тот повернулся и посмотрел на забойщика невидящими глазами. Черт! Настоящий черт! Мартен перекрестился всей рукой, забыв скрестить пальцы.

– Мсье, забирайте голову, денег не нужно, только прекратите стрелять! – голос Мартена показался ему самому чужим.

Незнакомец молча вытащил из ридикюля скальпель и подошел к искалеченной свиной голове. Быстрыми движениями он сделал три надреза и пальцами вынул из них пули.

Что это? Какой-то ритуал? Мартен попятился к двери. Если Франк уже пришел, они вызовут квартального полицейского.

– Стойте, где стоите! – гаркнул голубоглазый, складывая свои вещи в ридикюль. – Я закончил.

Мартен застыл, наблюдая, как незнакомец вытирает кровь с рук. Мухи жужжали у самого уха, боясь подлетать к голубоглазому. Мартен вздрогнул: неужели он услышал жужжание мух?

– Вот здесь 12 франков: 10 за голову и 2 – за ваше молчание, – тихо сказал незнакомец и пошел к выходу из живодерни. – Голову я оставляю. На ней еще много хрящиков. На суп.

Как только голубоглазый вышел, Мартен надел перчатки, схватил голову свиньи и разделал ее. Щечки, уши и пятачок он бросил собакам, а остальное оставил на съедение птицам. «К этой свиной голове человек притрагиваться не должен», – твердил ему внутренний голос.

Как держать себя с клиентами

– Вам очень идет этот фасон, мсье! – бросил Кристиан Вальми клиенту, который явно собирался скоро открыть купальный сезон в Довиле. На господине была новенькая соломенная шляпа и льняной костюм. Он тщательно втягивал живот и внимательно разглядывал пару летних туфель, принесенную вторым продавцом, Андре. Последний нахмурился за спиной клиента и погрозил пальцем Кристиану, мол, не надо мне помогать! Однако Кристиан только весело пожал плечами и пошел за следующей коробкой обуви.

Все коробки складывались в высокие шкафы, встроенные в высокие стены главного мужского отдела обуви в Bon marché. Коробки заказывали темных цветов, чтобы они служили рамкой для мозаичных панно с растительными мотивами. Кроме того, на их фоне на выставочных столиках и этажерках прекрасно смотрелись последние модели итальянской и французской обуви из мягкой кожи. Как только клиент брал в руки понравившиеся туфли, продавцы усаживали его на одну из двенадцати банкеток и бежали искать коробку с нужным размером обуви.

Кристиан иногда путал этажерки, но это не помешало ему стать лучшим продавцом мая. А все потому, что он умел правильно охотиться на клиентов, читал книги по новой науке психологии и даже говорил по-испански. В прошлом году за успехи на торговом поприще инспектор обувного отдела порекомендовал Кристиана для лингвистической поездки в Испанию, где тот учился целых два месяца. С тех пор продавец не чувствовал себя «пролетарием в рединготе», а начинал верить в то, что он настоящий «аристократ продаж». И пусть своей лошадки у него не было, зато выправкой и манерами он обладал отменными. Когда обслуживаешь три года подряд иностранных гостей столицы и представителей высшего общества, невольно и сам учишься правильному обращению.

Многие продавцы из-за этого теряли голову, и грубые манеры близких и друзей начинали их раздражать. Они чувствовали себя достойными большего. Но Кристиан твердо стоял на ногах и знал, где проходит грань между миром грез и его действительностью.

Андре чихнул и потянулся за платком. Кристиан на него шикнул:

– Перед клиентами надо уметь себя держать, приятель! Не сморкаться, не пить, не курить и не чихать… Давай я упакую эту пару обуви, а ты пока высморкайся хорошенько за ширмой.

– Ну уж нет! У меня целый час один пузырь! – оживился Андре. О «пузырях» в их отделе говорили тогда, когда ничего не продавалось. – А ты хочешь записать нового клиента на себя? Я сам упакую его туфли.

После возвращения с обеда Кристиан пребывал в хорошем расположении духа, поэтому предпочел не обращать внимания на недовольное сопение Андре. Каждому – свое. Сам он за час поднял доход отдела на сто двадцать франков. За талант продавать его и ценили. Кристиан поправил свою черную форму с лакированными пуговицами и вышивкой Bon marché на кармане и с удовольствием подумал о том, как рад, что его не заставляют носить синюю робу. Фу! Такие носят только рабочие, а он уходит домой с чистыми руками. Другие продавцы жаловались на боли в ногах и постоянный шум в магазине. Однако в любой работе есть свои недостатки. У Кристиана были выносливые ноги, обутые по последней моде – профессия продавца обувного отдела шла Кристиану, как перчатка.

Если клиент не звал его с порога, Кристиан не торопился предлагать свои услуги. Вместо этого он, как настоящий охотник, выжидал правильного момента. Книги по психологии, выписываемые им по каталогу Bon marché, советовали поступать именно так. Никто не любит назойливых продавцов. Вот и сейчас, когда невысокий господин с порванным ухом зашел к ним в отдел и стал неторопливо прогуливаться между этажерками, Кристиан не спешил бросаться ему наперерез. Вместо этого он как бы невзначай взял фланельку и, остановившись в трех шагах от клиента, принялся натирать до блеска самую продаваемую в этом сезоне модель. Хватать клиента за горло было еще рано. Следовало дождаться, чтобы тот взял в руки одну из пар обуви, покрутил ее, раздумывая, брать или не брать… Именно этот момент Кристиан считал самым подходящим для атаки.

А пока клиент кружил вокруг новых английских туфель, продавец обуви бегло его осмотрел. Потрепанный льняной пиджак цвета шампанского и не отглаженные черные вельветовые брюки. Одним словом, полное отсутствие вкуса и чувства меры. Ростом с самого Кристиана и такой же худой, но это безобразное ухо, выглядывающее из-под длинных, до плеч, волос… На первый взгляд, у господина Порванное Ухо не хватит денег даже на их крем для обуви. Но Кристиан никогда не стал бы лучшим продавцом, если бы доверял своему первому впечатлению. Сколько уже было случаев, когда придет такой замухрышка, все продавцы носы воротят, а Кристиан ему сразу две или три пары обуви продает? Потом клиент возвращается с отцом, с детьми, советует их обувной отдел коллегам… В общем, сплошная выгода!

Тем временем Порванное Ухо взял в руки черные ботинки.

– Их шьют в Лимузине из выделанной телячьей кожи, прекрасный выбор, мсье! Давайте определим размер вашей стопы! – обратился к нему Кристиан, складывая фланельку в карман.

– Я… – растерялся клиент.

– Садитесь вот сюда, напротив зеркала, а ногу ставьте вот к этой линеечке. Мы продаем французскую, итальянскую и английскую обувь, и у всех свои размеры! Эти ботинки, например, шьются, ориентируясь на «парижский размер» ноги. Давайте посмотрим. Длина вашей стопы – двадцать девять сантиметров. Для получения «парижского размера» нужно разделить это значение на два и умножить на три. Получаем сорок четыре – удобно и просто, да? У меня такой же! Посмотрите, какие вам еще нравятся фасоны, а я принесу нужный размер для примерки.

Кристиан уже собирался идти за коробкой, но господин Порванное Ухо остановил его:

– Мне нужно кое-что другое, Кристиан.

Плечи продавца обуви опустились. Откуда этот тип знает его имя?

– Я пришел сюда по рекомендации.

Ах, ну тогда все понятно! Кристиана многие рекомендуют. Он всегда подберет обувь по ноге и подскажет подходящий фасон.

– Я хотел бы заказать себе такие же туфли, как у вас. Мне они нравятся.

Хм, значит, Кристиан не зря носит самые модные туфли сезона!

– Отличный выбор, мсье!

– Только у меня стопа шире. Они мне будут жать. Можете сшить такие же, но по моей ноге? – спросил незнакомец.

– Вы знаете, мсье, мы торгуем готовой обувью…

– Мне вас рекомендовали не только как магазин готовой обуви. Мне сказали, вы можете снять мерки так, что туфли будут сидеть как влитые.

Кристиан удивился, что такой невзрачный господин хочет заказать обувь по ноге, но это только еще раз подтверждало его теорию, что не нужно встречать клиента по одежке.

– Мсье, для меня будет честью снять с вас все необходимые мерки. Доплаты магазин не возьмет, однако в этом случае придется заказать две пары обуви, – сказал он.

– Даю вам свое слово и согласие, – ответил Порванное Ухо.

Кристиан расслабился и поспешил за товарную стойку. Через пару минут он принес две металлические конструкции своей личной разработки.

– Измерительные аппараты для пошива индивидуальной обуви! – торжественно объявил он.

На создание аппарата Кристиана вдохновило его путешествие в Испанию. Утром он учил язык и ходил в университет, а во второй половине дня – по всем музеям и самым знаменитым магазинам Мадрида. В историческом музее орудий пыток испанской инквизиции он долго стоял перед «испанскими сапогами» и думал. А вернувшись в Париж, разработал свои собственные, «парижские сапоги», только не для пыток, а для быстрых индивидуальных замеров стоп.

Каждый из двух аппаратов состоял из толстой подошвы, куда вставлялась стелька из смеси на каучуковой основе. Два железных обруча застегивались с помощью кожаных ремней для фиксации ноги, а торчащие по контуру подошвы деревянные линеечки с дырочками служили опорными точками для обрисовки на бумаге формы стопы и ее подъема.

Кристиан по праву гордился своим изобретением, помогавшим снять замеры любому продавцу, вне зависимости от того, имел ли он раньше опыт сапожника или нет. К тому же какая экономия времени! И клиенты довольны, и продажи растут. Он вертелся вокруг Порванного Уха и комментировал свои действия:

– Вставляйте обе ноги, я зафиксирую их… Вот так… А теперь, когда вы встанете, стелька примет форму отпечатков ваших стоп. Данные замеры потом послужат лекалом для создания индивидуальной именной колодки. Все как в балете, мсье! Вставайте. Теперь потерпите две минуты, я обрисую левую стопу… Теперь правую… Вот и все! Оплатите на первом этаже две пары обуви и приходите на примерку через неделю. Уверен, что после этой покупки вы еще не раз вернетесь в Bon marché, мсье! Здесь все удобно и просто, да? А теперь я заполню квитанцию для оплаты. Позвольте узнать ваше имя?

Мечты и обязательства

Настроение у Ленуара было скверным. Нос до сих пор раздраженно улавливал запах свинины на руках, даже после домашнего ритуала приведения себя в порядок. Пришлось еще раз помыть руки. Только зафиксировав кончики усов воском доктора Моно в вертикальном положении, сыщик решил, что его настроение тоже приподнялось на несколько миллиметров. Новое средство предназначалось не для усов, а для кожи, но состояло только из натурального пчелиного воска и миндального масла, и Ленуару нравилось думать, что он будет сегодня пахнуть, как цианистый калий. Кроме того, реклама продукции профессора Ж. Моно обещала вылечить все болезни лица, желудка, кишечника и печени и придать энергии всему организму, а после бессонной ночи энергия не помешает.

Вчера Ленуар не боялся огня, дыма и Кощея, но, когда Николь лишилась чувств, он по-настоящему испугался. Наверное, не приведи он ее к Пуаре – ничего бы не случилось. А теперь ее светлая кожа отдавала мертвенной белизной. Ленуар расстегнул платье Николь, начал массировать уши и нажимать на точки энергии на лице девушки. Но Николь не двигалась. Ему казалось, время застыло и вопросительно уставилось на сыщика: «Что ты теперь будешь делать? Помнишь, как было с Элиз?» Продолжай, продолжай! Главное – действовать, а не сидеть на месте! Через две минуты веки девушки наконец дрогнули.

В этот момент к ним и подошел доктор Моно. В отличие от остальных приглашенных он, похоже, сохранял самообладание. Протянув Ленуару склянку с какой-то жидкостью, он объяснил, что речь идет об эфирной эссенции, которая поможет Николь прийти в себя. Сыщик сначала сам вдохнул эссенцию и только потом поднес ее к лицу девушки. От резкого запаха она поморщилась и начала бормотать что-то про помаду. У доктора Моно не было с собой никакой помады, но через несколько минут у Ленуара в кармане уже лежал образец фирменного воска…

Ленуар отвез Николь к ней домой и оставался у ее постели, пока девушка не уснула. Что может успокоить лучше любимого одеяла и заботы близкого человека? Сыщик держал Николь за руку, слушал ее ровное дыхание, но сам успокоиться никак не мог.

Что за костюм был на Кощее-поджигателе? Из-под пальто «Конфуций» торчала темная юбка. Неужели убийца – женщина? Или все-таки мужчина, переодетый в костюм лешего или другой русской нечисти? Как он попал на праздник, куда пропускали только по именным приглашениям? Турно выдал список гостей Ленуару, но, пробегая его глазами, сыщик только еще больше раздражался от непроницаемости этого списка. Двести человек! Стоит ли сразу садиться за изучение биографии каждого из них, если Кощеем мог стать даже официант или водитель одного из гостей?

Хизер Беркли к тому времени он тоже арестовал. Значит, это не она. Кто же тогда? Фокин, претензии и недовольство которого продолжают расти? Его супруга Вера, мечтающая помочь своему мужу сохранить место в «Русских сезонах» Дягилева? Сам Дягилев, убивший докучающего ему старого врага Нижинского? Один из завидующих Нижинскому артистов балет? Люси, наконец, которая души не чает в своем кумире? Могла ли она стать орудием убийства Нижинского? Или, может, сам Гастон Кальмет, действующий по приказу сверху? Нет, Кальмет любит деньги и интриги, но у него кишка тонка на убийство… Или Ленуар ошибается? Кому выгодно убийство Нижинского? Кому выгодно стереть с парижской сцены «Русские сезоны»? Вчера после представления Ленуару передали записку от Астрюка с приглашением к нему домой. Сам Астрюк на спектакле не появился.

Сна не было. Сыщик оставил Николь, взял в арсенале префектуры полиции «наган», которым убили русского танцовщика, и, как был в грязной одежде, так и поехал в Ля Виллет. Хорошо еще, что забойщик попался покладистый. Не дрогнул.

Теперь же, когда усы уже торчали вверх и агент Безопасности имел вполне приличный вид, пора было наведаться к французскому импресарио «Русских сезонов».

Враги Габриэля Астрюка называли «вшивым жидом», а друзья говорили, что, когда Астрюк начинает дело, он никогда не позволит ему провалиться. Все они сходились во мнении, что Астрюк держал клиента в руках. А потому завистники только шептались за спиной сорокавосьмилетнего дельца, но никто не осмеливался переходить ему дорогу.

Импресарио чувствовал себя в мире искусства как рыба в воде, которая видит не только коралловые рифы, но и их острые углы, не только акул и китов, но и планктон, плавает не только на поверхности, но и умеет спускаться на глубину океана. Если нужно было организовать выступление зарубежных артистов в Париже, даже ветер не мог его облететь.

Габриэль Астрюк жил и действовал там, где билось театральное сердце Парижа: на углу улицы Сен-Луи и бульвара Итальянцев, в двух шагах от Оперы, в легендарном «Павильоне Ганновера». Благородная рустовка стен этого здания прекрасно сочеталась с мелкими стеклянными квадратами огромных дверей-окон второго этажа и модной башенкой-террасой. «Павильон» словно показывал посетителям, что в нем проживает и работает состоятельный ценитель прекрасного.

Слуга впустил Ленуара и проводил сыщика в кабинет Астрюка.

– А, господин полицейский и тайный агент! Рад вас видеть!

Помещение было обито темно-синими однотонными обоями. На их фоне висели и отражали дневной свет застекленные квадратики картин, фотографий и гравюр. Из двух огромных секретеров торчали письма, бумаги, папки, толстые альбомы и счетные книги. Сверху их покой охраняла коллекция фарфоровых слоников. Письменный стол напоминал курчавую бороду самого Астрюка, где стопки больших листов переплетались с маленькими записками и конвертами, создавая впечатление хаотичной, но расчесанной деятельности. Шляпа на левом краю стола соперничала по массивности с тяжелым телефонным аппаратом на правом краю, и оба предмета напоминали о том, что посетителю будет выделено ровно столько времени, сколько у Астрюка останется между очередной встречей и телефонным звонком.

– Что вам удалось выяснить на данный момент? – не тратя зря ни минуты, спросил импресарио.

– Расследование продолжается, выводы делать еще рано, – ответил Ленуар.

– Время дорого, Ленуар. Вчера нам снова удалось собрать полный зал, но если что-то случится, то пострадают мои интересы, а этого я допустить не могу. История с отравленной помадой не наделала шуму, но если бы помада обожгла губы не уборщице, а Нижинскому…

– Мне удалось найти и арестовать преступницу, но, учитывая ее положение в обществе, имя Хизер Беркли не попадет в прессу.

– Замечательно! Беркли – сумасшедшая, но, учитывая кошелек ее супруга, ее сумасшествие принято называть «экстравагантностью». Слава богу, она любительница, а не профессионалка! Как мой дорогой друг Дягилев. Никогда не знаешь, что он выкинет, – сказал Астрюк.

– Вы ведете с ним дела уже несколько лет. Если он не профессионал, то на чем же держится успех «Русских сезонов»? Это ведь Дягилев привез русскую оперу и балет в Париж…

– Дягилев? Дягилев мечтатель! А одними мечтами сыт не будешь! И кто вам сказал, что русский балет привез в Париж Дягилев? Это была моя идея! Когда мы сидели у княгини де Полиньяк, я предложил великому князю Владимиру привезти в Париж балетную труппу Императорских театров. Он выразил живой интерес, без его поддержки в балете ничего нельзя было сделать! И тут снова появился Дягилев, этот импресарио-любитель!

– Но ведь именно он организовал и привез балетную труппу?

– Да, но как? В Париже так дела не делаются! Я взял Дягилева за руку и лично представил его в редакциях Le Figaro, Le Gaulois, L’Echo de Paris, Le Matin и других главных газетах. Я стал для него гарантом оплаты всех абонементов! А что сделал Дягилев? Привез труппу без денег на проживание в Париже, полностью понадеявшись на первые сборы по спектаклям? Никаких наличных денежных средств! Дело дошло до того, что этот русский посылал аккредитованных секретарей ко мне за деньгами, а когда я выдал одному из них десять тысяч франков, Дягилев рассказал мне какую-то сказку о том, что секретарь взял деньги и сбежал с ними из Парижа!

– Его потом нашли?

– Конечно нет! Вы только посмотрите на счета за 1909 год! Эти русские сразу хотели слишком многого. Вы знаете, что они велели переделать весь пол на сцене «Шатле»? Сказали, что он рассохся от старости, увидели в нем щели, бугры и выемки. Пришлось наскоро ремонтировать, забивать в щели рейки, шлифовать доски, а это тоже расходы, – продолжал жаловаться Астрюк. – Высокие требования они предъявили и к светильникам. Прожекторов и рефлекторов понадобилось больше, чем обычно. Мы заново обили все театральные кресла, чтобы благородная публика не чувствовала себя в балагане! Но это тоже расходы. Почему никто не мог приехать в театр, чтобы учесть их в смете заранее? Я не привык так работать. В результате весь сезон вышел дефицитным. Чтобы возместить потери, я вынужден был обратиться за поддержкой к самым влиятельным лицам! Дягилев тратил деньги не глядя и задолжал мне тогда сорок тысяч франков. Если бы я не забрал и не продал потом все декорации и костюмы «Русского сезона», то остался бы в полном убытке. Нет, так дела не делаются!

– Можно ли посмотреть ваши счета по «Русским сезонам» и траты по текущему сезону? – осторожно спросил Ленуар. Когда ты бывший банкир, цифры часто более красноречивы, чем люди. Особенно в том, что касается театральных дел, где по традиции видимость важнее реальности.

– Посмотрите! Будьте любезны! Скрывать мне нечего. – Астрюк вытащил из правого секретера несколько копий набранных на печатной машинке отчетов и протянул их Ленуару. – Вот это его долг за 1909 год. Посмотрите, только за афиши, расклейку афиш и рекламу в газетах я заплатил 20 306 франков. Добавьте к этом услуги секретаря для Дягилева, переводчика, 15 000 конвертов, циркуляров и писем и услуги писателей, чтобы их подписать, услуги доставщиков приглашений, билетов и костюмов, услуги грумов, шоферов для срочных дел, уплату комиссии по авторским правам в Общество авторов, депеши и звонки Дягилева в Санкт-Петербург, марки, а также услуги журналиста для отслеживания опубликованных статей о сезоне, в том числе оплаченных нами… Получается еще двадцать тысяч!

Ленуар пробежал первый отчет глазами. Его догадки подтверждались: если деятельность импресарио в Париже выразить в деньгах, то основные средства, до восьмидесяти процентов от общей суммы, шли на рекламу: афиши, статьи в прессе и личные приглашения в театр…

– А кто занимался выбором газет и рекламой?

– Конечно я! Дягилев не знает парижского общества, он не знал, к кому обратиться, чтобы все было организовано на достойном уровне. Программа – это полдела. Программа сезона – значит взять на себя гарантии и обязательства. А взять на себя гарантии и обязательства – значит составить точный бюджет и придерживаться проставленных в нем цифр.

– В седьмом пункте числится деревянная столешница для письменного стола за 20 франков. За это тоже должен был платить Дягилев? – с сомнением спросил Ленуар. – И за услуги полиции в театре «Шатле» тоже?

– А почему я должен из своего кармана платить за дополнительный стол для рассылки писем по русскому сезону? – искренне удивился Астрюк.

– А вот здесь, почему вы берете себе 2614 франков за авторские права?

– Благодаря моим связям Дягилев получил скидку и отправил Обществу авторов только половину нужной суммы. С моей стороны это была большая услуга, поэтому мы договорились, что он заплатит мне десять процентов с выручки.

– Если было столько расходов и Дягилев остался вам должен, то на каких же условиях вы с ним работаете?

– Мои услуги оплачиваются по тому же принципу, по которому я работаю с американской оперой и Карузо: пять процентов от продажи билетов за вычетом налогов и двадцать пять процентов от общей прибыли. Если она, конечно, есть. После сезона 1909 года, когда Дягилев отказывался выходить со мной на связь и собирался привезти сезон 1910 года в Парижскую оперу, а не в «Шатле», я почувствовал, что меня обманули и предали. Мне больше не хотелось работать с импресарио, который не умеет серьезно подходить к делу.

– Тогда почему же вы все-таки заключили с ним договор на 1910 год и не побоялись устроить два параллельных сезона: итальянский и русский?

– Потому что русские балеты, несмотря на наши с Дягилевым отношения, имели колоссальный успех. Что тут говорить, во многом благодаря моим заботам, как вы видели… Кроме того, у русских и итальянских сезонов разная публика. И разве парижанин, оплачивающий свою ложу в Опере за 3000 франков в год, не может позволить себе пойти в театр «Шатле», когда там выступают русские артисты балета? Одно другому не мешает.

Ленуар просмотрел основные расходы по «Русским сезонам» за 1910 и за 1911 год. Оперные певцы до сих пор обходились антрепризе в полтора раза дороже, чем артисты балета. Один Шаляпин брал себе 55 000 франков, что примерно равнялось стоимости всего кордебалета.

– Учитывая отсутствие оперных певцов, этот год обещает гораздо большую прибыль, чем обычно, не правда ли? – высказал он вслух свою мысль.

– В этом году, – оживился Астрюк, – все зависит от вас. Именно поэтому я и согласился с вами сегодня встретиться. «Послеполуденный отдых фавна» вызвал большой скандал, но парижская публика обожает скандалы! Они притягивают в театр новых зрителей. Все хотят самостоятельно убедиться, что все настолько вызывающе, как об этом написал Кальмет. А вот если Нижинский больше не сможет выходить на сцену…

– Вы хотите сказать «если его убьют или покалечат»…

– Если он не сможет выходить на сцену, и спектакли придется отменить, то я снова рискую потерпеть убытки. Тогда это точно будет последний русский сезон в Париже. У меня есть связи, но без Нижинского их не хватит, чтобы гарантировать успех русского балета. К тому же мой собственный театр откроется только в следующем году. Там все будет по-другому! Но сейчас мне нужна помощь полиции. Мне нужна ваша помощь, господин Ленуар. Сегодня утром я узнал о том, как вы остановили пожар в особняке на улице д’Антен. Остановите пожар и в театре «Шатле».

Астрюк пристально посмотрел на Ленуара, словно пытаясь его загипнотизировать.

– Вы умный человек, Астрюк. Что вы сами думаете о статье Кальмета? Кто за этим стоит? – спросил Ленуар.

– Кальмет – опытный редактор. Обычно он не вмешивается в наши театральные дела, потому что мы – и я, и русские – хорошо ему за это платим. Но, для того чтобы оказывать влияние, даже Кальмету надо удерживаться на своем посту редактора. А это решают акционеры газеты. Или, может, там тоже замешан Дягилев, кто его знает? Серж любит эпатаж и скандалы. От него всего можно ожидать.

– Я вижу, что Дягилев платил за полицейскую охрану в прошлые годы. В этом году мои гвардейцы работают в «Шатле» за счет государства. Если вы хотите, чтобы они проявляли большую бдительность и самоотдачу, заплатите им дополнительно. Они тоже люди и не захотят подвергать себя опасности каждый день ради спасения русских танцовщиков. Вчера у нас уже была бессонная ночь, и я не знаю, что готовит нам сегодняшний день.

– Вам я тоже должен доплатить? – Астрюк пристально посмотрел на Ленуара и поправил свою бабочку.

Когда Ленуар работал в банке, он видел много дельцов, подобных Астрюку. Дельцов, которые прежде всего думали о своем положении, своих интересах, своем доме, своих людях… Чаще всего это стремление к «своему» не добавляло в их жизнь ничего, чем могли бы гордиться их дети.

– Мои услуги не продаются, – ответил сыщик.

За балет!

Услуги Пьера Вилье мог купить любой, кто хорошо заплатит. Обитатель южных парижских окраин с детства имел привычку перевязывать свои жидкие прилизанные волосы в маленький пучок на затылке, за что прославился в узком кругу как «Хвост». Однако паспортом в мир банды «Могикане Монпара» послужили ему не волосы, а умение ловко перерезать глотки своим врагам складной бритвой. Сам он говорил, что обучился этому искусству, когда воевал в Африканских пехотных батальонах. Оттуда обычно не возвращались, а Хвост вернулся. Весь в татуировках и шрамах от ножевых ранений, зато живой. С тех пор его и взяли под крыло могикане.

«Могиканами Монпара» называли самую кровавую банду апачей. Они держали под контролем весь Монпарнас. «Стальные сердца Сен-Уана», «Здоровяки из Ля Виллет», «Душители Берси» по сравнению с ними были финтифлюшками, а «Коты Бельвеля» и «Сердцееды с Гут-д’Ор» и вовсе им в подметки не годились. Единственными, кто мог бы бросить могиканам вызов, были «Волки холма», но они уже дюжину лет контролировали Монмартр на правом берегу Парижа и предпочитали не вмешиваться в чужие дела. В конце концов, у каждого своя территория.

А вот центр Парижа, где находился театр «Шатле», относился к дикой прерии, куда апачи совершали организованные набеги в поисках новой добычи.

Хвост никогда не действовал в одиночку. Могиканин мог выжить только держась за своих. «Своими» он считал парней, с которыми отправлялся в ходку. Все они родились в бедных парижских кварталах, но их объединяли общий кодекс поведения и происхождение. Чем больше могикане любили свою, французскую кровь, тем чаще им хотелось пролить чужую. И им не нравилось, что за последние двадцать лет их родной Монпарнас заполонили чужаки из других стран. Им не нравился новый «Вавилон». Им не нравилось, что их соседями становились итальянцы, испанцы и русские. Им не нравилось, что теперь их заставляли называть всех этих иностранных невеж «мсье». Какие они, к черту, «мсье»? Приезжали в Париж, потому что у них были деньги на переезд и большие планы на захват родины Хвоста.

Власти старались с каждым годом укоротить «резервацию» могикан. Чужаки действовали так же. Они не умели как следует говорить по-французски, но сразу кричали о своих правах и пытались укоротить резервацию, только не могикан, а всех французов. Но Хвоста не обманешь. Он считал себя просвещенным. Обычные могикане думали о мелочах. А он, Хвост, думал сразу обо всем племени. Стратег с широким кругозором – в первую очередь резал чужаков.

Сегодня Хвост был в особенно благодушном состоянии. Задание полностью отвечало его нутру: прийти и показать чужакам, кто тут главный. Работа непыльная, да и куш он отхватил мясистый. Единственное, что смущало: просили обойтись без бритв, чтобы не заляпать кровью весь театр.

Хвост сплюнул и глотнул из городского фонтана питьевой воды. Хм, можно и без бритвы. Драться врукопашную он тоже умел. Попрыгунчики его не пугали. А для порядка попросил парней достать себе пару американских кулаков. Сам он такими не пользовался, но признавал, что вставленные в железные отверстия пальцы били крепче.

Всего он взял с собой три пятерки могикан. Половина – сосунки еще, семеро – его проверенные бойцы. Волонтеров набрал среди бывших трудяг-поденщиков, искавших подработку. Ребята знали свое дело. На площади перед театром собрались очень быстро. Хвост показал всем фотографический портрет главной цели. Кто-то хохотнул, кто-то ругнулся. Затем Хвост по-могикански свистнул, и вся толпа с улюлюканьями бросилась к театру «Шатле».

Гвардейцев, стоявших у входа, смыло волной. Дверь сдалась без особых усилий. Влетая на лестницу, ведущую на второй этаж, Хвост орал во все горло припев «Марсельезы»:

К оружью, гражданин!

Сомкнем наши ряды!

И все его люди подхватывали:

Вперед! Вперед!

И нивы наши и сады,

Вмиг кровь нечистая зальет!

На сцене не привыкли обращать внимание на шум на первом этаже. Мало ли кто это мог быть? В театре всегда людно. Рабочие, перетаскивающие декорации, доставщики, гости, журналисты… Однако на этот раз шум и топот ног резонировали все громче. Фокин поморщился и слез со стула. Что-то не так.

Танцовщики опустили руки. Некоторые потянулись за полотенцами. Репетиция продолжалась уже два часа. Надо было отдышаться. Все устали, хорошо, что сегодня представления не будет и наконец-то отдохнут.

Тем временем гул нарастал. Там что-то поют… Неужели «Марсельезу»? Как-то не похоже на простых рабочих…

Первым очнулся Турно.

– Заприте все боковые двери! Быстро! – скомандовал он своим гвардейцам. – Мсье Фокин, поднимитесь на сцену, а я посмотрю, что там за беспорядки.

Великан широкими шагами подошел к дверям, ведущим к главной лестнице театра. Еще один шаг, он их откроет, и ситуация прояснится. Фокин вытер со лба пот и велел принести воды. Гимн Франции звучал уже со всех сторон. Снаружи начали колотить в запертые двери. Опершись на спинку своего стула, хореограф обернулся к Турно.

– Что там, господин…

Но Турно не успел ответить. В эту минуту правая половина двери распахнулась и с размаха ударила его в голову. Шеф гвардейцев покачнулся и рухнул на пол. На пороге стоял парень в вельветовых штанах и клетчатой рубашке. Его волосы были перевязаны красным шейным платком, а поперек лба протянулся старый шрам.

– Сюда! Проход открыт. Попрыгунчики тут!

Фокина передернуло. «Попрыгунчики»? Что за мерзкие шутки?

За непрошеным гостем в зрительный зал один за другим влетали остальные. Гвардейцы что-то кричали, пытались остановить врывающихся в помещение рабочих, но те волной разливались между кресел.

– Русские попрыгунчики! Чужаки! – кричали они. – Пошли вон из нашей страны! Да здравствует Франция! До здравствует король! Где Нижинский?

Фокина обдало жаром. Надо бежать! Бежать?! Он огляделся на своих артистов. Девушки жались друг к другу. Танцовщики тоже растерянно собирались в группы. Пианист поспешно карабкался на сцену. По углам партера и в проходах бандиты уже схватились с гвардейцами. Нет, все слишком быстро! Слишком быстро! В глазах плыло. Фокин пытался сконцентрироваться, но сконцентрироваться никак не получалось. Он схватил стул и тоже запрыгнул на сцену. Нижинский закрыл собой Броню и Веру Фокину и отступал за кулисы. Вера всхлипывала.

– Где убийца? Все русские убийцы! Все русские варвары! Бей их! – орал Хвост, распаляя своих ребят.

В ушах у Фокина сильно звенело. Вера заплакала. Нижинский закрыл ее собой и что-то орал ему, Фокину, показывая рукой за кулисы.

– Шва-ы-ы! Шва-ы-ы-ы! – доносилось до ушей хореографа.

Фокин не мог разобрать. Тогда Нижинский сам бросился за кулисы и вылетел оттуда со шваброй.

Швабры?! Ах вот что задумал этот мальчишка! Артисты балеты – сильные и быстрые, у них развиты все мускулы тела, но они с детства избегают стычек и не умеют драться. Но Нижинский прав! Они все умеют фехтовать, черт побери! Фехтование изучают в школе балета наряду с музыкой!

Фокин бросился к своей труппе и тоже заорал что было мочи:

– Швабры! Берите и стулья! Вооружаемся! Разбиваемся на пары! Па-де-де, я сказал! Держите их на расстоянии! В круг! Ноги! Берегите ноги! Они хотят убить Нижинского!

Танцовщики хватали швабры и палки и становились в круг. Через пару минут вся труппа напоминала греческую фалангу с торчащими из нее вместо копий швабрами и ножками стульев. В центре стояли Нижинский, Броня и Вера.

– Бей их! – раздалось уже совсем близко от сцены.

Фокин схватил свой стул и замкнул круг.

– Стоим, ребята! За балет, едрена мать!

Утка с грибным соусом

Раймонд Фейдо поправил шелковый галстук в форме бабочки. Кончики его густых усов свисали по обеим сторонам от мясистой нижней губы, а полуприкрытые по-лягушачьи глаза свидетельствовали только о том, что главный акционер газеты Le Figaro не чувствует надобности открывать их полностью. Он понимал, что агента Безопасности парижской полиции ему не съесть, как комара, поэтому скрестил жилистые пальцы рук и приготовился перетерпеть раздражающее жужжание. В конце концов, официант уже принял заказ, а это значит, что первое блюдо в зал ресторана La Crémaillère принесут всего через пару минут.

Ленуара это безразличие раздражало еще больше. После погрома из театра «Шатле» пятерых гвардейцев и самого Турно увезли на карете «Скорой помощи» в военный госпиталь. С разбитыми головами. Если кто-то из них сегодня ночью умрет, их смерть будет на совести Ленуара.

Артисты балета сражались отчаянно, и это их спасло: нападавшие не ожидали такого отпора от «попрыгунчиков». В результате выступать не смогут только трое, но ноги целы даже у них. Нижинский отделался парой ушибов, Фокину расцарапали сломанной ножкой стула всю грудь…

Дело разрешилось, когда Люси Жанвиль вызвала в театр бригаду пожарных. Почувствовав себя в меньшинстве, бандиты и рабочие пошли на попятную. Гвардейцам удалось арестовать несколько самых неповоротливых из них и увезти в префектуру на допрос. Пизон уже их обрабатывает.

А Ленуару все еще не давал покоя вопрос о том, кто же надавил на Кальмета, чтобы тот выступил против русских? После разговора с Астрюком он достал у агентов, следивших за политическими, список самых крупных акционеров Le Figaro. Возглавлял этот список Раймонд Фейдо – государственный советник в Министерстве внутренних дел.

И вот они сидят в ресторане, напротив министерства, и готовятся жевать утку, залитую грибным соусом, в то время как Турно сейчас, возможно, умирает в госпитале, а Николь до сих пор мучается от головной боли у себя в квартире. От бессонной ночи и всех происшествий последних суток Ленуара раздражали даже кремовые шторы на окнах ресторана. Какого черта их там вообще повесили?

– Вы думаете, я знаю, что творит Кальмет в редакции? Главного редактора нанимают, как шеф-повара в ресторан, – невозмутимо сказал Фейдо. – Он уже знает свою кухню, своих помощников, все рецепты блюд он уже придумал. Если я начну диктовать своему главному редактору, о чем писать, зачем тогда мне нужен этот редактор? Я ему не цензор и не секретарь, чтобы вычитывать каждое написанное слово.

– Однако Кальмет раньше никогда не запрещал статьи театрального критика Брюсселя. Он сослался на полученные от читателей письма…

– Конечно, мы внимательно читаем все письма наших подписчиков. Разве это не долг каждой уважающей себя газеты?

– Обычно в газетах этим занимается не главный редактор.

– Если только письма не отправлены на его имя, любезный.

Официант принес блюда, и морщинки на лбу Фейдо разгладились. Правый глаз чуть приоткрылся, наслаждаясь видом горячей птицы. Ленуар чувствовал, что от запаха грибного соуса его начинает тошнить.

– Хорошо, значит, в Министерстве внутренних дел не придерживаются антирусской позиции, – перешел в наступление сыщик.

Фейдо отрезал кусочек утятины и с наслаждением положил его в рот.

– Русскими делами занимается Министерство внешней политики, мсье Ленуар. Часто им даже уделяют слишком много внимания, чем это требуется для благополучия Франции.

– Русские – наши союзники по договору Антанты. Если мы хотим выжить в Европе, следует дорожить такой дружбой. – Ленуар отрезал не залитый соусом кусочек спаржи и тоже приступил к ужину. Сегодня он еще не обедал. Спаржа показалась ему вершиной кулинарного искусства.

– Русские – наши союзники, но не друзья. И англичане нам не друзья, любезный сыщик. В вопросах выживания в Европе французам нужно полагаться только на себя и инвестировать не в развитие русской экономики, предоставляя займы налево и направо, а в развитие национальной промышленности. Вы знаете, что даже в нашей стране еще не со всеми крупными городами налажено железнодорожное сообщение? Вы знаете, сколько еще нужно электрифицировать предприятий?

Фейдо снова поправил свой галстук-бабочку и погладил кончиками пальцев синие запонки с изображением желтой лилии.

– Я верю в гармоничное развитие и в то, что изоляция для любой страны губительна. Иногда нужно уметь выстраивать отношения даже с теми, кого раньше не понимал, – сказал Ленуар.

– Но русские – это аристократы и мужики, а англичане – грубые островитяне, которые думают только о своих интересах…

– Если лилию долго называть подорожником, со временем люди перестанут улавливать ее аромат… – осторожно заметил Ленуар. Фейдо повернул руки так, чтобы запонки прижимались к столу. – Кто же, по-вашему, строит козни против Дягилева?

– Дягилев сам любит устраивать скандалы и привлекать внимание к своей труппе. Его проблема в том, что он хочет стать художником и музыкантом, но не способен к творчеству. Он притворяется деловым человеком, но для этого тоже нужен талант. Безалаберность в ведении счетов «Русских сезонов» очень задевает Габриэля Астрюка…

– Интересно, я как раз сегодня с ним встречался, – сказал Ленуар.

– Астрюк тоже строит из себя любителя прекрасного, но больше всего он любит деньги. И в отличие от Дягилева, у Астрюка есть к этому призвание. Он очень плохо отзывался о русском сезоне 1909 года.

– Он мне рассказал о дефиците…

– А рассказал ли он вам о том, сколько писем и конфиденциальных отчетов он разослал тогда и нам, и русским, чтобы окончательно погубить репутацию Дягилева? Как он называл его обманщиком и рекомендовал директору Оперы Гарнье никогда не вступать с Дягилевым в деловые отношения?

Фейдо развел руками и снова машинально погладил свои запонки.

Ленуар задумчиво отрезал кусочек утки, уже не обращая внимания на соус. Горячее мясо быстро растаяло во рту. По мере того как ужин аккомпанировал разговору, к Ленуару возвращался аппетит. Он вспомнил, что уже видел такие запонки раньше.

Не ждать, а действовать

Вечером началась гроза. Город вздохнул, радостно подставляя серые крыши под струи воды. Парижане торопились домой, перепрыгивая через лужи, а Габриэль Ленуар спешил на остров Сите, в префектуру полиции.

Марсель Пизон, шеф бригады краж и убийств, весь вечер провел за допросами и не успел уйти до грозы. Все это время ему казалось, что сегодня он, словно тяжелый письменный стол, все больше срастается со своим кабинетом. Однако теперь, наблюдая из окна, как хлещет по улице дождь, и вспоминая о побитых гвардейцах, он думал, что это не самое плохое, что может случиться со старым шефом полиции.

Ленуар вломился в кабинет в свойственной ему манере – без особых формальностей. С его шляпы капала вода. Пизон посмотрел на свой чистый паркет и вздохнул.

– Шеф, какие у вас новости? – с порога спросил Ленуар.

– А где ты был? Почему дело о Нижинском ведешь ты, а допрашивать всякий сброд должен за тебя Пизон? Наверняка утешал свою русскую журналистку? – проворчал Пизон.

– У вас есть новости, шеф? – настаивал на своем Ленуар.

– Одни участники погрома – члены банды «Могикане Монпара». Хвосту удалось уйти, а остальные его боятся и молчат. Да и сами не знают, кто их нанял побить русских. Сказали, правда, что велено было метить танцовщикам не в голову, а по ногам. Значит, действовали не стихийно, а осознанно, Ленуар, – покачал указательным пальцем Пизон.

– А рабочие откуда? – спросил Ленуар.

– Поденщики. Они и вовсе то мычат, то клянут на чем свет стоит всех иностранцев. А еще мануфактурные были.

– Говорят, что они пели «Марсельезу», когда напали?

– Да, орали припев…

– А что еще они кричали? – Ленуар весь обратился в слух.

Пизон посмотрел на своего подопечного и устало шлепнулся в свое продавленное кресло.

– «Да здравствует Франция! Да здравствует король!» – вот что они кричали… Я сдал рабочих в политический отдел, пусть там разбираются. Некоторые даже не знали, как зовут Нижинского. А ты где был?

Ленуар молчал. Казалось, он погрузился в собственные мысли и забыл о существовании начальника. Пизон нахмурился. Всю жизнь он отдал полиции, а от лучших агентов никогда даже «спасибо» не услышишь…

– Шеф, по-моему, я что-то нащупал, – очнулся наконец Ленуар. – Вам не кажется странным, что Хвост распевал «Марсельезу», республиканский гимн, а рабочие кричали «Да здравствует король!»? Бандит выбрал припев только из-за слов, как настоящий «могиканин», в политике и лозунгах он не разбирается. Но почему рабочие кричали «Да здравствует король!»?

– Они потеряли свои рабочие места и попали под влияние?

– Именно! Ими манипулируют. Сами они хотят только социальной справедливости! Они хотят хлеба, и их недовольство используют против правительства. Штрих первый. А кто у нас в оппозиции действующему правительству? Партий много, но кто среди них за короля выступает? Правильно, националисты. Штрих второй. Вы спрашиваете меня, где я был. Я ужинал, но не с Николь, а с одним из главных акционеров Le Figaro Раймондом Фейдо.

– И что он тебе сказал? Небось только улыбался и ласкал твой слух речами, отполированными в государственном совете, – снова проворчал Пизон.

– Да, шеф. Этот человек никогда не станет откровенничать с полицией, но наша встреча не прошла даром.

– Неужели? Ты поужинал в хорошем ресторане? – у самого Пизона уже давно урчало в животе, поэтому разговоры об ужине его несколько раздражали.

– Он невольно выдал себя. Фейдо носит очень оригинальные запонки. На круглом синем фоне желтая лилия…

– Да, учитывая то, что мы живем во Франции, это более чем оригинально, Черный. Браво! Ты очень наблюдателен.

– Это не просто лилия. Это лилия, обведенная желтой линией в золотом кольце, – продолжал сыщик.

– И что это значит?

– Это значит, что мсье Раймонд Фейдо – член националистической партии «Аксьо́н франсе́з», хотя официально он просто государственный советник. Штрих третий и последний. Он все отрицает, но только он мог заставить Кальмета снять статью Брюсселя. До сих пор я шел по ложному следу. Мне казалось, что на Нижинского охотится один человек, я искал личные мотивы, но я ошибался! Как может один человек заварить такую масштабную кашу? Сначала убийство Чумакова… Убийца не знал, как выглядит Нижинский, поэтому перепутал его с другим танцовщиком. Значит, его кто-то нанял, а он допустил ошибку. Затем эта история с отравленной помадой… Беркли заявила, что хотела отомстить Нижинскому. Может, это и так. Но может, ей кто-то подсказал эту идею? Зачем кардиналу пытаться отменить спектакль и угрожать католикам отлучением от церкви? Кто мог попасть на праздник Пуаре и не побояться поджечь его дом, чтобы достигнуть своей цели? Этот человек либо очень высоко стоит и обладает широкими связями… Либо речь идет об организованной группе людей. В любом случае за этим скрывается партия «Аксьон франсез»! Все сходится, Пизон.

– «Аксьон франсез»? Тогда это не наше дело… – насупился Пизон.

– Но мы уже по уши в этом деле, шеф! Если мы ничего не предпримем, в этот раз спросят с нас, потому что я до сих пор не нашел убийцу Чумакова. Норман еще здесь?

– Норман Дюбантон? Зачем он тебе?

– Он ведь давно в политической бригаде… Нам нужен список членов партии «Аксьон франсез».

– Он тебя терпеть не может, Черный.

– Это не важно, речь сейчас идет не обо мне, а о том, чтобы закончить это проклятое дело!..

Через десять минут в кабинет Марселя Пизона просочилась тень Дюбантона. Под глазами у агента висели мешки, а тонкое безусое лицо морщинилось от усталости. Он протянул Пизону копию набранного на печатной машинке списка членов партии «Аксьон франсез», стараясь даже не коситься в сторону Ленуара.

– Лично вам в руки, мсье Пизон.

Шеф бригады краж и убийств покачал головой и, не глядя, передал список Ленуару. Дюбантон скрестил перед собой руки и сказал:

– Это конфиденциальная информация. Если список попадет не…

– Не волнуйтесь, коллега, список в нужных руках, – просматривая документ, заявил сыщик. – Я не буду выносить его из кабинета, а попытаюсь запомнить. Здесь всего две дюжины имен. Фейдо, шеф, значится одним из первых.

– Раймонд Фейдо? Да, мы следим за ним, он неприкасаемый, но и не самый опасный.

– А кто же, по-вашему, самый опасный? – спросил Ленуар, не отрывая взгляда от бумаги. – Шарль Моррас?

– Моррас – идеолог партии. Он опасен тем, что воздействует на умы людей, но поскольку сам он никого не убивает, нам не за что его арестовывать.

– А где можно послушать его речи?

– Тебе, Ленуар – нигде. Члены партии «Аксьон франсез» не допускают полицию на свои сходки. А по тебе издалека видно, что ты сыщик. Наши люди годами работают, чтобы вовремя добывать сведения о деятельности этой партии, а ты хочешь просто прийти и послушать… Нет, так просто это невозможно!

– Предоставь это мне, Дюбантон. Я не спросил, как мне проникнуть на их собрание. Я спросил, где мне найти этого Морраса.

Пизон закатил глаза. Когда Ленуар что-то хотел, его ничто не могло остановить…

– На обувной фабрике Эмиля Дрессуара. Моррас будет завтра там выступать. Это в Бельвиле, на улице Рампаль. Только сразу предупреждаю: вход туда исключительно по рекомендации товарищей, а тебя никто рекомендовать не будет. Нельзя так быстро завоевать доверие.

Ленуар вернул Пизону список и кивнул. Настенные часы показывали десять тридцать. Время ускользало, но сегодня сыщик настроился его догнать. В конце концов, слово «аксьон» предполагало «действие», а не «ожидание».

По долгу службы Ленуар знал Бельвиль не понаслышке. Но как пройти и затесаться среди рабочих, если на тебе белая сорочка и черный сюртук? И к кому обратиться в столь позднее время за помощью? Сыщик вышел из префектуры и повернул к дому Люсьена де Фижака. Дай бог, Беатрис не будет сердиться за столь поздний визит.

Жена художника ничего не сказала – ей еще нужно было уложить спать старших детей. Она поспешно провела Ленуара к мужу и строго приказала не шуметь.

Де Фижак еще не спал. На завтра оставалось дописать парадный портрет продавца сосисок с соседней улицы. Художник пыхтел и никак не мог сделать так, чтобы хозяин лавки ничем не походил на свои сосиски. Однако чем дольше он водил кистью по холсту, тем явственнее проявлялись лоснящиеся щеки и упитанные губы господина Форгезе.

– Прекрасная работа, – прокомментировал Ленуар. – Форгезе будет счастлив получить такой реалистичный портрет.

– Ах, это ты? – вздрогнул де Фижак. – М-да, еще расплатится со мной потом сосисками…

– Уверен, что детишки очень оценят этот вклад в семейный погреб.

– Придется еще раз переписать… Иначе боюсь, что это будут наши последние сосиски. Каким тебя ветром занесло?

– Мне нужна твоя помощь, вернее, одна из твоих старых роб.

– Что?!

– Ну, ты же рисуешь в синих или белых робах, правильно? Мне нужна одна из самых замызганных, причем срочно. – По взгляду Ленуара де Фижак с удивлением понял, что друг не шутит. – А еще лучше, если ты превратишь меня полностью в рабочего. Ты ведь часто ходишь делать наброски на заводы?

Де Фижак тщательно вытер кисточку и закрутил тюбики с краской, а потом посмотрел на Ленуара.

– Просто рабочего из тебя не получится, – сказал он.

– Мне и не нужно быть просто рабочим. Я должен походить на рабочего-холостяка из Бельвиля. Возьмешься?

– Что ж… Давай попробуем. Это хоть на несколько минут отвлечет меня от сосисок…

Через полчаса Ленуар вышел в Париж в рабочей робе синего цвета с белыми разводами по всей ткани. Де Фижак распушил ему усы, а на голову нацепил старую кепку. На руки Ленуар надел тонкие перчатки: они скрывали отсутствие мозолей и его ухоженные ногти. Края брюк пришлось специально покрасить смесью киновари и синей, чтобы они не выдавали в новоиспеченном рабочем человека, имеющего несколько комплектов одежды на воскресный выход в люди.

Коты и кости Бельвиля

2 июня 1912 г., ночь с субботы на воскресенье

В парижском квартале Бельвиль изысканным было только название – «красивый город». Все остальное в нем было простым, и подчас эта искренняя простота прикрывала собой неприхотливость местных жителей, которую сами они, впрочем, называли «нищетой». С возрастом Ленуар научился относиться с большой долей скепсиса и к «замечательно богатым людям», и к «честным беднякам». Характер и тех, и других развращался, только первые страдали от достатка денег, а вторые – от недостатка. Все они умирали от жажды утолить свои потребности и от ненависти друг к другу. После нескольких лет работы в банке Ленуар давно усвоил, что и богатство, и беднота высушивают в человеке все то прекрасное и индивидуальное, что делает его человеком. Сам Ленуар верил, что каждый должен жить по средствам и при необходимости иметь возможность заработать эти средства, но необходимость не должна приравниваться к модному аксессуару текущего сезона.

Благородные парижане старались избегать Бельвиль. А рабочие и иммигранты Бельвиля старались избегать благородных парижан. У них были свои общежития, свои заводы, на которых они трудились с утра до ночи, и свои кафешантаны, куда они приходили отвести душу. В квартале действовала банда апачей «Коты Бельвиля», которые, не желая ни работать, ни попрошайничать, в основном занимались сутенерством.

Сыщик шел по темным улицам Бельвиля. Обувная мануфактура раскинулась на целый квартал – пройти мимо было невозможно. Для обслуживания такого монстра с длинной дымящейся трубой, походившей на подточенный рог быка, требовалось несколько тысяч мужчин и женщин. Мануфактура предоставляла им общежития, которые располагались поблизости. Во двор одного из таких общежитий и направился Ленуар.

Близилась полночь. Во дворе сидела только пыльная стайка ребят лет двенадцати. Все по-взрослому курили папиросы.

– Заблудился, дядя? – крикнул Ленуару самый бойкий из них. Все остальные сразу затихли.

– Да, котик, заблудился.

Все ребята переглянулись.

– Какой я тебе котик? – спросил малец, отбрасывая докуренную папироску в темноту.

– А разве вы не «Коты Бельвиля»? Извиняй…

Пареньки нахохлились, им явно льстило, что незнакомый дядька их записал в самую авторитетную банду района. Главарь загадочно улыбнулся и сказал:

– Так че ты ищешь-то? Может, мы и подскажем…

– Ищу вот с кем поиграть, – сказал Ленуар. – После грозы не спится. Где ваши отцы-то играют?

Ребята снова переглянулись. Все ждали решения предводителя. Тот сплюнул и сказал:

– Поль, проводи дядю к Рогажке.

В ту же минуту из стайки резво выпорхнул мальчик лет девяти. Он улыбнулся и махнул Ленуару, мол, идем за мной. Они вошли в дом, прошли через коридор, ведущий в следующий двор, и Поль кивнул в сторону группы четверых рабочих. Седой, лысый, толстяк и косоглазый – обозначил их для себя Ленуар. Все они сидели на корточках в кругу и по очереди бросали кости. Ленуар обернулся, чтобы поблагодарить мальца, но того уже и след простыл.

Кости вылетали из разжатых ладоней, и бам! – застывали на старой квадратной фанере, которая лежала на вымощенном камнями дворе. Ленуар не любил азартные игры. Процент случайности в них перекрывал стратегию. Даже на скачках можно было анализировать состояние скакунов, жокеев и владельцев лошадей… Даже в простых карточных играх можно было анализировать статистику взяток… Но начни играть и ставить на орла или решку – и быстро попадешь в западню русской рулетки, где ты можешь выжить, но, скорее всего, просто застрелишься. Так же было и с костями. Случайность или подделанные кости – вот и все развлечение.

– Три поросенка! – крикнул самый старший из рабочих, показывая, что у него выпало три двойки. Все участники игры протянули ему по монетке.

– Тебе сегодня фартит! – обратился к победителю тура толстяк.

– Счастливая рука! – вздохнул косоглазый.

– Давайте следующий тур! – скрипучим голосом сказал товарищам лысый, поднимая глаза на Ленуара. – А ты чего? Новенький? Тебя кто сюда привел?

– Пацан из соседнего двора. Сказал, что с вами можно поиграть.

– Ты откудава такой синий-то? У нас на фабрике синих роб-то уже два года как не носят! – заметил косоглазый.

– Так я недавно устроился, каучуковые подошвы под прессом прогоняю. Форму еще и не выдали, разрешили в старой пока, – Ленуар подошел поближе и присел на корточки.

– Ага, там разрешили, а мы не разрешаем, – снова скрипнул лысый. – Мы тут свою канифоль тянем, по-нашенски. А ты иди в другой двор.

Старший крякнул и дал лысому подзатыльник:

– Канитель, а не канифоль, умник!

Лысый упал на одно колено на землю и потер голову, а старший спросил у Ленуара:

– У тебя деньги-то есть, прокатчик?

– Не заработал еще, но, если разрешишь, я просто посмотрю. Не спится мне что-то. Бессонница у меня.

Старик взглянул на сыщика и, помедлив, кивнул:

– Эх, и меня бессонница часто мучает. Ночью мучает, а днем руки скручивает, ха-ха-ха! А то, что денег у тебя нет, так это плохо.

– Конечно, ты у нас сегодня уже все денежки вытянул. Остались гроши одни, – пожаловался вслух толстяк.

– А ты не ворчи, ворчун! Сегодня 3 июня, а это праздник Св. Елены – у меня так мать звали, вот она и помогает мне с того света, – ответил старший и обратился к Ленуару: – Ладно, нет денег, сиди тогда тихо.

И рабочие принялись играть дальше. Старику действительно везло больше всех. Толстяк тоже иногда выигрывал, а лысому и косоглазому не везло. Вскоре у косоглазого осталась только одна монетка и последний тур. Он бросил кости.

– Две звезды и рельсы! – Кости показывали две пятерки и шестерку. Старик оживился: – Рельсы будешь перебрасывать?

Косоглазый уже было потянулся к кубику, но тут вдруг почувствовал, как его за локоть схватил новенький. Ленуар шепнул на ухо:

– Оставь так!

С грустью посмотрев на выпавший результат, косоглазый сказал:

– Перебрасывать не буду.

Следующим бросил кости лысый.

– Подошва и два нуля! – Кости показывали тройку и две единицы.

Затем настал черед толстяка.

– Эх, домик, ноль и звезда! – «домиком» он назвал четверку.

Последним бросил старик:

– Две звезды и подошва! Выигрыш за тобой, Рогаж! – обратился он к косоглазому, впервые называя его по имени. Рогаж просиял и забрал себе все монетки. Игра продолжалась.

Чем дольше они играли, тем чаще теперь косоглазый поглядывал на Ленуара, словно увидев в нем свой талисман, приносящий удачу. И удача к нему постепенно возвращалась. Старик начинал злиться, а лысый смотрел на Ленуара как на ночного призрака.

– Эй, хватит ему помогать! Что ты киваешь-то? – завелся наконец толстяк.

– Так не я ведь решаю, тут как кости выпадут, – ответил Ленуар.

– Ага, демон ты, а не как кости выпадут. С тех пор как ты пришел, Рогажка все сегодняшние ставки отбил!

– Это верно, – вмешался старик. – Мне уже и Св. Елена не помогает. Шли бы вы все отсюда… Припозднились мы. Расходимся.

– А как же игра? Ты все равно больше всех сегодня оттяпал! – спросил толстяк.

– Завтра продолжим.

Старик встал, разогнул спину и, не прощаясь, пошел в дом. Игроки пожали друг другу руки и тоже начали расходиться. Остались только косоглазый и Ленуар.

– Спасибо тебе, что помог отыграться! Я Седрик Рогаж, если бы пришел сегодня с пустыми карманами, жена бы еще выволочку устроила… – рабочий пожал руку Ленуару и спросил: – А ты секретом-то поделись, а? Откуда знал, когда надо перебрасывать, а когда нет?

Ленуар не стал объяснять, что, получив с первого раза высокий результат на костях, девять игроков из десяти перебрасывают одну кость в надежде увеличить счет. Обычно это ошибка. Если не перебрасывать кость, то и у других игроков будет только один ход. А по статистике им сложно получить результат выше, чем у первого игрока. Тут нужно уметь вовремя остановиться. Азартные игры Ленуар не любил и где-то внутри подозревал, что сегодня им с Рогажем просто повезло. Эту простую мысль он и озвучил своему новому знакомому.

– Вот бы мне так каждый вечер везло! Ха-ха! Ладно, пойдем отметим это дело! Я знаю тут одну пивную, там только наши.

– «Наши»?

– Из Па-де-Кале. Мы и в общаге вместе держимся, за нами два этажа. Ты сам-то откуда будешь?

– Из Центра.

– Ну, твои тоже недалеко живут. Если еще не знаешь их, то скоро познакомишься! Пойдем!

– А иностранцы у вас работают? – спросил Ленуар.

– А что? – поднял на сыщика свои косые глаза Рогаж.

– Терпеть не могу этих макаронников и поляков. У нас и так работы не для всех хватает, а тут еще их корми… – Ленуар чувствовал, что идет по тонкому льду, но на дворе стояла ночь, а собрание Моррас будет проводить уже завтра. Надо было идти ва-банк, он сделал ставку на случай. И ему повезло.

– Они еще и размножаются, как тараканы! У каждого – по целому выводку детей! – хмыкнул Рогаж. – У тебя есть дети?

– Нет. А у тебя?

– Трое. Но так мы же в своей стране, черт побери! А ютимся в Бельвиле, как чужие. Моррас всегда говорит, что «политическое место страны следует за ее экономическим ростом». А куда Парижу расти-то, если все нажитое французскими рабочими распределяется между чужаками? – с каждым словом Рогаж заводился все больше и больше.

– Вот и я говорю: нашей стране нужно развиваться, а не кормить чужие рты! – Ленуар сжал кулак и погрозил им невидимому врагу. – Слышал, как разгромили театр «Шатле», где выступали русские? Получается, что у нас отняли даже балет!

Рогаж оглянулся вокруг, наклонился поближе к Ленуару и гордо прошептал:

– Я не только слышал, но и сам был в том театре!

– Ты?!

– Ага. Нас Землеройка туда отправил, товарищ по партии. Он просвещенный, уже давно встал на правильный путь. Путь воина. Мне до него еще далеко. Но он сказал идти бить русских, мы с приятелем и пошли. Я, правда, не думал, что танцовщики окажут нам такой отпор. Ну, хоть попугали их, и то хорошо!

– Вот это да! Вот вы молодцы! Я бы тоже пошел! – убедительно горячился Ленуар. – Даже выпить охота за вас, брат!

– Так ночь только начинается. В этой пивной работает мой кум, она всегда допоздна открыта… – повернул за угол Рогажка.

Новоиспеченные приятели вошли в кабак «У папаши Николя» и заказали себе крепкого вина.

– За Францию! – поднял бокал Ленуар.

– За родину и французов! – поднял бокал Рогаж.

Со временем к ним присоединились и другие рабочие. Все кричали, хлопали ладонями по столу. Кто-то загорланил песню – остальные подхватили. Настроение было такое, что поднеси спичку – она сразу загорится.

Ленуар сначала выдерживал алкоголь достойно, но постепенно то ли от духоты в пивной, то ли от громких голосов в голове начинало звенеть, а агент парижской префектуры полиции начинал хмелеть. Основная миссия была выполнена – Рогаж уже хлопал нового приятеля по плечу и уже обещал его завтра провести на выступление Шарля Морраса. С чувством внутреннего облегчения сыщик выпил очередной бокал вина с криком «За Францию!» и опустился на липкий стул. Про Землеройку ничего толком сообщить не смог. Сказал только, что тот часто приходил на собрания в черном и держался особняком. Но если следовать этому описанию, за Землеройку могли принять даже Ленуара.

Между тем к такому же пьяному в стельку Рогажу подсел один из завсегдатаев заведения. Наклонившись к косоглазому рабочему, он тихо спросил:

– Ты зачем сюда флика привел? Продался, гнида?

Рогаж вздрогнул.

– Этот полицейский меня два года назад в скрипку засадил так, что пришлось потом волынку в тюрьме тянуть несколько месяцев. А ты, Рогажка, его сюда приволок…

Седрик Рогаж посмотрел на Ленуара. Зрачки косого сузились, словно смотрели на зажженную спичку.

Ход каминных часов

2 июня 1912 г., вечер воскресенья

Черный дым и вонь от горелой мебели… У Брони на глазах слезы. От отчаяния или от дыма? Николь не понимает. Она трясет Броню за плечи и кричит ей: «Ты меня слышишь? Сдирай шторы! Ты меня слышишь? Их надо намочить!» Но Броня не отвечает. В ее глазах ужас. Она смотрит на Николь и шепчет: «Нет! Ты… посмотри на свою шею… Нет!»

Николь вздрагивает и заставляет себя поднять веки. Что это? В руках у нее простыня. В груди болит, дышать тяжело. Она дома?.. Да, это ее комната… Все закончилось… Только голова кругом. Николь вспомнила про вчерашнюю ночь. Помада… Ленуар… Где он?..

Часы на камине показывали уже полдень. Тик-так, тик-так… Этот звук начал сводить Николь с ума. Надо было встать, но тело ее не слушалось. Какой сегодня день? Воскресенье! Значит, в редакцию она не опоздала, потому что редакция закрыта…

Николь с трудом приподнялась и потянулась за домашним платьем. У него на рукаве разошелся шов. Почему Ленуара нет рядом? Ведь он ее привез домой. Или это был не он? В голове все смешалось. Николь встала и обошла все комнаты. Там было так же пусто, как в ее сердце. «Тик-так, тик-так», – все громче тикали каминные часы.

На глаза снова попалось разорванное платье. Надо зашить прореху. Надо навести порядок в доме, и тогда в голове тоже все прояснится. Да и Ленуар наверняка скоро вернется. Нужно было поторапливаться.

Николь любила шить, просто не любила себе в этом признаваться. Готовое платье стоило дорого, да и не всегда хорошо сидело на плечах и на талии. Мать научила Николь шить еще в детстве. Со временем бывшая продавщица в Bon marché с ловкостью заправской швеи научилась шить себе платье и подгонять готовое, купленное в магазине.

Швейная машинка Singer обошлась им с матерью дорого, но с тех пор верно им служила. Особенно было приятно заниматься рукоделием, пока маман отдыхала в Ницце или в Ментоне со своим очередным поклонником: никто не стоял у Николь над душой и не делал замечаний о том, ровный вышел шов или нет.

Девушка заправила в машинку синюю нитку в тон платья, проверила шпульку и натяжение нити и за пару минут прострочила рукав. Щелкнув ножницами и спрятав концы от шва, Николь удовлетворенно посмотрела на результат своей работы и снова переоделась.

Десять тридцать. Габриэля не было. Позавтракав на скорую руку, Николь подождала еще час, воображая себя верной супругой и представляя, как тепло встретит полицейского, когда он вернется, как поблагодарит его за то, что отвез ее вчера домой… Однако за это время никто к ней так и не постучался. Романтичный образ преданной супруги явно существовал только у нее в голове.

Ровно в полдень Николь отправилась на кухню. Сначала решила, что приготовит овощное рагу только для себя. На одну персону. Но руки сами начистили овощей на всю кастрюлю. Пообедала. Часы на камине тикали нестерпимо громко, поэтому Николь подошла и развернула их к стенке.

Попробовала почитать, но через две страницы поняла, что не знает даже, какую книгу взяла с полки! Бросила. Что же это получается? Где этот Ленуар? И вообще, с чего это вдруг ей, прогрессивных взглядов девушке, почти суфражистке, сидеть в аккуратном платье и ждать какого-то… какого-то тайного агента французской полиции, когда он становится настолько тайным, что исчезает на целый день! Завтра в конце концов надо идти на работу в редакцию, а потом еще отвести, как обещала, Нижинских к Кристиану для заказа обуви.

В квартире было жарко и пусто. Николь сняла свое домашнее платье и накинула сорочку. Девушка убрала все бумаги с письменного стола и задвинула швейную машинку в дальний угол. Потом вытащила из шкафа тяжелую печатную машинку Remington и поставила ее прямо по центру стола.

Когда мать узнала о том, что Николь взяли в редакцию Le Petit Parisien, она сначала очень взбеленилась, но перед самым отъездом на море подарила дочери печатную машинку, купленную у старьевщика. Машинке было уже лет двадцать. Белые круглые кнопки и железные рычажки с буквами закрывали две изящные лакированные крышки с цветочными мотивами. Раньше Николь всегда писала от руки, но пришло время разобраться с новым для нее аппаратом. Если она научится быстро печатать, то сможет сдавать свои статьи в самом современном виде: на отдельном листе для редактора и полиграфиста и копию – для архива. Николь вставила бумагу и написала заголовок «Когда Пуаре играет с огнем»…

Печать на машинке заняла весь оставшийся день. Николь не торопилась и, чтобы не сделать ошибок, заранее продумывала каждое предложение. Опечатки все равно случались, но девушка была им даже рада. Набрав всю статью, она заправляла новый лист под массивный крутящийся цилиндр и начинала печатать текст заново. С каждым ударом появлялась новая буква, а в голове стирались оттенки мрачных мыслей. К концу вечера Николь окончательно взбодрилась, сложила статью в ящик письменного стола и решила, что раз гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

Надев модное зеленое платье в два полупрозрачных слоя и шляпку с рыжим пером, Николь направилась на площадь Бюси. В конце концов, может, с Ленуаром что-то случилось? После одного из своих романов с персидским князем мать всегда говорила: «Судьба подобна благородной арабской кобылице: трусливого сбросит, а мужественному покорится». Пребывать долго в неведении и ожидании Николь не любила – надо было срочно брать вожжи судьбы в свои руки. Перед уходом повернула каминные часы циферблатом в гостиную. Они показывали уже десять. На улице темнело, пошел дождь…

Доминик, консьержка в доме Ленуара, встретила Николь с удивлением, но радушно.

– Габриэль сегодня приходил только днем. Переоделся и снова ушел. Да вы садитесь сюда, давайте вместе его подождем, мадемуазель. Хотите кофе? Я готовлю лучший кофе в этом квартале! У меня по утрам заказывает себе кофе даже владелец парфюмерного магазина…

Николь села на предложенный стул. Обеим женщинам хотелось выведать о Ленуаре сведения, которые бы он сам отнес к строго конфиденциальным.

– Спасибо, я только на минутку… – скромно опустив глаза, сказала Николь и как бы невзначай продолжила: – И часто Габриэль возвращается так поздно?..

– С ним никогда не знаешь, во сколько он вернется! Я иногда прикемарю, а потом раз – растопырю глаза вот так и слышу, слышу, кто-то поднимается наверх «пам-пам-пам-пам…». По шагам-то я всех квартирантов знаю! Думаю, значит, мсье Ленуар домой идет, не хочет меня будить… – Доминик заварила кофейник у себя в каморке и достала две парадные чашки лиможского фарфора. – А вы-то скоро обвенчаетесь? Я же вижу, как наш агент Безопасности на вас смотрит…

Настало время выкручиваться Николь.

– Мы? Мы ведь только недавно познакомились…

– Мадемуазель, я вас понимаю, в жизни многое повидала и скажу одно: за свой век никогда соблюдение приличий не делало никого счастливым. Важны не приличия, а ваша сердечная история – вот что важно! Есть у вас своя история? Если да, то со временем вы друг друга еще узнаете. А если нет, то никакие приличия не спасут. Чашки разобьются раньше, чем вы успеете залить в них кофе!

Доминик принесла на подносе ароматный кофе. Николь совсем смутилась и спрятала нос в чашке.

– Придет он, придет. На работе, наверное, задержали. Работа ведь ответственная у него, сами знаете, как бывает… Однажды он пропал сразу на неделю, не предупредил. Я уже волноваться начала, он вернулся, а на следующий день я в газете прочитала, что парижская префектура полиции задержала банду головорезов с Менильмонтана. Ленуар-то мне ничего не сказал, но Доминик не глупая, все понимает! – Консьержка подмигнула Николь и глотнула горячего кофе.

Так за разговорами прошло еще два часа. Ленуар не появлялся. Доминик с Николь поднялись к нему в квартиру. Там было тихо. Николь уже не знала, что и думать. Нет, в конце концов, любовь – это не для нее. Слишком уж много волнений! Что она вообще забыла у двери Габриэля?

– А оставайтесь-ка у него в квартире? Поздно уже – куда вы пойдете одна ночью через весь Париж? У меня ключ запасной есть. Мсье мне доверяет. А я доверяю ему.

– Нет-нет, это неудобно! Что он скажет, когда вернется и увидит, что я зашла к нему без спросу? – забормотала Николь.

– Ничего не скажет! Я ему не позволю ничего сказать такой милой барышне! Оставайтесь! Сейчас я принесу ключ. – И консьержка, шаркая домашними пантуфлями, пошла вниз.

Николь замерла у двери Ленуара. Оставаться или нет? Если она останется, не воспримет ли Ленуар ее вторжение в квартиру как непрошеное вторжение в его жизнь? Если уйдет, то так и не узнает, когда и с кем агент Безопасности возвращается домой… От воспоминаний о вчерашней помаде на шее у Ленуара девушка поежилась. Нет! Нет-нет-нет! Если Ленуар вернется домой с другой, сердце Николь этого не выдержит. И потом… И потом любовь ведь строится на доверии! Вот. Эта мысль ей понравилась больше. Журналистка поспешно достала из сумочки клочок бумаги и написала, что собирается идти завтра с Нижинскими в Bon marché. Если Ленуар хочет, он сможет найти их там в районе трех часов дня. Да, так лучше. Так их встреча не будет напоминать свидание, а, скорее, занятие по интересам. Так у них будет общая история.

Николь сложила записку, просунула ее под дверь и быстро застучала каблучками вниз по лестнице.

Испорченный сыр

2 июня 1912 г., вечер воскресенья

Bon marché работал по воскресеньям, и Кристиан Вальми был этому очень рад. Дома его никто не ждал, а с друзьями он каждый день виделся на работе. Сегодня ему удалось продать сорок девять пар обуви, а между тем июнь только начинался. Если так пойдет и дальше, то к концу месяца он побьет свой рекорд продаж за полугодие!

Кристиан приехал из Шатобриана в Париж еще мальчишкой. Сначала жил в бретонском рабочем общежитии и подрабатывал то здесь, то там носильщиком. Скопив немного денег, его приятели бежали их тратить по кабакам. А когда Кристиан собрал капиталец в 15 франков, он купил себе воск, две щетки, черный крем для обуви, маленький деревянный стульчик и стал работать чистильщиком обуви. Так началась его головокружительная карьера. Молодой чистильщик понял, что успех дела зиждился на двух точках опоры. Во-первых, на знании обувных материалов и умении быстро начищать кожу до блеска. А во‑вторых (об этом он никому не говорил, потому что считал самым важным умением), на умении поднимать людям настроение. Если к другим чистильщикам приходили читать утреннюю газету, то у Кристиана останавливались не читать, а говорить с ним.

Со временем чистильщик стал посмелее и начал давать советы по уходу за обувью. А еще через полгода заключил первый в своей жизни договор с лавочником из обувного магазина на Бульмише. Кристиан ему направлял клиентов, а тот выплачивал чистильщику несколько су с каждой проданной пары обуви.

И вот теперь Кристиан Вальми, последний из восьмерых детей Жана Вальми из Шатобриана, числился незаменимым продавцом обуви в Bon marché. Но Кристиан был бы не Кристианом, если бы не метил выше. Разработав свой аппарат для снятия мерок, он надеялся снова скопить немного денег и запатентовать его. А там, глядишь, можно будет и продавать аппарат в парижские обувные магазины и даже в Испанию. Именно поэтому в конце каждого дня Кристиан забирал машину домой: надо было беречь ее и дорабатывать. Благо своя ноша не тянет.

В январе ему удалось снять отдельную меблированную комнату на последнем этаже на улице Севр, поэтому дорога от магазина до дома занимала у него всего пятнадцать минут. Однако спешить было некуда. Кристиан любил свой оживленный район так же сильно, как и свое жилище, где никто не ворует ни его воздух, ни его тишину. После целого дня в Bon marché последнюю он ценил выше всего.

Купив себе мороженое в знаменитой кондитерской Braun, он подмигнул грустному мальчишке-мороженщику и сказал не вешать нос, ведь он работает в месте, о котором мечтают все дети в его возрасте.

По обеим сторонам улицы Севр висели названия торговых лавок и магазинчиков. Конечно, это был не Bon marché, но в каждой лавке была своя неповторимая прелесть. Продавцы табака одевались только в черное платье, а мясники, наоборот, в светлые сорочки и белые передники. Женщины укладывали длинные волосы в строгие шиньоны и выбирали овощи на ужин. Посреди улицы звенела по рельсам старая конка, и даже сильный запах из рыбного ряда Кристиану напоминал только о рынке в его родном городе.

У улицы Майе́ Кристиан остановился. Начал накрапывать дождь, но продавец обуви уже пришел. Вход в его дом находился слева от веселой, но довольно чистой пивной. Он открыл дверь и начал подниматься на последний этаж. Сейчас придет домой, поужинает хлебом и сыром, который остался у него со вчерашнего дня, и проверит еще раз чертежи своего обувного изобретения.

Снизу раздались чьи-то шаги. Может, Кристиан не закрыл за собой дверь и в дом по ошибке зашел клиент из пивной? Только бы ему не пришло в голову облегчиться прямо на лестничной площадке! Кристиан спустился на пару ступенек вниз, нагнулся посмотреть, но входная дверь была закрыта, а перед ней покачивались только ветки садовой герани, которую сторож предусмотрительно ставил в огромном горшке у входа именно для того, чтобы никому не приходило в голову опорожнять здесь свой мочевой пузырь.

Кристиан вдохнул и пошел к себе. Голодный желудок снова напомнил ему о сыре. За спиной опять будто что-то звякнуло, но на этот раз продавец обуви решил не обращать внимания на всякие мелочи. Мало ли у кого из соседей может что-то звякнуть? Он ведь не один здесь живет.

Подойдя к двери, Кристиан опустил свое изобретение на пол, достал ключи и повернул нужный ключ в замке. У него за спиной раздались шаги.

Кристиан инстинктивно поджал плечи и повернулся. Перед ним стоял тот самый посетитель магазина, с порванным ухом. Последнее, о чем подумал Кристиан, падая на пороге своей комнаты, был сыр. Если никто его сегодня не съест, то он же ведь испортится.

Урок математики

3 июня 1912 г., утро понедельника

Рогаж встал сегодня рано, в половине седьмого. Спал всего три часа, голова трещала, но сон пропал. Что говорил Шрам про флика? Новенький представился Габриэлем. И Шрам тоже сказал, что флика зовут Габриэль Ленуар и что он один из агентов самого Лепина. Наврал, собака! Прикинулся фабричным. Но Рогажку так просто не проведешь. Нет! Репутация важнее всего. Он привел подсадную утку, ему и шею ей резать.

Вчера флик наклюкался и молол чушь. Но Рогаж от своего не отступил: притащил полумертвое тело полицейского к себе в комнату, где они жили с Клеманс и детьми. Клеманс, конечно, закудахтала сразу, но это не ее дело. Здесь они будут разбираться по-мужски. Рогаж решил дать флику проспаться, а потом допросить. Вот только как это лучше провернуть? Что, если флик начнет отбиваться? Что, если закричит? Тогда весь дом соберется. Зачем он вообще привел этого Черного в свой дом? Тоже спьяну, не иначе. Мужество и мечты о подвиге перед товарищами, накопленные вчера ночью, вытекли из него утром, когда он вошел в уборную.

Ладно, надо взять себя в руки. Рогаж решил, что спустится к сторожу и одолжит у него большой тесак, вернется и приставит его к горлу шпиона. Поглядим тогда, как тот запоет! Рогаж выведет флика на чистую воду, а потом… Потом будет видно. Рогаж повернул к лестнице и пошел вниз.

Через десять минут в правой руке он зажимал тесак. Сторож раньше работал мясником и до сих пор сохранил привычку точить свои ножи так, словно они ему напоминали о молодости. Рогаж подкрался к своей комнате и приоткрыл дверь. То, что он увидел, заставило его остановиться. Ленуар сидел на полу спиной к двери и играл с семилетним сыном Рогажа Мишелем.

– А хочешь я научу тебя умножать на девять? – спросил Ленуар у Мишеля. – Так, если поспоришь с друзьями на скорость счета, то всегда останешься в выигрыше.

У Мишеля заблестели глаза.

– Хочу!

Рогаж застыл в дверном проеме, как обои, приклеенные к стене его комнаты, и никак не мог решить, что делать дальше.

– Покажи мне свои пальцы. Сколько их у тебя?

– Десять! – ответил Мишель.

– Правильно. А теперь давай умножим три на девять. Для этого загни третий палец. Раз, два, три. Вот так. Сколько у тебя осталось не согнутых пальцев слева?

– Два.

– А сколько справа?

– Раз, два, три… Семь!

– А теперь сложи две полученные цифры в одно число. Значит, три умножить на девять будет двадцать семь. Понял?

Мишель в ответ только вытаращил глаза и улыбнулся. На месте правого молочного резца у него зияла свежая дырка.

– А теперь давай проверим, как это работает, – продолжал свой урок Ленуар. – Скажем, сколько будет шесть умножить на девять? Посчитай!

Мальчик надул нижнюю губу и через мгновение загнул большой палец на правой руке.

– Пять… Пятьдесят четыре! Будет пятьдесят четыре!

– Правильно!

– Еще! Давай еще! – закричал Мишель. На звук его голоса из-под общего одеяла высунулись две заспанные головы старших сыновей Рогажа. Теперь все трое с любопытством смотрели на Ленуара, ожидая от незнакомца нового чуда. Отец семейства продолжал стоять в дверном проеме, неловко пытаясь засунуть тесак сзади за пояс.

– Проходи, Рогаж! – бросил Ленуар, не оборачиваясь к двери. – Клеманс пошла за молоком и хлебом к завтраку. Сказала, это на соседней улице и она скоро вернется.

Рогаж невольно прошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Хочешь помочь решить своим детям одну загадку, Рогаж? – обернулся к нему наконец Ленуар.

Рогаж молчал.

– Она не очень сложная, но без папы нам тут не обойтись, – тихо сказал Ленуар.

– Папа, давай загадку! Давай! – выкрикнул Мишель.

– Трое друзей пришли на постоялый двор снять на неделю комнату с полным пансионом, – начал Ленуар. – Комната стоила тридцать франков. Когда каждый из них заплатил по десять, хозяин вспомнил, что его кухарка заболела, и он не сможет кормить постояльцев ужином. Ужины стоили пять франков, но нельзя же разделить пять франков на три поровну. Тогда хозяин решил вернуть каждому постояльцу по франку, а два оставил себе. Получается, что каждый постоялец заплатил по девять франков, правильно? Сколько тогда заплатили они все вместе? Посчитай, Мишель: три умножить на девять, сколько это будет?

– Двадцать семь! – выпалил мальчик.

– Правильно, двадцать семь. Но двадцать семь плюс два получается двадцать девять. Так куда же делся еще один франк? – Ленуар задал вопрос и посмотрел на Рогажа. Дети замолчали, проговаривая про себя условия задачи. Рабочий одной рукой схватился сзади за нож, а вторую руку поставил на пояс. – Все не то, чем кажется, да, Рогаж? Оказалось, что я не просто рабочий, а агент Безопасности, и ты не просто рабочий и отец семейства, но и потенциальный любитель острых ощущений.

Старший сын Рогажа сказал:

– Такого не может быть, мсье! Он не мог им вернуть только по одному франку!

– В жизни все может быть, – ответил с улыбкой Ленуар и продолжил, не отрывая взгляд от отца семейства: – Клеманс сейчас принесет молока и хлеба. Убери руку с твоего ножа, Рогаж. Это не твоя борьба.

– Ты нас обманул!.. – прошептал Рогаж.

– Ты тоже меня обманул, когда привел сюда вчера ночью. Каждый преследует свои цели. Но это не твоя борьба. Твоя борьба – права рабочих. А я не хочу никого арестовывать или убивать, – Ленуар сделал небольшую паузу и снова продолжил: – Я ищу убийцу, который упрощает идеи Морраса и дискредитирует ваше общее дело. Я ищу убийцу. А ты не убийца. У тебя прекрасная жена и трое умных мальчишек…

– Чего же ты хочешь, Черный? – Рогаж опустил руку с тесака.

– Того же, что и вчера: проведи меня на собрание на вашей мануфактуре. Все очень просто. Как три умножить на девять. Не ошибись в расчетах, Рогаж.

Рогаж молчал.

В комнату вошла Клеманс.

– А вот и я! Кто хочет свежих булочек?

Большой потенциал

Редакцию газеты Le Petit Parisien заливали розовые лучи солнца. Николь сдала свою статью еще в восемь утра. Шеф удивился – на этот раз статья была набрана на печатной машинке – и заметил, что у Николь большой потенциал, и если она продолжит проявлять инициативу, то ее ждет успех в мире журналистики. О том, чтобы подписывать своим именем статьи, речь, конечно, не шла. Тем более что псевдоним «Лис» очень был к лицу девушке и намекал на активное расследование каждого описываемого сюжета. Но со временем, скажем, через год или два, редактор вполне может рассмотреть вопрос о ее личной рубрике.

Николь вышла из кабинета редактора окрыленная. Что он там сказал? «Инициатива» и «самоотверженный труд»? Сегодня она уже встречается с Нижинскими и Люси и сможет взять у них интервью специально для Le Petit Parisien и написать о солисте русского балета. Но до встречи оставалось еще несколько часов, значит, есть широкий горизонт для проявления инициативы и самоотверженности. Николь задумчиво обвела взглядом их общий зал. А что, если…

Она поспешно собрала свою сумочку, подкрасила губы помадой и вышла на улицу Энжьен. До редакции Le Figaro было рукой подать, но лучше не терять времени. Утром обычно все журналисты и репортеры собираются в редакции на традиционное собрание. Значит, есть большие шансы застать там и театрального критика Робера Брюсселя.

Через час Николь уже стучалась в его кабинет. Никто не ответил, поэтому девушка самостоятельно открыла дверь. Брюссель сидел в малюсеньком помещении, половину которого занимало окно, и сосредоточенно читал свою утреннюю корреспонденцию. Его светло-каштановые волосы были изящно уложены на правую сторону так, словно аккуратно обрамлять четкий овал лица критика всегда было их естественным стремлением. Усы напоминали расчесанные тоненьким гребешком усы чистокровного йоркширского терьера. Даже белые точки на черной бабочке Брюсселя, казалось, были разбросаны с особой тщательностью. Николь кашлянула и поздоровалась.

– Мадемуазель? – критик внимательно посмотрел на девушку, наверное, разглядывая ее так же цепко, как только что сделала сама Николь.

– Господин Брюссель, простите за вторжение…

– Садитесь, мадемуазель, и не волнуйтесь. Я привык, что ко мне все заходят без стука. Видите ли, у меня нет секретаря. Когда я хочу спокойно поработать, то просто вешаю на дверь табличку «Не сбивайте творческий порыв», и коллеги милостиво стараются меня в этот момент не тревожить.

– Я как раз по этому вопросу, мсье Брюссель. У вас нет секретаря, а я очень люблю театр и хотела предложить свои услуги.

– Вы хотите работать моим секретарем? – Брюссель удивился, но ему явно льстило внимание симпатичной девушки. – Я ведь не давал об этом объявления…

– Да, но начинается лето, русский сезон в самом разгаре, вот я и подумала, что у вас сейчас, должно быть, много работы, а я умею говорить по-русски и печатать на печатной машинке.

– С чего вы взяли, что у меня много работы? – в глазах Брюсселя сверкнул огонек любопытства.

– Но вы ведь ходите на все спектакли «Русских сезонов», я вас видела в театре «Шатле», однако не написали об этом ни одной статьи… Вот я и подумала, что на сей раз вы просто не успеваете. Столько разных встреч, столько впечатлений… А я могла бы помочь.

– Хм… Интересное предложение. Вы говорите, что любите театр, но разбираетесь ли вы в нем?

– У меня есть абонемент в оперу и в театр «Шатле», – слукавила Николь.

– Хорошо… Тогда скажите мне, когда создавался балет Мариуса Петипа?

– В эпоху больших полотен.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Брюссель. Огонек в его глазах засверкал еще ярче.

– В эту эпоху в живописи любили создавать огромные картины, в литературе писались многотомные романы, а в драме ставили пятиактные пьесы. Балет тоже шагал в ногу со временем, и балеты Петипа такие же громоздкие и символичные, как архитектура эпохи Наполеона III. Петипа умер в прошлом году, но до конца своей жизни создавал торжественные, но тяжеловесные балеты с виртуозным исполнением всех па.

– Прелестно… Прелестно, мадемуазель. А как вы относитесь с дунканизму?

– Айседора Дункан сняла трико и заменила тюники на античную тунику. Для нее танец – выражение естественного состояния души. Появление Дункан – неизбежная реакция на техническое усложнение балетных па. В ее танцах пластика тела подчиняется ритму музыки. Однако по средствам выразительности дунканизм не может сравниваться с балетом.

– Вижу, что вы серьезно подготовились к нашей встрече. У вас большой потенциал. Значит, вы хотите помочь мне с русским языком и балетом…

– Да, моя мать – русская и научила меня своему родному языку. Русское искусство у меня в крови, – сказала Николь. Может, прозвучало слегка напыщенно, но ей нужно было произвести на Брюсселя впечатление.

– Русское искусство хорошо, когда оно сохраняет самобытность. В этом году Дягилев решил позаигрывать с парижанами и заказал музыку для своих балетов у французских композиторов. И вот что получилось… Становясь на одну линию с чужим искусством, неизбежно вызовешь критику взъерошенных знатоков этого искусства. Я предупреждал об этом Сержа еще два года назад, но он упрям и делает все по-своему. Посмотрите, в текущем сезоне самым скандальным балетом вышел «Послеполуденный отдых фавна», в котором от русского искусства – только декорации и артисты. А самым успешным, гармоничным балетом остается «Жар-птица». Когда русские модернизируют свое национальное искусство, когда сочиняют новаторский балет на музыку Стравинского, когда Карсавина пишет своим танцем новую страницу истории балета – их всегда ждет успех. Проблемы начинаются тогда, когда они хотят сделать так же, как в Европе, заявляя права на французское или римское культурное наследие.

– Значит, Кальмет снял вашу статью о премьере 29 мая из-за того, что русские замахнулись на французское культурное наследие и стали претендовать на роль новаторов в искусстве, тогда как они просто союзники в военном альянсе? – спросила Николь.

– Да… – быстро ответил Брюссель и спохватился. – Понимаю… Вы не пришли устраиваться на работу секретарем…

Николь смотрела на театрального критика и молчала.

– Вы журналистка, охотящаяся за скандальным комментарием, я прав? Хм, у вас действительно большой потенциал… Позвольте дать вам один совет: не торопитесь подливать масло в огонь, пока не узнали, кто его зажег. Мы размышляем о многом, но пишем мы об искусстве, а искусство не должно служить политике. Умейте оставаться точкой, когда вокруг вас все расплываются пустыми кругами по воде. Когда Кальмет снял мою статью, я сказал ему то же самое.

Идеи и их интерпретации

В понедельник в главном дворе обувной мануфактуры Dressoir, Pémartin, Pulm & Cie собралось около ста человек. Все члены рабочего синдиката и сочувствующие, которых по случаю общей, заранее организованной забастовки просветили новыми идеями пролетарской борьбы. Все тихо гудели, как пассажиры в ожидании поезда. Ленуар стоял рядом с Рогажем и группой товарищей, с которыми они играли накануне в кости. Его глаза останавливались то на одном, то на другом рабочем в надежде увидеть среди собравшихся подозрительное или знакомое лицо. Но взгляд сыщика продолжал проскальзывать сквозь толпу, как ветерок, никого не задевая.

Для Шарля Морраса, идейного вдохновителя партии «Аксьон франсез», приготовили пюпитр, замещающий в рабочих условиях полноценную трибуну.

– Он скоро должен появиться! – сказал косой Рогаж.

– Ты его раньше когда-нибудь видел? – спросил толстяк.

– Не-а. Только в газетах.

– У него очки и острое вытянутое лицо, – задумчиво проговорил Ленуар.

– Ну, значит, худой, не разъевшийся, как большинство буржуев, – весомо заметил старик.

Рогаж обещал познакомить Ленуара с Землеройкой, если тот появится. Но, похоже, у Землеройки на сегодня были другие планы. С каждой минутой сыщик все больше начинал сомневаться в успехе всей его затеи с переодеваниями. Но вот все рабочие затихли: в воротах показался низенький человек в костюме и очках. Шарль Моррас! Тот самый Моррас, идеи которого были сформулированы столь витиевато, что каждый интерпретировал и выхватывал из них только то, что ему удавалось понять и упростить.

Моррас не стал терять времени. Он поклонился собранию и начал свою речь. Говорил он тихим голосом, как интеллектуал, а не как политик, но его слушали с возрастающим вниманием.

– Когда буржуа говорят о рабочих, они словно пытаются их укорить в том, что они вообще существуют на этом свете. Они говорят: разве жизнь рабочих не стала счастливее, чем была раньше? Разве они не живут более комфортно? Разве у них нет крова над головой и лучшей одежды? Разве они не лучше питаются? Разве они не стали зарабатывать больше? Это правда. Но буржуа забывают, что и они стали жить комфортнее, и они стали лучше есть, зарабатывать и одеваться, что вместе с повышением заработной платы повысилась и стоимость жизни. Почему, когда мы говорим о буржуа или аристократии, мы не говорим, что их жизнь стала комфортнее?

Все собравшиеся зааплодировали. Ленуар продолжал следить за участниками собрания.

– Нет, нельзя обвинять рабочих в том, что методом создания коалиций и забастовок они со своими товарищами борются за увеличение зарплаты. Вас спрашивают: зачем вам высокая зарплата? Но это дело самих рабочих, это ваше дело и ваша борьба. Вы имеете право бороться за повышенную оплату и лучшие условия труда, чтобы отложить деньги на старость, чтобы купить себе обновку или отправить деньги семье. У каждого социального класса своя борьба. Вы тоже живые люди, и это ваша борьба!

– Да! – с чувством крикнул лысый, поднимая вверх кулак. – Долой буржуазию!

– Почему буржуа всегда представляют рабочего лентяем, хулиганом и пьяницей? Почему они не представляют вместо этого нормального рабочего? Не слишком трудолюбивого, но и не лентяя? Рабочего, которому нужны деньги не только на себя, но и на то, чтобы прокормить свою жену и детей? Именно поэтому я призываю вас не останавливаться, но цивилизованно отстаивать свои интересы, а не всецело вручать свою судьбу в руки владельцев фабрик, в руки своих отцов, братьев или мужей. Что значит цивилизованно? Это значит организованно и требуя взаимных обязательств и равных гарантий, а не просто устраивая саботаж и парализуя работу промышленности и нашей нации. Помните, что, когда амбициозные политики призывают вас к беспорядкам, они будут использовать эти беспорядки в своих интересах для вхождения в Национальную Ассамблею и министерства. Мы живем в век республики, в век демократии. Но демократия – режим, который подстрекает к беспорядкам. Это режим, при котором зачинщики беспорядков делают себе карьеры. Любой, кто призывает к забастовкам, будет выбран народом.

На этот раз оваций не последовало. Перед Моррасом стояли профсоюзные, а ведь именно они подстрекали к забастовке и организовали сегодняшнее собрание для приспешников. Заметив свой промах, Шарль Моррас, тем не менее, не изменил себе и продолжил речь в том же духе. Постепенно воодушевление вновь стало возвращаться. Каждый тезис Морраса рабочие поддерживали аплодисментами. Наконец, оратор перешел к главной мысли своего движения.

– Франция – это не тридцать или сорок миллионов жителей, – сказал он. – Это миллиарды умерших людей, которые создали нашу культуру. Вот на чем строится нация. Партия выражает индивидуальную волю, а общую волю народа выражает нация. Партия – это сообщество, а нация – это общество. Именно нация всех объединяет. Нация не имеет отношения к расе, она имеет отношение к обществу. Разрушьте нацию и национальную идею, и вы оголите человека. Он потеряет опору, станет беззащитным и быстро растратит все свои способности. Если патриотизм – это любовь к земле и защита своей земли, то национализм – это любовь к своим отцам и тому, что они создали, это наше наследие!

– Ура! – закричали в публике.

– Но у Германии тоже национализм! И к чему он привел? – спросил один из участников собрания, стоявший к Ленуару спиной. Несмотря на все старания выглядеть незаметно, новая ткань его униформы и перебинтованное ухо сразу обращали на себя внимание.

– Национализм национализму рознь. Если французы ассимилируют достижения человечества, германцы замыкаются в тюрьме национального духа и расовой теории. У нас другой путь, мы открытая нация, которая не боится новых варваров нашего века, потому что верит в силу своих ценностей, – ответил Моррас.

– А как же иностранцы? Их уже много в Париже, они не хотят разделять наши ценности, живут и держатся вместе. Это не французы, это варвары! – крикнул лысый. Вся толпа подхватила последнее слово, и оно прокатилось эхом по всему двору.

– Варвары могут добавить в расу свежую кровь, но они не способны задать новый ритм ее развитию. И французская литература никогда не возродится из германских заимствований, – продолжил свою речь Моррас. – Конечно, варвары полезны. Их чувства сильнее, они более жестоки, и порой это даже вызывает отвращение. Они открывают себя, или, если говорить точнее, они открывают нас, и начинают думать, что в них тоже есть нечто, что принято называть «загадочной душой». Но за этой загадкой ничего не стоит. И варварское искусство заканчивается там же, где и начинается! Они не знают, что такое гармония. Нас заставляют любить уродство, лишь бы оно было оригинальным. Любителей такого искусства не волнует ни прошлое, ни числа. Все то красивое, что они случайно творят, связано с латинской или греческой культурой.

Я называю варварством все, что чуждо классической культуре, все чуждое не только сокровищам латинской и греческой традиции, но и высшей ступени развития человека. Варварство начинается там, где чувствительное животное отказывается от разумного поведения, предпочитая самому выбирать себе дорогу. Варварство начинается там, где сильные впечатления беспорядочно выливаются из наших душ в произведения искусства в самом неотесанном виде. Их жизнь коротка. Она длится не дольше одного модного сезона.

Я называю «варваром» слугу материального или, например, слугу процедур или инструментов своего искусства. Когда поэт начинает поклоняться рифме, а писатель живописному эпитету, когда оба ради формы готовы сами превратиться в амфоры, в подделки и словари самых распространенных рифм и метафор.

– Значит, русские балеты правильно разгромили? – крикнул незнакомец с перебинтованным ухом. Когда он повернул голову, Ленуар узнал в нем… Габриэля Астрюка! Сыщик не верил своим глазам. Что этот напыщенный импресарио делает сегодня на собрании? Да, это точно был он!

– Нет! Не все русские произошли от скифов. И пусть нас с ними разделяет пропасть, их культура выросла на греческой почве, на почве Византийской империи. Даже сам русский язык происходит от греческого. Этого у них не отнять. И я осуждаю нападение на русскую труппу в театре «Шатле». Сделав этот шаг, погромщики сами уподобились варварам, покушающимся на латинскую культуру. Варварство не может включить в себя цивилизацию, оно может только включиться, растворившись в ней. Не уподобляйтесь варварам, будьте достойными гражданами французской нации!

В толпе раздались сначала негромкие, а потом все более уверенные хлопки. Рогаж сплюнул и сказал своим:

– Эх, Моррас, Моррас… Надо действовать! Пока мы будем думать о том, кому мы уподобляемся, а кому не уподобляемся, иностранцы заменят нас на всех заводах!

– Да уж… – промычал в ответ старик.

– Землеройка правильно сделал, что не пришел сегодня на встречу. Он-то точно не отступит от своего. Он никогда не бросает то, что начал. Вчера у нас не получилось, сегодня он доведет свое дело до конца, – сказал Рогаж, совсем забыв о своей утренней робости. – Как думаешь, Ленуар, будут еще русские выступать сегодня в «Шатле» или уже нет?

Но сыщик вместо ответа начал продвигаться сквозь толпу к Астрюку. Моррас закончил свою речь и под общие аплодисменты жал руки главам профсоюзного движения обувной фабрики. Ленуар оказался зажатым в толпе желающих лично поблагодарить Морраса за выступление. Астрюк, наоборот, успел подойти к Моррасу и, обменявшись с ним несколькими словами, повел его обратно к воротам, помогая организаторам расчистить путь.

Сыщик стал пробираться к ним. Главное – выйти за ворота. Рабочие туда не пойдут – останутся обсуждать во дворе речь Морраса… Ленуар, наконец, выбрался на улицу и посмотрел направо.

Моррас уже сидел в большом фиакре, а Астрюк жал ему руку и передавал маленькую квадратную коробочку. Затем дверца захлопнулась, и шофер уже приготовился заводить фиакр, как перед ним выскочил взлохмаченный Ленуар в рабочей робе. Шофер, видимо, принял его за анархиста, выбежавшего из мануфактуры, и нажал на клаксон. Астрюк вытаращил глаза на сыщика. Ленуар воспользовался всеобщим замешательством, обогнул фиакр сбоку и вырвал коробочку из рук Морраса. Однако вместо того чтобы сбежать с добычей, он ее открыл.

– Что это?.. Что здесь происходит? Кто вы, мсье? – крикнул Моррас. Но вместо напавшего ему ответил Астрюк:

– Не волнуйтесь, это не рабочий и не вор. Это агент Безопасности парижской префектуры полиции.

Тем временем Ленуар открыл коробку. Там лежали карманные часы фирмы Breguet. Он вывернул подкладку – пусто. Было очевидно, что речь идет о новых дорогих часах, то есть о подарке…

– Прошу извинить мне мое неподобающее поведение, господин Моррас. Но мне нужно было кое-что проверить, – Ленуар с поклоном вернул часы, и Моррас с ворчанием велел шоферу трогаться.

– Да уж, если бы вы вежливо попросили отдать вам часы, то никто бы и ухом не повел. Честно признаться, не ожидал вас здесь увидеть! Вы выглядите как настоящий бельвилец, мсье Ленуар! – сказал Астрюк.

– А вы выглядите как засаленный агент из страховой компании, – ответил Ленуар. – Зачем вам понадобилось забинтовывать ухо? Вы ранены?

Астрюк огляделся по сторонам и сказал:

– Нет, но это не уличный разговор.

– Поехали в театр! – Ленуар повернулся и быстро зашагал по тротуару по направлению к площади Республики. Там они точно смогут найти шофера, который подвезет их к театру «Шатле». Если Рогаж говорил дело, значит, Землеройка сегодня так и не появился на собрании и Нижинскому до сих пор угрожает опасность!

Уже сидя на кожаном сиденье автомобиля, Астрюк аккуратно развязал бинт и снял его с головы.

– Бинты я надел, чтобы вызвать жалость к своей персоне. Когда оказываешься в рабочей среде националистов, никогда не знаешь, чем все может закончиться, – пояснил он свои действия Ленуару.

– Моррас, насколько мне известно, не антисемит, – наблюдая за неловкими движениями Астрюка, сказал сыщик. – Если бы рабочие вас там захотели проучить, то бинты бы их не остановили.

– Ну, лишняя осторожность никогда не бывает лишней. Надо все просчитывать заранее.

– Так же, как вы просчитали, что будет выгоднее подкупить Морраса дорогим подарком, чтобы он выступил сегодня в защиту русского балета? – спросил Ленуар.

– Я же говорю, лишняя осторожность никогда не помешает. Моррас и так не призывал к погромам против русских. Его идеи подхватываются в рабочей среде и извращаются, Ленуар. Посмотрите, как в газете La Croix меня называют «жидом», действующим только в своих интересах!

– А вы не согласны с этим утверждением?

Астрюк вскинул брови и посмотрел на Ленуара.

– Разве вы не преследуете в первую очередь свои интересы? – спросил Ленуар.

– Мои интересы на сегодня – это успех русских балетов. Разве я не защищаю интересы иностранных артистов? Разве я не защищаю интересы французской публики, привыкшей к подобного рода искусству? Вот поэтому я и попросил Морраса внести в свою речь небольшое уточнение, чтобы эти бельвильские рабочие оставили нашу антрепризу в покое! Это ж какие убытки! Я вынужден был вчера срочно вызывать бригаду плотников, чтобы они починили разбитые кресла! А подобные расходы в мои планы не входили.

– Откуда вам стало известно о том, что Моррас сегодня будет выступать на обувной мануфактуре Дрессуара?

– У меня тоже есть свои помощники, Ленуар. Один из них вчера помогал полиции сопровождать нападавших в префектуру и рассказал мне, что среди арестантов были бандиты и рабочие с этой фабрики. С бандитами я ничего общего иметь не желаю, а с рабочими можно иметь дело. Так я и договорился с Моррасом через его секретаря о небольшом отступлении в сегодняшней речи. Вот увидите, теперь все наши проблемы решатся сами собой. Мне уже не терпится поделиться этой новостью с Дягилевым и Нижинским…

Но в театре «Шатле» они застали только Дягилева и Турно.

– Что ты тут делаешь? – спросил последнего Ленуар. – Разве ты не должен быть в госпитале? У тебя же еще бинты не обсохли!

У Турно действительно вся голова была перебинтована. Только, в отличие от Астрюка, настоящей повязкой. Кое-где бинты пропитались кровью.

– Вы же мне сказали охранять театр, как я мог сегодня не выйти из госпиталя? – с улыбкой сказал гигант. В ответ Ленуар только покачал головой.

– Как там наши?

– Никто на тот свет пока не улетел. Мы им тоже задали жару, мсье. А балетные сражались, как ястребы! После вчерашнего я просто не мог их бросить сегодня одних.

Ленуар похлопал Турно по плечу и спросил:

– А где Нижинский?

– Вацлав отправился с сестрой и девочками за новой обувью в Bon marché, – громко ответил Дягилев.

– Что?! Вы его отпустили на прогулку по магазинам в такой момент? – Ленуар не верил своим ушам. Оставить солиста без охраны накануне важного выступления после нескольких покушений на его жизнь! Какая безответственность со стороны Дягилева!

– Отпустил. Да. Он сам настоял, да и от Астрюка пришла записка, что он разберется с нападавшими. Вы же ничего так и не смогли сделать. А Нижинскому сейчас нужно показаться на публике. С девочками. Ему нужно показать, что он ничего не боится, – важно ответил Дягилев.

– С какими девочками он отправился в Bon marché? – прохрипел свой последний вопрос Ленуар.

– С Броней, французской танцовщицей Люси и с вашей Николь.

Человек с амбициями

В понедельник утром Кристиан на работу не пришел. Начальник отдела удивился. Иногда служащие не выходили на работу, но в таких случаях предупреждали заранее. А уж Кристиан вообще жил в Bon marché: он не просто никогда не отпрашивался, он даже никогда не опаздывал. А тут на тебе – исчез. Его отсутствие сбивало с ритма всех остальных продавцов. Один никак не мог выбрать, где ему стоять, чтобы не мешать клиентам, но в то же время не оставлять их надолго в одиночестве. Второй метался от витрины к витрине, вытирая невидимую пыль и создавая подобие активной деятельности. Третий и вовсе беспокойно путался под ногами, как болонка, которую впервые вывели на прогулку по бульвару Итальянцев.

В общем, когда в отдел уверенной походкой вошел незнакомец в фирменной униформе Bon marché и представился другом Кристиана, то все с облегчением вздохнули. Начальник отдела для успокоения совести спросил, что случилось с его лучшим продавцом, на что получил ответ, что Кристиан поужинал несвежей рыбой и захворал желудком. Однако будучи очень образцовым сотрудником магазина, он попросил своего друга заместить его на пару дней в Bon marché. Если первая часть уже звучала вполне убедительно, то, когда незнакомец вытащил из сумки аппарат Кристиана для снятия мерок, все окончательно успокоились, о чем потом несколько раз будут повторять на допросе в парижской префектуре полиции.

– Роберт Сантос, – представился новый продавец обуви. Выглядел он опрятно: форма Кристиана сидела на нем отменно, а по ловким движениям Сантоса было заметно, что ему не составит особого труда выстоять на ногах целый день. Наверняка раньше работал официантом или мажордомом в приличном семействе. Смущал только глубокий шрам на его левом ухе. Впрочем, незнакомец умел скрыть уродство плоти под длинными волосами.

Клиентов этим утром почти не было. Сантос достал недавний выпуск газеты L’Action française, которую взял в зале для чтения Bon marché, и еще раз пробежал глазами статью сына Альфонса Доде Леона:

«… Посреди оглушительной газетной шумихи и с помощью всех известных в рекламе уловок нужно было что-то предложить, например, открыть неожиданные, странные, экзотические «номера», способные возбудить воображение слегка пресыщенных парижан и, конечно, воображение бесчисленных иностранцев, жидов, метеков и полуметеков, которые прикидываются парижанами. Зазывалы Астрюка сначала удачно придумали обратиться к русским танцовщикам – в большинстве своем хорошим акробатам, удивительно гибким, способным адаптировать живость своих движений к любой музыке, к любому ритму, к любому изобретению, ни в чем не сомневаясь, танцовщикам, которые прекрасно станцуют и «Мысли» Паскаля, и «Эссе» Монтеня, и танец с саблями, и ригодон…

…Поймите меня правильно. Малларме, непонятный во многих своих стихах, пустой в таких, как «Послеполудень фавна», когда старался, мог быть неповторимым, великолепным писателем. Клод Дебюсси – обладатель выдающегося таланта, и его «Пеллеас и Мелизандра», на мой взгляд, шедевр, который никогда не наскучит. Нижинский – удивительный гимнаст и танцовщик. То, что меня злит, смешит, выбивает из колеи, – это смесь несовместимых талантов, невежественная и неприличная смесь, которую Астрюк, с его увлечением ориентализмом, создает из отличных друг от друга ингредиентов, чтобы выудить денежки из кошельков простофиль. Меня раздражает и выводит из себя этот Большой иерусалимский сезон, переименованный в Большой парижский…»

Сантос сложил газету. Затем он поставил машину для снятия мерок на место, где обычно ее держал сам Кристиан, и присел на корточки. Убедившись, что на него никто не смотрит, новоиспеченный продавец поднял толстую стельку аппарата и провел ладонью. Отличное изобретение! Сантосу потребовался всего час, чтобы вбить в деревянную основу пять рядов крепких гвоздей. Вот теперь машина Кристиана по-настоящему могла претендовать на звание «испанского сапога»! Сантос прикрыл острые концы гвоздей универсальной стелькой и приготовился. Сегодня в его жизни самый главный день!

Бумажные кружочки билетов на метро

Выбежав с Турно из театра, Ленуар остолбенел. В Париже началось послеобеденное время, и по площади «Шатле» разливались потоки людей и машин. Ленуар искал глазами свободные фиакры, но фиакры уже подхватили спешащих пассажиров и разъезжались в разные концы города. О том, чтобы ехать в Bon marché на неповоротливом омнибусе, даже речи быть не могло. И на пешие прогулки тоже не было времени.

– Может, поедем на такси? – спросил Турно. В Париже уже появились первые автомобили с «такса-метрами», отмеряющими тариф за проезд пассажира. «Такса-метры» в народе быстро прозвали «таксиметрами», а потом и просто «такси». – Правда, никаких такси я не вижу…

Солнце поджаривало лошадиные лепешки. Пыль смешивалась с щедрыми автомобильными выхлопами и хищно нападала на засмотревшихся на театр прохожих.

Ленуар вытащил свои карманные часы: уже три пополудни! Сыщик надел шляпу и понесся к станции метро «Шатле». Турно не отставал. Если они сядут на поезд четвертой ветки, то уже через пятнадцать минут выйдут у магазина Bon marché.

Павильон в стиле модерн по проекту Гектора Гимара, который обычно восхищал всех своими растительными мотивами, сейчас вызвал у Ленуара приступ тошноты: у входа в метро собралась целая толпа. Быстро перебирая ногами по ступенькам, Ленуар спустился к билетной кассе. Впереди выстроилась очередь в семь человек. Пришлось снова ждать, а ждать сыщик парижской префектуры полиции не любил. Проклиная себя за то, что не держал в карманах запасные билеты на метро, Ленуар, наконец, заглянул в окошко кассы и рявкнул:

– Десять билетов в первый класс и десять во второй!

Продавец ответственно отсчитал один за другим двадцать билетов, и, расплатившись, Ленуар бросился вниз, к поезду, следующему в направлении Орлеанских ворот. Слава богу, поезд уже выезжал на платформу. Турно еле поспевал следом. Ленуар протянул контролеру билеты в вагон первого класса и уже смотрел, где остановится вагон, чтобы двигаться дальше. Но контролер тоже очень ответственно подходил к своему делу: он хмыкнул, взял в руки один билет, осмотрел его подслеповатыми глазами с двух сторон, потом второй билет… Прокомпостировал дыроколом сначала билет Ленуара, потом билет Турно… Маленькие бумажные кружочки закружились и полетели на платформу, где вокруг контролера собралась уже куча таких же новорожденных кружочков.

– Счастливого пути, мсье! – учтиво сказал контролер, возвращая билетики. Сыщику начинало казаться, что даже поезд плавится от духоты и с трудом тянет свои вагоны. Уже внутри он попытался восстановить дыхание, повторяя себе, что не может воздействовать на скорость поезда и не имеет права торопить ни служащих, подающих знак начальнику поезда о том, что все пассажиры вошли, ни начальника поезда, плавно нажимающего на кнопку, которая автоматически закрывала двери метро, ни машиниста, следящего за зеленым сигналом, чтобы ехать дальше, черт бы их побрал!..

Наконец двери закрылись, бумажные кружочки от билетиков подхватило воздушной волной и разбросало по всей платформе. Поезд тронулся. Ленуар еще раз посмотрел, сколько времени: три часа семь минут. Сыщику хотелось кричать, но вместо этого он молча стоял и считал минуты до нужной ему станции.

Туфли по ноге

В магазине Bon marché Николь с Люси чувствовали себя как рыбки в воде. Они шли под ручку, гордо ведя за собой не кого-нибудь, а Нижинских. Люси то и дело оборачивалась и засматривалась на Вацлава. Николь смотрела вперед, и через двадцать минут фланирования по галереям самого большого магазина Франции неприятные мысли о разговоре с Брюсселем постепенно начали уступать бессознательным фантазиям на тему платьев, кружев, тканей, сумочек, шляпок, украшений и туфель на низком каблуке, как это требовала современная мода и внутренний голос Николь.

– Броня, а почему вы никогда не краситесь? – легкомысленно щебетала Люси. – В Париже все подкрашивают хотя бы глаза! Они у вас такие красивые, зеленые… А у Вацлава – карие. Вы уверены, что родились от одного и того же отца?

Бронислава Нижинская покраснела, а Вацлав и вовсе насупился.

– Это бы многое объяснило, – тихо сказал он.

– Ваца!..

– Отец бросил нашу семью, когда мы были детьми, но Броня всегда его любила, – продолжил Вацлав. – А я нет.

Николь поспешно подошла к витрине с новыми фасонами шляп и показала на сиреневую шляпу:

– Броня, как вы думаете, мне подойдет этот цвет?

– Не знаю, мадемуазель. В Петербурге таких ярких шляп не носят, а здесь можно подобрать перчатки в тон, и никто даже не заметит аляповатости… Ой, простите, я не хотела вас обидеть…

Но Николь была рада, что ей удалось сменить тему разговора, поэтому она только улыбнулась и повела всю компанию дальше.

– Люси сказала мне, что вы не пользуетесь казенными танцевальными туфлями, а заказываете свои пуанты дюжинами в Италии? Это правда? Расскажите, если не секрет, почему? Я напишу об этом в статье.

– У нее просто слишком маленькие ступни, казенных на такие маленькие ножки все равно не найти, – пошутил Вацлав. Николь подумала, что так умеют шутить только родные братья и сестры. Им всегда прощаешь обидные замечания.

– Просто казенные танцевальные башмаки очень жесткие и тяжелые, я ими не пользуюсь. У нас сейчас все главные балерины заказывают их по своей мерке. Башмаки должны кроиться по ноге. Тогда они будут давать необходимую свободу подъему и облегать ступню, как лайковая перчатка. Причем все думают, что носки должны быть плоскими, как крупная монета, а это не так. Мне всегда легче танцевалось с плавно закругленными носками. Раньше я даже специально замачивала туфли в горячей воде. Когда клей тает и более равномерно пропитывает носок, носок становится мягче.

– Но в таких туфлях ведь не устоишь на пальцах! – искренне удивилась Николь.

Вацлав и Броня переглянулись, а потом за обоих ответила Броня:

– Еще как устоишь! Так приземление после каждого прыжка получается бесшумным, но туфли продолжают поддерживать ногу при исполнении па на пальцах.

– Очень любопытно! И я чрезвычайно рада оказаться сегодня вам полезной. Судя по всему, метод Кристиана точно подойдет! Для самых важных клиентов он достает свои аппараты для снятия индивидуальных мерок стопы. Он просто волшебник! – громко сказала Николь, а потом добавила конфиденциально только Броне на ухо: – У меня стопы чуть разного размера, но благодаря его стараньям об этом никто не догадывается. Я предупредила Кристиана о нашем визите, он нас уже, наверное, ждет.

– Вот мы и пришли! – анонсировала Люси. – Добро пожаловать в самый лучший обувной отдел Bon marché!

Вся компания весело ввалилась в просторный зал, заполненный от пола до потолка коробками, коробочками и картонками с самой элегантной обувью Парижа. К ним подошел продавец с волосами до плеч и предложил свои услуги.

– Спасибо, но нас ждет Кристиан Вальми! – задорно сказала Николь. – Где он сегодня прячется?

– Сегодня он остался дома…

– Дома?! Но я же предупредила, что приведу к нему лучших русских артистов балета. Не может быть! – Николь начала озираться по сторонам в поисках знакомого лица, но ее взгляд натыкался только на учтивые лица других продавцов.

– Да, он мне об этом сказал! И непременно попросил снять индивидуальные мерки с почетных гостей нашего города! – Сантос еще раз поклонился и жестом пригласил садиться на банкетку.

– Он оставил вам свои измерительные аппараты для пошива индивидуальной обуви? Кристиан никогда так раньше не делал. Всегда уносил их с собой даже на ночь… Значит, ему все-таки удалось запатентовать свое изобретение?

– Кристиан с большим трепетом ждал с вами встречи, но, видимо, от нервов сегодня ночью у него случился жар, и он захворал. Однако не мог же он оставить самого мсье Нижинского без обуви! Он даже одолжил мне свои ботинки, чтобы я обслужил вас в самом лучшем виде.

– Бронислава тоже хочет заказать обувь по ноге, – заметила Николь.

– Подождите минутку, сейчас все будет сделано.

Сантос вытащил аппараты Кристиана и установил их прямо перед Нижинским.

– Я уступаю свое место дамам. Начните с Брони, – учтиво сказал Вацлав, отодвигаясь в сторону.

Продавец слегка замялся и посмотрел на стопы танцовщицы:

– А какой обычно размер вы носите?

– Длина моей стопы – двадцать три сантиметра.

– Так-так… Давайте посчитаем. Надо… Как это… Разделить на два и умножить на три. Получаем «парижский размер» – 34,5! Удобно и просто, да? Но начнем мы, если позволите, все же с мсье. Я уже установил первый измерительный аппарат на мужской размер ноги.

Броня снова переглянулась с Вацлавом и пожала плечами. Николь закатила глаза, а Люси встала с банкетки, чтобы понаблюдать за проведением измерений.

– Мсье, для меня будет честью снять с вас все… Хм, снять все необходимые мерки. Доплаты за это магазин не возьмет, однако… В общем, нужно будет заказать две пары обуви, я должен заранее предупредить об этом. Вы согласны?

– Согласен. Если мне понравится результат, я куплю сразу три или четыре пары. Дягилев оплатит, – сказал Нижинский, поглядывая на настенные часы.

– Тогда не будем терять времени, – оживился Сантос, пододвигая свой «испанский сапог» прямо к банкетке. – Засовывайте вашу правую ногу вот сюда.

Горечь сладкого шоколада

– Балет «Послеполуденный отдых фавна» был задуман мной, но поставил его Вацлав. Я дал ему свободу, – Дягилев взял шоколадную конфету из бомбоньерки и отправил ее в рот. Сегодня он пригласил журналистов на репетицию балета «Дафнис и Хлоя», но Фокин словно не замечал присутствия посторонних, размахивал руками и в целом, с точки зрения Дягилева, вел себя неподобающе.

Эти талантливые мальчишки всегда делают, что им взбредет в голову. Что Нижинский, что Фокин. Как им объяснить, что в единственной русской антрепризе, добившейся такого ошеломительного успеха в Париже, не бывает слишком много талантливых людей? Что каждый из них лишь преумножает славу русского балета? Да, Вацлав до сих пор не пришел на репетицию, но он не виноват в том, что Миша поставил свой финальный танец всего несколько дней назад. Рассеянно кивая на очередной вопрос о «Фавне», Дягилев смахнул еще одну конфету. Когда начинка растеклась и приятно заполнила рот апельсиновым вкусом, он ответил:

– Вацлав изучал греческие танцы не по книгам. Он несколько раз ходил в Лувр и внимательно осматривал роспись на вазах, он черпал вдохновение в архаической культуре Древней Греции.

– Он делал зарисовки? – спросил совсем молоденький журналист.

– Леон Бакст делал зарисовки, а Вацлаву не нужно рисовать, у него развита память тела. Такому танцовщику достаточно встать в ту или иную позицию, чтобы почувствовать смысл и энергию танца.

– Значит, вы все-таки называете пантомиму «Послеполуденного отдыха фавна» «танцем»? – спросил Лало из Le Temps. Напыщенный и самодовольный индюк!

– Танец, как живопись и музыка, может принимать любые формы. Нижинский в своем первом балете словно вылепил персонажей из глины, а затем оживил их. Его танец просвечивает звериной искренностью Фавна именно потому, что все участники этой сцены изначально занимают позы, которые привычны глазу образованных европейцев. Или вы в детстве не изучали древнегреческое искусство? – здесь Дягилев выдержал паузу, совсем небольшую, только для того чтобы позлить Лало. – Любой ритуальный танец основан на каноне и желании вдохнуть в него жизнь. Это Вацлав и сделал. Он вдохнул жизнь в канон и создал форму танца.

– Вы взяли французскую поэму и французскую музыку, зачем разбавлять их русскими па? – Лало явно не привык сдаваться с первого раза. Он обвел глазами коллег, словно призывая их в свидетели, но никто не кивнул.

– Во-первых, речь идет не о французской поэме Малларме, а о прелюдии. Кокто с самого начала об этом писал в газете Comoedia, господин Лало. Во-вторых, если вы не хотите, чтобы французское искусство со временем выродилось, в него необходимо вливать свежую кровь. Вацлав молод, он чувствует, он танцует, в его движениях сочетается одновременно детская наивность и мудрость многолетнего опыта. Такой коктейль всегда пробуждает у публики чувства. Такой коктейль сильнее устоев, скуки и атавизмов… Однако мы прислушаемся к вашему мнению, господин Лало, и в следующем году поставим новый, абсолютно русский балет.

– У вас уже есть «Жар-птица».

– Да, но русская культура не сводится к одним сказкам, как и французская культура – это не только Дебюсси и Малларме. А теперь давайте перейдем к основной теме нашей встречи – балету «Дафнис и Хлоя». Премьера балета состоится через два дня.

– Мсье Фокин нам рассказывал, что задумал этот балет уже давно, – обратился к Дягилеву Робер Брюссель. Критик всегда был надежной опорой, и русский импресарио с внутренним облегчением решил отказаться от очередной шоколадной конфеты.

– Музыку к «Дафнису и Хлое» написал Равель, а Миша поставил балет согласно своему кредо. В спектакле все должно соответствовать эпохе: и костюмы, и музыка, и декорации, и танец. Объединяющей силой танца должен стать сюжет истории, которая показывается на сцене. Это единое произведение, которое не стоит прерывать на поклоны и бисирование.

– Мсье Фокин, кажется, очень задержался с постановкой балета, – заметил Лало, посматривая на сцену, где репетировали. – Почему вы не отменили премьеру?

– Это не Миша задержался с балетом, а Равель. Он сдал нам партитуру только 5 апреля. Миша покажет в этом балете весь свой талант, потому что поставил танец всего за пару месяцев. Конечно, опыт Нижинского и Карсавиной ему помогли. Они оба сыграют главные роли.

– В спектакле Фокина тоже используется образ Пана. Отдельные части танца очень похожи на «Нарцисса» и на «Половецкие пляски»… Почему вы решили предложить в этом году два спектакля по мотивам Древней Греции? – спросил Лало.

– Исидора Дункан тоже постоянно танцует греческие танцы, и ее никто не упрекает в повторении. Речь не о повторении мотива. Фавн, или Пан – покровитель всех влюбленных. Балеты Фокина и Нижинского разные, но они говорят нам о любви.

– Нижинский так и не пришел сегодня на репетицию. Когда он появится? Вы будете устраивать генеральную репетицию? – снова спросил неугомонный журналист.

– Нет, это займет много времени. Приходите сразу на спектакль, мсье Лало.

На вопрос о том, появится ли сегодня Нижинский, Дягилев не ответил. Вместо этого опустил в рот еще одну шоколадную конфету, только на этот раз ее вкус отдал горечью.

Конец

Когда Ленуар c Турно вбежали в магазин Bon marché, часы показывали три двадцать пять. Яркий свет ламп ослепил полицейских. В главном зале быстро двигались потоки покупателей. Сыщик посмотрел на указатели. Где же здесь продают обувь? Вот! Второй этаж! В этот момент к Ленуару подошел сотрудник магазина.

– Добро пожаловать в Bon marché, самый большой магазин в мире! Позвольте предложить вам книжку для покупок.

Сыщик опустил глаза на записную книжку. Сотрудник тоже внимательнее рассмотрел своих клиентов: один – взъерошенный господин в рабочей робе, второй – огромный военный с перебинтованной головой.

– Записная книжка выдается бесплатно, – решил уточнить он.

– Прочь с дороги! – бросил Ленуар и поспешил к мобильной лестнице, направляющей правый людской поток на второй этаж. Лестница двигалась медленно. Ленуар под конец начал расталкивать покупателей, чтобы подняться быстрее. Второй этаж походил на настоящий лабиринт. Ленуар уже проклинал себя за то, что не любил ходить по магазинам. Он подошел к очередному улыбающемуся сотруднику и спросил, где здесь покупают обувь по ноге.

– Мсье, я работаю в Bon marché всего одну неделю и еще не успел обойти весь магазин. Но вы пришли вовремя! В нашем салоне чтения как раз в пятнадцать тридцать инспектор-гид магазина провожает всех покупателей в нужные им отделы… Салон чтения находится вон там.

Когда Ленуар увидел инспектора-гида, терпение его истекло.

– Где обувной отдел?! – закричал он. – Я из полиции, срочно отведите меня в обувной отдел!

– Если вы из полиции, мсье, – ответил инспектор-гид, – это еще не значит, что у вас больше привилегий, чем у всех этих господ, которые уже давно ждут своей очереди.

Инспектор показал рукой на толпу раздраженных парижан. Но тут из-за спины Ленуара вышел Турно. Высоченный гвардеец подхватил инспектора-гида и поднял его на уровень своего лица, а потом вежливо сказал:

– Это Габриэль Ленуар. Мы по делу государственной важности. Покажи нам, где здесь заказывают обувь по ноге. Пожалуйста.

Через пять минут они уже все втроем бежали по центральной галерее в обувной отдел. Ленуар был рад, что Турно вчера остался жив. Бедный инспектор-гид от скорости уже вспотел и тоже был рад, что сейчас избавится от нежданных гостей. Он остановился перед стеклянной дверью и показал на нее пальцем:

– Ух… Это… Здесь… Ух… Только здесь… делают… обувь по ноге…

Габриэль открыл дверь. В зале вокруг витрин кружили посетители. Мамаши выбирали по несколько пар сандалий для детей. Администратор зала показывал новые модели летних туфель для группы военных чинов. Где же они?! У центральной витрины мелькнуло синее платье Николь. Она с улыбкой о чем-то болтала с Люси, показывая рукой куда-то вниз. Сыщик проследил за ее взглядом, но из-за колонны ничего не было видно. Они с Турно бросились вперед.

Сначала показалась Бронислава Нижинская, а за ней на отдельном стуле сидел ее брат. Нижинский задумчиво наблюдал за манипуляциями одного из сотрудников магазина, который опустился перед ним на четвереньки. Ленуар не сразу разобрал, что на ноге у русского танцовщика – массивное приспособление из дерева, железных обручей и кожаных ремней.

– Стой! – закричал Ленуар. Николь и Люси обернулись. Нижинский с удивлением посмотрел на необычно одетого сыщика, Броня махнула рукой. Единственным, кто не обратил никакого внимания на Ленуара, был продавец обуви. Вместо того чтобы поднять голову, он еще больше склонился над ремнями, торопясь затянуть последний на голени Нижинского. Так обычные продавцы обуви себя не ведут. Он застегнул ремень. Оставалось закрыть железные обручи, однако продавец схватил Нижинского за плечо и потянул на себя:

– Готово! Вставайте, мсье! У вас будут лучшие туфли в Париже.

– Но вы же не все застегнули… – начал было Нижинский.

– Быстрее! – закричал продавец и еще раз потянул танцовщика вверх.

В этот момент Ленуар с силой оттолкнул сотрудника магазина в сторону. Тот потерял равновесие и увлек за собой Нижинского на пол. Железные обручи инфернальной машины захлопнулись.

– Ах! – закричал танцовщик, прикрывая голову от падающего на него стула.

Тем временем продавец вскочил на ноги и понесся прочь.

– Турно, за ним! – скомандовал Ленуар.

– Что ты творишь?! – ужаснулась Николь.

Вместо ответа Ленуар опустился на пол и быстро стал расстегивать «испанский сапог». Нижинский с изумлением наблюдал, как сыщик сначала освободил его ногу, а затем вытащил из железяки толстую стельку. Из деревянной подошвы измерительной машины торчали острые гвозди.

– Что это? Что же это такое? – воскликнула потрясенная Броня и перекрестилась. Если бы Ваца встал, то гвозди прокололи бы ему ногу…

– Броня!.. Мсье Ленуар, я ничего не понимаю… Меня пытались убить?

– Не знаю, но с карьерой вам точно пришлось бы попрощаться, – ответил Ленуар. – Вы можете идти?

– Да, надо спешить! Надо его догнать! – крикнула Броня.

Нижинский тоже вскочил. При этом у него из кармана выпал перстень с сапфиром. Николь подняла кольцо и сказала:

– Я могу помочь! Мы с Люси знаем магазин!

Ленуар думал, что погоня за подозреваемым закончится в обувном отделе, но она только началась. Они выбежали все вместе в галерею. Перебинтованная голова Турно возвышалась над покупателями, поэтому следить за его перемещениями было удобно.

– За мной! – крикнула Николь. – Они спускаются по лестнице, а мы спустимся на лифте.

Ленуар открыл лифт и пропустил первыми дам и Нижинского. Николь попросила лифтера нажать на первый этаж, но, пока ехали, увидели, что Турно спускался дальше.

– Они бегут в подвалы. Там склады и идет подготовка к доставке покупок, а в подвале на уровень ниже – паровые машины, – сказала Николь.

– Спускаемся на самый низ! – попросила лифтера Люси.

Когда они вышли из лифта, сотрудник Bon marché и Турно пробежали мимо.

– Держите его! – закричала Броня. И несколько упаковщиков одновременно перегородили дорогу Турно. Сотрудника магазина они, наоборот, ориентируясь на его униформу, пропустили.

– Да не его, а его! – закатил глаза Ленуар, показывая на удаляющегося продавца обуви. Расчет подозреваемого был ясен: спуститься в склады, а там выбежать по одному из пандусов к стоящим в ряд фирменным фиакрам службы доставки товаров магазина. В них можно было легко спрятаться или пуститься в бега по улицам Парижа!

Ленуар несся вперед. В голове у него крутилась одна мысль: «Не упустить! Не упустить на этот раз!» Выбежав на улицу, он осмотрелся. Спина продавца только что мелькнула, а теперь его нигде не было видно. Значит, устал от погони и вместо того, чтобы продолжать бег, решил затаиться. На обочине улицы стояло семь фиакров, груженных пакетами, коробками, картонками и сундуками. Сотрудники магазина в униформе, скорее всего, не обратили внимания на выскочившего со стороны склада продавца Bon marché и продолжали рутинно загружать покупки для доставки.

Ленуар велел Турно пойти к последнему фиакру, а сам направился к первому. Нижинских он попросил не вмешиваться. Люси тоже осталась с Вацлавом и Броней. У Люси горели глаза, и от волнения девушка взяла русского танцовщика за руку.

Николь подбежала к Ленуару. Они быстро осмотрели первый фиакр. Никого. Второй – тоже никого. Когда Ленуар подошел к третьему, его нервы были на пределе. В этот момент на улицу вывернул трамвай. Железные колеса стучали по рельсам так же громко, как стучало в голове у сыщика.

– Габриэль! – позвала Ленуара Николь. Он обернулся. Девушка молча показывала пальцем на одну из больших корзинок в фиакре и на рулоны ткани, валявшиеся на коробке рядом.

Ленуар сделал пару шагов вперед. Но тут крышка подпрыгнула, и, сбивая Николь с ног, продавец обуви вывалился из корзинки. Сыщик впервые видел его так близко. Смуглая кожа, разорванное ухо… Движения его были мягкими, словно он всю жизнь только тем и занимался, что бесшумно пятился, перескакивая с камня на камень мостовой. Ленуар двигался прямо на него. Турно тоже начал подходить с другой стороны. Колеса трамвая стучали все ближе.

– Вы не понимаете! Он должен умереть! – крикнул парень, ступив одной ногой на рельсы. – Он символизирует все то, что мы отвергаем!

Водитель трамвая нажал на тормоза. Колеса заискрились, но не останавливались. Казалось, что преступник ничего вокруг себя не замечал. Он смотрел только на Ленуара, продолжая что-то кричать. Еще три метра – и трамвай его задавит… Теперь остальные работники магазина тоже молча таращились на рельсы. Водитель нажал на клаксон. Этот звук оглушил всю улицу. Продавец обуви посмотрел на трамвай. Его лицо скривилось в улыбке.

Ленуар бросился к нему и резко дернул на себя. Все ахнули. В следующую секунду трамвай проехал там, где только что стоял продавец обуви, и плавно остановился. Нижинский сильно побледнел и не мог сдвинуться с места. Турно загородил его своим телом.

– Эй, мсье сыщик! – сказал продавец обуви. – Он все равно умрет. Всех ты никогда не спасешь!

Затем преступник оскалился и засмеялся. Сначала тихо, а потом все громче и громче, и вот уже его смех походил на невыносимый скрип проржавевшего велосипеда. Парень согнулся вдвое, словно ноги его больше не держали, и продолжал хохотать. На улицу выбежал квартальный и громко засвистел. Ленуар выпустил из рук оседавшего на тротуар преступника, отряхнулся и сказал Николь:

– Это конец, дорогая.

Услышав эти слова, продавец обуви вскочил и схватил Николь сзади за подбородок. Теперь его лицо стало абсолютно серьезным.

– Габриэль! – крикнула Николь.

Она держала за руку продавца и хватала ртом воздух. Продавец снова оскалился и с животной ловкостью отступил на шаг назад.

– Отпусти ее! – хрипнул Ленуар.

– Отпустить?.. – спросил продавец. – Всех ты никогда не спасешь, флик!

Его рука дернулась и полоснула девушку ножом по горлу.

– Нет! – закричал Нижинский. Продавец с дикой улыбкой повернулся к танцовщику. В следующую секунду его схватил Турно.

Щеки Ленуара забрызгало кровью. «Пам-пам-пам!» – стучало в висках. Он ничего не слышал. Николь падала, падала медленно, словно сшитая из шелка куколка. «Всех ты никогда не спасешь! Всех ты никогда не спасешь!» – заезженной граммофонной пластинкой звучало в голове сыщика. Он подхватил девушку. Она шевелила губами и, казалось, никак не могла понять, почему не получалось вымолвить ни слова. Ленуар сжал горло Николь, надеясь, что сможет остановить кровавую жижу. Девушка подняла руку. Сыщик подхватил ее и прижал к себе.

– Только не умирай! Николь! Мы будем… Не умирай! – шептал Ленуар.

Девушка смотрела на него, и на ее губах Ленуар читал свое имя. Затем рука Николь выскользнула из ладони Ленуара. Сыщик сжал пальцы. В них остался перстень. Сапфировый перстень Нижинского.

Когда Турно связал продавца обуви, Нижинский поежился и провел пальцами по руке.

– Кажется… Кажется, я потерял кольцо, – сказал он Броне.

Броня смотрела на французского сыщика и молчала. Он походил на сломленную ветку, нависшую над Николь. Ветка то поднималась, то прижималась к остывшему телу, словно ее раскачивал невидимый ветер. Броня перекрестилась.

Нижинский оглядывался вокруг, будто искал знакомое лицо, но не находил. В конце концов, он повернулся к сестре и сказал:

– Броня, меня хотели убить! Мы здесь совсем одни.

– О чем ты говоришь? Я с тобой, – прижалась к брату Броня. – И Ленуар.

– Что Ленуар?

– Он твой ангел-хранитель.

– Я никогда не верил в Бога, Броня… – сказал Вацлав. – Никогда не исповедовался… Не крестился перед спектаклями, рассчитывая только на себя. Но на этот раз слишком много людей пожертвовали своей жизнью, чтобы я продолжал танцевать…

Броня молчала.

– Понимаешь? Мне нужно возвращаться в театр. Нужно набраться мужества и вернуться на сцену. А я боюсь. Раньше не боялся, а теперь боюсь, потому что вокруг гибнут люди…

Броня молчала.

– Тебе нужно сходить в церковь, Ваца, – сказала она наконец по-французски.

– У нас нет времени.

– Попроси Дягилева, чтобы перед спектаклем привели священника.

Нижинский снова потер руку, на которой недавно красовался сапфировый перстень.

– Нет, Дягилев мне уже не поможет.

В этот момент к ним повернулась Люси Жанвиль. Все лицо девушки было в слезах, но она вытерла нос платком и сказала:

– Я могу привести священника прямо в уборную. Перед спектаклем.

Нижинские с удивлением посмотрели на Люси, словно до этого совершенно забыли о ее существовании.

– Я точно смогу, – твердым голосом повторила девушка.

Отсутствие чувств и вещей

Турно насупился и застегнул рукава своей сорочки.

– Он молчит. Я его и так и эдак уже рукой приложил, а он только улыбается и молчит.

Пизон уставился на тюлевые занавески своего кабинета. Их белизна успокаивала. Начальник отдела краж и убийств поправил галстук и спросил:

– Настоящего продавца обуви нашли?

– Да, мы сразу тогда отправили квартального, чтобы узнать в магазине его адрес. Кристиана Вальми нашли при смерти связанным в его съемной комнате, неподалеку. У парня так одеревенело все тело, что он еле дышал.

– Хлипкие какие все стали… Я на его месте уже давно бы освободился, – проворчал Пизон.

– Так Сантос этот его мокрым канатом связал, а в рот тряпицу затолкал, чтобы тот умер без криков…

– Мокрым канатом? М-да… Таких выкрутасов у нас давно не было, да, Турно?

– Веревка высохла, передавила все. То, что Кристиан выжил, – чудо. Когда мы его нашли, он сначала только хрипел, но имя своего мучителя назвал – Роберт Сантос. Всю ночь, говорит, вспоминал, как записал имя в квитанции. Оказалось, что этот Сантос накануне у него обувь приходил заказывать.

– Готовился, пес… – Пизон сжал губы и покачал головой. – С кем же мы имеем дело, а, Турно?

– Не знаю, мсье. Но по профессии Сантос – учитель Священного Писания в школе Св. Николая.

– Как вы это узнали?

– Это Ленуар. У Сантоса были в кармане деревянные четки. А кисточка на них перевязана юбилейной тесемочкой вот такой…

– Ленточкой?

– Да, школьной ленточкой. Мсье Ленуар отправил Бернара узнать, не имеет ли Сантос отношения к католической школе. Так тамошний директор сказал, что Сантос уже десять дней как не появлялся. Отпросился в отпуск для того, чтобы помочь брату с лечением, а после никаких от него новостей не поступало. Но в школе нам дали адрес Сантоса.

– Хорошо, очень хорошо. Завтра тогда проведем в его доме обыск, – довольно сказал Пизон.

– Так поздно уже.

– Что значит поздно?

– Мсье Ленуар уже там.

– Ленуар?.. Так ведь Сантос убил журналистку…

– Да, но мсье Ленуар все равно уже там.

– Как он?..

– Честно говоря, мсье, я по этому поводу и пришел! Освободите его от дела. Таким я его еще никогда не видел.

Густые волосы Ленуара разметались, словно языки адского пламени. Лицо отдавало пеплом, а лопнувшие в глазах сосуды, казалось, навсегда впитали чужую кровь. Липкие красные пятна покрывали старую рабочую робу сыщика, которая ему не принадлежала. Перед обыском он пошел помыть руки. Он долго тер пальцы, подставлял их под холодную струю воды, но до конца смыть кровь никак не удавалось. Она забиралась тонкими змейками под ногти, под кожу, под ребра и жалила сердце. Когда Ленуар вернулся в комнату Сантоса, в его душе не осталось никаких чувств. Он превратился в автомат, тщательно и последовательно выполняющий свою работу.

При виде Ленуара Бернар Бланш поежился. Он встречался с Николь только пару раз и считал ее красавицей. На него бы такая точно не посмотрела. А вот Ленуар – другое дело. Жаль их обоих.

– Проверь шкаф и кровать. Я беру на себя книги и письменный стол, – сказал сыщик чужим голосом. – Только перчатки надень. Скоро сюда приедут из отдела Бертильона – нам лишние проблемы не нужны.

Филер молча кивнул и еще раз огляделся вокруг. В комнате было только одно окошко. Бернар всегда в первую очередь в помещении отмечал все ходы и выходы. И из этой комнаты, пожалуй, даже в окошко не вылезешь. Настоящая келья, в такой может жить только дух, которому не нужно ни есть, ни пить, ни думать о мирских заботах. На стене висело распятие, а в шкафу – две сутаны, один костюм и пара старых, но чистых сорочек. Видимо, на праздник Пуаре он пришел в одной из сутан, которую приняли за юбку.

В комнате не было ничего, что выдавало бы психологически неуравновешенного человека. Никаких картин или рисунков на стенах, никакого эпатажа в одежде, никакого индивидуального беспорядка. Комната выделялась скорее отсутствием вещей, чем их скоплением, пустотой, а не наполненностью.

Под кроватью в коробке было сложено белье, а рядом стояла корзинка. Все в комнате отдавало ветхостью, и на этом фоне корзинка неожиданно выделялась. Вытащив ее, Бернар понял, в чем дело. Она буквально светилась свежей, еще не потрепанной и не потемневшей на солнце лозой. Бернар открыл крышку – на дне лежал незаряженный револьвер и распечатанная упаковка патронов.

– Мсье, смотрите, здесь «наган».

– Не трогай. – Ленуар подошел и заглянул в корзину. – Он русский, видишь? Вот тут написано кириллицей. Вероятно, перед нами то самое орудие убийства Григория Чумакова… Отложи корзинку в сторону, пусть лабораторные отпечатки снимут.

Ленуар тем временем пролистал Библию и несколько томов Евангелия – других книг у Сантоса не водилось. Теперь сыщик принялся за письменный стол. В ящиках стола нашлись только карандаши, конверты и чистые листы бумаги. Все конверты были адресованы «Св. Деве Марии». А на столе аккуратной стопочкой лежали последние номера католической газеты La Croix. И все. Больше у Сантоса ничего не было, словно он приходил сюда только спать и молиться.

Ленуар сел за стол и начал просматривать газеты.

– Кажется, здесь кое-что есть…

– Благочестивые советы от монашек?

– Не совсем… Вот посмотри… – Ленуар протянул первые три газеты Бернару.

Похоже, Сантос любил не просто читать, но и активно следил за жизнью Парижской епархии и ее правления. Важные для него события или цитаты он подчеркивал карандашом. Но на полях при этом заметок не делал.

– Значит, его все-таки интересовало хоть что-то кроме Священного Писания! – заметил Бернар.

– Не что-то, а кто-то… Все выделенные цитаты принадлежат одному человеку, – прохрипел в ответ Ленуар. – А именно Леону-Адольфу Аметту.

– Кто это?

– Ты не знаешь? – удивился Ленуар. – Это архиепископ и кардинал Парижа… Он был сыном школьного учителя и в молодости долгое время работал секретарем епископа Эврё. Среди агентов Безопасности о нем ходили разные слухи. Говорили, что когда он получил титул викария, то просто каким-то чудом удержался на посту помощника епископа. И это при пяти разных епископах. Все они быстро умирали или назначались в другие приходы… Пять епископов за десять лет!

– Нет, такого я не слышал. Редкий ловкач… – заметил Бернар.

– Я никогда не верил в эти слухи, но сейчас я уже не знаю, во что верить. Аметт потом сам стал епископом Байе, пробился в коадъюторы Парижа, а когда умер кардинал Ришар, занял его место. Сейчас он борется за привилегии и репутацию церкви. Верующие к нему прислушиваются. Пару лет назад он грозился отлучить от церкви всех, кто придет на балет «Мученичество святого Себастьяна», а в этом году – всех, кто придет в театр «Шатле» на русские балеты.

– Ого! Ах да, я слышал, что какой-то кардинал хочет отменить в Париже танго! Получается, речь тогда шла как раз об Аметте!

– Борец за праведный образ жизни своих верующих, – сказал Ленуар, просматривая последние номера газет.

Бернар тоже открыл одну из газет и прочитал выделенные слова обращения Аметта к своей пастве: «Христиане, любить родину – это наш долг и наша обязанность. Никто, кроме нас, не заботится так о ее величии, ее благосостоянии, ее мире, а они невозможны без мудрых и справедливых законов. Католики, мы одинаково любим Бога и родину, Церковь и Францию. История накрепко их связала невидимой нитью. В последние десятилетия их хотят разъединить, а правители страны постоянно своими действиями и законами нападают на Бога и Церковь. Вот почему наш священный долг – положить этой войне конец. Война подрывает устои нашей нации и религии. Речь идет не просто о смене порядка управления страной, под угрозой оказываются свобода, безопасность и даже существование католицизма во Франции».

В La Croix часто публиковались репортажи о выступлениях Его Высокопреосвященства кардинала Аметта, о том, кого он благословил, о том, как он присутствовал на открытии новой церкви или давал наставления о праведной жизни. Именно их Сантос систематически выделял карандашом.

«Бог освещает умы и придает нам сил собрать волю в кулак и действовать…»

«Приходить в церковь в платье с декольте – поднимать руку на Бога. В то время как все верующие идут на жертвы ради божественного благословения своей страны, те, кто забывает о христианских правилах умеренности, вдвойне виноваты. Настоящие христиане согласятся с этим мнением и своим приличным видом и благопристойной жизнью будут подавать пример, который мы от них ждем».

«Дадим всем истину в милосердии: милосердие, умеющее бороться, но которое борется с ошибками, а не людьми. Как завещал святой Августин: уничтожайте ошибки, любите людей». В этой цитате Сантос жирно подчеркнул последние слова «уничтожайте ошибки, любите людей», и Бернар задумался о том, насколько по-разному при желании можно было бы истолковать эти слова.

– Вызови сюда бонну! – вывел его из философских размышлений резкий голос Ленуара.

– Что?

– Сейчас же!

Бернар вернул сыщику газеты и быстро спустился по лестнице к хозяйке дома. Она в свою очередь привела к нему племянницу из Бретани. И еще через пять минут девочка испуганно рассматривала кровавую одежду Ленуара.

– Вы часто убираетесь в этой комнате? – спросил сыщик.

– Два раза в неделю, мсье. Но обычно здесь и без меня очень чисто. Раз в неделю господин Сантос просил отнести белье к прачке, вот и вся работа.

– А кто отправлял его письма? Он сам? Здесь все конверты подписаны «Св. Деве Марии».

– Ах да, еще вот иногда просил отнести его письма. Говорил, что заказывал молитвы за здравие в соборе Парижской Богоматери в честь кого-то из родственников…

– В школе сказали, что у Сантоса не было близких родственников, – заметил Бернар.

Услышав это, девушка покраснела и еще больше заволновалась.

– Куда вы относили его письма? Отдавали почтальону или сами доставляли?

– Так почтальон же долго будет доставлять… А я и так в церковь постоянно хожу, вот и заносила по дороге письма.

– Кому? – не выдержал Ленуар.

– Святой Деве Марии… Как указано на конверте.

– Куда? Куда вы их относили? По какому адресу? Напишите вот здесь, – Ленуар вытащил чистый лист и протянул девушке.

Бонна наклонилась и неровным детским почерком вывела: «Канцелярия парижского архиепископства».

Невинное сердце Марии, молись за нас

Нижинский посмотрел на себя в зеркало и подправил грим. Перед ним снова возник Фавн. Дикий бог. Единственный бог, живущий в гармонии с природой, который сам природа. Бог возрождения, постоянного поиска и обновления. Самый страшный бог.

– Господин Нижинский? – обратился к танцовщику незнакомый ему голос. – Моя сестра сказала, что вы перед представлением хотите причаститься? Обычно я подобное не практикую, но Люси поведала мне о сегодняшней трагедии, и я…

– Спасибо, что пришли, отец… – рассеянно прервал его Нижинский.

– Жанвиль. Отец Жанвиль, – уточнил священник, выкладывая на стул у двери церковную утварь и гостию. – Позвольте узнать, почему вы решили причаститься? Обычно на причастие ходят в церковь или вызывают священника перед смертью.

– Я… Мне очень страшно, отец Жанвиль. Сегодня я стал свидетелем смерти одной девушки… Ее убили из-за меня… И это не первая смерть с тех пор, как я танцую Фавна.

– Признаться, я действительно еще никогда не проводил причастия языческого бога, – сказал Жанвиль. Нижинский посмотрел на священника, надеясь увидеть в его глазах улыбку или хотя бы намек на улыбку, но Жанвиль был серьезен. Этот контраст между словами и внутренним напряжением священника сразу бросился Нижинскому в глаза, однако он решил, что это все нервы. – Знаете, в древние времена христиане уничтожали языческие идолы во имя единого Великого Господа нашего. Вам мешает ваш внутренний идол. Но я помогу с ним справиться.

– Я не хочу никого уничтожать, отец. Я просто хочу помолиться во спасение своей души. Иначе сегодня на сцену мне не выйти. Мне нужны силы, чтобы противостоять тьме, – Нижинский снова посмотрел в зеркало и застыл, разглядывая, как священник берет в руки тяжелый позолоченный крест.

– Мы все противостоим тьме, сын мой. Но победителем станет тот, чья вера останется непоколебимой. Вера – вот наше оружие. Чистая вера.

Священник подошел к Нижинскому и сказал:

– На колени, сын мой.

Танцовщик внимал голосу Жанвиля и невольно начал его слушаться. В конце концов, ему действительно сейчас нужна была вера и поддержка высших сил. Он встал со стула и опустился перед Жанвилем на колени.

– У вас мало времени, сын мой, вкусить Тело и Кровь Христа, и соединиться с Богом нельзя без исповеди. Покайтесь. Покайтесь в содеянном, – почти нараспев произнес Жанвиль.

Нижинский застыл и вспомнил своего отца. Сколько он молился в детстве, сколько он ходил в церковь и исповедовался, но его отец все равно бросил их с матерью и ушел к другой женщине. С тех пор Вацлав никогда не ходил в церковь.

– Простите… Мне не в чем каяться… Разве Бог не любит всех людей безусловной любовью? Разве он не может просто подарить моему сердцу успокоение в тихой молитве?

– Вы взяли на себя большой грех, я чувствую это… Покайтесь, пока не поздно! – Жанвиль поднял крест над головой Нижинского и начал громким речитативом: – Святое сердце Иисуса, сжалься над нами; невинное сердце Марии, молись за нас…

Нижинский закрыл глаза и перекрестился. Звук голоса священника начал казаться ему ветром, дующим над водами океана. С каждой фразой волны поднимались все выше, с каждым «аминь» ветер разбивал их об острые камни ощетинившейся души Нижинского. Фавн внутри него не хотел сдаваться просто так. Он кружился и вглядывался в танцовщика, пытаясь его вернуть в мир зеленых крон деревьев и спелого винограда, в мир, где он танцевал как язычник, как в последний раз в жизни, в мир, где не было крестов и распятий.

– Внемли словам моим, покайся! – зазвучал незнакомый голос в его голове. Нижинский посмотрел на священника. Глаза Эрнеста Жанвиля горели ненавистью и презрением. Он замахнулся крестом и дрожащей рукой ударил им Нижинского по голове. – Изыди! Изыди, сатана!

В этот момент дверь открылась, и Ленуар бросился на Жанвиля. В глазах у Нижинского потемнело, он схватился за стул, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не упасть. Однако с каждым движением тело его тяжелело. Кто-то громко кричал. В уборную вбежали люди. Нижинский качнулся еще раз и окончательно потерял сознание.

Во тьме

Домой измученная телесная оболочка Ленуара вернулась поздно. Еще без души. Душа застряла в тот день неподалеку от остановки Bon marché, словно ожидая следующий трамвай, который никогда больше не придет.

Под входной дверью лежала записка. Крупные острые буквы с наклоном вправо. Так писала только Николь. Характерный росчерк пера в конце каждого предложения. Ленуар смотрел на буквы и не мог собрать их в слова. Образ Николь стал частью его самого. Как образ Элизы.

Ленуар подошел к окну и распахнул его, запуская в свою комнату ночной воздух и ночную тьму. Сев на подоконник, он радовался этой тьме, которая вместе с кровью Николь заполнила его пустое тело. Луна освещала тучи со стороны космоса. Париж накрыло черным покрывалом. Таким же черным, как сам Ленуар. Хватит ли у него сил прочитать ее записку?

Эрнест Жанвиль, Роберт Сантос, их ненависть, их страх, их робость перед живой энергией, способной так ярко воплощать на сцене человеческие страсти, тоже теперь погружались для Ленуара во тьму.

Он опустил руку, но в этот момент ладонь что-то кольнуло. В кармане робы Ленуара до сих пор лежал сапфировый перстень. Тот самый… Сыщик поднес его к привыкающим к темноте глазам. Сапфир… Символ верности и справедливости, символ раскаяния… Камень, дарующий душе спокойствие… Успокаивал ли этот сапфир Нижинского? Сдерживал ли его порывы? Успокоится ли однажды душа Ленуара?

Синий сапфир. Сыщик покрутил перстень в пальцах. На платине не было никаких дарственных надписей. Чистый символ не нуждается в комментариях. Он объединяет без слов. Ленуар с силой сжал перстень в ладони. Раздался тихий щелчок. Сначала сыщик подумал, что ему послышалось. Однако когда он еще раз посмотрел на кольцо, то увидел, что пластинка, держащая сапфир, приподнялась и на платиновом дне находилось выпуклое изображение. Круг с точкой посередине. При желании его можно было бы использовать в качестве печати. «Впрочем, какая теперь разница?..» – прошептала тьма.

Но Ленуар никак не мог успокоиться. Может, Николь, сама того не ведая, подарила ему в этом кольце спасение? Теперь сыщик снова пытался разгадать загадку, постепенно становясь собой.

Круг и точка. Круг и точка… Один из старейших символов мироздания. Концентрация. Индусы, кажется, называют точку «нирваной». Символ угасания и отсутствия волнения и страстей. Начало и конец. «Можно ли измерить точку?..» – спрашивала у Ленуара мать, увлекавшаяся физикой.

Люди Древнего мира обозначали точкой в кругу гору. Точкой была ее вершина, там, где земля встречалась с небом. Центр мира.

Современники Ленуара, наоборот, увидели в точке свой пупок и поставили во главу мироздания не бога, а самих себя. «Я, я, я», – доносилось с трибун. «Я» вылетало тысячами из фотоателье в виде фотографических снимков. Как жаль, что они так и не успели сфотографироваться вместе с Николь…

Круг и точка – символ солнца. Символ обжигающего солнца…

Это символ смерти и возрождения.

Ленуар закрыл кольцо и стащил с себя ненавистную робу. Холод комнаты погасил разгоравшееся пламя в груди Ленуара. Сыщик медленно опустился на пол и еще раз развернул записку Николь: «Габриэль, спасибо, что ты вытащил меня вчера из царства мертвых. Прождала тебя весь день, как верная жена! Доминик рассказала много анекдотов о твоих похождениях. Она готовит прекрасный кофе. Завтра мы с Люси собираемся отвести Нижинских в Bon marché заказывать обувь. А потом я снова зайду. Жди! Целую твои усы, Николь».

Ленуар снова посмотрел в окно. Тьма никуда и не думала уходить.

Благие намерения

– Ленуар, тебе нужен отдых! Посмотри, в кого ты… – Пизон хотел сделать замечание своему лучшему агенту Безопасности, но осекся. Вместо этого он подошел к двери и запер ее на ключ. – Выпьем?

– Нет.

Пизон понимающе закивал, но все равно сел в кресло, вытащил из письменного стола фляжку с шотландским виски и сделал большой глоток. Обратно фляжку шеф бригады краж и убийств ставить не спешил. Разговор предстоял трудный.

– Габриэль… Ты ведь понимаешь, что для того, чтобы проведенный арест не аннулировали сверху, мне нужны доказательства?.. Знаю, что тебе тяжело, но…

– Я для этого и пришел, шеф, – перебил его сыщик. – Дела всегда нужно доводить до конца.

– Да… – Пизон потянулся за фляжкой и сделал еще один глоток. Затем взял в руку автоматический карандаш – новый пишущий инструмент, которым шеф тайно гордился, справедливо считая, что с ним он уже не так сильно отстает от прогресса – и приготовился писать. – В любом случае, если ты прав, то мы смогли избежать обострения отношений с Российской империей, а это дорогого стоит. С русскими нам ссориться нельзя. Ладно. С чего ты взял, что это секретарь Его Высокопреосвященства?

– Его зовут Эрнест Мари Жанвиль. Так сказала его сестра, когда представила мне Жанвиля в первый раз. Еще тогда, после премьеры, – голос Ленуара был тихим, словно он не делал официальный доклад Марселю Пизону, а разговаривал сам с собой.

– Я знаю, как его зовут! – фыркнул шеф и бросил карандаш обратно на стол.

– Его второе имя – Мари. Когда бонна сказала, что относила все письма в парижское архиепископство, я удивился. Обычно подобные письма сразу направляют в церковь. Только такая простая девушка могла поверить в то, что там были молитвы святой Деве Марии.

– Она работала на Сантоса? – спросил Пизон и снова взял карандаш в руку.

– Она тут ни при чем. Сантос ей рассказал сказку, а она поверила. В конце концов, на конвертах было написано именно так.

– А с чего ты вообще взял, что все это задумал не архиепископ Аметт?

– Парижский кардинал слишком долго шел к своему назначению, чтобы марать руки. К тому же он за исправление ошибок, а не наказание людей, – задумчиво произнес Ленуар.

– Что-что? – не понял Пизон.

– В любом случае все письма, адресованные кардиналу Аметту, проходят через его канцелярию, а кто ее возглавляет? Эрнест Мари Жанвиль. Сегодня утром мои люди обыскали его кабинет. Как ни странно, в архивах нашли много писем, но ни одно из них не было адресовано «святой Деве Марии». А значит, получив письмо от Сантоса, он сразу его уничтожал. Вполне возможно, что Сантос даже не знал, кто именно им управляет: кардинал, его секретарь или Бог…

– Хорошо… – вздохнул Пизон. – Но зачем Жанвилю вообще понадобилось убивать Нижинского? Он ксенофоб? Шовинист? У нас в стране много шовинистов, но если бы все они убивали иностранцев, то уже давно истребили бы треть парижан!

– Он ксенофоб. Я проверил списки. Жанвиль состоял в националистической партии «Аксьон франсез». На него действительно оказали сильное влияние и идеи Аметта о борьбе с источниками заразы в прессе и в жизни, и идеи Морраса о единстве нации. Но последней каплей стало не это, – Ленуар на мгновение замолчал, и его шеф невольно заерзал в кресле. – Все дело в Люси.

– Кто такая эта Люси? – еще больше насупился Пизон.

– Сестра Жанвиля и подруга Николь…

– Что с ней не так?

– Она танцовщица. Танцовщица, которая обожает Нижинского. А еще она недавно встречалась с русским офицером.

– Как она могла встречаться с русским офицером, когда у нее такой брат? – перебил Пизон.

– Вот именно. Русский сделал ей предложение, но вся семья была против этого брака. И офицер вдруг куда-то исчез. Зато у Эрнеста Жанвиля появился револьвер системы «наган» русской сборки. Такие производят на оружейном заводе в городе Тула для русской армии. Из этого «нагана» и был застрелен Чумаков.

– Откуда ты знаешь, что Чумаков был застрелен именно из русского «нагана»? «Наганами» пользуются не только в Российской империи.

– Я знаю, – спокойно ответил Ленуар. – Я знаю это, потому что сам стрелял из такого же «нагана» той пулей, которую выслали Нижинскому в отель. Когда пуля вылетает из дула револьвера, на ней всегда остается след, характерный именно для этого револьвера. А еще на российском заводе на пулях для «наганов» часто делают насечки. На пуле, убившей Чумакова, эти насечки тоже сохранились.

– Это все равно не доказывает, что Чумакова убил Сантос!

– А его убил не Сантос. Его убил сам Жанвиль.

– Но ведь револьвер был обнаружен в комнате у Сантоса?

– Да, Жанвиль ему подбросил револьвер. В корзинке. Но корзинка слишком новая, а на револьвере нет его отпечатков пальцев. Там нет никаких отпечатков пальцев. Странно, да? Значит, Сантосу револьвер подбросили, предварительно тщательно его вытерев. Если бы Сантос обращал больше внимания на то, что происходит у него дома, то обнаружил бы револьвер и взял бы его в руки, оставив на нем свои отпечатки. На это Эрнест Жанвиль и рассчитывал. Кроме того, у Сантоса не было и не могло быть абонемента в театр «Шатле». Такие расходы учителю Священного Писания просто не по карману.

– А у Жанвиля есть абонемент?

– У него тоже нет абонемента. Но абонемент есть у его сестры. Она танцовщица второго плана. Ее не всегда привлекают к работе во время иностранных танцевальных сезонов. Когда она не работает, то все равно ходит в театр и в оперу. Этим абонементом и воспользовался Жанвиль, чтобы попасть в «Шатле». Сестра устроила семейный скандал из-за своей несостоявшейся свадьбы, а потом вдруг часто начала говорить о Нижинском, о его таланте, о его жизни… Все это и стало последней каплей. Жанвиль увидел в русском танцовщике символ новых, опасных веяний. И решил убить этот символ. Для него танец Нижинского, танец Фавна был не главным. Жанвиль видел в этом артисте моральную угрозу для французского общества и искусства. Именно он повлиял на Фейдо, чтобы Кальмет выступил в Le Figaro против русского балета. Кальмет привык оказывать услуги влиятельным лицам. Он не мог отказать одному из главных акционеров газеты. Правда, он рассчитывал, что статья выйдет сразу после генеральной репетиции и что балет отменят. Он рассчитывал, что кардинал Аметт тоже выступит с угрозой отлучения от церкви чуть раньше. Однако этого не произошло, и Жанвиль решил взять дело в свои руки и убил Чумакова. По ошибке, приняв его за Нижинского.

После этих слов оба полицейских замолчали. Пизон думал о том, как доложить об этом деле Лепину. Ленуар думал о том, к каким трагедиям приводят благие намерения. Затем сыщик встал и направился к двери.

– Габриэль… – остановил его Пизон и снова хлебнул из фляги. – Габриэль, а почему Сантоса нашли сегодня в камере с перьевой ручкой в шее? Мне сказали, что ты его утром допрашивал…

– Он хотел покончить жизнь самоубийством, как тогда, стоя перед трамваем…

– Ты его спас. Турно мне доложил.

– Да, тогда я его спас… – ответил Ленуар, рассматривая свой ноготь на указательном пальце, под которым засохли чернила. – Но всех я никогда не спасу…

Меч мужества

В центре Парижа парк Люксембург оставался гаванью мира. Дети катались на козочках, и самым страшным, что могло произойти в их мире, было падение с деревянной карусели. Но даже здесь детей пристегивали кожаными ремешками, а для пущей иллюзии рыцарей, сражающихся за своих мам, каждому ребенку давали маленькую палочку. Игра заключалась в том, чтобы попасть на крутящейся карусели в железное колесо и «победить противника». Самые мужественные и ловкие ребята получали по большому леденцу, отчего выходной день в парке становился еще приятнее.

– Как я люблю такой Париж! – сказал Нижинский. – Здесь можно гулять почти инкогнито. Никому до нас нет дела, и нам есть дело только до нас самих. Праздность и покой.

Ленуар посмотрел на шелестящий огромными листьями каштан и вместо ответа вытащил из кармана сапфировый перстень.

– Вот. Давно хотел вам его вернуть. Вы забыли в магазине, и кольцо подобрала Николь.

Теперь замолчал Нижинский. Он грустно, словно прощаясь с близким человеком, посмотрел на кольцо и покачал головой.

– Нет, если я его потерял, так было суждено. Теперь я могу жить без талисмана. Оставьте перстень себе, он будет напоминать вам о той девушке.

Услышав эти слова, Ленуар долго не мог понять, как получилось, что его Николь вдруг стала «той девушкой». Ведь еще совсем недавно она была самым близким человеком. Сапфир продолжал сверкать ярко-синим цветом на его ладони, и сыщик почувствовал, что с ним ему не так одиноко. Вернув кольцо в карман сюртука, он посмотрел на Нижинского: если бы не рога Фавна, принявшие на себя удар Жанвиля, то они сейчас не сидели бы в парке Люксембург.

– У этого круга и точки существует много разных значений? – спросил Ленуар. – Какой вы выбрали для себя?

– От вас ничего не скроешь… Это кольцо подарил мне Дягилев. Сначала я видел в круге только стены, ограничивающие свободу точки, творческого человека. И подсознательно искал из него выход. Мне казалось, что кольцо сжимается петлей на моей шее. Я рисовал круги и точки, чтобы выбраться из этого лабиринта. А потом однажды я открыл кольцо и понял, что могу сконцентрироваться на точке, что она на самом деле расщепляется на бесконечное множество путей. Так я начинал работать над новым танцем.

– Круг и точка как символ солнца, лучи которого обжигают, но без которого невозможна жизнь, так?

– Да, это парадокс, столкновение бесконечного и формального. Я не очень понимаю в этих вещах, но после смерти Николь для меня стало очевидно, что круг и точка – это живот матери. Бесконечное и конечное, понимаете? Природа умирает, чтобы возродиться. Мать умирает, оставляя после себя ребенка. Ребенок – это юность, это энергия, весна, это пробуждение природы, это жизнь. И для того чтобы настала весна, нужно принести кого-то в жертву, понимаете?

Ленуар молча слушал Нижинского, думая о том, что у них с Николь мог бы тоже быть ребенок, но теперь этого никогда не случится. Или, может, танцовщик и есть тот ребенок, которого они спасли.

– Жертвой должен был стать я. Но у них ничего не вышло, Ленуар. Полностью можно что-то убить, только заменив это что-то на новое. А «Русские сезоны» заменить некем, нам удалось создать уникальное искусство. Русское искусство. Оно долго росло в европейской оболочке, но пришло время возродиться. Я видел эскиз картины Николая Рериха, который готовит декорации для нашего нового балета. Она называется «Меч мужества». На ней изображен ангел с мечом в руке. Он несет его спящим воинам, говоря, что битва неизбежна и пора набраться мужества, чтобы отстоять свой город. Вот и нам нужно отстоять свое искусство. Раньше я хотел учиться у всех, чтобы стать умнее, чтобы лучше танцевать, чтобы всех понимать. Но нельзя научиться всех понимать, если не понимаешь и не принимаешь самого себя. В следующем году мы привезем современный русский балет. Без сиропных сказок. Балет в честь девушки, которая спасла меня в Париже. Астрюк хочет показать его следующей весной в своем новом театре на Елисейских Полях. Вы придете?

Ритуал

Май 1913 г., дневник Люсьена де Фижака

Как непривычно оказаться в театре с Беатрис и без детей. Жена сказала надеть самый лучший костюм, единственный, на котором она еще не заметила пятен краски. Сама Беатрис одолжила платье с корсетом у сестры. Корсеты уже вышли из моды, но дамы в корсетах, особенно такие как моя жена, – еще нет, поэтому я одобрил ее выбор.

Театр Елисейских Полей воплотил в себе мечту Габриэля Астрюка. В новом храме искусства сочетались французский вкус, английский комфорт и немецкое внимание к технике. Здесь было просторно, холодно и пусто.

Капельдинер усадил нас в удобные кресла. Как странно, что, сидя в бархатно-позолоченной тесноте классических театров, мечтаешь о том, как оказаться в большом кресле, но, оказавшись в нем, словно лишаешься уютной сказки театра с ее мягкими подушками и плафонными росписями с аллегорическими изображениями античных муз. Я чувствовал себя ребенком, которому сказали, что он уже вырос и теперь может спокойно прожить всю свою оставшуюся жизнь без мороженого.

На премьеру главного балета весеннего парижского сезона слетелись все светские стрекозы и львы. Декольте, кружева, перья и бриллианты блестели еще ярче на фоне черных фраков, переливаясь бесконечными оттенками снобизма. Никого из знакомых художников я не разглядел. Обычно я тоже считал, что русские балеты – это роскошь и нега, и не интересовался ими. Но билеты подарил нам Ленуар. Сказал, что будет что-то новое и что он тоже придет. Я защищал место друга рядом с собой до последнего звонка.

И вот он прозвенел. В воздухе повисло тревожное ожидание, приправленное ароматом скандала. Прозвучали первые ноты балета, напоминающие пастушью флейту. Публика приготовилась к русской сказке, ярким декорациям и изящным прыжкам Нижинского. Увертюра длилась бесконечно долго. Наконец занавес подняли.

Зазвучала ритмичная тревожная музыка. Девушки и парни, одетые в архаические русские костюмы, поднимались и опускались, повторяя ее мотив. В их танце не было ни одного изящного прыжка или движения. Каждая группа племени нарочито повторяла одни и те же пляски, сменяя друг друга, словно повинуясь внутреннему бубну, и двигаясь по заложенной веками в их телах траектории. Это был не танец, а ритуал. Ритуал, где движения не выбирались. Ритуал предков, который не ставился под сомнение, которому следовали безусловно, который стал частью закона природы.

Так, значит, это и есть русский балет? Символические декорации Николая Рериха, когтистая музыка Игоря Стравинского и танцы Нижинского… Я никогда в своей жизни не видел раньше ничего подобного. Сердце застучало в такт содрогавшимся телам. Беатрис сильнее сжала мою руку. Завороженные диким таинством, происходящим на сцене, мы не сразу услышали крики из зала. Между тем гул нарастал. Кто-то нескромно смеялся, кто-то вскакивал с мест и кричал. Казалось, что дикая энергия русского балета волной выбежала со сцены, накрыв пеной всю элегантную публику театра. И теперь все мы сидели, словно лебеди, превратившиеся в мокрых гусей, и гоготали, шипели и хлопали крыльями, не имея возможности ущипнуть ни одного танцовщика.

Парни и девушки на сцене расступились, образовав круг. В центре его застыла славянка. Она смотрела на кого-то и не двигалась. Я проследил за ее взглядом. На кого она смотрела? В проходе мне почудилась знакомая фигура. Ленуар? Нет, наверное, это просто тень…

Вдруг славянка начала двигаться. Она танцевала посреди круга. Племя приносило ее в жертву. Им нужна была кровь, чтобы оросить посевы и пробудить жизнь.

В этот момент рядом сел Ленуар. Его глаза блестели. Он не мог отвести взгляда от этой русской девушки. На его руке переливался перстень с темно-синим камнем. Когда я последний раз видел Николь, платье на ней было такого же цвета.

Трубы звучали все ритмичнее. Девушка на сцене посмотрела на нас, она посмотрела на Габриэля и начала свой предсмертный танец. Ее руки ритмично взмывали вверх. Все ее движения, сперва такие живые, постепенно ломались, сыпались, словно душа девушки все еще боролась за жизнь, а ее телесная оболочка умирала.

С каждой конвульсией ее пляски зрители галдели все громче. Люди вскакивали с кресел, свистели и показывали пальцами на сцену. Нижинский из-за кулис выкрикивал счет, чтобы танец продолжался. Тела остальных славян племени словно оцепенели. Языческий ритуал жертвоприношения невозможно было остановить.

Кто-то должен умереть.

Умерла моя сестра. Умерла Николь. Их души погибли, но тела их снова стали частью природы. Недра земли приняли свежую кровь. Скоро они прорастут травой. Родятся новые дети, их охватят новые идеи и новая любовь.

Славянка наконец упала и больше не двигалась. Ленуар не мог отвести от нее взгляда.

Нам всем было страшно. Париж – город, в котором все хотели жить и никто не хотел умирать.

Примечания

1

Читайте об этом расследовании в романе «Черный, как тайна, синий, как смерть».

Content

Елена Бриолле
Танец фавна

Кошки-мышки

Глаза звериного бога

Мигрень

Хаотичная композиция

Кто это?

Хозяин

Бермудский треугольник на острове Сите

Слух на фальшивые ноты

Не попрыгунчик

Кто-то должен умереть

Молитва

Тоненькие струйки

Защита репутации

Жесты полубессознательной бестиальности

На мосту и на подмостках

Газетный менуэт

Во дворце Миражей

Батман тандю

О влиянии и страусах

Не продавайте вещи, продавайте чувства

Чудо

Равнодушие верблюда

Мир искусства

Сказочник

Я есть Бог

Поцелуй Жар-птицы

Третий круг ада

Кровавый город

Как держать себя с клиентами

Мечты и обязательства

За балет!

Утка с грибным соусом

Не ждать, а действовать

Коты и кости Бельвиля

Ход каминных часов

Испорченный сыр

Урок математики

Большой потенциал

Идеи и их интерпретации

Человек с амбициями

Бумажные кружочки билетов на метро

Туфли по ноге

Горечь сладкого шоколада

Конец

Отсутствие чувств и вещей

Невинное сердце Марии, молись за нас

Во тьме

Благие намерения

Меч мужества

Ритуал

Примечания