Фридрих Хеер

Священная Римская империя

История союза европейских государств от зарождения до распада

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

Глава 1

Sacrum Romanum Imperium

Священная Римская империя – для некоторых ее подданных в XVII и XVIII вв. это самое замечательное из всех творений, порожденных старой Европой, была «уродством», «остовом», «призраком» еще до ее окончательного уничтожения Французской революцией и Наполеоном. Во Франции, как и в Англии, средневековые хронисты и политические мыслители рано обрели привычку игнорировать империю как пустое место, хотя это не исключало сильного политического интереса к ее территориям. К концу эпохи Гогенштауфенов (1250 г.), если не раньше, папам, королям, князьям и политическим мыслителям было уже совершенно ясно, что в сердце Европы существует объединение, мощь которого почти иссякла, но которое тем не менее не уступило всем внешним и внутренним попыткам завладеть им точно так же, как оно не поддается категоризации политических теоретиков, мыслящих в рамках национального государства.

Короли и императоры преимущественно немецкого происхождения так же тщетно стремились к власти в этой империи, как и папы римские, которые были по рождению итальянцами или французами. Были моменты, когда имперские епископы и церковные выборщики осмеливались действовать в качестве правителей империи, как, например, Питер фон Аспельт, надгробная плита которого возвещает, что он был архиепископом, короновавшим двух князьков королями римлян. Церковная имперская аристократия имела своего светского двойника, тесно связанного с ней по крови, который тысячу лет – если включить сюда эпоху Каролингов – соперничал за власть в империи. Короли Англии, Франции и Испании конкурировали в борьбе за имперскую корону либо для себя, либо для побочных ветвей своих династий.

Были созданы большие и могущественные империи-соперники прямо на пороге империи или, по крайней мере, в открытой конфронтации с ней: вспомните государства, основанные норманнами на Сицилии и в Южной Италии, а также в Англии. Французская монархия покорила Францию своими «королевскими церквями», готическими соборами и с их помощью (готика была известна как «французский стиль») совершила свое первое культурное завоевание Европы. Парижский университет создал империю, в которой правил разум, интеллектуальную империю интеллигенции, одной из функций которой было готовить для европейских королей и принцев обученных чиновников и сподвижников. Франциск I, Людовик XIV, Наполеон считали себя законными наследниками Священной Римской империи.

Папы римские вели тысячелетнюю войну с императорами за право владеть Римом, папским государством и Италией и за главенство в церкви. Отголоски этого конфликта звучали до 1904 г., когда кардинал Пузина Краковский как представитель императора Австрии (в лучшем случае императора «тайной Священной Римской империи») наложил вето на избрание Рамполлы в папский конклав.

Люди почитали Священную Римскую империю как бастион, построенный против пришествия Антихриста. Император Священной Римской империи считал себя главным защитником церкви и всего христианского мира. Тем не менее у империи и ее императора не было более грозного соперника или на самом деле врага, чем папа римский. Более того, эта враждебность папы становилась тяжелее всего именно в те моменты, когда империя подвергалась самой серьезной опасности, проистекавшей от турок ли, французов или протестантов.

Если папа и французский король были соперниками за власть в империи, то таким же, а временами даже еще большим соперником им была Испания. Средневековых королей величали императорами по той причине, что они правили несколькими государствами. Эту честь они считали в порядке вещей. Принятие Испанией имперской короны как миссии и притязаний, которые эта миссия влекла за собой, было отложено до времен Карла V. Только тогда и с изначальным нежеланием Испания приступила к строительству мировой империи, которая привезла двуглавого орла в Америку и через Тихий океан на Филиппины. Это была империя, в которой Мадрид всегда с беспокойством и недоверием следил за Веной, так как испанский «империализм» был наследником и соперником, другом и врагом Священной Римской империи. Обе империи – испанская и Священная Римская – увековечены в долларе и «долларовом империализме» наших дней. Доллар – это формальный потомок Joachimstaler, который на протяжении веков был валютой империи. Две вертикальные палочки и волнистая линия знака доллара – для многих это поистине священный символ – сначала украшали в качестве символа испанской монархии taler, сделанный из южноамериканского серебра. Вертикальные палочки символизируют Геркулесовы столбы, которые с легендарной загогулиной (волнистой линией) составляли священную политическую эмблему Карла V и его империи.

За испанской и Священной Римской империями кроется еще одна imperium, эмблема которой – прославленная строчка из «Четвертой эклоги» Вергилия, предсказывающая возрождение золотого века, – пророчество, которое люди в Средние века относили к Христу. Именно Вергилий как первый поэт-пророк Римской империи ведет Данте – поэта-пророка средневековой Священной Римской империи через ад и чистилище к порогу рая. Рай у Данте уходит своими корнями в дворцовый сад персидского царя, в первобытный век мировой монархии, и то же самое в каком-то смысле можно сказать о садах Версаля и Шёнбрунна. «Императорский желтый», который и в Пекине, и в Вене является цветом императора и предназначен исключительно для использования в императорских постройках, – это еще одно напоминание о том, что Священная Римская империя и ее преемница – австрийская имперская монархия принадлежали к такому государственному устройству, которое просуществовало пять тысяч лет.

В 1958 г. князь Карел Шварценберг, чьи предки числились среди князей империи, опубликовал исследование (Adler und Drache), в котором прослеживает символику этого пятитысячелетнего государственного устройства. Заключительное предложение гласит: «Пять тысяч лет измеряют путь, который пролетел имперский орел от храмовых башен Эриду к заходящему солнцу и вечерним туманам, окутывающим будущее атомного века». Посткоперникова эра началась с первых космических ракет. В не столь далеком будущем новый Колумб, homo cosmonautus, возможно, будет закладывать основы своего образа жизни в какой-нибудь галактике точно так же, как его предки когда-то создавали колонии сначала вокруг Средиземного моря, а позднее в двух Америках. Этот открытый космос бросает человеку вызов, который ему трудно выдержать.

Страхи перед иррациональным, перед пустотой и неизвестностью столь огромны, что их можно преодолеть, только действуя с помощью знаний и опыта. В прошлом экзистенциальное утверждение себя человеком было с готовностью облечено в военно-политические формы, которые со свержением пятитысячелетнего порядка становятся все более опасными. При старом порядке человек жил в том, что римляне называли urbs deis hominibusque communis, – домашнем хозяйстве, общем для богов, людей, зверей, всех живых существ. Возможно, были времена, когда это хозяйство было в явном беспорядке: в таком свете его видели и еврейский пророк в Ниневии, и римские поэты, и политики, которые пережили бесконечные гражданские войны, предшествовавшие триумфу Августа, и Данте, и средневековые немецкие мистики, и какой-нибудь Николай Кузанский, Лейбниц или Гёте. Этому великому сакрально-политическому порядку домашнего хозяйства постоянно угрожали или изнутри, или извне чужеземные захватчики, цареубийцы и изменники, претенденты на трон, правители, которые были либо слишком сильными, либо слишком слабыми. И тем не менее все эти враги и особенно те, которые были злейшими врагами этого порядка, стремились по-своему обновить его. Если они захватывали власть, то для того, чтобы заново установить ее преемственность. Так можно было сказать даже о Наполеоне и тех, которые пришли после него. Замысел Священной Римской империи как уникальной преграды пришествию Антихриста по-прежнему имел место в размышлениях Беллармина – одного из самых значительных папских теоретиков раннего современного периода; и что еще важнее, он также фигурирует в размышлениях конституциональных философов и теоретиков XVIII и XIX вв.

Идея того, что, пока существует Священная Римская империя – в одной из своих форм, если не она сама, – конец света и суд Божий будут отложены, являлась главной темой средневековых богословов Священной Римской империи, ее поэтов и литературных авторитетов в критические моменты ее истории. Это убеждение скрывало в себе понимание того, что Священная Римская империя – последнее проявление векового сакрально-политического порядка, в котором «боги», люди, звери и все живые существа живут вместе под защитой одной или нескольких великих династий. Эти династии были династиями мировых императоров – правителей, чьими символами до конца Священной Римской империи были символы, присущие Небесному владыке. Имперский орел был боевым штандартом во времена первых царей Месопотамии, а затем у шумеров; он шел в бой с римскими легионами и войсками Фридриха II Гогенштауфена точно так же, как в сражениях Первой мировой войны он сопровождал армии и его апостольского величества императора Австрии, и царя Всея Руси. Двуглавый орел, официально включенный в герб империи в XV в. во время правления Сигизмунда, впервые был обнаружен в Месопотамии. Наша семидневная неделя есть священное деление времени, регулируемое семью халдейскими планетными божествами, и мы населяем священные места, которые стали безопасными благодаря охраняющей силе старых богов и их представителей на земле.

Священная империя, находившаяся под постоянной угрозой распада и крушения (desidia в документах Гогенштауфенов), снова и снова нуждалась в защите и возрождении – renovatio. Отсюда и программирующие имена, которые брали себе многие императоры-короли, – имена, призывающие на помощь предков-спасителей, которых надеялись воплотить в себе их потомки. Ассирийские, вавилонские и египетские правители – все они использовали программирующие имена – некоторые из них носили довольно революционный характер, как имя фараона Аменофиса IV (1383–1365 до н. э.). Он назвал себя Эхнатоном, что означает «луч солнца», и сочинил гимн солнцу, который слово в слово повторен в псалме 104. Не зная об этом, многие христиане все еще читают молитву этому правителю солнца: «…все взоры устремлены на Тебя, Господи…» как благодать перед принятием пищи.

Недавние раскопки под собором Святого Петра явили миру мозаичное изображение бога солнца на колеснице, датируемое III в.; с одной стороны его фигуры написано слово helios (солнце), с другой – Christus. Если Иисус Христос был «истинным солнцем» и Небесным владыкой, то кому в Европе было дано право как его истинному преемнику носить его мантию и держать его символы власти? Был это император или папа римский? Между XI и XIII вв. соперничество этих двух сил приобрело все более устрашающий характер. Это соперничество закончилось в 1250 г. с крахом старой империи. За этим последовал полвека спустя «вавилонский плен церкви», что означало переезд папы римского в Авиньон, где он находился под каблуком французского короля.

Парадность, расточительство и пышность неотделимы от прославления императора и церемоний хоть в Риме времен Августа, хоть в Византии или Вене. Мы лучше поймем, почему это так, когда примем во внимание, что их основная цель состояла в том, чтобы восполнить данные солнцем великолепие и силу Священной империи, которой, казалось, постоянно угрожают полчища врагов и упадок. Сияние, которое окружает императора Византии и присутствует на раннесредневековых портретах, является аурой (Hvarna) – небесным светом победы, исходящим от мощи солнца, которое сверкает над головой царя Персии. Знак креста, который привел основателя и империи, и папства как христианских мировых сил Константина к победе у Мульвийского моста, уже висит на шее ассирийского царя: для него крест символизировал солнце и четыре стороны света; он носил крест как знак силы и спасения. Владычество над миром означало власть, простирающуюся на четыре части света.

Время – декабрь 1916 г., место действия – Будапешт, куда Карл I Австрийский прибыл на свою коронацию королем Венгрии. (В этот же день был получен негативный ответ от союзников искателям мира, посланным Австро-Венгрией и Германией.) Карл коронован священной короной святого Иштвана (отчасти византийской, отчасти папской по происхождению и стоявшей наравне с имперской короной), и ему вручен меч святого Иштвана. Он дает присягу своему королевству Венгрия. Паладины предлагают ему древний меч Священной Римской империи – императорский меч святого Маврикия, который был изготовлен, вероятно, для императора Генриха III. На одной стороне рукояти меча выгравированы строки из древней победной песни Христу из бревиария «Лаудес», спетой однажды после коронации императора: Christus vincit – Christus regnet – Christus imperat. Последующая церемония проходит на Санкт-Георг-плац, где был насыпан холм из земли, присланной в сундуках изо всех уголков Венгрии (поговаривали, что в державе Священной Римской империи содержится земля с четырех сторон земного шара). Как приличествует королю народа всадников, когда-то азиатскому, а теперь вовлеченному в европейские традиции, Карл едет верхом на коне вверх по этому холму и с его вершины потрясает мечом на все четыре стороны света, что символизирует притязания мадьяр на мировое господство.

Карл I, император Австрии и король Венгрии, был последним, кто носил спасительное имя Карл Великий, к которому взывали столь многие «реставраторы» Священной Римской империи от императоров-Оттонов до Гогенштауфенов, от Максимилиана I до Наполеона. Карл – имя такое же программирующее, как и Валтасар (имя последнего царя Вавилона, которое означает «да защитит Господь короля»). В XIX и XX вв. Бог уже не защищал императоров и королей старых империй. Последнее четверостишие знаменитого стихотворения Гейне «Валтасар» было найдено нацарапанным на стене подвала, в котором была расстреляна царская семья (Belsazer ward aber in selbigen Nacht von seinen Knechten umgebracht – и в ту же ночь Валтасар был убит своими слугами). Еще в 1881 г. население Египта внезапно охватил извечный плач по мертвым, когда в Каир были привезены мумии фараонов, пролежавшие три тысячи лет в изоляции в Долине царей. В начале этого века Гейне упомянул в своем произведении Reisebilder («Путевые картины») небольшой инцидент, произошедший в Мексике. Буллок откопал древнее каменное изображение языческих времен; на следующее утро он обнаружил на нем венок из цветов. «И это, – пишет Гейне, – после того, как испанцы огнем и мечом уничтожили старую религию мексиканцев и три века занимались обработкой их душ, вспахивая их и сея семена христианства». Теперь в руинах лежат изображения императоров. Историки склонны быть пророками после произошедших событий (а в наши дни иногда и до них), но они не могут знать, какое место в порядке власти займет в психике народов та роль, которую последние пять тысяч лет играли великие династии священных империй. Будет ли «император Америки» (помимо того, которого представлял себе Джордж Бернард Шоу)? Или, быть может, император Атом? Международные конференции Комиссии ООН по атомной энергии проходят в венском Хофбурге всего в нескольких шагах от места хранения императорской короны. В 1938 г. Гитлер приказал перевезти корону из Вены в Нюрнберг, где она уже хранилась когда-то: с 1424 по 1796 г. Кеннеди, Хрущев, шах Персии, многие другие правители, ведущие государственные деятели, президенты, претенденты на трон и диктаторы стояли в наши дни перед императорской короной Священной Римской империи.

Примитивные формы императорских символов можно найти в Шумерской, Вавилонской и Ассирийской империях. Корона изображает головной убор Небесного владыки. Скипетр, держава, меч и усыпанная звездами мантия символизируют притязания на то, чтобы править Вселенной. Одеяния – это облачения первосвященника, трон – победная колесница. Рисунки trionfi (итальянские игральные карты XV в. с аллегорическим содержанием, которые использовались в играх тарокки. – Пер.), сделанные Дюрером и другими немецкими художниками Возрождения для Максимилиана I, grandes entrйes (привилегия входить в покои короля в определенные часы. – Пер.) в честь Карла V восходят к церемонному торжественному проносу изображений короля-бога в священных мировых империях, предшествовавших Священной Римской империи. В торжественной процессии император едет верхом под балдахином, символизирующим небо или Небеса. Будь то в Вавилоне или Вене времен Франца Иосифа, правитель должен провести священный молитвенный ритуал и литургию. (То, как сильно все изменилось после победы папской власти, показывает тот факт, что место под балдахином в процессии во время праздника Тела Христова с той поры было предназначено для «Святейшего», которого несли священники, а императору оставалось идти позади.) Император занимается государственными делами, охотится, ведет войны, чтит священных предков. Священная империя – это сообщество, в котором неразрывно связаны пиры, праздники, войны, «военные драмы», учебные сражения и охота. Все это будет повторяться на протяжении тысячелетней истории Священной Римской империи. Франц Иосиф – последний император древнего рода – был таким же Нимродом, как и сам Нимрод.

День рождения императора Франца Иосифа – 18 августа: в этот день было чистое, голубое небо. Вера в то, что хорошие урожаи, хорошая погода, гармония на земле зависят от правителя, была характерна для ирландских и англосаксонских монахов и других интеллектуалов, которые были частыми гостями при дворе Каролингов, и бытовала в древних империях на берегах Евфрата и Нила, а также в среде «черных и желтых» (имперских верноподданных) Дунайской монархии. Правитель был гарантом того, что эти блага не иссякнут, гарантом прочного мира.

Этот мир должен был быть вселенским, охватывая и небеса и землю. На земле функция дарителя мира как функция Небесного владыки осуществлялась императором, избранным Богом. Империя была федерацией народов во главе с императором, в которой царила concordia provinciarum, то есть гармония между ее членами. Хартии императоров Священной Римской империи взывают к Единой и Неделимой Троице и обещают мир тем, кто «верен Богу и империи», используя священный лозунг, который уходит корнями в древнеримские и доримские времена. На Версальской мирной конференции португальский делегат (профессор древнего университета в Коимбре) безуспешно предлагал, чтобы договоры, которые должны были положить конец Первой мировой войне (но не добились этого), начинались с воззвания к Троице.

Для своих fideles Священная Римская империя была территорией, на которой царил мир. Мир внутри империи был необходим для борьбы с «неверными», «язычниками» (gentes в Библии) и «еретиками». Согласно своему собственному толкованию своих обязанностей, император был верховным защитником и покровителем церкви. Здесь была трудноразрешимая почва для конфликта. Как именно должен был император осуществлять свое покровительство церкви? Давало ли это ему какие-то права, хотя бы рассматриваемые изначально исключительно как «светские», в отношении папы и его владений? Какова должна была быть реакция папы на такое высокое и чрезвычайно опасное покровительство? Что дало Священной Римской империи такое название? Произошло ли оно от Энея, от того pius Aeneas (благочестивого Энея – лат.), в честь которого Эней Сильвио Пикколомини – бывший секретарь императора Фридриха III – назвал себя Пием, став папой римским? Произошло ли оно от Цезаря? От Августа, установившего мир и порядок в годы своего правления, которого чтили в Средние века, потому что он подготовил дорогу к Pax Christi? Произошло ли оно от самого Христа, который даровал мирской меч императору и духовный меч папе для управления христианским миром? От святого Петра? От папского престола?

Карл Великий, которого все императоры Священной Римской империи считали своим прославленным предком, взял себе титул не римского императора, а «императора, правящего Римской империей». Мы верим Эйнхарду, что «римские императоры» были бы сильно недовольны учреждением второй императорской должности посредством коронации Карла в Рождество 800 г. Эти римские императоры были порфирородными императорами, возведенными на престол во «втором Риме» – Золотом городе на Золотом Роге, иными словами, в Константинополе. Проблема, могут ли существовать два императора, будет волновать умы многих государственных деятелей на Западе в будущем.

В официальном венском правительственном бюллетене от 15 августа 1804 г. содержится жалованная грамота, опубликованная от имени пятьдесят пятого римского императора Франца II. Будучи уже «постоянным расширителем империи, королем Германии, Венгрии, Богемии, Галисии и Лодомерии, архиепископом Австрийским, герцогом Бургундским и Лотарингским, великим герцогом Тосканским и т. д.», этот римский император теперь брал для себя и своих преемников в наследных владениях Габсбургов дополнительный титул «император Австрии». В начале того же года, в мае, Наполеон был провозглашен «императором французов». 2 декабря в присутствии папы римского он короновался в соборе Парижской Богоматери. 7 декабря жалованная грамота на титул императора Австрийского была торжественно провозглашена с крытой галереи церкви Ам-Хоф в Вене. Годом позже – 2 декабря 1805 г. – Наполеон нанес тяжелое поражение австрийской и российской армиям у Аустерлица. Теперь он мог приступить к окончательному разрушению старой империи. Он убедил ряд немецких князей объединиться в Рейнский союз, который затем заявил о своем выходе из империи. Затем Франца II призвали снять с себя императорскую корону в таких угрожающих выражениях, что у него не оставалось никакого иного выбора, кроме как подчиниться. И он сделал это 6 августа 1806 г., а вместе с этим он аннулировал «Римскую империю», не имея на то юридического обоснования.

В феврале 1806 г. Наполеон заставил своего дядю – кардинала Флеша – внушить церкви, что он «истинный Карл Великий, меч церкви и ее император».

Париж не забыл победы, завоеванные Наполеоном; они увековечены в памятниках, названиях улиц и площадей и даже станциях метро. Париж наравне с Римом, Мадридом, Веной и Лондоном утверждает старые притязания французских королей на то, что они истинные преемники Карла Великого. «Истинные франки» – это не «немецкие франки», а французы. Немецкие князья стали франками благодаря их коронации в Ахене (Экс-ла-Шапель) – резиденции императора или во Франкфурте – городе Карла. Король римлян был «франкским» до конца (свидетельством тому рассказ Гёте о коронации Иосифа II во Франкфурте в 1764 г.); фундамент Священной Римской империи был заложен Каролингами. «Франкский», «римский» и «христианский» – эти слова стали означать «римско-католический». Как же все это произошло с исторической точки зрения?

Глава 2

Империя Карла Великого

Мы не знаем, где родился Карл Великий, а также не знаем с полной уверенностью когда, хотя, вероятно, это произошло 2 апреля 742 г. Он умер 28 января 814 г. в Ахене, который был местом паломничества христианских императоров, королей, князей и властителей на протяжении более тысячи лет. Короли в Париже (и даже короли Англии) удостаивали его своих даров. Людовик XIV положил на него глаз. Именно в Ахене Черчилль получил премию имени Карла Великого. Карл Великий в 1945 г. стал покровителем западноевропейской федерации, основанной на франко-немецком кондоминиуме и потенциале промышленных государств Европейского экономического сообщества.

Карл Великий построил европейскую империю, которая распалась вскоре после его смерти. Однако структуры Европы Каролингов определяли основные черты европейской политической и общественной жизни и институты церкви, культуры и образования в Европе до 1806 г. и оказывали свое влияние до 1914 г. Вне этой Европы остались Скандинавские страны, Британские острова, исламский средиземноморский регион и та часть Восточной Европы, откуда большой соперник – имперская монархия ромеев в Константинополе – отражала и отклоняла удары Европы Каролингов, а позже и перешла в контрнаступление. Эта «другая» Европа противостояла папской, «франкской» Европе Каролингов в Италии и на Балканах (вплоть до глубокого Средневековья почти до ворот Вены, так как у Восточной церкви имелись монастыри в Паннонии), в Моравии и в отдельных регионах России. Важно, что для византийцев и мусульман Ближнего Востока и гораздо позже для индусов и азиатов все западные европейцы были «франками». Карл Великий с помощью своих солдат-франков, епископов и монахов (последние вели свою собственную мини-войну против ирландских и англосаксонских монахов-миссионеров и епископов) и своих имперских чиновников построил imperium, проведя ряд тяжелых войн. Воцарение мира в империи (во времена Карла на западе она называлась imperium Romanorum atque Francorum) зависело от ведения войн, хотя до Тридцатилетней войны – первой полномасштабной европейской войны – все войны ограничивались небольшими территориями и по современным меркам вовлекали очень небольшие вооруженные силы.

Самыми значительными достижениями Карла, которые привели к образованию германского ядра Европы, были покорение саксов и уничтожение «племенного герцогства» Бавария, которое в лице Тассило имело своего последнего великого вождя. Старые саксонцы (не путать с жителями более позднего курфюршества или современными жителями Саксонии) населяли регионы между Вестфалией и Гольштейном, которые в будущем войдут в состав Германии; у них была своя языческая культура, и их лидерами были сильные и самоуверенные представители аристократии.

Их насильственное обращение в христианство руками Карла Великого вскоре сделало простых саксов приверженцами империи и превратило их в германцев и европейцев. Начиная с некоторых современников Карла, летописцы и критики на протяжении веков неустанно подчеркивали насильственный способ обращения в христианство. Даже в наши дни двойной аспект этого религиозно-политического включения саксов в Европу Карла Великого по-прежнему заслуживает пристального внимания. Именно саксы – саксонские епископы, аббаты и аббатисы, мужчины и женщины благородного происхождения, церковнослужители и миряне – построили Священную Римскую империю заново в X в. после того, как ее постиг крах под властью преемников Карла. Без своего саксонского фундамента тысячелетняя империя немыслима. В X и XI вв. во времена Оттонов христианские культура, литература, архитектура и духовность были уникальными и главными в Европе. Без христианской Саксонии не было бы Европы, не было бы Священной Римской империи. Но раны были глубоки и не зажили полностью. Сопротивление империи и Риму, римскому католицизму и латинской культуре имело глубокие корни в этих когда-то саксонских землях до времен Гитлера; именно здесь он сумел создать свой первый и самый прочный оплот в Северной Германии. За сто лет до Гитлера Генрих Гейне уже заметил это ментальное глубинное течение: «Говорят, что в Вестфалии еще есть старики, которые знают, где лежат в земле древние изображения богов; они рассказывают об этом своим самым младшим внукам, лежа на смертном одре, и те затем хранят этот драгоценный секрет в своей саксонской груди. В Вестфалии, которая когда-то была Саксонией, не все то, что захоронено, мертво. Человек, блуждающий в древних дубовых рощах, может все еще услышать звук голосов из далекой старины, уловить эхо тех таинственно звучащих песнопений, которые больше полны жизнью, чем вся литература маркграфства Бранденбургского. Однажды, когда я сам бродил по этим лесам, я прошел вблизи многовекового Зигбурга, и непостижимый трепет охватил мою душу. „Здесь, – сказал мой проводник, – когда-то жил король Видукинд“, и он глубоко вздохнул. Он был простым лесорубом и имел при себе огромный топор. В решающий момент, я не сомневаюсь, он даже сейчас нанес бы удар за короля Видукинда; и горе тому черепу, на который падет его топор!» («Духи природы», 1836).

В 785 г. вождь саксов Видукинд (Виттекинд) был крещен «по своей доброй воле». Саксонские территории были вынуждены принять христианское религиозное устройство и суровое правление франков. Веками позже Карл IV Люксембургский, который был первым и единственным императором между Оттоном IV и крахом старой империи, ступившим на землю Северной Германии, в рамках своей общей политики примирения (между германцами и чехами, Римом и Восточным Римом) предпринял попытку во второй раз установить мир между Видукиндом и своим собственным прославленным «предком» – Карлом Великим. Обнаружив, что могила саксонского герцога обветшала, Карл IV приказал восстановить памятник и поместить на могильную плиту гербовые знаки Карла Великого и Богемии. Эта политика примирения распространила его влияние как на прошлое (которое, несмотря на все это, остается «непокоренным»), так и на будущее. Многие склонны считать люксембургского императора лишь простым обывателем, но он лучше представлял себе исторически глубинную психологию и ее метаполитические и политические цепные реакции, чем многие нынешние политики и историки.

Другим поклонником Видукинда был Генрих Гиммлер, отец которого был домашним учителем баварского князя и который в годы своей юности прислуживал на мессах. Гиммлер благоговел перед «язычником» Видукиндом и считал, что в нем самом воплотился дух саксонского короля Генриха I, могилу которого он вскрыл, а собор, где она находилась, превратил в культовый центр СС.

Легенда о создании баварского монастыря Кремсмюнстер, основанного Тассило в 777 г., гласит, что сын этого последнего независимого герцога Баварии встретил свою смерть неподалеку от этого места в схватке с диким вепрем (вероятно, вепрь был тотемом рода Тассило); и по сей день монахи едят раз в год мясо дикого кабана, чтя память сына Тассило. Через десять лет после основания Кремсмюнстера Карл ликвидировал «империю» Тассило. Бавария, как и Саксония, была поделена на округа под контролем королевских графов и вместе с Саксонией стала жизненно важной частью и соперником империи. Сначала Вельфы, а затем Виттельсбахи как возможные претенденты на императорскую корону, причем Бавария при Виттельсбахах часто в союзе с французами, временами открыто становились в оппозицию империи.

В результате войн Карла Великого на востоке Европы против славян и аваров весь регион от устья Одера до Хорватии и Адриатики оказался под влиянием империи. К югу от Пиренеев была создана Испанская марка против арабов и захвачена Барселона; Балеарские острова стали другим завоеванием. В 778 г. небольшой арьергард возвращавшейся на север армии Карла во главе с Ruodland (Роландом) был уничтожен басками в Ронсевале. В XII в. Франция сделала «Песнь о Роланде» своей первой «Марсельезой». Крестоносный дух этой поэмы пробудил пламенный французский «национализм», который с готовностью приравнял «собак-язычников» (сарацин) VIII в. к германцам века XII.

Без Рима нет империи. Споры среди историков о значении и функции коронации императором Карла Великого и о намерениях двух главных действующих лиц – Карла и папы Льва III – изобилуют такими же многочисленными проблемами, которые представляли собой коронация и вызванная ею цепная реакция в то время.

В рождественский день 800 г. Карл слушал мессу в соборе Святого Петра. Пока его голова была опущена в молитве, Лев III возложил на его лоб золотой обруч как символ императорской короны, и римляне провозгласили его императором: «Карлу Августу, коронованному Богом, великому императору римлян, дарующему мир, – жизнь и победу!» Эйнхард в своем жизнеописании Карла Великого утверждает, что Карл был захвачен врасплох и опасался ревнивого негодования греков.

Современные исследования показали, что уже невозможно говорить о коронации как о каком-то неожиданном событии. Но мы по-прежнему можем допустить, что более близкие и далекие участники этого события придавали ему различные значения, связывали с ним разные надежды, и оно вызвало у них разные страхи. Франкам в целом коронация, вероятно, казалась бескомпромиссным и видимым доказательством их веры в Христа (и святого Петра): она демонстрировала, что Иисус Христос, король франков и военачальник его богоизбранного народа, выбрал Карла, чтобы руководить ими на земле. Представители церковной интеллигенции из числа ученых-нефранков, которые стекались с Британских островов, Испании и Италии ко двору Карла и в своих письмах и других произведениях открыто обсуждали занятие Карлом императорского трона, были удовлетворены, увидев, что Карл утвердился как защитник римско-католических христиан: поэтому Карл должен был приводить многочисленные племена, народы, князей и правителей, постоянно враждующих между собой, под крышу своей империи, чтобы, как Август и Христос, нести мир. В тот день перед римлянами Карл появился в римских одеждах (тунике и хламиде), которые он сильно недолюбливал: он выглядел, так сказать, как римский император, а его коронация – как абсолютно обычная коронация римского императора. Еще точнее: он казался римлянам владыкой их давних врагов-лангобардов, воителем в борьбе с ненавистными византийцами (которые тем не менее имели своих приверженцев и в Риме, и в Южной Италии) и не в последнюю очередь главой над папой римским.

Недовольство римлян папской властью сохранялось на протяжении Средних веков и почти до наших дней. Их поиски защитников от «тиранического» правления их епископа были долгими (коронация в XIV в. императора Людовика Баварского мирянином была лишь одним эпизодом), но в 800 г. одно, по крайней мере, казалось очевидным: Лев III – папа римский, который пал на колени по римско-византийской традиции, чтобы почтить только что коронованного императора, признал Карла своим защитником и главой над собой. Как личность Лев представляет собой загадку. Годом ранее он бежал от своих врагов в Риме к Карлу с целью получить убежище в Падерборне (Саксония). Обвинения, которые выдвинули против него римляне, были отчасти сняты благодаря клятве очищения, которую он дал (с прицелом на то, чтобы его сочли годным для проведения коронации?) на слушаниях его дела в Риме под председательством самого Карла.

Карл считал себя защитником западных христиан и принимал энергичные меры к тому, чтобы организовывать, направлять и контролировать их. Он разделил церковь империи на двадцать одно архиепископство, и Рим в его глазах был из них первым. Он созывал церковные соборы, следил за тем, чтобы спорные доктринальные вопросы решались согласно его собственным взглядам (в противовес мнению Византии), и разработал настолько долговечный римско-франкский порядок проведения литургий, что и в наши дни литургия римско-католической церкви сохраняет франкский отпечаток. Карл был убежден, что он получил свою миссию обращать неверных в христиан (на протяжении Средних веков Бог и Иисус Христос были приравнены друг к другу) от Бога – Христа – прославленного вождя франков; иными словами, обращать в христиан саксонские и иные племена, обитавшие на границах его империи. Сам он не был чрезмерно удивлен, что интересы Христа и императора Карла так близко совпали, но на протяжении веков это отождествление для людей становилось все более спорным и в конечном итоге стало настолько невыносимым, что разжигало крупные конфликты в Священной Римской империи.

Коронация Карла в Риме была бы невозможной без огромного численного превосходства вооруженных сил франков в Западной Европе и явной слабости главы папского престола, который со времен Стефана II (752–759) приобрел обыкновение искать убежища у франков от постоянных агрессивных действий со стороны лангобардов. Также не следует оставлять без внимания тот факт, что третьей силе – Византии – постоянно мешали споры о престолонаследии. Смелый план справиться с Византией путем заключения брака между Карлом и императрицей Ириной потерпел крах из-за свержения Ирины с трона, но интересно наблюдать, как на этом этапе в игру была введена «большая мечта» об эффектном политическом браке, так как это было решением, к которому часто стремились и за которое боролись династии старой Европы и не в последнюю очередь Габсбурги. Именно представители династии Оттонов впервые привезли в Европу порфирородную принцессу, да и тогда лишь после продолжительных и непростых переговоров.

У Карла уже было пять жен, и если по порядку, то: франкская, затем лангобардская принцессы, швабская, восточнофранкская и еще одна швабская, не говоря уже о многочисленных любовницах и наложницах (в этом он был похож на Давида и Соломона, которых он считал для себя примером и почитал как предков, потому что они были прародителями Христа). Он рассматривал свои браки как средство примирения народов внутри своей империи. В основе «великой мечты» об эффективном политическом браке лежит древняя и благородная идея о том, что человечество – это одна семья; кwa – это слово, от которого произошло немецкое слово «брак» (Ehe) и которое означает великий небесный порядок и законный порядок на земле. Таким образом, брак на земле устанавливает основу для одного неделимого порядка закона и мира.

Именно этот порядок Карл и его сподвижники надеялись установить, прикладывая энергичные усилия к объединению огромной империи. Королевские графы управляли округами (gaue), а их, в свою очередь, контролировали переезжающие с места на место королевские уполномоченные. Ежегодные собрания епископов и графов при дворе соглашались с законодательными и административными указами Карла. Церковь империи стала отвечать за образование, культуру и формирование людей.

Один император, одна церковь, один христианский мир, одна империя (у Аквитании и Лангобардского королевства были свои собственные органы управления, учрежденные Карлом): в большой степени эта работа по унификации так и не была реализована. Законодательство имело тенденцию оставаться лишь на пергаменте; с постановлениями синодов вопреки праведным надеждам не соглашались и не могли согласиться ни богатые епископы и настоятели монастырей, ни огромная армия «необразованных» представителей духовенства. Тем не менее как программа, как грандиозный проект империя Карла обладала сильной притягательностью на протяжении веков для императоров из династий Оттонов и Гогенштауфенов, для Максимилиана I и Карла V, для Людовика XIV и Наполеона. В своей собственной Европе, то есть в Испании и Италии и королевствах, которые он создал на территории старой империи, Наполеон стремился насадить реформированный свод законов при поддержке объединяющего влияния французского языка и литературной культуры. Эти честолюбивые устремления, безусловно, следует рассматривать в качестве преемников великой и смелой инициативы людей из окружения Карла Великого: точно так же, как Карл (который, как бы усердно он ни скрючивал свои пальцы, не умел писать) стремился ввести одно письмо (каролингский минускул), одну франко-римскую церковную культуру, один установленный порядок богослужения и один свод законов, чтобы сделать империю единой, Наполеон старался унифицировать Европу, используя в качестве «метра» (метрическая система измерения была изобретена во время Французской революции) законы, судебную систему, правила дорожного движения и временами экономические средства управления, которые он сам же и установил.

Веками поднимались протестующие голоса против этого «уродства» «универсальной монархии». В XVII в. французская пропаганда под руководством Ришелье и Мазарини размахивала перед немецкими князьями и народом устрашающим призраком империи как жестко централизованной монархией; и следует отметить, что это видение было создано французской монархией в процессе построения своего собственного государства путем подавления всех несогласных политических и религиозных групп и движений, даже тех, несогласие которых было чисто интеллектуальным. И уж если где-то и существовал потомок империи Карла Великого, то он был здесь.

Священная Римская империя превратилась во что-то совершенно отличное от централизованного государства Каролингов. Империя не превратилась ни в «универсальную монархию», ни в диктатуру. И уж точно она не стала «государством национального разнообразия» такого типа, которое обязано своим возникновением терпению и изобретательности, которые продемонстрировали люди в Англии, Франции и Сицилии XII в.

В Средние века империя была не территориальным оборотом речи, а в первую очередь объединением людей на основе сообщества. И тем не менее она покоилась на фундаменте, заложенном Каролингами, и оставалась таковой до 1806 г. Какой бы неустойчивой и проблемной ни могла показаться сама по себе империя Карла с ее бюрократией и законодательством, предназначенным для продвижения имперской культуры и ее «каролингского» возрождения, осуществленного интеллигенцией, стекавшейся из разных стран ко двору Карла, политические, церковные и интеллектуальные структуры, очертания которых впервые появились в Европе Карла Великого, продемонстрировали поразительную прочность. Эти структуры были поистине фундаментальными для создания в Центральной Европе «старой Европы», которая в интеллектуальном плане простирается от Рабана Мавра (немецкий богослов, писатель, поэт, лексикограф, аббат Фульдский, архиепископ Майнцский; крупнейший деятель «Каролингского возрождения»; автор одной из первых средневековых энциклопедий под названием «О природе вещей». – Пер.) до Гёте (который сочинил немецкую версию Veni creator spiritus Рабана Мавра – католического гимна «Приди, Дух животворящий») – от одного рейнского франка до другого. Не случайно в Средние века наследие Каролингов можно было обобщить как две вещи: оно состояло из имперских владений и империи. Все монастыри Священной Римской империи, настоятели которых стояли в одном ряду с князьями империи, были основаны в годы правления Меровингов или Каролингов. Церковь империи – первая и последняя опора Священной Римской империи – сохраняла каролингские черты до самого своего роспуска Наполеоном в 1803 г.

В империи Каролингов сорок два знатных семейства (по крайней мере девятнадцать из них были связаны родственными узами с королевским домом) занимали самые ключевые посты в имперской администрации. Это обычный порядок для всякого, кто хочет рассчитывать хоть на что-то в Европе, чтобы проследить своих предков до Карла Великого. Джон Фостер Даллес, которому его друзья и недруги приписывают стремление возродить империю Каролингов, присущее Аденауэру, приступил к этому с помощью профессиональных специалистов в области генеалогии. В противовес этим усилиям обеспечить Карла выдающимися потомками-политиками следует поставить исследования серьезных швейцарских историков (возможно, не без скрытых мотивов), которые доказали происхождение от Каролингов многих граждан Швейцарии, и далеко не все из них люди первостепенной важности.

Успеху и личности Карла присуща (и магически!) стихийная сила. Часть этой силы исходит от его каменного трона в Ахенском соборе. Карл устроил свою резиденцию в новом дворце в Ахене – «городе Карла» приблизительно в 786 г. Это место привлекло его своими термальными водами. Эйнхард, который руководил строительными работами, пишет, что король с удовольствием «упражнял свое тело, часто плавая, и в этом он был столь ловок, что, по справедливости говоря, нельзя сказать, что его кто-то мог превзойти. На самом деле именно поэтому он построил королевскую цитадель в Ахене и жил там непрерывно в последние годы своей жизни до самой смерти».

Королевская цитадель – ореол Карла, его спасительная сила, его «авторитет» с самого начала и до конца покоились на том, что он был королем франков – любимого Христом и избранного Им народа. В Европе, как и во все времена, всякий раз, когда развивается священная королевская власть (последние короли старого типа в настоящее время вымирают в Африке), монархия своими корнями уходит в древние, магические глубины. По сути, король – это чародей (короли Древнего Египта носили подобие львиного хвоста, как мастера-маги на доисторических скальных и пещерных рисунках). Он – бог на Земле, верховный жрец (как Мельхиседек), носитель власти и атрибутов божества, жрецов, магов. Каролинги с помощью папы низложили и лишили священного ореола Меровингов, которые обладали магией своих развевающихся длинных волос и когда-то проехали на своей священной повозке, запряженной волами, через земли святых, связанных родственными узами с их династией. Наследником их спасительной силы был Карл, а после него – французские короли (в XIX в. в период Реставрации роялисты все еще ожидали от королей излечения от золотухи касанием руки).

Трон Карла в Ахене стоит на вершине лестницы, как и трон Соломона, «истинного короля мира». Теодор Хеккер описал трон Карла как «внушающий самое большое благоговение, самый выразительный из всех немецких национальных памятников». Карл не был «немцем» – Deutscher, но в его эпоху появляется ранняя форма слова deutsch (означавшего «вульгарный», по контрасту с латынью). Карл приказал собрать старые песни и баллады германцев, большинство из которых были магическими песнопениями. Первоначально латинское слово carmen (отсюда charm – заклинание) обозначало не само заклинание как таковое, а магию, которое оно вызывало. Карл был простым человеком по образу жизни. Он носил одежду «франков» – льняную рубаху, короткие льняные штаны, накидку до колен, чулки, грубую обувь из козловой кожи и дорожный плащ с длинными рукавами. Наводящие страх саксы шли в бой в своих любимых соломенных шляпах, с которыми они не хотели расставаться. Карл и его люди сражались в железных шлемах, наручах и латах, которые защищали грудь и плечи. У них были кольчуги, доходившие до колен и локтей; их оружием были меч, пика, круглый щит, копье и дротик, а также боевой топор.

Настоящим фундаментом власти Карла была несокрушимая сила его франков и племен, которые они покорили.

В равной степени реальным – как выражение нерушимой веры в свою спасительную силу – было убеждение франков в том, что они ни в чем не уступают племенам, которые поддерживали свои старые империи в прошлом, – мидянам, персам, грекам и римлянам. Это отношение недвусмысленно выражается в предисловии, которое Отфрид Вейсенбург написал к своей книге «Гармония Евангелий»: «Почему одним только франкам не удалось начать восхвалять Бога на языке франков? Да, он еще не настолько отточен и ограничен правилами, но тем не менее у него есть свой собственный порядок употребления, и он изумительно прост. Почему франки не способны объединиться – те самые франки, которые, несомненно, не отстают от греков, римлян, мидян и персов? Они так же храбры, как и римляне, и никто не может сказать, что греки бросают им какой-то вызов».

В десятилетия, последовавшие за 800 г., в среде франков начала развиваться идея или, скорее, мировоззрение в пользу того, что греки передали imperium франкам как «имперскому народу». Первое упоминание о translatio imperii, произошедшем в 800 г., датируется 850 г. и исходит из франко-лотарингского источника «Жизнь Виллехада» (первого архиепископа Гамбургского), написанного, как известно, в монастыре Эхтернах. Это не было толкованием, которое придали имперской коронации Карл и его последователи в 800 г.; и идею такой передачи нельзя связать с Карлом в какой-либо момент до его смерти. Политики папы и идеологи папской курии с помощью «Константинова дара» (документа, состряпанного в Риме об этом периоде, который якобы подтверждал акт дарения Константином Рима и Папского государства папе римскому) позднее разовьют теорию передачи в идеологию папского всемирного владычества, которая станет грозным оружием против императора: папа, однажды уже передавший imperium от греков, может снова ее отнять, чтобы, возможно, вручить ее «истинному франку» в Париже.

Однако, как бы далеки ни были Карл и его круг от теории передачи империи (для них благодать была ниспослана прямо от Бога королю и императору; император был коронован Богом; сам Карл короновал своего сына Людовика;

Людовик (Людвиг) носил древнее и священное имя первого обращенного в христианство Меровинга – Хлодвига), в определенных важных вопросах Карл все же осуществил передачу. Камни для строительства своего Ахена он буквально перенес из разрушенных римских зданий в Трире, Кёльне и Ахене, колонны и мраморные детали – из Равенны. Более того, при посредничестве своих придворных ученых он перенес в свою империю древние, освященные веками знания, полученные из единственно священной древности antiquitas.

«Подлинный гуманизм» (Вальтер Рюэгг) эпохи Каролингов потребовал поставить древние слова и имена на службу искупительных лозунгов и притязаний на власть: Карл – он же «Давид», «Соломон» и «Август» – укрепляется и усиливается против Византии. Считалось, что слов, найденных в священных книгах, – в Библии – книге спасения или в произведениях доблестных римских и греческих мудрецов (хотя последние вызывали все больше подозрений), должно быть достаточно, чтобы сломить силы «язычников» и «еретиков» – людей, которые отказывались верить в великую цельность империи Карла (один Бог, один император, одна вера, одна империя, одна культура).

«Множественность перестает быть измерением с числом два». Сделав огульное заявление, можно сказать, что со времен Каролингов «франки» (то есть западноевропейцы, латиняне) были людьми, не способными сосчитать до трех. Ведь «три» означало множественность: множественность и многоцветность в божественной и человеческой природе, множественность в обществе. Голос греческой христианской духовности разговаривает с Климентом Александрийским, и сотни цветов распускаются под благотворным влиянием Троицы. Каролингский Запад толковал триединство с акцентом на «единого» Бога и очень скоро начал испытывать затруднения в связи с самой идеей триединства. «Греческие» умы истолковывали тройственную божественную природу как «процесс раскрытия себя в мировой истории» (становление, рост и изменение – все это связно с этим). «Римские» и «франкские» умы толкуют триединство как одно неделимое, неразрывное мощное Единство, в котором Бог Отец и Бог Сын сливаются один с другим, а Дух Святой играет поразительно подчиненную и скрытую вспомогательную роль.

Последствия споров тринитариев, от которых содрогалась империя Карла, чувствовались еще долго после его смерти. В 792 г. он приказал осудить епископа Феликса Уржельского как еретика на Регенсбургском соборе. Этот испанский епископ (в папской курии Испания сохраняла свою репутацию родины ересей до XVI в.) упорствовал в своем утверждении человеческой природы Иисуса Христа. Победившие богословы при дворе Карла думали иначе: для них Христос был полностью Богом, единым Богом.

Евангелие Каролингов было учением господ и доктриной господства; именно так Карл приказал своему духовенству проповедовать и провозглашать его в народе. В нем говорится не о страданиях Христа, «бедном Христе», Христе «обездоленных», а о Боге-Христе, короле благородного происхождения. Здесь уместно напомнить, что в империи Карла большое число маленьких народов успешно низводилось из состояния свободы в рабское состояние. «По своей собственной доброй воле» (фактически выбор был невелик: они могли избежать или бремени военной службы, или угнетения сильных мира сего) крестьяне и мелкие землевладельцы передавали себя и свое имущество под военную и судебную защиту крупных владык, особенно монастырских и церковных землевладельцев. Земельные книги монастырских и других владельцев достаточно четко представляют этот процесс, а потом уже в Средние века в основном будут существовать лишь различные формы крестьянской зависимости.

Огромная пропасть разделяла англосаксонских, ирландско-шотландских, испанских и лангобардо-итальянских церковнослужителей, которые часто приезжали ко двору Карла от огромного числа «неокультуренных» церковников, которые все еще участвовали в языческих жертвоприношениях или магических ритуалах, традиционных для их племен и народов. Степень, до которой каролингская Европа, внешне объединенная, сама сознавала эти контрасты, показывают политические и церковные меры, к которым прибегали Карл и его сподвижники в битве с испанскими «еретиками».

Феликс Уржельский был осужден как «еретик» в Регенсбурге в 792 г. Roma locuta causa finita: «Когда Рим сказал, то дело закрыто для обсуждения». Это заключение (именно в такой формулировке принадлежит к гораздо более позднему периоду) обнажает иллюзию, которая имела трагические, если не летальные, последствия для Европы, потому что, как показывает ее более поздняя история, ни одна из «ересей», ни одна из «несоответствующих» религиозных, богословских или политически «отклоняющихся» идей, которые впервые появились в империи Карла Великого, никогда не были «искоренены». Они живы и «работают» в наши дни. Здесь мы лишь укажем, как они вплетены в это конкретное «испанское» дело.

Вскоре после осуждения Феликса Уржельского в Регенсбурге полемика вспыхнула вновь. Испанец Мигетиус выступил с толкованием Троицы, которое во многом предвосхитило точку зрения мировой истории, автором «зародыша» которой был Иоахим Флорский в греческой Южной Италии в конце XII в., а позднее оно получило более радикальный и политический уклон благодаря его ученикам. Эта точка зрения принимала без доказательств три устроения: царствие Отца (совпадающее с Ветхим Заветом), царствие Сына (совпадающее с исторической длительностью существования империи и папской церкви) и царствие Святого Духа, Вечного Евангелия, которое еще должно было появиться. Воздействуя на историю, Троица настежь распахнула «средний век». Поэтому старая imperium и старая ecclesia – империя и папская церковь – рассматриваются как эфемерные эпохи, оправданные своим хронологическим местом в истории человечества на его пути к великому будущему. В тринитарном учении Мигетиуса Бог Отец был воплощен в Давиде, Бог Сын – в Иисусе, Бог Дух Святой – в святом Павле. Архиепископ Толедо Элипанд резко возражал, утверждая, что человеческая природа Христа не имела никакого отношения к божеству, и Феликс поддержал его, интерпретируя «адопционистскую теорию» Элипанда (то есть что Бог «усыновил» человека Иисуса) как договорные отношения хозяин – слуга (похожее толкование будет выдвинуто епископом Бамбергским Эберхардом в XII в.). Феликс внес миссионерскую ноту в свое адопционистское учение: «Мы все, как Иисус, усыновлены Господом как его дети и подобно ему получили такую же благодать».

Эта полемика распространилась по всей империи Карла, и вовлеченными в нее оказались Рим и Ахен. После своего осуждения в Регенсбурге Феликс нашел себе убежище на арабо-испанской территории, вероятно, у Элипанда в мавританско-христианско-еврейском Толедо. При вмешательстве ряда епископов этот вопрос был поднят снова в 793–794 гг. на соборе во Франкфурте в присутствии Карла Великого, выступавшего в роли «внешнего епископа» своей «ортодоксальной» имперской церкви. (Императоры Восточной Римской империи считали себя «внешними епископами» и позаботились о том, чтобы придворные богословы почитали их как таковых еще со времен Константина.) Феликс был снова осужден и снова обнаружил, что епископы готовы вступиться за него.

Весной 800 г. Феликс в конце концов отрекся от своих взглядов, позволив «убедить» себя Алкуину (англосаксонский ученый, богослов и поэт, один из вдохновителей «Каролингского возрождения». – Пер.), но оставил после своей смерти трактат, возрождавший старую «ересь».

Европа, которая была объединена с такими смелостью, энергией и насилием, была неспокойным континентом. После смерти Карла империя распалась. В этом контексте будет более важно – для историка как человека внимательного, стремящегося получить признание и информацию о своем прошлом – говорить не о вине, а о причинах.

Одна подавляющая личность заставила весьма разнородные компоненты сложиться в одну огромную империю. При сыновьях Карла эти компоненты заявили о своих правах. Единая империя имела своих епископальных и монастырских лидеров (Людовик Благочестивый надеялся восстановить единство империи посредством реформирования церковнослужителей) и временами получала поддержку от представителей высшей знати. Но институты и коммуникации, которые могли бы способствовать настоящему и долгому объединению Европы Каролингов, отсутствовали. В империи не было чиновничества, лично заинтересованного в том, чтобы части империи держались вместе. Те чиновники, которые существовали, становились феодальными владыками, каждый из которых стремился создать большую или маленькую «империю» для себя. Не было экономики, ориентированной на империю. Попытки построить экономику, основанную на деньгах, вскоре провалились. Империя Каролингов, по крайней мере, в своих центральных регионах вернулась к экономике, основанной исключительно на земле, и именно этот возврат к аграрной культуре в основном содействовал – в политическом плане – победе феодализма. Крупный земельный собственник сам обеспечивал свои нужды; самые насущные потребности удовлетворялись за счет обмена в небольшом масштабе на местных рынках.

Произошел возврат к былинному варварству времен Меровингов, известных жестокими, убийственными, предательскими и саморазрушительными действиями великих родов. Сварливые женщины, неверующие епископы, вероломные и своекорыстные магнаты снова вышли на сцену и сыграли свои роковые роли. Нетрудно понять, почему Юдифь – вторая жена Людовика Благочестивого, жизнь которой прошла в «безвременье», имела репутацию «дьяволицы». Будучи молодой женщиной, она собирала при своем дворе «гуманистов»; в более поздние годы она, к негодованию общественности, окружала себя колдунами и гадалками и имела обыкновение вызывать демонические силы – ведьминская кухня из «Макбета». В неистовстве страсти и одержимости интригами некоторые женщины этой эпохи и впрямь казались самим воплощением леди Макбет и ее зловещих сил.

Людовик Благочестивый, которого его отец сделал своим соимператором в 813 г., хлебнул горя из-за ссор между своими сыновьями от первого и второго браков. Его собственные вассалы почти все предали его, и когда его армия переметнулась к его сыновьям на «Поле лжи» (так называлась битва между Людовиком Благочестивым, императором Каролингов, и его мятежными сыновьями. – Пер.) – на Ротфельде неподалеку от города Кольмара, сам Людовик признался, находясь уже в убежище в Суассоне, что из-за своих преступных ошибок он непригоден управлять империей. Да, он возвратил себе корону из-за продолжающейся вражды между своими сыновьями и родственниками, но на протяжении всех Средних веков Людовик оставался классическим примером бесправного правителя, правителя, который утратил свою королевскую спасительную власть, свое сакральное достоинство и неуязвимость, свои территории, собственность, вассалов, жену и сыновей.

Новое начало было положено Верденским и Куленским договорами. Верден, который позднее в империи был известен как Виртен, был городом, за который состоялось немало сражений. На территории, окружающей крепость Верден, положили свои жизни полтора миллиона немецких и французских солдат в Первой мировой войне; перед Верденом почти незаметно канул в Лету старый «театральный» бой, когда люди воевали, стоя лицом друг к другу, демонстрируя артистизм и мастерство. Тот же самый Верден, где впервые за тысячу лет ведения войн сражение происходило, скорее, не между людьми, а между материальным обеспечением, был местом, где родились Франция и Германия.

Империя была поделена между тремя братьями. Людовику Немецкому отошла главная часть германских территорий (Восточная Франкия), Карлу Лысому – главная часть французских земель вместе с Бретанью и Страной Басков (Западная Франкия). Лотарь, который был императором, получил два императорских города – Ахен и Рим, центральные земли франков вокруг рек Мёз и Мозель, а также Бургундию и Италию; и как император он был номинально главой империи. Но в 855 г. Лотарь умер, у его троих сыновей не было законных наследников, и с практическими целями ведущая историческая роль выпала двум другим королевствам – Восточной и Западной Франкии. Тем не менее королевство Лотаря, занимавшее срединное положение, представляло исключительную важность для Европы: как «Средняя Европа», оно первое способствовало развитию европейского характера и сознания. Территория, которую оно охватывало, включает в настоящее время страны Бенилюкс и части Франции и Швейцарии. В позднем Средневековье этим королевством, которое тогда называлось Бургундией, правили князья, достаточно бесстрашные, чтобы сделать его процветающим, великолепным государством, вклинившимся между Францией и империей, так что судьба Бургундии оказалась во власти Габсбургов и королей в Париже. Карл V Бургундский впутал свою любимую родину в «мировую политику» своего времени; страна была захвачена испанцами и французами, войсками и правителями, присланными Габсбургами, а также из империи – все они стремились получить этот приз. Бургундия все еще вызывала восхищение у этого наводящего ужас «упростителя» нашего века, который так стремился построить Европу на свой лад, – Гитлера; и, более того, Гиммлер размышлял над созданием новой «старой Бургундии» как «срединной» территории между Великой Германией и Францией, значительно сократившей свои размеры (приблизительно до той территории, которую она занимала в период между IX в. и серединой XII в.).

Для французских историков история Франции начинается в 843 г. – год заключения Верденского и Куленского договоров. Карл Лысый (823–877) значится как первый король Франции. На тот момент Германия была совершенно неопределенной идеей, тогда как Галлия уже имела четкие очертания. Договор, заключенный между Карлом Лысым и его вассалами в Кулене через несколько месяцев после подписания договора в Вердене, был назван «основополагающей хартией королевства западных франков».

В то время как огромная империя чахла, в Западной и Восточной Франкии шел болезненный процесс формирования важных центров. Шайки грабителей терроризировали сельскую местность, арабские мародеры подожгли Марсель. В Понтрезине (коммуна в Швейцарии) был арабский плацдарм в Энгадине – pons Sarracenorum. Каждый год с севера приплывал датский флот с «норманнами», которые грабили побережье и доходили вверх по Сене до Парижа. Во времена Карла III они проникали до Ахена, Меца и Реймса. Сарацины захватили Палермо и Бари. В 846 г. они разграбили собор Святого Петра, «Золотой Рим» франков, чья привязанность к Риму возникла из их веры в святого Петра. В 884 г. сарацины разрушили монастырскую цитадель Монте-Кассино (которая была еще раз разрушена после ожесточенных боев во Второй мировой войне). Славяне под командованием Святополка – моравского князя-христианина – создавали Большую Моравскую империю, простиравшуюся от Фихтельгебирге (горы средней высоты в Германии, на северо-востоке Баварии и в Чехии. – Пер.) до самых ворот Вены (которая, возможно, уже была столицей обширной славянской империи в VII в. при Само-Франке) и глубоко вдававшуюся в Русь.

Когда мы рассматриваем эту неспокойную Европу, которую явно снова охватили – или на самом деле так было всегда – долгие века переселений народов, мы видим Германию, Францию и Бургундию, появившиеся как государства – преемники империи Карла. Италия тем временем возвращалась к своим местным правителям, которые постоянно враждовали друг с другом.

В какой-то момент, казалось, лидерству в умирающей империи, возможно, суждено перейти к энергичному Арнульфу Каринтийскому – незаконнорожденному внуку Людовика Немецкого. Он низложил Карла III на заседании сейма в Трибуре (на Рейне), разгромил норманнов в битве при Лёвене в 891 г., дал сражение жителям Моравии и в ответ на просьбу о помощи от папы римского Формоза промчался по Северной Италии и был коронован императором в Риме. Роковой сердечный приступ вскоре после коронации убрал Арнульфа с исторической сцены. При его сыне Людовике Дитя ведение государственных дел перешло к прелатам вроде архиепископа Атто Майнцского и франконскому роду Конрадинов. В 910 г. армия маленького Людовика была разгромлена у Аугсбурга мадьярами, которые с 900 г. ежегодно совершали набеги сначала на Баварию, а позднее и на Саксонию и Тюрингию.

Европа в виде империи Карла лишь недавно была вынута из колыбели ее двумя отцами – Карлом Великим и папой римским. Теперь она осталась без отца. Преобладающим настроением в монастырских летописях, написанных на островах, на которых царил зыбкий мир и которые постоянно заливали бури, близкие и далекие, был глубокий пессимизм. В X в. – «темном веке», как его называли более поздние историки, свет надежды начал гаснуть, особенно в Западной и Южной Европе. Тем не менее именно в этой Европе, лик которой был темен от постоянных вражды и войн, и появилась Священная Римская империя – империя Оттонов.

Глава 3

Империя Оттонов

Имперская корона с 1800 г. оставалась в Вене ослепительным памятником и свидетелем величия империи. Вероятно, она была изготовлена для коронации Оттона Великого в 962 г. С этого дня и впредь, хотя империя никогда не была немецким национальным государством, Германия являлась ее главной опорой и оплотом.

Папы римские – потенциальные соперники императоров в Священной Римской империи и христианском мире вообще извлекали пользу из ссор между наследниками и преемниками Карла Великого в IX в. Притязания на власть, выдвигаемые некоторыми из них тогда, предвосхищали растущие притязания пап от Григория VII до Иннокентия IV. В 833 г. мы видим заявление Григория IV, утверждающего, что папа римский – не брат епископам, а их «отец». Папа Николай I (858–867), известный как Великий, придерживался той точки зрения, что церковь царит на земле и его высокое положение делает его законным судией земных императоров и королей. Он проводит различие между «законным правителем» (verus rex) и незаконным «тираном». Позднее папы развили этот свой долг быть арбитрами достоинств кандидатов в императоры до высокого политического искусства и средства оказания давления. Однако в эпоху императоров Оттонов и первых императоров Салической династии все изменилось, и тогда уже император решал, кто является законным папой римским.

Самоуверенность пап в IX в. была встречена другими церковнослужителями со смесью удивления, опасения и недовольства. Архиепископ Гюнтер Кёльнский протестует против наглости Николая I, считающего себя апостолом среди апостолов и ведущего себя так, словно он император всего мира, а летописец Регино Прюмский уничижительно отзывается о привычке папы отдавать распоряжения королям и тиранам, «словно он владыка мира».

Если коротко, то у пап была религиозно-политическая доктрина, основные черты которой были четко очерчены задолго до возвышения императоров. Какие бы превратности судьбы и катастрофы ни переживали отдельно взятые папы, это учение давало им твердые внутренние основания для наращивания папской власти в грядущих веках. Император Священной Римской империи в период правления династии Оттонов, Салической династии и династии Гогенштауфенов (962—1250) имел в своем распоряжении идеологию и преемственность наравне с папской доктриной, но на практике правители снова и снова оказывались предоставленными сами себе и должны были полагаться на свои собственные силу и жизнестойкость.

Такова была молодая Европа во многих смыслах. Героинями придворных поэм были девушки двенадцати – тринадцати лет; мужчины женились рано, рано занимали высокие церковные и светские посты и рано умирали.

«Большинству императоров не было и двадцати пяти лет, когда он садились на трон; только Лотарю было за пятьдесят, а Генриху I и Конраду III – за сорок. Коллеги императора были столь же молоды. Люди быстро адаптировались к трудностям и опасностям правления, связанного с постоянными поездками верхом между Северным и Средиземным морями без карт и надлежащих дорог. Из шестнадцати регулярно избираемых правителей между Оттоном Великим и периодом междуцарствия Фридрих I прожил приблизительно до шестидесяти пяти лет, Оттон I и Лотарь III – до шестидесяти, но больше никто не прожил так долго. Семеро императоров заразились смертельными болезнями (малярия, дизентерия и т. д.) в Италии. Фридрих I встретил свою смерть в результате несчастного случая в крестовом походе; Конрад III вернулся из крестового похода смертельно больным. Филипп Гогенштауфен был убит, Оттон IV – свергнут. Лишь пятеро императоров умерли более или менее естественной смертью».

В позднесредневековых танцах смерти Смерть показана как уносящий Императора его злейший враг. Уважение к смерти, подготовка к смерти, размышления о смерти, празднование смерти торжественными похоронными процессиями, похоронами и погребальными памятниками наполняли жизнь, труды, мысли и чувства правителей Габсбургов от Максимилиана I до Марии Терезии. Кто-то может сказать, что место захоронения Габсбургов – Капуцинеркирхе в Вене – является одним из мест, где память о старой империи живее всего.

Не было ничего романтичного и мало загадочного в политическом климате, в котором франкский Конрад I (911–918) и его саксонский соперник Генрих I (919–936), которому Конрад на смертном одре передал королевские символы власти, обозначив как преемника, закладывали основы империи Оттонов. Развал государства Каролингов и его системы округов предоставил «племенам» возможность самим позаботиться о себе и защищать себя от датчан, славян и мадьяр. В такой чрезвычайной ситуации они сплотились вокруг своих герцогов.

Существовали четыре основных племени – саксы, баварцы, франки и швабы, а также одна менее многочисленная группа – тюрингцы; фигурируют также лотарингцы, создавшие два герцогства – Верхнюю и Нижнюю Лотарингию. После смерти последнего немецкого Каролинга (Людовика Дитя) в 911 г. племена путем свободных выборов избрали Конрада, герцога Франконского, королем regnum Theotonicum (название, данное одним летописцем новому королевству в 920 г.).

«Германцы» тогда представляли собой четыре огромных племени, которые в чрезвычайной военной ситуации выбирали для себя лидеров – герцогов. Герцоги, в свою очередь, выбирали «верховного герцога» королем и воевали под его началом. Существенной особенностью является то, что король исполнял роль вождя только для того, чтобы отразить внешнее нападение; в другие времена он получал лишь иногда знаки уважения, приличествующие его рангу. Это имеет непосредственное отношение к особым слабостям, присущим должности императора до самого конца Священной Римской империи в 1806 г. Каким бы ни был его титул – «германский король», «король римлян», «император» или «избранный римский император» – верховный глава империи, созданной в IX в., никогда не признавался ее жителями своим монархом.

Племена избирали короля, входили в королевство и формировали его армию; и даже когда «племенные герцогства» начали рушиться, сеймы, компетенция которых охватывала всю занимаемую племенем территорию, продолжали заседать, и от магнатов изо всех уголков государства по-прежнему требовалось посещать собрания при дворе герцога. Общее собрание магнатов, которые собирались только при угрозе в самом крайнем случае (независимость вновь заявляла о себе в тот самый момент, когда магнат пускался к себе домой в обратный путь), достаточно верило Генриху, герцогу Саксонскому, чтобы избрать его королем: они чувствовали, что, даже став королем, Генрих останется верен своим герцогским корням. Король Генрих отказался от миропомазания на царство и коронации, которую Геригер Майнцский вслед за прецедентом с Каролингами предложил ему сразу же после его избрания. В историческом пустозвонстве «германско-националистических» и нацистских публицистов этот значимый жест выглядит как отвержение «Рима» и «церковного» статуса в пользу «национальной» королевской власти, заявляющей о своей «немецкости». Отказ Генриха следует рассматривать в свете его положения в 919 г.: ему, еще столь недавно самому бывшему герцогом, не следовало возвышаться над другими герцогами; скорее, ему нужно было опираться на их поддержку, более чем когда-либо необходимую в это тяжелое время. Когда саксонский герцог отверг предложение короноваться, Рим и эта императорская коронация не были главными в его сознании. Но он не отвернулся от них. В 919 г. он был отягощен насущными заботами; все изменилось в 936 г., когда он назначил своим преемником своего сына Оттона. В первые годы своего правления у Генриха не было ни первосвященника, ни королевских чиновников – так сказать, никакой канцелярии. В первые пять лет его правления хартии составлял и писал один-единственный писец – нотариус по имени Симон.

Когда Генрих I женился во второй раз, то взял в жены Матильду, которая была прямым потомком великого саксонского вождя Видукинда. Эта энергичная женщина, которая родила Генриху пятерых детей, принесла ему богатое наследство в Вестфалии, а также неоценимые блага, которые давал ему союз с ее священным родом. Именно в этом саксонском окружении родилась идея о том, что родиться «германцем» что-то значит, идея, которая в X в., принесшем войны и горести, укоренилась также и в других племенах. «Германцам» было характерно стремиться к безопасности, вступая в союз верности Богу и друзьям Бога – влиятельным святым, и по этой же причине налаживать узы дружбы с попутчиками на этой суровой земле – князьями и герцогами своих сородичей по племени или, если в них не было веры, с друзьями в церкви.

Генрих I получил от Рудольфа Бургундского предмет, который стал священным символом, приносившим победу саксонской империи Оттонов, и почитался на протяжении следующей тысячи лет как один из самых святых императорских символов. Это было Священное Копье, след которого тянется из Бургундии в Лангобардское королевство и из Италии в Иерусалим (позднее оно было опознано как копье Лонгина, воткнутое в бок распятого Иисуса). Владение этим копьем ставило Генриха, герцога Саксонского, стремившегося доказать свое сакральное родство единственно приемлемым способом – победой на поле боя, непосредственно в один ряд с его сыном Оттоном Великим, который, будучи императором, носил усыпанную звездами мантию и тунику, отороченную колокольчиками. Туника и мантия составляли часть одеяния библейского первосвященника. И именно первосвященник носил hoshen – нагрудную пластину со вставленными в нее двенадцатью драгоценными камнями, названия которых были названиями двенадцати племен Израилевых. В имперской короне есть две такие группы из двенадцати драгоценных камней – на передней и задней пластинах; та или иная наверняка были предназначены для увековечивания символизма hoshen. Император династии Оттонов является представителем первосвященника – Христа как священника-короля, который стал преемником королей древнего народа Бога. Четыре могущественные фигуры спасителей – Соломона, Давида, Исайи, стоящих лицом к королю Езекии в его болезни, и Христа, правителя всех – занимают четыре промежуточные пластины короны, призывая императора к выполнению его долга. Сохраняя веру Христа и своих собственных священных предков при поддержке на земле своих истинных «друзей» – князей, герцогов, королей, пап римских и епископов, император должен вести народ Божий на войну к победе. Великолепие и хрупкость представлений Оттонов об империи раскрыты. Что могло быть прекрасней, правильней и пристойней, чем Священная империя, задуманная как огромный федеративный союз, основанный больше на доверии, нежели подчинении, состоящий из друзей внутренних и внешних (во главе с папой – епископом Римским и другом короля), под предводительством императора-короля? Но что же будет – и это главный вопрос – если эти друзья, миряне и церковнослужители, окажутся вероломными?

Король Генрих использовал гарантию мира на девять лет, которую он купил для своих саксов у мадьяр, чтобы создать боевую армию, в которой преобладали конные воины. Он укрепил монастыри и торговые центры, защитив их от нападений. Он успешно сражался со славянами, захватил Бреннабор (Бранденбург) в 929 г. и в 933 г. нанес мадьярам первое поражение у реки Унструт. Его отношения с могущественными племенными герцогами строились на дальновидности и здравом смысле, и он укрепил свой авторитет, установив дружеские связи с Бургундией и англосаксонской Англией. В 935 г. король Генрих выступил в роли посредника между королями Франции и Бургундии в Ивуа-на-Шьере, а также со своей стороны заключил договоры о дружбе с Францией и Бургундией. Именно по такому случаю король Рудольф Бургундский подарил ему чудодейственное Святое Копье, в железный наконечник которого, усыпанный золотыми крестами, были включены гвозди с распятия Христа. Обладание этой священной реликвией, которая, согласно молве, была передана святой Еленой Константину Великому, было «символом и доказательством его притязаний на Италию и трон императора». Таким образом германский король обрел еще двух друзей – королей Франции и Бургундии.

В заключение своего рассказа о Генрихе и его деяниях саксонский хронист Видукинд Корвейский[1]пишет, что, когда все соседние народы были покорены, «он, наконец, решил отправиться в Рим, но, так как его свалила болезнь, он отказался от этой поездки». Похоже, что тогда Генрих намеревался поехать в Рим, чтобы получить императорскую корону.

Старший сын Генриха Оттон I, рожденный в браке, рос как ребенок из народа, не получая никакого должного образования. Плодом его ранней связи со славянской женщиной знатного происхождения, захваченной в войнах 928–929 гг., стал незаконнорожденный сын Вильям, который в качестве архиепископа Майнцского в один из великих поворотных моментов истории встал на защиту прав славян против своего отца. Первой женой Оттона стала Эдгита, сестра английского короля Ательстана. Оттон подарил своему тестю (слава которого была воспета германским поэтом) великолепное Евангелие, а его жена в качестве свадебного подарка получила город Магдебург, который со времен Каролингов был городом первостепенной важности в торговле со славянами. Эдгита восстановила его после разрушения мадьярами и в 946 г. была похоронена в его соборе.

Оттон был избран королем франками и саксами; официальная церемония избрания всеми пятью племенными герцогствами, освящение и возведение на трон состоялись в Ахене 7 августа 936 г. Ахен был столицей империи при Карле Великом, «идеальным вариантом для Оттона с первого дня его правления».

Выборы состояли из двух частей: церковные и светские владыки избирали отдельно согласно собственному желанию. Светские властители посадили Оттона (который надел одежду франков, так как, став королем, саксонец становился франком) на трон, стоявший на площадке перед собором, и принесли ему клятву верности и помощи в борьбе с врагами. Люди подняли правую руку, чтобы показать свое одобрение избранника, и прокричали «Победа и спасение!» (Sieg und Heil), и это приветствие придавало избранию законную силу. Ритуалом посвящения (проведенным всего семью неделями ранее для короля-Каролинга во Франции) руководил Геригер Майнцский, который вышел победителем в споре с другими архиепископами – Кёльна и Трира – на тему, кто из них троих должен иметь приоритет. Стоя перед алтарем, он вручил королю меч для борьбы с врагами Христа, мантию в знак веры, горящей в душе до самой смерти, скипетр и посох для наказания им своих подданных и защиты слабых. Затем архиепископы Майнца и Кёльна миропомазали и короновали короля. Священная церемония была доведена до своей кульминации, а затем завершена двумя очень древними ритуалами: возведением правителя на трон Карла Великого, «с которого он мог видеть все и быть видимым для всех», и королевским пиром во дворце, на котором четыре герцога оказали ему почести – Жильбер Лотарингский в роли гофмейстера, а Эбергард Франконский – распорядителя, Герман Швабский – дворецкого, а Арнульф Баварский – обер-церемониймейстера. Впечатляющая картина «германского» единства: народ и князья плечом к плечу рядом со своим королем.

Усилия Оттона, направленные на то, чтобы придать смысл этому новому королевству, привели вскоре после коронации к серии конфликтов внутри его собственной семьи и с герцогами – конфликтов, которые тянулись до 955 г., в котором произошла битва у реки Лех. Старший брат Оттона по отцу Танкмар умер бунтовщиком. Его младший брат Генрих вступил в союз с герцогами Эбергардом Франконским и Жильбером Лотарингским, королем Франции Людовиком IV и архиепископом Фридрихом Майнцским. Заговоры, примирения и новые отступничества следовали одно за другим, и казалось, что этому нет конца. В промежутках между ними были проведены успешные походы в Богемию и Северную Италию, где в 951 г. Оттон получил титул «короля королевства Лангобардов» и женился на Адельгейде Бургундской. Особенно серьезной угрозой для Оттона был мятеж его сыновей в 953–954 гг., который привел к созданию большой коалиции всех его врагов, включая мадьяр.

Это приводит нас к кануну битвы у реки Лех, тысячная годовщина которой в 1955 г. была отпразднована с такой гордостью в Федеративной Республике Германии. В Аугсбурге, расположенном ближе всего к месту сражения, были проведены церковные и светские праздничные мероприятия в разных местах и в разное время. Во времена Оттона I миряне и церковные магнаты были тоже разделены. Некоторые мотивы, вдохновляющие на празднества в 1955 г., достаточно очевидны. В то время Аденауэр предъявил в Бонне и Риме притязания Федеративной Республики на то, чтобы снова считаться щитом и защитником христианского Запада от антихристианского Востока. Мадьяры в 955 г. (подобно туркам в 1683 г.) заменяли врагов рейха в 1955 г. Базисные перспективы еще более захватывающие. «В глазах Бога тысяча лет – всего лишь день» – это, возможно, благочестивая банальность, но нельзя отрицать, что именно в эпоху Оттона Великого основополагающие структуры религиозного, политического, социального и интеллектуального развития Германии появились впервые или, по крайней мере, обрели свою определенную форму.

Победа Оттона в битве у реки Лех имела множество последствий: его собственное обретение в будущем императорского титула, окончательное установление германской имперской церкви как политической силы первого порядка, основание заново Баварской восточной марки – Остмарки (Австрии), создание Венгерского (Мадьярского) королевства под короной святого Иштвана и начало проведения восточной политики, которой следовала Германия с 955 по 1945 г. Ничто из этого не было известно епископу Ульриху Аугсбургскому, когда он 8 августа 955 г., одетый в свои ризы, без щита, кирасы, шлема или меча стоял у Восточных ворот (позднее – Барфюссертор) – там, где натиск был самым ожесточенным, и вселял в своих людей мужество твердо стоять на своих позициях. Атака была отбита, и Ульрих провел ночь в молитвах. Он отправил монахинь ходить по улицам и молиться, а сам направился в собор, где простерся на полу во весь рост и умолял Богородицу защитить народ и избавить город от захватчиков. Когда настало утро, Ульрих причастил свой народ. Мадьяры остановили свое наступление, так как узнали от Берхтольда – сына пфальцграфа Арнульфа весть о приближении Оттона.

Ссылка на Берхтольда напоминает нам, что мадьяры – эти смертельные враги христианства уже были глубоко вовлечены во внутреннюю политику «германского» мира. Современные авторы описывают мадьяр как чудовищ, дьявольских уродов рода человеческого. Говоря словами Видукинда Корвейского, которые он вкладывает в уста Оттона перед битвой, они были «врагами Бога и человека», «врагами Христа». Во время борьбы за право назначать епископов и после нее мы увидим, как папы и императоры обвиняют друг друга как врагов Бога, предвестников Антихриста и дают друг другу самые чудовищные эпитеты. Начнется даже резкая критика победителя в битве у реки Лех за его походы на Рим. Походы Оттона I на Рим, предпринятые с целью восстановить империю и пост императора, описаны Бенедиктом – монахом из Монте-Соратте как «разграбление» когда-то прославленного города Рима варваром – «королем саксов».

Однако правдой остается то, что появление внешне необычных и беспощадных мадьяр в германских землях было сильным потрясением, и выбирать было не из чего: либо их грабительские налеты на территории Германии и Богемии, либо феодальные распри, которые тогда эпидемией охватили христианский мир. В ходе междоусобицы между Оттоном I и французским королем Людовиком IV, вооруженные столкновения которой происходили на французской земле в 946 г., обе армии грабили и опустошали регионы, через которые проходили. Некоторые ближайшие родственники Оттона принимали участие в восстании его сына Людольфа и показали себя такими же безжалостными, как и мадьяры в своих набегах на германские земли. Сам Аугсбург был отнят Людольфом у верного ему епископа и разграблен.

Те, кто участвовал в праздничных мероприятиях в 1955 г., могли возразить, что эти мадьяры были язычниками и как таковые «полностью отличались» от других людей. Но важно помнить, что западные христиане в IX, X и даже более поздних веках имели корни в «языческой» древней и варварской почве, что отчасти объясняет их жизненную силу. «Варварская» – вот единственное слово, которым можно описать ситуацию, с которой Оттону I пришлось иметь дело в Риме. Век кровавых боен был возвещен убийством в 882 г. папы Иоанна VIII, который с большой энергией боролся с сарацинами. Один из его родственников дал ему выпить яд, а затем прикончил его молотком. Атмосфера пропитана первобытной свирепостью кровавой клановой войны, прославляемой в скандинавских сагах и «Песни о Нибелунгах» (в своей самой ранней форме является продуктом битвы у реки Лех и ее последствий) и, если уж на то пошло, в пьесах Шекспира, великого мемуариста и завоевателя наших европейских Средних веков.

Ульрих Аугсбургский, как рассказывает нам его друг и биограф, пришел в епархию, в которой духовенство пребывало в упадке: священники разрешали совершать языческие обряды, которые процветали в сельской местности без ограничений, и сами принимали в них участие. Но можно посмотреть на это и по-другому: очарование и свет, исходивший от Оттона Великого и его верного слуги Ульриха, возникли благодаря слиянию в их личностях архаичного и нового, дохристианского и христианского. В этом таится истинное очарование, непреодолимая сила и глубинная привлекательность культуры Оттонов. Епископ Ульрих, военачальник и священник, правил своими людьми трезво, обладая суровым чувством справедливости; он доброжелательно относился к Богу и своей семье, к своим домочадцам и епархии; он получал удовольствие от пиров и празднеств и всегда помнил о чести, полагающейся ему благодаря его благородному происхождению. Именно забота об этой чести и ранге своего рода побудила восьмидесятилетнего Ульриха с одобрения Оттона сделать своего племянника Адальберта преемником в епархии еще при своей жизни, что вызвало серьезное неудовольствие других германских епископов. В лице Оттона Ульрих имел короля, в котором переплелись «языческие» и христианские элементы, как в романском скульптурном орнаменте или в инициалах, написанных великими книжниками-просветителями эпохи Оттонов.

Рассказ Видукинда о поведении Оттона в бою у реки Лех полностью созвучен с этим слиянием в одной личности языческого и христианского. Оттон знал, что в этом бою на кону стоит его спасительная сила как короля. Ее исход должен был доказать, действительно ли он так силен и могуществен, чтобы обеспечить мир своему народу, обильные урожаи земле, славу и бессмертие своим воинам. До самого начала сражения его королевская сила все еще была под сомнением и находилась под угрозой серьезных конфликтов с его ближайшими сородичами и мятежными племенными герцогами. Чтобы убедиться в этом, Оттон призвал к себе на помощь все спасительные силы, которые он знал: святого Лаврентия, которому утром перед сражением он пообещал посвятить Мерзебургское епископство; архангела Михаила – знаменосца империи и небесных воинств, боевые знамена которого пульсировали божественной энергией; святого Маврикия, копье которого король нес в этом бою, тем самым связывая себя напрямую со спасительной энергией, которая исходила от Христа-завоевателя. Святой Маврикий был покровителем города Магдебурга, который Оттон позднее превратит в «столицу германского востока» в процессе использования возможностей, открывшихся после битвы у реки Лех; и он же стал святым – покровителем проводимой Оттоном политики на востоке.

Как только Оттон вооружился для решающего сражения всеми ресурсами, которые «высшие и святые друзья Бога» предоставили в его распоряжение, всемогущие небесные силы привели подкрепления в виде счастливого сотрудничества сил природы – дождя, который прошел ночью и расстроил злонамеренные планы врага, а безоблачное небо и солнечный свет на заре дали «божьему народу» надежду и уверенность. Связь между хорошей погодой и дарующей жизнь силой помазанника Божьего продолжала существовать в умах людей до времен императора Франца Иосифа (как «погода в день рождения императора»). Франц Иосиф унаследовал свой титул «его апостольское величество» от королей Венгрии, власть которых восходила к временам, когда хватка совершавших набеги кочевых вождей над мадьярами была наконец уничтожена: самого могущественного из этих вождей по имени Булчу Оттон I приказал повесить на поле боя в качестве акта десакрализации.

Священная власть самого Оттона, к которой Видукинд присоединяет слова, пришедшие из древности: divinus animus, caelestis virtus, fortuna, constantia, virtus, была доказана его победой на поле боя. В конце, как рассказывает Видукинд, его люди провозгласили его императором. «Это была победа в сражении, которое дало императору его титул, так как в царстве этнологии (наука, изучающая состав, происхождение, расселение и культурно-исторические взаимоотношения народов мира. – Пер.) всегда именно битва, а не происхождение определяет божественный вердикт… сакральное значение победы в сражении отпечатало на руководящей должности императора ее военное происхождение и харизматический характер» (Г. Бойман). Сразу же после сражения началось празднование победы – сакральный пир, объединяющий живых и погибших в общей торжественной церемонии в память о битве. Эта церемония, как пишет монах Видукинд, была проведена secundum errorem paternum, то есть в соответствии c «ложным» обычаем язычников-предков.

Известно, что язычники-венгры или, скорее, их праотцы вступали в контакт с христианством самое позднее с VI в. На момент сражения у реки Лех два самых могущественных мадьярских вождя Дьюла и Булчу уже были христианами. Дьюла, который действовал в регионе реки Тиссы, завез к себе греческих священников и монахов для обращения своего народа в христиан. Булчу, как и Дьюла, был крещен в Константинополе и получил высокий и почетный титул патриция Византийской империи. Также фактом является то, что за несколько десятилетий до этого венгры имели обыкновение вступать в союзы с германскими магнатами, особенно баварскими. Еще в июле 955 г. мадьярское посольство напомнило Оттону о «давней дружбе» между венграми и германцами.

Наложение в современном венгерском языке слов болгарского, славянского и греческого происхождения вместе со словами, заимствованными из церковной латыни, является доказательством напряженных отношений в этот начальный период венгерской истории, когда Византия и Рим боролись за кулисами за главенство над этой ничейной восточноевропейской землей, определяя ее судьбу на следующую тысячу лет. Неотъемлемой частью этого процесса было перемалывание национальных славянских церквей под давлением, с одной стороны, германцев, а с другой – византийцев.

В этом и была трагедия Балкан, что консолидация Германии при Оттоне I произошла в то время, когда военная деятельность Византии тоже достигла своего апогея. В 960–961 гг. (когда Оттон I строил планы развития Магдебурга) Роман II отнял Крит у арабов, которые удерживали его с 823 г. Его преемники оккупировали Киликию и Кипр, и к тому времени, когда эта македонская династия угасла (1028 г.), ее агрессивная политика расширила сферу влияния Византии до самой Армении. В Европе у византийских империалистов были три завоевательные цели: Балканы, венгры с моравами и, наконец, Русь. Превосходящая мощь Византии, которая сокрушила Болгарскую империю на Балканах, в X в. подвела даже Западную Европу под сферу своего внушительного влияния. В X в. английский король будет называть себя в своих хартиях императором, а приблизительно с 930 г. уже принимаются греческие титулы, такие как василевс и монарх (очевидно, чтобы указать на превосходство над reguli и subreguli – различными мелкими королями, правившими в Британии). Эти звучавшие по-гречески титулы, возможно, также обязаны своим появлением англо-византийским торговым связям, которые существовали в тот период.

Рим был слишком слаб, чтобы оказать какую-то помощь болгарским правителям в их поисках защиты от византийского и германского владычества, точно так же как Рим не оправдал ожидания баварских герцогов парой веков ранее. Они тоже надеялись, что Рим поддержит независимость их церкви – а вместе с ней и их политическую независимость – в борьбе с агрессивными франками и в равной степени агрессивной франконской церковью. В сражении у реки Лех именно баварский магнат (Берхтольд) принес мадьярам весть о приближении Оттона. Баварские магнаты использовали мадьяр как своих союзников и партнеров в междоусобицах на протяжении более полувека. Битва у реки Лех фактически стала результатом войны внутри Германии, ее наивысшей точкой.

За год до этого сражения мятежные баварские и лотарингские герцоги и магнаты, действуя через Арнульфа Баварского (отца Берхтольда), достигли взаимопонимания с венграми. Среди восставших был сын Оттона Людольф, который дал Булчу проводников, чтобы привести его во Франконию – регион, где была главным образом сосредоточена власть его отца. В Баварии ситуация была запутана более, чем обычно, потому что между ее герцогом – братом Оттона (уже истощенного долгими годами конфликта с королем) и племянником герцога – Людольфом, вспыхнули раздоры. Видукинд пишет, что даже епископы были в нерешительности, склоняясь к обеим сторонам конфликта.

Весной 955 г. Герольд Зальцбургский был ослеплен по приказу герцога Генриха и помещен в тюрьму в Зебене, Южный Тироль. Последовали встречные обвинения между Генрихом и Людольфом по поводу того, кто из них вызвал венгров.

Свою величайшую победу Оттон завоевал еще до начала сражения: потрясение от вторжений венгров в Богемию и обширные германские территории на протяжении 954 г. было достаточно сильным, чтобы дать возможность Оттону сформировать объединенное войско франков, швабов, баварцев и богемцев. Не участвовали в сражении саксонцы, которых славяне удерживали на Эльбе, лотарингцы, Генрих Баварский (умиравший от раны, полученной на войне с Оттоном) и Людольф. Без этой неожиданной победы во «внутренней политике» сражение у реки Лех никогда не могло бы состояться. Его самое долговременное последствие было того же плана: это сражение определило германский элемент как самый значимый в империи и имперской церкви Оттона.

Культура Каролингов, из которой в конечном счете появилась германская культура Оттонов как созидательная квинтэссенция, была совместным достижением испанских, ирландских, англосаксонских и итальянских интеллектуалов и французских гуманистов (Люпус Ферьерский, безусловно, достоин того, чтобы быть здесь упомянутым). То есть это был труд «блуждающей интеллигенции», находившейся под защитой королевского двора, которой было позволено устно и письменно выражать амбициозные размышления (Скотт Эриугена), интеллектуалов, сознание которых веками отличалось от сознания народа. Положение этих людей было схожим с положением гуманистов типа Эразма Роттердамского при дворе Карла V или французских интеллектуалов при дворах Фридриха Великого и русской царицы Екатерины Великой.

Кристаллизация того, что было германским, оттонским, устранила многие изменчивые и колеблющиеся элементы. Вместо культуры Каролингов с ее придворной академией письма и церковными школами, с ее ирландскими и англосаксонскими интеллектуалами, задающими неудобные вопросы (Вергилий Зальцбургский, например, который размышлял о существовании людей в Антиподах), теперь появилась монастырская и епископальная культура, твердо стоящая на земле. С этого времени и до Карла V немецкую культуру уже не интересовало plus ultra (дальше, вперед – лат.) в этом мире (хотя большой интерес вызывал мир потусторонний).

Именно в десятилетия, последовавшие за сражением у реки Лех, впервые начали обретать форму огромные немецкие соборы, столь характерные для Германии Средних веков, – пока они не превратились в груды камней в конце последней войны. Эти церкви были цитаделями Бога. Они провозглашали, что Бог гарантирует своим верным слугам силу, мир и безопасность. Их два полюса – восточный и западный – заявляли, что существует партнерство на земле и небесах между имперским епископом и королем-императором как слугами Христа – короля и императора Небес. Система государственного устройства при Оттонах, которая оставалась основой имперской церкви до 1803 г., оставила в этих церквях след, отпечаток которого был четким и сильным.

Благосостояние империи было неделимым. Оно заявляло о себе через успехи и победы – внутренние и внешние. Поэтому долгом епископов и аббатов в империи было поддерживать империю своим собственным оружием – молитвами, жертвенными дарами и божественными литургиями, а также «вспомогательными средствами» (сборами и налогами) – экономическим вкладом своих огромных ресурсов и не менее важной военной помощью, поставляемой их вассалами. В эту эпоху родилась «немецкость», чему значительно способствовало сражение у реки Лех. В этом сражении Оттон продемонстрировал свою королевскую спасительную силу путем установления мира на германской земле: он заставил воевавших друг с другом властителей действовать согласованно и навсегда изгнал завоевателей, которые внешне наводили ужас. Сделав это, Оттон обеспечил мир на территории зарождающейся Германии, которая на поверхности продолжала оставаться очень свободной федерацией племен и народов, даже regna (королевств). Для зарождающихся немцев, все еще полных тревог и беспокойства, связанных с периодом миграции, чье шоковое действие еще не полностью рассеялось (в 1945 г. оно даже получило некоторое подкрепление), своей победой он обеспечил в значительной мере уверенность и безопасность.

Здесь следует поговорить о специфике немецкой веры в силу. По своей сути, это вера, укоренившаяся в недоверии к «грешному миру», полному врагов – слуг дьявола (сам дьявол – alt boese viant, стародавний враг), миру раздоров и волнений, в котором главенствуют междоусобицы, войны, лжесвидетельство и убийства. Сетования на вероломство этого мира долетают до наших ушей с X в. и по сей день. Чувство, что этот мир безнадежен, заставляло немцев поддаваться одному из двух искушений. Первое из них – безысходный манихеизм: мир расколот до самой сердцевины между сторонниками Бога (их мало) и ставленниками дьявола (их много); единственный способ вырваться из этой «ситуации» (слово laga на древнегерманском языке – это засада, из которой все выходы ведут к смерти) – через молитву, рожденную исключительно отчаянием, с действием или без оного. Поэтому среди людей есть «пессимисты» и «оптимисты», то есть те, кто молится, и те, кто действует. Другим искушением является искушение впасть в не менее безысходный крайний пелагианизм: человек свободен, полностью открыт всем ветрам и погодным условиям; он может заявить о себе, только овладев материальным миром, включая – ужасающая мысль – его человеческий материал.

Как четко признавали великие германские теоретики империи, например Николай Кузанский и Лейбниц, государственный порядок Оттонов представляет собой попытку связать эти два полюса, имеющую важные исторические последствия. Набожный человек служит Богу и миру, завоевывает славу и почести на небесах и на земле путем верной службы в религиозно-политическом смысле как член паствы христианскому миру, законными представителями которого на земле являются владыка император и его епископы. Для Видукинда Корвейского высший епископ – не молчащий папа, а епископ Германской империи, первосвященник Кёльна или Майнца.

Так называемое оттонское государственное устройство империи, которая дала епископам преобладающий вес и главную ответственность, сделав тем самым имперскую церковь краеугольным камнем империи, не было, как часто говорят, просто «целесообразным решением», навязанным Оттону, потому что светские магнаты показали себя вероломными. Это государственное устройство покоилось на глубоком психологическом фундаменте. Это была попытка германцев достичь concordantia catholica, попытка подавить сугубо немецкое искушение (порожденное неспокойными веками переселений народов и их последствиями) бежать из этого мира в отчаянии и отчаяться от болезни этого мира. Sieg Heil: все поднимают правую руку и тем самым подтверждают избрание Оттона королем. Для нас это приветствие имеет зловещее звучание из-за своей ассоциации со страшным человеком из Браунау-ам-Инн. В своем полном значении это приветствие – salus et victoria – подразумевает, что все «спасение»: и души, и тела – вверено dux (герцогу – Herzog), вождю (Fьhrer) войска в ожидании того, что он обратит его во благо.

Оттон сделал своего брата-священнослужителя Бруно герцогом. Ученик и биограф Бруно Руотгер называет его «архиепископом», чтобы подчеркнуть исключительные полномочия, которыми тот обладал. Бруно был воспитан в Утрехте ирландским епископом Израэлем, от которого он получил добротное образование (познания ирландских священнослужителей были гораздо шире, чем у континентальных епископов). В 940 г. Бруно стал канцлером своего брата, а затем главным капелланом; в 953 г. его сделали архиепископом Кёльнским и в тот же год – в возрасте двадцати восьми лет – герцогом и вице-правителем Лотарингии. Он принялся назначать в самые важные западные епархии своих доверенных лиц – людей, которые, как он знал, будут служить интересам его брата и империи.

Бруно пришлось ждать до 1870 г., пока его канонизируют: под угрозой потери Папского государства испытывавший тогда сильное давление папа римский обратился за помощью к Бисмарку в воззвании, отличном, но все же в чем-то схожем с воззваниями своих предшественников к германским правителям тысячью лет раньше. Причисления к лику святых очень часто, если не всегда, имеют под собой политическую подоплеку. Королям и князьям нравится иметь как можно больше родственников, удостоенных собственного алтаря. Жанна д’Арк была канонизирована после Первой мировой войны, оливковая ветвь была дарована святейшим престолом «атеистической республике», и были признаны огромные человеческие потери Франции в этой войне; в Риме победа в войне была истолкована как победа над «протестантизмом». Причисление к лику святых Карла Великого, которому содействовал Фридрих Барбаросса и его епископы и которое пропагандировал антипапа, было признано только в тех епархиях, чья история уходила корнями во времена Каролингов. Ульрих Аугсбургский – большой друг и политический сторонник Оттона, герой-епископ в сражении у реки Лех – является первым святым, канонизированным Римом, Римской католической латинской церковью. Ранее «святыми» были в основном те, кого люди почитали как таковых. Папа римский Александр III в XII в. все еще считал необходимым предостерегать шведов от того, чтобы делать святых из высокопоставленных людей, умерших в подпитии.

Ульрих Аугсбургский выделялся умением дружить как друг и сородич своего короля и императора, друг святых на небесах и своей клерикальной и мирской семьи на земле. Но этот Ульрих, о котором мы читаем в «Жизни» Гебхарда, что он славил Бога и мир, его друг и коллега, не был приемлем для Рима как святой. Для канонизации было необходимо подать в Рим биографию, усыпанную ожидаемыми идеализирующими клише.

Победа в сражении укрепила веру Оттона в Бога и мир. Теперь он мог позаботиться о регионах, граничивших со столь недавно завоеванным «германским» пространством, регионах, из которых все еще могла ворваться «небезопасность». К этим территориям относились славянский северо-восток и итальянский юг – поле деятельности его большого врага в лице Византии, которая невидимо присутствовала за спиной Булчу – патриция Римской империи в битве у реки Лех. Более того, своими миссионерскими попытками Византия могла еще надеяться увеличить свое церковное и политическое влияние в других регионах: Венгрии[2], Богемии, Моравии и Польше.

Русская княгиня Ольга – вдова сына Рюрика Игоря была обращена в христианскую веру в Константинополе в 953 г. Двумя годами позже – в год битвы у реки Лех – Оттон одержал победу в битве на Рехнице в Мекленбурге и подчинил себе всех славян до самого Одера. Ольга установила контакт с Оттоном, и в 961 г. незадолго до своей коронации императором германский король отправил Адальберта – монаха монастыря Святого Максимина в Трире в Киев с миссионерской целью. Но Адальберт потерпел неудачу, и византийцы очнулись и обратили внимание на происходящее. Русь, обращенная в христианство Византией, окунулась в процесс интеллектуального и духовного формирования, который продлился несколько веков – до самых наших дней. Если бы Рим и имперская церковь добились успеха в своей миссионерской деятельности в России во времена Оттонов, то устройство Европы было бы совсем иным.

Адальберт стал первосвященником архиепископального диоцеза Магдебурга, основанного через десять дней после коронации Оттона императором. Оттон хотел, чтобы Магдебург как столица «Германского Востока» не имел границ для своей миссионерской деятельности на востоке, как явствует из сурового и лаконичного языка хартии об основании епархии: ему было поручено подчинить игу христианства народы за Эльбой и Заале. Неограниченный размах этого обязательства, которое сразу же вызвало протесты епископов Майнца и Хальберштадта, саксонских магнатов и, в конечном счете, папы римского (в 968 г. Иоанн XIII установил границу Магдебурга по Одеру), обнажает hohe Mut (большую смелость) притязаний Оттона. Нет никаких сомнений в том, что Оттон I считал ассимиляцию славян на Одере, Эльбе и Заале своей главной миссией. Сражение у реки Лех, говоря военным языком, разрядило атмосферу на юго-востоке и дало возможность сосредоточиться на севере и востоке. Риму оставалось только присвоить ему соответствующую квалификацию – сделать его императором, что делало его де-факто лордом-протектором христианского мира, и обеспечить ему поддержку папы в его тяжелых трудах по исполнению обязанностей, присущих его положению, что в случае Оттона означало ведение войн и миссионерской деятельности.

Миссионерское епископство Мерзебурга было основано как исполнение обета, данного Оттоном святому Лаврентию накануне сражения у реки Лех. Славяне сыграли выдающуюся роль в некоторых самых важных событиях его созидательных лет. В свои молодые годы он воевал со славянами в 928–929 гг., он говорил на славянском языке, высокородная славянка была матерью его сына Вильгельма. Из всего этого кажется весьма вероятным, что Оттон чувствовал личную причастность к земному и небесному благополучию славян на границах его империи. И это также было в русле саксонской традиции: саксонские магнаты, включая некоторых современников Оттона, вступили в союзы со славянскими князьями-язычниками, как это сделал Генрих II – единственный канонизированный император. Другие саксонские магнаты наотрез отказались воевать со славянами, которые были связаны с ними узами родства или брака. В возрасте шести лет Оттон III был взят на войну со славянами, чтобы воспламенить в немцах, не желавших сражаться, должную решимость.

Приняв решение покорить славян, проживавших на Эльбе до самого Одера, Оттон назначил Германа и Геро маркграфами на пограничных марках и в 948 г. основал миссионерские епископства в Ольденбурге, Хафельберге и Бранденбурге, подчинив их Майнцскому епископству. Обращение в христиан шло с помощью меча. «Германский» Бог продемонстрировал свою способность спасать посредством победы в битве. В период между 938 и 950 гг. война со славянами шла с крайней жестокостью. Видукинд Корвейский поражается способности славян, которые несли тяжелейшие потери, к восстановлению; за их поражениями часто следовали массовые повешения. «Но даже в таких условиях они предпочитают войну миру и считают все несчастья пустяком по сравнению с драгоценной свободой, так как это суровый народ, способный терпеть боль, привычный к скудному существованию, а то, что наш народ считает самым тяжким бременем, для славян своего рода удовольствие». Немецкие солдаты, воевавшие в России во Второй мировой войне, описывали способность русского народа переносить страдания почти такими же словами.

В Средние века отношения между германскими народами (особенно саксонцами) и славянами были сложными, многослойными: если была ненависть и подозрительность, то были и уважение, и даже глубокое взаимопонимание. Столкновения между различными народами на востоке были более грубыми и жестокими, чем между немцами и французами на западе. То, что на западе доходило до соперничества и споров о порядке старшинства, на востоке принимало форму острой враждебности. После 925 г. западные границы германских народов и империи оставались без изменений до конца Средних веков и даже тогда не претерпели существенных сдвигов; что касается французов, то немецкая культура была в обороне. На востоке все было иначе. Здесь, вслед за оборонительной позицией в IX в. и частично сохранившейся в X-м германские завоевание и расселение продвигались мощным толчком. Продвижение шло за счет людей, которых уже в VIII в. святой Бонифаций охарактеризовал как прирожденных рабов; он называл славян «вонючим и презренным народом». Веком позже аббат Эйгил Фульдский повествует, как другой аббат – Стурми – в VIII в. увидел славян, купавшихся в реке Фульде, и отпрянул от отвращения из-за смрада, исходившего от их тел. Германцы и славяне терпеть не могли «запах» друг друга; у американских негров и южан были такие же трудности. В 981 г. один крещеный славянский вождь захотел, чтобы его сын, находившийся с германским войском в Италии, женился на племяннице саксонского герцога Бернгарда II. Маркграф Дитрих не одобрил это: «Нельзя отдавать женщину из своего рода собаке».

Средневековые немецкие авторы (Арнольд Любекский, Гельмонд из Босау – автор «Славянской хроники») описывают славян как «развратных по природе, прирожденных преступников», выделяя особенно поляков как жестоких грабителей и убийц. «Предательство», incerta fides, является врожденной чертой всех славян: им нельзя ни верить, ни доверять.

То, что недоверие между германцами и славянами было взаимным, иллюстрирует анекдот из собрания «Чудес императора святого Генриха», составленного представителем Хильдесхаймской кафедральной школы. Старый венд получил совет прикоснуться к мощам Генриха II, чтобы излечиться от слепоты, но он смиренно отказался на том основании, что ни один венд не может ждать помощи от германца.

Ситуация на северо-востоке Европы весной 955 г. – года битвы на реке Лех – повторилась на юге. Два саксонских магната Вихман II и Эгберт Одноглазый вступили в союз с ободритами Нако и Стойнефом – вождями средневекового союза полабских славян – и подстрекали их совершать набеги на Саксонию. В сражении на Рехнице 16 октября 955 г. Оттон завоевал вторую крупную победу, которая непосредственно проложила путь к трагедии политики Германии на востоке. Немецкие историки, изучавшие этот период в год, предшествующий Второй мировой войне, пришли к выводу, что политические, военные, экономические и человеческие ресурсы Германии ни в коей мере не соответствовали потребностям, которые выдвигала агрессивная политика Оттона на востоке. Более того, как указал Теодор Майер еще в 1931 г., саксонская знать того времени в штыки принимала любую идею колонизации германцами территорий к востоку от Эльбы: они не могли ожидать, что смогут взимать с немецких крестьян-христиан такие большие подати и барщину, как с язычников-славян.

Методы улучшения земель, необходимые для эффективного заселения (осушение болот, например), появились лишь века спустя. Методы ведения осады германскими армиями были недостаточны для преодоления фортификационных сооружений, которые они обнаружили на востоке. Пройдут три века, прежде чем германские крестьяне получат возможность отправиться на восток и заявить свои права на землю, которую так давно и тщетно оспаривал немецкий меч. В 1938 г., когда грозовые тучи, созданные Гитлером, уже нависли над Веной и Прагой, Конрад Шюнеман составил балансовый отчет по восточным кампаниям Германии: из 175 войн, которые она провела между 798 г. и первой Польской войной Фридриха I, можно сказать, что одна треть достигла своей непосредственной военной цели, одна четверть имела половинчатый успех, а остальные были провальными. Двадцать военных походов закончились полной катастрофой для немецкой армии.

Не хватало не только военных, но и интеллектуальных и духовных ресурсов. Империя Оттона не имела «излишка» церковнослужителей и религиозных орденов-реформаторов, которые могли бы посвятить себя миссии обращения Востока в христианство. Оттон уже испытал огромные трудности, пытаясь найти священника и епископа в ответ на просьбу княгини Ольги в 959 г. Его первый кандидат – монах из монастыря Святого Альбана, Майнц, умер в 961 г. Адальберт, который был послан, в конечном итоге был рукоположен епископом для русских против его воли; он вернулся спустя шесть месяцев, ничего не добившись.

Тем не менее план Оттона был грандиозным. Недавно основанное архиепископство Магдебургское стало вторым после Константинопольского. Говоря словами современного немецкого историка Р. Хольцмана, оно должно было стать «германским Римом». Новой метрополии были назначены ее викарные епархии на синоде, состоявшемся в Равенне в октябре 968 г.: Хафельберг, Бранденбург, новые епископства – Мерзебургское, Цайц и Мейсенское, а также недавно созданная епархия Познаньская. Мысли Оттона обращались даже к Праге. Магдебургу было отдано верховенство над всеми церквями на правом берегу Рейна; следуя римскому образцу, он должен был получить двенадцать кардиналов-священников, двенадцать кардиналов-дьяконов и двадцать четыре кардинала-иподьякона.

Польские, богемские и венгерские князья быстро почувствовали опасность, если у них будет германский папа или, по крайней мере, германский патриарх как церковный покровитель немецкой миссии на востоке. Но первый протест исходил от ближнего семейного круга Оттона. Планы на Магдебург Оттона, который оставил создание новых епархий всецело на свое собственное усмотрение, впервые были изложены папе в 955 г., вероятно, сразу же после победы у реки Лех. Вильгельм Майнцский – немецкий прелат первого ранга и сын короля Оттона от его наложницы-славянки – немедленно написал папе Агапету II письмо, в котором разоблачил идеологическую основу планируемого его отцом порабощения и христианизации славян: главной заботой короля, по его утверждению, было не обращение их в христиан, а власть над ними, их политическое подчинение. В конечном счете, как уже было упомянуто, папа Иоанн XIII установил восточную границу Магдебурга по реке Одер (968), тем самым взяв на себя папскую ответственность, как пишет протестантский историк Хасхаген, за защиту доселе независимых народов, которые теперь ощущали угрозу, исходившую от превосходящей их по мощи империи.

Мы уже видели, что Оттону I пришлось бороться за свой императорский трон в мире, в котором Византия была на гребне славы, и он и себя показал, и доказал свою спасительную силу в двух больших сражениях, завершившихся его победой. Теперь он стремился узаконить свою восточную политику через коронацию императором. Папа римский, который короновал его 2 февраля 962 г. – эту дату обычно считают датой основания Священной Римской империи, – представлял собой ослабевший папский престол, который, как можно было ожидать, поддержал бы имперскую политику Оттона и в отношении Италии. Через Оттона и его династию «осиротевшая» Европа могла снова обрести заслуживающих доверия отцов, обладавших спасительной силой, то есть королей-императоров, пап римских, имперских епископов и аббатов, достойных своих должностей.

Вырождение, постигшее папский престол, совершенно очевидно. Убийство Иоанна VIII в 882 г. запустило нечто вроде цепной реакции. Самый мрачный период начался с жуткого судебного процесса, связанного с папой Стефаном VI, который в 896–897 гг. приказал выкопать из могилы тело своего предшественника папы Формоза, облачить его в папские одежды и посадить на трон, чтобы судить его. (Критика Рольфа Хоххута папы Пия XII в пьесе «Наместник» кажется совершенно безобидной в сравнении в этим.) Стефан приказал отрубить от правой руки умершего папы пальцы, которые тот складывал в благословении, а тело бросить в реку. Несколько месяцев спустя сам Стефан был задушен; ненависть, накопившаяся в Риме c древних времен, сделала его притоном наемных убийц. Вскоре, по словам кардинала Барония – великого историка Контрреформации, он также стал «порнократией».

Папа, который пригласил короля Оттона и его жену Адельгейду в Италию и короновал Оттона императором 2 февраля 962 г., был неграмотным тираном, который превратил Латеранский дворец в бордель. На следующий год он был низложен синодом под председательством императора, но после отъезда Оттона папа вернул себе все и жестоко отомстил своим врагам; он умер 14 мая 964 г., через неделю после того, как его застал в процессе адюльтера обманутый муж и жестоко избил, что он так и не пришел в сознание. Иоанн XIII – папа римский, короновавший императором Оттона II в Рождество 967 г. (двенадцатилетний мальчик был коронован еще при жизни своего отца), занял его место лишь потому, что его поддерживал император. Его преемник Бенедикт VI был задушен приверженцами антиимперской партии. Желание императора проводить реформы проявилось с вступлением на папский престол Петра Павийского (архиканцлер Оттона II в Италии) под именем Иоанна XIV. После смерти Оттона он попал в руки сосланного антипапы Бонифация, который бросил его в тюрьму и заморил голодом.

Годом позже этот антипапа сам был убит, а его изуродованное тело проволокли по улицам. Его преемником был Иоанн XV, которого ненавидели за его алчность и кумовство; именно он предложил Оттону III короноваться императором и в 993 г. огласил имя первого канонизированного папой человека – Ульриха Аугсбургского. Усилия императора избавить Рим от злоупотреблений привели к назначению следующим папой первого германца, сразу же за которым последовал первый папа-француз. Этим германцем был внук Оттона I Бруно, который правил под именем Григория V. На момент своей смерти в возрасте тридцати лет в феврале 999 г. он пробыл у власти менее трех лет. На протяжении следующих трех лет папой был друг и учитель Оттона III – высокообразованный Герберт Аврилакский, уроженец Аквитании, который правил как Сильвестр II. Вступление в новое тысячелетие, таким образом, совпало с первыми трудными этапами подъема папской власти до положения ведущей религиозной и политической силы в Европе.

Самой язвительной из всех средневековых нападок на развратное папство была, наверное, критика епископа Арнульфа Орлеанского на большом французском соборе, проходившем в июне 991 г. в Вержи (к юго-востоку от Реймса).

Папская власть, по его словам, когда-то была украшением церкви; теперь она докатилась до невежества, преступлений и бесчестья. Зачем епископу, достойному своего звания, склоняться перед ней? Арнульф Орлеанский был в дружеских отношениях с Гербертом Аврилакским, влияние которого можно уловить в этой речи. Собор начался с низложения другого Арнульфа – архиепископа Реймсского. Следующим священником этой столь желанной епархии стал Герберт Аврилакский.

На этом синоде и в кругах, оказавшихся под его влиянием, уже слышна «галльская» нотка: французские духовенство и короли демонстрируют крепкую уверенность в себе в делах с Римом и папской властью. Французские священники считали, как и считают по сей день, что они интеллектуально и духовно выше «некультурных» прелатов в Риме. В Риме боялись этих французов, как позднее стали бояться испанцев; и в Риме боялись императора. Из двадцати пяти пап римских, правивших в эпоху Оттонов, императоры назначили двенадцать из них и сместили пятерых.

Реформа церкви в период между X и XII вв. явилась результатом деятельности монастырских реформаторских движений, возникших в регионе, занятом старой Лотарингией, то есть в той середине Европы, которая интеллектуально смотрела на Францию, но имела такие тесные узы с империей. В Горз, Клюни, Сито и Премонтре (родные места для цистерцианцев и премонстратензианцев) зародились движения, которые были еще сильны в этом регионе в XII в., и от них подул свежий ветер в сторону Рима. Без этой поддержки невозможно себе представить папскую власть в том виде, в каком она была при Григории VII и Урбане II. Императоры-Оттоны, и прежде всего Оттон III, большинство европейских императоров обращались к этим реформаторским движениям в Лотарингии за помощью в осуществлении своей собственной намеченной реформы церкви.

Немецкие историки ухватились за возможность, которая представилась в 1962 г. – в тысячелетнюю годовщину Священной Римской империи (названной Римской при Оттоне II, Священной – при Фридрихе I в XII в., германской нации – в начале XV в.), чтобы обсудить проблемы, связанные с ее основанием. Подразумевало ли оно притязание на мировое господство? Или dominium mundi было просто цветистым литературным выражением (Телленбах)?

Со времен Оттона I германские короли были также и правителями королевства Италия; в 1013 г. при Конраде II они обрели третье королевство – Бургундию. Управления тремя королевствами (Германией, большей частью Италии и Бургундией) было, казалось, достаточно, чтобы сделать их правителя императором. В свою очередь, императорское достоинство, по-видимому, стало застежкой и венцом, которые скрепляли эту троицу вместе. Возникшая во времена правления Конрада II императорская канцелярия мало-помалу начала использовать термин «Римская империя» как обычное обозначение этого государственного объединения. Та же самая идея, что владычество над несколькими «королевствами» делает их правителя императором, наличествует в X в. и в Англии, и в Испании: имперская монархия означает главенство над другими королями и королевскую власть, которую усиливают победы над язычниками.

За пределами империи люди в X и XI вв. использовали термин «Римская империя» в трояком смысле: во-первых, он мог означать государство с местными территориальными границами (Рим, Папское государство, иногда Италию); во-вторых, он мог относиться к трио – Германия, Италия и Бургундия; в-третьих, он мог иметь универсальное значение, хотя оно было в основном лишено какого-либо содержания власти феодального владыки (Imperium Romanum = Imperium Christianum, то есть европейский христианский мир).

Коронация императором Оттона I в 962 г. возложила на него одно особенно важное обязательство – защиту Римской церкви (defensio ecclesiae Romanae), хотя, что означали слова «Римская церковь», не было до конца ясно. В основном они означали, что у императора есть долг по защите папы в Риме и в его Папском государстве. Именно такую защиту папы в XIX и начале XX в. (вплоть до Первой мировой войны) и имели в виду, когда обращались к императору в Вене или другим защитникам (Бисмарку, Наполеону III, даже иногда к царю) за защитой своего Папского государства.

Начиная с Оттона I должность императора оказывается постоянно связанной с папской коронацией и королевской властью над германцами. Юридическая сила обеих связей позднее подвергнется яростному оспориванию. Да и современники Оттона Великого и его преемников не позволяли, чтобы их обладание императорской короной проходило абсолютно без возражений. Возражения озвучивались не только обладателем высшего императорского звания в Византии, но и в Лотарингии, Франции, Англии и Италии. Вскоре после коронации Оттона в Утрехте говорили, что епископ Радбод, умерший в 917 г., предсказал грядущее унижение франков (то есть французов) и возвышение Германии через императорскую корону, но он же заявлял, что ни одно положение дел не продлится долго. В какое-то время перед 954 г. монах по имени Адзо (который впоследствии стал аббатом одного западнофранкского монастыря), находясь в Туле – то есть на территории империи Оттона, посвятил трактат De ortu et tempore Antichristi королеве западных франков Герберге. Адзо утверждает, что долг западнофранкских королей как истинных королей франков – укреплять уже разваливающуюся Imperium Romanum и тем самым отсрочивать пришествие Антихриста; последний император, в конечном итоге, положит свои корону и скипетр на Елеонскую гору. Немецкий аналог этого апокалиптичного французского императора появится лишь в XII в., когда монах баварского монастыря Тегернзее введет его в пьесу «Действо об Антихристе».

Западнофранкские летописцы лишь вкратце упоминают коронацию императором Оттона (Флодоард Реймсский) или полностью игнорируют ее (Ричер). К тому же Ричер был учеником Герберта. Сам Герберт горячо обращался ко двору Оттона за универсальной и христианской идеей империи; тем не менее, пока он все еще жил во Франции, у него сложился эсхатологический взгляд на Римскую империю, чье разрушенное состояние тогда было столь очевидно, и от имени короля династии Капетингов написал византийскому императору письмо, в котором предложил политический союз с Византией и признал ее притязания на Римскую империю. Таким образом столь рано появился образец антиримского союза, в котором Париж и Византия (или Париж и султан) были партнерами.

Мысли Аббона Флёрийского об империи поддерживают притязания французских королей. По его словам, каждый король устанавливает Imperium Romanum в пределах своих собственных владений; у всех христианских королей и императоров одна задача – защищать церковь и веру и проводить церковную реформу. Хельгальд Флёрийский (он писал после 1042 г.) превозносит Роберта (996—1031) – второго короля из династии Капетингов – как «великого императора франков»: ни один из королей на земле со времен Давида не был ему равным. Капетинги воцарились во Франции в мейнстриме имперской традиции Каролингов. Для монаха из Клюни Ральфа Глабера французский король и император были на равных: terror Caesarum (господство террора при кесаре) ушло в прошлое, побежденное Христом. Народы, которые когда-то подчинялись Риму, начали мстить.

Английские хронисты не упоминают о том, что Карл Великий был императором в IX в., и ссылаются на более поздних императоров лишь вскользь; в XII в. они начинают сильно критиковать германских императоров как германцев. Король Кнут, присутствовавший на коронации императором Конрада II в Риме в 1027 г., позволил, чтобы его называли Imperator.

В X и XI вв. образованное духовенство и монахи в Италии поддерживали тесные контакты с западнофранкскими реформаторами, монахами и писателями. Эти связи способствовали формированию различных критических взглядов у франков и итальянцев на германских императоров. Здесь надо прояснить одну вещь: посторонние люди, описывающие империю или императорскую должность как «германскую» путем ее умаления, являются ее врагами. Образованное итальянское духовенство в общем и целом приняло императорскую должность и идеологию мирового господства, но в то же время было глубоко возмущено чужой, «германской» властью. Сожаления по поводу упадка Италии и римлян соединялись с жалобами на германское владычество и были озвучены в XI в. в Монте-Кассино. Недовольство, которое итальянцы испытывали к императорам Оттонской и Салической династий, смягчилось благодаря пророческим высказываниям, например, Тибуртинской сивиллы, которая предсказала, что император Апокалипсиса придет в XI в. из Византии. Летописец из Салерно считает Византию истинным фундаментом Римской империи. Римляне и папы римские ставили под вопрос законность пребывания германцев на посту императора. Вторжение Оттона I в Рим подверглось критике как совершенно неоправданное ввиду передачи Константином власти над Римом Святому Петру и папе римскому. Эта версия теории передачи власти имела хождение с IX в. и была основана на Даре Константина. Оттон III отверг Дар как бесспорную подделку (а так оно и было), потому что он хотел, чтобы Рим стал столицей его империи. «Нет более ясного указания на положение должности императора в это время, чем тот факт, что Вечный Рим не мог стать императорской резиденцией» (Хайнц Лёве). В Риме Оттон Великий и его преемники столкнулись с двумя серьезными противниками, игравшими в ту же игру, – Византией и папским престолом.

«Все нити европейской истории – английской, французской, бургундской и, прежде всего, итальянской – сходятся при дворе Оттонов. Как правитель народов, полководец завоевательных армий, распространитель веры, главный проводник западной политики Оттон запечатлел себя в сознании выдающихся людей империи, в глазах армии и народа как истинно новый Карл».

Эти слова принадлежат нашему современнику-итальянцу Джорджио Палько. Впервые Оттон I оккупировал Северную Италию в 951 г., ответив на призыв о помощи от Адельгейды Бургундской, поддерживаемой папой Иоанном XII, в борьбе против Беренгара Иврейского, претендента на корону Ломбардии. В 961 г. Оттон взял в свои руки бразды правления в Италии, а в 962 г. был коронован в Риме как император. Когда затем Иоанн XII вступил с союз с венграми и сыном Беренгара Адальбертом, он был низложен имперским советом в Риме под председательством Оттона. Преступления этого папы выходили за рамки прихода.

Принятие императорского титула, которое включало притязания в Италии, неизбежно привело к столкновению с Византией. Вся Южная Италия – старая Великая Греция с интеллектуальной точки зрения была греческой провинцией и долго ею оставалась. Как «мятежный», антиримский город Неаполь оставался «либеральным», «греческим» почти до наших дней (например, Бенедетто Кроче и его круг). У Византии все еще было значительное количество последователей среди образованного итальянского духовенства и римской аристократии, которых раздражали «некультурные германские варвары». После войны с переменным успехом Оттон Великий сумел утвердить свою власть на юге. Брак Оттона II с Феофано – талантливой, прекрасной и волевой племянницей императора Иоанна Цимискеса – отчасти принес примирение с Византией. 14 апреля 972 г. папа Иоанн XIII провел церемонии бракосочетания в соборе Святого Петра и коронацию Феофано императрицей. Годом позже, 7 апреля 973 г., Оттон Великий умер в Тюрингии и был похоронен в своем любимом Магдебурге рядом со своей женой-англичанкой.

Оттон Великий оставил после себя империю со слабыми внутренними связями – конструкцию, основанную на добросовестности ее подданных. Она серьезно опиралась на имперских епископов и аббатов, а также на группу выдающихся женщин. Две из ближайших родственниц Оттона I – его мать Матильда и его вторая жена Адельгейда – стали святыми Римской церкви; в своих монастырях аббатисы во времена Оттонов способствовали развитию культуры, в результате чего появилась выдающаяся поэтесса Хросвита Гандерсгеймская; знаменитые императрицы, такие как Феофано, Кунигунда и Гизела, стали играть ведущую роль в судьбах своих династий. Без поддержки юридических книг или чиновников, долгое время имея лишь весьма скромную канцелярию в своем распоряжении, империя Оттона Великого поддерживала дружеские отношения с Францией, Бургундией и Данией, с новым герцогством Польским и вскоре даже с венграми. Она зависела от лояльности людей, которые обладали реальной властью, – герцогов в герцогствах и епископов в их епархиях.

Юный Оттон II (973–983) потерпел два тяжелых поражения в двух местах, где эта империя была самой уязвимой. Восстание угнетенных полабских славян уничтожило все, что было достигнуто благодаря миссиям и колонизации, и в 982 г. объединенное войско арабов и Византии разгромило его в битве у мыса Колонна в заливе Таранто. Среди погибших были Генрих – архиепископ Аугсбургский и несколько светских имперских магнатов. Бежавшего императора спас Калоним бен-Мешуллам – еврей из Лукки, давший ему коня, на котором тот доплыл до греческого судна, которое отказалось взять его на борт. Императору пришлось вернуться на берег, где все еще стоял этот еврей, «беспокоившийся о судьбе своего любимого владыки». Все на том же коне императору удалось оставить позади преследовавших его сарацин и доскакать до другого корабля, в экипаже которого был славянский воин из его приверженцев Генрих Золунта, который помог ему добраться до безопасного места. Римский император Оттон II обязан своим спасением от сарацин и византийцев еврею и славянину. Позднее он пригласил Калонима в Майнц, где тот завоевал себе имя ученого раввина.

В Священной Римской империи евреи были под защитой документов о привилегиях и законов империи, императоров, имперских епископов и отдельных князей; в XIX и начале XX в. евреи бежали от погромов в русской Польше и царской России под защиту императора в Вене. Бабенберги, как и после них Габсбурги, с самого начала обрели дурную славу и навлекли на себя подозрения по причине их «дружбы с евреями». Рейнские города (например, Трир, где вырос Карл Маркс), вероятно, были центрами еврейских поселений с позднеримских времен; в частности, здесь жили немецкие евреи, взгляды которых были крайне консервативными и оставались таковыми до самого конца. Будучи консервативными в своем богословии, эти евреи были также консервативными в своей вере в империю – вере, которую они со временем перенесли со старой Священной Римской империи на Германию Бисмарка и императора в Вене. Фактически у них развилась их собственная лояльность империи, которая в кайзеровской Германии делала жертв из таких людей, как Баллин и Ратенау. Евреи «искупали свою вину» в гитлеровских лагерях смерти за свою непоколебимую веру в рейх (который уже не был рейхом – империей) и в немецкую справедливость. В прошедших веках они умирали перед имперскими соборами, которые до 1944–1945 гг. продолжали стоять на своих фундаментах времен Оттонов, выдержав разрушительные пожары тысячелетия. Когда «священный Кёльн» и его трехапсидные церкви охватило пламя, когда древний Хильдесхайм – творение двух епископов-Оттонов Бернварда и Готарда – рассыпался под градом бомб в феврале и марте 1945 г., немецкие евреи, финансовая власть которых веками была опорой императоров, королей и германских князей (евреи были «управляющими» их дворов) и вклад которых в XIX и начале XX в. обогатил науку, культуру и искусство, сами были уже уничтожены, превращены в пепел.

Епископ Готард Хильдесхаймский завещал свое имя перевалу Сен-Готард. Бернвард Хильдесхаймский стал наставником и советником Оттона III. Оттон II умер в Риме 7 декабря 983 г. в возрасте двадцати восьми лет в присутствии Феофано и папы Иоанна, который совершил последние таинства. Он был похоронен в «Парадизе» – вестибюле собора Святого Петра; его могилой был древнеримский саркофаг, закрытый порфировой крышкой. Порфир был священным камнем императоров, императора Римской империи Фридриха II, который лежит в порфировом гробу в Салерно. Со временем одержавшие верх папы тоже полюбили порфир. В 1618 г. – в еще один критический момент для империи, когда она только погружалась в Тридцатилетнюю войну, – перестройка собора Святого Петра привела к тому, что Оттона II переложили в новую могилу под сводами Ватикана. Будучи единственным германским императором, умершим в Риме, он покоится там рядом с папами римскими, и среди них его сородич – германец Григорий V.

В Средние века Оттона III называли «чудом света». Он был миропомазан и коронован королем архиепископами Иоанном Равеннским и Виллигизом Майнцским в Ахене в Рождество 983 г., когда ему было всего лишь три года от роду, еще до того, как стало известно наверняка, что его отец-император умер. Он умер в Патерно на горе Соракт в возрасте двадцати одного года (24 января 1002 г.) и был похоронен в соборе в Ахене. В своей жизни он воздавал должное Карлу Великому как прославленному предку и образцу для подражания.

Королем был ребенок, так как регентство не было известно немецкому законодательству. На практике управление осуществляли две женщины, которые противостояли сильной мужской оппозиции. Первой была мать Оттона Феофано, которую в документах того времени величали «Феофано, императрица милостью Божией» (imperatrix augusta) или даже «Феофаний, император милостью Божией». Когда она умерла в 991 г., ведение дел перешло к бабушке Оттона Адельгейде, которая как «мать королевств» – восхитительный эпитет того времени – оставалась у власти до самой своей смерти в 999 г. Адельгейда и Феофано вдвоем скрепляли империю в ее центре.

Оттона III, который, по словам его современника, был «самым красивым отпрыском прекрасного императора», сначала обучал Иоанн Филагатос, грек из Южной Италии, а затем Бернвард, саксонец, которого он в награду сделал епископом Хильдесхайма. Существует часто цитируемое письмо от юного Оттона Герберту, в котором он умоляет его не расстраиваться из-за его саксонской неискушенности, а разжигать в нем греческую утонченность, погребенную, как искра, под пеплом. Оттон III не забыл свой долг перед своими «греческими», «римскими», саксонскими и франконскими предшественниками. Этот молодой человек, который, заключив брак, объединил два императорских трона Восточного и Западного Рима, безусловно, не был неуравновешенным мечтателем, безответственным интеллектуалом, фантазером, не имеющим чувства Realpolitik, каким его столь часто изображают представители немецкой националистической школы историков.

Саксонская rusticitas (деревенщина), которую Оттон хотел заменить на греческую утонченность, привязала его к самой архаичной традиции. Забавная история того времени, повествующая о том, как он вскрыл могилу Карла Великого в Ахене, обрезал ногти своего священного предка, вытащил один из его зубов («счастливый зуб») и оделся в какие-то его одежды, не так уж невероятна; все эти предметы могли передать ему свои спасительные силы. Этот преждевременно повзрослевший молодой человек (ранняя зрелость была обычной в Средние века, когда средняя продолжительность жизни была короткой, а женщины и мужчины бросались в нее с обостренными чувствительностью и энергией) хотел впитать все, что было хорошего в римской и неоримской (византийской) традиции, как и в христианской традиции, уходящей во времена апостолов, представителем которых он себя считал. Он представлял себе Европу будущего как «союз наций», в котором новые короли народов, которые в те времена формировались как часть западной семьи, – поляки и венгры, были связаны с императором и империей узами дружбы не как подданные, а как партнеры. Продвигая свою политику, Оттон предпочитал действовать через «старых» имперских епископов, чьи местные корни предрасполагали их к народной форме христианства; но он не пренебрегал и пробуждающейся интеллигенцией Юго-Западной Европы, которая черпала вдохновение в арабогреко-средиземноморской культуре (Герберт Аврилакский). Оттон также полагался на людей, поднявшихся на волне движений за монастырскую реформу, будоражащее влияние которых теперь пронизывало всю Европу, доходя из Лотарингии до Франции, Испании, Северной и Южной Италии и славянской Восточной Европы. И хотя он был молод, Оттон был реалистом в своей оценке движений, которых ждало большое будущее в Европе.

Оттон III понимал, что Европа, понимаемая как религиозно-политический союз народов и территория, широко открытая для движений за интеллектуальные и духовные реформы, нуждалась в надежном и достойном доверия лидере. Им не мог быть кто-то иной, кроме римского понтифика. Однако, как мы уже видели, друг Герберта Арнульф Орлеанский лишь незадолго до этого заявил, что в Риме отсутствуют какие-либо признаки культуры, духовность и чистота. Понимание Оттонами задачи императорской власти влекло за собой возвышение папской власти из ее провинциальной ограниченности и коррупции до уважаемого положения в Европе.

В 996 г. Оттон праздновал Пасху 12 апреля в Павии, где итальянские владыки снова подтвердили его избрание королем. Пока он находился там, от римлян прибыли посланцы с просьбой назвать имя нового папы вместо умершего Иоанна XV. «Это ознаменовало возврат к порядку, установленному Карлом Великим и Оттоном Великим: король назначил нового папу, за чем последовали выборы и посвящение его в духовный сан» (Роберт Хольцман). Кандидатом Оттона был священник Бруно – внук Оттона I, который правил как Григорий V. Когда он умер, Оттон назначил Герберта – первого папу-француза, который правил как Сильвестр II. Оба папы взяли для себя программные имена, имевшие сакрально-политическое значение. Как Григорий Бруно должен был воплощать Григория I – этого величайшего из пап, правивших в Риме в поворотный момент истории; как Сильвестр II Герберт должен был вместе с Оттоном III – новым Константином – возродить священное единство империи, примирив Рим (оба Рима), церковь и христианство. Оттон считал Юстиниана своим первым предшественником на посту императора Запада; на своих императорских печатях Оттон изображен как греческий василевс с густой бородой. На торжественных праздниках Оттон появлялся как «монократор», облаченный в розовый далматик, расшитый золотыми орлами; его туфли были украшены орлами, драконами и львами – зверями, символизировавшими в древности королевскую и императорскую власть. Его официальное одеяние – мантия была обшита 365 маленькими колокольчиками, по одному на каждый день небесного годового цикла. На иллюстрациях, украшающих его рукописи, мы видим императора, принимающего знаки признания его власти от четырех держав его империи – Рима, Германии, Галлии и Склавинии; он сидит на троне в окружении священнослужителей и светских магнатов.

Оттон обладал явно развитым пропагандистским чутьем: все, что он делал, говорил, приказывал, должно было иметь определенную программную значимость. Намерения и притязания империи должны были провозглашаться не только в его указах, которых от него ожидали, но и посредством материальных предметов и символов. Византийская дипломатия уже многим была обязана тому пристальному вниманию, которое греческие императоры и их светские и церковные официальные лица уделяли таким вещам, как дары с сакрально-политическим значением, почетные награды, короны, браки с порфирородными принцессами и более дальними родственницами, – все это жаловали согласно рангу получателя, который мог быть «другом», патрицием или угрожающим принцем-варваром, которого желательно было привлечь на свою сторону. Этот пример не остался незамеченным в Риме, где папы перенимали символы власти, одеяния, троны и стиль императорских хартий для своих торжественных церемоний.

Оттон III отчетливо понимал, что папская власть, которую видят, превозносят и признают как власть в мире, представляет для него опасность. В январе 1001 г. он поменял свой священный титул «слуга Иисуса Христа», принятый им всего лишь годом ранее, на титул «слуга апостолов». В этом качестве сам император стал представителем Святого Петра, который считался правителем Patrimonium Petri, то есть Папского государства. Притязания папы на роль правителя Папского государства (и многого чего еще, помимо него) основывались на поддельном «Константиновом даре», дарах и подтверждениях даров, сделанных рядом правителей, начиная с Пепина и заканчивая Оттоном I в 962 г. К Оттону III обратился с просьбой его немецкий папа Григорий V вернуть под власть папы восемь округов Пентаполиса. Эта просьба, прозвучавшая в 996 г., получила отказ; и не были подтверждены уступки, сделанные папству Оттоном I, закрепленные в документе, известном как «Оттонианум». В конечном счете Оттон III возвратил восемь округов «своему» второму папе – своему наставнику Сильвестру. Это было сделано «из любви к владыке Сильвестру», но этот дар был адресован Святому Петру, а хартия, сообщающая о нем, содержится в императорском манифесте. Борьба за власть между папой и императором, за которой, затаив дыхание, в последующие века наблюдали люди, «борьба за Рим», главенство в христианском мире уже началась. Оттон III так определяет свою позицию: «Мы утверждаем, что Рим – столица мира; мы торжественно заявляем, что Римская церковь – мать всех церквей».

В своем имперском городе Риме император по своей доброй воле даровал Святому Петру округа, принадлежавшие империи. Император сохранил свое верховное право собственности на эти округа, как это было с территориями немецких церквей. Молодой император недвусмысленно ссылается на былую некомпетентность пап в управлении их собственностью, большая часть которой была получена обманным путем – посредством подделок. Нелестный императорский комментарий к ведению дел в папском Риме проходит красной нитью через века вплоть до XIX, когда мы видим, что даже консервативные силы Священного союза критикуют папу Григория XVI в 1832 г. за коррупцию в Папском государстве. Оттон III – «слуга апостолов» – был первым, кто разоблачил «Константинов дар» в глазах христианского мира как подделку (даже при этом папы в последующие века продолжали опираться на этот «Дар» в своей борьбе с императором до тех пор, пока им это было удобно). Оттон III рассматривал Рим как urbs regia – город императоров, а не пап. Он заявлял, что папы сначала безрассудно растратили собственность Римской церкви, а затем попытались пополнить ее, ограбив императора. «Константинов дар» был грубой подделкой; дар, сделанный Карлом Лысым, которому папы придавали такое же значение, не имел законной силы с самого начала, так как он передавал Римской церкви земли, которыми сам Карл не владел.

Оттон III не верил Римской курии и имел веские причины не доверять римлянам. Во время его последнего пребывания в Риме он был осажден мятежниками на Авентинском холме, но сумел прорваться и добраться до замка Святого Ангела, а епископ Бернвард со Священным копьем показывал ему путь. Оттон назначил саксонского магната Зиазо своим представителем в Риме с титулом patricius Romanorum. Именно во времена острой чрезвычайной ситуации императорская власть становилась твердой, император брал в руки оружие и окружал себя небольшой группой людей, верных ему в горестях и невзгодах, несколькими епископами и войсками, а также горсткой представителей аристократии, которые удерживали крепости и города в Италии до тех пор, пока это было возможно.

Мы не знаем, как молодой император, если бы ему был отведен более длительный срок правления, организовал бы империю с немецкой основой. Возможно, он создал бы вид двойственной монархии, не лишенной сходства, несмотря на разные обстоятельства, с Дунайской монархией, в которой королевство Венгрия имело своей столицей Будапешт, а Имперский совет объединенного королевства и провинций представлял остальной народ в Вене. Его двумя столицами стали бы Ахен и Рим. Ахен как столица подразумевает право на наследие Каролингов и владычество над центральными землями германских племен. Оно также подразумевает отречение от политики «отступления» на востоке Оттона Великого, уход из Магдебурга. Император, который сделал Рим своей столицей, оставил за собой притязания на богатую Южную Италию и ее большие финансовые ресурсы, на владычество в Италии, в которой контроль за папской властью имел далеко не самое маленькое значение; и он объявил о своей связи с религиозными движениями в Южной, Центральной и Северной Италии.

Оттон III, который ездил как кающийся грешник, проситель и паломник к могилам своих святых друзей Адальберта и Ромуальда, был частым посетителем монастырей, пещер и святилищ. Он ездил в Монте-Кассино, Монте-Гаргано, где находилась важная святыня архангела Михаила – знаменосца империи, и в монастырь Серпери у Гаэты. В апреле 999 г. он провел четырнадцать дней покаяния в пещере у церкви Сан-Клементе недалеко от Латеранского холма. В этой связи не следует думать, что Оттона III преследовали «апокалиптические» страхи перед приходом Антихриста, которые несправедливо связывают с 1000 г. Он был далек от того, чтобы стать одержимым немецким апокалиптическим пессимизмом, и ему был гораздо ближе греческий воздушный оптимизм. Оттон готовился к трудному делу. Он понимал, что его планы вызовут сопротивление среди многих немцев и в имперской церкви (где находились его самые значимые единомышленники и центры власти). То, что он сделал, должно было вывести поляков и венгров из-под власти немецкой имперской церкви и угрожающего гнета, подразумеваемого в заявлениях ее руководителей. При сохраняющейся слабости папской власти, возможно, эта «промежуточная» Европа – Польша, Богемия и Моравия, а также Венгрия – при других обстоятельствах повернулась бы к Византии, тем самым связав себя с тем восточноевропейским полушарием, которое в русской коммунистической Восточной Европе до сих пор несет на себе заметные следы византийского влияния.

Оттон III – друг и почитатель Адальберта Пражского – чеха, на которого оказала влияние Италия, был очень близок к различным итальянским духовным течениям того времени. Сам он рано достиг глубокой духовности, которая дала ему возможность принять высшую форму Realpolitik, которая смотрела в будущее. Правильно понятые, идеи Оттона должны были возбудить не просто интерес, а взволновать немцев и других европейцев, которые в наше время закоснели в ограниченной Realpolitik, связанной с преследованием каждодневных интересов и фетишистской верой в ее силу. В то время немецкие лидеры имперской церкви считали «реалистичной» восточную политику, которая означала создание епископств или, возможно, архиепископств в Польше, Богемии, Моравии или Венгрии. Они следили за тем, чтобы эти образования оставались в подчинении их собственным центрам силы – Майнцу, Зальцбургу, Магдебургу или Пассау. Так как эти епископства были созданы от имени немецкой церкви, было «реалистично» начать распространять христианство и осуществлять политическое проникновение. Столкнувшись с перспективой быть завоеванными силой, властители Польши, Моравии, Богемии и Венгрии, которые были на грани обращения в христиан, отпрянули в тревоге и стали искать союзников в Риме и Византии.

Оттон III понимал эту опасность и предложил себя этим властителям в качестве союзника и «брата». У этого молодого человека было более четкое и трезвое видение ситуации, чем у «реального политика», церковных и светских магнатов, которые теперь повернулись против него. Расширение на восток в том масштабе, который они намечали, было за рамками ментальных ресурсов и энергетических возможностей узконемецкой части империи. Соответственно, Оттон III сделал смелый шаг – творчески сократил достижения своего деда. Огромная созидательная работа, проведенная Бернвардом (верный товарищ Оттона по оружию и единомышленник) в Хильдесхайме, – великолепные саксонско-оттонское искусство и культура, навсегда связанные с именами Бернварда и его преемника Готарда, – началась с отказа от миссионерских поездок в славянские земли. Достаточно было того, что нужно было наводить порядок дома.

В декабре 999 г. – последнем месяце последнего года первого христианского тысячелетия – Оттон уехал из Рима. В марте он приехал в Гнесен к могиле своего друга-мученика Адальберта. Его проводником был Болеслав Шабри – друг, с которым он вместе воевал в трех войнах против славян. «Как только он увидел столь желанный город, – пишет Титмар Мерзебургский, – он продолжил свой путь босиком со смиренной молитвой». Однако то, что последовало за этим, вызвало у Титмара мгновенный протест, равно как и у епископа Унгера Позенского, и архиепископа Гизилера Магденбургского, и у немецких историков более поздних поколений. Оттон III учредил архиепископство Польское в Гнесене с тремя викарными епархиями в Кольберге, Кракове и Бреслау. Болеслав был удостоен титулов «друга и конфедерата римского народа», «сосоздателя империи» (cooperator imperii) и патриция. Он получил золотой венец и точную копию Священного копья, которые до сих пор хранятся в сокровищнице Краковского собора – древнего города польских королей. Далее император освободил польского вождя от выплаты дани, которую тот должен был платить за землю на левом берегу реки Варты. Оттон хотел, чтобы Польша и остальные стали бы конфедеративными государствами с различным статусом, как те, которые окружали старую Римскую империю. Romanum Imperium, по всеобщему признанию, означала гегемонию императора; но гегемон воздерживался от вмешательства во внутренние дела своих «друзей». В пределах своих границ дружественные и конфедеративные государства империи пользовались свободой, которую не всегда можно увидеть в наши дни в конфедерациях хоть Востока, хоть Запада (где вмешательство во внутренние дела государств-членов не ограничивается жизненно важными экономическими вопросами).

Оттон III намеревался и дальше развивать эту систему союзов и дружбы, но ему помешала смерть. Его пребывание на посту императора является первым случаем, когда мы видим, что империя проектируется как образец – в первую очередь образец федерации европейских народов. Император был гегемоном, обладал правами руководителя, но пользовался главным образом выдающимися почестями. Эта империя была тем, что мы назвали бы «зонтичной организацией»; она объединяла в максимально свободной форме этнические группы чрезвычайно разной величины и удерживала их вместе самыми разнообразными узами. В планах Оттона эта империя поразительно приближается к некоторым нашим современным проектам федераций государств, предназначенных объединить в один огромный союз народы и общества весьма различные по социальному составу и мировоззрениям.

Это становится особенно ясно, если посмотреть на вторую модель Оттона – Венгрию, которую он также представлял себе как прототип дальнейших союзов. Воодушевленный щедростью, продемонстрированной Оттоном в Гнесене, Вайк (Иштван I) решил раз и навсегда выбрать Запад, латинскую церковь и латинскую цивилизацию. Он женился на Гизеле – сестре герцога Баварского и с помощью Оттона обратил свою страну в христианство. Он тоже получил точную копию Священного копья и королевскую корону вместо венца патриция. С согласия императора (который действовал совместно с папой) король Венгрии основал архиепископство в своей столице Гран и придал ему ряд викарных епархий. Первым митрополитом был Ашерих (Анастасий) – немецкий священнослужитель, присланный Оттоном; он короновал Вайка то ли в 1000, то ли в 1001 г., возложив на него корону, присланную папой для короля Иштвана I. Благодаря своей сдержанности Оттон III продемонстрировал полякам и венграм, что можно присоединиться к западной цивилизации, латинской культуре и латинской церкви, стать другом и союзником императора, не будучи при этом германцем.

Вплоть до этого решающего момента византийская церковь и ее цивилизация могли надеяться осуществить через Венгрию то завоевание Европы, которое планировали Юстиниан и его амбициозные помощники, со своего плацдарма в Равенне, этой «священной цитадели». Оттон III намеревался сделать своим плацдармом Рим, где он собирался править в качестве «слуги апостолов», поставив себя тем самым на одну доску с восточными isapostolos, то есть став «равным апостолам», «новым Костантином», «новым Юстинианом». В XIII в. на пике папского противостояния императору султан Египта обращался к папе Иннокентию IV как к «тринадцатому апостолу». Если Оттон III позволял и даже поощрял поляков и венгров подчиняться Святому Петру, то лишь потому, что считал себя представителем Святого Петра. Позднее папы пытались собрать народы и государства Европы на крестовый поход против «немецкого» императора – поход, к которому призывали не раз и не два, а многократно.

Оттон III умер неженатым, не сумев добиться руки византийской принцессы. Его преемником стал его дядя – герцог Генрих Баварский (родившийся за день до смерти Оттона Великого), который был последним потомком Генриха I по мужской линии. Этот будущий святой (он был канонизирован в XII в.) вел долгую войну с поляками (1003–1018), в которой он не стеснялся использовать язычников-лютичей. В результате этой войны Богемия была присоединена к империи. Генрих уговорил бездетного Рудольфа Бургундского назвать себя наследником его короны и получил Базель в качестве гарантии. Собор в Базеле и великолепный золотой алтарь, который Генрих передал собору, сохранились до наших дней как напоминание об этом набожном короле и императоре.

Папа римский Бенедикт VIII – союзник императора, который возложил на него императорскую корону в 1014 г., а в 1020 г. сражался с ним бок о бок против византийцев в Южной Италии, подарил Генриху II державу. Генрих передал ее в аббатство Клюни, настоятель-реформатор которого тоже был его союзником, чтобы посвятить ее Христу – Вседержителю Мира. Для Генриха II – как и для всех благочестивых императоров и королей – набожность не состояла в том, чтобы быть сосредоточенным лишь на духовных исканиях, оторванным от реальности. Генрих II прославился тем, как он искусно делал имперских епископов и аббатов-реформаторов полезными слугами империи. Фактически они должны были поддерживать империю финансово, административно и политически. В 1007 г. Генрих сделал Бамберг епископством. Именно там он и похоронен вместе со своей супругой Кунигундой, которая позже тоже была канонизирована. Бамберг должен был стать основой для консолидации императорской власти и обращения славян в Тюрингии в христиан, которое тогда медленно набирало обороты. Эльба становилась границей империи.

В 1009 г. Бруно Кверфуртский, который сотрудничал с Оттоном III при осуществлении его планов на Востоке, получил желанный мученический венец, когда находился среди пруссов. Незадолго до своей последней миссионерской поездки он написал Генриху письмо, будучи «в глубочайшей печали», в котором он умолял императора наладить добрые отношения с поляками и разорвать союз с лютичами.

Генрих умер бездетным 13 июля 1024 г., не оставив никаких распоряжений относительно преемника. Генрих не испытывал большой любви к человеку, которого выбрали бы большинство князей, но он и не желал заранее отвергать его кандидатуру. После смерти мужа его жена взяла на себя заботу о символах императорской власти – они сами по себе были «империей», – а восемь недель спустя вручила их Конраду II – новому, единогласно избранному королю.

Глава 4

Салическая империя

Императоры Салической династии (1024–1125), которые вышли из старинного франконского рода, были потомками по женской линии Оттонской династии и стали предшественниками Гогенштауфенов. Их век видел средневековую империю сначала на пике, а затем почти сразу на грани катастрофы.

Конрад II (1024–1029) был воспитан как светский человек и рыцарь и благожелательно относился к честолюбивой мелкой аристократии. Действуя быстро и сурово, он ликвидировал немецкую, бургундскую и итальянскую оппозицию и вскоре завоевал всеобщее признание. В 1026 г. он организовал собственную коронацию в Милане железной короной. Его коронация императором в Риме проходила в присутствии англо-датского короля Кнута Великого и Рудольфа III Бургундского. К девизу Roma caput mundi tenet orbis frena rotundi (Рим, глава мира, держит бразды правления круглым земным шаром – с латыни), который появляется в виде надписи на его печати, он относился серьезно и в самоутверждающемся смысле: Рим был столицей империи, городом «короля римлян». Конрад был первым, кто использовал этот титул как предварительный к полному императорскому титулу, и в качестве такового он должен был жить по римским правилам. Рим был городом императора, не папы.

Конрад был франком и полагался на своих епископов, которые с радостью поддерживали его. В 1033 г. епископ Констанца сжег буллу папы Иоанна XIX: спустя века Констанц стал местом созыва собора, проведенного под покровительством императора, на котором судили пап и антипап.

Архиепископ Майнца обратился к Конраду как к vicarius Christi, использовав таким образом сакрально-политический титул, на который позднее начнут претендовать папы. Конрад был безжалостен в отношении епископов, которые стояли к нему в оппозиции по политическим мотивам. Он арестовал и низложил Ариберта Миланского, который возложил на его голову железную корону, но затем стал его врагом, и отправил в ссылку еще троих епископов – Пьяченцы, Кремоны и Верчелли. Бурхард Лионский несколько лет томился в цепях.

После смерти Рудольфа III – последнего короля Бургундии удачливый император вступил в Нордбург и был коронован королем Бургундии в Пайерне (Петерлинген во Французской Швейцарии). Германия, Бургундия и Италия с того времени стали составлять империю с географической точки зрения и, если глядеть со стороны, представляли собой весьма мощное объединение, однако внутренне эта ассоциация давала повод для нескончаемых политических, дипломатических и военных трений. Было достаточно сложностей со светскими князьями (а вскоре и с церковными властителями) в германском секторе. К ним прибавилась борьба с честолюбивыми итальянскими городами; именно против Конрада II они впервые испытали свою военную силу. Помимо городов, существовали союзы, образованные знатью и епископами, для взаимной защиты от человека из Германии в то время, когда никакая помощь не шла из ослабленного папского Рима. В Бургундии власть империи никогда не распространялась на все старое королевство, а была ограничена в основном Западной Швейцарией, Свободным графством Бургундия, Савойей и горой Ценис.

Конрад – воинственный император – сделал польского герцога Мешко своим вассалом и заставил лютичей из Бранденбурга – бывших союзников Генриха II – платить себе дань. Он умер в 1039 г. в Утрехте и был похоронен в соборе, который он основал в Шпайере. Это массивное каменное сооружение – последнее место упокоения всех императоров Салической династии. Со своими стенами толщиной в несколько метров он является воплощением безопасности и самоочевидного достоинства, далеким от романского самоистязания по поводу ада или райского готического искусства.

Даже желание несчастного Генриха IV быть похороненным в Шпайере было в конечном счете удовлетворено.

Генрих III (1039–1056) воплощает собой имперскую власть в ее зените. Он был сыном Конрада, но получил хорошее образование и пытался компенсировать жестокие насильственные деяния своего отца. Он вернул Ариберта Миланского в его епархию, сделал герцога Богемского и на некоторый срок в годы своего правления короля Венгрии вассалами империи, а как король-священник – rex sacerdos – задумал реформировать церковь. При поддержке движения за монастырскую реформу – или, по крайней мере, одного из его значимых течений – Генрих председательствовал в 1046 г. на Сутрийском соборе, на котором были низложены двое священников. Затем он организовал избрание епископа Суидгера Бамбергского папой римским (Климентом II), который короновал его императором. На Генрихе лежит ответственность за избрание еще трех немецких пап (папы, которые не были итальянцами, никогда не удерживались долго в римском климате: его фатальные последствия, сократившие правление Адриана VI – бывшего наставника Карла V, были серьезным ударом по надеждам на реформирование католицизма в XVI в.): Дамасия II, Льва IX и Виктора II. Лев IX был двоюродным братом императора, Виктор II (ранее епископ Гебхард Айхштаттский) тоже имел отношение к правящему дому, хотя и был более дальним родственником.

Однако не следует думать, глядя на эти избрания пап, что император хотел пристроить своих родственников. Генрих придавал огромное значение тому, чтобы люди и гораздо менее знатного происхождения, и образованные аристократы оказывались на троне Святого Петра. Его двоюродный брат Лев IX (1046–1054), несмотря на то что он был епископом Туля и графом Эгисхаймским, был полон решимости отстаивать то, что он считал папскими правами, даже идя против императора. Именно этот папа направил папство на восходящий путь. Он собрал вокруг себя в Риме значительное количество единомышленников из Лотарингии – сторонников движения за монастырскую реформу. В число сочувствующих Льву в Лотарингии и других местах входили Фридрих – брат герцога Годфри из Верхней Лотарингии, Хьюберт Мойенмутье и Хью Кандид, и, таким образом, были представлены круги, влиятельные как в движении за монастырскую реформу, так и в политической оппозиции к императору; и это сближение имело большое значение для императорского поста в будущем. В эту группу также входил монах Хильдебранд – позднее папа Григорий VII, который не так давно вернулся в Рим из Кёльна, куда он сопровождал низложенного и сосланного папу Григория VI, и Клюни был включен в его маршрут. Ближайшей целью папских реформаторов было освобождение духовенства от «мира», иными словами, от высшей власти мирских владык, которые назначали священников на службу в их церквях. Это могло быть достигнуто лишь путем отрыва священника от его жены и семейного круга. Если покончить с куплей-продажей церковных должностей или духовного сана, а также браками священнослужителей, то духовенство можно было обращать в монахов. Все великие «чистильщики» и радикальные революционеры хотят превратить людей в монахов: на ум приходит Робеспьер, но это также относится к Ленину, так как он учил своих профессиональных революционеров отвергать любовь, мир женщин и все привязанности к другим людям.

Генрих III в свое время пережил лишь гул приближающейся мировой бури. Он получил предупреждения. Епископ Льежа Вацо однажды сказал Генриху: «Наше посвящение в церковнослужители дает жизнь, твое посвящение в короли ведет к смерти». Еще был архиепископ Халинард Лионский, который, будучи монахом, отказался давать клятву верности Генриху. В политическом плане имел место брак Годфри Бородатого из Верхней Лотарингии (который также поддерживал связь с оппозицией в Южной Германии) с Беатрис Тосканской – вдовой маркграфа Бонифация Каносского, результатом которого стал союз Лотарингии и Тосканы, вскоре дополненный союзом между папской властью и норманнами; все это вместе создало основу для entente cordiale, который – со сменой партнеров и усиленный движением за монастырскую реформу – поддержал папство в борьбе, которой суждено было продлиться с 1076 до 1250 г. Эта борьба, победителями в которой в конечном счете вышли папы, на тот момент находилась на своем предварительном этапе.

В наши дни мы можем бросить взгляд на прошедшее тысячелетие, заполненное конфликтами между папами и императорами, королями и другими светскими правителями, папами и кардиналами, епископами, богословами и монахами. Ни в одном из таких конфликтов столкновение не было столь важным, столь горячим или столь смертельным, как в двух больших кризисах – в борьбе за инвеституру в XI в. и во время Реформации в Германии в XVI в. Лютер был монахом, в котором прорвались из архаической глубины вера, надежда и отчаяние народа, который никогда не был абсолютно убежден, что Бог – истинный, и постоянно боялся, что дьявол окажется сильнее. В XI в. эту революционную роль взял на себя монах Хильдебранд – в описании Питера Дамиана «святой сатана».

Структура власти Римской церкви, а теперь консервативный элемент в Европе, берет свое начало в революции, исходившей из Рима при Григории VII. В XIX в. дальновидные католики, либералы и прогрессивисты всегда надеялись увидеть папу во главе народных движений за национальную и общественную свободу. Они надеялись напрасно. Многие совершенно не знали о долгих и непрямых путях, которые связывали их собственные требования «свободы» и «вольностей» с требованием Григория VII «свободы церкви»: libertas ecclesiae был лозунгом, призывавшим к сплочению, с помощью которого папа-монах приводил в движение людей на улицах сначала в итальянских городах, а позднее в Германии против антиреформаторской феодальной аристократии епископов и аббатов, короля и императора.

Больше ни один папа не отваживался таким образом приводить в движение «улицы». Народный гнев, прорвавшийся наружу в Милане в форме ненависти к богатому высшему духовенству, и шумные протесты против «священников, занимавшихся куплей-продажей церковных должностей, проституцией и прелюбодеяниями», были взрывом антиклерикализма, существовавшего в скрытой форме на протяжении всех Средних веков.

Этот тип антиклерикализма (забастовки – с санкции папы – против священников, насаждавших симонию, против злоупотреблений и жестокого обращения со священниками, против осмеяния таинств) будет снова прорываться наружу у катаров и альбигойцев, у Уиклифа, Гуса, Кальвина и Цвингли; он замостил путь для различных антицерковных проявлений, вандализма и иконоборчества, которые были характерны для периода с XVI по XIX в. В XI в. антиклерикализм был использован для продвижения дела папы и папской власти, убежденных в том, что все средства хороши, если они пообещают освобождение от господства «мирских» правителей и подконтрольного им духовенства.

Старых «владык епископов», которые выросли на имперской службе, охватил смертельный страх. «Этот опасный человек, – пишет архиепископ Лимар Бременский о Григории VII, – считает возможным приказывать епископам, будто они управляющие его имуществом; если они не делают все, что он хочет, они должны либо приехать в Рим, либо оказываются отстраненными от должности безо всякого решения суда». Это «старое» имперское духовенство вместе с монархией стояло за консервативный принцип (константино-каролингская и оттонская традиция). Они опирались в своих доводах на историю. Как заметил один ученый: «Всем своим поведением Генрих IV представляет свое дело как не что иное, как апелляция к истории и обычному праву». Вот ответ Григория VII: «Господь говорит: „Я – истина и жизнь“; он не сказал: „Я – обычай, старый закон“».

Исход этого крупного конфликта был предрешен не в пользу империи и его «мирского» короля-императора одним роковым действием, приведшим к короткому замыканию. После нескольких стычек и более серьезных столкновений между прелатами германо-итальянской имперской церкви и григорианскими реформаторами 24 января 1076 г. на соборе в Вормсе, на котором присутствовали двадцать шесть из сорока немецких епископов, Генрих IV объявил папу низложенным. Епископы с севера Италии, собравшиеся в Пьяченце, согласились с этим.

Именно эти епископы навлекли несчастье на молодого короля, за которым уже стоял молодой человек, имевший болезненный опыт унижений. Трагедия консерваторов, впервые поставленных лицом к лицу с революцией (после этой революции истинные консерваторы на самом деле перестали существовать, хотя появилось много реакционеров), состояла в том, что они не имели ни малейшего представления о том, что их ожидает. Они даже не знали своих врагов, так что их собственные кратковременные победы способствовали победе их противника – и это был решающий триумф в мировой истории.

Императоры смещали неподходящих и непокорных пап еще со времен Карла Великого. Отец Генриха низложил их не меньше четырех. Казалось, не было причин, по которым самоуверенные правители немецкой и итальянской имперской церкви не могли бы так же сместить «монаха Хильдебранда» – плебея сомнительного происхождения, «нахального» и «фальшивого» монаха. Три года спустя он был восстановлен в должности, а теперь было объявлено, что Григорий никогда не был законным папой.

«Ты осужден по приговору всех наших епископов и нашему собственному приговору, и посему уходи и освободи узурпированную апостольскую епархию. Пусть другой человек взойдет на трон Святого Петра – тот, кто не будет маскировать насилие, прикрывая его плащом Священного Писания, а будет проповедовать нефальсифицированное учение благословенного Петра. Мы, Генрих, король Божьей милостью, вместе со всеми нашими епископами повелеваем тебе: спускайся с него, уходи».

Ответ Григория был немедленным. 22 февраля он провозгласил короля низложенным за бунт против церкви и отлученным от церкви за духовное неповиновение. Папа освободил подданных Генриха от их клятв верности. Сын короля-священника Генрих III, который носил все атрибуты вселенской власти, был объявлен вне закона. Григорий предал его анафеме в форме молитвы, обращенной к святому Петру – королю апостолов, в Риме в день Великого поста. «Итак, я заставлю его повиноваться, веруя в тебя, чтобы народы знали и были убеждены, что ты – Петр, и на твоей скале Сын живого Бога построил свою Церковь, и врата Ада не будут властны над ней».

«Мы ждали в толпе незнакомых людей в соборе Святого Петра полчаса, и затем вышел папа. Он поцеловал ступню святого Петра и начал молиться, склонив к ней свою голову, а затем он пошел к скамеечке для молитвы, приготовленной для него перед Исповедью Святого Петра, как ее называют. Реликвии были положены на главный престол».

Это описание содержится в письме, написанном 20 марта 1870 г. епископом Уллаторном, который присутствовал на Первом Ватиканском совете. Папа, о котором идет речь, Пий IX, готовился к трудному последнему этапу несения догмы о папской непогрешимости. Его вера в святого Петра уходила корнями в ту же древность и магию, что и вера франков в раннем Средневековье и Григория VII – монаха из народа.

«Итак, я заставлю его повиноваться, веруя в тебя…»: Григорий был так же убежден, как и любой колдун, маг, шаман, верховный жрец или король-священник из глубин предшествующего тысячелетия (в этом сравнении нет ничего уничижительного), что посредством своего отлучения от церкви он может сдвинуть небеса и землю. Заставить повиноваться, предать анафеме, заковать в цепи: магические заклинания и романские скульптурные орнаменты в соборе и деревенских церквях обнаруживают магическую связующую силу отлучения от церкви (как позднее силу ведьм). Этот папа из народа, уроженец страны, прославившейся в Средние века своим магическим искусством, убежденный в том, что, как преемник святого Петра, он призван заставлять повиноваться и освобождать на небесах и на земле, начал брать на себя атрибуты вселенской власти императора. Quibis imperavit Augustus, imperavit Christus: Иисус был единственным законным преемником Августа-Цезаря, а преемником Христа был папа римский. Папа был всеобщим отцом и владыкой всех христиан (communis Pater et dominus). На него как на преемника святого Петра была возложена ответственность universo orbi imperare – править всем миром. Всякий, кто ставил себя за рамки и считал себя выше папских повелений, подвергал себя греху идолопоклонничества, так как повеления папы исходили ex parte omnipotentia Dei – от Божьей власти.

Григорий стоял за веру в Петра во всей ее полноте и довел дело до полного завершения. В письме к королю Ирландии Тердельваху он заявляет, что Иисус Христос поставил святого Петра выше всех королевств в мире; преемник святого Петра имеет право низвергать королей. «Проклят будет тот, кто хранит свой меч от крови» (Книга пророка Иеремии, глава 48, стих 10) – эту цитату Григорий любил использовать против королей – мирских правителей. И снова апостольская и королевская власти идут рука об руку, как солнце и луна. Сан священника соотносится с властью короля, как золото и свинец. Король обязан своей должностью дьяволу, который заставляет людей покидать путь праведности, и король поставлен лишь как слуга церкви, чтобы наказывать грешников. Хорошие короли во все времена выражают повиновение церкви. Короли, не повинующиеся ей, – это дурные короли, слуги дьявола. Король «полезен», когда он с помощью меча добивается того, что велит Римская церковь. Рукоположение ставит самого скромного священнослужителя выше любого мирского правителя. Экзорцист – это более чем император, он духовный император – spiritualis imperator. Выступая против всего «мирского» и достойного порицания, Григорий использовал древние верования, пропитанные магией. Мирские правители, а в их число входил Генрих IV (в глазах Григория он был всего лишь «немецким королем»), спонсируют порочные материальные вещи и дурной мир женщин. Равенство между «мирским», «немецким» и «порочным», вероятно, сформировалось в голове Хильдебранда во время его ссылки в Кёльне, где он столкнулся с великолепием и пышностью немецкой имперской церкви – великолепием, которое позднее оттолкнет Бернарда Клерво. Что же до «мирского» короля, то он казался олицетворением всего этого.

Борьба против «безбожного материализма» (которая все еще имеет политический подтекст) во времена Григория была направлена прежде всего против «мирского» короля, «мирского» духовенства и светских людей. Идея Григория состояла в том, чтобы обратить и белое духовенство, и мирян в монахов.

Современная католическая мораль все еще по своей сути монашеская; грехи, в которых исповедуется мирянин, в основном плотские, грехи священнослужителей, давших обет безбрачия. В своем стремлении навязать церковный целибат и оторвать духовенство от их привязанности к «крови и земле» Григорий заложил основы структур, которые и по сей день остаются частью жителя Европы и римского католицизма. Само собой разумеется, что на протяжении веков после Григория и до расцвета Контрреформации священники (и епископы) продолжали жить со своими наложницами, папы и прелаты продолжали плодить великородных бастардов, отдельные представители которых делали историю. Тем не менее целибат оставался целью, чрезмерной целью, и попытка установить его запустила цепную реакцию: был ли заряд положительным или отрицательным, зависит от точки зрения наблюдателя.

Целибат создал церковнослужителя-активиста. Церковник, изолированный от мира, был готов дойти до края земли, чтобы проповедовать Евангелие по приказу папы или своего церковного начальства и сгореть, выполняя это задание. Этот специфически западный динамизм – зачастую он чужд духу восточной церкви – тесно связан с целибатом.

Там, где сексуальное влечение успешно сублимируется, целибат заставляет человека желать жертвоприношений и способен на всеохватывающую благотворительность. Посредством целибата могут развиваться характеры священников-отцов, что в напряженные времена приносило многим уверенность, помощь и «наставление».

Целибат также активирует влечения, которые побуждают людей к самонадеянным амбициям, жадности, тщеславию, зависти и сварливости. Необузданная церковная страсть к спорам – ссорам одного ордена с другим, епископа – с кафедральным капитулом, сельского священника – со священником соседнего прихода, богослова – с богословом, одной стороны с другой – с XI в. держала христианский мир в состоянии постоянного беспорядка; как эмоция она связана с сексуальной завистью и ненавистью, которые испытывают давшие обет безбрачия священнослужители к мирянину, живущему полной жизнью.

Какой бы еще она ни была, теология, населяющая «грешный мир» демонами, проповедующая адское пламя и систематически вселяющая страх в христианские души, угрожая адом и дьяволом, – это теология войны и гражданской войны, смерти и разрушения. В наши дни всякий психолог знает о тесной связи между такими элементами, присутствующими в жизни, проживаемой под огромным напряжением, вызываемым целибатом, и безуспешно сублимированным сексуальным влечением.

Григорий VII высвободил огромную энергию, которая, в свою очередь, стала причиной больших беспорядков. Он разжег в Европе больше ненависти, чем любой другой правитель со времен Неронских императоров. Это была ненависть против ненависти. Сторонники Григория приписывали Генриху IV такую порочность, какую только один человек может вменить другому. С другой стороны, Григория обвиняли не только в незнатном и сомнительном происхождении, но и в том, что он расчистил себе дорогу, отравив своих четырех предшественников. Во время спора об инвеституре политическая пропаганда быстро достигла больших высот в клевете и взаимных обвинениях – утверждениях, что врагом овладел дьявол, что он находится за гранью искупления и так далее – точно так же, как это было в ходе последнего противостояния между Фридрихом II и папой, а потом в годы Реформации.

Как законный обладатель ключей от небес, папа-монарх был вне и над законом. По словам Григория, привилегии, жалованные Римской церковью, могли быть изменены или отозваны в любое время, «в случае если возникнет необходимость или это потребуется для большей пользы». Закон позволял папе пренебрегать решениями церковных соборов. Отлученный от церкви король был бесправен. Ересь была государственным преступлением против папы.

В Dictatus Papae – частном заявлении о намерении Григория – мы читаем: Solus uti possit imperialibus insigniis (только папа имеет право на ношение императорских знаков отличия, одежд и символов власти) – эта фраза вставлена как вечное напоминание и пример преемникам Григория.

Григорий VII, необразованный монах низкого происхождения (он также был мал ростом, бледен и непривлекателен), строил планы создать Европейский союз народов в виде одной огромной европейской системы вассальной зависимости, в которой отдельные государства будут связаны со Святым Петром политико-юридическими узами. Он хорошо начал: заявления о повиновении пришли из княжества Капуя в 1077 г., из Далмации – в 1073 и 1077 гг., из Венгрии – в 1074 г., из России – в 1075 г., с Корсики – в 1077 г., из Саксонии – в 1081 г. и из Прованса – в 1081 г. Последним папой, который лелеял эту мечту об объединении народов под руководством папской власти, был Пий XII. Он четко выразил это в 1938 г., когда, будучи секретарем кардинала, присутствовал на Международном евхаристическом конгрессе в Будапеште. Крестовый поход в этом случае был направлен главным образом против России. В письме, адресованном им русскому народу и датированном 7 июля 1952 г., папа Пий XII достаточно последовательно утверждал свою правоту, ссылаясь на Григория VII – папу, который был готов принять русского короля Изяслава и его сына под защиту, предложенную папской властью.

Крестоносные планы Григория указывали два направления: вовне – к унификации всех христианских народов и внутрь – к подавлению еретиков. Он первым придал конкретную форму идее крестового похода: как и Пий XII, он был убежден, что его неотложный долг состоит в том, чтобы вырвать христианский мир из когтей Антихриста. Урбан II, который впоследствии призвал Европу («Европа» сама по себе была концептом, сформулированным папским христианским миром) к Первому крестовому походу, сделал это с прямой ссылкой на Григория VII. Первые призывы к крестовому походу против еретиков прозвучали из уст папы Паскаля II, который в 1102 г. призвал графа Роберта Фландрского и его людей сразиться с «архиеретиком» Генрихом IV.

Небывалое притязание папы на то, чтобы возглавить весь христианский мир – в борьбе с Восточной Римской империей и во всем остальном – повлекло за собой десакрализацию империи и императора: статус последнего должен был уменьшиться до статуса «германского короля», который, как и все другие короли, был законным, только если он выполнял свое обязательство повиноваться преемнику святого Петра.

Генрих IV, который превратился в высокого, симпатичного молодого человека, на раннем и решающем этапе своей борьбы с папой Григорием VII понятия не имел о том, какая демоническая и гениальная личность противостоит ему в лице «лжемонаха» Хильдебранда; и его епископы не могли просветить его. В ходе войн, которыми были заполнены последующие тридцать лет, этот несчастный король был покинут и предан своими церковными и светскими магнатами и, в конечном счете, даже своими сыновьями. Тем не менее он дорос до собственного величия: несмотря на свои многочисленные поражения, этот «король Марк» (Марк – это несчастливый король в стихотворном романе «Тристан» Готфрида Страсбургского) сохранил свое достоинство, подобающее правителю Салической династии, – достоинство, оставившее свой след на камнях Шпайерского собора. Его достоинство было «природным», анахроничным ввиду новых духовности и светскости, которые стали появляться в Европе в разгар спора об инвеституре как неминуемая нечестивая двойственность. Для людей, проживавших в империи, – клерикалов и мирян в равной степени, новая перспектива была ужасающей. «Какое жалкое зрелище являет собой империя! Оно напоминает нам о том, что мы читаем у одного из авторов комедий (Плавта): „Мы все двойники“. И так оно и есть: папы – двойники, епископы – двойники, короли – двойники, герцоги – двойники».

Это замечание сделано летописцем того времени из Аугсбурга. В 1555 г. Аугсбург станет свидетелем первой попытки юридически признать фактический раскол в империи на католицизм и лютеранство в «Аугсбургском религиозном мире». Бунт монаха Лютера немыслим без бунта монаха Хильдебранда: немецкий ответ на десакрализацию империи и императора должен был состоять в десакрализации папской церкви и папы.

За отлучением от церкви Генриха IV в феврале 1076 г. последовала лавина вероотступничества. Законодательное собрание князей в Трибуре в октябре потребовало, чтобы король был освобожден от отлучения от церкви через один год и один день, и пригласило папу приехать в Германию. Григорий VII, который не был чужестранцем в Германии, отправился в путь. Тогда Генрих прибегнул к ответному хитрому ходу, который застал и его врагов в Германии, и папу врасплох. В середине зимы вместе со своей женой Бертой Савойской он пересек перевал на горе Ценис и прибыл в Каноссу – замок, принадлежавший графине Матильде Тосканской. Там, в одеянии кающегося грешника, босой и во власянице, он умолял папу снять с него отлучение от церкви. Разыгранный спектакль «хождения в Каноссу» – вид кающегося короля (так его описывали его враги), стоявшего три дня в снегу и на льду перед воротами замка, воспламенял чувства немцев даже в XIX и XX вв.

Григорий быстро признал, что его враг приобрел политическое преимущество тем, что стоял за воротами замка в Каноссе. Папа неохотно уступил уговорам графини Матильды (которая была связана с Салической династией) и аббата Гуго Клюнийского и снял с короля отлучение от церкви. Генрих пообещал принять папу в качестве верховного судьи. Немецкая оппозиция была разочарована этим отступлением со стороны «их» папы, но тем не менее продолжала бороться. Рудольф Швабский был избран антикоролем, а империя была провозглашена не передаваемой по наследству, а выборной[3].

В последовавшей за этим гражданской войне антикороль утратил свое преимущество: это было принято за божественную кару, и вскоре он встретил свою смерть. Второй антикороль – Герман Сальмский – не нашел сильной поддержки. Генрих снова был отлучен от церкви. Но повтор уменьшил силу указа точно так же, как обесценили себя указы об отлучении от церкви, оптом выпущенные папами в последующие века против городов, епископов и монархов (даже Елизавета I Английская была отлучена от церкви).

Григорий не желал слышать ни о каких компромиссах и настаивал на радикальном запрете светской инвеституры[4]и тщательном изучении епископальных выборов. Его бескомпромиссность дала королю, поддерживаемому немецкими и итальянскими епископами, шанс овладеть политической и военной инициативой. В 1084 г. Генрих пошел на Рим, сверг Григория в соборе Святого Петра, посадил на его место архиепископа Виберта Равеннского в качестве папы Климента III и сам был коронован императором этим антипапой. Это была зрелищная демонстрация; но о днях Генриха III не следовало вспоминать. То, что прошло в Сутри в 1046 г. как имперская реформа церкви, осуществленная ее верховным защитником в 1084 г., появилось в своем истинном свете как один из многих актов насилия, совершенных Римом, с помощью которых политический претендент пытался навязать своего собственного кандидата в качестве папы. Григорий обратился за помощью к норманнам, но при Роберте Гвискаре они разграбили Рим так основательно, что ненависть римлян заставила Григория выйти из этой сделки.

Григорий, обессиленный, умер в ссылке в Салерно. Озлобленный, он исправил текст псалма 45, который гласит: «Ты любил праведность и ненавидел безнравственность, и по этой причине Бог, даже твой Бог, помазал тебя елеем радости, поставив тебя над твоими товарищами». Теперь он выглядел так: «Я любил праведность и ненавидел безнравственность, и по этой причине я умираю в ссылке». Люди в раннем Средневековье (и в более поздние периоды) любили цитировать и читать библейские тексты такого рода, которые были большими авторитетами для связи между Богом и миром: Бог в своем величии наградит своих героев высоким положением на земле и славой. Григорий увидел это иначе. Немедленно разверзлась пропасть между Богом и миром. Десакрализация империи и любой «мирской» власти не только подвергала их секуляризации, но и в то же время сглаживала путь к автономной «государственной» эволюции.

Хильдебранд приехал в Германию как изгнанник и умер изгнанником в Салерно, как могли подумать его враги, побежденным человеком. В 1606 г. в период Контрреформации, когда Тридцатилетняя война была не за горами и вражда папы римского с Англией Елизаветы I, которая велась оружием отлучения от церкви и всеми возможными военными и политическими ресурсами, все еще была вопросом недавней истории, Григорий VII был канонизирован. Этот плебей, этот «маленький человек» был величайшим папой в Средние века. Иннокентий III и Иннокентий IV – талантливые, но совершенно нетворческие люди – при поддержке армии куриальных церковных юристов и других церковных советников расширили имперскую власть Римской церкви и подняли ее на высоту, с которой она вскоре после этого рухнула. У Григория VII не было таких ресурсов; схоласты-богословы и церковные юристы лишь начали выходить из университетов в каких-то количествах в конце XII в. Таким образом, у него не было огромного бюрократического и политического аппарата внутри курии, который имелся в распоряжении Иннокентия III. Его путь подготавливала для него лишь горстка весьма талантливых единомышленников и первопроходцев, среди которых выделялся Гумберт Сильва-Кандидский («наш император – это Христос»). Революция, исходившая из Рима, – единственная революция в Европе, когда-либо инициированная папой римским, – была делом рук Григория. Его преемники осторожно и неустанно продолжали строить на заложенном им фундаменте.

Ярким примером папы, который продолжил труд Григория, был его преемник, пришедший не сразу вслед за ним, а через одного; им был Урбан II (1088–1099). Француз и выходец из Клюни, Урбан повел за собой Европу, «христианский мир» (как было сказано в его воззвании), за исключением отлученного от церкви «немецкого короля» и Священной Римской империи, в Первый крестовый поход, о котором он объявил на Клермонском соборе в 1095 г. Императоры в Константинополе смотрели на это предприятие «франков» как на умышленное непонимание их потребностей; они просили вспомогательные войска, а не армию вторжения. Церковнослужители на Востоке были встревожены, их отталкивал вид западных епископов, стоявших во главе армии. Для Запада крестовый поход был желанным средством сдерживания аристократии, которая истощала себя в постоянных междоусобицах, средством обеспечения землей младших безземельных сыновей и отстаивания притязаний папы на главенство в Европе, которую он сам «создал».

На немецких территориях империи крестовый поход вызвал первые гонения евреев, занесенные, как зараза, отрядами крестоносцев из дальнего Запада. В одном только Майнце – городе, где евреи, спасшие жизнь Оттону II, стали раввинами, эти крестоносцы убили свыше тысячи евреев. Архиепископ Рутхард не смог предотвратить это, хотя евреи находились под его защитой, и он даже взял деньги за свои добрые услуги. Когда Генрих IV начал энергичное расследование по поручению евреев, которых так использовали, архиепископ Рутхард укрылся в мятежной Фландрии и стал непримиримым противником Генриха. Генрих взял евреев под свою собственную королевскую защиту, тем самым инициировав еврейские Kammerknechtschaft – особые отношения, связывавшие евреев в империи напрямую с императором или королем. Эта система была расширена при Фридрихе I и Фридрихе II и продолжала действовать до конца Средних веков.

Генрих IV воевал и в Германии, и в Италии. Его невезение продолжало преследовать его, так как члены его семейного круга один за другим дезертировали на сторону политической оппозиции. Его вторая жена-прелюбодейка Евпраксия, дочь великого князя Киевского Всеволода, сбежала из-под стражи с помощью его врагов и выступила в качестве свидетеля обвинения против своего мужа на Вселенском соборе в Констанце. Его сын Конрад бросил его и позволил короновать себя королем Ломбардии. И все же прежде, чем век, в котором пост императора достиг и своего зенита, и своего упадка, закончился, казалось, появился шанс на то, что король вновь утвердит себя по крайней мере в немецкой части империи, где всеобщий мир (Landfriede) увенчает и утвердит примирение.

Новый XII в., в годы которого должны были развиваться структуры новой Европы в церкви, в западном светском государстве, в городской жизни, в искусстве, с появлением первого европейского стиля – готического, – принес катастрофу королю-императору, который снова был отлучен от церкви. Когда дело касалось его, казалось, все допустимо. Подстрекаемый церковными и светскими магнатами и папой, другой его сын – будущий Генрих V – поднялся против своего отца, взял его в плен, вынудил его отречься от своих прав правителя и, что возмутительно, признать свои грехи. Униженный и опозоренный, Генрих IV сумел бежать в верные ему города в нижнем течении Рейна и умер в Льеже 7 августа 1106 г. Крестьяне приходили, чтобы приложить к телу короля свое посевное зерно в надежде на то, что благодаря такому контакту оно даст богатый урожай. В их глазах спасительная сила короля-императора не была разрушена запретом, наложенным чуждой церковью. «Король с головы до ног» – эта шекспировская строчка может быть по праву отнесена к Генриху IV: смягчившись после совершения ошибок и под ударами судьбы, он никогда не жертвовал достоинством и обязанностями, присущими его высокому званию. Конфликт между Генрихом и Григорием принес много зерна на мельницу немецких поэтов.

Стал бы Генрих V (1106–1125) мстить папе за своего отца, которого он предал и по стопам которого сам вскоре пошел? Он действительно отправился в поход на Рим со всем немецким войском и там вырвал у папы Пасхалия II (заточенного на некоторое время в соборе Святого Петра вместе со всеми кардиналами, находившимися на тот момент в Риме) договор, который привел в ярость реформаторов. Согласно этому договору, папа был вынужден короновать его императором и пообещать, что Генрих не будет отлучен от церкви, как только покинет Рим. По возвращении из Италии Генрих приказал торжественно захоронить тело своего отца в Шпайерском соборе.

В договоре, заключенном в Сутри в феврале 1111 г., Генрих попытался обратить на пользу императору различие между temporalia и spiritualia, которые использовал Григорий VII для поддержки и оправдания своего наступления на королей и императоров. Генрих мстительно повернул этот винт: если церковь действительно хочет быть чисто духовным институтом, свободным от всей «мирской» низости и материального бремени, он со своей стороны готов оказать ей эту услугу. Как король и император он отверг инвеституру епископов, но в ответ церковь должна была отказаться от имперских земель, которыми она владела как своими вотчинами еще со времен Карла Великого. Кесарю кесарево! Согласно этой схеме немецкая имперская церковь должна была вернуть regalia (вотчины и светские юрисдикции) и в будущем жить на десятину и частные пожертвования.

Пасхалий II принял это предложение – отсюда и шумные протесты реформаторов и других деятелей в церковных кругах – и утвердил его в двух документах. Он был единственным папой (как Франциск был единственным святым), который проявил достаточно мужества, чтобы отделить себя от «средневековости» Римской церкви. Этот средневековый период существования церкви пережил Папское государство и продлился до самой смерти папы Пия XII. Его неотъемлемой характеристикой было видение церковью себя как юридической корпорации, не желающей и не способной уступить ни одного права или владения (даже такого, которое несколько веков назад перешло в другие руки) даже ради чего-то большего и более «духовного».

Более того, Пасхалий II не был готов отлучать от церкви императора и настаивал на этом, несмотря на сильное впоследствии давление со стороны реформаторов и сторонников папства; фактически он поддерживал связь с императором до самой своей смерти в 1117 г.

В апреле 1111 г., когда он был пленником императора, Пасхалий даже сделал Генриху уступку: инвеститура с кольцом и посохом теперь должна была предшествовать рукоположению. Реформаторы подвергли эту привилегию (известную как соглашение в Понте-Маммоло) нападкам как pravilegium – безнравственный поступок.

Неизвестно, нагрянул ли Генрих на Рим, подобно Людвигу Баварскому после него, вместе с группой клерикалов – противников курии (у него был такой в его канцелярии по имени Давид) – людей с характером Марсилия Падуанского и духовных францисканцев, которые во времена Людвига хотели заставить Рим вернуться к «церкви бедности». Как бы то ни было, бурные события в Риме и вокруг него в 1111 г. привели к еще одному десятилетию раздоров. После смерти Пасхалия императорский выдвиженец Бурдинус стал антипапой. Папа Геласий II, увидев, что проимператорская партия одержала в Риме верх, нашел себе убежище во Франции. Следующий папа Каликст II был избран в Клюни. Он предал Генриха анафеме, и в перспективе обозначился новый непримиримый конфликт. Однако Каликст, который принадлежал к высшей знати Бургундии и имел родственные связи со многими великими домами Европы (включая Салическую династию), был личностью значительной величины. Он признал, что церковные, религиозные и общественные беспорядки, сотрясавшие империю, сами по себе были следствием конфликта, который длился на тот момент почти полвека.

23 сентября 1122 г. на открытом лугу за стенами Вормса было объявлено, что заключен договор. Этому Вормсскому конкордату, как и всем конструктивным мирным договорам, предшествовали продолжительные переговоры. Для императора самым важным результатом было то, что он остался хозяином имперской церкви на германских территориях империи. Правда, выборы епископов и аббатов должны были проводиться «канонически», «свободно», но в Германии (как и в Англии) король имел право вручать скипетр до того, как состоится рукоположение. Избранный епископ или аббат давал клятву верности, ему жаловали regalia и лишь тогда приступали к церковной инвеституре с кольцом и посохом. В случае спорных выборов король после совещания с епископами мог выбрать свою кандидатуру. Однако в Италии и Бургундии от избранного епископа требовалось лишь обратиться к королю с просьбой об инвеституре с regalia в течение шести месяцев после своего избрания и рукоположения. Поэтому в этих регионах влияние короля и императора было гораздо меньше.

Вормсский конкордат подчеркивает сокращение Священной Римской империи до ее сугубо германских территорий. В течение долгих лет конфликта при Генрихе IV и Генрихе V мы видим, как появляются новые структуры и центры власти в границах этой части империи. Имперская церковь кажется расколотой на две части; одна ее часть стоит на стороне короля, а другая – григорианская – на стороне папы. Города, особенно в долине Рейна, вынуждают своих епископальных правителей гарантировать им некоторую степень самоуправления (иногда, хотя и не всегда, при королевской поддержке). Церковные и светские магнаты создают свои территориальные владения. Высшая знать, в которую, естественно, входят герцоги, завоевывает для себя право голоса при принятии важных королевских и имперских решений. На первый план выходят новые династии. Старые Вельфы отделяются от молодых; эта более молодая ветвь все больше и больше вовлекается в имперскую политику и в лице Оттона IV, в конечном счете, начнет оспаривать имперскую корону. Другой Оттон – племянник Оттона IV – является общим предком Вельфов Брунсвикских (династия которых просуществовала до 1918 г.), Вельфов Ганноверских (династия угасла в 1866 г.) и Вельфов Английских (с 1714 г. и по настоящее время). Династия Вельфов отличается тем, что ее представители носили три разные императорские короны: Оттон IV стал императором римлян, Иван III (IV) – императором всея Руси, Виктория Английская – императрицей Индии. Древняя гордость Вельфов пережила много оскорблений и унижений: король Англии Георг V как «христианин, монарх и Вельф» отказался занять второе место после короля Пруссии.

Другая династия – династия Церингенов – возвысилась при Генрихе IV, который в 1098 г. создал для Бертольда II из династии Церингенов швабское герцогство Цюрих. У этой династии были огромные возможности для развития в немецко-швейцарско-бургундском регионе (Церингенов все еще помнят как основателей Берна и Фрибурга), но в 1218 г. она угасла. Наследие Церингенов перешло к графам Кибургам, а в конечном счете Габсбургам.

А еще были Гогенштауфены. Император Генрих V умер от рака в 1125 г. в возрасте сорока четырех лет в разгар нового конфликта со светскими и церковными противниками. Рак – не только современная болезнь; кажется – что следовало ожидать – она стала приобретать особенно широкое распространение в критические и революционные периоды человеческой истории, когда люди вынуждены меняться физически и психически. Мать святого Августина Моника – по-своему удивительная женщина – умерла от рака в поворотный момент между Античностью и Средними веками. Генрих V как человек, столкнувшийся с экстраординарным вызовом, тоже умер в один из поворотных периодов в истории Европы. Будучи бездетным, он назначил своим преемником своего племянника Фридриха Швабского из дома Гогенштауфенов.

Глава 5

Sacrum Imperium: империя и имперская идеология при Гогенштауфенах

Наследник, назначенный Генрихом V, не был избран. Церковные и светские магнаты, появившиеся в Германии как победители в споре об инвеституре, собрались в присутствии папского легата и избрали Лотаря Суплинбургского. После смерти Лотаря назначенный наследник (Генрих Гордый) снова был обойден в пользу Конрада III Гогенштауфена. Князья при поддержке папы, таким образом, делали все возможное, чтобы помешать императорскому посту стать наследным. Они понимали, что любое ослабление этой должности и каждое нарушение преемственности дает им новые возможности для расширения своих собственных владений, прав и влияния. Так они понимали «свободу» империи.

Лотарь III (1125–1137) мог бы остаться в истории как основатель могущественного императорского рода Вельфов, если бы курия и князья не распорядились иначе, обойдя его зятя Генриха Гордого. Лотарь дал Генриху и Саксонию, и маркграфство Тоскану, а на своем смертном одре передал ему символы императорской власти. Так как Генрих также владел Баварией, он был уже на полпути к обретению «собственной» империи; если бы он стал императором, Бавария образовала бы мощное ядро Священной Римской империи, так как она простиралась от Северного моря, глубоко вдаваясь в территорию Италии, и включала многие земли, принадлежавшие Вельфской династии, которые служили мостом между двумя герцогствами – Саксонским и Баварским, теперь объединенными в одних руках.

В 1125 г. Лотарю исполнилось пятьдесят лет, и в глазах его современников он был стариком. Он был достаточно осторожен, чтобы обратить внимание на движение за церковную реформу, которое в лице Бернарда Клерво имело своего откровенного лидера. В период раскола Лотарь привел в Рим папу Бернарда – Иннокентия II и был коронован императором. Папа также передал ему тосканские земли графини Матильды.

Политика, которую проводил саксонец Лотарь на северо-востоке империи, была связана с более ранними попытками Оттона Великого, когда миссионерство, обращение в христианство, колонизация и обретение территорий шли рука об руку. Епископ Оттон Бамбергский проповедовал жителям Померании «немецкого Бога». Гольштейн был отдан Адольфу Шауэнбургскому, который уничтожил вендское поселение в Любеке и основал на его месте немецкое поселение. Любек стал главным городом Ганзы, в которой «вендские» города должны были играть важную роль. Альбрехт Медведь – основатель Бранденбургской марки – получил Северную марку. Майсен и Лужица отошли Конраду Веттину – предку саксонских княжеских домов. Таким образом, Лотарь III заложил основы для создания княжеств Бранденбург-Пруссия и новая Саксония – государств, которым было суждено играть ведущую роль в империи со времен Реформации.

Мерзебургский сейм в 1135 г. демонстрирует, что Лотарь пребывал в зените своего могущества в империи. Правители Польши и Дании были его вассалами, а герцог Болеслав III Польский нес императорский меч, когда императорский кортеж вошел в церковь. Богемия тоже была им подчинена. На следующий год папа Иннокентий II, а также ряд итальянских, византийских и бернардинских магнатов – врагов Роджера Сицилийского – уговорили Лотаря войти в нормандское королевство в Южной Италии. В более поздний период папа будет делать все, что в его силах, чтобы не пустить «немцев», то есть Гогенштауфена, в Южную Италию и Сицилию. Но именно папа впервые пригласил – на самом деле заманил – немцев в эти южные края точно так же, как после смерти Лотаря курия трудилась ради избрания Гогенштауфена Конрада II правителем империи.

Ситуация была такова: папа Иннокентий II был изгнан из Рима папой Анаклетом II; Иннокентий был избран первым, но на очень спешных выборах и меньшинством кардиналов, тогда как Анаклет завоевал голоса большинства; Иннокентий бежал во Францию и там получил поддержку Бернарда Клерво. Бернард как-то назвал себя «химерой века»; несмотря на свой небольшой рост, он излучал гипнотическое демоническое «обаяние». Он также был человеком, способным на великие любовь и ненависть. Среди тех, кого ненавидел Бернард, был «еврейский» род Пьерлеони, к которому принадлежал Анаклет. Пьерлеони произошли от еврея по имени Бенедикт, который был крещен еще до 1050 г. Эта семья впоследствии оказала полезную услугу курии. Анаклету, образованному и культурному человеку, пришлось выдержать основную тяжесть ненависти монахов-бернардинцев и других «антисемитов», родственных им по духу. Его опорой был Роджер Сицилийский.

Иннокентий II вынудил Лотаря принять участие в совместном походе против Анаклета и Роджера. Роджер вскоре заявил о своей готовности отделить Апулию как имперскую вотчину для одного из своих сыновей и отдать другого своего сына в заложники. Но Иннокентий настаивал на том, чтобы все нормандское королевство было уничтожено. Немцы, солдаты которых отказались продолжать воевать в таком жарком и вредоносном климате, были против такого плана. Более того, нарастали симптомы несогласия между папой и Генрихом Гордым, в которое также оказался вовлечен император. Конечное решение было – отступить. На обратном пути совершенно измученный Лотарь умер. Он похоронен в Кёнигслуттерском соборе.

Последующий период несет на себе печать не столько Конрада III – первого Гогенштауфена (1138–1152), сколько Бернарда Клерво. Конрад был первым правителем после Генриха I, который не стремился к имперской короне. Бернард, умерший в 1153 г., добился нескольких крупных личных побед, которые с другой точки зрения можно считать зрелищными неудачами: он добился осуждения церковью Абеляра – основоположника схоластики и первым попытался сформировать молодую европейскую интеллигенцию, а также преследовал до смерти Арнольда Брешианского – ученика Абеляра и реформатора, память о котором бережно хранят противники папизма. Бернард убедил молодого французского короля Людовика VII и Конрада III начать крестовый поход (1147–1149), который закончился катастрофой. Деятельность Бернарда снова активизировала преследования евреев в городах Рейнской области, а в это же самое время саксонская знать с одобрения Бернарда и его папы Евгения III начала крестовый поход против вендов, который поставил под угрозу все, что было с таким трудом достигнуто благодаря прошлой миссионерской работе. Однако решение Бернарда состояло в том, чтобы «обратить язычников в христиан или уничтожить их».

Бернард призывал людей принять участие в крестовых походах: в Святую землю, против вендов. Он также звал их сражаться с «еретиками» и «бунтовщиками»; «бунтовщиками» были римляне, которые отказались пустить папу Евгения править в Риме и избрали Арнольда Брешианского лидером своего республиканского восстания. От этого был всего лишь небольшой шаг до судьбоносного вопроса, поставить который не замедлили каноники-юристы, служившие значительно укрепившейся папской власти в начале XIII в.: не должен ли крестовый поход в Европе с целью повержения врагов церкви – еретиков, неверных, таких династий, как Гогенштауфены, являвшихся врагами Божьими, – быть в приоритете над крестовым походом за моря в Святую землю?

Проклятый папами дом Гогенштауфенов обязан своему восхождению на престол ловкому маневру со стороны курии, напоминавшему маневр, обеспечивший избрание Иннокентия II. Архиепископ Адальберо Трирский при поддержке меньшинства князей и с молчаливого согласия кардинала-легата организовал избрание Конрада раньше назначенного времени. Как король-соперник Конрад III плохо себя показал даже против Лотаря III; на своих собственных заслугах он не смог бы выстоять против Вельфов. Зная о слабости своего положения, он назначил своим наследником не своего восьмилетнего сына Фридриха Ротенбургского, а своего племянника Фридриха Швабского. Началась эпоха Гогенштауфенов, а вместе с ней – Священная Римская империя германской нации.

Образ этой империи, вынашиваемый немецкой националист-либеральной и консервативной буржуазией и любовно поощряемый историками и поэтами, складывается в Средние века, преображенные романтизмом. Это империя кайзера Ротбарта, Фридриха Барбароссы, та империя, которая стала сплавом силы и духа, политической значимости в мировом масштабе и независимой германской рыцарской цивилизации, влияние которой исходило из сердца Европы. Эта империя была тем, что люди позднее назовут «силовым порядком», а ее император был правителем всех христианских народов. Барбаросса умер во время крестового похода. Но старый император старой и прославленной Европы не умер: он спит в Кифхойзере – священной горе, и, когда Германия снова пробудится, он вернется. За крахом «империи» кайзера Вильгельма в консервативных протестантских и католических кругах Германии последовало возрождение религиозно-политической формы имперского романтизма (Союз Кифхойзера). В период после Второй мировой войны в Южной Германии ставили Ludus de Antichristo – пьесу середины XII в., которая возвеличивает императора как единственного борца с Антихристом и единственного защитника от завистливого, грешного Востока и ревнивого Запада.

Фридрих I Барбаросса: сама его внешность несла оттенок великолепия, сияния и приводила в восторг его современников, равно как и их потомков. Невысокий, с хрупкими конечностями, чистой и мягкой, как у мальчика, кожей, рыжими волосами и бородой – куда бы он ни пошел: на средневековый турнир, в бой, на охоту, торжественные мероприятия в короне, он выглядел как образец и покровитель европейского рыцарства.

Плохо обеспеченный граф Фридрих Бюренский (дед Барбароссы) был выделен Генрихом IV как вероятный союзник и получил от него Швабию и его дочь Агнес в жены. Фридрих перенес свое фамильное поместье из маленького, окруженного рвом замка Бюрен на гору Гогенштауфен. Выдающийся историк Германской империи Карл Хампе, безусловно, вполне оправданно считает борьбу Барбароссы с городами Ломбардии чем-то вроде возобновления спора об инвеституре.

Фридрих I, сын матери из рода Вельфов, связанный родственными узами с Каролингской, Оттонской и Салической династиями, хотел возродить Священную Римскую империю Карла Великого и Оттонов. Во всяком случае, об этом от его имени заявляли люди, отвечавшие у него за религиозно-политическую пропаганду, и об этом свидетельствуют определенные публичные широкие жесты, например, на это указывает канонизация Карла Великого. Имея также практический склад ума, он хотел возродить, насколько возможно, те имперские права в Италии, Бургундии и Германии, которым его предшественники в своем преступном пренебрежении позволили потерять силу. Вдобавок ему были нужны союзники внутри империи и за ее пределами, а также какая-нибудь форма частных владений. Усилия Фридриха по преумножению владений Гогенштауфенов вскоре вызвали враждебное отношение крупных, средних и незначительных землевладельцев. Историки и политические обозреватели с националистически-либеральными тенденциями в стиле «Малой Германии» награждают Габсбургов черной меткой из-за их стремления урвать для себя «частные владения». Но именно это и приходилось делать всем князьям и властителям, стремившимся добиться или защитить свое главенствующее положение и в империи, и в Англии, и во Франции: французская монархия одержала победу во Франции, потому что имела самые мощные частные владения. Фридрих II Гогенштауфен[5]планировал создать широкую полосу владений Гогенштауфенов, простиравшихся от его поместий на западе и юго-западе через Чам до Эгера, и королевство, основу которого составляла бы Австрия как центр власти Гогенштауфенов в империи; таким образом он создал для Габсбургов прямой прецедент.

Чтобы полностью отдать должное Фридриху I, мы сначала должны рассмотреть его поступки или, говоря словами Оттона Фрейзингского, его Gesta. Рассмотрев его политические и военные подвиги, поражения и победы, мы можем отдельно проанализировать и другой аспект: его собственное описание своих имперских намерений, содержавшихся в имперских литургиях, праздниках и церемониях, в религиозно-политической пропаганде, которой занимались его единомышленники и сторонники.

Первые этапы его правления были трудными. В германской части империи он продвигался вперед медленно, назначая своих сторонников епископами и аббатами и даруя им территорию и поместья. Разведясь со своей первой женой из-за ее супружеской измены, он женился на Беатрис Бургундской, которая принесла ему богатое приданое. Его шесть римских походов вовлекли его в конфликт с итальянскими городами и папской властью. В Германии он добился успеха благодаря своему союзу с Вельфами в лице своего двоюродного брата Генриха Лионского, которому он даровал не только привилегии к востоку от Эльбы, но и герцогства Саксонское и Баварское; последнее было отрезано от недавно созданного герцогства Австрийского. Это Австрийское герцогство, обеспеченное особыми привилегиями, которые позднее стали огромным яблоком раздора, он пожаловал представителю рода Бабенбергов Генриху Ясомирготту. А когда эта династия угасла в 1246 г., Фридрих попытался заполучить Австрию для Гогенштауфенов.

Хорошо обеспеченный Генрих Лионский и его двоюродный брат Фридрих I действовали вместе слаженно двадцать лет.

По договору, заключенному в Констанце в 1153 г., Фридрих стал союзником папы Евгения III: у них были два общих врага – римляне (все еще бунтовавшие при Арнольде Брешианском, которому они предлагали императорскую корону) и норманны. Однако трения между Фридрихом и папой Адрианом IV (1154–1159) – Николасом Брейкспиром, первым и единственным папой-англичанином, угрожали привести к более близким столкновениям с папской властью. Эти трудности были улажены, и Фридрих был коронован императором; но, как только его армия ушла, Адриан заключил союз с норманнами. На рейхстаге в Безансоне канцлер империи Райнальд Дассельский открыто заявил, что желает ослабить накопившееся напряжение: дело было в письме Адриана, в котором он называл императорскую корону beneficium, дарованным папой. Теперь beneficium означал и «вотчина», и «привилегия». Райнальд, который истолковал это важное слово как «вотчина», наверное, собирался затеять ссору. Папский представитель в Безансоне Роланд Бандинелли, которого современные исследователи считают (возможно, правильно) автором теории, имевшей хождение в курии, согласно которой папская власть перенесла императорскую должность от греков римлянам и точно так же могла перенести ее снова в другое место. Бандинелли впоследствии станет папой Александром III и серьезным противником Фридриха. Страхи Райнальда не были безосновательными, и как канцлер империи он сумел сплотить и подвигнуть имперских епископов на единогласный протест, после чего Адриан объяснил, что под словом beneficium он имел в виду привилегию.

Пришпоренный этим успехом, Райнальд подтолкнул императора дальше, чем тот был готов идти. Чтобы понять четырнадцать лет войны в Италии, которые за этим последовали, нужно осознать, что в общем и целом итальянские земли, никоим образом не однородные в смысле принадлежности итальянскому народу, с экономической точки зрения были гораздо более развиты, чем ее глубинка. Италия – «имперский сад», как ее называл Данте, производила продукцию, сокровища и богатства, которыми Фридрих сильно желал владеть. В 1156 г. на Ронкальском рейхстаге император добился того, чтобы права суверена, regalia, которые были утрачены империей во время спора об инвеституре, получили законное подтверждение. Посадив имперских чиновников в городах, император надеялся использовать их экономическую мощь на пользу империи. Позднее императорам удалось проделать это в Германии посредством заключенных ими соглашений с богатыми патрициями, например Фуггерами. Фридрих I не добился успеха в итальянских городах; города Ломбардии оказались особенно непокорными. Они бунтовали и стремились к союзу с новым папой Александром III. Меньшинство кардиналов избрали папой про-имперского Октавиана, который стал Виктором IV. И именно Виктор IV был признан как папа имперской церковью. В результате возник раскол, продлившийся семнадцать лет (1159–1177).

Александр скрылся от императора во Франции. Он добился своего признания сначала во Франции, а затем в Англии, то есть у князей, которые не входили в империю, а со временем – и в самой империи.

Райнальд Дассельский – канцлер императора – переоценил свои силы. После смерти Виктора IV он по-прежнему не был готов склониться перед реальностью, и мы видим, что он председательствует на выборах еще троих антипап. Поражение в Милане в 1162 г. лишь подстегнуло его вести еще более радикальную политику против Александра в защиту империи. Ломбардская лига, в которую вошли города, объединенные своей оппозицией императору, назвала свою цитадель Александрией в честь Александра III. Этот оборонительно-наступательный союз в какой-то момент включал двадцать два города, во главе которых стоял Милан. Несмотря на отдельные успехи, Фридрих не мог устоять против них, особенно когда в решающий момент Генрих Лионский остановил свои войска (город Кьявенна). В 1176 г. после своего поражения от Ломбардии в битве при Леньяно император наконец начал понимать, что долгую эволюцию, благодаря которой итальянские общины поднялись на высокую ступень политической и экономической независимости, нельзя повернуть вспять. В 1177 г. он достиг соглашения с папой в Венеции. Церковь сильно пострадала из-за раскола, и заключенный Венецианский мир (мы еще встретимся с ним как днем проведения императорской литургии) был настоящим компромиссом. Император признал папу и его суверенитет в Папском государстве, а Александр III признал главенство императора над имперской церковью.

Ломбардские города поняли, что папа предал их, и продолжали бороться до 1183 г. По условиям мира, заключенного в Констанце в тот же год, император признал их Лигу (Александрия сменила свое название на Кесарию) и согласился на проведение свободных выборов в городские магистраты; он облек их полномочиями, а они в ответ дали ему клятву верности. Верховная судебная власть осталась в руках императора.

При Фридрихе II можно уже увидеть, как имперская Италия обретает свою будущую форму. На практике ее города уже далеко ушли по пути к независимости, однако еще временами, когда они конфликтовали с императором, они все еще опротестовывали свое уважение к достоинству его высокого положения и свое желание оставаться у него в подчинении. К имперской Италии, особенно после последнего похода Барбароссы в Италию (1184–1186), относились как к имперскому владению в Северной и Центральной Италии. Ею управляли немецкие владыки, которые, будучи предоставленными сами себе (как часто бывало), пытались удержать свое положение, заключая различные союзы.

В Милане, который снова стал ему другом, Фридрих I женил своего сына Генриха на Констанции, которая была наследницей Двух Сицилий. На этот брак папа смотрел с тревогой, так как в нем таилась угроза окружения, которая должна была подвергнуть опасности его независимость. Урбан III, бывший архиепископ Милана, предпринял шаги к тому, чтобы свести врагов Фридриха внутри Германии, особенно Вельфов с их связями в Англии, в большую коалицию. Гогенштауфен ответил заключением союза с королем Франции Филиппом Августом против Вельфов и Ангевинов. Эта дружба между Гогенштауфеном и Капетингом длилась до самой смерти Фридриха II: король Франции Людовик Святой отказался поддерживать пап в их войне с «бесславным кланом». Смерть Урбана III (1187) вернула мир между Фридрихом и папской властью.

Пока император был занят в Италии, его богатый кузен Генрих Лионский наращивал и укреплял свое собственное королевство в Саксонии, на Балтике и в Мекленбурге. Он захватил Любек, сделал герцогов Померании своими вассалами и облек Брауншвейг в показное великолепие. Сокровища Вельфов, Брауншвейгский лев и высокий Брауншвейгский собор и по сей день свидетельствуют о богатстве Вельфов при Генрихе Лионском. В 1158 г. он основал Мюнхен, который стал конкурирующей столицей в оппозиции империи и императору – роль, которую он сохранял до XX в.

У Фридриха I на самом деле не было столицы. Он почти постоянно был в движении – imperator viador – и находил себе жилье во дворцах епископов, отстроенных им дворцах Каролингов и Оттонов и в замках. Его богатый кузен отправился в 1172 г. в паломническую поездку в Иерусалим, к alt erbelant Христа, истинного короля и императора. Это паломничество и необычайно щедрые дары Генриха церквям были задуманы отчасти как акты искупления, так как в своем стремлении к власти он причинил ущерб не только многим светским властителям, но и разграбил или разрушил много церквей.

После заключения Венецианского мира с папой Фридрих приступил к «сведению счетов» с Генрихом Лионским.

Жалобы многочисленных врагов успешного Вельфа дали ему основания для вызова Генриха на высокий суд, и он трижды тщетно вызывал его к себе. После его третьего непоявления Фридрих объявил Генриха вне закона и разрушил его Вельфскую империю – поступок, последствия которого были сильнее, чем любого другого поступка во внутренней истории империи. Герцогство Саксонское раскололось, а герцогство Баварское стало еще больше усеченным из-за потери Тироля и создания герцогства в Штайермарке (Штирии). Фридрих отдал новую Баварию Оттону Виттельсбаху, династия которого продолжала править в Баварии до 1918 г. Генрих Лионский бежал, сдался, попытался разжечь восстания и, в конечном счете, смирился навсегда. Он сохранил за собой Брауншвейг и Люнебург. Поистине королевский погребальный памятник, воздвигнутый Генриху и его жене Матильде в Брауншвейгском соборе, является свидетельством его высокой значимости и величия. Место захоронения Фридриха Барбароссы (вероятно, неподалеку от Тира) ушло в забвение.

Победители в борьбе с Генрихом Лионским были заурядные территориальные князья и ряд церковников. Архиепископ Кёльнский получил герцогство Вестфалию, созданное из Кёльнской и Падерборнской епархий старого герцогства Саксонского. Ключевое политическое положение на северо-западе Германии, которое создало это богатое пожертвование для архиепископства Кёльнского, в будущем станет объектом домогательств Виттельсбахов, Габсбургов и Бранденбург-Пруссии. Епископ Вюрцбургский тоже получил герцогство – в Восточной Франконии.

Последние годы царствования Фридриха были расцвечены богатством: на Пятидесятницу 1184 г. посвящение в рыцари его сыновей Генриха и Фридриха было отпраздновано пиром, который объединил всех рыцарей и менестрелей Европы. В 1187 г. на Майнцском рейхстаге император взял в руки крест. 10 июля 1190 г. Фридрих утонул во время купания в реке Салеф, и крестовый поход закончился неудачей.

Пропаганда и поступки императоров-Гогенштауфенов окружали их империю – Sacrum Romanum Imperium – ореолом. Империя с таким ореолом предстает перед христианским миром как наивысший и уникальный представитель политической власти. Эти самостилизация и намеренное самовозвеличивание продолжаются до смерти Фридриха II (1250). Литургии в империи только тогда имеют смысл, когда есть понимание того, что эти императоры (Фридрих I, Генрих IV и Фридрих II) и их единомышленники постоянно помнили о том, что империя находилась в состоянии постоянной осады.

Для немецких монахов XI и XII вв. (как и позднее для Лютера и его духовных сыновей) осаждающим был alt boese viant (собирательное название, данное в эпоху Гогенштауфенов дьяволу и всем его земным пособникам). Во времена Фридриха I и его преемников Священной Римской империи угрожала сильная оппозиция внутри Германии, но прежде всего враждебно настроенные папа и император Византии. Французские, англо-норманнские, норманнские и испанские короли были возмущены превосходством империи и намеренно стремились – в этом были убеждены государственные деятели-Гогенштауфены – подорвать ее. Противостояла этой разносторонней атаке такая же целеустремленная политическая и религиозно-политическая деятельность этой самодельной Священной Римской империи.

В годы решающего десятилетия 1157–1167 гг. главным действующим лицом и пропагандистом в империи был Райнальд Дассельский. Рожденный в знаменитой саксонской семье графов Нортхеймов, Райнальд пошел в школу в Хильдесхайме и стал каноником и настоятелем его собора. Хильдесхайм был местом, где стояли древние каменные церкви и монастыри, окруженные крепкими стенами, где встречались Бог и мир. Период его расцвета был в X в. под руководством и художественным покровительством Бернварда и Готарда. В XII в. члены соборного капитула, имевшего высокую репутацию во всей Германии, все еще наслаждались былой роскошью и церемониями. Райнальд никогда не забывал о своей связи с Хильдесхаймом, и когда он стал канцлером империи, то сделал капитулу подарок в виде двенадцати mansi[6]с оговоркой: в качестве напоминания о его благодеянии каноники должны были каждый год устраивать торжество на полученные с них доходы.

Райнальд произвел нечто вроде ажиотажа в начале своей карьеры, успешно воспротивившись декрету, который обсуждался на Реймсском соборе в 1148 г., и запрещал священнослужителям носить меха ярких цветов. «Человека делает одежда». Общественные классы и отдельные люди (всегда благородного происхождения) давно уже вели споры по вопросам «чести» и старшинства, стремясь добиться признания их особого положения через соблюдение протокола, где кому сидеть и стоять, и права носить роскошные одежды и выставлять напоказ особые эмблемы. Точно так же Райнальд боролся за honor imperii – правовой статус и достоинство империи, которые многие ее враги преуменьшали.

Он был решителен, когда встретился с королем Франции Людовиком VI на мосту через Рону у Сен-Жан-де-Лон 18 сентября 1168 г. и заявил, что лишь император имеет право выбирать папу. Его суверен Фридрих I предположительно пригласил провинциальных королей (armen kunige, kunegelin, как писали поэты того времени) с целью обсудить окончание раскола. Но у них не было права назначать папу, и они первыми стали бы возражать, если бы император вмешался в назначение в какую-либо из их епархий. Архиепископ Райнальд Кёльнский был полностью в своей стихии, когда в 1167 г. возглавил своих рыцарей в бою против римлян под Тускулумом и одержал победу.

Райнальд распорядился написать фреску в церкви Святого Патрокла в Соесте, изображающую королей Иудеи в своих священных коронах и священные символы власти своего короля и императора Фридриха I. Как самую драгоценную добычу Райнальд увез из побежденного Милана реликвии Трех Королей и доставил их в Кёльн; и именно Райнальд приступил к канонизации Карла Великого. Священные короли Иудеи и Карл Великий были привлечены для того, чтобы укрепить honor империи и могущество ее императора – их преемника, их сына, их «наследника».

Но империя подверглась нападению. Это было доведено до сведения немцев, живших в начале пятидесятых годов XII в., в Ludus de Antichristo – пьесе, сочиненной и, вероятно, исполненной в монастыре Тегернзее, основанном императором[7].

У этой «Пьесы об Антихристе» есть сугубо немецкие черты, характерные для империи в годы правления Гогенштауфенов. Это уникальная драматическая иллюстрация программных фраз, которые встречаются в императорских манифестах, адресованных «всем верующим в Бога и империю», и занудно твердят о том, что христианский мир в своем благополучии зависит от одного истинного и законного земного представителя Короля Королей и Императора Небесного. Фактически он зависит от доброты и милосердия императора Фридриха, чьи clementia, honor и imperium являются отражением божественного величия. Ludus – это прославление императорской литургии.

Сцена состоит из двух возвышающихся трибун, повернутых друг к другу (этим она напоминает старые, построенные в романском стиле немецкие соборы с их двумя полюсами – восточным и западным, предоставляющими место для двух хоров). На западе (хорошем западе, сильном тем, что накапливает силу) мы видим папскую власть, христианский мир и императора, по обе стороны которого стоят греческий и французский короли. На востоке (апокалиптическом востоке) стоит храм Владыки, одна из боковых башен которого – это король Иерусалима, а другая – евреи, древний избранный народ. В этой напряженной обстановке французский и греческий короли заявляют о своих притязаниях, а король Вавилона борется с императором и христианским миром, таким образом раскрывая себя как предвестника Антихриста.

Первый посыл этой литургической драмы состоит в том, что империя пришла в упадок из-за desidia или неудач предыдущих правителей. Через наказание нечестивых мелких королей император возрождает империю и возвращает ей ее былое положение. Император – это глава церкви, христианского мира. Папа сидит молча, как манекен, на троне императора: он должен уступить ему точно так же, как когда-то «брат Лео» уступил Карлу Великому.

Язычество, опираясь на ratio (первая направленная атака на рациональную схоластику французов), ссылается на множественность богов. Но существует лишь одна Fides – одна-единственная религиозно-политическая вера: один Бог, одна церковь и христианство, один папа, один император. В этом месте пьесы церковь поет гимн Троице[8]. Есть стихотворение Вальтера фон дер Фогельвейде, в котором семья Гогенштауфен, идущая в литургической процессии на торжественную коронацию, является символом Троицы.

После того как угаснут последние остатки христианского мира, Антихрист начинает свою разрушительную работу. Это может случиться лишь тогда, когда император, сначала наказавший французов и победивший короля Вавилона и неверных, положит свои корону и скипетр на алтарь Иерусалима. Лишь когда империя отречется от царствования, Антихрист может праздновать победу.

«Лицемеры» (еретики вроде Арнольда Брешианского) подготавливают для него путь. Они утверждают, что Бог не любит богатое имперское духовенство. Антихрист – новый Король Королей требует и получает божественное поклонение от королей мира.

Теперь автор пьесы делает резкий выпад против французов. Они, по его утверждению, заранее обнаружили ritus – религиозно-политический стиль, присущий Антихристу. Своей богословской хитростью, своим дьявольским диалектическим псевдомастерством они помогли ему взойти на трон. Не оказывая сопротивления, французский король подчиняется Антихристу и принимает его дары. Единственно от кого исходит сопротивление – это германский народ, populous furibundus[9], который трубит в рога против его religio. Малозначимые короли, которые повели свои армии на германского короля (он назван так, потому что теперь он отрекся от короны императора), получают отпор. Германский король поет гимн «Родине», в котором говорится о крови и чести, коварстве и обмане врага. Здесь лексика затрагивает струны, поразительно знакомые из нашего недавнего прошлого.

В конце концов, и это чрезвычайно интересно с точки зрения человеческой психологии и метаполитики, Антихрист творит чудеса (излечивает прокаженного и оживляет мертвого воина), что покоряет даже набожных и воинственных германцев. Вера германцев в политические чудеса, в которой тесно переплетены сила и магия, иррациональная вера в спасительную силу и харизма вождя, была активизирована Гитлером, когда он говорил о «провидении».

Антихрист убивает воскресших пророков Еноха и Илию, которые сорвали с него маску, разрушает синагогу и требует от королей, чтобы они почитали и поклонялись ему и присутствовали на его торжественной коронации. И лишь теперь его уничтожает удар молнии, посланной истинным Императором Небесным. В пьесе есть два кульминационных момента, и оба они – это сцены коронации; одна – сдача имперской короны императором Иисусу Христу, Королю Королей, а другая – попытка Антихриста самокороноваться.

Фридрих I придавал огромное значение празднованию церковной литургии как литургии Священной Римской империи. Имперские рейхстаги проводились таким образом, чтобы они совпадали с коронационными празднествами (которые в этой форме восходили еще к Оттонам) и с большими церковными праздниками. Четвертое воскресенье Великого поста – Воскресенье радости, в церковной службе которого содержится ссылка на город мира (Jerusalem, id est visio pacis Jeruscholajim) и пришествие царствия небесного, было излюбленным временем для таких важных церемоний. Коронация Фридриха королем Германии состоялась в Воскресенье радости 1152 г. Согласно Оттону Фрейзингскому, на этой коронации присутствовал Христос и как король, и как священник, так как в тот же день другой Фридрих был рукоположен епископом.

Для Гогенштауфенов все имперские рейхстаги носили характер божественной службы; они были публичными актами царствия небесного. Как представитель cheisir aller kunige – Императора всех королей – Фридрих как король королей надевал императорскую корону. Имперский рейхстаг, состоявшийся в Фульде в Вербное воскресенье 1157 г. (день, когда в церкви празднуется вступление короля-Христа в Иерусалим), призвал верующих империи бороться с дьявольской superbia – иными словами, с бунтарской гордостью миланцев. Вюрцбургский рейхстаг, состоявшийся в Троицын день 1165 г., стал днем, когда немецкие епископы давали клятву верности, связывающую их с антипапой Фридриха Пасхалием III. На Рождество 1165 г. имперский рейхстаг был созван в Ахене, на котором был канонизирован Карл Великий. Посвящение в рыцари сыновей императора состоялось на Троицын день 1184 г. Curia Christi (суд Христа) – рейхстаг Священной Римской империи был созван 27 марта 1188 г. в Майнце. На этом рейхстаге император уступил место председателя Христу и приготовился к «путешествию» – военной кампании, которая должна была перенести его в erbelant Христа. С Воскресенья радости 1152 г. по Воскресенье радости 1188 г. прошел впечатляющий полный круг церемоний, в котором намеренно и неразрывно связаны пропаганда, церковные и имперские акты, провозглашение притязаний империи, объявление войны, решений суда и стилизованная самопрезентация.

Задачей Григория VII и его реформаторов, равно как и схоластики, развивавшейся в Париже в XII в., было отделить Бога от мира (сначала от «грешного» мира, затем от рационального имманентного мира, внутри себя подчиняющегося только законам природы); григорианцы были неистовы в своем подходе – радикальном и агрессивном (в монашеской и аскетической манере); схоласты – умеренны, научны и рациональны. Поддерживаемая давней уверенностью (корни которой уходили в первобытную магию) в том, что великая гармония объединяет Бога, мир, космос, человека, животных и предметы, – уверенностью, которая на народном уровне была все еще нерушима, пропаганда Гогенштауфенов начала демонстрировать, что Бог и мир принадлежат друг другу, как и император, имперское духовенство и папа. Император и папа правят бок о бок как равные. Так это казалось германским церковникам, итальянским законоведам и даже современнику-негерманцу Викентию Кадлубеку, который был поляком. Составитель Schwabenspiegel («Швабское зерцало») – великого сборника германского права XIII в. – тоже придерживается этой точки зрения. Regnum и sacerdotium неразрывно связаны друг с другом. Всякий, кто стремится разделить их или столкнуть друг с другом, является врагом Бога и империи.

Ecclesia – церковь – это единый христианский мир, в котором император несет мирской, а папа – духовный меч; и всегда понимается, что, как высший адвокат и защитник церкви, император имеет право и обязанность заботиться о том, чтобы все в ней было организовано по справедливости: его предписание действует в Риме, как и в каждом городе и деревне Священной Римской империи. Следует подчеркнуть, что император не претендует на «мировое владычество» в современном тоталитарном смысле этого слова. Он уступает менее значительным королям – вассалам империи (королю Богемии, например) право осуществлять эту заботу о церквях в своих собственных землях.

Был один Бог, одна церковь, один император. Соответственно Фридрих адресовал свои хартии и указы «верующим в Христа и империю». Благодаря своему титулу как представитель божественного величия он имел право вознаграждать «добрых людей», чья вера в империю была ортодоксальной, и наказывать «дурных». Восставший против империи был в равной степени бунтовщиком против императора-Христа.

Райнальд Дассельский постепенно создал императорскую литургию возмездия, которое было не случайным деянием отдельного лица, а решением, достигнутым согласно строго предписанному ритуалу. Вероятно, самой впечатляющей и устрашающей литургией такого рода была литургия, состоявшаяся в Милане в марте 1162 г. в день императорских именин, когда капитуляция голодавших миланцев была превращена в ритуальное зрелище. У зрителей складывалось впечатление, что его постановщики намеревались воспроизвести в сакральной имитации Страшный суд, картины которого можно увидеть на порталах романских соборов, где Христос выступает в роли наводящего ужас судьи. Папа Александр III уже бежал до свершения этого возмездия во Францию. Литургия начинается со сцены, когда Фридрих сидит на троне, как это было в городе Лоди, верном императору. Под звуки труб (вот он, Страшный суд!) выходят один за другим жители Милана с женами и детьми и простираются ниц. На следующий день император озвучивает свой приговор. Как бунтовщики против Бога, императора и христианского мира, все они выразили непокорность и заслуживают смерти. Затем император объявляет о разрушении гордого и красивого города Милана и депортации его населения. Он выступает в роли judex rex tremendous – внушающего благоговейный страх короля-судьи, исполняющего приводящий в трепет ритуал, в котором тесно переплетены страх и «радость»: «радость» от милосердия императора, перспективы помилования им. Приходит время проявить императорское милосердие как божественное. Его приговор – приговор Бога: ex sententia divina… ponimus.

Мы уже видели, что решения, хартии, наказания, награды и прощения в империи являлись актами, приписываемыми Богу. Это отождествление, которому в середине XII в., казалось, не было границ, побуждало людей к открытому протесту и оппозиции. Иоанн Солсберийский – великий английский гуманист, закончивший свои дни на посту епископа Шартра, вопрошает: «Кто назначил германцев судьями над христианскими народами?» Города Ломбардии при всем своем уважении к империи боролись за то, чтобы заставить императора обращаться с ними так, как предписывали правовые формы мирской практики – кодекс, весьма далекий от той сакральной справедливости, в которой сливались одно с другим узаконенные заявления Бога, императора и империи.

Генрих Лицемер, который, наверное, единственный среди эльзасской знати встал в оппозицию к императору, называет Фридриха Барбароссу в своей сатирической поэме «Рейнард Лис» (1182) «королем Беззаконие», обманутым обманщиком, человеком, принимающим ложные решения. Бертольд Церинген, писавший королю Франции Людовику VII, называет императора «губителем законов». Люди не доверяют императору и не верят в Священную Римскую империю; будущее оглядывается назад, и то же самое в ретроспекции делает прошлое. В качестве цены мира с городами Ломбардии Фридрих потребовал от них признания Ронкальских постановлений, составленных юристами Болоньи. Кристиан Майнцский, который вел переговоры по поручению императора, выдвинув это требование, сослался на Генриха IV, который утверждал, что честь империи требует возврата к такому правовому положению в Италии, которое существовало при нем. В ответ правоведы Ломбардии указали, что ни один живущий человек не может помнить установленного «императором Генрихом» порядка и, более того, указанный «император» был не ортодоксальным христианским правителем, а тираном. А далее они сказали, что честь империи требовала придерживаться этой точки зрения, так как этот «император» поднял руку на папу Пасхалия, уничтожил много церквей и ослеплял епископов. Людям, живущим в настоящем времени, лучше не вспоминать такие зверства.

И перед нами появляется портрет «императора-варвара», в котором черты Нерона смешались с воспоминаниями о «преступлениях», совершенных разными правителями из более близкого прошлого. Ясно, что этот образ тирана-чужеземца был широко распространен в Италии, а также оказал влияние на некоторых антигермански настроенных интеллектуалов за границей.

Фридрих Барбаросса знал, насколько серьезным атакам подвергается его империя. В ходе своего длительного конфликта с папой Александром III он стал понимать, что договор с этим папой жизненно необходим, если его власть должна быть признана законной. Организация мероприятий по празднованию заключения мира в виде впечатляющих церемоний, которые состоялись в Венеции 24 и 25 июля 1177 г., таким образом, представляет собой исключительную важность. Это был еще один значимый момент в литургии Священной империи, как становится ясно из отчетов, написанных двумя очевидцами Бодо и Ромуальдом, которые были приверженцами Александра III.

Первая встреча императора и папы произошла 24 июля. Совершив ритуальное снятие с себя императорской мантии, император простерся ниц, как грешник, перед папой и поцеловал его ступню. За этим ритуальным «самоуничижением» немедленно последовало ритуальное «возвышение», когда папа со слезами на глазах поднялся на ноги теперь как император Фридрих, превратившийся из «льва» в «ягненка», и подарил ему поцелуй в знак мира. Это было сигналом для собравшихся немцев громко провозгласить миру (excelsa voce, как пишет Ромуальд, с молитвой Te Deum, которая достигла звезд, как пишет Бодо) о том, что regnum и sacerdotium снова в согласии. Затем император повел папу Александра, шедшего по правую руку от него, на клирос собора Святого Марка и получил его благословение. Высший защитник христианского мира в должной форме возобновил свой протекторат над церковью.

Союз между императором и папой был продемонстрирован на следующий день (День святого Иакова)[10]с розгой в руке Фридрих сначала изгнал мирян с хоров (это место предназначено для священнослужителей, рукоположенных), а затем расчистил папе путь к алтарю. Во время этой мессы пело только немецкое духовенство, причем самым старательным образом, а император оставался на клиросе со своими немецкими священнослужителями. Большинство ведущих епископов имперской церкви ранее были заклеймены как «раскольники» за борьбу на стороне Фридриха и чтение соответствующих проповедей; некоторые даже были назначены на свои должности Фридрихом и одним из его антипап. Теперь Александр принял их назад в лоно Римской церкви. После евангельского чтения папа произнес проповедь о мире; затем император и князья поднесли папе подарки, напоминавшие золотые и другие дары Трех Королей, поднесенные Королю-Христу. Наконец, папа дал императору причастие. Фридрих, которого сначала называли «раскольником», «экс-Августом» и «тираном», снова стал священным императором.

1 августа в венецианском дворце Аквилейского патриархата (Аквилея обычно занимала посредническое положение между империей и Римом) состоялся праздничный пир в честь заключения мира. По правую руку от папы сидел император, по левую – архиепископ Ромуальд Салернский, который недавно заключил договор с императором от имени короля Сицилии, тот самый Ромуальд, который так скрупулезно описывал произошедшие события. В своей речи папа Александр дает полную волю своей риторике: этот день сотворил Всевышний для императора, который был еретиком и был отлучен от церкви, он был мертв, а теперь снова ожил; пусть весь мир радуется этому чудесному миру. Una fides, unus Dominus, una sit et ecclesia (Одна вера, один Бог и одна церковь – лат.).

Одна вера, один Бог, одна церковь – папа толкует это по-своему. Он, папа, привел императора назад к единству с церковью Христовой. В своем ответе (произнесенном на немецком языке, который переводил Кристиан Майнцский) Фридрих признается, что, будучи грешником и склонным к совершению ошибок, он позволил себе скатиться в семнадцатилетнюю войну против Александра, так как слушал подсказки от дурных людей. Но император, как искусный дипломат, не мог допустить, чтобы это признание стало слишком громким. Для него оно не означало отказ ни от своих притязаний, ни от своего законного положения, как он его понимал. Письменное изложение мирного договора, выпущенное для Александра III 17 сентября 1177 г., повторяет давнюю религиозно-политическую формулировку, которую Фридрих использовал в начале своей борьбы за обновление Sacrum Imperium четверть века назад: его императорское величество напрямую уполномочен Царем Царей сохранять мирный порядок во всем мире. Сам Бог назначил его, Фридриха, быть императором Римской империи и ее владыкой.

Немецкие, провансальские, ломбардские и итальянские поэты пели хвалу Барбароссе, когда тот был на вершине своего могущества. Его дядя – епископ Оттон Фрейзингский, великий исторический мыслитель средневековой Германии – видел во Фридрихе князя мира, спасителя распадающейся империи, человека, несущего христианскому миру здоровую жизнь, безопасность и вселенский мир – pax et securitas. Гордый сын Фридриха Генрих VI (1190–1197) возвел империю на пик могущества и вверг ее в конфликты, которые должны были привести империю к катастрофе. Возможно, Генрих был minnesдnger, если он действительно был автором песен, приписываемых «императору Генриху». Он был очень хорошо образован и боролся за то, чтобы достичь самых далекоидущих притязаний империи. Через свою жену Констанцию он считал себя наследником всех норманнских владений: он хотел присоединить к империи Тунис, Триполи и Балканский полуостров. Так как норманны ходили на своих быстроходных кораблях в Константинополь, политическим воображением Генриха овладела идея захватить еще и этот приз, прославленный своей красотой и сказочным богатством. Он планировал завоевать Византийскую империю или, по крайней мере, склонить ее к тесному союзу посредством брака или договора. Генрих VI смотрел на эту «восточную землю» глазами сокола, жаждущего добычи. Он устроил помолвку своего брата Филиппа – герцога Тосканского с Ириной – дочерью императора Исаака Ангела II и добился от преемника Исаака Алексея выплаты ежегодной дани. Короли Армении и Кипра (Левон и Амальрик) стали вассалами Генриха. Немецкие ministeriales (вассалы низкого происхождения, пожалованные дворянскими титулами) стали итальянскими князьями, а имперские официальные лица были введены в Папское государство. Он представлял себе, как сделает Германию, имперскую Италию и Сицилию широкой основой для наследной империи Гогенштауфенов, для чего он старался заручиться поддержкой немецких князей. Генрих добился того, чтобы его сына Фридриха, рожденного чуть ли не за три года до своей смерти, выбрали его преемником.

На протяжении своего царствования Генрих VI был окружен и жил под постоянной угрозой заговоров и бунтов сначала Генриха Льва, а затем норманнской оппозиции, с которой была связана его собственная жена Констанция, и, наконец, был большой заговор в Северной Германии, который поддержала Англия. То, что императору удалось вырваться из этого круга угроз, произошло благодаря невероятной удаче. Король Ричард Львиное Сердце нажил себе врага в лице герцога Леопольда Австрийского в то время, когда оба они находились в войске крестоносцев и стояли перед Акрой. Ричард отправился домой сухопутным путем, путешествуя переодетым из страха перед своими многочисленными врагами. Но он был узнан на постоялом дворе в Эрдберге рядом с Веной. Леопольд захватил его, держал в плену в замке Дюрнштайн и, в конечном счете, доставил его императору, который знал, как наилучшим образом использовать такой прославленный приз. Он вынудил Ричарда дать обещание умиротворить своих союзников в Германии, выплатить огромный выкуп и дать клятву чтить его. Ричард находился в чрезвычайно затруднительном положении. Вероятно, он испугался, что император передаст его врагам в Англии, и, возможно, слышал, что последние предлагали императору значительные суммы денег для удержания Ричарда в плену.

Именно Генрих VI при поддержке Ричарда и городов Пизы и Генуи снарядил первый флот империи. Этот флот перевез его армию крестоносцев в Палестину. Император взял крест на рейхстаге в Бари в 1195 г. и назначил свою жену Констанцию регентом Двух Сицилий. Волнения и заговоры в Сицилии помешали ему самому сесть на корабль, и он умер в Мессине 28 сентября 1197 г. В Италии немедленно вспыхнули восстания, и немцы были изгнаны Констанцией из Сицилии. В Германии началась война. Брат Генриха Филипп Швабский принял корону лишь после колебаний. Тем временем оппозиция выбрала королем Оттона IV – любимого племянника Ричарда Львиное Сердце и сына Генриха Льва. Папская власть, которая уже отлучила от церкви умершего Генриха VI, теперь предала анафеме Филиппа Швабского и в лице Иннокентия III вмешалась во внутренние распри Германии на стороне Вельфов. В период между 1198 и 1208 гг. Германию опустошали гражданские войны и споры о правопреемстве.

Претендентами на корону были двое молодых людей, которые радикально отличались друг от друга по характеру и наклонностям. Филипп был утонченным, деликатно воспитанным, «приятным молодым человеком», по описанию Вальтера фон дер Фогельвейде, аристократом в лучшем смысле этого слова. Шестнадцатилетний Оттон вырос в период ссылки Вельфов при англо-норманнском дворе; он был жадным, жестоким и внутренне неуверенным. Некоторые приписывали ему план превращения борделей в публичные заведения. Таков был кандидат, которого всеми возможными средствами продвигал Иннокентий до тех пор, пока, к своему ужасу, не понял, что Вельфы имели в виду распространить его власть на Италию до самой Сицилии, так что от него папа римский должен был страшиться самого худшего. Тем временем начиная приблизительно с 1204 г. Филипп начал делать успехи. Но пока папа медленно подбирался к нему как к вероятному победителю, Гогенштауфен был убит в епископском дворце в Бамберге баварским графом палатином Оттоном Виттельсбахом.

Филипп был убит 21 июня 1208 г. 4 октября 1209 г. Иннокентий короновал в Риме императором Оттона IV. В конце ноября вернувшийся к своему плану завоевания Италии Оттон был без промедления предан анафеме Иннокентием, который затем согласился на избрание своего подопечного Фридриха Сицилийского антикоролем.

Фридрих начал свое восхождение к власти с того, что поехал в Рим, чтобы стать вассалом Иннокентия III путем отказа от Сицилии в пользу своего сына Генриха и вступления в союз с королем Франции Филиппом Августом. Немецкая поддержка Гогенштауфенов быстро набирала силу.

Судьба империи была решена в одном-единственном сражении, в котором противоборствующими сторонами были: с одной стороны французская монархия, а с другой – англо-норманнская монархия и ее союзники Вельфы. В Бувене (к юго-востоку от Лилля) 27 июля 1214 г. Филипп Август разгромил численно превосходящее войско императора Оттона IV и послал своему союзнику Гогенштауфену позолоченного имперского орла с захваченного имперского штандарта. Немецкий летописец заостряет внимание на том, что эта битва произошла в тот момент, когда репутация немцев среди иностранцев начала ухудшаться.

Удача покинула Оттона, и он умер в 1218 г. Вейт Валентин (немецкий историк гугенотского происхождения) назвал Фридриха II «первым европейцем»; для его современников он был «наводящим ужас на весь мир», «удивительным преобразователем», и как такового его боялись, уважали, сильно ненавидели и, вероятно, совершенно не любили. Однако до этого он был enfant humiliй – униженным ребенком. Жорж Бернанос, мучительно сознававший, что христианство позорит себя и что Европа соскальзывает во Вторую мировую войну, сказал то же самое об «устрашающем рационализаторе», которым был Адольф Гитлер.

Изначально Фридриха должны были назвать Константином – программным именем, которое оповестило бы весь мир о притязаниях его отца-норманна, о его вере в Римскую империю и общих намерениях. Фридрих Роджер, как его на самом деле назвали, был сыном матери, которая ненавидела всех немцев, включая своего мужа. Вскоре ставшего сиротой живого и чрезвычайно одаренного ребенка уже стали перебрасывать с рук на руки, он был никому не нужен и все время был окружен придворными и интриганами. Он вырос в комфорте, но в состоянии внутренней изоляции и духовного пренебрежения в стране, где бедность, роскошь, рабство и жесткое правление были открыто на виду и где были перемешаны норманнские, сицилийские, арабские, греческие, еврейские, латинские и итальянские элементы.

«Еврейскому богу не следовало бы столь громко хвалить землю, которую он дал своему народу, если бы он знал о моем сицилийском королевстве» – так будто бы сказал Фридрих в Палестине. Нищенствующие монахи, владыкой которых был папа, проповедовали против императора на площадях и улицах Италии; пропаганда против этого свободного духа, этого «антихриста» распространялась из уст в уста по всей Европе.

Культура двора Фридриха II на Сицилии и в Апулее принадлежит к той культуре «Трех колец», которая стала знакомой публике более поздних столетий через притчу о кольцах в «Натане Мудром» Лессинга. Замечание Фридриха о трех великих самозванцах – Моисее, Христе и Мохаммеде – имело хождение в этой средиземноморской культуре, которая простиралась от Багдада до Толедо. Оно в негативной форме выражало факт плодотворного сосуществования между еврейской, исламской и христианской культурами. У Фридриха были родственные ему души из числа его собственных современников, среди которых Альфонсо Ученый (Альфонсо Мудрый – это неправильный перевод), который по материнской линии был потомком Гогенштауфенов и в 1253 г. был кандидатом на главу империи, а в следующем поколении – Диниш (Дени) Португальский (1279–1325). Альфонсо был большим покровителем знаний, делал заказы на переводы с еврейского и арабского языков и основал в Севилье латино-арабское учебное заведение для врачей и учителей обеих религий. Как правитель Мурсии он уже основал школу для христианских, еврейских и исламских детей. Как утверждается, Альфонсо сказал, что, если бы с ним посоветовались относительно создания мира, он бы устроил в нем все гораздо лучше; сказать это мог в равной степени и Фридрих II. Диниш, основавший университет в Лиссабоне (позднее переведенный в Коимбру), был похож на Фридриха-поэта. Он осуществлял «программу улучшения», напоминавшую деятельность Фридриха в своем централизованном Сицилийском государстве: он строил каналы, поощрял сельское хозяйство и зарубежную торговлю, ввел контролируемую экономику и очень «современную» налоговую систему, которая, по-видимому, тяжело сказалась на его подданных.

У Фридриха II были большие технические таланты. Он экспериментировал с природой, и его враги утверждали (голословно), что он даже проводил смертельные эксперименты на живых людях. Его университет в Неаполе, который он основал в противовес папскому университету в Болонье, можно назвать первым современным «государственным» университетом. Его целью было обучение чиновников, юристов и врачей для служения государству. В хартии об основании университета есть положение о больших финансовых наградах и высоких постах для профессорско-преподавательского состава и о стипендиях и дешевом жилье для его студентов.

Фридрих II хотел превратить ведение политики в высокое искусство наравне с войной и охотой – искусство, требующее важности цели, мастерства и уважения к интересам партнеров. Этот чрезвычайно рациональный подход особенно очевиден в его политике в Германии. Фридрих был готов признать, что светские и церковные магнаты добились территориального суверенитета, и подтвердил Constitutio in favorem principum, которую князья силой вырвали у его сына Генриха в Вормсе в 1231 г. В этом документе князья впервые названы «территориальными правителями» – domini terrae. Landfrieden (законодательный запрет использования военной силы для разрешения внутренних конфликтов в Священной Римской империи. – Пер.) Майнца, 1235 – первый закон империи, опубликованный на немецком языке, косвенно определяет империю как союз князей в рамках монархии. Наряду с владениями князей, которые в основной массе являются независимыми в отношении внутренней политики, существует разновидность имперского правления, воплощенная в судье имперского Верховного суда (Reichshofrichter). Цель императора состояла в том, чтобы укреплять суды, охранять коммуникации и сохранять оставшиеся имперские regalia (права и привилегии). Здесь мы уже находим существующие in nuce те самые вещи, которые горстка имперских чиновников продолжала защищать до самого конца империи в 1806 г.: имперское судопроизводство, безопасные пути сообщения и немногие права императора.

Отлученный от церкви Фридрих II был рациональным – что шокировало его врагов – в том, как он исполнял свои обеты, данные перед крестовым походом. Он вел переговоры с мусульманами, чтобы получить королевство, включающее Иерусалим, Вифлеем, Назарет и прилегающее побережье. Он гарантировал мусульманам свободу вероисповедания в мечети Омара в Иерусалиме, заключил с ними перемирие на десять лет и короновался королем Иерусалимским короной Давида. Когда Наполеон короновался в соборе Парижской Богоматери, то рядом с ним стоял папа римский; патриарх Иерусалимский ответил на самокоронование Фридриха отлучением от церкви.

Император разумно строил свое государство на Сицилии и в имперской Италии. Он назначал имперских чиновников, ввел бюрократическую систему налогов и судов и собрал воедино армию наемников и флот. Он возвел укрепления в стратегически важных местах и использовал младших рыцарей с целью сломать противодействие высшей знати.

Чрезвычайно рациональное укрепление своей власти на Сицилии и в Италии привело Фридриха к столкновению с таким же рациональным стремлением к власти пап, которые с целью обеспечить свои права и притязания использовали все нерациональные религиозные и религиозно-политические движения, которые находились в их распоряжении. Папы видели во Фридрихе смертельную угрозу; он игнорировал или легко относился к их правам и требованиям, в то время как его владения, с одной стороны, на Сицилии и в Южной Италии, а с другой стороны, в Северной Италии и Тоскане держали Папское государство в тисках. Отсюда и призыв к крестовому походу против «антихриста» Фридриха, проповедуемый с таким рвением проповедниками и публицистами, нищенствующими монахами, итальянскими и негерманскими сторонниками курии.

Бернард Клерво возвеличил папу как представителя Христа, помазанника Божьего, Бога Фараона (vicarious Christi, christus Domini, Deus Pharaonis). Иннокентий III занял такое же зловеще возвышенное положение, которое Альвар Пелагий позже недвусмысленно охарактеризует так: как «Бог Фараона» папа был Богом императора – Papa est Deus imperatoris. Ответ Фридриха II на притязания папы быть единственным представителем Бога на земле представлял собой императорский мессианизм. Он провозгласил свое послание с алтаря собора в Пизе (городе, верном императору и впоследствии ставшем убежищем для радикальных последователей Иоахима Флорского – противников папы): Бог создал пост императора для поддержания мира, безопасности и справедливости на земле; империя – это божественная институция; ее права, суды, указы священны; ее император назначен непосредственно Богом.

Имперские чиновники и пропагандисты проповедовали идеологию империи, которая даже еще больше выдвигала на первый план темы и формулировки, уже продвигаемые имперской канцелярией под руководством Райнальда Дассельского. Во многих их высказываниях и заявлениях звучит зловеще гибридная нота: они на самом деле «византийцы», но во враждебном смысле. Создается впечатление, что религиозно-политическая идеология расплющивается с холодным расчетом. Если кратко: все, что имеет отношение к императору – его двор, суды, законы, торжественные мероприятия, – должно быть священно и нерушимо.

Специально делается попытка смешать священный характер древнеримской imperium, мистический аспект древнеримской политики и искусства управлять государством с христианским самодержавием. Император – наследник Христа и его преемник. Ези – место, где родился Фридрих, ставится в один ряд с Назаретом, проведены аналогии между стремлениями императора к миру в течение всей его жизни и жизнью Иисуса. Нам предлагают сравнить «страдания» императора (при выполнении этой титанической задачи) с муками Иисуса Христа.

Эта чудовищная наглость становится более понятной, если учитывать некоторые ее причины. Сначала была неумеренность притязаний пап, которой (как казалось Фридриху и его единомышленникам) можно было воздать «должное» такой же неумеренностью со стороны императора. Люди, находившиеся вне круга императорских сторонников в Италии, ощущали неотложность нахождения какого-то противовеса папизму такого рода. Данте, возможно, осудил бы Фридриха II на ад, но он принимал многое из его имперской идеологии. Если сейчас император был «облечен» старыми и более новыми сакральными именами, титулами и символами власти (как в вестготской Испании в те времена, когда короли сначала принимали церковное помазание и проходили коронацию), это должно было защитить его от никогда не кончающихся заговоров и покушений на его жизнь. Несколько раз преданный анафеме и отлученный от церкви Фридрих никогда не был вне опасности.

Фридрих был окружен вероломством, предательством, интригами и заговорами. Его сын Генрих присоединился к ломбардцам, когда те подняли мятеж в 1234 г., и умер в плену у своего отца в 1242 г. Канцлер Фридриха Петр Винеа совершил самоубийство. В 1245 г. на Лионском соборе император был снова торжественно осужден, изгнан из церкви как еретик и низложен как император. В Германии Фридрих и его сын Конрад столкнулись с двумя один за другим анти-королями – Генрихом Распе и Вильямом Голландским. В Италии шли постоянные восстания против жестокого правления podestаs Фридриха, которые нужно было подавлять. В 1249 г. болонцам в конце концов удалось схватить незаконнорожденного сына Фридриха Энцо – короля Сардинии, который как генеральный легат возглавлял итальянское правительство; и он оставался их пленником до самой своей смерти в 1271 г.

Неугомонный, постоянно разъезжающий, уязвимый император умер 13 декабря 1250 г. во Фьорентино в Апулии.

Будучи императором, Фридрих II выбрал Юстиниана своим сакральным прототипом. Фридрих хотел, чтобы люди почитали его государство как «имперскую церковь» (imperialis ecclesia), в которой сам он был верховным священником справедливости, а его функционеры и чиновники – ее более низким духовенством. Род Гогенштауфенов был stirps caesarea – родом императоров, в котором императоры из «pius Aeneas» снова проживали свои жизни.

Иннокентий III и его преемники хотели, чтобы власть, которую они осуществляли над церковью и миром в своей ипостаси наместников Христовых (программный титул, придуманный Бернардом Клерво), понималась и признавалась в двойном смысле как юрисдикция наместников Христа как Первосвященника и Христа как Короля.

В период правления Каролингов люди считали короля преимущественно представителем Бога (vicarius Dei), во времена Оттонов и в начале правления Салической династии – vicarious Christi, в XII и XIII вв. титул vicarius Dei получил новое дыхание жизни и новую основу. Папы разрушили старое единство церкви как христианского мира, в котором папа и император правили совместно бок о бок. «Sacerdotium уничтожил старую форму ecclesia universalis как свою провинцию; теперь на основе чисто функционального существования, все еще приписываемого ей, она начала строить церковную монархию – regnum ecclesiasticum» (Фридрих Кемпф).

Династия графов Сеньи стала известна в более позднее время просто как «графы» – Конти. Граф Лотарио Сеньи (его имя уносит нас в прошлое к старому королевству Каролингов Лотарингии) учился в Париже и Болонье, стал каноником-юристом и богословом и в 1190 г. – кардиналом. Став папой Иннокентием III (1198–1216), на пике своей карьеры он мог вообразить себя владыкой двух империй: западной Латинской империи и Восточной империи, созданной крестоносцами после своего зверского разграбления Константинополя во время Четвертого крестового похода (1202–1204). Эта империя хоть и была восточной, но тоже латинской, и папа был ее попечителем.

Как папа Иннокентий III – значительная фигура, но, в отличие от Григория VII, он не был по-настоящему творческим человеком. Этот вывод подтверждает Фридрих Кемпф – историк Папского Григорианского университета, который посвятил всю свою жизнь увлеченному исследованию достижений Иннокентия.

При восхождении на папский престол Иннокентий III обнаружил, что у курии уже есть вполне определенные политические цели: поддерживать власть сюзерена-папы в Южной Италии, расширять Папское государство и владения папы в Центральной Италии в соответствии с привилегиями, дарованными в прошлом императорами, и даром Матильды, а также укреплять и развивать власть папы как суверена в Папском государстве. Собственная программа Иннокентия в первые годы на посту понтифика состояла в том, чтобы возродить папское правление в Риме и Папском государстве, возвратить себе власть сюзерена в королевстве Сицилия и территории в Центральной Италии; то есть его целью было частично сосредоточить власть в Италии в руках папы.

Гогенштауфены назвали свою попытку реставрации императорской власти в Центральной Италии словом recuperatio (возвращение). Иннокентий III как итальянский лидер борьбы против германских «варваров» теперь приступил к «возвращению» земель, которые те оккупировали. Он также претендовал на роль сюзерена над королями Европы. Вассальная верность ожидалась от Португалии; король Петр II Арагонский в 1204 г. доверил папе опекунство над своим преемником, который был несовершеннолетним; а Польша, Венгрия, Галиция и Лодомерия, Сербия, Хорватия и Болгария – все они в разных формах подчинились власти папы. Оттон IV и Фридрих II начали называть себя императорами «милостью Божией и папы». Иннокентий видел в себе нового короля-священника Мельхиседека и вождя христианского мира в целом. Иоанну Английскому он, возможно, даже послал кольцо как символ инвеституры (папа римский Адриан IV послал кольцо с изумрудом Генриху II, когда тот планировал завоевать Ирландию в 1155 г.). Пока Филипп Швабский и Оттон IV соперничали за корону Германии, папа развивал идеологию, в которой утверждалось, что короли народов – это вассалы папы, а империя принадлежит ему и он вправе ею распоряжаться.

Важной идеей Иннокентия была мысль о том, что человек несет на себе коллективную вину рода или группы людей, и с этой идеей мы в XX в. печально знакомы. Филипп был для него неприемлем из-за своего происхождения из рода Гогенштауфенов, который был демонстративно враждебен церкви. Чтобы доказать это, Иннокентий приводил в качестве доводов длинную череду безобразий, совершенных Генрихом V, Фридрихом I и Генрихом VI. Использование истории в политических целях папами римскими в Средние века было одним из их самых сильных видов оружия. Папы действительно делали историю, выдумывая ее, и изобретали любой прецедент, необходимый в качестве юридического основания. То же самое происходило и на более низком уровне: в XII в. многочисленные подделки фабриковались в храмах Божьих. Когда дело доходило до придумывания прошлого, согласующегося с настоящими и будущими притязаниями, папам не нужно было смотреть назад дальше, чем правление Григория VII. Григорий вывел право папы взимать налог – пенсы Петра (пожертвования или платежи, производимые непосредственно Святому престолу католической церкви. – Пер.) во Франции из хартии, приписываемой Карлу Великому, которая относится к основанию странноприимного дома для паломников-франков в Риме. Григорий мог утверждать, что Саксония принадлежит Святому престолу потому, что две саксонские церкви были посвящены Князю Апостолов в день Карла Великого. Иннокентий III был полон решимости нанести королевству Филиппа Гогенштауфена сокрушительный удар путем поддержки его соперника. И как пишет Кемпф, «папа упоминает среди положительных качеств, рекомендующих Оттона IV, его происхождение из рода Вельфов и английского королевского рода».

Что еще более важно, так это ссылки Иннокентия семь раз за три года (1199, 1200, 1202–1203) на доктрину translatio (передача, перенос – лат.), предложенную на обсуждение в шестидесятых годах XII в. сторонниками Александра III (который, возможно, сам ее и придумал, когда был еще Роландо Бандинелли). Александр использовал угрозу «передачи» империи назад грекам, чтобы оказать давление на Фридриха I. Иннокентий III утверждал, что вопрос об империи и спорный вопрос о престолонаследии были вопросами, которые должен был решать папа, так как во времена папы Льва III пост императора был перенесен папской властью с востока на запад. В своем известном письме герцогу Бертольду Церингену, датированном мартом 1202 г., которое сам папа включил в первый сборник своих декреталий под заголовком Venerabilem, он заявляет, что церковь передала пост императора от греков немцам в лице Карла Великого. Святой престол был менее склонен посягать на электоральные права князей, потому что они проистекали от самого Святого престола.

Два французских канонических источника называют папу verus imperator, а в одном месте императора – vicarius papae. Папа – истинный император, а император – наместник папы. Каким головокружительным и одиноким было возвышение, на котором Иннокентий III видел себя сидящим на троне, мы можем понять из проповеди, которую он прочел римлянам в одну из годовщин своего рукоположения: «В самом деле, как вы сами видите, этот прислужник, поставленный над семьей, является наместником Иисуса Христа, преемником святого Петра, помазанником Всевышнего, Богом Фараона: он стоит между Богом и человеком, ниже Бога и выше человека, меньше Бога и значительнее человека, судьей над всеми и не судимым никем, так как апостол говорит: „Тот, кто судит меня, он же и есть Бог“». Мир людей был вверен заботам святого Петра во всей своей цельности, и власть для управления им была передана папе.

В Decretale per Venerabilem Иннокентий III защищает свои действия по легитимизации детей, рожденных у короля Франции Филиппа Августа вне брака, делая акцент на том, что французский король не признавал ни одного мирянина выше себя и поэтому он мог подчиниться юрисдикции Святого престола, не нарушая прав третьей стороны. Знатоки канонического права, которые отвергали имперское мировое господство, ухватились за этот пассаж как доказательство в свою пользу. Он также стал опорой и поддержкой французских королей и других монархов за пределами империи, которые желали утвердить свою независимость: «В своем королевстве король – император (и папа)!»

Иннокентий III претендовал на право назначать королей. Взятым из римской имперской конституции, этим правом сначала пользовались совместно император и папа; после спора об инвеституре мы видим, что император и папа действуют по отдельности. Для Иннокентия III это больше не означало устанавливать право править, а было просто вопросом пожалования более высокого ранга – и в этом почетном смысле он уступил это право императору, которого он сам возвысил, утвердил и благословил.

Много обсуждавшееся и часто цитировавшееся plenitude protestantis папы – его «притязание на мировое господство» объяснимо только тогда, когда становится понятно, что как римский епископ папа никогда не был уверен в «своем» городе. Всегда в глубине его души сидел страх стать одним из имперских епископов – подчиненным императора, двор которого находился то в Ахене, то в Риме, то в Палермо. Папы и их политики в курии панически боялись перспективы увидеть наследную империю Гогенштауфенов с базами на Сицилии и в Тоскане, которая может вступить в союз с антипапски настроенными римлянами-республиканцами и сделать папу своим пленником. Именно эта паника заставляла их строить заговор с целью искоренения всего рода Гогенштауфенов.

План папы истребить – это единственно подходящее слово – сыновей и наследников отлученного от церкви еретика Фридриха II должен был быть исполнен с помощью французов. Папа-француз Урбан IV (1261–1264) вовлек Карла Анжуйского – брата короля Франции Людовика IX – в войну с королем Сицилии Манфредом – единокровным братом короля Конрада IV, который умер в 1254 г. Манфред пал в сражении при Беневенто, а трое его сыновей томились от тридцати до сорока лет в строгом заключении у Анжуйской династии. Сын короля Конрада – молодой Конрадин пошел из Швабии на Рим, был избран римлянами сенатором, попал в плен Карла Анжуйского и 29 октября 1268 г. вместе со своим другом Фридрихом Австрийским был обезглавлен в Неаполе.

Площадь в Неаполе, перед мрачными и гнетущими зданиями которой последний из Гогенштауфенов встретил свою смерть путем казни, существует в наши дни так же, как и тогда. На этом месте революционное папство, крестовые походы которого с целью десакрализации империи начались при Григории VII, создало прецедент, который подготовил путь для десакрализации всех европейских священных монархий. Казни английских и французских королей (в ходе английских и французских революций) выделяются во время правления пап, так как казнь стоит обособленно и сильно отличается от убийства или даже цареубийства. Так, в то время как папа в качестве vicarious Christi «уничтожал» императора как vicarious Dei и vicarious Christi, из этого наместничества возникло еще одно.

Папская власть восторжествовала в империи Гогенштауфенов и сыграла свою роль в искоренении «позорного рода». Она царила в «христианской Европе», наводненной от Италии до Прованса, от Франции до Рейна, а вскоре также и в Богемии сектантами и другими врагами Римской церкви. Даже Рим редко был безопасен для проживания в нем папы римского хоть какое-то время. Духовные ресурсы папской власти были перенапряжены, истощены и отвлекались на пропаганду и крестовые походы против политических врагов папы.

Между 1250 и 1273 гг. Священная Римская империя была погружена в междуцарствие – «ужасное время без императора». Кандидаты выдвигались, но им не удавалось завоевать признание: Вильгельм Голландский (выбранный однажды антикоролем Конрада IV), Ричард Корнуэльский – брат Генриха III Английского, король Альфонсо Ученый. Италия тоже погрузилась в феодальные междоусобицы с гибеллинами и гвельфами, конфликтовавшими в городах и сельской местности, убивая и ставя вне закона друг друга и навешивая на себя ярлыки сторонников императора или папы, смотря по ситуации.

Кризис империи и кризис церкви было ужасно тяжело пережить. В Германии и Италии XII в. горький опыт стимулировал думающих людей изучать философию и богословие всемирной истории. Эти авторы, размышлявшие о прогрессе и упадке, сознательно или бессознательно поднимают для нас зеркало истории своей эпохи – эпохи, которая видела взлет и угасание империи, упадок и подъем церкви.

Тайные водовороты этого исторического мышления достигли Фридриха Гегеля, когда он, в свою очередь, размышлял над всемирной историей в последние дни Священной Римской империи, и они вновь возникают (некоторые из них поддаются четкому определению) в его философии. В Средние века это движение достигает своего пика в мышлении двух современников – Майстера Экхарта (1260–1327) и Данте (1265–1321). В конце XII в. оно сосредоточивается в Иоахиме Флорском, который в качестве исходного положения выдвинул приход «царствия» Третьей империи Святого Духа, в которой старая Священная Римская империя и старая папская церковь будут побеждены.

Появление таких личностей, как Руперт из Дёйца, Гуго Сен-Викторский, Ансельм Хафельбергский, Оттон Фрейзингский, Хильдегарда Бингенская, Экберт из Шёнау, Герхох Рейхерсбергский и, наконец, Иоахим Флорский, является беспрецедентным феноменом до тех пор, пока мы не достигнем небывалого изобилия последних дней империи – эпохи Гёте, Шеллинга, Гегеля и Гёльдерлина.

Немецкие ученые и богословы XII в., размышлявшие о значении всемирной истории, много рассуждали на разные темы. Они истолковывали всемирную историю как раскрытие Троицы (Руперт из Дёйца – самый первый пример этого). Они боролись с идеей прогресса: был ли прогресс постоянным возрождением – renovatio imperii – постоянным возвращением к тем же истокам и героическому началу или же есть развитие из этих истоков, которое превосходит то, что есть прошлое, и делает обновление чем-то большим, чем просто зло, греховная и еретическая практика, которую осуждают папские энциклики (вплоть до XIX в. и после него) как сущее? Существовал ли подлинный novus ordo, или должны были быть новые монашеские ордена, которые в настоящее время распространяются в церкви, реконструируемой монахами?

Глубокий пессимизм, такой, какой до сих пор держит в своих тисках немецкую набожность и духовность, наполнял немецких богословов XII в., когда они размышляли над судьбами империи и церкви. В восьмой, «апокалиптической» книге своей Historia de duabus civitatibus (двух городов – Христа и Антихриста) Оттон Фрейзингский обращает внимание на то, что тексты, которые он относил к «ослаблению» regnum, истолковываются другими с таким же напором применительно к Римской епархии. Оттон, епископ империи, ставит перед собой серьезный вопрос: где справедливость в большом конфликте между императором и церковью? Как такое может быть, вопрошает он, что упадок империи так тесно связан с возвышением церкви?

Всемирная летопись Оттона заканчивается на глубоко пессимистичной ноте. Но он дожил до того, чтобы увидеть начало восхождения к власти своего племянника Фридриха I, и в своих Gesta Frederici («Деяния Фридриха») приветствует его как короля и будущего императора, несущего мир, прирожденного миротворца, того, кто несет вселенский мир. «Оттон Фрейзингский умер в период иллюзорного блеска этой новой благодати в первые годы правления Барбароссы. Если бы он прожил еще несколько лет, скажем, до пятидесятилетнего возраста, он, вероятно, понял бы, что его оптимизм и воодушевление… по поводу дарований и энергии его племянника были ошибочными» (Вернер Каэги).

Эта внезапная смена настроения невероятно характерна для немцев: за глубоким пессимизмом (всякий, кто читает Оттона Фрейзингского внимательно, заметит его оттенки на каждой странице) следуют усилие увидеть свет и сильное желание приветствовать восходящую в политике личность как спасительного вождя. Мы встречаем этот феномен в эру Бисмарка и – на более низком уровне – примерно в 1933 г. Оттон Фрейзингский был цистерцианцем, имперским епископом и сыном Бабенбергского герцога в Цsterreich[11]. Его надежды и страхи по поводу тлеющего конфликта между королем, императором и папской церковью, который тянулся уже несколько поколений, были искренними. Они проистекали из беспокойства, которое ощущал человек, который знал, что у него есть обязательства перед обоими партнерами и что они становятся друг для друга смертельными врагами.

Ансельм Хафельбергский имел личные впечатления об империи, Риме, Восточном Риме, языческих землях на Востоке (которые только теперь начали колонизироваться премонстрантами) и о старом юге – стране, до краев наполненной культурой. В качестве посла императора Лотаря он поехал в Византию в 1135 г. и там вступил в диспут с Никетасом, митрополитом Никомедийским, о богословских различиях между двумя церквями. Духовное богатство и уверенность в себе, которые он увидел на Востоке, потрясли Ансельма до глубины души. Однако он счел беспокойным запад с его многочисленными новыми монашескими орденами и духовными коммунами, каждая из которых является новаторской и каждая со своими новыми правилами и обычаями. Это привело его к тому, чтобы подвергнуть сомнению причину плюрализма в церкви и обществе – вопрос, который тревожил его так же, как тревожит немецких католиков в наши дни: мог ли Бог, который Сам был совершенным и неизменным единым целым, допустить такие разнообразие и диаметральные противоположности в мире?

Ансельм обратил внимание на то, что новые монашеские ордены были вовлечены в жестокий конфликт друг с другом, и не только из-за словесных разногласий: его собственные премонстранты были в конфликте с цистерцианцами, старое бенедиктинское монашество – с клюнианцами, белое духовенство – с черным. Его многочисленные поездки и неисчислимые беседы в Риме, Равенне, Восточном Риме и полуязыческом Хафельберге (где он стал епископом) убедили Ансельма в том, что перемены, прогресс зависят от воли Божьей.

Ансельм собрал свои предварительные и почерпнутые из опыта мысли в три книги с многозначительным названием «Диалоги», в которых он бросает вызов традиционному, статичному и, в сущности, внеисторическому убеждению, которого придерживались большинство его современников-церковников, а именно тому, что deus immutabilis – Бог неизменный – отвергает инновации и изменения как гибельные и зловредные, как отход от совершенного единства. Ансельм стал видеть мировую историю как грандиозно задуманную образовательную работу, выполненную триединым Богом, который учит человечество посредством правды, которая есть Христос, и посредством Святого Духа – «создателя и учителя правды». Ансельм настойчиво утверждает с большой смелостью, что церковь того времени способна понять больше, чем во времена апостолов. Такие «модернистские ереси» были противны теологам курии даже в IX–X вв. Но Ансельм доказывает, что под руководством Святого Духа христианство переживает раскрытие веры, которая присутствует в Евангелии в основном косвенно. Церковные синоды достигли подлинного прорыва, реально добились эволюции вероучения. Святой Дух учит человечество через разнообразие и различия, как в случае с новыми монашескими орденами, и через изменение, которое впервые здесь считается чем-то позитивным. Посредством Святого Духа все христианские народы принимают участие в этом прогрессе. Новое необходимо именно для того, чтобы удержать и развить то, что ценно во всем старом. В новых монашеских орденах церковь обновляет свою молодость, как орел. Никого не должно удивлять, что церковь выглядит разной в трех мировых эпохах; в этом и состоит ее величие, что ее украшает разнообразие diversarum religionum et actionum.

От Ансельма естественно будет перейти прямо к Иоахиму Флорскому. У Иоахима имелись связи со двором Гогенштауфенов на Сицилии и с правительством Гогенштауфенов в своей родной Южной Италии. Руперт из Дёйца провел несколько лет в Монте-Кассино, Ансельм Хафельбергский умер, будучи архиепископом Равеннским. Много сложно переплетенных нитей – германо-итальянских, германо-римских и итало-греческих – соединяются в Иоахиме Флорском – настоятеле аббатства Кораццо, а его труды проливают уникальный свет на gravis questio Оттона Фрейзингского – конфликт между императором и папой римским. Но прежде чем перейти к Иоахиму, мы посмотрим, как этот конфликт отразился на интеллектуальной и литературной деятельности мирян в Германии.

На первый взгляд, кажется, Священная Римская империя вообще не фигурирует в их поэзии, что сильно отличает ее от литературы, прямо или косвенно используемой в качестве пропаганды императором и его публицистами (например, Ligurinus – пьеса об Антихристе, написанная в Тегернзее, и некоторые песни менестрелей и minnesдnger). Высокая немецкая поэзия берет материал с запада, с Британских островов и из англо-норманнского королевства, из Бретани, Прованса и Иль-де-Франс, из поэзии, выросшей из кельтских преданий и преданий Ближнего Востока. Эта литература не возвышает императора, которого обходят молчанием и отодвигают в сторону, как в западных летописях и хрониках. Король Артур и рыцари Круглого стола, Персиваль и Грааль отражают великолепие, славу и «стремления» хладнокровной и амбициозной аристократии, которая нередко вступала в конфликт с Римом, часто была не в ладах с королями и не желала заключать никаких сделок ни с каким императором. Литературные и культурные связи, соединявшие Вельфов с Англией и Гогенштауфенов с французами, упрощали проникновение этого материала в сочинения миннезингеров, придворный эпос и любовные стихи.

Выбор этого явно «западного» материала сам по себе имеет метаполитическое значение. Немцев привлекали не только его богатство и разнообразие. На первый взгляд может показаться, что люди, таким образом погруженные в глубину своего сердца, дух и эрос, не хотели иметь ничего общего с «грязной политикой». Однако когда мы смотрим внимательнее, то мы можем увидеть в этой поэзии сильное внутреннее недовольство империей и церковью.

Поэт этой школы считал и ощущал себя «императором». Его женщина (по-провансальски dompna, по-итальянски «мадонна») была его императрицей. Для него regnum – это любовь (minne), отношения между женщиной и мужчиной. Они совершают высокое таинство любви друг с другом и не нуждаются в церкви или священнике. Это внутреннее королевство разоблачает таинства, божественные суды и приговоры, «благочестивые лозунги» старых сил – церкви и империи – как обман. Эта точка зрения энергично выдвигается Готфридом Страсбургским в его «Тристане» (написанном, вероятно, при дворе епископа Страсбургского в критические годы между 1205 и 1220 гг.): Марк – законно помазанный и рукоположенный король – это греховный, глупый, лицемерный и развращенный человек, потому что он не желает признавать высшее экзистенциальное право minne – любовные отношения между своей женой Изольдой и Тристаном. Религиозно-политическая верность Священной Римской империи связывала императора и преданных ему людей, императора и «человека». Точно так же эта вассальная верность связывала мирских и духовных князей и «всех тех, кто верит в Христа», с папой в Риме. Новая верность Minne действительно питает Тристана и Изольду. Это истинная преданность, которая существует исключительно и единственно в их отношениях друг с другом.

Двое влюбленных – «помазанники любви». Они сами новый Иисус Христос, помазанный король и священник! Они осуществляют таинство любви друг с другом в своей пещере, которую Готфрид делает как бы преемницей дворца Гогенштауфенов (на вершине ее свода есть корона), мирским готическим собором света (наследницей соборов французских монархов), «цистерцианским» замком Грааля. В это внутреннее королевство, где двое влюбленных бросают вызов старой империи, старой церкви и старому придворному обществу и нежно дарят друг другу истинное таинство, «горюющему королю» Марку нет входа.

А что там с другим Христом, Всевышним над помазанным владыкой и епископами (Оттон Фрейзингский славил короля и епископа как christus domini)? Христос встает на место, «как надутый ветром рукав» (отголосок современной моды), и податлив к требованиям любви. В своем божественном суде Христос находит место для двух влюбленных и их «обмана». Зачастую внимание привлекается к «нигилистическим» тенденциям в этой величайшей поэме из всех немецких поэм о любви. Этот «нигилизм», на мой взгляд, следует толковать как отметение в сторону Священной Римской империи и старой церкви по причине их «ничтожности», их абсолютной незначительности. Мы увидим, что в ином, но скрыто связанном смысле немецкий мистицизм тоже отметает в сторону все старые сакральные и политические институты как пустые, несущественные, ненастоящие; они не имеют значения в отношениях между любящим сердцем и «непривычным», бесформенным, некрасивым божеством. Достижение «покоя», освобождения от внутренних побуждений, страстей, забот и требований «мира» также означает состояние внутренней свободы от давления и гнета старых сил, которые в своем угасании становятся все более устрашающими.

Готфрид Страсбугский, «просвещенный чиновник», сознательно представляет отношения между Тристаном и Изольдой как образец отношений между мужчиной и женщиной. Он провозглашает сакраментальное значение их жизни в любви как пример, которому должны следовать все «благородные сердца».

Их смерть, их жизнь – наш хлеб.

Так живет их жизнь, так живет их смерть.

Так они все еще живут, но они мертвы,

И их смерть – хлеб для живых[12].

Евангелие жизни, любви, страсти и смерти двух великих влюбленных Тристана и Изольды – когда оно выучено наизусть и принято – это причастие для всех любящих, для всех «благородных сердец», нуждающихся в утешении и укреплении духа, чтобы устоять под натиском злобного мира. Здесь злобный мир – старый общественный порядок, старая империя, в которой живут (до самой смерти) помазанные на власть и бессильные, но опасные короли и священники.

Начиная с Фридриха I Гогенштауфены делали все, что могли, военными и политическими средствами, чтобы отразить нападение на их империю со стороны пап и монахов, восточных и западных reguli, жалких мелких королей, которые не смогли сохранить власть. Теперь мужчина и женщина сталкиваются с вызовом их собственной империи – империи, которая существует «просто» в их любовных отношениях; этот вызов исходит от сил, которые они считают бессильными, – от старой Священной империи и старой святой церкви.

Империи и папской церкви самим был брошен вызов учением Иоахима Флорского. Работа этого монаха была предметом споров с XII в. и до наших дней. Спор о ее толковании и истинных потомках и более недавний спор о подлинности произведений, приписываемых Иоахиму, указывают на то, до какой степени этот лично скромный человек, который считал себя верным сыном церкви (что подтвердил папа Гонорий III), поставил под сомнение этот «далекий» старый порядок не посредством желания делать это, а на более глубоком, более скрытом уровне, через суть своих мыслей. Иоахим умер, вероятно, в 1202 г. В соперничестве между Фридрихом Барбароссой и Александром III он, вероятно, встал бы на сторону папы. Его вызов империи кажется относительно простым вопросом. Итальянцы в XIX и XX вв. смотрят на него как на предвестника Рисорджименто (эпохи воссоединения Италии). Italia и latinitas у Иоахима фактически соответствуют регионам Италии (в XII в. не было Италии так таковой) и латино-европейскому христианскому миру, которому в Южной Италии самого Иоахима пришлось пойти на уступки миру греческой культуры. Иоахим не был врагом императора в принципе. Возможно, сам он и, безусловно, некоторые его более поздние приверженцы имели связи со двором Гогенштауфенов и гибеллинскими кругами. Карл Великий и императоры-Оттоны, которых он по-прежнему считал франками, заслуживали уважения. Но начиная с «немецких» императоров – Генриха III и особенно Генриха IV и Генриха V – императоры начали играть роль Антихриста. Они вели себя как вавилоняне, преследуя Римскую церковь и истинное христианство. Генрих V был подобен Навуходоносору, который разгромил фараона Нехо и привел евреев в вавилонский плен. В мае 1184 г. Иоахим кратко и по делу высказался в присутствии папы Луция III, осудив жестокое обращение Барбароссы с церковью. Фридрих, по его словам, был «князем халдеев» и сделал руководителей церкви своими вассалами.

Иоахим был полезен монашеству и другим противникам власти Генриха VI, Фридриха II, его сыновей и вице-королей Италии, которые могли бы сослаться на него, защищая «бедные народы Италии» от властолюбивых и алчных «немецких варваров». Но более важен другой Иоахим. На Латеранском соборе в 1215 г., когда Иннокентий III был в зените своей власти, написанное Иоахимом было осуждено как ересь. Со временем порицания трудов, приписываемых Иоахиму и его духовным последователям, накапливались, однако он вскоре обрел огромную силу в «церковном подполье». Фома Аквинский, который был слеп к истории, так как ей не было места в его образе мыслей, авторитетно отмахнулся от Иоахима как «далекого от науки», и более поздние схоласты последовали его примеру. Данте видит Иоахима сияющим в круге солнечного света в Раю как светоч христианской мудрости и человека, одаренного поистине пророческим духом.

У Иоахима не было желания революционизировать римскую папскую церковь. Он был просто убежден, что ее дни сочтены. Ее империя, власть, обряды и ритуалы расшатывались, искажались, активно отодвигались «Новым Евангелием» в империю Святого Духа, под властью которого люди больше не будут буквальными верующими, а будут верить в дух. Посредством Святого Духа все обновляется. В тот кризисный период, непосредственно предшествовавший новой эре, новый порядок должен сформировать ядро из тех, кто уже захвачен его духом. Иоахим заявляет, что это кризисное время уже пришло к нам – время, когда верующие в дух подвергаются гонениям, и не в последнюю очередь старообрядцами, которые преследуют носителей духа в любые времена.

Имперские документы, хартии и манифесты, изданные Гогенштауфенами, адресованы «всем людям», всем верующим в Христа. Папы обращаются точно так же. В своем письме-«завещании» в 1200 г. Иоахим обращается, «как в энциклике», ко «всем верующим в Христа, до которых может дойти это письмо». В нем Иоахим озвучивает великое сетование всех духовно творческих натур («Не дайте свету духа погаснуть»). «В настоящее время обязательно найдутся те, кто стремится погасить дух и уничтожить пророчество».

Простой монах, который, по своему собственному выражению, был абсолютно лоялен церкви, был пророком и видел себя таковым: его слова, проповеди, памфлеты – «на голубиных лапках», если использовать выражение Ницше – распространяли пагубные идеи о конце папской церкви и начале «новой эры» в то самое время, когда папы, поддерживаемые своими союзниками, уничтожали монархию Гогенштауфенов. Эти идеи проложили себе путь в женские и мужские монастыри в Италии, Южной Франции и Каталонии и завладели умами активной части ордена францисканцев. При анжуйском дворе в Неаполе, в Испании Колумба, который цитировал Иоахима, в монашеских, аристократических и буржуазных кругах духовность Иоахима нашла признание и радикальное развитие, что Фридрих I и Фридрих II, не говоря уже о папах, которые переняли их законы о ереси, сочли бы почти невообразимым.

Глава 6

Габсбурги, Люксембурги, Виттельсбахи: империя в 1273–1438 гг

Где была империя? Каков был ее центр? Сменявшиеся династии и переезжавшие с места на место императоры подразумевали, что полюс империи постоянно сдвигается. Для Карла Великого Ахен был фокальной точкой империи. При императорах Оттонской, Салической династий и династии Гогенштауфенов (не считая Фридриха II, который мог жить в Палермо и Апулии) в империи не было центра, хотя у отдельных императоров были свои излюбленные места: Магдебург у Оттона Великого, Рим и Ахен у Оттона III, Бамберг у Генриха II, Шпейер, Гослар или Лимбург у более поздних императоров Салической династии. Когда Генрих VI захотел перевезти императорские сокровища и свое норманнское наследство из Палермо в Германию для имперских празднеств в замке Трифельс, ему понадобился караван из почти двухсот мулов. Что касалось итальянцев, то империя мигрировала в восточном направлении. Единственным видимым признаком целостности империи были ее символы – символы rich[13]. Люди понимали их не только юридически, но и вполне буквально. Можно привести один лишь пример: когда Альберт Габсбургский отказался передать эти символы Адольфу, графу Нассау после смерти Рудольфа, то говорили, что он «держался за империю».

Империя двигалась все дальше на восток, к Праге и Вене. После угасания династии Гогенштауфенов сторонники короля Богемии из династии Пржемысловичей Отакар II (1233–1278) хвастались, что он теперь «Гогенштауфен». Отакар (Оттокар), «железный и золотой король», который был виночерпием империи, был на самом деле внуком Филиппа Швабского. Благодаря своей женитьбе на вдове последнего из Бабельсбергов (убитого в войне с венграми) Оттокар стал герцогом Австрийским. Он является героем драмы Франца Грильпарцера, поэта империи Габсбургов, под названием Kцnig Ottokars Glьck und Ende («Величие и падение короля Оттокара»). Король Оттокар был поистине удачливым: к своим владениям в Богемии он прибавил Бамбергское наследство, Штирию, Каринтию, Карниолу, Истрию, Аквилею и Порденоне. Его власть простиралась от Адриатического до Балтийского моря. Он был основателем Кёнигсберга в Пруссии, которому он дал название, сохранившееся до окончания Второй мировой войны, когда город был переименован в Калининград. В 1255 г., а потом в 1267 г. Оттокар вместе с Тевтонским орденом участвовал в крестовых походах против прусских язычников.

Но этой удаче пришел конец. На выборах во Франкфурте в 1273 г. Рудольф Габсбургский (этот «обедневший мелкий граф», как его называли Оттокар и его другие враги) был избран королем – его предпочли Оттокару – и 24 октября того же года он был коронован в Ахене. Рудольф немедленно потребовал вернуть империи права и территории, которые она утратила во время «ужасных лет без императора». Король Оттокар, который должен был пострадать больше всех (и который не участвовал в выборах, а герцог Баварский действовал вместо него), сначала оказал сопротивление. Позднее он уступил и согласился на двойной брак между своими детьми и детьми Рудольфа. В конечном счете он допустил, чтобы дело дошло до открытого конфликта.

В битве на Моравском поле (недалеко от Вены), состоявшейся 26 августа 1278 г., родилась династия: Австрийский дом. В армию короля Оттокара входили поляки, силезцы и чехи вместе с немцами из Бранденбурга, Майсена, Тюрингии и Баварии. Имперское войско, собранное Рудольфом (чтобы воевать с королем Богемии, объявленном в империи вне закона), состояло не только из рыцарей из Австрии и Штирии, но и швейцарских, венгерских и куманских союзников Рудольфа, которые сделали значительный вклад в его победу.

Армия Оттокара вступила в бой с криками: «Прага! Прага!» Войско, выставленное немецким королем, кричало: «Рим, Рим! Христос, Христос!» Рим и Вена будут веками воевать за золотую Прагу. Перед сражением оба войска прочли молитву: люди Рудольфа повторяли ее за епископом Базельским и спели гимн «Святая Мария, мать и дева, на тебя уповаем»; в это время богемцы распевали «Господи, смилуйся над нами». Король Оттокар был убит во время бегства с поля боя.

«Я – Рудольф Габсбургский своего рода», – однажды сказал Наполеон, который хотел, чтобы люди считали его преемником и наследником Карла Великого, и который держал при себе в Париже папу римского точно так же, как Карл, наверное, хотел бы держать при себе папу в Ахене. Рудольф Габсбургский видел перед собой падение Гогенштауфена – и это было предупреждение, – пережил его и пострадал от него как один из сторонников Гогенштауфенов. Он хотел мира с папой и церковью и на встрече с Григорием X в Лозанне утвердил Римскую церковь в ее привилегиях. Рудольф также хотел мира в империи; он возродил Landfrieden Фридриха II и успешно ввел его в Баварии, Швабии, Франконии и по всему течению Рейна.

Сражение на Моравском поле решилось в пользу Габсбургов. Как написал Адам фон Вандрушка – историк с латинскими, славянскими и немецкими корнями, чей отец погиб в Первую мировую войну: «Ни одной другой правящей фамилии не служила на протяжении веков до самого ее конца такая конгломерация народов – немцев, нидерландцев, бунгундцев, итальянцев, испанцев, французов, ирландцев, скандинавов, большинства славянских народов, мадьяр, греков и албанцев. Даже в Первую мировую войну императорская армия все еще была великолепна благодаря своему наднациональному характеру. Датские, шведские и даже французские офицеры воевали за монархию в ее последних сражениях».

И снова «история Габсбургов на самом деле – это история Европы… Ни один другой правящий дом в Европе не был столь „европейским“, ни один другой в ходе своей карьеры не стал в такой степени воплощением и поборником глобального, наднационального правящего принципа». Везде Габсбурги приспосабливались к обычаям страны, изучали язык, привлекали местную аристократию к своему двору и к себе на службу, и часть из них становилась жителями земель и входила в народы, которыми они правили.

Есть тирольские, штирийские, венгерские и итальянские Габсбурги, которых можно поставить рядом с «немецким» Максимилианом, «бургундским» Карлом V и испанским Филиппом II.

За прошедшие шесть веков происхождение Габсбургов было прослежено по-разному: от римлян, троянцев и алеманнов. Даже Франц Фердинанд – наследник трона, убитый в Сараево в 1914 г., еще занимался генеалогическими вопросами, связанными с происхождением его династии: так сильно он желал подвести религиозно-политическую основу под свою власть. Много насмешек за недавно прошедшие века высыпалось на эти попытки Габсбургов продемонстрировать свое родство с персонажами из Древнего мира, мира Старого Завета и раннеевропейского мира. Генеалогии, которые стремятся доказать это, сложились относительно рано, когда их авторы не знали об историческом факте: со стороны матери Мария Терезия была прямым потомком принцев из азиатских степей, и среди ее предков значились Чингисхан и Мохаммед.

Рудольф Габсбургский мог быть «обедневшим мелким графом», но Фридрих II был его крестным отцом в 1218 г. Эта династия берет свое название от слова Habichtsburg («замок ястреба-тетеревятника» – как часто мы видим, что военная аристократия играет в ястреба и сокола против льва и орла более старых династий); этот замок находится между реками Ааре и Ройс (кантон Ааргау) и до сих пор ревностно охраняется швейцарцами (император Франц Иосиф хотел выкупить его). Габсбурги обосновались, таким образом, в сердце Европы – в регионе, который когда-то составлял часть срединного королевства Лотарингия. Первое упоминание о связи Габсбургов с Дунайским регионом можно найти в документе императора Генриха V, изданном в Прессбурге (Братислава) в 1108 г., в то время, когда он вел войну против короля Венгрии. К тому времени, когда Рудольф стал королем, Габсбурги приобрели значительные владения в Зундгау, Ааргау, Тургау и Цюрихгау и как территориальные графы Верхнего Эльзаса были светскими управляющими нескольких богатых монастырских домов. 1 августа 1291 г., когда до них дошла весть о смерти Рудольфа – на это потребовалось семнадцать дней, – три лесных региона Ури, Швиц и Унтревальден собрались вместе и поклялись поддерживать постоянный союз. Так родился Уршвайц. Борьба с Габсбургами и бургундцами превратила Швейцарию в Европу в миниатюре. 1 августа – это по-прежнему национальный праздник Швейцарии, который празднуют, разжигая костры в горах и устраивая бесконечные праздничные мероприятия. Швейцарский крест (взятый Красным Крестом) и цвета государственного швейцарского флага – красный и белый – являются живым напоминанием о былой связи Швейцарии с империей. После крушения Дунайской монархии Швейцария гостеприимно приняла в качестве беженцев потомков династии, которая со времен Рудольфа столь часто была ее ненавистным и страшным врагом.

Король Рудольф Габсбургский – ему так и не удалось добиться коронации императором в Риме – сделал множество уступок князьям-выборщикам в Рейнской области, чтобы завоевать их поддержку для себя и своих сыновей Альберта и Рудольфа, которым на Аугсбургском сейме в 1282 г. были пожалованы австрийские герцогства.

С конца XII в. право избрания короля, а значит, и императора было делегировано исключительно семи князьям-выборщикам: архиепископам Майнца, Кёльна и Трира, графу палатину Рейнскому, герцогу Саксонии, маркграфу Пруссии и королю Богемии. Трое церковных выборщиков играли ключевую роль. Архиепископы видели в доме Габсбургов угрозу территориальной целостности своих епархий и поэтому мешали планам Рудольфа обрести корону Германии для своей династии путем вхождения в союз против Габсбургов, возглавляемый Кёльном. Архиепископ Майнца Герхард II Эппштейнский (четвертый член своей семьи, который возглавлял эту епархию в XIII в.) с помощью своих коллег-архиепископов организовал избрание своего собственного родственника – Адольфа графа Нассау.

Французские королевские законники, соблюдавшие интересы своего хозяина, пристально наблюдали за событиями в Германии и империи в этот период. Они в основном провели юридическое различие между императором и королем Германии. И именно французские публицисты впервые запустили в обращение выражения «король Германии» (rex Alamannie) и «король Ломбардии».

Адольф Нассауский (1202–1208) был достойный рыцарь, но как король был «лишен конструктивных идей». Папа Бонифаций VIII облил его презрением как «рыцаря-наемника» английского короля за то, что Адольф пожаловал Эдуарду I должность (но не титул) имперского наместника в Нидерландах. Когда Адольф начал концентрировать в своих руках власть для своей династии, что означало захват имперской собственности и любых других земельных владений, которые только удавалось прибрать к рукам, выборщики вскоре разочаровались в нем. Решение низложить Адольфа было принято на собрании князей в Вене после предварительного обсуждения в Праге. В Майнце 23 июня 1208 г. выборщики провозгласили Адольфа низложенным и избрали Альберта Габсбургского. Двумя неделями позже Адольф был убит в сражении с Альбертом у Гёльхайма.

Победитель Альберт I (1298–1308) обязан своим первым успехом поддержке французов, столкнувшись с противодействием со стороны выборщиков и Бонифация VIII, который объявил избрание недействительным. Чтобы получить императорскую корону, Альберт позднее подчинился папе римскому, но ничего не смог поделать, чтобы предотвратить катастрофу, которая постигла Бонифация в Ананьи, когда французская монархия, правда в своих собственных интересах, отомстила своим союзникам-Гогенштауфенам в начале XIII в.

Papa judex ordinarius est omnium: папа есть судья, владыка и истинный император мира. Такова была позиция, поддерживаемая Иннокентием IV в борьбе против Фридриха II. Из нее следовало, что папа имеет право распоряжаться мирскими королевствами. Решения папы были решениями Бога. По выражению папских каноников, «папа может на законных основаниях делать все, как Бог» (omnia de jure potest, ut Deus). Поддержка была даже от Фомы Аквинского – «князя философов», который предвидел притязания, выдвинутые в булле Бонифация VII, вызывающей сильные споры, Unam Sanctam: чтобы спасти свои души, люди должны подчиниться римскому Престолу. Фома имел в виду греков; первой мишенью пап были немцы, а после них – французы.

В начале своего трактата De translatione imperii («О перенесении империи») Александр Роэс приводит мнения, которые он, вероятно, слышал на банкете по поводу коронации папы Мартина IV в Орвието (1281): если должность императора не может оставаться у римлян, она ни в коем случае не должна оказаться у дурно воспитанных и недисциплинированных германцев; ее достойны одни лишь французы. Карл Великий был французом. Французы заслуживали преимущества перед всеми другими народами. Сами папы, например Урбан IV, поощряли мифы о Карле Великом. Начиная с короля Людовика VIII (его матерью была Елизавета Геннегау) Капетинги снова могли претендовать на то, что они Каролинги по крови.

1300 г. праздновали как Святой год, первый в своем роде; таковым его назвал папа Бонифаций VIII, чтобы повысить папский престиж. Именно в этот год Пьер Дюбуа заявил, что весь мир для своего спасения должен подчиниться французскому королю. Согласно его плану, король Сицилии Карл II Анжуйский должен был обеспечить избрание французского короля сенатором в Риме. Как владыка Папского государства он затем мог легко заплатить за содержание папской власти. По его словам, до сих пор Папское государство было не более чем помехой для папы. В борьбе за его интересы честными или нечестными средствами папа был обязан, как и многие другие владыки и их слуги, позволять душам быть проклятыми и отправляться в ад вместо того, чтобы спасать их от уничтожения. Папа должен вернуться к выполнению своей задачи – задачи духовного руководства. Тон – едкая ирония, которая вскоре обрела смертельную серьезность: чтобы спасти свою собственную душу, папа – «Бог на земле» должен получать пособие от короля Франции и отказаться от своего земного царства.

Бонифаций VIII (1293–1303) – трагическая фигура. Размеры его притязаний, его осознание себя папой и толкование им занимаемой им должности, его изоляция и беспомощность наводят на мысль о последнем великом воплощении папского авторитаризма – Пие XII. План почтить папу в Святой год, которым был 1950 г., в ознаменование победы над «безбожными тиранами» состоял в том, чтобы снять фильм, в котором Бонифаций VIII был изображен как яркий образец правящего папы; этот план был «правильным» с исторической точки зрения[14].

Бенедетто Гаэтани приехал из Ананьи, где он должен был встретить свою смерть. Арагонский посол в курии однажды сообщил своему господину, что «папа интересуется лишь тремя вещами, которые поглощают все его внимание: жить долго, копить деньги и делать свою семью богаче и значимей. И он не тратит мысли на духовные вопросы». В этих едких словах содержится по крайней мере зародыш истины. Бонифаций – крестьянин в душе, несмотря на все свое юридическое образование, был совершенно неинтеллектуальным и недуховным человеком и не смог прочитать знамения времени. Он был так же слеп в отношении власти Парижского университета и нового поколения интеллектуалов, как и в отношении власти французской монархии. Будучи кардиналом, он писал оскорбительные письма преподавателям Парижского университета: «Я хотел бы, чтобы там были все преподаватели Парижского университета, чтобы проявилась вся их глупость»; и еще: «Вы, парижские преподаватели, как и в былые времена, не справляетесь со своей работой, потому что преподаете чушь, и в результате вы сбиваете с толку весь мир, чего никогда не было бы, если бы вы признавали место вселенской церкви… Вы воображаете, что ваша репутация в наших глазах хорошая, а ваш престиж высок. Наоборот, мы не видим в вас ничего, кроме химеры и глупости».

Позднее по другому поводу в его адрес высказал упрек Жан де Мён, уроженец Пикардии, за то, что тот не посоветовался со Святым колледжем. Бонифаций ответил: «Пикардиец, пикардиец, у тебя пикардийский череп, но если с Божьей помощью я вскрою его, я сделаю все по-своему, и никто, ни ты, ни кто-либо другой, здесь меня не остановит, поскольку вы все с таким же успехом могли бы быть ослами». Король Неаполя Карл II отказался продать ему Гаэту, зная о том, что папа хочет пожаловать ее племяннику как феодальное владение церкви: Бонифаций обозвал его злобным негодяем, которого папа обязан обуздать, чтобы земля не поглотила его. Далее Бонифаций поинтересовался, знает ли король, что папа может лишить его королевства.

Альберт I Габсбургский знал об этом и подчинился папе. Бонифаций дал ему время для ответа до 13 апреля 1301 г. К 30 апреля 1303 г. после продолжительных переговоров дело продвинулось достаточно далеко, чтобы папа признал Альберта королем на открытом заседании консистории. Он уведомил послов Альберта, что Святейший престол обладает полнотой власти, чтобы ликвидировать пост императора, и что папа предоставил проведение выборов электорам. Иоанн Цюрихский от имени Альберта ответил восхвалением высокого авторитета папской власти и сравнением кардиналов с орлами; императорский орел тоже был на службе папы и по одному кивку его головы взлетал, чтобы охватить все взглядом вширь и вдаль. В качестве благодарности папа выразил надежду, что король Альберт сокрушит галльскую гордость. 17 июля 1303 г. в Нюрнберге Альберт одобрил папскую интерпретацию поста императора; он согласился с тем, что Святейший престол передал Римскую империю от греков немцам в лице Карла Великого и что император – подданный папы. Альберт дал клятву верности и послушания Святому Петру и папе и обязался защищать их. Из-за большого вреда, причиненного церкви своими многочисленными предшественниками, Альберт также пообещал не посылать имперских наместников в Ломбардию и Тоскану без согласия папы.

«Это был почти беспрецедентный момент папского триумфа. Казалось, мир лежал у ног Бонифация» (Вернер Гётц). Временами престарелый папа в императорском облачении появлялся перед кардиналами; символы императорской власти, которые он выставлял напоказ, все еще можно увидеть в соборе в Ананьи, среди которых пурпурный плащ, расшитый двуглавыми императорскими орлами в круглых полях.

Спустя всего сорок дней после того как Альберт – король и предполагаемый император – смиренно подчинился папе, сам папа стал пленником. Он умер 16 октября, сломленный телом, и был похоронен на следующий день в соборе Святого Петра под аккомпанемент бушующей грозы. Знаток церковного права в курии Августин Триумфус (один из самых уважаемых толкователей триумфализма – идеологии вечно побеждающей церкви) восхваляет Бонифация до небес как «духовника Христа и мученика». С ним жестоко обращались угнетатели церкви, осыпали оскорблениями и несправедливостями, разве он не положил свою жизнь в защиту справедливости и для сохранения свободы церкви?

Вторя фальшивому письму Филиппа IV, папа-француз Иоанн XXII называет Бонифация VIII «тот тупоголовый». «Вавилонский плен церкви начался с убийства в Ананьи» (Ф. Бок). Инициатива и способность действовать в соответствии с ней перешли к французам; теперь, когда папская власть находилась в Авиньоне (а папы были французами), ее можно было использовать для продвижения антиимперской политики короля в Париже.

Бонифаций невольно втянул папство в эту трагедию европейского размаха (англичане, итальянцы, немцы, чехи и другие народы были объединены в своей нелюбви к папской власти в Авиньоне) из-за своей веры в то, что, как папа, он имел право – более того, обязанность – судить с высоты своего высокого трона короля Франции. «Как король ты похож на всех других королей и стоишь ниже папы римского. Всякий, кто утверждает обратное, является глупцом и неверующим» (Ausculta Fili, 1301). Папа потребовал от своего «любимого сына» Филиппа полного подчинения и созвал всех французских прелатов на собор в Риме, который открылся 1 ноября 1302 г. Но «любимый сын» король Филипп V Красивый (1285–1324) занимал сильное положение, пользуясь поддержкой духовенства, «интеллектуалов», образованных светских людей, жителей Парижа и княжеств своего королевства. Во Франции, как и в Англии, конфликт с папой возник из притязания этих западных монархов на полную финансовую и юридическую верховную власть над своим духовенством; папе это показалось нападением на священные права Римской церкви. Королевские советники подготовили отредактированную версию папской буллы для публикации во Франции (приходит на ум то, как Бисмарк поступил с Эмсской депешей) – шаг, рассчитанный на то, чтобы всколыхнуть националистические настроения против папы-итальянца. Две ассамблеи баронов, духовенства и буржуазии, проходившие в Париже, поддержали независимость королевства и обратились к собору с декларацией против «недостойного папы». Бонифаций ответил, что при всей его огромной любви к французам он не слеп в отношении их настроений; он знал, какова была репутация французов среди немцев и жителей Лангедока и Бургундии. Замечание святого Бернарда о римлянах в равной степени относилось и к французам: они никого не любят, и их не любит никто.

В установленный срок состоялся церковный собор. 18 ноября 1302 г. папа издал буллу Unam Sanctam Ecclesiam, в которой папа видит себя как носителя обоих мечей – духовного и мирского. «Но сейчас мы заявляем, декларируем, устанавливаем и провозглашаем, что для спасения каждого человека (omni humanae creaturae) необходимо подчиниться римскому понтифику».

В Париже люди, принявшие решение продолжать противодействовать папе, теперь сплотились вокруг Вильяма де Ногарета, который после смерти Пьера Флота стал доверенным советником короля. Отец Ногарета был ранее сожжен как еретик. В число врагов папы входили главы флорентийского банкирского дома Francesci, но в первую очередь члены рода Колонна и их иждивенцы. Семья Колонна пострадала от членов семьи папы – Гаэтани, которые при его поддержке разрушили крепости рода Колонна и конфисковали их поместья. Семья Колонна собралась в Париже, включая Скиарру Колонна и двух кардиналов – Иакова и Петра Колонна; последние двое изначально были приверженцами Бонифация и участвовали в его избрании, но в войне кланов между Колонна и Гаэтани они были лишены своего сана и объявлены еретиками.

В Париже Колонна еще плотнее затянул гайки, обвинив Бонифация в ереси. Официальное обвинение, датированное 13–14 июня 1303 г. и обнародованное на тожественном собрании сословий, проходившем в Лувре, ставит Бонифацию в вину то, что он перевернул весь христианский мир вверх дном просто из желания уничтожить французский народ, который он обвиняет в чрезмерной гордости. Сразу же после этого королевские гонцы были разосланы во все земли французского короля, чтобы зачитывать обвинения против папы и получить согласие людей на созыв собора. Сохранились сотни таких согласий, представленных светскими и церковными владыками и правительствами городов. Всякого, кто отказывался дать свое согласие, сажали в тюрьму. Мы в наше время знакомы со «спонтанными заявлениями» такого рода.

Узнав о судебном процессе, начатом семьей Колонна, Бонифаций издал еще одну буллу Nuper ad audentiam (15 августа 1303 г.). Ее настроение – полнейшее уныние. Безрассудство французского короля превзошло даже безрассудство Фридриха II, восставшего против папы римского Иннокентия.

Летняя жара была необычно гнетущей в тот год в Ананьи – родном городе папы, куда он удалился, чтобы побыть со своими родными. В Риме он больше не мог поручиться за свою жизнь. Именно в Ананьи, будучи облаченным в свое папское одеяние, он был неожиданно схвачен Скиаррой Колонной и Ногаретом 7 сентября. Само нападение, в ходе которого с папой грубо обращались и подвергли насилию, а затем три дня держали под стражей, чуть не стоило ему жизни. Он был освобожден жителями Ананьи, однако умер спустя всего несколько недель 16 октября 1303 г. от унижения, которому его подвергли.

Этот несчастный папа римский был обвинен в причинении невыразимого вреда и осужден за «чрезмерную гордыню». На самом деле он всего лишь буквально понял то, что все папы начиная с Иннокентия III или даже Григория VII считали священным правом преемников святого Петра – правом, на которое кратко ссылался Фома Аквинский, величайший церковник-богослов; вот его слова: «reges sunt ergo vassals ecclesiae» (короли, включая короля Германии, являются вассалами церкви).

Альберт I – король, который признал себя подчиненным папы Бонифация VIII, был убит своим племянником 1 мая 1308 г. недалеко от Габсбурга. У этого клана теперь было много врагов, которые хотели увидеть, как род Габсбургов низведен до своего былого положения. Король Франции Филипп – недавний победитель над папой римским – выдвинул своего брата Карла Валуа кандидатом на императорскую корону. Этот план провалился, и архиепископ Болдуин Трирский взял на себя роль «создателя королей» и обеспечил корону своему брату Генриху Люксембургскому, который после избрания в Ренсе правил как Генрих VII (1308–1313). Болдуин впоследствии воспользовался своими разветвленными связями во Франции и Германии, чтобы помочь взойти на трон двум монархам – Людвигу Баварскому и своему внучатому племяннику Карлу IV. Портрет архиепископа, вырезанный из дерева, и по сей день можно увидеть в Трире, в церкви Святого Гангольфа. Его современник в Майнцской епархии Петр Аспельтский тоже был «создателем королей»: своим собственным возвышением он был обязан Габсбургам, но закончил тем, что поддержал Люксембургов. На его могиле в соборе Майнца стоит огромная фигура этого архиепископа и канцлера империи, рядом с которой кажутся карликами три «созданных» им царька. Во времена Райнальда Дассельского слово «царек» применялось по отношению к иностранным королям, для которых нужно было найти подходящее место в руководящей иерархии Священной Римской империи Гогенштауфенов. Теперь времена изменились, и в глазах французских королей и пап именно немецкие и ненемецкие претенденты и антикороли оспаривали друг у друга имперскую корону, и это они были царьками, а могущественный имперский епископ с удовлетворением взирает на то, какими их изобразили на его могильном камне. Как мы уже видели, Люксембургам помогли взойти на трон их родственники; их следующим шагом было укрепить свое положение и положение империи, расширив сферу своих полномочий.

С помощью Петра Аспельтского Генрих VII получил власть над Богемией, которая после угасания рода Пржемысловичей перешла к слабому герцогу Генриху Каринтийскому. На рейхстаге, состоявшемся во Франкфурте в 1310 г., Богемия была передана от герцога Генриха Иоанну – сыну Генриха VII; Иоанн женился на Елизавете – дочери Венцеля II и, успешно сражаясь, вошел в Прагу. Тем временем его отец отправился в несчастную, разрываемую феодальными распрями Италию, где его прихода ожидали с большими надеждами, как прихода князя мира.

Генрих VII с боями проложил себе путь через Италию к поставленной цели – имперской коронации, которая состоялась в Латеранской базилике 29 июня 1312 г. (собор Святого Петра был во вражеских руках). Самым опасным врагом императора в Италии был король Неаполя Роберт родом из Анжуйской династии и, таким образом, потомок королевского дома, уничтожившего род Гогенштауфенов. Генрих пошел в наступление, устроив суд над Робертом в Ареццо по линии инквизиции, на котором Роберту было предъявлено обвинение в вассальной неверности империи.

Приговор был вынесен 26 апреля 1313 г. в Пизе – городе, лояльном императору; Роберт был официально обесчещен, изгнан из империи и осужден на смерть.

Король Роберт ответил тем, что разослал циркуляр в дружеские ему города Северной Италии с призывом упразднить пост императора как скандальный и являющийся источником опасности для папы, Франции и Италии. Imperium была безнравственна. Империя, зародившаяся в насилии и разбоях, продолжала усеивать свой путь актами насилия. Здесь Роберт Неапольский приводит краткий «исторический обзор» империи от времен Домициана до Генриха VII, подчеркивая враждебность, проявленную многими императорами по отношению к церкви и папской власти, делая акцент на бремени, возложенном на империю тем фактом, что ее главу всегда нужно было избирать из ненавидимых и недисциплинированных немцев. По его словам, Пьер Дюбуа был прав, когда советовал папе лишить выборщиков их права избирать и сделать французского короля императором. Король Неаполя идет еще дальше: так как есть закон, что все изменяется, то с началом новой эры imperium должна быть вытеснена независимым национальным государством. За этим представителем Анжуйской династии стояли иоахимитские круги в Неаполе, приписавшие его королевству спасительную роль, которая принесет «новую эпоху» путем реформирования церкви и взятия на себя функций, которых лишилась Священная империя.

Многие гибеллины и даже Данте, умеренный гвельф, ожидали от Генриха VII, что он уладит ряд крупных споров. Внезапная смерть Генриха недалеко от Сиены 24 августа 1313 г. стала страшным ударом для сторонников империи в Италии и Германии. Последствия этого удара можно почувствовать в шедевре Данте.

Более ранние авторы – монахи, летописцы, епископы, политические публицисты, minnesдnger и трубадуры – в какой-то степени зафиксировали для нас ту дрожь, которую ощутили их современники, когда стали свидетелями борьбы церкви с империей, борьбы между папой и императором. Но лишь в поистине катастрофической ситуации примерно в 1300 г., когда граница между апокалиптической надеждой и апокалиптическим ужасом сильно истончилась и зачастую была размыта, эти два человека нашли слова, способные передать это потрясение нашим с вами современникам: Данте, великий поэт католических Средних веков, и Май-стер Экхарт, величайший мистик. У них обоих мысль вращается вокруг Священной империи, и их обоих невозможно представить в отсутствие той катастрофы, которая ударила по sacerdotium и regnum с равной силой, даже если и не всегда в одно и то же время.

Многие элементы соединились, чтобы породить сильную тоску и боль, которые мы находим у Данте (который во многом был таким же йmigrй, что и многие другие fuorisciti; некоторые из них – наши современники, чей горький опыт внутренней и внешней ссылки сформировал отчасти великую итальянскую литературу): францисканский спиритуализм, подкрепленный иоахимитской надеждой; образование, обогащенное арабо-еврейской культурой, которое было естественным для образованного светского итальянца; парижская аристотелевская схоластика; эротический мистицизм, изначально возникший в альбигойском Провансе; и антикуриализм (не путать с антиклерикализмом, хотя они многим связаны), корни которого были и политическими, и духовными и который был наполнен духом местного патриотизма.

Одной большой целью антикуриализма Данте было то, что он сам называет «волчицей» папской алчности. Однако в нескольких случаях обвиняются отдельные папы. Климент VI обрекается на адовы муки за то, что поддался соблазнам западной и адской похоти ради власти, воплощенной в короле Франции, что покинул Священный Рим, чтобы прилепиться к французам, за свое предательство благородного Генриха: папа должен нести ответственность за предательство, войну и острые противоречия, которые неизбежно проистекали из этого внушенного дьяволом неприятия законного правителя. Бонифаций VIII предан в ад как «черный зверь» и «князь фарисеев». Преступление этого папы было, без сомнения, тем более гнусным, что он планировал основать в Тоскане королевство для своей семьи и сделать Флоренцию – любимый и ненавидимый родной город Данте – его столицей. Данте изгоняет в ад даже несчастного Целестина V, пришедшего на место Бонифация VIII: его отречение от престола сделало Целестина трусливым предателем Священной империи, так как истинный папа должен объединиться с истинным императором и вместе с ним сторожить двойные пути, лежащие перед каждым человеком в его путешествии к его двояким целям – спасению на земле и спасению на Небесах.

В своем письме, адресованном Генриху, Данте приветствует его в экстатических выражениях как грядущего императора, несущего мир. De Monarchia – трактат, в котором Данте изложил свою программу, веками оставался в списке запрещенных книг. Запрет был снят лишь в 1921 г., когда миролюбивый Бенедикт XV (этого папу западная Антанта часто обвиняет в демонстративной несправедливости к Центральным державам) издал свою энциклику, посвященную Данте. После исчезновения со сцены последнего наследника Священной Римской империи взглядам Данте на империю наконец стало безопасно иметь хождение.

Тема трактата «Монархия» Данте состоит в том, что западная imperium ничем не обязана никакому законному титулу, который может даровать папа римский. Imperium происходит непосредственно от Бога. Ее цвет и спасительный знак – красный, цвет императоров и королей, цвет радости и Святого Духа. Romanum imperium de fonte nascitur pietatis: Римская империя имеет своим источником божественное провидение и божественное сострадание, которое использует империю с целью воспитать людей in civitas, сделать их цивилизованными в политической, религиозной и общественной жизни. Как curator orbis – страж спасения мира и его законов, как правитель, принуждающий людей к добру, «как заместитель мирового правительства, функции которого, однажды очистившись, церковь возьмет на себя» (Фриц Керн), император имеет задачу вести людей вверх в духовное царство гуманизма, в котором добрых язычников и христиан объединяют дух, культура, государство и любовь. Это новое сообщество святых, сообщество людей, цивилизованных по духу, цивилизованных империей, в которой избранные и добрые – одновременно «римляне», «христиане», «францисканцы», «итальянцы», жители прославленной империи и прихожане прославленной церкви.

Иоанн Цюрихский – посланник, отправленный Альбертом I к Бонифацию VIII, принизил имперского орла, заговорив о его подчинении кардиналам и высокой ослепляющей власти папы. Данте видит имперского орла в «Рае» сидящим, как нектарница, на Дереве мира, которое есть Древо познания. Из этого дерева был сделан крест, который стал осями победной колесницы церкви и заставил дерево цвести. Но так как орел откладывает в колесницу перья зла и алчности и помещает более мелких хищных птиц (символизирующих западных королей и жадную знать), церковь превратилась в чудовище. Константинов дар сделал церковь вавилонской блудницей. Эта плотская и вырождающаяся церковь могла и будет освобождена от себя самой ангелом апостольской бедности в лице папы и законным императором – тираном Италии. Все справедливые императоры – святые. Данте видит имперского орла не только в Рае (Земном Рае), но и на Небесах. На Небесах воспетые души объединяются и образуют орла – первоначального золотого имперского орла, который затем преобразуется в орла Иоанна Богослова в священном огне, в сообщество искупленных душ. Другой итальянский поклонник Генриха VII приветствует его как вселенского императора, в котором существует гармония планет, звезд и стихий.

Non aspettar mio dir piщ, nи mio cenno;

Libero, dritto e sano и tuo arbitrio.

E fallo fora no fare a suo senno:

Perch’ io te sopra te corono e mitrio.

Purg., XXVII, 139–142

Больше не жди

От меня предупреждения или знака,

Ты свободен от своего собственного решения выбирать,

Осторожного, рассудительного. Не доверять твоему чувству

Было отныне ошибкой. Я облекаю тебя короной и митрой,

Владыка над самим собой[15].

Доведя его до Рая Земного, Вергилий покидает Данте. Поэт должен взойти на Небеса, освободив свое внутреннее Я. На самом деле Вергилий говорит Данте: «Больше не жди от меня указаний. Твоя человеческая и политическая воля свободна, законная и благотворная. Было бы несправедливо лишать тебя пространства для свободного развития. Поэтому я короную тебя императором и папой в своем праве». Шарль Пеги, как и Данте, был полон всепоглощающим гневом, когда видел, что люди, облеченные высокими государственными и церковными полномочиями, не справляются со своими обязанностями, и в годы перед Первой мировой войной открыто осуждал их. Он был глубоко встревожен тем, что могло в будущем ожидать государство, Францию и церковь. Из дела Дрейфуса он видел, как государство может опуститься и погибнуть от совершения смертного греха – убийства невинного человека через суд. Церковь была развращена своей инквизиторской системой (то, что Бергсон оказался в списке, доказало абсолютное отсутствие в церкви милосердия к «бедным»). Res publica – общественное благо для всего человеческого общества было незаконно присвоено и опозорено людьми, находившимися у власти. Пеги обвиняет Данте в посещении Ада в качестве туриста, будучи побуждаемым лишь любопытством и не отождествляя себя с проклятыми. Собственная цель Пеги, как и Виктора Гюго, состояла в том, чтобы уничтожить Ад и освободить проклятых.

Обвинение Пеги затрагивает нечто фундаментальное. Величайший католический поэт Средних веков придумал свои собственные Небеса, Ад и Чистилище. Его инфернальные, райские, небесные пейзажи и картины Чистилища – его собственная выдумка. То, что для современников, верующих в церковь и империю, было абсолютно объективными фактами, для Данте как поэта было вымыслом, плодом его политического и религиозного воображения.

Увидеть Небеса и Ад как продукты творческого Я отдельного поэта – это поистине необычно и возможно и объяснимо лишь как последствие дьявольской революции в историческом плане вроде той, которая охватила церковь и империю. Немецкий minnesдnger видит себя «императором». Данте сам короновал папу и императора Вергилием, творческим священным гением, который возглавлял римскую публичную литературу не только как коронованный певец на Капитолии, но и в единственной «реальности», которая имела значение в царстве творческой фантазии. Данте отменяет Небеса и Ад, «ликвидирует» их в своей поэзии. Делая так, он завершает нечто большее, чем просто Средневековье.

«И я утверждаю: человечество так же совершенно в лице самого бедного и презираемого из людей, как в лице папы римского или императора, так как человечество само по себе мне дороже, чем человек, которого я ношу в себе. И пусть истина, которую я высказал, поможет нам в равной степени объединиться с Богом. Аминь». Эти слова были заключительными в проповеди Майстера Экхарта – величайшего европейского интеллектуала-мистика, человека, который восхищал Николая Кузанского, сильно повлиял на Гегеля и Фихте, а в наши дни воздействовал на Хайдеггера, который взывает к японским дзен-буддистам как родственным по духу. В своем мистическом богословии, спекулятивном мышлении, пастырских советах и проповедях он отменяет Священную Римскую империю не менее возвышенно, чем Данте.

Экхарт вырос в «ужасное время без императора» и стал пастырем бездомных душ и умов в Германии и Богемии. В его времена в городах на Рейне не считалось чем-то необычным годами или даже десятилетиями быть отлученным от церкви. Пренебрежение душами людей было широко распространено, ересь была обычным делом: во времена Экхарта многие еретики были сожжены в регионе между Страсбургом и Кёльном, который в основном был местом его деятельности. Экхарт имел указания от своего ордена взять на себя особую ответственность за монахинь и других религиозно настроенных женщин. Это были женщины благородного происхождения, которые находили для себя прибежище в немецком мистицизме. В их список входили: Кунигунда – сестра Рудольфа Габсбургского, Маргарита – сестра Генриха VII, Маргарита Венгерская – дочь короля Венгрии, Елизавета, которая была королевой Венгрии, а стала монахиней в Тесском доминиканском монастыре, Беатрис фон Хорн, Агнес фон Охенштейн, Гертруда фон Брук, Анна фон Виннек, Гертруда фон Юнгхольц.

Один из самых известных трактатов Экхарта «Книга божественного утешения» (1308–1311) был написан для Агнес – дочери Альберта I и вдовы короля Венгрии. Агнес часто погружалась в политическую деятельность; когда ее муж умер молодым, она жила со своей матерью Елизаветой в Вене, выступая в роли ее секретаря, советника и заместителя, а после смерти матери продолжила свою деятельность от имени своей страны и народа из монастыря, который Елизавета основала в Кёнигсфельдене, где Агнес провела оставшиеся пятьдесят лет своей жизни. Ничто не смогло сломить ее, хотя она пережила много ударов – смерть своего мужа, убийство своего отца, поражение своего брата Фридриха Красивого в борьбе за императорскую корону (Агнес продолжала свою деятельность от его имени до самого дня его смерти). Будучи самой богатой немецкой принцессой своего времени, она жила очень просто, в полной мере придерживаясь духа движения за борьбу с бедностью, и щедро одаривала церкви, религиозные дома, города и отшельников. Она также вела впечатляющую борьбу за мир, которая была настолько успешной, что почти все третейские суды признали швабские владения Австрийского дома между 1314 и 1360 гг., в чем можно проследить ее влияние. Ее умелые действия привели к окончанию войны за Лаупен (1340) и заключению союзов Австрийского дома сначала с Берном (1341), а затем со Страсбургом, Базелем и Фрайбургом (1350). Агнес – ключевая фигура, потому что является воплощением трех важных черт той эпохи, коими были: духовно пробудившиеся женщины; женщины, борющиеся за мир, и покровительство городам как регионам мира и свободы среди большого беспорядка. Таковы были человеческие и политические координаты, в которых работал Май-стер Экхарт.

Империя как объект споров не могла предложить мир; не могла его предложить и церковь – институциональная «церковь стен», против которой читал свои проповеди Экхарт, используя термин, впервые найденный в Сен-Бернарском монастыре, который позднее подхватил Лютер, а он нашел его в анонимной Theologia Teutsch. Мир, пишет Экхарт, нельзя найти нигде, кроме души, во внутренней империи, из которой должно быть изгнано все, что мешает. Это объясняет, почему душа «должна исторгнуть из себя все святое». Но даже этого не было достаточно. Душа должна также изгнать все образы Бога; тогда, и только тогда очищенная и освобожденная душа, полностью погруженная в чистую божественную природу, которая есть ничто и более чем ничто, вне всех представлений, обретает покой. «У каждой империи есть свой определенный герб. У Римской империи – золотой орел, у франков – лилии на небесно-голубом фоне. Знак царствия Небесного и Христианского – крест, который стоит не на основании какого-то цвета, а находится в свете сам по себе». Душа должна нести крест и сама стать «Сыном». Душа сама должна стать Богом, впитать в себя полноту Троицы.

Так как каждый из них претендовал на то, чтобы быть представителем короля-Христа на земле, император и папа сражались друг с другом насмерть. Пока люди горели на кострах, а преследуемые «бедняки Христа» встречали смерть от утопления в Рейне, Экхарт учил, что каждый христианин может и должен стать Христом, Богом. «Нет никакой разницы между рожденным Сыном и душой». «Душа ничем не отличается от нашего Господа Иисуса Христа… и все, что можно сказать о нашем Господе Иисусе Христе, можно сказать и о душе». Святая Троица может присутствовать в каждой душе.

Святая и неделимая Троица была высшим покровителем и защитой империи; документы, хартии и манифесты выходили в свет от ее имени. Но Экхарт учил, что «безмятежная» душа вбирает в себя Троицу. «Таким образом душа становится небесным вместилищем вечного бога, чтобы в ней он закончил свой божественный труд». «В душе Небесный Отец порождает Сына; для него душа увлекает Сына из сердца. В душе эти двое, Отец и Сын, дают выход Святому Духу. Таким образом душа принимает мир как свой собственный из рук Отца и, как Сын, держит мир, а в Святом Духе познает мир. И душа, которая таким образом вступила во владение целым миром, достигает вечного покоя в Боге». Экхарт серьезно относится к тексту иоханнитов: «царствие Божие внутри тебя». Папа римский утверждает, что он, и только он один имеет прямую связь с Богом, что все пути к Богу ведут через него. Император позволяет людям провозглашать, что он тоже как император напрямую связан с Богом – основателем империи. Экхарт проповедует – и тысячи людей во всех уголках Германии слушают его, что каждая душа имеет прямую связь с Богом и не нуждается в папе или императоре для своего спасения. Обнесенная стеной церковь и империя гибнут и растворяются в дыму и пепле под огнем раскаленной любви, когда любящая душа впитывает в себя Бога. Душа – «родственник Божий» и не нуждается ни в Риме, ни в имперском посредничестве для своей канонизации.

27 марта 1329 г. Майстер Экхарт был осужден в папской булле, изданной Иоанном XXII. Императорский указ от 17 июня 1369 г., обнародованный совместно от имени папы Григория XI и императора Карла IV, повелевал уничтожить все его книги, труды и тексты проповедей, написанные на родном языке, что означало, что труды Экхарта отправились вместе с другими в костер. Папа и император каждый по-своему определял и признавал своего великого противника.

Жак Дюэз из Каора был канцлером королей Анжуйской династии Карла II и Роберта Неапольского, прежде чем стал папой. Как Иоанн XXII (1316–1334) этот маленький, худой французский буржуа с неослабевающей энергией боролся с немцами, немецкой монархией и империей. Как канцлер Неаполя он, вероятно, написал для короля Роберта меморандум об imperium. Когда он стал папой, он благоволил к дому Анжуйскому и канонизировал брата Роберта Людовика Тулузского как святого – покровителя предполагаемой «империи» гвельфов, а также назначил самого Роберта главным наместником империи в Италии. Он считал, что вполне обоснованно употребил свое право назначений, которое на самом деле принадлежало императору, так как с его точки зрения место императора было вакантно. (В его хартиях это прямо утверждается, как факт: vacante imperio.)

Папа мог так считать из-за ситуации, которую создало спорное избрание императора, последовавшее за смертью Генриха VII. Голоса выборщиков разделились между двумя кандидатами – королем Австрии Фридрихом Красивым и Людвигом Баварским; один из них был Габсбургом, а другой – Виттельсбахом. В результате возникла открытая конфронтация между двумя домами, соперничество которых будет длиться столько, сколько будет существовать империя. И хотя Фридрих потерпел поражение в битве при Мюльдорфе в 1322 г. и стал пленником Людвига, ему было позволено сохранить королевский титул. Людвиг, которого папа отказался признать, обратил свое внимание на Италию в надежде завоевать императорский титул. В 1324 г. он был отлучен от церкви; кандидатом самого папы на пост императора был король Франции Карл IV.

В своей войне с итальянскими гибеллинами, которые были горячими сторонниками Людвига, Иоанн без колебаний использовал законы о ереси, обнародованные императором Фридрихом II в 1220 и 1232 гг. Особые полномочия, которыми был облечен кардинал-легат Бертран в 1320 г., действовать не только против объявленных еретиков, но и против подозреваемых, их помощников и соучастников, знаменуют собой начало решающего этапа в битве Иоанна XXII со своими политическими врагами. Перенеся свое нападение с политической на религиозную и церковную почву, он подставил своих противников под более острое оружие инквизиции. Этот процесс политической инквизиции был основан на имперском законодательстве, которое теперь обращалось против империи и ее верноподданных. Папа назначил кардинала Бертрана верховным судьей апелляционной инстанции в обоих делах – и церковных, и мирских auctoritate imperial (с императорскими полномочиями – это выражение время от времени появляется в документах, изданных легатом).

Победа, одержанная в 1324 г. партией гибеллинов в Италии, была жестоким ударом и для папы, и для Роберта Анжуйского, который при поддержке папы строил свою собственную империю в Италии. Их негодование сконцентрировалось на Людвиге, которого папа обвинил в сотрудничестве с ломбардскими «еретиками», прежде всего Висконти. Фактически вся Италия кишела «еретиками». Слово nobile стало синонимом слова «еретик». Тем не менее Иоанн XXII приберег обвинительный ярлык «еретик» для своих политических врагов, которых он страстно желал дискредитировать и убрать с дороги.

8 октября 1323 г. к двери Авиньонского собора была прикреплена записка, призывающая Людвига в течение трех месяцев отказаться от управления империей и отменить все свои акты, которые он совершил, будучи королем, вплоть до официального одобрения своей пригодности к управлению Святейшим престолом. Папа римский освободил всех мирян и церковников от их клятв верности королю и запретил им повиноваться ему. 23 марта 1324 г. Людвиг был предан анафеме; официальная причина – его поддержка «еретиков» Висконти в Милане.

В этом соперничестве с папой Людвига поддерживали гибеллины в Северной Италии, король Фридрих Арагонский (который правил частью Италии), настроенные против папы интеллектуалы-францисканцы и ряд немецких городов. Взятые все вместе, они сформировали широкую оппозицию папской власти в Авиньоне и во многом подготовили путь для Реформации. Имеет значение то, что императорский двор был какое-то время центром европейской оппозиции, в которую входили некоторые самые значимые умы интеллектуальных и духовных движений той эпохи. Англичанин Уильям Оккам, проведший четыре года в авиньонской тюрьме, и его сотоварищи-францисканцы Бонаграций Бергамский и Микеле Чезена (генеральный министр ордена) нашли для себя убежище у Людвига в Пизе после того, как Оккам и Чезена подписали протест против указа папы Иоанна о бедности. Иоанн Жандунский и Марсилий Падуанский до этого уже искали и нашли защиту у императора.

Ответная полемика Людвига (которая приняла форму антипапских воззваний) сочинялась при дворах североитальянской знати, которая благоволила делу гибеллинов. В самом начале своего непростого правления у Людвига не было канцелярии, заслуживающей внимания, а при его дворе было совсем немного интеллектуалов. По каноническому закону существовало одно-единственное официальное обвинение, которое можно было предъявить папе, – обвинение в ереси. В своем втором воззвании (известном как Заксенхаузенская апелляция, 24 мая 1324 г.) Людвиг обвиняет папу в использовании религии как оружия с целью уничтожения своих врагов, то есть путем объявления их еретиками. Тем самым папа вверг христианский мир в раскол и навлек подозрение в ереси на себя самого. Это подозрение могло лишь усиливаться, когда люди вспоминали, как папа обращался с францисканцами.

Часть воззвания занимает длинное богословское отступление, исходившее от францисканских кругов, пропитанных идеями Петра Иоанна Оливи. В нем говорится, что папа демонстрирует свое презрение к учению того, что Иисус Христос жил в бедности; он отрицает его и в своих делах, и на словах и, прежде всего, в споре о том, что Спаситель и его ученики жили как члены древних религиозных орденов, сообща владевших собственностью. Поэтому он отказывается признавать бедность францисканцев апостольской бедностью и сказал в присутствии заслуживающих доверия свидетелей, что, если бы он был у власти, он распустил бы орден Святого Франциска сорок лет тому назад и ввел бы в нем правило, предписывающее накапливать имущество, как в других орденах. Эти взгляды раскрывают в папе отъявленного еретика. Заманчиво увидеть в этой Заксенхаузенской апелляции аналог предложения, выдвинутого Пьером Любуа, чтобы папа сам жил в апостольской бедности. Но предложение этого француза было политически инспирированным и предназначенным для продвижения интересов французского короля. Духовная цель движения нищенствующих францисканцев, которые искали у императора поддержки, была гораздо глубже.

В более широком историческом контексте следует отметить, что святой Франциск и те из его последователей, которые повиновались его предписанию жить в бедности и мире, были далеко впереди своего времени. Потребовались пять веков и две мировых войны, чтобы проросли первые слабые ростки католического движения за мир («Пакс Кристи» и другие аналогичные небольшие группы), и даже они не смогли проникнуть в Ватикан II. В лице авиньонского папства движение нищенствующих францисканцев столкнулось с самой развитой финансовой властью в Европе – властью, ресурсы которой предназначались для войн и крестовых походов в поддержку ее политических притязаний в Италии. Тот факт, что Италия была экономическим призом, безусловно, был одной из причин, по которым Генрих VII и Людвиг Баварский вступили в конфликт с папой. Италия была гораздо более процветающей страной, чем немецкая часть империи. Романья и Марке были в три-четыре раза гуще заселены, чем Германия. В период 1300–1340 гг. население Италии, возможно, составляло одиннадцать миллионов человек, Германии – пятнадцать миллионов, Франции – возможно, двадцать миллионов.

Отлученный от церкви Людвиг был коронован в Риме мирянином по имени Скиарра Колонна. Был использован древний церемониал коронации императора, при котором епископы Кастелло и Альмерии исполняли церемонию рукоположения и помазания на царство вместо папы. В апреле того же года (1328) Людвиг восседал на специальном троне, установленном в переднем дворе собора Святого Петра (который в то время все еще был местом упокоения Оттона II), в качестве главы торжественного собрания, на котором были обнародованы три императорских указа. В первом из них Людвиг, следуя примеру Фридриха II, объявил еретиками тех, кто восставал против империи. Второй указ объявил о низложении папы римского. В этом указе Людвиг выступает в роли управляющего и защитника церкви и приводит в качестве прецедента низложение Оттоном I другого папы римского по имени Иоанн – Иоанна XII; указ был торжественно зачитан перед собором Святого Петра – фактически, в присутствии самого святого Петра. Автором этого указа вполне мог быть Марсилий Падуанский, который в своем объемном трактате Defensor Pacis утверждает, что духовенство должно ограничиваться строго духовными вопросами (отправлением таинств, соблюдением порядка божественной службы), оставляя все «земные» дела государству и народу; церковь – это более чем клерикальное учреждение, это община (universitas) всех верующих-христиан. Оглашение третьего указа, который предписывал всем будущим папам жить в Риме, стало поводом для проведения в Риме праздника. Был разложен костер, на котором сожгли соломенное чучело «ложного папы», что указывало на то, что папа римский, возможно, нигде не внушал к себе такую ненависть, как в самом Риме. На Троицу Людвиг снова был коронован императором, на этот раз Николаем V – папой, избрание которого он тем временем устроил.

В это время, пока Микеле Чезена (избранный генеральным министром ордена францисканцев во второй раз в 1328 г.) организовывал поддержку францисканцами Людвига из Пизы, а полемические листовки против Иоанна XXII расклеивались на двери парижских церквей под покровом ночи, гибеллины покрепче затянули гайки: они утверждали, что реально вакантным было не место императора, а место на Священном престоле, глава которого не жил в своем приходе. Эта политика принесла Людвигу небольшие дивиденды. «Введение в должность антипапы было серьезным просчетом и помогло Иоанну XXII добиться легкой победы». Долго тянувшаяся борьба между императором и папой ничем не улучшила состояние дел в Германии. Как заметил один летописец того времени Иоганн из Винтертура, «мы достигли той точки, когда папа и император объявили друг друга еретиками и выставили на осмеяние ошибки друг друга».

Однако папа теперь подвергался опасности быть задавленным между двумя врагами – Парижем и Мюнхеном. В Мюнхене его главными врагами по-прежнему были Марсилий и его последователи – члены францисканской академии, которая была основана там после отъезда Людвига в Рим. Они заклеймили Жака из Каора (так они называли папу) еретиком и осудили его стремление к «примирению» с императором как притворство, единственной целью которого было предотвратить свое посмертное осуждение Генеральным советом как еретика (участь, которой едва избежал Бонифаций VIII). Из Парижа папе угрожала опасность от смены политики короля Франции Филиппа I, который поссорился с королем Неаполя Робертом. Чтобы добиться того, что папа встанет на его сторону, Филипп обвинил Иоанна в ереси точно так же, как Филипп IV обвинил Бонифация VIII, и снова с согласия французского духовенства. Так называемая ересь содержалась в проповеди папы, прочитанной в День Всех Святых 1331 г. Ее темой было Блаженное видение, которое, по его утверждению, будет предшествовать воскрешению тела. Французские доминиканцы, которые были очень близки к королю, подхватили это обвинение и для пущей убедительности возмутились сообщениями о том, что папа склоняется к примирению с императором: «националисты» французские доминиканцы и «космополиты» мюнхенские францисканцы нашли общее дело, встав в оппозицию к «заблудшему» папе. Французский национальный синод, созванный королем Филиппом, собрался в Венсенском замке 19 декабря 1333 г. и осудил папу.

Иоанн XXII умер 12 декабря 1334 г. глубоко озлобленным стариком, которому было больше 90 лет. Ненавидя от всей души Германию, он всю свою жизнь боролся за то, чтобы отделить Италию от империи. Людвиг утверждал, что Иоанн радовался внутренним раздорам в Германии как гарантии мира и безопасности для папской власти: разве Иоанн не заявил, что империя немцев – это наглый змей, для уничтожения которого он приложит все свои усилия? Сила ненависти папы произвела глубокое впечатление и в Италии: «Он был человеком крови, недостойным слугой Божьим». В конце концов, когда все его козни уже были под угрозой провала, со стороны короля Франции – его былого защитника пришла поистине смертельная опасность. Можно сказать, что последнее слово на этом этапе борьбы между папой и императором сказали немецкие выборщики своей декларацией в 1338 г. (Ренсенская декларация): король, избранный их большинством, не нуждается в утверждении папой. Смысл состоит в том, что императорский сан происходит не от папы, а напрямую от Бога и что все процессуальные действия Иоанна XXII против императора поэтому не имеют законной силы. У папы не было никаких прав на империю.

В 1337 г. Людвиг (как до него Рудольф Габсбургский и Адольф Нассауский) заключил краткосрочный союз с Англией. На протяжении XII и XIII вв. Вельфы поддерживали тесную связь между Германией и английским двором. Даже при этом начиная с первой трети XIII в., если не раньше, англичане утратили то осознание общего германо-английского происхождения, столь поразительно выраженного определенными англосаксонскими авторами, и все больше и больше были склонны считать немцев варварами. Первые подозрения англичан были вызваны имперскими целями Фридриха Барбароссы и потом не ослабевали.

Но Англия поссорилась с Францией. Чтобы перерезать одно направление атаки, Пьер Дюбуа использовал тактику выжженной земли для опустошения Нидерландов. Последовавшая за этим большая война между Францией и Англией за господство в Европе была тотальной борьбой с применением военного, экономического, финансового, дипломатического и пропагандистского оружия.

Папская власть в Авиньоне оказала финансовую поддержку французскому королю. Высшее французское духовенство, которое вплоть до Первой мировой войны было последовательно шовинистическим, искренне отождествляло себя с королевской политикой. В конце июля 1337 г. архиепископ Петр Роджер Руанский выступил с подстрекательской военной проповедью перед собранием, включая короля Филиппа и его союзника – короля Иоанна Богемского. Уже была подготовлена религиозно-политическая почва, на которую предстояло ступить Жанне д’Арк.

В конце лета 1338 г. король Англии Эдуард III и император Людвиг встретились на острове Нидерверт на Рейне. Подробности расходов англичан на подготовку к этой поездке записаны в сохранившихся английских казначейских счетах. Среди покупок фигурируют: специальное одеяние для короля, пятнадцать туник и плащей в качестве подарков императору, герцогу Брабантскому и двенадцати французским аристократам от каждой из двух союзных стран и еще пятьдесят алых плащей с каймой из дубовых листьев плюс головные уборы из синего материала для лучников, сопровождавших короля. Возмутительно дорогое платье короля Эдуарда было расшито золотыми и серебряными леопардами – геральдическими животными короля. В свите были менестрели и комедианты.

Английский двор выехал на оговоренную встречу 19 августа, двигаясь из Антверпена к Рейну, а затем вверх по его течению через Кёльн и Бонн к Нидерверту; архиепископ Болдуин Трирский оказывал почести. Император приветствовал своего гостя, прислав ему живого орла, который потом содержался в зверинце Тауэра в Лондоне. За встречей на Нидерверте последовали беседы в Кобленце и Франкфурте, где английский король принял участие в заседании рейхстага. В сентябре он присутствовал на торжественном повторном провозглашении императорского эдикта от 6 августа, которым Людвиг утвердил Ренсенскую декларацию как конституцию империи.

Император назначил английского короля имперским наместником в Нидерландах. В отсутствие императора Эдуард должен был править в качестве генерального наместника империи; эта должность перешла в Нидерланды из Италии. Эдуард пообещал выделить огромные суммы на поддержку императора. Он приказал чеканить монеты с двуглавым имперским орлом и в соответствии со своей функцией имперского наместника созывал рейхстаги в Нижнем Рейне.

Поверивший Эдуарду император был грубо обманут. Обещанные деньги не были присланы, а Эдуард вскоре отказался от титула имперского наместника, принятие которого навлекло на него строгий выговор со стороны папы Бенедикта XII. Германо-английский союз остался лишь эпизодом. В 1346 г. папа снова осудил Людвига, который умер на следующий год. Антикороль Карл Люксембургский завоевал всеобщее признание и стал императором Карлом IV.

Английский писатель Беде Джарретт назвал Карла «самым европейским из императоров», добавив, что он сделал больше, чем любой другой правитель, для создания существующего порядка в Европе. (Джарретт писал в 1935 г., за четыре года до того, как Гитлер при попустительстве Англии уничтожил Чехословакию.) Конрад Бурдах – немец и исследователь немецкого языка – утверждает, что Карл – один из величайших государственных деятелей, которых когда-либо видел мир. Чешские и немецкие историки в ожесточенной борьбе, начавшейся в XVIII в., высказывают на него каждые свои притязания. Чехи считают его великим чешским королем и одним из самых талантливых, благородных и величайших правителей всех времен и народов (К.В. Зап). В 1937 г. ректор Пражского университета на церемонии в честь годовщины со дня его основания возложил венок у поставленной в 1348 г. статуи Карла IV, на котором была надпись: «Великому чеху и европейцу».

С помощью законодательства император Карл ввел в империи устройство, которое она сохранила до своего конца. Карл видел в империи государство государств, «универсальную форму государства, способного охватить все существующие государства», по словам германо-богемского историка Джозефа Пфицнера, написанным им в 1938 г.[16]Общественное, политическое, интеллектуальное и религиозное сосуществование, к которому стремился Карл IV для своих народов, в XIX в. рухнуло в водоворот ненависти и саморазрушения. Карл собирался создать «царство Божие» в Богемии, рожденное от плодотворного сосуществования всех «богемцев», будь они чешского или немецкого происхождения, сохранивших свои языки и совместно проживавших в Праге, одновременно чешской и немецкой. Прага, Богемия стали фактически ареной скрытых подпольных сражений между чехами и немцами, а позднее – вулканических извержений, которые распространились и охватили испанцев и представителей практически всех европейских народов, находившихся на службе у императора.

Praga caput regni: Прага есть Богемия точно так же, как Париж есть Франция. На востоке византийская церковь и Византийская империя бросали алчные взгляды на Прагу, и в течение первого века ее существования все еще были сомнения относительно того, в какую сторону склонятся чешские правители. Приблизительно в 1000 г. Прага определенно стала частью Запада. Ее легендарной основательницей и королевой была Либуше – героиня большой драмы Грильпарцера «Либусса» (1844): Прага была порогом (prah по-чешски) ее дома в девственном лесу. Христианство начало распространяться среди ее народа в XII в., что ранее было делом чужеземных хозяев и аристократии. Первые гимны, написанные на чешском языке, – это прошения о помиловании, освобождении и мире.

Немцы впервые появились в окрестностях Праги по приглашению местных князей. Начиная приблизительно с 1178 г. у немцев появился собственный торговый квартал в Праге; а страна в целом дала немцам огромные возможности для обогащения посредством торговли и добычи полезных ископаемых. Богемские магнаты принялись строить свои замки по немецкому образцу и давали им немецкие названия: Штернберг, Лёвенберг, Рейзенбург. Королевский двор Пржемысловичей поддерживал плодотворные связи с королевским двором Гогенштауфенов и ландграфами Тюрингии, и многие богемские аристократы взяли себе немецких жен. Среди немецких minnesдnger при королевском дворе в Праге были Рейнмар фон Цветер и Ульрих фон Тюрлин, который приехал из Каринтии и воспевал короля Оттокара II – живого и мертвого – как своего «высокого и возлюбленного владыку».

Венцель (Карл IV) был правнуком Рудольфа Габсбургско-го. Его детство омрачалось горькими противоречиями между его родителями, которые привели к тому, что его мать Елизавета Габсбургская жила в изгнании в замке Мельник. Его отец – король Иоанн Богемский – обычно был в отъезде на каком-нибудь рыцарском предприятии; возможно, он боялся Праги. В 1323 г. мальчик был отправлен в Париж, чтобы получить воспитание при дворе своего дяди – короля Франции Карла IV, где культ Карла Великого процветал еще со времен Филиппа Красивого. Венцеля Карла Богемского и Люксембургского женили на Бланш Валуа – племяннице французского короля, и его религиозное воспитание и образование взял в свои руки Петр Роджер – настоятель Фекампского аббатства. В своей автобиографии Карл IV рассказывает, что через несколько лет он повстречал своего старого наставника, приехав в Авиньон. Петр Роджер, который тем временем стал архиепископом Руанским и кардиналом, сказал своему бывшему ученику: «Однажды ты станешь королем римлян», на что Карл ответил: «Но прежде вы станете папой». Оба предсказания исполнились.

Карл сохранял дружеские отношения с папами. В своей имперской канцелярии, которую он значительно расширил, его окружали церковники-советники. Его правой рукой был Эрнст Пардубиц, который, будучи архиепископом Праги, добился поддержки папой своего плана по отделению своей епархии от Майнца и превращению ее в независимое архиепископство. Канцелярия была укомплектована немецкими и чешскими клерками – всего их было сто тридцать восемь. На протяжении пятнадцати лет канцлером у Карла был Иоганн фон Хоэнмаут (иначе Иоганн фон Ноймаркт), который состоял в дружбе и переписке с Петраркой и Кола ди Риенцо и принадлежал к кругу, где были написаны Der Ackermann und der Tod («Смерть и пахарь») и пьеса «Всякий человек». В Германии, где в годы правления Людвига IV возникли и все еще были сильны антипапские течения, Карла IV высмеивали его враги, называя его «пасторским королем» и «мальчиком на побегушках у папы». Карл обладал истинным благочестием трезвого средневекового толка. Он намеревался «добиваться права» – прав, принадлежавших его королевскому дому и империи.

За возвращением Карла в Богемию последовали два «ученических» года в Италии. Он должен был заново выучить свой родной язык, но теперь мог говорить на французском, ломбардском, немецком и латинском языках. Во время отсутствия своего отца он выступал в роли регента в Богемии.

«Мы обнаружили, что это королевство настолько запущено, что во время наших странствий нам не встретился ни один замок, который не был бы заложен, а вместе с ними и все его королевские земли, так что выбора не оставалось: только поселиться в городском доме, как и остальные горожане. Что еще хуже, замок в Праге, заброшенный со времен короля Оттокара, превратился в такие руины, что его невозможно было восстановить. Поэтому за огромные деньги нам пришлось строить новый прекрасный дворец, который видят люди в наши дни».

Карл пригласил в Прагу двух выдающихся архитекторов Матиаса Аррасского, с которым он познакомился в Авиньоне, и Питера Парлера, которому тогда было всего лишь двадцать три года. В годы его правления были построены замок, собор, Карлов мост, Карлсхоф (для августинских канонов; это восьмиугольное здание, построенное по модели собора Карла Великого в Ахене), разные церкви и монастыри. Карлштейн на Влтаве стал «Богемским Эскориалом» – дворцом, посвященным священным предкам короля, и императорской сокровищницей.

Карл IV, король и будущий император, в глубине души ненавидел рыцарский образ жизни. Это неприятие, возможно, следует понимать как неприятие своего отца, характер которого сильно отличался от его собственного. Сам Карл вел простую жизнь и напускал на себя внешнюю помпезность лишь тогда, когда этого требовали интересы государства. Он был нервным, беспокойным человеком, всегда находившимся в движении. Ему всегда нужно было держать что-нибудь в руках, откалывать от дерева щепочки (Джарретт пишет, что в наши дни он, безусловно, стал бы заядлым курильщиком), и он проводил много бессонных ночей за работой и в беспокойстве.

Его девизом было: «Благочестиво следить за тем, чтобы все было правильно». Он хотел добиться примирения между чехами и немцами в Богемии. Он приглашал в Богемию монахов из Хорватии и основал для них монастырь святых Козьмы и Дамиана неподалеку от Вышеграда. Задачей монахов было поддерживать славянское богослужение и письмо глаголицу. В своих хартиях Карл говорит о приятной и благотворной привычке изъясняться на родном языке – благородном языке славян. В 1333–1334 гг. Иоанн Дражич основал в Рауднице на Эльбе дом августинских канонов, предназначенный исключительно для чехов; и это деяние он оправдывает в своей специальной хартии: опыт научил нас, что не бывать добру, когда два народа населяют один и тот же монастырь; у немцев уже достаточно монастырей; чехам плохо живется под немцами; представители других народов, которые осмелятся войти в этот монастырь, должны быть отлучены от церкви. В 1349 г. пражский архиепископ и богемский чех Эрнст Пардубиц убрал пункты, ограничивающие членство монашеской общины одним народом.

Одним из способов преодоления национального барьера было образование. Карл основал реформированный монастырь (всего в годы его правления в Праге было основано двадцать четыре монастыря) и пригласил в Прагу проповедников-реформаторов, таких как австрийский августинец Конрад Вальдхаузер. Одним из учеников Вальдхаузера был Иоанн Милич, который мог при случае даже императора назвать антихристом. В 1348 г. Карл основал первый в империи университет – знаменитый Пражский альма-матер Каролина. Он состоял из четырех землячеств (Венский университет, основанный в 1365 г., последовал этому же образцу): богемского землячества, которое охватывало всех местных студентов – немцев и чехов и студентов из Венгрии и Семиградья; баварского землячества, включавшего австрийцев, баварцев, швабов, франконцев, каринтийцев, карниольцев, швейцарцев, тирольцев, итальянцев из имперской Италии, гессианцев, рейнцев и вестфальцев; в польское землячество входили поляки, включая немецких колонистов на восточных землях, литовцы, пруссы и силезцы; и в саксонское землячество – студенты из оставшихся частей Северной Германии и Северной Европы. По конституции каждое землячество имело голос при принятии важных решений, а ректор выбирался по очереди из каждого землячества. Образование и учеба были ценными средствами коммуникации. Карл пригласил в Прагу доминиканцев, среди которых был Майстер Экхарт, который остался там на несколько лет.

Возможность сделать экономическое развитие связующей силой не была упущена из виду. Карл проложил торговые пути через всю империю, которые сходились в Праге, так что через Прагу можно было попасть из Венеции в Гамбург или Брюгге; и он содействовал развитию Гамбурга и Ганзы. Карл был фактически последним императором после Оттона IV, который ступил на землю Северной Германии. Его приезд в Любек в 1375 г. потряс даже его современников как беспрецедентное событие. Карл имел династические владения в Верхнем Пфальце, которые он превратил в нечто вроде «Новой Богемии». Он много внимания уделял Нюрнбергу – по его собственным словам, «самому выдающемуся и лучше всех расположенному городу в империи», с целью сделать из него другую столицу, уступавшую только Праге.

Карл превратил старый коронационный порядок Пржемысловичей (взятый у Германии X в.) в новый порядок коронации, использованный в 1347 г., строго следовавший французскому порядку 1328 г. Из золота и драгоценных камней, взятых из старой короны Пржемысловичей, была сделана новая королевская корона, похожая на корону святого Людовика. Впоследствии она была возложена на голову святого Вацлава (Венцеслава) и стала государственной короной.

Формула Габсбургов «другие могут вести войну, а залог твоей удачи – женитьба» применима в равной степени к Карлу как политику династии. Но он не был, как зло отозвался о нем Максимилиан I, «архиотчим» империи. Его законодательство для Богемии, безусловно, имело своей целью превратить эту страну в государство западного образца, но империи он дал имперскую конституцию (Золотая булла 1356 г.), которая отражала ее характер уникальной федерации. Карл намеренно отверг единообразие, которое постоянно старались ввести централизованные бюрократические монархии Франции и Англии. Империя была «Содружеством наций», союзом, который охватывал образования с чрезвычайно разными юридическими статусами и в более узком смысле включал федерацию выборщиков (электоров) под властью императора.

В своей Золотой булле Карл напоминает выборщикам, что они должны заботиться о том, чтобы их сыновья изучали итальянский и славянский (то есть чешский) языки, так как это поможет им заниматься делами империи и облегчит им их задачу, «так как слава Священной Римской империи проистекает из разнообразия обычаев, образа жизни и языка различных народов, ее составляющих, и это требует законов и формы правления, которая учитывает это разнообразие». Это самое лучшее «определение» империи из всех существующих, и даже величайшие правители из дома Габсбургов руководствовались им. Автобиография Карла, написанная как «Зеркало для принцев» с дидактической целью показать, как должен думать, поступать и жить князь-христианин, получила высокую оценку при дворе в Вене. В 1527 г. Собрание представителей сословий Богемии передало ее в дар Фердинанду I.

Отношение Карла к городам выражалось в поощрении их развития, хотя он и относился к ним с некоторой подозрительностью как к потенциальным центрам беспорядков; в разные времена против него выступали Ахен, Майнц и Шпейер. Он даровал много привилегий городам и стремился примирить их с их епископами. Он также поощрял союзы городов, такие как Швабская лига и Ганза. Любек он удостоил звания «имперского города», а пять городов – Любек, Рим, Венецию, Пизу и Флоренцию – возвел в ранг герцогств.

Карл использовал свое сакрально-политическое положение в империи с целью продвижения своей политики примирения. Он надеялся, что двое святых – Карл Великий и Вацлав – свяжут народы воедино, особенно немцев и славян. Святой Вацлав, который был его собственным покровителем при крещении и покровителем Богемии и был похоронен в пражском соборе Святого Вита, получил новую литургическую должность, для которой Карл самолично написал легенду: не в последнюю очередь целью легенды было служить назидательным примером для богемской аристократии. Здесь, как и в автобиографии и в Золотой булле, видно, что Карл твердо придерживается того принципа, что самыми тяжкими грехами политика являются зависть и честолюбие.

Он также ввел в империи культ святого Вацлава, заложив в его честь часовни в Мариенкирхе в Ахене, Ингельхайме и Гамбурге (где были освящены для него пять алтарей). Он приказал, чтобы в Ахене, Ингельхайме, Зульцбахе, Нойштадте и Ротенбурге сохранялись говорившие по-чешски священники для чешских паломников и чешских вассалов, несущих свою военную службу вдали от дома. Сохранившимся пережитком этого симбиоза можно назвать церковную службу, проводимую на чешском языке каждое воскресенье днем в церкви Святого Петра в Вене (основанной во времена Карла Великого).

В честь Карла Великого был построен замок Карлштейн неподалеку от Праги, а также Карл IV уделял большое внимание старым дворцам Каролингов, не забывая Ахен. Его поездка на могилу злейшего врага и жертвы Карла – саксонского герцога Видукинда привела к тому, что он сделал еще один жест примирения – восстановил монумент, а на нем повелел изобразить гербы Карла Великого и Богемии: Карл IV надеялся, что таким способом «непокоренное» прошлое можно обратить вспять и подготовить почву для настоящего и будущего примирения народов. Заботясь о чешско-немецком равновесии в Богемии, он приказал, чтобы все чиновники умели говорить по-чешски (хотя при дворе говорили в основном по-немецки, из уважения к его последним трем женам, которые были немецкими принцессами). В районах со смешанным населением городские власти должны были состоять наполовину из немецких и наполовину из чешских членов местного совета.

Золотая булла 1356 г., которая обсуждалась с электорами на рейхстагах в Нюрнберге и Метце, до самого конца империи оставалась ее базовым и самым важным декретом. Она предусматривала избрание императора семью электорами на собрании под председательством архиепископа Майнцского, который имел решающий голос. Было оговорено, что Франкфурт становится местом проведения выборов, Ахен – местом коронации, Нюрнберг – местом проведения первого рейхстага коронованного монарха.

Карл IV расширил Богемию за счет приобретения силезских герцогств у поляков и Бранденбурга – у Виттельсбахов; он самолично короновал короля Бургундии в Арле, чтобы компенсировать агрессивные действия французского короля в этом регионе. На Пасху 1355 г. он был коронован императором в Риме папским легатом (папа находился в Авиньоне). Ни Петрарка, ни Кола ди Риенцо, которые посетили Прагу, не смогли склонить его к проведению агрессивной гибеллинской политики в Италии. Для Карла центр притяжения империи находился в Центральной Европе. Он смотрел на Венецию, Гамбург, Нюрнберг и свой фамильный Люксембург, на восток и юго-восток. Его Римом была сто-башенная Прага.

Карл выдал замуж двух своих дочерей за братьев-Габсбургов – Рудольфа IV и Альберта IV – и в 1364 г. заключил с ними договор о правопреемстве. Герцог Рудольф IV Австрийский попытался сделать в Вене то, что его тесть сделал в Праге: собор Святого Стефана, новый университет, так называемый Privilegium Maius (удивительный образчик искусства подделки) должны были добавить блеска дому Габсбургов, имперская и династическая политика которого во многом была похожа на политику Карла IV.

Библия Венцеслава (в настоящее время находится в Вене) – великолепная рукопись тонкой работы с изящными миниатюрами – была изготовлена приблизительно в 1390 г. для передачи в дар королю Венцеславу IV богатейшим горожанином-немцем Праги – судьей и мастером чеканки монет Мартином Ротлевом. Этот выставочный образец, наверное, может выступить в роли символа проблем, стоявших перед правителями-Люксембургами, которые пришли вслед за Карлом IV. Судьбой им было предназначено быть втянутыми в бурное восстание «бедных чехов» против «богатых немцев», которые составляли большую часть высшего духовенства. Гуситское движение было величайшей религиозно-политической революцией в Средние века, и его последствия ощущаются и по сей день.

Карл IV еще до своей смерти предусмотрел будущий раздел своих земель и почестей. Его старший сын Вацлав был избран королем римлян и получил в наследство Богемию, второй сын Сигизмунд (женатый на Марии, старшей дочери короля Венгрии и Польши) получил Бранденбургскую марку, а третий, самый младший сын Иоанн – новое герцогство Гёрлиц. Моравия отошла племянникам Карла – Иобсту и Прокопу.

Король Вацлав (1378–1400) был бездеятельным и неуравновешенным и уж точно не тем человеком, который мог обратить существовавший раскол в церкви (папа Урбан VI в Авиньоне, папа Клемент VII в Риме) на пользу империи. Он так и не поехал в Рим на коронацию императором и не смог справиться с гражданской войной в Германии точно так же, как и с управлением Богемией. Он известен – печально известен – зверской акцией: пыткой и последующим утоплением во Влтаве Яна Непомуцкого – генерального викария и архивариуса архиепископа Йенштейнского (с которым Вацлав был в ссоре). Спустя три века в противовес популярности гуситских мучеников иезуиты превратили Яна Непомуцкого в народного святого. В 1729 г. он был причислен к лику святых и стал святым – покровителем мостов; после этого его образ приветствовал прохожих на бесчисленных мостах на всей территории империи, сообщая им и миру, что Богемия и ее народ были отвоеваны Контрреформацией.

В конце концов Вацлав был взят под стражу своим двоюродным братом Иобстом и низложен. В 1400 г. церковные выборщики, собравшиеся в Ренсе, избрали Руперта, электора палатина, королем римлян, но, несмотря на некоторые начальные успехи, он вскоре утратил свою силу. Он отправился в Рим, но был вынужден повернуть назад у Падуи, а в Германии потерпел катастрофическое фиаско в борьбе против Марбахской лиги. После его смерти в мае 1410 г. его преемником на посту короля римлян стал Сигизмунд (1411–1437) – единственный оставшийся сын Карла IV. У него уже был Бранденбург, а как муж Марии он контролировал корону Венгрии. Так как Вацлав был бездетным, он был уверен, что унаследует и Богемию. Вдобавок ко всему у него был верный помощник в лице бургграфа Фридриха Гогенцоллерна, которому он пожаловал Бранденбургскую марку, ранг электора и должность великого камергера в Священной Римской империи.

Сигизмунд был сломлен гуситским движением – религиозно-политической силой, радикализм, общественный динамизм и воинствующая энергия которой сеяли смятение и разорение по всей Восточной и Западной Европе. Чешский коммунизм и чешский национал-социализм в последние дни Дунайской монархии – во многом предвестник немецкого национал-социализма – могут быть названы среди его потомков. Можно оставить открытым вопрос о том, до какой степени гуситские элементы воздействовали на Гитлера (имя которого означает Hьttler, то есть крепостной, пожизненный арендатор земли монастыря в Цветле на границе между Австрией и Богемией, каковыми, как известно, были его предки на протяжении почти пяти веков).

Это движение зародилось в Праге при Карле IV, который, несмотря на всю свою личную ортодоксальность, был покровителем нестандартных проповедников, таких как Конрад Вальдхаузер, который занимал кафедру проповедника в церкви города Тина, и его преемник Милич из Кромержижа. Милич стал вице-канцлером императорского двора и основал «Иерусалим в Праге» – место, где священники и миряне совместно вели жизнь, посвященную медитации и развитию своего любимого родного языка. Возможно, Милич поддерживал связь с devotio moderna – большим движением мирян в Западной Европе, основатель которого Герт Гроте, возможно, приезжал в Прагу в 1360-х гг. Одним из учеников Милича был чешский аристократ Томас Штитни, который первым призвал сделать чешский язык литературным и религиозным и вопрошал, является ли чешский язык менее приятным Богу, чем латинский. (Богословы – судьи Жанны д’Арк спросили, ненавидит ли Бог англичан.) В 1391 г. Иоганн Риттер из Мюльхайма основал Вифлеемскую часовню в пражском Старом городе, где читать проповеди было разрешено только на чешском языке. В 1399 г. возникли беспорядки в церкви немецкого города Тина, когда священник попытался запретить чешским верующим петь Buoh vљemohuci («Бог Всемогущий»).

Гуситское движение часто считают чисто антигерманским движением. Но это односторонний взгляд, так как фактически гусизм вскоре распространился на соседние немецкие территории, особенно в Тюрингии и Саксонии, и гуситское влияние сыграло свою роль в немецкой Реформации. Будучи молодым человеком, Лютер уже сознавал свое предназначение стать наследником и духовным сыном Яна Гуса, а другие люди, унаследовавшие этот же дух, оказали позднее сильное влияние на немецкие движения за религиозное возрождение.

Ян Гус некоторое время был исповедником королевы Софии – баварской принцессы и долго пользовался защитой двора. Современная публика, позабавленная и озадаченная шекспировской сказкой, в которой фигурирует Богемия, может вспомнить, что трагедия Богемии во многих отношениях связана с Англией. Учение Уиклифа привезли в Богемию чешские студенты, которые в значительных количествах отправлялись учиться в Оксфорд отчасти вследствие тесных династических уз между Англией и Богемией (у короля Англии Ричарда II была королева из Богемии). Гус и Иероним Пражский были духовными учениками Уи-клифа, и Гуса называли одним из «тех, кто проповедовал учение Уиклифа в более мягкой академической форме». Ян Гус из Гусинца в Южной Богемии, сын бедняка, нашел поддержку при дворе среди богемской знати и духовенства и не в последнюю очередь в университете, из которого в 1409 г. стали массово уходить немцы, отпугнутые растущей волной чешского национализма. Уехали несколько тысяч профессоров, преподавателей и студентов, чтобы продолжить работу и учебу в Лейпциге и Эрфурте.

В своих проповедях и трудах Гус призывал чехов пробудиться и стремиться к освобождению: «Об освобождении сознательных чехов» – так озаглавлена одна из его работ. Он и его соратники сочинили чешские гимны, в которых соединены религиозные и национальные чувства. (Среди угнетенных европейских национальных меньшинств религиозное песнопение по-прежнему дает выход для их бунтарских чувств.)

Иероним Пражский, который боролся бок о бок с Гусом, сам по себе важная фигура. Он учился в Праге и Оксфорде, много путешествовал, бывал в Палестине, Париже (где в 1405 г. читал лекции), Гейдельберге, Кёльне, Польше и Литве, где разъяснял свое «новое учение». Он также замостил дорогу для религиозного и националистического «панславизма» посредством контактов, которые он стремился найти и обрел в среде духовенства Русской православной церкви. В свое время некоторые друзья и ученики Лютера, искавшие союзников в борьбе против Рима, станут искать такие же связи.

Профессора, богословы, епископы, короли и папы сомкнули свои ряды против нового учения. Слова, приписываемые Гусу, когда он шел на костер 6 июля 1415 г.: «Во имя истины Евангелия, о которой я писал, которую проповедовал и которой учил других, я сегодня умираю с радостью и по доброй воле», не нуждаются в установлении подлинности. За ним вскоре последовал и Иероним Пражский. То, как Иероним встретил свою смерть, – его блестящие речи в собственную защиту, его непоколебимое спокойствие – произвело глубокое впечатление на итальянского гуманиста Поджо Браччолини, который описывает эту сцену в письме к Пьетро Аретино в Италии.

Не веря больше словам, гуситы взялись за оружие. Период между 1420 и 1436 гг. был сотрясаем Гуситскими войнами – предвестниками Тридцатилетней войны. Радикальные гуситы – табориты делали одно общее дело с более умеренными утраквистами (главным требованием которых было раздача причастия в двух видах – в виде хлеба и вина, utraque – чаша мирян по-прежнему остается их символом). На поле боя выставлялись армии королем и императором, немецкими князьями, западными аристократами; свою поддержку оказал папа римский, но, казалось, ничто не могло остановить эту волну. В лице Яна Жижки – рыцаря из Трокнова гуситы получили военного гения, равного генералам первых французских революционных армий. Его преемники Прокоп Великий и Прокоп Малый продолжили его победоносное наступление. Толпы гуситов обрушились на германские территории далеко от границ Богемии. Немецкие и западные армии потерпели ряд поражений: в 1420 г. в Праге, в 1421 г. в Саазе (ныне город Жатец в Чешской Республике. – Пер.), в 1422 г. у Дойч-Брода и, наконец, в 1431 г., когда огромное войско крестоносцев под командованием электора Фридриха Бранденбургского и кардинала-легата Джулиано Чезарини было разгромлено под Таусом (в настоящее время город Домажлице на юге Пльзеньского края Чешской Республики. – Пер.).

Это был крестовый поход XV в. – эпохи Орлеанской Девы и Столетней войны между Англией и Францией, крестовый поход против «королевства Бога в Богемии», против гуситов. Несколько лет спустя мы обнаруживаем, что Джулиано Чезарини вместе с Николаем Кузанским появляется на Базельском соборе как лидер умеренной партии реформ.

В этот период большого хаоса на территории империи состоялись два церковных собора, имевших огромное значение в развитии европейского католицизма: Констанцский (1414–1418) и Базельский (1431–1449). Империя и церковь страдали от серьезных беспорядков; каждая требовала реформ в руководстве и на низовом уровне, и ни та ни другая не довели их до конца. Констанцскому собору, по крайней мере, удалось сместить трех пап – Иоанна XXIII, Бенедикта XIII и Григория XII. Теперь остался лишь один папа – недавно избранный Мартин V, представитель клана Колонна, который был в оппозиции Бонифацию VIII. На Базельском соборе был достигнут компромисс с гуситами; после военного поражения этот компромисс был также принят таборитами (1436). Церковная реформа, на которую возлагали надежды образованное светское общество и духовенство, особенно университетские преподаватели, не имела успеха. Соборная эпоха была последним периодом расцвета Парижского университета; некоторые его богословы в спешке прибыли на собор с суда над Жанной д’Арк.

Престиж Сигизмунда в империи драматически рухнул из-за Гуситских войн. Его усилий оказалось недостаточно, чтобы в империи воцарился всеобщий мир; его война с поляками не принесла успеха, после которой территория, подвластная рыцарям Тевтонского ордена, оказалась потерянной для империи и отошла к польской короне. Перед смертью Сигизмунд, по крайней мере, попытался обеспечить правопреемство в Богемии и Венгрии для своего зятя – герцога Альберта Австрийского, с царствования которого начался период правления Австрийского дома, который с короткими перерывами и одной революцией (1806) продлился до 1918 г. Его собственное правление как императора Альберта II продлилось едва год (1438–1439).

Глава 7

Возвышение дома Габсбургов (1438–1519)

Предвестником Максимилиана I, «последнего рыцаря», императора, который благодаря своей женитьбе на бургундской принцессе стал наследником бургундской европейской политики и дедушкой мирового владычества Габсбургов, по-видимому, стал Рудольф Основатель, зять Карла IV. Этот Рудольф – молодой человек с горячими амбициями и большими талантами, который умер бездетным в возрасте двадцати шести лет, попытался завоевать привилегированное положение для своего собственного рода в империи. Притязание, которое он выдвинул в так называемом Privilegium Maius (документе, подделанном его канцлером), было отвергнуто Карлом IV: в случае его принятия эта привилегия сделала бы потомков этого знаменитого рода Габсбургов «эрцгерцогами» наравне с электорами как первых принцев империи; она также сохранила бы земли Габсбургов как неделимое целое. У Рудольфа мечты и честолюбивые замыслы, рожденные от живого политического воображения (товар, который в те времена не был в таком дефиците, как у наших современных государственных деятелей, – этот недостаток, если он и был таковым, имелся в избытке), шли рука об руку с трезвым реализмом – Realpolitic; и Рудольф был похож на Максимилиана в том, что полагал, что реализм имел по крайней мере такое же отношение к осуществлению политических фантазий, как и к торгу по поводу договоров и прав. Его гибкий ум сослужил ему хорошую службу в неспокойные времена, в которые он рос (во время эпидемии чумы и церковного раскола). Он приобрел для своего рода не только Тироль, но и благодаря ряду последовательно заключенных договоров перспективу унаследовать короны Богемии и Венгрии и графства Гориция.

После его смерти дом Габсбургов раскололся на две ветви – Альбертинскую и Леопольдинскую линии. Альберт II из Альбертинской линии первым соединил власть над наследными землями Богемии и Венгрии с императорской короной. Попытки объединить Богемию, Венгрию и австрийские земли восходят к временам Оттокара II, когда инициатива исходила то из Праги, то из Венгрии, то из Вены. «Необходимость» такого объединения возникла из очень интересного соображения, что, лишь объединив свои силы (vivibus unitis оставались методом политики Дунайской монархии вплоть до 1918 г.), они могут держать на расстоянии своих более могущественных врагов. Турецкое нашествие беспрепятственно двигалось на Европу на протяжении более века, набирая скорость по мере своего приближения, как лавина.

В 1396 г. император Сигизмунд разгромил турок в битве при Никополе, в 1452 г. Фридрих III был коронован в Риме (он был последним императором, коронованным там) – в год перед падением Константинополя. На протяжении трех веков с начала XV до начала XVIII в. задачей императора было защищать империю, церковь и весь Запад от турок. В 1529 и 1683 гг. турки стояли у ворот Вены. Если бы Вена пала, дорога в империю была бы открыта. Император Альберт II умер в Вене 27 октября 1439 г. при подготовке к началу войны с турками. Его сын Ладислав родился после его смерти. Благодаря интригам представительницы среднего класса Елены Коттаннерин – жительницы Вены – он получил корону Венгрии, в то время как его опекун – герцог Внутренней Австрии Фридрих V (из Леопольдинской ветви) был избран королем Германии и императором в качестве Фридриха III.

Немногие правители становились объектами такого большого количества негодующих комментариев от более поздних историков или вызывали к себе столь ядовитое презрение от своих современников. Его критиковали за его вялость, безынициативность, бездеятельность, пренебрежение интересами империи, его явное нежелание воевать со своими врагами, его принятие поражения за поражением. В первый раз Фридрих III вступил в спор со своим братом Альбертом VI из-за опеки над Ладиславом Постумом (Посмертным). Когда Ладислав умер в Праге (1457), его королевства Богемия и Венгрия посредством выборов перешли к местным национальным королям Георгу (Иржи) Подебрадскому и Матьяшу Корвину. Жители Вены (разные ссоры которых с Габсбургами начались еще во времена Оттокара II) встали на сторону штирийской знати в бунте против Фридриха. Турецкие вторжения в Штирию начались в начале 1460-х гг. Корвин оккупировал австрийские территории и сделал Вену фактически своей столицей.

Нельзя не строить догадок относительно того, в чем было дело со спящим великаном, так как физически Фридрих был весьма дородным человеком, поистине гигантом. В старости он испытывал тягу к фруктам, и чем слаще и ароматнее они были – тем лучше; и он также сильно пил. Эта слабость стала одной из причин его смерти. Его сын Максимилиан, который часто гневался на бездеятельность своего отца, вычеркнул главу из Historia Friderici III et Maximiliani I Грюнпека, в которой говорилось о смерти его отца. Неужели император совсем не замечал голода, эпидемий чумы, войн и опасностей, исходивших от турок, от которых страдали его народы? Изображение AEIOU впервые появляется в его частных записях, когда он был еще эрцгерцогом Внутренней Австрии. Возможно, он нашел это изображение в Convivio у Данте, который в своих размышлениях об умиротворяющей роли всемирного императора наткнулся на латинский глагол, состоящий из одних гласных, – aueio, который, по его словам, означает «я связываю все слова вместе»: «veramente imaginare wuesta figura AEIOU, la quale e figura di legame» (и тот, кто читает это правильно как AEIOU, видит в этом связь).

На одной странице своей тетради Фридрих записал достойные запоминания пословицы, среди которых: Lieb ist Laid (жизнь – это страдание), Ego spero nescio quid – suspiro nescio quo (я надеюсь на то, о чем не знаю; я стремлюсь к тому, чего не знаю), Ubi amor, ibi oculus (где есть любовь, там есть понимание; глаз видит только то, что любит), Austriae est imperare orbi universe (весь мир подчинен Австрии). Итак, вот что мы имеем: непонятная надпись AEIOU, которая была предметом столь многих толкований, которую можно найти на жилищах Фридриха и предметах домашнего обихода. Он был Фридрих Толстый, который совсем не совпадал с воображаемой фигурой того Фридриха III, которого так много людей страстно желали видеть преемником Гогенштауфенов. Он был лишен всех качеств, которыми должен был обладать император апокалипсиса, поборник мира во всем мире и король-спаситель. И тем не менее этот грузный и вялый Фридрих III непоколебимо верил в высокое положение императора и не был готов уступить и малейшей частицы своих прав. Он не сомневался в том, что Austriae est imperare orbi universe, а конкретно это означает, что германская монархия и пост римского императора по праву принадлежат Австрийскому дому.

«Кто говорит о победах? Главное – выжить». Хорошо известное высказывание Рильке могло бы стать девизом Фридриха. Вместе со многими другими Габсбургами он разделял глубокое недоверие к «удаче в сражении» и вступал в войну лишь против своей воли, поддаваясь на уговоры. Более поздние Габсбурги инстинктивно отдавали предпочтение генералам, которые так вели войны «на театрах военных действий», чтобы избежать решающих сражений. Нерешительные люди – высокопоставленные и не очень – всегда были популярны в Вене.

Мы подойдем ближе к пониманию Фридриха III, чья историческая роль как «основателя» мирового господства Габсбургов не была случайной, если будем рассматривать его правление по трем аспектам, которые делают его заслуживающим внимания: личность его секретаря Энея Сильвия, его собственное происхождение в Италии и его разногласия с его собственным сыном Максимилианом в годы их совместного правления 1486—1493-й.

Эней Сильвий Пикколомини родился 18 октября 1405 г. в Пьенце (изначально Корсиньяно). Он был небольшого роста, с круглой головой, в зрелые годы несколько полноватый, и он привык смотреть на мир широко открытыми глазами. В молодые годы он был беден. Австрийский историк Томас Эбендорфер, его современник, пишет, что в возрасте двадцати шести лет он зарабатывал себе на жизнь, работая секретарем на Базельском соборе, и всегда с готовностью приносил выпивку своим друзьям из ближайшей таверны. Его молодые годы, проведенные на службе у разных духовных лиц, были беспокойными, полными плутовских приключений. Под маской торговца он поехал в Лондон и искренне написал своему отцу о своих отношениях с английской девушкой, с которой он там познакомился. Приблизительно в это же время он также написал любовную историю, в которой ничего не остается для воображения. Таков был «бедный червь», который обратился к императору Сигизмунду с просьбой взять в свои руки реформу церкви.

Эней Сильвий поступил на службу Фридриху III в 1442 г. Его вера в миссию императора была искренней, и он хотел бы увидеть его во главе еще одного церковного собора. В написанном им отчете о Базельском соборе он демонстрирует явный соборный уклон, благодаря которому этот отчет завоевал себе место в Указателе, где он оставался несколько веков. (Ни одно другое произведение, написанное папой, не может претендовать на это отличие.) Интерес, который Эней Сильвий проявлял к Германии, очевиден в Germania – этот отчет о Вене и немецких землях, которые он посетил, будучи на службе императора, способствовал росту немецкого национального сознания в XV–XVI вв. и повлиял на людей, окружавших Максимилиана.

Став папой, Эней Сильвий выбрал для себя программное имя Пий II, которое связывало его и с первым папой Пием, и с Вергилиевым pius Aeneas, основателем Рима. Будучи настроенным на реформы папой римским, он хотел оставаться в дружеских отношениях с императором, чтобы вести совместно борьбу с турками. Его проектные предложения по реформе можно найти в Pastor aeternus (энциклика XIX в. с таким же названием задумана в совершенно ином духе), которая включает в себя важные идеи, взятые у Николая Кузанского. Она начинается с изложения того, что папа считает своим собственным долгом. Он просит по-братски исправить его в случае ошибки и обещает, что никто не сможет упрекнуть его в негибкости и упрямстве. Доступ к нему будет открыт каждому, прежде всего бедным. При дворе Пия царила простота, даже скудость, и преобладала свободная, искренняя атмосфера самокритики и гуманности.

При восшествии на Святейший престол в 1458 г. Пий был признанным другом императора, чью «Жизнь» он описал, что не внушило к нему любовь в таких странах, как Шотландия, Дания, Польша, Франция, Венгрия и Кипр, где его избрание было встречено без воодушевления. Есть картина Михаэля Вольгемута, на которой изображены папа и император, Пий II и Фридрих III, друг возле друга в братской гармонии. Таково было видение Гогенштауфенов в XII в.; это было повторено авторами Sachsenspiegel и Swabenspiegel в XIII, и таков был по-прежнему взгляд величайшего теоретика церкви и государства в эпоху Фридриха III кардинала Николая Кузанского.

В 1452 г. Эней Сильвий Пикколомини подготовил путь для похода Фридриха III на Рим. Городской летописец Сиены (и хотя в Средние века Сиена никогда не была «городом» империи, она всегда относилась к ней благосклонно) в своем отчете о торжественном вступлении в город Фридриха 7 февраля 1452 г. пишет, что сиенцы вышли встречать его у четвертого мильного столба. (Когда Фридрих приближался к Риму, миланский и флорентийский послы, чтобы досадить венецианцам проявлением большего почтения к императору, приветствовали его у пятого мильного столба, а посланцы курии – у третьего.) Следующая часть истории рассказана самим Энеем Сильвием. Группа великолепно одетых молодых людей численностью двести человек вышла встречать императора, возглавляемая тремя конными знаменосцами; тот, кто ехал в центре, держал над головой изображение имперского орла, черного на золотом фоне, те, что по бокам от него, – цвета Сиены, серебряный и черный, на поделенных на четверти щитах. Императорский штандарт был доставлен самому Фридриху. У ворот Сиены его встретила процессия с оливковыми ветвями во главе с членами магистрата, затем шли духовенство и представители университета, а после них – горожане с детьми. Все запели гимн Veni creator spiritus, после чего Фридриху как законному владыке были вручены ключи от города. Фридрих через переводчика Энея Сильвия дал свой ответ, и процессия двинулась к собору. Город был освещен факелами и фонарями, дворцы были освещены до самых карнизов, по улицам шли поющие дети со свечами в руках, а за стенами горели праздничные костры.

Такие литургии, характерные при вступлении в город князя мира, похожи на процессии в Вербное воскресенье в честь пришествия Христа. Сиенский летописец заканчивает свой рассказ в городской книге особенно цветистым выражением: «Hac die serenissimus et gloriosissimus Dominus, Dominus Fredericus dei gratia Rex Romanorum intravit civitatem Sera-rum cum maxima pace et triumfo» («В этот день всемилостивый и прославленный властитель Фридрих, Божьей милостью король римлян, вступил в город Сиену с большим миром и триумфом»). Король римлян вступил в город как Imperator Triumphans, шествуя под «небесным балдахином», в то время как люди кричали «Viva l’imperio».

Спустя две недели к Фридриху присоединилась его невеста Элеонора Португальская. Она была внучкой короля Жуана I, который захватил Сеуту – цитадель в Северной Африке, которая впоследствии стала отправной точкой португальских заморских экспедиций. Жуан был великим магистром военного Ордена Авиза – португальской ветви кастильского Ордена Калатравы. Византийская жилка в Максимилиане (он хотел быть новым Константином) получила сильный импульс от александрийского устремления Ависской династии основать мировую империю в Индии. Прапрадядей Максимилиана был дон Фернандо – «решительный принц» Кальдерона, умерший в мавританской тюрьме. Одним из его прадядюшек был знаменитый Генрих Мореплаватель, который окружил себя учеными советниками, мыслил и строил планы в масштабе континентов; мать Максимилиана научила его делать то же самое. Ее отец – король Дуарте (Эдуард) был гуманистом и писателем столь же высокой культуры, что и Альфонсо Ученый. Его страсть к написанию книг передалась его внуку Максимилиану.

С колыбели Максимилиан был «новым Константином», задачей которого было спасти христианский мир в борьбе с исламом. Его мать с согласия папы римского сменила свое имя после брака на имя Елена в честь матери Константина Великого. В своей автобиографии Максимилиан утверждает, что эта новая Елена хотела, чтобы ее сын получил имя Константин, хотя его отец предпочитал имя Георгий, как звали воина-святого, боровшегося с язычниками; ребенка назвали Максимилианом из уважения к пожеланию его венгерского крестного отца – Николая Илокского (Миклоша Уйлаки), который пал мученической смертью в борьбе с турками на Балканах.

Другая предопределенная миссия Максимилиана досталась ему благодаря его браку с Марией Бургундской, который сделал его наследником антифранцузской системы, созданной Карлом Смелым. Это была миссия, которую дом Габсбургов при поддержке «естественных и исторических» врагов Франции – Англии, Испании, Савойи нес на своих плечах на протяжении почти трех столетий.

16 февраля 1468 г. шестеро выборщиков (без короля Богемии) избрали двадцатишестилетнего эрцгерцога Австрии-Бургундии Максимилиана королем римлян. Император Фридрих III не одобрил этого избрания, так как он был самого худшего мнения о своем сыне и считал, что он не годен быть его преемником в империи. Последовавшие семь лет правления вдвоем вызывают сравнение с последними годами правления Марии Терезии, когда она правила совместно с Иосифом II. В обоих случаях два поколения находились в конфронтации друг с другом, это были два противостоящих друг другу мира, которые по сути состояли в тесном родстве[17], – Франца Иосифа и эрцгерцога Франца Фердинанда. Фридрих III обращался со своим сыном и соправителем, как со школьником, заставляя его шесть часов ожидать аудиенции. Он был сильно раздражен, когда Максимилиан сумел выбраться из плена в Брюгге, путем переговоров заключив соглашение, которое Фридрих счел противоречащим интересам империи; это был «вечный позор» и как таковой совершенно неприемлем. Принц не должен позволять себя шантажировать, и обязательства, которые Максимилиан дал фламандским городам, были поэтому недействительны.

Фридрих III обладал очень сильным чувством того, что правильно; Максимилиан временами демонстрировал «совершенно наивную безнравственность в политических делах». Фридрих верил в высокую ответственность, которой облек его Бог на императорском посту. Для него император был временным главой христианского мира даже в те времена, когда ему не хватало политической власти и авторитета.

В годы их совместного правления отец и сын зачастую проводили каждый свою независимую или несовместимую политику. И все же временами, когда отношения между ними казались в наибольшей степени напряженными, через кажущуюся непроницаемой корку у старика прорывались глубокие и истинно человеческие чувства. И тогда любящий отец встряхивался и увлекал своего сына собственной концепцией государства и со временем начал все больше и больше доверять ему решение государственных задач, например борьбу с Венгрией и Францией в 1489 г. Начиная с этого года отношения между Максимилианом и его отцом сильно улучшаются. В своих бургундских владениях Максимилиан попал под влияние западного национализма. Его отец заставил его пройти тяжелую школу и прийти к универсализму, присущему должности императора. Многое было сказано о непостоянном, непредсказуемом и несистематическом ведении Максимилианом политики. Но такое поведение лишь отражает огромное напряжение, которое накладывало на него такое перевоспитание. Все, что он унаследовал от своего неповоротливого отца, боролось в нем с темпераментом, унаследованным от матери, который был западным, очень чувствительным, нервным и гибким – наследство от португальских, бургундских и английских предков. (Элеонора была, помимо прочих, потомком Филиппы Ланкастерской – дочери Джона Гонта.)

К тому же детство Максимилиана не было таким идиллическим, как может показаться из его собственного рассказа. Его наставник Питер Энгельбрехт настолько бестактно обращался с ребенком, что мальчик испытывал психологический дискомфорт и трудности в общении. Винер-Нойштадт, где вырос Максимилиан, постоянно принимал беженцев из Венгрии и Хорватии, чьи рассказы о панике и турках, которые похищали мужчин, женщин и детей, вероятно, доходили до его ушей. Последовавшие за этим суровые годы в Бургундии выдернули юного принца из мира игр и фантазий и окунули его в реальность. Его опыт общения с королем Людовиком XI нанес вред, который проник глубоко: «Во всем мире нет большего и более трусливого негодяя» – таково было его мнение о короле, и оно окрасило его представление о Франции в целом.

Максимилиан родился в Чистый четверг (22 марта) 1459 г. в Винер-Нойштадте. От бабушки со стороны отца Кимбурги Мазовецкой ему досталась польская, литовская и русская кровь в венах. Со стороны матери все его предки, не считая английской прабабушки, были выходцами из Пиренейских монархий. Среди тридцати двух непосредственных предков Максимилиана трое были немцами, двое – французами (оба они были уроженцами территорий внутри империи или на ее границах), четверо – итальянцами, десятеро – португальцами и испанцами (плюс еще двое, которых нельзя идентифицировать более точно), трое – англичанами, трое – поляками, один литовец и четверо русских. Максимилиан, который в памяти немецкого народа продолжает жить как «император», был поистине европейцем.

Эней Сильвий охарактеризовал своего бывшего господина Фридриха III как человека, который хотел завоевать мир, сидя на месте. Максимилиан был чрезвычайно подвижным на весьма «современный» лад. Можно назвать до сотни деревень и городов, где он провел всего одну ночь. Император был человеком «в походе», как и его внук Карл V.

В Weisskunig – повести о своей жизни, которая, по его замыслу, должна была стать иллюстрированным и литературным руководством для воспитания будущих принцев, Максимилиан перечисляет все предметы, которые он изучал в юности: чтение, письмо, семь свободных искусств, политическая наука, наблюдение за звездами, черное искусство, «любовь к истории», искусство врачевания, канцелярское дело, плотницкое ремесло, музыка, игра на лютне, гастрономия, чеканка монет, горное дело, стрельба из арбалета верхом и в пешем строю, владение оружием всех видов, соколиная охота, охота на оленя, серну, горного козла, дикого кабана и медведя, рыбная ловля и ловля птиц. Масса певчих птиц, которых он возил с собой, производила несмолкаемый шум, который действовал на нервы его помощников.

В раннем возрасте он научился рисовать красками и карандашами, и он подчеркивает полезность рисования как тренинга по стратегической подготовке. Он рассказывает, что в детстве он специально стремился к обществу простых людей – печников, метельщиков, грузчиков и им подобных, чтобы выучить другие языки, на которых говорят люди в его будущем королевстве, например «виндский» язык. В конечном итоге он мог говорить на семи языках. Он был сама учтивость: молодой, средних пропорций, с сияющим взглядом и привлекательными манерами – общаться с таким человеком людям «из народа» доставляло нескрываемое и истинное удовольствие. Он мог весело отплясывать с женами буржуа в Нюрнберге, болтать со своими наемниками и литейщиками о пушках, со слугами на охоте – да вообще со всеми, кого встречал, движимый безграничным любопытством. Первый серьезный и решающий опыт своей жизни он получил, когда поехал в Бургундию.

Когда Максимилиан был молод, Австрия и Бургундия были двумя разными мирами. Вена и австрийские земли были погружены в невзгоды и горькую нищету, тогда как Филипп Добрый Бургундский был богатейшим принцем в Европе (богаче его была только Венеция). Находясь в Нидерландах, Максимилиан в своих письмах выражает крайнее удивление, обнаружив там двадцать городов величиной с Вену и почти столько же окруженных рвами замков, равных Люксембургу. Он с благоговением обнаружил, что у герцога имеются три тысячи соколов и четыре тысячи охотничьих собак. Два мира впервые столкнулись, когда «бедный император» и «богатый герцог» встретились в Трире в 1473 г. Ослепительное вступление в город Карла Лысого вызвало завистливые сравнения с собственной небольшой императорской свитой. Один бургундский придворный насмешливо заметил, что предки императора, вероятно, ходили в шкурах. Тем не менее император всегда был императором; а герцог Бургундский был тем, кем его сделали его военная сила и великолепие его двора. Брачные планы между Австрией и Бургундией витали в воздухе с 1440-х гг. Ценой, которую выдвинул Карл Лысый, было его избрание королем римлян, против чего возражал Фридрих III. После этой ни к чему не приведшей встречи прошли едва четыре года, когда труп Карла, обгрызенный волками, был вынут из замерзшего рва и бургундская империя рухнула в одну ночь. Но, как в волшебных сказках, из далеких краев появился принц, чтобы спасти положение: Максимилиан искал руки Марии.

Память об этой Бургундии не исчезла во Франции, где люди все еще говорят о Troyes en Bourgogne и Sens en Bourgogne. Один современный ученый Канон Морис Шом провел исследование настроений бургундцев со времен возникновения Бургундии до Карла Лысого. В XI и XII вв. художники Бургундии писали свои работы в романском стиле, которые не уступали никаким другим полотнам в Европе, стоило только упомянуть Клюни, Отён, Везле и Осер. Христос с тимпана Везле – это судья, судья мира. Конный Христос Апокалипсиса в крипте Осерского собора с архаической силой воплощает в себе необъятность Бога, внушающего ужас. Готическое искусство нашло в Бургундии радушный прием и распространилось оттуда, обогащенное бургундской национальной традицией, по всей Европе.

Картезианский монастырь Шампмоль на окраине Дижона был построен Филиппом Смелым как место захоронения членов новой династии Валуа, как бургундский Эскориал. XIX в. превратил его в сумасшедший дом, и похоронные портреты герцогов Бургундских в настоящее время хранятся в их бывшем дворце в Дижоне. Человеческая красота этих мертвых людей поистине очаровывает. От сложенных в молитве рук Филиппа Смелого невидимый мостик перекинут к молитвенно сложенным рукам в Эскориале: этот великий жест мольбы указывает дальше на pietas (благочестие – латынь) габсбургского Мадрида и габсбургской Вены. «Испанский придворный церемониал», который вращался вокруг культа династии и продолжал соблюдаться в Вене до времен Франца Иосифа, впервые развился в Бургундии.

На пике своего могущества Бургундское государство включало в свой состав земли, восточные границы которых начинались приблизительно от Гелдерса на Цуйдерзее, охватывали Амстердам, Утрехт и Ванло, Маастрихт, Лимбург, Люксембург, Нанси, Шлеттштадт и Кольмар, затем шли от Черного леса до Вальдсхута и от Райнфельдена до территории Швейцарии за пределами Базеля. Западная граница проходила вдоль Ла-Манша от Фландрии и Артуа через Остенд, Кале и Булонь до Э и Дьеппа, образуя важную связь с Англией, которая считала Бургундию полезной для себя в качестве континентального союзника. Бургундия фактически глубоко вгрызлась в современную Францию почти до Бове и Сен-Кантена, охватывая вдобавок Амьен и графство Геннегау (которое включало Валансьен).

Новое Бургундское государство выросло из старой Лотарингии. В XI в. два императора подряд Конрад II и Генрих III были коронованы королями Бургундии в аббатстве Пайерн. Ситуация при этих императорах была во многом такая же, как и при Марии Бургундской и Максимилиане, то есть связь между Бургундией и империей была сугубо личной. Эта Бургундия наладила связь между водными артериями Рейн – Мозель – Мёз и Сона – Рона, сделав их «величайшими транспортными магистралями Запада» и укрепив связи между римской и германской Европой. Как катализатор Бургундия сыграла важную роль в судьбе многих стран – Франции, Германии, Австрии, Англии, Италии, Португалии, Швейцарии, Бельгии и Голландии.

«Неспособная реализовать себя, Бургундия тем не менее помогла многим другим состояться и, можно сказать, стала одним из составных элементов при формировании Европы» (Гонзаг де Рейнольд). То же самое можно сказать о двух других исторически удивительных образованиях – Священной Римской империи и Австрии, чье рассеявшееся влияние действовало как катализатор и создавало множество противодействующих влияний. Например, Франция обрела свою форму в результате своей бесконечной конфронтации с империей, заполучив в конце продолжительной борьбы ценный приз – большую часть Бургундского государства.

Внезапный подъем Бургундии в XV в. до положения европейского государства произошел благодаря энергии герцогского дома Валуа. Часть бургундских земель была феодальными владениями империи, остальная их часть – владениями французской короны. К востоку от границы Бургундии в этот период находилась не одна, а несколько Германий – des Alemagnes, если использовать выражение Филиппа де Коммина. Их объединение в имперскую конфедерацию произошло только после крушения Бургундии.

Бургундия в целом была очень богатой. Половина Европы одевалась во фламандские ткани, и флорентийский обозреватель Гвиччардини вынужден признать, что «порты, ярмарки и рынки» Бургундских Нидерландов «служат всей Европе». Маколей назвал Брюгге, Гент и Ипр «средневековыми Манчестерами». Какое-то время Брюгге был банкиром Европы. Но так как города были раздираемы продолжительной борьбой между «богатыми» и «бедными», любому, желавшему управлять ими, нужны были огромные энергия и упорство. Именно этими качествами и обладал герцог Карл. Как замечает один из его биографов, этот «дракон в работе» трудился так много и так долго, как будто ему надо было зарабатывать себе на жизнь. Карл был «современным» измученным одиночкой, всегда в движении, всегда в работе, всегда отслеживающий своих подчиненных вплоть до последней записи в бухгалтерских книгах своих финансистов. Он находил отдохновение в музыке, которая процветала в бургундских землях. Впервые мы находим бургундских музыкантов при дворе Габсбургов во времена Альберта II, а затем при Фридрихе III. В 1531 г. «Валлонские Нидерланды» имели своих представителей в придворной капелле, руководителем которой был Арнольд из Брюгге. Иоганн Ревеллис Бургундский был архикапелланом придворной капеллы, прежде чем стал епископом Венским (1523–1530), а впоследствии мужчин и мальчиков из Нидерландов часто нанимали в качестве певцов в Венскую придворную капеллу.

Герцогский двор Бургундии «сиял ярче солнца» и мог сравниться только со двором «короля-солнце» Людовика XIV. Двор следовал за герцогом, когда тот ездил в Брюгге, Гент или Брюссель, и вез за собой все вещи и атрибуты придворной жизни; и по процветающим и неспокойным землям ехал гигантский караван из «Тысячи и одной ночи». Именно герцоги Бургундии стали новаторами, проложившими путь придворному этикету, а их церемониал, систематизированный позднее Карлом V, стал образцом для всех европейских королевских дворов вплоть до времен Людовика XIV. Этот придворный церемониал имел глубокое политическое значение. Он демонстрировал государство, которое было несплоченным и крайне уязвимым искусственным образованием, составленным из взаимно враждебных земель и народов, у которого не было внутреннего единства, как в произведении искусства или торжественной церковной службе. Несмотря на все свое богатство и блеск, герцоги Бургундские были в глазах «старой» аристократии выскочками и поэтому должны были ежедневно, фактически ежечасно утверждать свое превосходство. Посредством церемониала они подавали себя своему народу как «королей». Первым, кто начал копировать бургундскую модель, стал король Англии Эдуард IV, что неудивительно, так как Карл Лысый имел тесные связи с великими английскими домами: его мать была из рода Ланкастеров, а его вторая жена была Маргаритой Йоркской.

Бургундский придворный церемониал превращал каждое действие в государственный акт. Повседневный распорядок дня герцога точно следовал предписанному ритуалу. Во время приема пищи герцог обычно находился один, за исключением праздников. За этим точным распределением ежедневной программы и потоком церемоний – как и за всеми ритуалами и церемониалами – таился страх: страх смерти, ежедневный страх мятежа, страх того, что Бургундское государство, это произведение искусства, рухнет на головы своих создателей.

Сами герцоги предпочитали вести простую жизнь. Но чтобы произвести впечатление на знать и население, праздничные мероприятия становились оправданием для пышных демонстраций. Герцог-солнце Иоанн без робости приглашал в Хесдин (замок и дворец) таких гостей, как император или короли Франции, Англии или Кипра. По приезде прославленному гостю демонстрировали магические приспособления и затеи[18]. Три статуи внезапно окатывали его струями воды, в галерее механизм осыпал его мукой, в другом месте гостя могли напугать гром, молния и дождь или его могли окунуть в мешок с перьями. В этом парке были мостики, которые прогибались под ногами, и водопады, которые играли злые шутки с посетителями.

Под бургундским солнцем открывалось чудо искусства; здесь – роскошь, красота и богатство, благочестие наслаждается зрелищем, напряженные лица в обрамлении пышных одежд: церковные и светские вельможи на службе Бургундского государства. Среди художников, которые работали в Бургундии, были Клаус Слютер, Ван Эйк, Ван дер Вейден, Ван дер Гус, Дирк Баутс и Мемлинг. Бургундская живопись (развившаяся из книжных иллюстраций), бургундские гобелены и бургундская музыка – таковы были виды искусства, которые сделали бургундский двор законодателем мод среди королевских дворов XV в., обогнавшим лидера XIV в. – Францию. Вкладом Бургундии в обновление рыцарства и рыцарского сословия был благородный орден Золотого руна, основанный в честь женитьбы герцога Филиппа на Изабелле Португальской 10 января 1430 г. Рыцари ордена Золотого руна считались телохранителями герцога и элитой, окружавшей его и его государство собственным достоинством и великолепием. Членство в ордене было изначально ограничено тридцатью одним человеком. Карл V увеличил это число на двадцать человек, а Филипп IV Испанский – еще на десять. В 1794 г. богатства ордена были перевезены в Вену, где они и пребывают по сей день.

Золотое руно, церемониальный мир бургундского двора, концепция политики как взаимодействия дипломатии, войны, религиозно-политических праздников и мероприятий – все это Бургундия дала старой Европе и помогала формировать ее судьбу вплоть до 1918 г. Как мы уже видели, Карл Лысый отправился на встречу с Фридрихом III в Трир в 1473 г. со свитой, которая должна была ослепить и ошеломить «бедного императора» и его придворных своей пышностью. Он надеялся, что в Трире он будет назначен преемником Фридриха в империи. Эту мечту ему пришлось оставить, но тем не менее герцог получил от императора пост наместника Нижней Германии, который был связан с правом назначать людей в имперские епархии в Льеже, Утрехте, Камбре, Туле и Вердене. Император поднял Бургундию до ранга «королевства». Карл взял на себя обязательство экипировать десять тысяч человек под своим командованием для крестового похода против турок.

Одной морозной ночью в январе 1377 г. небольшая группа людей с факелами ворвалась в Нанси. Среди них был римский паж из рода Колонна, на тот момент служивший герцогу Бургундскому. Замерзшие трупы лежали повсюду на снегу – тела швейцарских и бургундских солдат. Люди, которые проводили поиски, переходили от одного к другому до тех пор, пока наконец паж не вскричал: «Увы, вот мой добрый господин!» Для своего пажа Карл был просто «этот добрый господин»; имя Charles le Tйmйraire, Карл Лысый, было дано ему потомками. Девез окрестил его «Наполеоном Средних веков». Он правил раздробленным на части королевством, уязвимым на всех фронтах, защитить которое можно было путем дальнейшей экспансии. Карл вел активную жизнь, постоянно сильно переутомлялся и, несмотря на воздержанность в еде и питье, стал мучеником расстройства желудка на нервной почве. Он жил под постоянной угрозой со стороны большого и опасного врага – короля Франции Людовика XI. Карл хотел основать великое государство Лотарингию, чтобы избежать удушения Бургундии Францией.

Людовик XI был мастером экономической войны. Бургундские земли были зависимы от Франции в части зерна, и Людовик надеялся вызвать там голод, прекратив его поставку. Этот метод Людовик усовершенствовал позднее в борьбе с Марией Бургундской и Максимилианом, но он призывал к блокаде бургундских земель еще в октябре 1470 г. на встрече в Туре. Договоры, которые Людовик заключил со Швейцарией, содержали пункты, предназначенные радикально сократить швейцарскую торговлю с бургундскими землями. Людовик отвлек от Бургундии английских купцов и на переговорах во время перемирия с Карлом Лысым саботировал обещанное снятие блокады. Он поощрял каперство против бургундского флота и пытался убедить Ганзу прекратить использовать Брюгге в качестве своего основного ярмарочного города на западе. Он стоял за la guerre des foires (фр. война ярмарок) – кампанией бойкота бургундских ярмарок и запретил своим купцам ездить на ярмарку в Антверпен. Он в одностороннем порядке девальвировал бургундскую валюту во Франции в надежде задушить ненавистных бургундцев финансово. Он устроил так, что Лоренцо ди Медичи (Медичи были банкирами и Карла Лысого, и короля Франции) приостановили кредитование Карла. Однако угодливость Лоренцо привела к расколу в этом огромном банкирском доме, так как Томмазо Портинари, возглавлявший банк Медичи в Брюгге, встал на сторону Карла Лысого.

Герцог Бургундский слишком хорошо знал своего большого врага, и поэтому он стал искать союза с Англией и империей и пообещал свою дочь Марию в жены сыну Фридриха III. Наступательные действия явно весьма агрессивного Карла Лысого были на самом деле обороной с целью избежать окружения врагами и удушения.

Мария и Максимилиан познакомились, изучив портреты друг друга. На портрет, который он прислал ей, она смотрела по двадцать раз на дню и в ответ на этот дар послала ему свой портрет в полный рост. Разве он не был молод, умен и смел? Разве он не взобрался на самую высокую точку Ульмского собора, а в Мюнхене не разомкнул пасть льва в клетке?

За катастрофой в Нанси последовали восстания в провинциях de par deза – нижних, как они значились в официальной бургундской терминологии, в частности во Фландрии и Брабанте. Главной целью городов было вернуться к ситуации, которая была двести лет назад, когда гильдии получили контроль над городскими властями после битвы при Куртре (Битвы шпор, 1302). Филипп Коммин понимал, что города хотели создать новый мир, основанный на новых отношениях (а faire un monde neuf). Генеральные штаты стремились заново установить свою былую власть посредством Grande Privilиge, которую они вырвали у Марии Бургундской в 1477 г. Духовенство, которое все еще страдало от налогов, которыми их обложил Карл Лысый, объявило, что его смерть – это месть, посланная Богом, божественное наказание за его посягательство на права и владения церкви. Людовик XI почувствовал, что настал его час. В его планах завоевания всех территорий герцога Бургундского пленная Мария как рычаг для вымогательства, безусловно, представляла большую ценность[19].

20 мая 1477 г. восемнадцатилетний Максимилиан выехал из бедной, охваченной войной Вены в сторону золотого запада. Первым бургундским городом, в который он приехал (в то время, когда Бургундское государство было явно на грани распада), был Маастрихт, до которого он добрался 5 августа. В Лёвене его приветствовали три тысячи студентов, которые кричали: «Да здравствует Максимилиан! Да здравствует Бургундия!» 11 августа он был уже в Брюсселе. В сопровождении семисот немецких рыцарей благородного происхождения, демонстрирующих на своей груди красный крест Бургундии, сам Максимилиан весь в серебре въехал, «как архангел Михаил», в регионы, где на французском языке говорили, но французского короля боялись. (Итальянцы, принимавшие участие в наступлении на Изонцо во время Первой мировой войны, приветствовали наступающие австрийские войска криками vengono i nostri – «наши идут»: такая крепкая была память о Ломбардо-Венецианском королевстве.)

Бургундский летописец того времени Молине так описывает прибытие Максимилиана: «Ainsy vient en nostre region le souverain des rois, l’honneur et la clartй de l’universelle fabricque du monde. Le people qui ambuloit en tenиbres fut souspris de grant lumiиre, laquelle illumine ceulx qui habitoyent en l’ombrede mort» («Так приехал на нашу землю король королей, честь и слава всего сущего мира. Люди, которые ходили во тьме, были поражены сильным светом, который освещал всех, кто обитал в тени смерти»). Это напоминает нам о приезде Фридриха III в Сиену и о грядущих вступлениях Карла V в разные города, а также о праздничном въезде Августа (принц мира, суррогат Христа), изображение которого украшает огромный портал Венского Хофбурга, который ведет из внутреннего двора на Михаэлерплац – adventus domini, adventus Augusti.

Максимилиан вступил в Гент, где улицы были украшены лентами с такими надписями: «Gloriosissime princeps, defende nos ne pereamus. Tu es dux et princeps noster, pugna proelium nostrum. Et omnia quae dixeris nobis faciemus». Максимилиана приветствуют как Давида – принца-спасителя, который освободит свой народ. «Защити нас, иначе мы погибнем. Ты наш принц, наш вождь, сразись за нас. Мы исполним все, что ты прикажешь». В Генте его ожидала невеста, которую он еще не видел. Они стояли вместе под светом факела в замке Тен-Валле «оба бледные как смерть». Ни один из них не знал языка другого, и тем не менее это была любовь с первого взгляда.

На первом приеме в огромном зале замка в присутствии бургундской знати Маргарита Йоркская – вдова герцога Карла Смелого и леди Халевин подсказывали Максимилиану; они сказали ему, что у его невесты при себе есть гвоздика, которую ему надлежит найти. Максимилиан покраснел и заколебался. К нему на помощь пришел пожилой епископ Трирский: «Откройте корсаж дамы; возможно, вы найдете цветок там». Дрожащей рукой к радости всего двора Максимилиан сделал это. Церемония бракосочетания прошла на следующий день в часовне замка. Это было 18 августа. На бракосочетании пару благословил папский легат. Максимилиан надел кольцо на указательный палец Марии, как тогда было принято, и пара причастилась: легат вручил Максимилиану маленький кусочек хлеба, и тот вкусил и его, и вино вместе со своей женой. Простая свадьба Марии и Максимилиана всколыхнула глубокие эмоции. Эта страна была в трауре, ей угрожал враг, а в перспективе маячила серьезная борьба.

Современный бельгийский историк Люк Хоммель назвал это августовское утро 1477 г. настоящим днем рождения Бельгии. Королевство Бургундия могло бы стать стабилизирующим элементом между Францией и Германией и предотвратить большие войны с XVI по XX в. А вышло, если цитировать мнение француза Габриэля Аното, что это королевство погибло слишком молодым, чтобы выполнить свое предназначение. В 1904 г. кайзер Вильгельм II попытался купить поддержку короля Бельгии Леопольда II в войне с Германией, которую он предвидел, предложив «вернуть фламандские провинции, незаконно украденные у бельгийцев французами. Я верну вам герцогство Бургундское». Карл V хотел создать королевство Бургундия и завещать его своему второму сыну, который у него так и не родился. В 1548 г. он учредил Бургундский округ, который сохранил свои собственные привилегии и был связан с империей исключительно как союзник.

Людовик XI послал свое войско, которое прошло по бургундским землям, грабя, сжигая и оставляя за собой голод. 22 июля 1478 г. в Брюгге родился долгожданный наследник Филипп Красивый. Французские агенты распространили слух, что младенец – девочка. Эти слухи прекратила крестная мать ребенка Маргарита Йоркская: когда крестины закончились и люди вышли из церкви Святого Доната, она раздела младенца и показала его толпе – он был, безусловно, мужского пола. Через 18 месяцев Мария родила девочку Маргариту, которая впоследствии стала известна как la tante de l’Europe (фр. тетушка Европы).

Максимилиан научился французскому языку у своей жены, а фламандскому – от леди Равенштейн. Вместе со своей женой он принимал участие в празднествах, присутствовал на свадьбах и развлечениях горожан; когда они оставались одни, они играли в шахматы. У них обоих были одинаковые спортивные увлечения – катание на коньках и охота. В отсутствие серн Максимилиан охотился с собаками на зайца, оленя и выезжал на соколиную охоту. В один мартовский день 1482 г., когда Максимилиан и Мария выехали на соколиную охоту, сокол Марии взлетел в небо и резко упал; она потеряла равновесие и упала с коня. Мария была беременна, и ее травмы были смертельными. Она умерла в Принсенхофе в Генте 27 марта в возрасте двадцати пяти лет. La dame est morte (фр. мадам умерла): люди на улицах рыдали по ней.

Следующие годы были тяжелыми для Максимилиана, эти годы он никогда не забудет. Натиск французов с трудом, но был отражен. Нидерландцы не хотели, чтобы он стал опекуном своих детей – Филиппа и Маргариты, которые были наследниками Бургундского герцогства. В 1488 г. он был взят в плен жителями Брюгге и освободился лишь благодаря долгосрочным уступкам, которые не нашли одобрения у его отца. Фридрих III хотел, чтобы его сын (король римлян с 1486 г.) вернулся в Австрию, и он вернулся-таки в Австрию в 1489 г., заключив с нидерландцами мир в Монтиль-ле-Тур. Его поле зрения сместилось и стало охватывать как восток, так и запад. Начиная с этого времени его европейская политика описывает две эллиптические орбиты: на востоке борьба с турками, на западе конфликт с Францией.

Максимилиан считал, что лучше заключать союзы посредством договоров и браков, чем прибегать к войне как средству «разрешения» конфликтов, которые военная победа лишь провоцировала заново. Куспиниан и другие современники утверждают, что он был готов выдать замуж свою сестру Кунигунду за турецкого султана, если только жених примет христианство. Он отправил свою маленькую дочь Маргариту королю Франции Карлу VIII в качестве его будущей невесты. В 1491 г. он заключил оборонительно-наступательный союз с великим князем Московским против польских Ягеллонов, которые претендовали на Венгрию. Дальнейший союз с Москвой имел своей целью защитить Тевтонский орден от поляков. Максимилиан, очевидно, надеялся примирить русских с поляками и будто бы написал великому магистру Тевтонского ордена, указав ему, что Польшу следует оставить нетронутой ради Европы в целом и что опасность со стороны России таится в ее необъятности. По сути такого же мнения придерживалась и Мария Терезия, которая умерла от горя, согласившись на раздел Польши.

Два брачных договора, заключенные Максимилианом, определили курс европейской политики вплоть до XIX в.: брачный договор между Испанией и Габсбургами, союз 1495–1496 гг. и брачный договор с королем Богемии и Венгрии Владиславом, результатом которого была двойная свадьба в Вене в 1515 г.

Инициатива заключить брачный договор с Испанией исходила от Испании. В 1474 г. Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский – «католические короли» – объединили два своих государства в личный союз, который выдержал пять лет войны с французами и португальцами. В 1492 г. произошли завоевание Гранады – последнего мавританского королевства на испанской земле – и отплытие кораблей Колумба с поручением от «католических королей» по возможности разыскать пресвитера Иоанна в Индии и подготовить путь для глобального альянса против ислама. Объединенная Испания могла начать наступление на ислам в Северной Африке, но ее собственное побережье находилось под постоянной угрозой со стороны французских, португальских и мавританских каперов; также существовал страх того, что мавры на юге страны окажут активную помощь любой попытке со стороны ислама осуществить реконкисту. Видя угрозы изнутри и извне, Испания при католических королях изгнала сначала со своей территории евреев в 1492 г., а десять лет спустя – мавров.

Фердинанд хотел двойного испано-австрийского брака, вслед за которым он предлагал заключить англо-испанский брачный союз для защиты от Франции. Когда король Франции Карл VIII вторгся в Италию в 1494 г., другие державы получили предупреждение об опасности, которую он представлял. Апеннинский мир маленьких государств уже был знаком с политикой «равновесия», которую он развил и которая подходила к условиям Италии в XV в. Теперь эта тактика должна была быть применена к Западной Европе в целом. В Венеции в 1495 г. по инициативе Испании образовалась Священная лига европейских государств с целью пресечь честолюбивые планы Карла VIII, цель которого в Италии, как заявил папа римский, состояла в том, чтобы стать императором.

Священная лига 1495 г. принесла Испании поддержку Максимилиана, папы Александра VI и Людовико Моро – правителя Венеции и Милана; через год к Священной лиге присоединился Генрих VII Английский. Карл был вынужден немедленно прекратить свои завоевания в Италии. Потребность Испании в безопасности перед лицом агрессии Франции была весьма благоприятна для Максимилиана, чья враждебность к французам происходила из его опыта, полученного в Бургундии, и самого недавнего опыта, когда Карл VIII цинично повел себя в отношении его дочери Маргариты. Брачная политика Фердинанда и Максимилиана привела к двум свадьбам: Иоанна, вторая дочь Фердинанда и Изабеллы, вышла замуж за Филиппа, сына Максимилиана и Марии Бургундской, тогда как единственный сын «католических королей» Хуан женился на дочери Максимилиана Маргарите. Три безвременные смерти за три года с 1497 по 1500 г. (самого Хуана, Изабеллы – старшей дочери Фердинанда и Изабеллы и ее единственного сына Мигеля) сделали Иоанну и Филиппа наследниками испанских королевств. Их сын Карл – будущий император Карл V, родившийся в 1500 г., объединит испанские владения со своими наследными владениями в Нидерландах и Австрии. Когда королева Изабелла умерла, Филипп Красивый стал регентом при принце Карле в Кастилии. Королю Фердинанду удалось выдворить французов из Неаполя, которым с 1504 г. из Испании правил вице-король. Чтобы обеспечить безопасность этого испанского королевства в Средиземноморье, Фердинанд вступил в союз с Максимилианом и Генрихом VIII Английским. В 1515 г. ввиду растущей турецкой угрозы в Средиземноморье он убедил и французов присоединиться к этому пакту.

Турки также стали невольной причиной встречи между правителями Польши и Венгрии и императором Максимилианом в Вене в 1515 г., результатом которой стала другая двойная свадьба. Эту встречу организовал венский гуманист Иоганн Куспиниан (Йохан Шписхаймер из Швайнфурта) – дипломат и ученый, находившийся на службе у Максимилиана, который также оставил для нас отчет об этом. Несмотря на тщательные приготовления, эта встреча чуть было не сорвалась: как часто бывало, Максимилиану не хватало денег (итальянцы окрестили его Massimiliano senza denaro – Максимилиан без гроша), и он отложил эту встречу, потому что не мог принять королей с надлежащими церемониями. Якоб Фуггер в Аугсбурге не хотел давать еще денег без должных гарантий. Поэтому центр переговоров соответственно сместился в Аугсбург, и в конечном счете Фуггеры согласились дать заем на 54 тысячи гульденов не в последнюю очередь потому, что они боялись, что без планируемого союза они могут потерять свои богатые горные разработки в Верхней Венгрии, защита которых от турок требовала поддержания хороших отношений между Австрией и Венгрией.

Огромный пожар в Прессбурге в конце весны 1515 г. превратил треть города в пепел, и встреча трех правителей была перенесена в Хартмансфельд – на открытое пространство у переправы через реку Лайту в окрестностях деревни Траутманнсдорф. Сидя в конном паланкине под защитой пятисот рыцарей, Максимилиан принял сначала королевских детей – Людовика и Анну, затем короля Владислава, который сидел на таких же конных носилках, и, наконец, короля Польши Сигизмунда верхом на коне. 17 июля весь этот обоз тронулся в Вену. Дни до 29 июля были заполнены речами, турнирами, пирами, театральными представлениями и балами. Затем последовали четыре дня переговоров в Нойштадте. 22 августа была отпразднована двойная помолвка в венском соборе Святого Стефана: девятилетний король Богемии и Венгрии Людовик был обручен с внучкой Максимилиана инфантой Марией, а пожилой император – с двенадцатилетней Анной Венгерской. Этот последний союз должен был стать недействительным, если в течение года один из внуков Максимилиана Фердинанд или Карл соединится с Анной per verba de praesenti, в противном случае Максимилиан должен был завершить брак в течение трех месяцев. Однако затем возникла необходимость убрать препятствие для брака между Анной и Фердинандом, которым являлась ее прежняя помолвка с его дедом, для чего было необходимо разрешение от папы. Так как на все эти действия требовалось время, в реальности браки были заключены лишь в 1521 г., и Фердинанд женился на Анне Венгерской.

В 1515 г. Максимилиан торжественно принял маленького принца Людовика в лигу дома Габсбургов как своего сына, назначил его генеральным наместником империи и назвал его своим законным преемником на посту императора. Король Людовик II был убит в сражении с турками у Мохача 29 августа 1526 г. Султан Сулейман вошел в Буду и там отпраздновал Курбан-байрам. Турки оккупировали Центральную Венгрию полтора века; когда-то в Буда(пеште) в их заявленные цели входил и захват Вены, золотую сферу которой, венчающую собор Святого Стефана, они жаждали заполучить как драгоценность Западной империи. По их оценке, султаны были законными преемниками императоров Восточной Римской империи.

Леденящий душу крик «Kruziturken!» («Куруцы и турки!») и по сей день имеет хождение в австрийской диалектной речи как отголосок тех времен, когда колокола постоянно звонили, предупреждая о нападении турок. В последние десятилетия XV в. бродячие банды османов постоянно наводили ужас и сеяли смятение своими налетами на Карниолу, Хорватию, Боснию и Штирию. Максимилиан лелеял мечту всей своей жизни – завоевать корону Восточной Римской империи. Он собственной рукой чертил планы военных кампаний против турок, уверенный в том, что он знает их обычаи и вероятные маршруты продвижения. Его мысли занимала война с турками с юности до самого дня его смерти; его целью было, как он написал Виллибальду Пиркгеймеру в 1514 г., возвращение Восточной империи – recuperation illius imperii.

Эта цель была путеводной звездой его имперской политики: его долгом как защитника церкви и христианства было изгнать из Европы его наследственного врага – ислам, то есть турок. С этой целью саму империю следовало организовать как зону мира с юридически гармоничной структурой и как экономическую единицу, способную вынести тяжелое бремя расходов на войну с турками и другие войны, которые она влекла за собой (например, с французами – союзниками турок).

Несмотря на свои большие надежды и высокие идеалы, Максимилиан прекрасно знал, что на деле империя представляла собой союз принцев во главе с номинальной фигурой – императором. Он был скромным человеком, всегда готовым выслушать советы и мнения других людей, способным видеть смешное в даже самых неприглядных фактах. Это чувство юмора и его готовность брать на себя вину за тяжелое положение часто комментируются его современниками. В шутку он называл себя «королем королей», кем он и был на самом деле, так как немцы не проявляли по отношению к нему повиновение, а претендовали сами на королевскую позицию. В этом он опровергает «современную» точку зрения, очень далекую от средиземноморской, согласно которой в земном величии воплощен Бог, внушающий ужас.

Во главе с Бертольдом Геннебергским, архиепископом Майнцским, выборщики были готовы к реформе империи в смысле готовности принять дуализм «империи и императора» и укреплять структуру империи против императора. На Вормсском рейхстаге в 1495 г. Максимилиан убедил имперские сословия согласиться на имперский налог «общий пенни». Но в то же время имперские сословия добились того, чтобы они систематически включались в состав новых бюрократических учреждений империи. Ewige Landfriede, Reichskammergericht (постоянный апелляционный суд империи, созданный изначально в Регенсбурге в 1507 г., а позднее переведенный в Вормс), возложение на имперские сословия военного бремени от имени империи – все это началось при Максимилиане и заложило основу, на которой бюрократические институты империи и деление на округа будут покоиться все грядущие века, фактически до ее конца.

В 1500 г. выборщики настояли на создании постоянной комиссии, сформированной из представителей имперских сословий, в качестве исполнительного совета империи. Они боялись, что император собирается вовлечь империю в личные и ненужные войны (со швейцарцами и в Италии), и хотели быть уверенными, что в рамках империи он находится под контролем. В своих наследственных владениях он мог делать все, что захочет, как это делали выборщики на своих собственных территориях. Тем не менее Максимилиан начал создавать центральную администрацию по западной модели, которая была знакома ему по опыту проживания в Бургундии.

В Хагенау (Агно), когда-то бывшем дворце Карла Великого и Фридриха I, король Франции стал в 1505 г. вассалом империи или, скорее, королем римлян с Миланом в качестве его феодального владения. Этому справедливому с виду акту противоречило его важнейшее содержание: Максимилиан был вынужден признать захват французами Милана в 1500 г. Он надеялся, что его собственная женитьба в 1494 г. на Бьянке Сфорца, племяннице миланского герцога Людовико Моро, приведет к более конкретным мерам противодействия французской экспансии в Италии. Целью Максимилиана в Италии было помешать королю Франции добраться до Рима и завладеть императорской короной. В 1506 г. умер единственный сын Максимилиана Филипп Красивый. Несмотря на множество препятствий, к 1507 г. Максимилиан был готов отправиться в Рим на свою коронацию императором, когда Венеция поставила новую преграду на его пути, отказав ему в проезде через свою территорию. Действуя импульсивно, Максимилиан решил провести коронацию на немецкой земле; этот план у него возник в голове еще в декабре предыдущего года. 6 февраля 1508 г. в Трентском соборе он принял титул «римский император элект», а затем отправил послание «империи» (то есть собранию имперских сословий) о способах обращения к нему в будущем: в письменных документах он должен быть «римский император элект», в речи для удобства – римский император. Но последняя императорская коронация – за единственным исключением – уже состоялась.

Папа Юлий II признал провозглашенный Максимилианом его новый титул. Однако этим не ограничивались стремления Максимилиана. Как он написал в своем письме дочери Маргарите – своему доверенному лицу, у него были мысли о том, чтобы добиваться папской тиары для себя, когда Римская епархия стала вакантной (что вызвало некоторое удивление не так давно). Он хотел, чтобы церковный собор, созванный в 1511–1512 гг. в Пизе, был перенесен в город на имперской земле – либо в Констанц, либо в Верону. Временами Максимилиан подумывал о том, чтобы сместить папу Юлия II – papa terribile. Эразм Роттердамский называет Юлия «христианским Марсом», так как видел его въезжающим верхом на коне в Болонью во главе своих войск, предназначенных для ведения войны с флорентийцами, если они откажутся выдать Микеланджело, который искал у них для себя убежища.

Вслед за французами Максимилиан также хотел сделать денежные и земельные богатства церкви доступными для имперской казны. После низложения Юлия власть империи могла быть восстановлена в Италии, хотя ее теперь пришлось бы делить с Францией.

С точки зрения священнослужителя, Максимилиан, как Иосиф II после него, был «нечестивым неверующим» (кардинал Раймунд Гурк). В Максимилиане был скрыт носитель «просвещения» в лучшем смысле этого слова; он проявлял живой интерес к религиозным проблемам и хотел оказать реальную помощь простым людям, религиозным образованием которых либо пренебрегали, либо оно было искаженным. Он придумал план, который обсуждал с Пейтингером, публикации правильных религиозных текстов, понятных каждому, чтобы люди могли стать ближе к своей вере. Он предложил курии пересмотреть предписания в части поста, чтобы их было легче соблюдать в общинах бедняков; так, сорокадневный Великий пост должен был бы быть поделен на части, и были бы сделаны некоторые послабления с учетом климатических условий.

Максимилиан проводил долгие беседы с популярным в народе проповедником и реформатором Гейлером фон Кайзерсбергом и ученым-аббатом Иоганном Тритемиусом, во время которых разговор переходил к вопросам, связанным с границей между верой и знанием. Почему Бог требует от человека только веры в себя, а не знания о нем, как он требует от ангелов? Может ли нехристианин достичь блаженства? Можно ли доказать божественное устройство мира? Каково отношение «праведного Бога» к совращению невинных? Максимилиан получал удовольствие от долгих бесед с учеными людьми, «интеллектуалами». (Ведущие государственные деятели нашего времени пока что не отличаются интересом к ведению интеллектуальных дискуссий. Джон Ф. Кеннеди был исключением.) Максимилиан превратил пребывающий в упадке Венский университет в один из самых востребованных университетов в империи. Его литературный круг следовал за ним даже на войну. Максимилиану, которого Якоб Шпигель провозгласил «отцом ученых», не нужны были убивающие время развлечения. Его агенты, разъезжавшие по Германии, Франции и Италии, имели указания искать документы, исторические труды, монеты, надписи, гербы, портреты в окнах церквей и тому подобное. Получив известие о найденном «языческом камне», он попросил сообщить подробности того места, где он был найден, и внес их в свои записи. Он заказывал рефераты и переводы исторических источников, например, перевод Пиркгеймера «Хроники» Иоанна Антиохийского, византийского историка и современника Юстина Младшего, которую Куспиниан обнаружил в Офене; таким образом была бы сохранена память о Греческой империи и деяниях ее правителей.

Все мысли и деяния Максимилиана можно подразделить на три важных основных компонента: его совершенно «современный» исследовательских дух, его концепцию imperium orbis и его религиозно-политическую веру в миссию его рода.

Исследовательский дух проявляется в его живом интересе к искусствам и наукам, его желании быть меценатом, его попытках привлечь к своему двору самых лучших художников своего времени и ведущих немецких гуманистов. Максимилиан был открыт миру и жаден до всего, что тот мог ему предложить. Все живые существа были ему интересны, при этом, несмотря на все специфически католические удовольствия в жизни, он никогда не забывал о смерти. Несколько лет в своих поездках он возил с собой свой гроб.

Представление Максимилиана об империи означало imperium orbis, то есть империю, какой она была при Карле Великом, Оттоне Великом и Фридрихе II. Именно ради этого ему нужно было отвоевать для себя Италию и Арелат-Бургундию. Его военачальник Кюнигсек однажды сказал ему, что перспектива внести военный вклад в утверждение его власти над «Европой, Африкой и Азией» – это то, что придает остроту его собственным преклонным годам. Но у Максимилиана старое представление об империи соединено с интеллектуальной и политической традицией Португалии и таким образом оно обращено в будущее, к представлению об империи при Карле V. Представление Максимилиана о мировом господстве сильно опирается на формулировки реформаторов позднего Средневековья, например Александра Роуса и Дитриха из Нихайма (которые, в свою очередь, оглядываются на Оттона Фрейзингского и идеологию эпохи Гогенштауфенов и Оттонов). Именно эту традицию Гаттинара передал Карлу V.

Озабоченность Максимилиана в отношении Imperium Romanum вдохновляла его планы перестройки запущенного императорского склепа в Шпейере – проект, который церковная оппозиция, отсутствие денег и потеря интереса со стороны скульптора Фалькенгауэра заставили его оставить. Максимилиан поощрял ученых издавать труды, связанные с историей империи. Издание Куспинианом двух огромных теоретических трактатов по истории Германии Средних веков – «Истории двух городов» и «Деяний Фридриха I» Оттона Фрейзингского – было осуществлено под эгидой империи. Этому роскошному труду, который появился в Страсбурге в 1515 г., предшествует деревянная гравюра Урса Графа, изображающая императора Максимилиана на троне между двумя эрцгерцогами – Карлом и Фердинандом.

Максимилиан, который был настолько современным, что ему приходилось экономить время, делая дела за едой, который диктовал нескольким секретарям одновременно, был в то же время чрезвычайно атавистичен в своей вере в древность происхождения своего рода. Римского происхождения было недостаточно; он хотел предъявлять права для своего рода на происхождение от франков, троянцев, патриархов Ветхого Завета. Источники этого чувства избранности, каким мы видим его у первых Габсбургов, до сих пор неясны, но мы уже находим его следы в определенных кругах возле королевы Рудольфа I Гертруды Анны и у Агнес – дочери Альберта I. Величие и силу собственно личности Максимилиана также следует принимать в расчет: «Ego possum ferre labores – volo etiam honores» – «Я, Максимилиан, могу взвалить на свои плечи титанический труд – и точно так же я желаю почестей».

Из «Kayser Maximilians besonder buch, genannt der Zaiger», законченной Якобом Меннелем в 1518 г., мы узнаём, что Габсбурги поднимаются по трем лестницам – и это часть грандиозного мирового театра Габсбургов. Серебряная лестница ведет светских правителей этого дома от ландграфа к императору – к лунному раю; золотая лестница ведет Габсбургов-церковников от отшельника к папе римскому – к солнечному раю; по третьей лестнице из драгоценных камней ступают святые из этой династии, и она ведет их, как лестница Иакова, на самую высшую ступень небес.

Меннель, который был также и составителем генеалогического древа Максимилиана, принадлежал к кругу ученых, окружавших императора, в который входили Куспиниан, Suntham (?), Стабиус и Пейтингер – его «исторический оракул». Труд Меннеля Fьrstliche Chronick genannt kayser Maximilians Geburtsspiegel (написанный в 1512–1517 гг.) насчитывает шесть томов. В первом томе раскрываются «еврейская линия» (описана генеалогия Иисуса Христа и приводится список пап), «греческая линия», которая восходит к Гектору, и латинское происхождение от Энея. Во втором томе прослежены поколения от Кловиса до эрцгерцога Карла (будущего императора Карла V). В третьем и четвертом томах рассматриваются побочные ветви и семьи, родственные Габсбургам посредством заключения браков. Последние два тома посвящены легендам о святых в этой династии (сорок семь человек причислены к лику блаженных, сто двадцать три канонизированы). Убежденный в том, что он собственными плотью и кровью представляет весь род человеческий, Максимилиан был также убежден и в том, что Бог призвал его через «две династии Австрии и Бургундии» защитить империю от Востока и Запада – от турок и французов.

Приблизительно в 1515 г. император попросил Меннеля написать памятную записку для наставления своего внука и наследника – будущего Карла V. Адресованная «tres puissant seigneur et prince Charles, future roy de Castille et de Hongerie, archiduc d’Austrice, duc de Bourgoigne, de Brabant, etc.», эта записка советует будущему правителю обращать особое внимание на две связи – связи между Венгрией и Константинополем и между Бургундией и Австрией.

Венгрия занимала важное место в раздумьях Максимилиана еще с 1490-х гг., когда он завоевал победу при Штульвейсенбурге в битве со своим соперником – королем Владиславом. Впоследствии он взял титул «король Венгрии», что подтвердил Владислав в мирном договоре, заключенном в Прессбурге (современная Братислава) 7 ноября 1491 г., который также сделал Максимилиана соправителем Западной Венгрии. Венгрия имела важное значение как мост в Константинополь. Стремление Максимилиана заполучить корону Византийской империи подтверждается записью в его Wappen-Puech (1507), в которой он хвастается гербом императора Восточной Римской империи: «Король Макс или его преемник надеются вскоре взять Константинополь». Более того, Максимилиан выполнил требования старой имперской традиции: homo, genere Grecus, imperio Romanus – грек по рождению, его империя была Римской. Памятная записка Меннеля должна была направлять интересы полностью ориентированного на Запад принца Карла (он был принят в орден Золотого руна, когда ему исполнился всего лишь год от роду) на Восток. Европа была более тесной в 1955 г., когда Аугсбург праздновал тысячную годовщину битвы на реке Лех, когда в 955 г. были отброшены гунны как прототип злейшего врага с Востока. По просьбе Максимилиана Меннель объясняет юному герцогу Бургундскому и эрцгерцогу Австрийскому следующую версию истории Венгрии. Троянцы и гунны были потомками Ноя (Максимилиан не знал об их истинном происхождении от Мухаммеда и Чингисхана). После разрушения Трои сын Гектора Францио (Франкус) бежал в Венгрию, которой он дал название Сикамбрий. Гунны, доблестный народ, правили Европой, а значит, одной третью мира. Славными преемниками гуннов были татары, которые дали Нижней Паннонии название Венгрия. Верхняя Паннония была обращена в христианство благодаря «маркизу Рудольфу из Австразии», который жил в Эльзасе и назвал новую христианскую страну Австрией по имени своей австразийской родины[20].

Схожесть слов «Австрия» и «Австразия» и тесные взаимоотношения, которые она подразумевала между Австрией и Бургундией, восхитили Максимилиана. Вся благородная кровь Европы, фактически кровь всех великих династий Древнего мира текла в венах Габсбургов: «изобретение» их предков произошло в подсознании, уходя корнями глубоко в древние времена[21].

Максимилиан был первосортным политиком-пропагандистом и хотел, чтобы все его литературные проекты были опубликованы с использованием деревянных гравюр, чтобы с помощью такого дешевого посредника широкая публика могла познакомиться с его целями и программами. (Деревянные гравюры также обрели огромное значение позже при распространении пропаганды для Реформации.) Мастер публицистики собрал в Аугсбурге, Нюрнберге и Страсбурге всех великих художников-графиков того времени: Альбрехта Дюрера, его учеников – Шойфелина, Шпрингинклее и Вольфа Траута, аугсбургских художников Бургкмайра и Бека и регенсбургского художника Альтдорфера – все они были наняты, чтобы делать рисунки и деревянные гравюры. Бальдунг, Брё и Кранах занимались императорским молитвословом.

Нюрнберг Максимилиана, Нюрнберг мейстерзингеров был уничтожен бомбами во Вторую мировую войну так же, как и Аугсбург Фуггеров – его финансистов. Оба они были красивыми древними городами, великолепие, богатство и европейская репутация которых возникли, по крайней мере отчасти, благодаря художникам, собранным там Максимилианом. Он был последним императором, который даровал Нюрнбергу первенство над другими имперскими городами и считал его интеллектуальным центром Священной Римской империи. При нем Нюрнберг стал местом заседания первых централизованных учреждений империи, Reichsregiment или «исполнительного органа империи». Эпоха Максимилиана была периодом последнего расцвета Нюрнберга, равно как и старой империи. Максимилиан состоял в дружеских отношениях с такими жителями Нюрнберга, как великий гуманист Виллибальд Пиркгеймер, Альбрехт Дюрер и братья Пфинцинг; известно, что он любил танцевать с женами нюрнбергцев (в августе 1489 г. он из-за них остался там на день дольше) и время от времени присоединялся к ремесленникам, занимавшимся своим делом. В Нюрнберге он обеспечил себя хорошим оружием и доспехами и заново оснастил свою кавалерию, для чего получил заем в размере трех тысяч гульденов от городского совета.

Тесные связи Максимилиана с буржуазными семьями Нюрнберга и Аугсбурга подчеркивают политическую важность немецких имперских городов в этот период их экономического и культурного расцвета. Ни в одной другой стране Европы не было так много коммун сопоставимых размеров, обладавших независимостью[22]. Максимилиан – и в этом он был похож на эрцканцлера империи и выборщиков – не был большим другом и покровителем политической независимости городов как таковых. Имперские города ценились как источник налогов. Часть небольших городов была заложена Максимилианом. Другие под угрозой беспорядков внутри или извне получали имперского наместника (capitaneus imperatorio nomine), задачей которого было восстанавливать порядок, руководить оборонительными действиями, вести переговоры о мирном урегулировании и предотвращать вооруженные столкновения, давая почувствовать имперское присутствие. Как «защитник» города, обладавший властными полномочиями, наместник должен был представлять империю и брать на себя военную, дипломатическую и исполнительскую ответственность от имени империи и города, о котором шла речь, как, например, случилось в 1495 г. в Вайсенбурге (Висамбуре) в Эльзасе.

Политический статус немецких городов в рамках империи был все еще неясен. До 1648 г. никакой договоренности невозможно было достичь по вопросу, могут ли неаннексированные (non-mediatized) города[23]иметь место и голос в имперском рейхстаге. Такая неопределенность оставалась, хотя этот вопрос, казалось, был решен путем введения меры, предложенной в Вормсе в 1495 г. архиепископом Бертольдом Майнцским, что было частью движения за реформу империи. Согласно его предложению, представители имперских городов должны были вызываться на имперские рейхстаги для принятия участия в дискуссиях. Влиятельные «большие города» (Кёльн, Аугсбург, Нюрнберг, Ульм, Страсбург, Любек, Франкфурт и т. д.), пользовавшиеся большим заинтересованным вниманием принцев как источники финансов и потенциальные военные или экономические союзники, часто становились центрами, вокруг которых группировались маленькие зависимые от них города.

Многие предпринимаемые Максимилианом дела финансировали Фуггеры, которые также несли бремя расходов на избрание императором его внука Карла V. Расходы на производство литературных трудов Максимилиана несли художники и ремесленники южногерманских городов – таких его произведений, как «Фрейдал», в котором описываются турниры, сражения, «маскарады», шуточные битвы и турниры, «Тоерданк» (эпическая поэма, описывающая путешествие Максимилиана с целью заявить права на Марию Бургундскую как свою невесту) и «Вайскуниг» («Белый король») – автобиографический труд, сочиненный между 1505 и 1516 гг. «Белый король» – это Максимилиан, судя по его снаряжению на турнире и в сражении; король Франции – это синий король, король Венгрии – зеленый. «Вайскуниг», которого Максимилиан диктовал своему личному секретарю Марксу Трейтцаурвейну, – это прозаическое произведение, проиллюстрированное 251 деревянной гравюрой. «Вайскуниг» был опубликован лишь в 1775 г. «Тоерданк» изначально был задуман как его часть, и Максимилиан хотел, чтобы весь труд, за исключением нескольких подарочных экземпляров, хранился в сундуке и был бы издан лишь после его смерти. Lyber laudis post mortem («Хвала приходит только после смерти»), – написал он над картинкой в биографии Фридриха и Максимилиана, написанной Грюнпеком, на которой он был изображен на турнире. На другой иллюстрации в этой же книге, на которой смерть Фридриха III сопровождается знамениями, он сделал три пометки и написал на полях «Фридрих Nyt» – его отца нельзя было показывать в таком свете.

Было правильно, что слава, причитающаяся его дому и его священным родственникам, должна была прийти к нему только после смерти. Максимилиан начал строить план своего мавзолея еще в 1502 г.: мысль о смерти была фамильной у Габсбургов[24]. Согласно его плану, мертвый император должен был покоиться в компании своих предков и предшественников – сорока монументальных, в рост бронзовых статуй его прародителей, тридцати четырех бюстов его древнеримских предшественников и ста статуй святых из его собственного и родственного кланов. Местом, предназначенным для принятия его останков, стала церковь Святого Георгия в Винер-Нойштадте: его орден Святого Георгия воевал с турками – это было его особой обязанностью.

Как оказалось, этот мавзолей не получился ни достаточно большим, ни достаточно впечатляющим, как того хотел император. Он был закончен лишь к концу XVI в., и сейчас его можно увидеть в Хофкирхе в Инсбруке. 9 октября 1515 г.

английский посол Уингфилд отправил из Инсбрука в Англию сообщение, в котором раскритиковал большие расходы на статуи. Король Артур, возрожденный в XII в. как один из славных предков английских королей, стоит в мавзолее Максимилиана как в высшей степени красивый прототип великих князей и благородных рыцарей и «родственник» Максимилиана. Эта бронзовая статуя одна из самых прекрасных в мире; она была отлита Петером Фишером в 1515 г., вероятно, по эскизу Дюрера.

Сила, интеллект, искусство, ученость и технологии, объединенные под покровительством императора, – вот что было мечтой гуманистов того времени. Это ясно сформулировано в программе Конрада Цельтиса, выдающегося гуманиста, составленной для общества, основанного в Вене. В 1507 г. Ганс Бургкмайр перевел этот план в визуальную форму с двуглавым орлом в сопровождении эмблем Кельтского общества. Император изображен сидящим на треножнике на шее орла; по обеим сторонам от него стоят знаменосцы, несущие герб империи и крест Иерусалима; у его ног бьет источник Муз, а сами Музы сидят в бассейне фонтана. Под ними мы видим Философию с семью свободными искусствами, а еще ниже – суд Париса. На арке, сформированной хвостовым оперением орла, расположены по семь медальонов с каждой стороны, изображающие слева сцены Сотворения мира, а справа – семь механических искусств. Внизу слева и справа находятся гербы Германской монархии и Австрии.

Похоронные торжества Фридриха III включали коронацию Максимилианом Куспиниана как поэта-лауреата, и эта церемония состоялась 7 декабря 1493 г. Шиллер мог над этим насмехаться, но для Габсбургов и венцев пышные похороны были большим праздником, постановкой государственного театра, сакрально-политическим актом, спектаклем смерти и торжеством живых. В октябре 1500 г. по предложению медицинского факультета Куспиниан был избран ректором Венского университета; тогда ему едва исполнилось двадцать семь лет. Впоследствии у Максимилиана была причина быть благодарным Куспиниану за его услуги в качестве дипломата, которые привели к заключению договора о правопреемственности в Вене в 1515 г.

Бернхард Штригель по такому случаю написал картину, изображающую Максимилиана и его семью, а особенно по случаю принятия в семью Габсбургов маленького Людовика Венгерского. Максимилиан, который обладал великодушием и щедростью, которые со времен его древнейших предков ожидались от правителя, подарил эту картину Куспиниану.

Куспиниан превратил свою любимую «императорскую семью» в «святое семейство», то есть вставил эту картину в боковой алтарь, который он построил в часовне своего дома на Зингерштрассе (недалеко от собора Святого Стефана). В 1520 г. Куспиниан поручил Штригелю нарисовать на обороте первой картины настоящее Святое семейство, включая Иоанна Крестителя. С семьи самого Куспиниана в это же время тоже была написана картина, и два этих панно были скреплены вместе и образовали диптих. Добавление соответствующих надписей сделали Куспиниана и его семью семьей Зеведея – галилейского рыбака, чьи сыновья Иаков (Младший) и Иоанн входили в число апостолов. Максимилиан, его сын Филипп Красивый, его дочь Маргарита и его внуки Карл и Фердинанд получили имена из генеалогии Христа. Из коллекционной пометки мы знаем, что эта картина была позднее приобретена королем Англии Карлом I. В 1913 г. она вернулась в Вену через Берлин и была куплена графом Вильчеком для его замка в Кройценштайне.

В период между написанием Штригелем двух «Святых семейств» времена в Европе изменились. Император как christus domini – как помазанник короля-Христа – на протяжении четырех веков и даже больше подвергался атакам со стороны Рима. Теперь императорский пост находился в опасности внутри самой империи. Вечером 17 апреля 1521 г., когда Мартин Лютер впервые предстал перед императором и империей лицом к лицу, он написал письмо Куспиниану: «Я только что стоял перед императором и князьями империи, и мне был задан вопрос, откажусь ли я от своих книг… так как Христос милостив ко мне, я никогда на вечные времена не отрекусь даже ни от одного заглавия. С добрыми пожеланиями к вам, дражайший Куспиниан. Вормс, среда после рождения Квазимодо, 1521 г.». В спешке Лютер сделал ошибку в дате.

Куспиниан не мог последовать за Лютером. Гуманист из Швайнфурта поселился в Вене, где стал очевидцем войны с турками, крестьянской войны и восстаний в империи – с точки зрения императора. После битвы при Мохаче (1526), которая стоила королю Людовику его королевства и жизни и подвела турок близко к Вене (три года спустя они стояли у ее ворот), Куспиниан обратился к немецким князьям и попросил их прийти на помощь империи и христианскому миру. Он указал на запойное пьянство как болезнь, калечащую немцев.

Сыновья великого гуманиста не проявляли интереса к его работе. Себастьян (который бросил фамилию Куспиниан и вернулся к своей немецкой фамилии Шписхаймер) был энергичным бизнесменом. Он управлял землями своего отца и какое-то время владел концессией на транспортные услуги в Вене. После смерти своего отца он был более чем готов продать его бесценную коллекцию книг, в которую входили сокровища из Библиотеки Корвина. Эта уникальная коллекция рукописей и книг была собрана за неописуемые деньги королем Венгрии Матиашем Корвином, а после его смерти – разграблена и рассеяна. Некоторые рукописи, как говорят, были привезены в Англию английским послом Кристофером Урсвиком, который впоследствии стал архиепископом Йоркским. Второй сын Куспиниана Николас Хризостом (его имя отражает греческие устремления Максимилиана и его Венского круга) был искусен в пиротехнике и благодаря своим знаниям помогал защищать Вену от турок.

В июне 1518 г. в Вене наблюдалось полное солнечное затмение, которое в окружении Куспиниана было принято за предзнаменование смерти императора. Георг Таннштеттер, астроном, астролог[25]и доктор медицины, дал такое толкование затмения, когда оно впервые было предсказано шестью годами ранее. Осенью того же года здоровье императора начало ухудшаться. Таннштеттер был одним из докторов, которого позвали лечить императора, но его уверенность в своем астрологическом прогнозе связывала ему руки.

Максимилиан терпеливо переносил страдания, покорившись воле Божьей. Свои бессонные ночи он проводил за беседами с докторами, которые были его друзьями. Таннштеттер читал ему легенды о представителях его династии, причисленных к ликам святых и блаженных, покаянные псалмы, историю Страстей Христовых и проповеди святой Бригитты. Пять прошедших лет Максимилиан незаметно возил за собой свой гроб; его свита принимала его за сундук с сокровищами или книжный пресс, и даже говорят, что один его слуга хранил в нем документы. 12 января 1519 г. Максимилиан – «последний рыцарь» – умер в Вельсе. Многие немцы считают его последним императором Священной Римской империи.

Глава 8

Империя, над которой никогда не заходит солнце

В наше время выдвигаются две противоположные точки зрения на Карла V. Одна видит в нем «фигуру на носу галеона европейского движения», другая – героя Hispanidad – испанско-латиноамериканского культурного и политического союза. И та и другая к делу не относится, так как Карл V был прежде всего европейцем и императором. Самый главный вердикт – вердикт французского языка с его Charle-Quint: Карл V – единственный император, не считая Карла Великого, которого знают по французскому прозвищу. Кроме того, хотя Шекспир мог мало хорошего сказать об «императоре Карле»[26], в вопросах самовыражения английский королевский дом многим обязан Карлу и его представлению императорской должности. Более того, каждый англичанин, который умел читать, мог увидеть его имя в любой церкви, так как пересказ Нового Завета Эразма Роттердамского с посвящением Карлу V, эрцгерцогу Фердинанду Австрийскому, королю Франции Франциску I и Генриху VIII был одной из двух книг, которые должны были быть на виду в каждой церкви в стране со времен Эдуарда VI. «Кайзер Карл» – и по сей день любимое народное предание Фландрии (когда Карл жил в Нидерландах, он любил смешиваться с народом, пить с людьми пиво и вместе с ними стрелять из лука), и в конфликтах между фламандцами и валлонами на него ссылаются как на национального героя.

Карл правил тридцать восемь лет (1519–1556) и четверть из них провел в пути. Между временем его первого отъезда из Нидерландов и его отречением от престола он девять раз приезжал в империю, семь – в Испанию, семь – в Италию, четыре раза – во Францию, два – в Англию и два – в Северную Африку. Он провел двадцать восемь лет в Нидерландах, восемнадцать – в Испании, восемь – в империи, два с половиной года – в Италии, семь месяцев – во Франции, четыре с половиной месяца – в Северной Африке и семь недель – в Англии. Он спал в более чем трех тысячах различных кроватях, не говоря уже о тех случаях, когда он вез с собой свою собственную кровать. Этот великий путешественник передвигался в пространстве, границу которого образовали: Виттенберг, Вена, Мессина, Аржель, Севилья, Корунья и Лондон. Карл никогда не видел Адриатическое море, Прагу, Буду или Габсбург; в Вене он был всего один раз. И несмотря на его хрупкое здоровье, им двигала неутомимая энергия; в большей части войн, которые велись в его время, он принимал личное участие.

Карл был худощавого телосложения; в его венах текла кровь Европы. Его предками была сама Европа: он был испанцем, португальцем, франко-бургундцем, нидерландцем, Плантагенетом; в нем было немного немецкой крови; среди его предков были греки, итальянцы, славяне и литовцы, а также испанские мусульмане и евреи. Папа Павел IV – враг и Карла V, и Филиппа II – называл испанцев толпой неверных и евреев. В старых испанских королях была на самом деле мавританская кровь. Альфонсо V звали Адфунч-ибнБарбария (Альфонсо, сын берберки). Дон Эрнандо Алонсо де Толедо, крещенный Альфонсо VI после падения Толедо, дал долю своей крови Карлу V через Энрикесов и Пачекос. Еврей Руй Капон и его прекрасная и богатая дочь Мария Руис принесли еврейскую кровь в высшую аристократию Испании и Португалии и таким образом дали ее Карлу V. Трактат под названием El Tizуn de la Nobleza («Пятно на аристократии»), имевший хождение около 1560 г., обвинял всех грандов в Испании в том, что у них еврейские и мавританские предки. Его автором был, вероятно, кардинал Мендоса (его полное имя – дон Франсиско, кардинал де Мендоса-и-Бобадилья, епископ Бургоса) – дядя того графа Чинчона (тоже Бобадилья), которому было отказано в приеме в один из великих рыцарских орденов по причине «нечистоты крови».

Королевский и княжеские титулы Карла V (их насчитывается свыше шестидесяти) и земли, которые давали ему много различных прав, перечислены в предисловии к Вормсскому эдикту 1521 г. и к Landfrieden от 1548 г. Он был королем в Германии, то есть Карл был избран высшим руководителем Германской империи, главным сюзереном исторического субъекта, который уже распался на мелкие государства. Он имел немного прямых полномочий, был связан своими электоральными уступками, имперским рейхстагом и Reichsregiment, а в более поздние годы в Германии его представлял немецкий король Фердинанд. И даже при этом его должность по-прежнему была более чем главная. Он был эрцгерцогом Австрии и т. д. – иными словами, территориальным правителем совокупности мелких немецких государств, былое развитие которых определялось династической политикой отдельных князей (которая была основана на феодальных законах), а теперь являвшихся владением, обеспеченным наследственным, династическим и конституционным правом. Он был герцогом Бургундии и т. д., что означало, что Карл пользовался в Бургундии и Нидерландах правом править, которое он унаследовал в конечном счете от Карла Лысого. Он был королем Кастилии, Арагона и т. д., пользуясь королевскими правами своей матери-испанки по отношению к Кортесам различных исторически раздельных королевств: он был, таким образом, законным преемником монархов, которые посредством реконкисты и своих династических браков создали Испанию, которая с одной стороны простиралась до Арагонской Южной Италии (Неаполь и Сицилия), а с другой стороны – до Нового Света, открытого Кастилией. Он был королем Венгрии и т. д.; брак его брата Фердинанда с представительницей династии Ягеллонов дал возможность Габсбургам претендовать на королевства на Верхней Эльбе, Дунае и в Далмации, что означало непосредственное соприкосновение с турками и принятие на себя бремени, которое было связано с коронами, до этого уже давно переходившими от одной чужеземной для заинтересованных стран династии к другой.

Карл родился 24 февраля 1500 г. в Принсенхофе в Генте, где умерла его бабушка Мария Бургундская; все, что осталось от здания, – это низкая арка дверного проема и фрагмент стены. Он рос фактически сиротой. Его отец Филипп Красивый умер в 1506 г.; его мать Иоанна (Безумная) вела сумеречное существование в Испании, где и умерла в 1555 г. незадолго до отречения от престола своего сына. Детство Карла проходило сначала под опекой Маргариты Йоркской – вдовы Карла Лысого, которая рассказывала ему много сказок о Войне Алой и Белой розы в Англии, а затем Маргариты Австрийской – любимой дочери Максимилиана. Место отца в его жизни занимал Гийом де Круа, лорд Кьевра, который пытался воспитывать его как совершенного бургундца. Ум юного герцога питали рыцарские романы, аристократический «романтизм» и миссионерские идеалы Бургундии.

Когда Карл приехал в Испанию в 1517 г., чтобы вступить во владение своим наследством, он ни слова не говорил по-испански. Его бургундская свита и бургундское правительство были оскорбительными. «Тирания» этого высокомерного молодого иностранца, который отдал ведущие посты своим бургундцам, пренебрегал правами провинций и их владениями и устанавливал центральные органы управления, была встречена оппозицией со стороны Кортесов Кастилии и Арагона, со стороны Comuneros – группы городов, которые при поддержке части знати подняли восстание, продлившееся два года (1520–1522), со стороны членов гильдий, горожан и сельских жителей Валенсии и Майорки. Испанцы, которые сначала возмущались им и не интересовались делами империи, стали самыми верными имперскими подданными Карла; и наоборот: сам Карл стал «испанцем», а испанский язык – его вторым родным языком. Позднее испанцы хвалились, что Карл говорил по-французски со своими послами, по-итальянски – со своими женами, по-немецки – с конюхами, но по-испански – с Богом.

Французы же – с целью дискредитировать его в империи – распространяли сплетню, что Карл был враждебно настроен по отношению к немцам задолго до того, как это обвинение было подхвачено протестантами. Король Франции Франциск I объявил себя кандидатом на императорскую корону еще в 1516 г. (Максимилиан умер только в 1519 г.!). Он был не первым французским монархом, оспо-ривавшим имперскую корону: Филипп III делал это тайно, Филипп IV – вполне открыто. Агенты французского короля, которые агитировали за него в Германии перед выборами, по-видимому, делали упор на то, что Карл Великий был и немцем, и французом.

Расходы на выборы Карла императором составили 852 тысячи рейнских гульденов, что составляло значительно больше двух тонн чистого золота. Этот человек, который по старинке верил в спасительную силу своих предков, также знал, как завоевать доверие крупных европейских капиталистов – Якова Фуггера и Бартоломеуса Вельзера из Аугсбурга, Филиппо Гуалтеротти из Флоренции, Бенедетто Форнари и Лоренцо де Вивальди из Генуи. За этими кредитами последовали другие, и установленные таким образом тесные финансовые узы вели к выгодным возможностям, открывшимся на рынках и в портах Германии, Испании, Италии и Америки. Постоянные финансовые затруднения императора по-своему способствовали созданию первого в Европе общего рынка.

Карл V, единогласно избранный электорами, был коронован в Ахене 23 октября 1520 г. Местом проведения коронации была восьмиугольная церковь Карла Великого, освещаемая люстрой Фридриха Барбароссы, двенадцать сияющих башенок которой символизировали Град Небесный, вечный Иерусалим. Сначала Карл дважды поцеловал крест Империи, который принадлежал Лотарю.

Затем он простерся ниц. Коронационная месса была посвящена Богоявлению, в ней есть такой отрывок: Surge illuminare Jerusalem… («Восстань, сияй, Иерусалим…») Электор Кёльна задал предписанные шесть вопросов юному правителю, на которые его ответы volo (желаю) были произнесены с такой серьезностью, которая определила всю его будущую судьбу, а с ней – и судьбу Европы, которая была предрешена. «Желаешь ли ты удерживать и защищать всеми должными средствами священную веру, врученную католикам?», «Будешь ли ты надежным оплотом и защитником святой церкви и ее служителей?», «Будешь ли ты отстаивать и восстанавливать права и владения империи, которые были незаконно узурпированы?» (политика Карла recuperatio покоилась на его непоколебимой убежденности в том, что империя и Бургундия должны быть восстановлены во всех своих былых правах и владениях), «Будешь ли ты защищать бедных, сирот и вдов?», «Будешь ли ты оказывать должное повиновение римскому понтифику и святой Римской церкви?». Получив ответы на эти вопросы, духовные электоры вручили ему меч Карла Великого. Архиепископ Кёльнский при помощи архиепископов Трира и Майнца затем возложил на его голову корону. Карл занял свое место на троне Карла Великого и причастился хлебом и вином.

Вормсский рейхстаг поставил двадцатиоднолетнего императора лицом к лицу с Мартином Лютером, который был старше его на шестнадцать лет. У Карла на руках уже была наготове исповедь, написанная его собственной рукой: «Я потомок христианских императоров благородной германской нации, католических королей Испании, эрцгерцогов Австрии, герцогов Бургундии, всех тех, кто до самой своей смерти оставались верными сынами Римской церкви и постоянными защитниками католической веры». Это одновременно было и исповедание, и сообщение, архаичное по обоим пунктам. Этим самым Карл утверждает, что его вера – это вера его отцов и прародителей, и поэтому его долг – защищать ее. Его друзья и враги могут не сомневаться в том, что он скорее потеряет все свои королевства и территории, чем пожертвует своей верой.

В лице Лютера и Карла V столкнулись два реформатора. Их цель была одинакова – провести реформу церкви сверху донизу, но достичь ее они стремились совершенно разными средствами. Христианство в целом – единая святая церковь – так же была предметом заботы немецкого монаха-августинца, ставшего преподавателем богословия, как и императора.

Некоторые наивные историки (особенно немецкие) грустно предполагали вплоть до наших дней, что Германию можно было спасти, если бы новый император был иностранцем вроде молодого Максимилиана (как того ожидали люди от Карла V), который встал бы во главе Реформации. Но это – принятие желаемого за действительное, которое игнорирует реальность. Лютер был революционером. Его концепция церкви фактически отменяла христианские традиции на протяжении пятнадцати веков и понимание себя самой церковью. Его заявление о том, что папа, духовенство и все права и владения церкви – по определению ничтожны и бесполезны, греховны и вредоносны, на этом не закончилось: он также осудил сам порядок, который за тысячу лет сформировал вселенский дом, в котором Бог, святые, люди и звери жили под одной крышей. Для этого радикального сына радикальной августинской и немецкой мистики существовал лишь один вопрос: отношение души к непостижимому Богу, который есть гнев, огонь, вулкан, ужасающая ярость и который снисходит – с непостижимой готовностью! – чтобы уничтожить греховность злых людей. В бурные годы своей молодости Лютер был анархистом и нигилистом – религиозным анархистом и нигилистом. Он отбрасывал все светские и церковные институты. Но позднее он пришел в ужас, когда его радикально настроенные друзья углубились в его религиозную революцию и сделали из этого общественные и политические выводы. Эту вторую революцию Лютер отверг.

Доктор Мартин Лютер, монах (он всегда был монахом в душе) и преподаватель, отдавал отчаявшихся людей, которых презирал, в руки князей для «наказания». Он не любил вести диалоги и дискуссии, не стремился к спорам ни с баптистами, ни c энтузиастами, ни с инакомыслящими швейцарскими богословами (Цвингли и другие), ни с соотечественниками-немцами, такими как радикально настроенный Мюнцер или сторонник спиритуалистического направления Себастьян Франк. Немецкие князья стали выразителями немецкого протестантизма. Их власть и влияние росли, так как к их владениям и власти прибавлялись владения и властные полномочия, отнятые у церкви. Независимые конгрегации, порожденные Реформацией, вскоре были взяты под крыло князьями и приписаны к региональным церквям под их контролем. Они назначали своих собственных церковных представителей для надзора за церковными выборами и дисциплиной – людей, которым они дали образование в своих собственных университетах и школах, в которых преподавателями были сторонники Реформации, получившие подготовку в гуманитарных и юридической науках.

При первом своем взрыве Реформация уже разрушила старые образы и формы, старые интеллектуальные и церковные структуры и ордены. Анабаптистский режим, установленный в Мюнстере в 1535 г., был первым из многочисленных пролетарских революционных бунтов, которые разразились в западной части империи и Нидерландах. При жизни Карла против него не поднимались политические бунты в Нидерландах, несмотря на растущие политические трудности, которые приходилось переживать многим людям; радикальная революция началась там лишь в 1566 г. с иконоборческого бунта. Но, несомненно, зачинщиком был Лютер – революционер, который камня на камне не оставил от уничтожаемого им Великого Порядка, как большая пушка, которая разрушила «обнесенную стеной церковь» и привела к краху старую Священную Римскую империю. Любой, кто ставит это под сомнение, пусть внимательно прочитает листовки, памфлеты и гравюры на дереве, вдохновленные немецкой революцией Лютера, не говоря уже о произведениях Лютера, направленных против папы, и его многочисленных открытых обвинений крестьян, простого народа, молодежи, баптистов, энтузиастов (или эвхитов), папалистов и дьявола, в том числе в человеческом облике.

Однако у немецкого протестантизма есть и другая, конструктивная, сторона. Здесь ведущей фигурой является Меланхтон, который на всю свою жизнь сохранил привязанность к Эразму Роттердамскому (громогласно осужденному Лютером как человек недостаточно набожный). Во главе с Меланхтоном группа богословов, получивших образование в школах и университетах протестантских князей, усердно собирала воедино обломки и использовала их как основу для постройки лютеранского схоластицизма, лютеранской догмы, лютеранской доктрины церкви и лютеранской церковной дисциплины. Эти реформаторы пользовались защитой протестантских князей, которые боялись хаоса, который возникал в результате борьбы всех со всеми, и поэтому были готовы достичь политического компромисса с императором. Они сознавали опасность, которая таилась за растущими требованиями некоторых видных деятелей, и точно так же боялись возможности революции внизу. Очень немногие – и они находились среди самых горячих первых учеников Лютера – понимали, что Реформация произвела долговременную революцию.

Карл V столкнулся с неразрешимой проблемой, поскольку крупные конфликты, как правило, не дают возможности своего «разрешения». Несмотря на большую готовность с обеих сторон, пропасть между католицизмом и протестантизмом до сих пор остается непреодолимой, потому что каждая сторона начинает с совершенно различных допущений.

То, как Карлу V не удалось «разрулить» этот неразрешимый конфликт, делает его одной из величайших фигур в мировой истории. Его неудача имела трагические последствия и для католицизма, и для протестантизма, но также и некоторые очень полезные результаты. Без Карла V «немыслим» Трентский собор, который стал событием всемирного значения: двое ученых совершенно разного происхождения – Якоб Буркхардт (гуманист и либеральный протестант, позднее нехристианин) и Хуберт Джедин (иезуит) – здесь пришли к согласию. В ходе переговоров, которые неоднократно прерывались, богословы императора добились уважения своих немецких оппонентов-протестантов, которые, в свою очередь, в этих религиозных диалогах обрели выдержку и самодисциплину, что сделало возможным развитие протестантского корпуса и его интеграцию в империю.

Человеком, который потратил свою жизнь на то, чтобы наводить мосты и инициировать переговоры между двумя враждующими лагерями, был Эразм Роттердамский, которого за его старания в равной степени жестким нападкам подвергали и Лютер, и римские католические священники и богословы. Как он сам выразился, «моя судьба – быть побитым камнями с обеих сторон». В сражениях с целью сохранить империю и добиться реформы католической церкви Карл сталкивался с четырьмя врагами: папством, немецкими князьями-протестантами, королем Франции и воинственной религиозно-политической католической партией. В критические моменты все четыре врага были против него одновременно.

Карл V, самый католический император, которого когда-либо видел мир, нашел в папах римских самых грозных противников[27]. Однако сначала ситуация была многообещающей. Сын ремесленника Адриан Дедел Флоризон был протеже его тети Маргариты Австрийской – правительницы Нидерландов, которая была выдающейся, прекрасно образованной женщиной (она писала стихи на французском языке и говорила на латыни и испанском языке). Она открыла в молодом человеке таланты, сделала его придворным проповедником в Мехелене и назначила его вице-канцлером и учителем юного Карла V. Адриан, гуманист школы devotio moderna, стремился работать во имя достижения мира, примирения в Европе и реформы церкви. Карл уже добился для Адриана чина кардинала, прежде чем провести его через выборы уже папой Адрианом VI. По достигнутым результатам его короткое пребывание на посту понтифика (с 9 января 1522 г. по 14 августа 1523 г.) можно сравнить лишь с правлением Иоанна XXIII. Он сократил штат папского двора, начал реформу курии и отправил своего легата Кьерагати на Нюрнбергский рейхстаг, чтобы признать вину Римской церкви: «Мы все грешили, и грех начинается с главы церкви…» Это «несвоевременное» признание (оно продолжало считаться несвоевременным вплоть до Иоанна XXIII) обрушило на папу гнев не только католической партии, которая увидела «ослабление» своего фронта, но и Лютера, который «ответил» злой сатирой. Папа также навлек на себя насмешки римлян, которые поносили его, даже когда он был уже в могиле. Он умер в разгар жаркого римского лета, измученный тяжелым бременем обязанностей своей должности (папский трон он называл не иначе как «это кресло страданий»).

Преемником Адриана стал папа из рода Медичи Климент VII (1523–1534). Как пишет Джедин, «лично безупречный папа», который «сделал серьезную ошибку, предположив, что раскол, который все больше и больше угрожал поглотить его, можно остановить политическими средствами, применением умной дипломатии». Как добавляет Джедин, известно, что Климент ненавидел и боялся идеи созыва церковного собора. В воспоминаниях, написанных для своего сына Филиппа в 1550 г., Карл подчеркивает, что с 1529 г. он сам постоянно настаивал на созыве всеобщего собора. Для нас соборная политика императора является путеводной нитью в его отношениях с папами. Сначала он надеялся, что собор решит спор по вопросу веры; позднее, когда лютеранское движение продолжило распространяться, – что собор проведет реформу церкви сверху донизу, реформу духовенства и излечения душ.

В начале правления Климент VII был благожелательно настроен по отношению к императору и в то же время пытался вести переговоры о враждебном союзе с королем Франции Франциском I. Получив предупреждение о том, что папа ведет такую двойную игру, Карл обвинил его в этом открыто. Климент попытался придерживаться среднего курса, но напряженность все равно нарастала. Гром грянул над Римом 6 мая 1527 г., когда войска императора ворвались в город. Их командир Шарль Бурбон был убит, а его люди – испанцы и немецко-лютеранские наемники – принялись беспрепятственно бродить по городу, совершая убийства и грабежи. Папа бежал, но попал в руки императора и оставался его пленником до следующего декабря.

Это было sacco di Roma (ит. разграбление Рима). Оно означало, как было подчеркнуто, конец Возрождения, конец в Риме католицизма, жаждущего жизни, горячей, волнующей, конец Рима, которым так восхищался Ницше[28], конец города Возрождения, чье великолепие и пьянящие наслаждения были сложены из архаических, античных, народно-языческих и христианских элементов. Папскому Риму потребовались века, чтобы оправиться от этого потрясения, последействие которого чувствовалось даже в XIX и начале XX в. При преемниках Климента VII Рим стал Римом контрреформации и инквизиции, местом сосредоточения суровой и внушающей опасения власти, осуществляемой огромной бюрократией курии.

Папская пропаганда осудила императора как «главаря разбойников Лютера, худшего, чем сам Лютер». Сторонники империи в Испании, например, двое братьев Вальдес, распространяли мысль о том, что sacco di Roma было божественной карой, обрушенной на римскую курию за ее коррупцию, обманы и богохульства. Климент VII описывает, как он горевал при виде вечного города, в письме к императору по возвращении в 1528 г.: «Перед нашими глазами лежал жалкий расчлененный труп». И хоть втайне он сохранил враждебность, теперь он стал союзником императора.

Великий мир, столь горячо желаемый Эразмом Роттердамским и гуманистами императора, казалось, должен был вот-вот настать. В 1529 г. были заключены три мирных договора: в июне между императором и папой римским в Барселоне, в августе между непримиримым королем Франции Франциском I и императором в Камбре («женский» мир, переговоры о котором вели Маргарита Австрийская и мать Франциска Луиза Савойская) и в декабре между императором, его братом Фердинандом I Австрийским, папой римским и несколькими итальянскими государствами в Болонье. 22 февраля 1530 г. Карл был коронован императором в Болонье папой римским. Это был последний раз, когда императора короновал папа, когда христианский мир видел императора и папу римского, объединенных великолепием их высоких постов. Папа короновал императора и вручил ему кольцо, меч и державу. После мессы император дал клятву защищать и укреплять святую христианскую веру.

Словно для того, чтобы подчеркнуть всеобщий характер этого праздника мира, на него пришли герольды с гербами Англии, Франции, Венгрии, Савойи и Лотарингии; и на него своих послов прислали многие христианские короли и князья. Коллегию кардиналов возглавлял Бонифаций Палеолог, представитель Византийской императорской династии, которому было пожаловано такое видное положение, потому что он считался символическим связующим звеном с Константинополем; многие сторонники Карла V видели в императоре нового Константина. Единственным представителем немецких князей был граф палатин Филипп Баварский, который нес державу.

В год своей коронации императором Карл V достиг зенита своего могущества в Италии, и этот год стал началом того правления Габсбургов в Италии, которое продолжилось до Французской революции и после нее. Болонский trionfo (триумф – ит.) – торжественное вступление в город папы римского и императора, включая празднества и церемонии, сопровождавшие императорскую коронацию, было великолепным зрелищем, предназначенным произвести впечатление на весь мир: христиане едины, и среди них царит мир. При этом всего лишь незадолго до этого папа римский был пленником императора, и вскоре после этого мероприятия он возобновил свои политические заигрывания с Франциском I, что привело 12 октября 1533 г. к обручению внучатой племянницы Климента Екатерины Медичи с будущим королем Франции Генрихом II. Франциск I воспользовался этим как удобным случаем для начала переговоров с папой о союзе с турками против императора.

Климент всегда находил способы обойти призывы и требования императора созвать церковный собор, которого он так желал. Преемником Климента стал папа из рода Фарнезе Павел III (1534–1549). У Павла III было четверо детей. Его старший сын Пьер Луиджи Фарнезе, как и деспот Чезаре Борджиа, был назначен церковным хоругвеносцем, а трое его внуков стали кардиналами еще тогда, когда были подростками. Тем не менее этот папа, столь склонный к кумовству, ввел в святую коллегию благочестивого Гаспаро Контарини, набожного мирянина, и нескольких образованных в духе Эразма Роттердамского церковнослужителей, задачей которых было подготовить все для церковного собора.

Тем временем Карл V пытался убедить папу предпринять совместные действия против турок и их французского союзника Франциска I. В 1535 г. император начал войну с Тунисом. На следующий год турки вторглись в Апулию, что было частью плана, согласованного с французами, которые должны были одновременно нанести удар с севера. В случае победы французский король, вероятно, должен был бы получить Рим, а османы (как наследники императоров Восточной Римской империи) – бывшие владения Византии в Южной Италии. 8 февраля 1538 г. в Риме была образована Священная лига против турок; подписавшимися сторонами были папа римский (против его воли), Фердинанд I Австрийский и Венеция. В июне того же года папа был занят в Ницце тем, что организовывал десятилетнее перемирие между императором и королем Франции; он надеялся на династический союз с императором и предложил, чтобы его внук Оттавиано Фарнезе женился на незаконнорожденной дочери Карла V Маргарите.

Пререкания по поводу созыва церковного собора продолжались, сопровождаясь горечью и раздражением. Франциск I пригрозил папе переметнуться на сторону его противника, как Генрих VIII Английский. Союзник Генриха Карл V дал ясно понять папе, что его может постигнуть судьба Климента VII. Мир, заключенный между Франциском I и Карлом V в Креспи в 1544 г., наконец дал возможность созвать Тридентский собор 13 декабря 1545 г. (после того как попытки созвать его в 1542 г. закончились неудачей).

Тридентский собор знаменует начало контрреформации и новой эпохи в истории римского католицизма, которая длилась еще несколько десятилетий после окончания Второй мировой войны. Римская церковь теперь увидела себя как религиозно-политическую армию; действуя через своих священников, проводя реформы орденов и епископов как своей континентальной силы, она использовала все возможные военные и дипломатические средства, чтобы шаг за шагом вернуть себе европейскую территорию, потерянную в эпоху Реформации. Контрреформация преследовала настолько широкомасштабную политику объединения народа, нации, этноса в рамках единого государства, что аналогичные усилия со стороны Карла V или Людовика XIV кажутся лишь эпизодами по сравнению с ней. В 1542 г. папа Павел III учредил Священную канцелярию (инквизицию) для борьбы с ересью. Она просуществовала долго; в Испании и Ватикане она возродилась даже после Французской революции. Один архиепископ на Втором Ватиканском соборе в 1962 г. наконец потребовал sancta inquisition sanctissimae inquisitionis – благочестивого и здравого расследования деятельности инквизиции: римский католицизм получил больше вреда от деспотичных, формальных и бюрократических методов Священной канцелярии, которая часто осуждала по-настоящему религиозных и ученых священников и богословов, чем от членов курии, оказывающих протекцию своим родственникам.

Павел III назначил первым председателем Тридентского собора кардинала дель Монте, который станет его преемником как Юлий III, но не оправдает надежд, которые на него возлагались многими. Пять его лет на посту понтифика (1550–1555) был отданы чувственным наслаждениям. Среди созданных им кардиналов были двое его племянников и бывший смотритель за обезьянами – сомнительный беспризорник семнадцати лет. Он также вел долгую войну с Оттавиано Фарнезе – внуком, для которого Павел III добился герцогств Камерино и Кастро. Следующий папа Мар-целл II был ученым Марчелло Червини, который в своей безупречной жизни напоминал Адриана VI, но он умер через три недели (1 мая 1555 г.). Преемником Марцелла был Павел IV, голову которого – все, что осталось от огромной статуи, которую он установил на площади Капитолия, – можно увидеть в замке Сант-Анджело. Саму статую постигла судьба, общая для великих тиранов и памятников им (Сталин – лишь один из самых недавних примеров): после смерти папы римляне разбили ее на куски и выбросили их в Тибр, откуда впоследствии и достали огромную каменную голову.

Племянник папы Павла IV (1555–1559) хвастался, что заключит союз против Карла V с турками, французами и дьяволом. Джанпьетро Карафа был папским нунцием (постоянным представителем Ватикана в иностранных государствах. – Пер.) у католического короля Фердинанда в Мадриде и ненавидел испанцев, включая Карла V и Филиппа II. Будучи кардиналом, он являлся движущей силой инквизиции и дал торжественное обещание, что, даже если бы его родной отец был еретиком, он сам собрал бы дрова для его сожжения на костре. Изменения, которые произошли в инквизиции в тот период, суммированы кардиналом Серипандо: «Сначала это был умеренный, милосердный суд в соответствии с характером Павла III; но позднее, особенно вследствие бесчеловечной жестокости Карафы, он приобрел такую репутацию, что люди пришли к убеждению, что больше нигде на земле не выносят более страшных, ужасных приговоров, чем здесь». Самые значимые из кардиналов-реформаторов, созданных Павлом III, теперь томились в тюрьмах инквизиции.

Павел IV составил первый Римский указатель запрещенных книг. Святой Петр Канизий назвал этот указатель камнем преткновения. Кардинал Мишель Гислиери (впоследствии папа Пий V), который председательствовал в римской инквизиции, заметил, что люди, которые запрещали «Неистового Роланда» Ариосто и другие перлы итальянской литературы, лишь выставляли себя на посмешище. Составив такой указатель, Павел IV подготовил путь к тому чудовищному осуждению человеческого творчества, которое позднее в духе именно этой Контрреформации поместит великих европейских поэтов под цензуру.

Монах-фанатик, который больше всего ценил «чистоту церкви» и «чистоту священных учений», был безрассудным человеком, оказывавшим протекцию своим родственникам (он сделал своего племянника-преступника кондотьера Карло Карафу кардиналом – государственным секретарем) и подвергал гонениям Карла V, когда тот был уже в могиле. За несколько месяцев религиозного мира, заключенного в Аугсбурге (25 сентября 1555 г.), который более чем на полвека дал возможность лютеранам и католикам жить в терпимости друг к другу в империи, Павел IV заключил союз с королем Франции Генрихом II. Генрих, который уже состоял в союзе с протестантскими князьями Германии и турками, даже тогда подталкивал империю к такой ситуации, которая в конечном итоге привела к Тридцатилетней войне. Для Павла IV все средства были хороши, когда речь шла о борьбе с императором и ненавистными испанцами, и он безо всяких колебаний использовал наемников-гугенотов. Он отказывался заключать мир, пока его к этому не принудил Филипп II.

Эта ненависть Павла IV ко всему испанскому обращает наше внимание на вопрос огромной важности. В XVI в. (и даже в XVII) курия часто боялась испанцев больше, чем Лютера и протестантов. Антииспанская реакция в Риме во второй половине XVI в. была в ответе за важные перемены в Обществе Иисуса – ордене, основанном испанцем Лойолой. Испанцы первого и второго поколений – многие из них были очень одаренными людьми, близкими Лойоле, – были отодвинуты в сторону в пользу итальянцев. Была введена в действие «Арийская статья», направленная против испанцев[29], которая оставалась в силе до 1945 г. В Риме люди были готовы верить в эту испано-еврейско-мавританскую троицу как агитаторов, отрицавших Троицу, но в равной степени они были встревожены серьезными воззрениями Карла V и Филиппа II, которые они демонстрировали в своей религиозной политике. Ненависть курии к Испании содержала важный политический элемент. Папы римские в XVI в. чувствовали себя так же окруженными Карлом V и испанцами, как и их предшественники ощущали себя окруженными Генрихом VI и Фридрихом II. С Сицилии и из Неаполя с одной стороны и из Милана – с другой имперские и испанские войска могли держать Рим, как в клещах. Это была смертельная угроза папской власти, особенно политически осознанной, готовой использовать все военные и политические ресурсы того времени для защиты своих территорий и территорий герцогов – папских родственников, которые получили эти герцогства по протекции; это также указывало на смертельные опасности, присущие политике императора. Как заметил великий испанский гуманист Луис Вивес, все кризисы начинались в Италии.

В Италии имперская политика взяла на себя непосильную задачу. Существовали разногласия – как существенные, так и личные – между ближайшими советниками и соратниками Карла. Главным предметом спора был вопрос, может ли одна власть удерживать и защищать и Милан, и Нидерланды. Возмущение испанцев дорогостоящей политикой сохранения Милана дошло до критической точки в 1544 г., когда престарелый кардинал Толедо Хуан Пардо де Травера высказался против нее. С другой стороны, герцог Альба считал, что нужно отказаться от Нидерландов – этой непреходящей боли Испании. Но с имперской точки зрения Милан был гораздо более важен. Его доступ к альпийским перевалам делал Милан ключом к империи Карла в качестве порта и перевалочного пункта для Германии и Фландрии.

Без Милана – и Генуи – у империи не было надежды на установление своей власти в Средиземноморье. Более того, трио Милан – Неаполь – Сицилия дополняло старую каталоно-арагонскую политику со средиземноморским уклоном, которая вследствие открытий Колумба теперь расширилась и превратилась в «битву за Атлантику». Флотилии Карла в Атлантике и Средиземноморье постоянно подвергались нападениям и грабежам со стороны французских, турецких и мавританских кораблей. С 1521 г. испанцы прибегли к системе конвоирования судов, усиленной кораблями, патрулировавшими побережье между Гибралтаром, мысом Святого Винсента и Азорскими островами. Вооруженные скоростные суда были наготове, чтобы преследовать пиратов, особенно французских, которые затаились в засаде в ожидании кораблей с грузами серебра. Нормандский пират Жан Флёри, который в 1522 г. разграбил сокровища Монтесумы, закончил свою жизнь на виселице, осужденный на смерть Карлом V.

Император рассчитывал на эти сокровища из Америки для финансирования своей политики в Европе. Пора расследовать, каковы были цели этого худощавого, болезненного человека, который был римским императором, королем Испании и герцогом Бургундским, и особенно раскрыть, какое именно толкование он придавал «империи» и своим обязанностям, вытекающим из его разнообразных полномочий.

В своем политическом завещании (датированном 18 января 1548 г.) Карл V призывал своего сына Филиппа II никогда не забывать о Бургундии (nuestra patria – нашей родине): отсюда и борьба с королем Франции, который хотел забрать себе Бургундию. Но это цепляние за Бургундию также заметно содержит элемент «имперского романтизма» и универсалистской имперской идеологии, связанной с Данте. Когда Карл утверждает, что мира в мире можно достичь только благодаря существованию императора как верховного монарха (правителя), он ставит себя в один ряд с Данте и представлением об империи, существовавшим при сицилийском дворе Гогенштауфенов времен Фридриха II. Согласно этой точке зрения, imperium – Священная Римская империя является единственной гарантией мира в мире, единственным защитником церкви и христианства. Неудивительно, что в юности Карл тесно общался со многими поклонниками Данте, в частности Меркурино Гаттинарой – своим политическим наставником и пожизненным советником, который был родственником Данте и поборником его De Monarchia. Эразма попросили для имперской пропаганды выпустить новое издание этого парадигматического изложения римско-итальянско-имперской идеологии, но он отказался.

Точно так же, как бургундцы, главными выразителями этой имперской идеологии при дворе Карла были итальянские и испанские гуманисты, последователи Эразма. Концепция Рима как фактора обеспечения мира в мире уходит корнями в стоицизм императора Марка Аврелия, который умер в Вене. Тициан нарисовал Карла V как нового Марка Аврелия; Ариосто в «Неистовом Роланде» приветствует его как наследника и преемника христианского рыцарства Карла Великого. Применительно к Карлу V Ариосто адаптирует текст, обычно приберегаемый для Христа или папы римского: «E vuol che sotto a questo imperatore – Solo un ovile sia, solo un pastore». Когда один император правит (Карл V), тогда занимается заря мира; одно стадо – один пастух.

Этот идеологический «империализм» оказал огромное влияние и в Англии, и во Франции. Тюдоры полагались на имперскую традицию Каролингов – Оттонов – Гогенштауфенов, недавно возрожденную Карлом V, в своей борьбе с папой. Королева Елизавета прославляется как Астрея – дева, вводящая в золотой век. В своей поэме Faerie Queene («Королева фей») Спенсер присваивает евангелие мира Ариосто, которое тот адресовал Карлу V, и применяет его непосредственно к Елизавете. На деревянной гравюре того времени изображена королева между двумя колоннами: это Геркулесовы столбы, которые перешагнул Карл V в своем девизе Plus Ultra («Дальше предела»). Таким образом, одну черту английского империализма можно проследить до религиозно-политического империализма круга, сложившегося вокруг Карла V.

Французские публицисты (Дюбуа, Постель, Бруно, Кампанелла) провозглашали «всехристианского короля» истинным преемником Карла Великого: он был dominus mundi, призванный править христианским миром. Таким образом, в XVI в. у итальянцев были два императора-спасителя на выбор: император и его французский подражатель. Луиджи Аламанни перенес прославление императора, автором которого был Ариосто, на короля Франции (в поэтическом романсе «Жирон иль Кортез», который он посвятил сначала Франциску I, а затем Генриху II). Во Франции влияние идей и тенденций, имевших хождение при дворе Карла V, почти не получало научного изучения, но главные указатели на него достаточно ясны: многочисленные имперские символы на виду у всех при торжественном вступлении Карла IX в Париж в 1571 г.; «Франсиада» Ронсара, в которой он представляет Карла IX как нового Августа; адаптация Карлом IX двух имперских колонн для своего собственного девиза. Томмазо Кампанелла – монах-доминиканец неортодоксальных взглядов, который провел много лет в страданиях в тюрьме в испанском Неаполе, выдвинул фигуру папы на роль всемирного монарха; позднее он перенес свое предпочтение на короля Испании и, наконец, бежав во Францию, – на короля Франции. Юность Кампанеллы совпала с ростом господства Испании в Европе; незадолго до его смерти родился ребенок, в лице которого Кампанелла приветствовал будущего «короля-солнце». Этим младенцем был Людовик XIV, по происхождению гораздо больше испанец, нежели француз.

Представления об империи, циркулировавшие в кругах при Карле V, имели сильное влияние в Европе и двух Америках. Но что думал сам Карл? Современная научная мысль ясно дает понять, что при формировании своей политики он не просто подписывался под идеями и теориями Гаттинары и итальянских и испанских гуманистов.

Девиз Plus Ultra, который молодой Карл выбрал для себя в 1517 г., может показаться прямо противоположным девизу Ne Plus Ultra древности. В Древнем мире люди, которые отваживались зайти за Геркулесовы столбы, поворачивались спиной к Средиземному морю – древней колыбели цивилизации, которую человек окружил кольцом своих богов и артефактов; за Геркулесовыми столбами лежала смерть и царили демоны. В 1552 г. Лопес де Гомара посвятил императору первую историю Америки – свою Historia General de las Indias, в которой он приветствует открытие Новых Индий (Америки) как величайшее достижение со времен Сотворения мира. Вероятно, когда Карл выбрал себе девиз за тридцать пять лет до публикации этой книги, он сделал это в духе рыцарских устремлений. Его дух был далек от «Нового Света» и так же далек от идеологии, позднее столь хорошо разработанной, которая представляла его как нового Геркулеса – императора, способного побеждать чудовищ, выпущенных на свободу в его времена, и (в стоико-христианской традиции) самого себя. К этому последнему принципу – победе над самим собой – император относился очень серьезно. Но империалистический принцип он с презрением отвергал; он не желал быть или становиться всемирным монархом в глобальном масштабе, а еще меньше – хозяином-тираном порабощенных народов.

«La monarquia universal es tirannia» – всемирная монархия есть тирания. Но идея всемирной монархии уже захватила Фердинанда Католика и была пространно изложена в интересах молодого Карла в «Завещании» католических королей и даже еще понятнее в Relaciуn del ideario politico de Fernando, составленном министром Фердинанда Педро де Кинтана. Центральное место в его изложении занимает мысль о том, что среди христиан должен воцариться мир, чтобы они могли вести войну с неверными. Фердинанд и его единомышленники обвиняют французов в стремлении ко всемирной монархии для себя.

При Карле V епископ Мота и его круг поддерживали ту точку зрения, что верховная власть Священной Римской империи осуществлялась только над отдельными, автономными королевствами и территориями. Речь не шла об умножении имперских владений путем политики экспансии, а скорее об уважении и сохранении того, чем она уже владела, и возврате законными средствами и путем справедливой войны любых прав и владений, которые она утратила. В обращении к Consejo Real (Королевский совет – исп.) в Мадриде в 1528 г. Карл называет князей, стремящихся к чужеземным завоеваниям, тиранами. Сам он собирался отправиться в Италию, но не для того, чтобы угнетать другие народы («tyrannizer los pueblos») и аннексировать иностранные территории. В ноябре 1529 г. у императора состоялся важный разговор с венецианским послом Гаспаро Контарини, в котором были упомянуты циркулировавшие слухи о том, что он нацелился на всемирную монархию. Карл сказал, что это клевета, фальшь которой он намерен доказать. В апреле следующего года по возвращении из своего успешного военного похода в Тунис он заметил папе римскому: «Некоторые говорят, что я хочу стать правителем мира. Мои идеи и достижения доказывают обратное: я намерен воевать не с христианами, а c неверными и хочу увидеть Италию и христианский мир, живущих в мире, чтобы каждый человек владел своим имуществом».

Лозунг «Каждому – свое» был тем идеалом, который подталкивал Карла воевать с Франциском I и заставил его в оставшуюся часть жизни вращаться в роковом колесе войн с Францией. Как он мог поступить иначе, когда король Франции хотел лишить его собственного старого бургундского наследства и отказывался отдать земли, которые по праву принадлежали Священной Римской империи?

Среди различных трудов, посвященных Эразмом Карлу V, вероятно, самым значимым является его «Пересказ Евангелия от Матфея», в котором он излагает, в чем состоит долг императора. Согласно Эразму, он состоит в том, чтобы проводить такую христианскую политику, которая защищает религию Евангелий, продвигает ее и реформирует. Воинственные папы и князья, стремящиеся к экспансии, в равной степени отвратительны[30]. В максимально сильных выражениях сначала в 1516-м, а затем в 1522 г. Эразм убеждал Карла отказаться от некоторых старых прав империи, чтобы не впутывать все ее бывшие территории в политику recuperation (возвращение – лат.) военными средствами (в наши дни мы бы назвали ее воссоединением).

У Карла были слишком сильны атавистические связи с его предками, чтобы он был способен последовать этому совету от величайшего гуманиста его империи. 16 января 1523 г. он уведомляет своего брата Фердинанда о своем намерении объявить вне закона в империи «нашего врага короля Франциска» и потребовать от него вернуть все старые оккупированные им имперские территории: королевство Арль, Дофинэ, графства Валенсию и Прованс, княжество Оранж, Монтелимар и т. д. Герцогство Бургундия представлено как законный претендент не только на всю бывшую Лотарингию, но и еще более древние права, которыми империя когда-то обладала в Юго-Восточной Франции. Свою озабоченность «древними правами империи» Карл по-прежнему не утратил, когда в 1548 г. он начал составлять свое завещание.

Для французской монархии, экспансионистской и нацеленной на империю (Итальянские войны Карла VIII и Людовика XII следует рассматривать в этом свете), Карл был грозным врагом. Он окружил Францию со всех сторон – Испания, Италия, Германия, Нидерланды, Англия и Бургундия. Франциск I стремился разорвать это кольцо путем заключения союза с папой римским, другими итальянскими правителями, турками и немецкими протестантами.

Отношения между двумя шуринами Карлом V и Франциском I были отравлены взаимным недопониманием. Император, запутавшийся в придворном кодексе чести, пытался рассматривать серьезное столкновение интересов так, как будто оно было личным соперничеством между рыцарями. Он несколько раз вызывал Франциска I на дуэль и был горько разочарован, когда король Франции не принимал вызов и не придерживался соглашений, выполнять которые он поклялся. Также присутствовала причиненная Карлу душевная боль, связанная с судьбой его любимой сестры Элеоноры: вся Европа знала, что Франциск I заразил свою жену сифилисом[31], а затем бросил ее, тучную, больную и несчастную, чтобы получать удовольствия в обществе привлекательных куртизанок. Император упорно не видел, что ни дуэль, ни брак, ни вынужденное заключение договора не могут решить или изгнать из мира большой конфликт, который уже оказывал влияние на европейскую политику на протяжении полутора веков, – конфликт, в котором Франция и испано-габсбургская монархия были настоящими противниками.

Войны между Карлом V и Франциском I были продолжительными. Итальянские войны даже получили новый импульс после того, как Карл разгромил и захватил в плен своего врага в Павии в 1525 г., так как по подписанному впоследствии Мадридскому договору Франциск был вынужден отказаться не только от Милана, Генуи и Неаполя, но и Фландрии, Артуа и даже Бургундии – старой Бургундии.

Великий французский стратег Брантом, который так же великолепно владел пером, как и мечом, щедр на выражение восхищения Карлом V. В его произведении «Жизнеописания знаменитых людей и великих французских полководцев» он описывает его как величайшего императора со времен Юлия Цезаря и Карла Великого и непревзойденного мастера военного искусства. Век Карла V видел важные изменения в искусстве введения войны на «театре военных действий» (даже Клаузевиц придерживается этой точки зрения). «Искусство войны» Макиавелли (1518–1520) было лишь одним из нескольких произведений на эту тему, появившихся около 1520 г. Ударные войска вроде швейцарского корпуса наемников, сформированного Максимилианом I по образцу испанского tercero и французской артиллерии и кавалерии, были известны во всей Европе. Мины были впервые использованы приблизительно в 1495 г. и усовершенствованы испанцем Педро Наварро, который переметнулся к французам. Самым главным оружием была пехота (каковым она и продолжала оставаться до Первой мировой войны), и здесь всех превосходили испанцы. Они воевали в тесных боевых порядках, построенных в два эшелона численностью до шести тысяч человек, в которых каждый пехотинец был вооружен пикой длиной семнадцать футов.

Во времена Карла V великие практики, занимавшиеся войной как искусством, ненавидели масштабные сражения и стремились их избегать. Не стоило рисковать, ввязываясь в них, если войну можно было выиграть более экономным образом тактическими средствами. Большие сражения были редкостью и происходили только по взаимному согласию. Лишь семь таких сражений произошли в Европе за сорок лет: битвы при Бикокке (1522), при Павии (1525), при Мохаче (1526, сокрушительная победа турок), при Черезоле (1544), при Мюльберге (1547), при Сен-Кантене (1557) и Гравелине (1558). Осадная война, морение врага голодом, попытки его перехитрить, экономические и дипломатические переговоры – все это играло важную роль. Хорошей уловкой было затягивать войну до тех пор, пока вражеская армия не разбегалась от нехватки денег. Pecunia nervus belli: деньги – движущая сила войны. Тот, кто делал самую высокую ставку и мог переманить наемников противника, имел наибольшие шансы на победу. Эти методы дополнялись stratйgie logoratrice (Пьеро Пьери) – иными словами, опустошением вражеской страны до такой степени, что она вынуждена сдаться. В этом французы были непревзойденными мастерами.

Карл V, этот военный гений, пользовался огромной любовью у своих солдат именно потому, что он использовал свое искусство, нацеливаясь на победу, достигаемую малой кровью. Он всегда ехал на коне вместе со своими солдатами, и, когда его мучила подагра, он приказывал привязывать себя к седлу, а одну ногу держал в стропе. Он никогда не злорадствовал, одержав победу, и всячески старался не унижать побежденных врагов. Император приказал внести изменения в картину, на которой были изображены французы, убегавшие с поля боя в битве при Ренти (1554): это было не так, они совершили «почетное отступление».

Картина битвы при Павии, написанная неизвестным художником вскоре после этого события, висит в Хэмптон-Корт. Мюльберг, величайшую победу Карла, мы видим глазами Тициана. Эти двое впервые встретились в январе 1533 г. Пять месяцев спустя художник уже гордо величал себя Titianus, eques Caesaris – Тициан, граф палатин и рыцарь Золотой шпоры (лишь Рубенс поднимался так высоко). Несравненное полотно Тициана «Император Карл в сражении при Мюльберге» – это не рассказ, а нарисованный конный памятник в ознаменование этой победы. Карл, возможно, помнил, что его дед Максимилиан планировал поставить конную статую святых Ульриха и Афры в Аугсбурге. Этим своим полотном Тициан создал жанр, сохранивший свою силу до времен картины «Наполеон на перевале Сен-Бернар» Давида.

После этой битвы Карл будто бы повторил слова Юлия Цезаря «Veni, vidi, vici». В своих воспоминаниях (1549) Ави-ла сравнивает битву при Мюльберге с переправой Цезаря через Рубикон – только Рубиконом теперь была Эльба. Максимилиан вместе со своим внуком Карлом V разделял военный мистицизм, в котором святой Георгий, защитник христианства в борьбе с неверными, сливается с христианским рыцарем, miles christianus, и они оба – с императором. Sant Jago Espaсa, Sante Jorge imperio (святой Иаков, победитель мавров, почитаемый в Сантьяго-де-Компостела, и святой Георгий, защитник империи) – таков был боевой клич в битве при Мюльберге, состоявшейся в День святого Георгия в 1547 г. Копье, которое император взял с собой в сражение, было коротким, но Тициан нарисовал его с длинным императорским копьем, которое со времен Оттона Великого было одним из самых почитаемых знаков отличия в империи. На конных портретах Константин Великий изображен с огромным копьем, и Тициан вполне мог видеть фреску Джулио Романо в зале Константина в Ватикане.

Сторонники Карла превозносили его как нового Константина, победителя турок, будущего завоевателя Константинополя. Однако внутри самой империи от нового Константина ожидали, что он усмирит и подавит протестантских «мятежников». В результате разгрома под Мюльбергом возглавлявший протестантских князей Иоанн Фридрих – саксонский электор оказался в руках Карла. Филипп Гессенский сдался добровольно и стал пленником Карла. Победа императора в Германии казалась полной. На «вооруженном» рейхстаге в Аугсбурге в 1547–1548 гг. он ввел «Аугсбургское временное постановление», согласно которому в ожидании решения генерального совета протестанты могли получать причастие обоих видов, им был разрешен церковный брак в обмен на возобновление своего католического послушания.

Император продемонстрировал свое военное превосходство, но за счет восстановления против себя не только протестантских, но и католических князей империи. Они боялись, что Германия станет испанской при испанской оккупационной армии и испанском императоре. У Карла были мысли продвигать своего сына Филиппа II Испанского вместо его брата Фердинанда Австрийского в качестве следующего кандидата на пост императора. Именно в этот сложный момент от императора сбежал его блестящий полководец – протестант Морис Саксонский. Благодаря его дезертирству лига немецких князей в союзе с королем Франции Генрихом II[32]сумела в 1552 г. изгнать императора из немецкой части империи как беженца. По пути в Италию он сказал своему главному полководцу Швенди: «Я хотел добра Германии, но никто мне не благодарен. Не благодарны католики, потому что они были бы довольны только в том случае, если бы я обезглавил Мориса и камня на камне не оставил в Германии от ее замков; и я не заслужил благодарности от лютеран. Поэтому я вверяю их Богу, чтобы он делал им добро».

Религиозный мир, заключенный в Аугсбурге 25 сентября 1555 г., положил конец внутренним конфликтам. На следующий год император отрекся от престола. На протяжении всего своего правления Карл честно воевал за империю и немецких протестантов. Его встреча с Лютером в Вормсе 17 апреля 1521 г. была единственной личной встречей этих двух людей. Однако за десятилетия, которые прошли после этой встречи, Карл для себя понял, что «еретиков» нельзя просто «уничтожить» и «искоренить» по своему желанию, как того требовала жесткая католическая партия в Риме, Испании, Франции и империи. Оставалось только попробовать лишь один путь – via media Эразма и гуманистов-богословов, к которым и Лютер, и Рим относились с такими презрением и подозрением. Целью было достичь жизнеспособного компромисса с протестантами посредством ряда религиозных съездов, за которыми последовал бы созыв Генерального совета, который принял окончательное решение. Этот совет стал бы великим реформаторским советом, который реформировал бы все, что находилось в поле зрения, – Рим, имперскую церковь, католиков и протестантов.

Между 1531 и 1547 гг. император был средоточием всех движений к единству, как и всех религиозных съездов (Шпейер, Хагенау, Вормс, Регенсбург), которые близко подошли к достижению большого компромисса. Усилия таких католиков, как Гроппер и Фельтвик (новообращенный еврей, ученый, преподаватель Лёвенского католического университета), которые выступали в роли богословов – посредников императора, и таких протестантов, как Буцер и Капито, с Меланхтоном за спиной очень помогли уменьшить расхождения во взглядах. В своей готовности создавать благоприятный климат представители католицизма придерживались принципов сдержанности, учтивости, милосердия, рекомендованных Эразмом. Следовало сначала договориться по одному или двум пунктам, а остальные – предоставить решать времени и будущему.

Самые мудрые и спокойные головы в лагере протестантов признавали терпение и религиозную искренность, которые представители императора привносили в диалог. Но надежды на большой компромисс рухнули из-за непримиримости Лютера, тревог Рима и политической оппозиции императору, нарастающей внутри Германии.

Император прилагал большие усилия к тому, чтобы убедить протестантских князей принять участие в Совете. Его не испугало личное унижение, даже такое, какое он испытал на переговорах в Шпейере в марте 1546 г. с Филиппом Гессенским, который был «мозгом» Шмалькальденской лиги. Он еще три раза упрашивал Филиппа приехать на большие религиозные съезды в Шпейере, где заседал рейхстаг, и три раза получал отказ. Аугсбургский религиозный мир был фактически заключен между Фердинандом – братом императора, электорами и князьями. Этот компромисс, который Рим подверг яростным нападкам и отказался признавать, содержал зачатки новых конфликтов, но он также заложил основы (расширенные после Тридцатилетней войны) для большого компромисса, который сделает Священную Римскую империю уникальной в Европе одной большой политической ареной, на которой все конфликтующие христианские вероисповедания могли на законных основаниях существовать рядом друг с другом. Эта ситуация со всеми ее сопутствующими стрессами дала возможность расцвести и обогатиться интеллектуальной жизни в Германии в конце XVIII в., что, в свою очередь, проложило путь для значимого положения в мире и научным достижениям Германии в веке XIX.

Аугсбург дал римскому католичеству и лютеранству равные права как двум полюсам империи, заменив этот старый дуализм папа – император, что отразилось на расположении двойного хора в имперских соборах. Другие религиозные течения (вскоре к ним присоединился кальвинизм) были исключены: немецкие лютеране были склонны бояться других протестантов больше, чем самого дьявола. Более того, право выбирать религию было жаловано только Штатам империи, то есть князьям, аристократам некняжеских родов (Reichsritterschaft) и имперским городам. Подданные должны были следовать вероисповеданию своих правителей: cuius regio ejus et religio. Но подданным, по крайней мере, было дано право переселиться в другую страну – ценное право, в котором им в XX в. часто бывало отказано. Церковные владыки могли лично принимать решения в пользу протестантизма, в каковом случае им уже было невозможно править своими территориями, которые должны были оставаться католическими. Это было условие сохранения существующего порядка на территориях церковных княжеств – источник больших проблем в будущем. В Австрии declaration Ferdinandea (основанная на прецедентах Внутренней Австрии) давала конфессиональную свободу протестантам – подданным церковных правителей.

Официальное отречение Карла от престола как правителя Нидерландов датировано 25 октября 1555 г. в Брюсселе; императорскую корону он передал 23 августа 1556 г. Перед отъездом из Брюсселя Карл официально отчитался о своем правлении: «Я стремился к императорской короне не для того, чтобы править большим количеством государств, а чтобы обеспечивать благосостояние Германии и моих других королевств, добиваться и сохранять мир и гармонию в христианском мире и применять его вооруженные силы для борьбы с турками. Многие заключенные мною договоры были расторгнуты вследствие страстей непримиримых людей. По делам войны и мира я поэтому должен был девять раз ездить в Германию, шесть раз – в Испанию, семь раз – в Италию, десять раз – в Нидерланды, четыре раза – во Францию, дважды – в Англию и столько же – в Африку. Бог – это наш Бог, благодарение Ему даже в несчастье».

«Девять раз в Германию, шесть раз в Испанию». Карл всю свою жизнь пытался реформировать империю[33]. Он хотел сохранить ее федеральную структуру и надеялся создать имперский союз как новую форму организации, регулирующей отношения между королем и князьями, равно как и между самими князьями. Союзы не были чем-то новым для Германии. Во времена Карла они распадались на две большие категории: те, которые, можно сказать, работали на единство империи, и те, которые стремились к ее раздроблению. Первая группа делилась на три типа: союзы вроде Рейнской лиги, целью которой было создание федерации. В ней король был бы просто равным партнером с другими Штатами; союзы Штатов, с которыми король как правитель входил в коалицию; и союзы, которые хотели, чтобы у короля вообще не было бы никакой власти.

Швабская лига, основанная в 1512 г. во время правления Максимилиана, играла важную роль в реформаторских планах Карла. В 1519 г. – году смерти Максимилиана одна только Швабская лига обладала реальной властью, которая распространялась на отдельные территории, и Карл всегда надеялся на то, что эта лига может сохраниться. С другой стороны, существовало Reichsregiment (имперское правительство – нем.), которое, согласно планам ведущих князей, должно было превратить империю в аристократическую республику. В качестве Совета императора и Священной Римской империи оно должно было, по их утверждению, осуществлять императорские полномочия и в его присутствии и при его отсутствии давать советы и принимать решения по всем вопросам, затрагивающим империю. Оно должно было состоять из согласованно работающих императора (а в его отсутствие – председателя правительства) и двадцати одного члена правительства. Этот план Карл счел неприемлемым, но компромисс был достигнут на Вормсском рейхстаге 1521 г., согласно которому Reichsregiment должен был действовать только в отсутствие императора и представлять высшую правительственную власть в империи. Император должен был назвать четырех из двадцати одного его члена вместе с вице-королем в качестве главы правительства; и Reichsregiment не должен был входить ни в какие союзы с иностранными державами без согласия императора.

В последующие десятилетия Reichsregiment распалось, как и Швабская лига, несмотря на неоднократные попытки Карла возродить его в тридцатых и сороковых годах. Швабская лига соединила вместе самые «демократические» элементы в городах и в среде мелкого дворянства Юго-Западной Германии. Брат Карла Фердинанд Австрийский был более склонен отдавать предпочтение Reichsregiment, так как он полагал, что крупные князья с их властью могли бы более эффективно остановить турок. В начале 1547 г. появляются признаки того, что Карл планирует создать новую организацию, предназначенную обеспечить долгосрочный мир в империи, и переговоры о создании этой новой имперской лиги проходили в 1547–1548 гг. в Аугсбурге. В 1552–1553 гг. Карл все еще пытался сформировать союз (Меммингенский союз – Memminger Bund), который должен был охватывать всю Германию и объединять территории, принадлежавшие империи, с Нидерландами.

Памятная записка, составить которую в 1554 г. Карл попросил своего вице-канцлера Сигизмунда Зельда, Бранди метко назвал «политическим завещанием Германии». Ее основные положения отражают взгляды самого императора. Императорская власть ослабла, князья стали более независимыми, чем раньше; власть императора покоится на его наследных владениях, которые постоянно подвергаются нападениям внешних врагов. Система Landfrieden (законодательный запрет использования военной силы для разрешения внутренних конфликтов в Священной Римской империи. – Пер.) бесполезна, так как ее невозможно привести в исполнение: две доступные санкции – объявление вне закона и обязательство ее членов обеспечить взаимопомощь – совершенно недостаточны, так как подвергшийся нападению будет прикончен раньше, чем подоспеет «помощь». Тем не менее то ли в силу инерции, то ли в силу глупости до сих пор есть много людей, которые в рейхстаге будут высказываться за эти устаревшие, бесполезные средства борьбы. Как и в прошлом, единственная надежда – на создание союзов по модели старой Швабской лиги.

Реформаторские планы Карла V рухнули не просто из-за самоуверенного эгоизма князей, а и из-за противоречивых целей политики Габсбургов в империи. С одной стороны, Габсбурги хотели перестроить империю, поставив ее на более прочный фундамент, с другой – они хотели получить максимально сильную поддержку своей политики, которую князья считали «личным делом» императора. Даже при этом, вероятно, действительно единственный шанс объединиться в XVI в. был в развитии и организации империи как конфедерации. Эта задача все еще не была выполнена к началу нашего столетия. Только в качестве конфедерации империя могла надеяться отразить атакующую ее изнутри и снаружи опасность превратиться в тирана и «чудовище – всемирную монархию».

«…Шесть раз в Испанию». В своем обращении при отречении от престола Карл попросил прощения за все несправедливости, которые он невольно совершил во время своего правления. Затем он уехал в Испанию, в дом, построенный для него в Сан-Херонимо-де-Юсте по образу и подобию дома, где он родился, – Принсенхофа в Генте.

Никакой народ (или, скорее, народы, так как народы, объединенные под властью испанской монархии, прекрасно осознавали свою особую идентичность) не сопротивлялся Карлу так энергично, как испанцы: это они хвастались, что никогда не подчинялись императорской власти, даже власти Карла V. При Карле V и его сыне Филиппе II (которому он отдавал предпочтение как своему преемнику в империи) испанцы служили империи, воюя на всех полях сражений в Европе, в то время как другие испанцы в Америке подарили ему новое представление об империи. Завоеватель Мексики Кортес пишет Карлу V: «Ваше высочество, вы можете называть себя императором под новым титулом – императором Новой Испании с не меньшими правом и пользой, чем вы называете себя императором Германии». Карл не должен был поддаваться искушению иметь независимую imperium в Новом Свете (даже imperium, независимую от папы римского и немцев). Когда Виториа подверг нападкам законность завоевания Америки, он недвусмысленно основывал их на существующих правах Западной империи. Имперского орла Карла – aguila de Austria – по-прежнему можно увидеть в Южной Америке как предмет национального индейского искусства, напоминающего нам о том, что когда-то он был священным символом, который утверждал свободы, провозглашенные Карлом для индейцев, точно так же, как знак доллара напоминает нам о девизе Карла plus ultra.

В какой степени американское серебро и золото помогли финансировать политику и войны Карла V в Европе – это спорный вопрос. Но «империя, над которой никогда не заходит солнце», принадлежит мировой истории. Начиная с Карла V и его брата Фердинанда старый двуглавый орел империи в форме двуглавого орла Австрийского дома поселился и в Мадриде, и в Вене. На протяжении почти двух столетий история Священной Римской империи и судьбы испанской империи были тесно переплетены.

Кортес не один предлагал Карлу взять себе титул «император Америки» (Imperador de Indias). Эту идею также выдвинул нидерландец Никлас де Витте и итальянец Мотолиниqя. Мысли о заморских территориях, Мексике, втором рождении Австрийского дома, таким образом, уже витали в воздухе. Карл V не был «империалистом». Не был он и целеустремленным правителем на манер своего сына Филиппа II. Как его оценивали люди, можно судить по широко распространенному рассказу, имевшему хождение в окружении вице-короля, о том, что он из соображений совести подумывал вернуть Перу назад инкам. Постоянный конфликт с совестью, который беспокоил его, когда перед ним вставали огромные проблемы, открывшиеся в Новом Свете, проливает свет на его политику в Европе, где он чувствовал себя ответственным как за протестантов, так и за католиков. Он разрывался между двумя полюсами: на одной стороне была его real conciencia (королевская совесть – исп.), религиозный и этический долг, который он возложил на себя вместе с короной, обязывавший его заботиться о своих индейских подданных; с другой стороны была его real servicio (королевская служба – исп.) – его долг по отношению к экономическим нуждам короны, который обязывал его максимально эксплуатировать Индии, чтобы финансировать политику короны в Европе.

Воодушевление первых испанцев, которые первыми добрались до Америк, возбуждалось и поддерживалось мифологическими и эсхатологическими предположениями, надеждами на нахождение рая, фантазиями организовать всемирный крестовый поход против ислама (Колумб отправлялся в путь, чтобы найти пресвитера Иоанна – пресвитера Джона на Востоке и привлечь его к участию в крестовом походе, который стал бы ловушкой для исламских земель в Африке и Средиземноморье). Солдаты Кортеса видели святого Иакова, Победителя мавров, воюющего рядом с ними в одном строю (тот самый Сантьяго, которого призывали в битве с протестантами при Мюльберге). Завоевание Америки, таким образом, предстало как расширение реконкисты – продолжение войны с исламом и язычеством. Жажда золота подстегивала людей отправляться в поисках приключений, но ценой были смерть, страдания и лишения во время того, как маленький отряд испанских солдат прокладывал себе путь через огромные чуждые им миры Южноамериканского континента. Вскоре последовало горькое разочарование. Какой смысл был в том, чтобы подвергаться таким страданиям и приносить такие жертвы? Кому была от этого польза? Ворчание такого рода привело к разногласиям – иногда очень острым – между испанскими «колонистами» и далекой королевской властью. Карл V, постоянно нуждавшийся в деньгах, не собирался и не мог нести расходы, связанные с открытием заморских территорий. Поэтому он передал королевские права частным интересам в форме контракта, известного как capitulaciуn: государство не было готово идти на огромный финансовый риск, связанный с Южной Америкой, но было готово получать свою долю прибылей. Такая практика привела к развитию двойственной колониальной администрации, при которой королевские чиновники, с одной стороны, противостояли конкистадорам и частным предпринимателям – с другой. В вице-королевстве Новая Испания раскол стал по сути расколом между letrados («образованными» – многие чиновники были сформированы в гуманистических традициях Эразма) и hombres de experiencia – людьми с практическим опытом, которые знали, «как извлечь максимум пользы из туземцев».

Карл V очень хотел защитить местное население от эксплуатации и истребления. Сделать это он стремился путем поселения индейцев в резервациях, изолированных от испанских колонистов и их пагубного влияния. Поэтому стало необходимо убрать частные властные полномочия, дарованные encomenderos, которые использовали труд туземцев в своих поместьях, и те полномочия, которые были переданы им короной и не терпели внешних вмешательств. Их негодование можно понять. В Европе Испании противостояли многочисленные враги в военной, политической, экономической, интеллектуальной и религиозной сферах. Сам полуостров, на котором находилась Испания, не был защищен от подрыва испанской ортодоксальности и «расовой чистоты» мусульманами, маврами, евреями и многочисленными ересями, потоками льющимися в Испанию из Европы. Стремясь защитить себя от этой открытой Европы с ее непомерными и истощающими требованиями, испанцы попытались сделать свою Америку закрытым испано-католическим государством – Estado catуlico cerrado, в дела которого не мог вмешиваться никакой «иностранец», будь он папой римским, императором, немцем, фламандцем, французом, португальцем или итальянцем.

В письме, которое он написал Карлу V в 1518 г., испанский юрист и колониальный судья Зуазо излагает историю о том, как папа Александр VI, будучи сам испанцем, в 1493 г. поделил землю, как апельсин, между королем Португалии и дедами его нынешнего величества. В Америке – испанской половине мира – испанский король был владыкой церкви, а ее епископы и духовенство были его королевскими чиновниками. Иностранным миссионерам и иностранным предпринимателям было запрещено туда проникать.

Свод законов, который испанцы составили для Нового Света, был основан на этих принципах. То, что законы были суровыми, доказывает неоднократное предоставление льгот Карлом V. Первыми, кто возмутился против них, были фламандцы, которые хотели, чтобы молодой император создал для них епископства в Новом Свете. Затем на сцене появились немецкие солдаты и купцы, когда Фуггеры и Вельзеры начали проявлять интерес к заморской империи. Последовавшие за этим столкновения были серьезными, так как испанцы упорно не признавали особые соглашения, в которые входил император. К январю 1535 г. епископ Венесуэлы Бастидас писал императору, умоляя его не пускать больше немцев в страну: те, которые уже приехали туда, были людьми низкого сословия, испорченными идеями еретика Мартина Лютера. В 1558 г. немецкая торговля была полностью исключена в пользу испанской торговли. После 1540 г. иностранцы уже не могли получить разрешение на проживание. При Филиппе II колониальный режим становился все более ограничивающим с усиливавшимся испано-националистическим характером.

9 ноября 1530 г. был объявлен закон, который стал причиной большого религиозного недовольства в Латинской Америке, а его последствия и до сих пор там чувствуются. Это был закон, запрещающий всем «иностранцам» создавать миссии в Испанской империи. «Иностранцами», которых он главным образом затронул, были францисканцы. При Карле V законодательство против иностранных миссионеров было суровее, чем против иностранных торговцев и предпринимателей, хотя сам Карл сделал несколько исключений из общего правила для отдельных иностранцев, которые были членами религиозных орденов.

На своих заморских территориях испанцы (в противоположность португальцам, которые практиковали «открытую» экономику) строили закрытое испанское государство. Экономика, церковь, полиция, армия, школы, судебная система – все это находилось под управлением королевского правительства, которое работало через своих светских и церковных чиновников и суды. Разве удивительно в таком случае, что росло искушение создать закрытую Испанскую Европу в образе этой закрытой Америки?

Именно эта перспектива внушала страх папам римским, немецким католикам и протестантам, нидерландцам и всем неиспанцам, что, в конечном счете, и привело к огромному пожару Тридцатилетней войны. Притом что повсюду в Европе были испанские войска, испанские опорные пункты, испанские государственные деятели, испанская религия и испанские союзники, вскоре должен был настать день, когда Европа стала бы закрытой по образу и подобию «закрытого католического государства». Со временем до людей начало доходить, что существует поразительный параллелизм между беспрецедентными событиями, происходящими одновременно в Европе и Америке. «Открытие» того внутреннего мира, в котором каждая душа имеет прямой доступ к Богу, имело в Европе аналог – открытие Нового Света. Лютер и великие испанские завоеватели Америки принадлежат приблизительно к одному поколению. 1517 год, когда Лютер пригвоздил свои тезисы к церковной двери в Виттенберге, также был годом, когда в путь отправилась в плавание первая экспедиция под предводительством Франсиско Эрнандеса де Коqрдоба с целью завоевания Мексики. Лютер умер в 1546 г., Кортеqс – годом позже.

Драму европейской истории и, в частности, Священной Римской империи, к светской, церковной и политической формам и будущему которой испанцы теперь начали проявлять интерес, подчеркивает факт, часто не замечаемый современными и более поздними экспертами, а именно то, что существовало две Испании. Эти две Испании невозможно отделить одну от другой, и они зачастую ведут свой большой спор в уме и сердце одного и того же человека. Мировая общественность узнала об этом конфликте благодаря диспуту между Лас Касасом и Сепульведой, который состоялся в Вальядолиде в присутствии императора в 1550 г.

«Другая Испания» – обратная сторона закрытой национальной системы, вероятно, имела своими истоками очень древние темы индивидуальной свободы и свободы Я. Испанцы в XIX в. называли себя нацией двадцати двух миллионов королей. Древняя жажда свободы, и прежде всего свободы думать, знать и формировать независимые суждения, в XVI в. получила подкрепление от испанского неосхоластицизма, открытого реальности, развития аналогично ориентированной юриспруденции и многих других элементов, которые проникли в Испанию благодаря движению сторонников Эразма.

Франсиско де Витория (1483/5—1546) был родоначальником международного права в Европе; будучи богословом, он был готов давать непредвзятое лингвистическое объяснение трудных выражений, проскальзывающих даже у таких весьма подозрительных авторов, как Валлья, Эразм и Меланхтон. Витория, лекции которого привлекали аудиторию, в которой насчитывалось более тысячи студентов, в начале 1539 г. взял тему De Indis (об Индиях – исп.) в качестве основы для специальной лекции, оправдывая свой выбор тем, что убийства, отчуждение собственности и эксплуатация такого большого количества невинных людей делают эту тему интересной для изучения не только юристов, но и богословов. Основная идея его лекции такова: индейцы – законные и мирные собственники своих земель. Ни папа, ни император не имели права позволять, чтобы эти земли были захвачены силой просто на том основании, что их собственники – не христиане. Даже если они отказывались принимать христианскую веру, когда им ее предлагали, не было законных оснований для того, чтобы объявлять им войну. Более того, нет никаких известных ему доказательств того, что эта вера демонстрировалась индейцам достаточно продолжительный период времени посредством примеров ведения христианского образа жизни или посредством явления чудес. В любом случае, так как индейцы не были христианами, они не могли подчиняться духовной власти папы римского. Ни у папы, ни у императора нет права на всемирное господство. Нет «естественного права» на завоевание именем более развитой цивилизации или более высокой веры. Ни у кого нет права насильно обращать людей в свою веру. Однако король Испании несет ответственность за деяния, преступления и жестокости, совершенные его подданными в Америке.

Можно представить себе, что случилось бы с любым католическим богословом и университетским профессором, который, будучи прихожанином католической церкви в Германии, прочел бы такую откровенную лекцию, скажем, в 1935 г. В наше время критика власти и ее запретов, даже наполовину такая откровенная, если бы она была озвучена в Испании или ФРГ, привела бы как минимум к дисциплинарным мерам. Лекции Витории о Новом Свете, безусловно, вызвали беспрецедентное волнение, и он со всех сторон подвергся осуждению за причинение вреда папской власти, императору и Испании. Письмо, которое Карл V написал своей собственной рукой церковному начальству Витории, – это почти что ордер на его домашний арест. Однако он не потребовал сместить Виторию с его кафедры, и в 1539 и 1540 гг. Витория прочитал еще две свои известные лекции: De iure belli (о международном праве) и De magia (критика Древнего мира): идея о том, что языческие государства имеют такие же права собственности, как и христианские, является основополагающей в его образе мыслей. Карл V хотел, чтобы Витория стал одним из его представителей на Тридентском соборе, но тот умер в 1546 г., всего лишь через год после открытия собора. Но его прямота, его забота о всеобщей справедливости остались жить в некоторых его выдающихся последователях.

Шестьдесят богословов из школы Витории в Саламанке присутствовали на Тридентском соборе, на котором Мельчор Кано – преемник Витории на его кафедре – сыграл ведущую роль. Как и многие испанские богословы императорской партии, Кано был злейшим врагом иезуитов, которых он называл предвестниками Антихриста. Проповедником в первое воскресенье Рождественского поста, которое непосредственно предшествовало открытию церковного собора, был Доминго де Сото – ученик Витории. Евангелие на тот день повествует о Страшном суде; Доминго де Сото применил его к церковному собору, чтобы разъяснить святым отцам их высокую ответственность. Они несли ответственность за христианский мир; церковный собор должен был выносить решение. По вопросу индейцев он заявил, что ни их серьезные проступки в отношении естественных нравственных норм (содомия, каннибализм, идолопоклонство), ни их сопротивление обращению в христианскую веру не дают испанцам право нападать на них и порабощать, так как они не подданные папы или каких-либо христианских правителей; однако он сделал одно исключение в случае, когда индейцы активно проявляют враждебность по отношению к христианам. Совершенно недопустимо навязывать веру силой. Рассказы о крещении тысяч детей от родителей-язычников людьми, которые не могли дать гарантий, что эти дети будут воспитаны как христиане, – эти рассказы он слышал от самих активных участников этого, – лишь вселили в него ужас. Едва ли можно было совершить большее святотатство. Здесь мы можем уловить молчаливый и горький намек на насильственное крещение евреев и мавров, которое происходило в Испании между XIV и XVI вв.

Именно Доминго де Сото (в 1548–1549 гг. духовник императора) занимал председательское место в дебатах между Лас Касасом и Сепульведой, которые происходили в период между августом 1550 г. и маем 1551 г. в Вальядолиде. Неудивительно, что современные испанские историки занимаются реабилитацией Сепульведы, чья авторитарность соответствует авторитарным целям нынешней власти, или что его объективный оппонент Лас Касас считается в Испании зловещей, опасной, «декадентской» фигурой.

В ходе дебатов эти двое андалусийцев предстали друг перед другом как представители «двух Испаний». Лас Касас знал о жестоких трудностях и несчастьях Нового Света из личного опыта как колониста; он тщательно записывал все, что видел там. Сепульведа – на шестнадцать лет его младше – был студентом в Алкале, Сигуэнсе и Болонье. Он никогда не ездил туда, но знал обо всем лучше, чем Лас Касас, – со страниц трудов Аристотеля. Сепульведа использует аргументы Аристотеля для защиты всего колониализма, то есть права править «низшими» народами: люди и народы по природе неравны; более развитые из них имеют право править культурно отсталыми народами; крепостное право и рабство – естественные и справедливые условия для тех народов, которые по природе своей не способны управлять собой по велению разума. Испанское завоевание было оправдано, потому что индейцы были идолопоклонниками и совершали человеческие жертвоприношения. Первым долгом испанцев было подчинить их себе силой, а вторым – обратить их в христианскую веру. Мнение августинца состояло в том, что справедливо воевать с еретиками, что в равной степени применимо к варварам-индейцам.

Когда начал говорить Лас Касас, он перечислил во всеуслышание все зверства, которые были совершены в Новом Свете, чем навлек на свою голову гнев своих соотечественников-испанцев. Политические и религиозные враги Испании веками держались за Лас Касаса как главного свидетеля обвинения Испании и всемирной миссии испанцев, фабрикуя из его свидетельских показаний leyenda negra – черную легенду, которая делает из Испании чудовище. Она была эффективно использована морскими протестантскими державами в своей борьбе с Испанией. Тем не менее те, кто порочит Испанию – а в англосаксонском мире и в наши дни есть их потомки, – заслуживают напоминания о встречном обвинении, выдвинутом Иммануилом Кантом, который сам был потомком шотландцев-протестантов. Кант подверг нападкам полное беззаконие морских держав при ведении колониальных войн и указал на их плоды – «жесточайшую и самую умышленную форму рабства», которое несут «державы, из благочестия делающие много чего, и, когда они пьют несправедливость, как воду, они счастливы сознанием того, что входят в число избранных по причине правильности своей веры». Очернение деяний Испании в мировой истории, скажем, в Мексике и Латинской Америке, было частью тщательно рассчитанного плана разоблачить Испанию как нечестивую страну и ослабить ее мощь и в Европе, и за морями. Не менее несправедлива и leyenda rosa, столь тщательно поддерживаемая в наше время, которая клеймит Лас Касаса как опасного фанатика, возможно психопата, фактически тайного коммуниста. Что хорошего могло быть в человеке, который «опорочил свое собственное гнездо»?

Лас Касас придерживался своих принципов. Индейцы были рождены свободными людьми, и согласие папы на то, чтобы Испания правила Америкой, не отменяло их свободы: власть Испании будет справедлива только в том случае, если индейцы добровольно согласятся на господство испанцев и их власть. Миссионерская работа возможна только в условиях мира и свободы. Проповедование христианской веры может быть эффективным лишь свободным людям. Все люди созданы Богом равными, нет высших и низших рас или народов. Обращение в христианскую веру лишь тогда оправдано в глазах Бога и мира, если оно происходит мирным путем через любовь и хороший пример (paz, amor y buen ejemplo).

«Королевская совесть» все больше и больше заставляла Карла V сознавать бессилие королевской власти за морями, где вице-короли, поселенцы и королевские чиновники делали все, что хотели, с все возрастающим размахом. Но корона не ослабляла усилий для защиты индейцев и заботилась о том, чтобы они получали правосудие.

Осознание своего бессилия в серьезной борьбе, которая происходила в империи, тяготило мысли императора задолго до его отречения от престола в 1555 г. В 1542 г. он сказал португальскому послу, что мысль об отречении впервые пришла ему в голову в 1535 г. на обратном пути из Туниса, а позднее признался ему же, что ему следовало отречься от престола еще в 1547 г., после победы над лютеранскими князьями в битве при Мюльберге. Опять же, если бы Филипп проявил себя более искусным политиком при ведении дел в Нидерландах, когда он дебютировал в этом качестве в 1549 г., Карл, вероятно, воспользовался бы этим, чтобы передать ему свою корону.

Прежде чем оставить этого беспокойного, поистине европейского императора, мы поступим правильно, если последуем за ним в самый чуждый из его миров – Лондон и Париж. По прибытии в Лондон в 1522 г. молодой император получил великолепный прием. На реалистичной картине, установленной на улице Грейсчёрч Лондонским отделением Ганзы, был изображен Карл Великий, сидящий между Карлом V и Генрихом VIII и вручающий каждому из них меч и корону. Зимой 1539/40 г. Карл V совершил трехмесячную поездку по Франции – стране своего величайшего врага – и получил триумфальный прием. Выехав из Испании, он ехал через Байонну, Бордо, Пуатье, Лош, Блуа и Орлеан и добрался до Парижа 1 января 1540 г.; шесть дней спустя он выехал в Гент. Впечатление, которое произвела эта поездка, лозунгом которой был «Мир» и на протяжении которой король и император ехали бок о бок, было необыкновенным. Правда, французская пропаганда во многом способствовала этому, но многие оды, сочиненные в честь императора, и народные демонстрации указывают на нечто большее. Кажется, что антиимператорская Франция сохраняла осознание своей собственной «имперской» традиции, которое в действительности было усилено этой «контрпропагандой». Историю французской монархии с XII в. до века Версаля и «короля-солнце», фактически, до Наполеона следует интерпретировать в свете этой внутренней диалектической сопричастности к Священной Римской империи.

Франкоговорящие поэты, которые были еще и бургундцами, пели хвалу императору; они праздновали его победу при Павии как победу над королем в Париже. Шампьер действительно однажды вступил в спор с Энеем Сильвием и немецкими гуманистами Вимпфелингом и Себастьяном Брантом по поводу происхождения Карла Великого, утверждая, что тот был французской национальности и являлся королем Франции, а значит, стоял гораздо выше императора[34]. Но в небольшом труде, опубликованном в Париже в 1544 г., Шампьер теперь заявил, что именно империя и император должны вершить правосудие во всем мире: в споре между двумя соседствующими королями, например, решение должен принимать именно император; если они откажутся его исполнять, он имеет право конфисковать их королевства.

Необычный почет был оказан тремя годами позже императору Карлу при вступлении в Париж. Полутора веками ранее Карл IV и Сигизмунд просто приехали к французскому королю. Когда Карл V проезжал по Франции, его приветствовали как pax nostra (наш мир – лат.) (в Пуатье 9 декабря 1539 г.). В соответствии с древней традицией при въезде в каждый французский городок Карл освобождал из тюрьмы узников, что было ритуалом, присущим королю, несущему мир. Для своего торжественного вступления в Париж император был одет во все черное и ехал верхом на черном коне; знамя французского короля нес герольд в белых доспехах. Это напоминает о тех собраниях перед Первой мировой войной, на которые европейские монархи приезжали, одетые в мундиры каждый своего полка. В той умирающей мировой церемонии были тесно связаны кровавые виды спорта и война как драма. На последнее крупнейшее собрание «европейской семьи» – похороны короля Эдуарда VII в Виндзоре 19 мая 1910 г. – съехались шестьдесят принцев вместе с отрядами из многочисленных иностранных полков (немецкого, французского, русского, австрийского и т. д.), над которыми Эдуард VII занимал почетный ранг командующего.

Великая драма Карла V, поставленная для Европы, закончилась в Сан-Херонимо-де-Юсте. Широко распространившийся слух о том, что император стал монахом, не был безоснователен, так как он, по-видимому, прошел некий ритуал приема в орден иеронимитов; однако он был освобожден от необходимости доказывать свою голубую кровь, свободную от еврейской и мавританской примесей. Мучимый подагрой, он оставался в уединении в своем сельском доме в Юсте.

В течение этих последних месяцев и в свой смертный час взгляд императора постоянно останавливался (к ужасу его докторов, по словам Фигероа) на «Глории» Тициана. Эта картина, завершенная в 1554 г., была последним полотном художника, написанным для императора. Сам Тициан назвал свою картину «Троица»; в дополнительном распоряжении к завещанию Карла (1558) она названа «Страшный суд». Именно Филипп II, глубоко преданный своему отцу, назвал ее «Глория». Император на ней изображен стоящим на коленях и одетым в плащаницу; рядом с ним лежит императорская корона, от которой он отказался, как император в «Действе об Антихристе» XII в. Рядом с ним – коленопреклоненные фигуры его любимой жены Изабеллы, давно уже умершей, и его сестры Марии Венгерской. Ниже изображены Филипп II и его дочь Иоанна, а еще чуть ниже – старик (вероятно, сам Тициан). Молодая женщина на картине является воплощением церкви, за которую всю свою жизнь сражался Карл. Фигура в тюрбане на орле – это Иезекииль, возвещающий божественный суд, пророк, провозгласивший восстановление народа Божьего. В своем завещании от 6 июня 1554 г. Карл молился, чтобы Бог принял его душу «в его божественную славу». На картине Тициана его молитва вот-вот исполнится.

Глава 9

Ось Мадрид – Вена

Трое правителей – двое будущих императоров и король – выросли в тени Карла V: его брат Фердинанд I, сын Фердинанда Максимилиан II и сын Карла Филипп II. Король Испании Филипп был сформирован и на всю жизнь связан по рукам и ногам культом своего отца, из которого он черпал глубокое личное удовлетворение. Максимилиан вырос при дворе Карла V, который любил его и позволял ему выполнять обязанности вице-короля. Но, оказавшись за пределами Испании, Максимилиан сделал все, что мог, чтобы избавиться от испанского влияния, которое формировало его в молодости. Брат Карла Фердинанд был признан правителем наследных австрийских владений, согласно договорам, заключенным в Кёльне, Вормсе и Брюсселе в 1521–1522 гг., которые также утверждали «главные» привилегии Австрийского дома, якобы закрепленные Рудольфом IV. В 1531 г. Фердинанд был избран королем римлян и после отречения от престола своего брата Карла стал его преемником на посту императора. По характеру Фердинанд глубоко отличался от Карла; он считал, что испанцы и бремя власти в Испании для него чрезмерно. Это ощущение деспотичности испанцев определило многие действия венских Габсбургов на протяжении следующих полутора веков и продолжало давить на них даже после того, как власть Испании в Европе угасла.

В любом случае было естественно, что ось Мадрид – Вена стала подвергаться частому и серьезному напряжению. Интересы Вены были сосредоточены главным образом на Будапеште, Белграде, Семиградье, Праге, немецких частях империи и Северной Италии; в некоторых местах – в империи, Италии и Нидерландах – они часто были прямо противоположны интересам Мадрида. Для Мадрида все, что происходило в Париже, Риме, Брюсселе, на европейском и африканском побережьях Средиземноморья, в Англии или Америке, имело первостепенную важность. Ввиду этих глобальных интересов и забот, не говоря уже о напряженности, возникшей внутри конфликта Габсбургов между Востоком и Западом из-за растущих расходов Габсбургов и постепенного расширения фронтов сражений, можно лишь удивляться, что эта ось пережила столь много бурь и просуществовала так долго, сколько смогла.

Когда брат Карла V Фердинанд в 1521 г. приехал в Австрию, будучи молодым человеком, он говорил по-испански и по-фламандски и понимал итальянский. Он привез с собой двух испанских поэтов и огромную любовь к французской поэзии – и этот вкус вскоре стала с ним разделять и австрийская знать. По приезде в Австрию он начал учить немецкий язык. Адаптируясь к ситуации в Вене, Фердинанд в полной мере проявил качество, которым прославились Габсбурги. Иногда его обвиняют в том, что он был слишком уступчив, и утверждают, что из-за угрозы со стороны турок и силы протестантизма в его австрийских владениях он позволял себе делать боqльшие уступки протестантам в империи, чем одобрил бы его более сильный брат. Это суждение не отдает должного более широкому кругу политических целей Фердинанда. Эразм видел в Фердинанде человека вроде Иоанна Богослова и посвятил ему свое «Введение в Евангелие от Иоанна». Фердинанд был сторонником Эразма до мозга костей, и во время его правления идеи великого гуманиста стали продвигаться в Австрии. Достоинства Эразма – примирение, размышление, компромисс, самоконтроль и терпимость, которые так хорошо демонстрирует Грильпарцер в сцене между императором Рудольфом II и протестантом Юлием Брунсвиком в его трагедии Bruderzwist in Habsburg («Семейные распри в Габсбурге») и которые Максимилиан II – оболганный сын Фердинанда – пытался продвигать в своей политике, уже присутствовали в Фердинанде.

Веками австрийские Габсбурги воспитывалась согласно «Зеркалам для князей» по принципам Эразма. В ближайшем окружении Фердинанда были последователи Эразма: его канцлер Бернардо Клезио (позднее кардинал Трента) и два венских епископа Иоганн Фабер и Фридрих Носеа. Фабер, который пытался уговорить Эразма приехать в Вену, стоял за то, чтобы поддерживать тесные культурные отношения между Нидерландами, Бургундией и Австрией. Носеа в своем некрологе Эразму называет его автором, который писал в сотрудничестве со Святым Духом, учителем, который учил людей снова стать достойными своего создателя, и человеком, достойным звания святого (1536). Эту точку зрения, выраженную епископом Венским, не разделяли активисты Римской католической церкви в Кёльне, Лёвене, Вальядолиде и Риме, которые тогда осуждали Эразма как родоначальника Лютера и его ереси. Их призыв к большой войне для «истребления» «еретиков» не нашел отклика у Фердинанда, который боялся, что такая война разрушит империю и приведет к краху оборонительной треугольной системы Богемия – Австрия – Венгрия, которая преграждала путь продвижению турок в сердце Центральной Европы.

В 1521 г. Фердинанд женился на Анне – сестре короля Венгрии Людовика. После гибели своего шурина в битве при Мохаче Фердинанд стал оспаривать свое право на короны Богемии и Венгрии. Его избрание королем Богемии в 1526 г. было единогласным, но его заявка на корону Венгрии расколола страну. Предложение короны святого Иштвана пришло лишь от меньшей части магнатов, собравшихся на сейм в Прессбурге 15 декабря 1526 г.; большинство же, собравшись в Штульвейсенбурге, избрали Иоанна Заполию – воеводу Семиградья. Именно этот раскол способствовал тому, что большая часть Венгрии попала под власть турок.

Визит, который нанес Фердинанд в Прагу в 1526 г., стал сигналом для повторного открытия богемских земель после их разорения во время Гуситских войн для дома Габсбургов, Рима и латинского Запада. Фердинанд привез в Прагу Возрождение в лице итальянских архитекторов и каменщиков для строительства летнего дворца (Бельведер) для своей жены Анны на холме напротив Градчанского дворца. Однако его целью было не столько навязать чужеземную облицовку понесшей прискорбный ущерб стране, сколько завоевать ее изнутри. В 1543 г. Прага стала свидетельницей того, что чешский писатель того времени Богдан Чудоба описывает как «одно из самых удивительных зрелищ века» – встречу Фердинанда, короля, воспитанного в духе Эразма[35], и Мыстополя – регента гуситской консистории в Праге, на которой Фердинанд приказал Мыстополю отменить гуситский указ, запрещающий праздновать День памяти Яна Гуса. Запрет был результатом растущего давления со стороны части радикальных пуристов и пуритан в гуситской церкви.

Договоры и конвенции, заключенные с протестантами империи (кульминацией которых стали договоры в Пассау и Аугсбурге в 1555 г.), которые с точки зрения римлян и твердолобых католиков были «невозможны», никогда не были бы заключены без энергичного вмешательства Фердинанда и его сына Максимилиана; последний был назначен Карлом V председателем на Аугсбургском рейхстаге. Как представители Карла V и как правители по собственному праву и Фердинанд, и Максимилиан сделали значительный вклад в восстановление Священной Римской империи (которая благодаря своему основанию и своим институтам была римской католической империей, наделенной протекторатом над Римской церковью) как сообщества, к которому на законных основаниях могли принадлежать и католики, и протестанты. Это необыкновенное достижение было чем-то таким, что до XIX или даже XX в. ни в одном государстве Европы не казалось возможным.

Эта революция – а это была революция – началась в 1521 г. на Вормсском рейхстаге. Тот факт, что этот рейхстаг вообще занимался этим вопросом, был сам по себе революционным, как указывает Конрад Репген, так как синод был бы компетентен рассматривать Лютера как «еретика». 25 июля 1532 г. электор от Майнца и электор палатин от имени императора заключили Нюрнбергский религиозный мир с протестантскими князьями. Заключив договор с «еретиками», император отделил закон империи от католического канонического права в жизненно важный момент. Год 1532-й знаменует конец главы в истории церковного права в империи и водораздел между Средневековьем и «современной» эпохой. Фактически в империи был введен религиозный свод законов, который был конфессионально нейтральным. Семена будущих соглашений – в 1555, 1635-м, не говоря уже о 1648 г. – были уже посеяны.

Папы римские пытались не замечать произошедшего. Климент VII, встревоженный опасностью, исходившей от турок, одобрил усилия императора по достижению компромисса с лютеранами в 1532 г.: в конце концов, все они были христианами (как заметил Пий IV в 1565 г., ссылаясь на Семиградье, «еретики – в конечном счете, христиане»). Мы видим, что кардинал Гарсия де Лоайса, бывший генеральный магистр ордена доминиканцев и исповедник Карла V, выступал в поддержку политического компромисса с протестантами еще в 1530 г. Так как он считал, что существование ереси не является причиной для того, чтобы ставить под удар стабильность государства, у него не было никаких сомнений по поводу переговоров со Шмалькальденской лигой, и он советовал Карлу V отложить на потом обсуждение ошибок Лютера, на которые, по его мнению, лучше всего закрыть глаза.

Давая свой последний совет, Лоайса использует слово dissimular – одно из самых распространенных слов в испанском политическом словаре XVI в. У него может быть много значений, в зависимости от точки зрения того, кто его произносит. У кого-то оно эквивалент «всему свое время», означая, что говорящий лишь ждет благоприятной возможности, чтобы нанести военное и политическое поражение своим врагам. Но оно также может иметь, как у Эразма, значение «взывать к правде – дочери времени»: всю правду может открыть только время, и время рассудит религиозные партии, которые в настоящий момент ослеплены пылью сражения. Правильные решения будут приняты только тогда, когда расстояние даст возможность видеть лучше. В случае Фердинанда и Максимилиана dissimular имеет это позитивное значение. В своих усилиях достичь компромисса они были благодарны за любое содействие, какими бы ни были его мотивы. Однако сначала их усилия выглядели провальными. Папа утверждал, что имперский рейхстаг – особенно тот, на котором присутствуют еретики в качестве участников, – неподходящий форум для обсуждения вопросов, затрагивающих религию и церковь. Бог поручил лишь церкви распоряжаться церковным имуществом. Не должно быть больше никакого замалчивания, потому что это запрещено. В знаменитом предостережении, датированном 24 августа 1544 г., папа призвал императора аннулировать все существующие договоры или подвергнуться риску наказания. Римские составители этого документа имели в виду те крупные конфликты, в которые были вовлечены папы и императоры в прошлом со времен Генриха IV до Людвига Баварского. Это знаменитое предостережение осталось лишь клочком бумаги благодаря перемене в отношении папы, когда он понял, насколько велико сопротивление в императорском и королевском лагере и насколько сложной стала европейская политика.

Аугсбургский религиозный мир 1555 г. хоть и не был официально признан папой, по крайней мере, по-видимому, получил его молчаливое одобрение. В 1955 г., рассматривая его в совершенно другом свете, Пий XII назвал мир великим вкладом в «общее благо» церкви и империи и актом, который спас империю. (Без сомнения, Пий имел в виду своих собственных «турок», нынешних коммунистов.) В последний год XVI в. юрист по имени Иоахим Стефани сформулировал тезис «Cuius region ejus religio» (чья власть – того и вера), в котором с пользой резюмируется то, что было достигнуто в Аугсбурге. Несмотря на весь свой временный характер, Религиозный мир занял свое место вместе с Золотой буллой Карла IV, имперским Landfrieden и императорскими электоральными обещаниями как образец фундаментального закона, фактически как сама основа Священной Римской империи. В имперской пропаганде в начале XVII в. он прославляется как самая священная конституция империи.

Папе Павлу IV (1555–1559), фанатически настроенному против Испании и Габсбургов, долгое время приписывали то, что он отверг Религиозный мир, но это не подтверждается доказательствами. Однако, по-видимому, в 1558 г. Павел рассматривал возможность низложения Фердинанда за потворство ереси. Павел послушался при этом совета будущего папы Пия V, который, взойдя на престол, угрожал сыну Фердинанда Максимилиану лишением власти за то, что тот отъявленный еретик. Римская церковь и курия в теории не отказались от своих притязаний, хотя эти притязания теперь поменялись; однако на практике церковь начала адаптироваться к ситуации. «И в таком противоречивом состоянии sic et non (так и не так – лат.) предвещается добрая часть истории пап римских и церкви в грядущих веках фактически до наших дней». Пройдет почти век, прежде чем Святой престол 18 апреля 1641 г. сделает попытку разрешить скрытое противоречие.

Тем временем компромисс, достигнутый в 1555 г., был закреплен. Лютеранские штаты имели законный статус внутри Священной Римской империи, и обновление немецкого католичества изнутри могло делать успехи под законной защитой, предоставляемой Аугсбургским религиозным миром. На основании Jus reformandi от 1555 г. католические территории сохраняли право (отмененное только Вестфальским мирным договором) навязывать католицизм.

Делам Фердинанда с протестантами в наследных австрийских землях, в Богемии и внутри империи мешали постоянная шпионская деятельность и язвительные комментарии курии, а также неопределенность: согласятся ли Карл V и испанцы на предлагаемые им меры. Трения с другой ветвью Габсбургов унаследовал сын Фердинанда Максимилиан II.

Фердинанд попытался смягчить ситуацию для своего старшего сына, разделив земли Габсбургов, которые он сам унаследовал, но это не облегчило ношу Максимилиана. Максимилиан (с 1562 г. король римлян, Венгрии и Богемии) получил богемские земли, сохранившуюся часть Венгрии и Австрии выше и ниже реки Эннс (в настоящее время Верхняя и Нижняя Австрия). Его брат Карл получил Внутреннюю Австрию (Штирию, Каринтию и Карниолу), и Грац стал местом его резиденции. А третий брат Фердинанд (который был женат на Филиппине Вельзер, дочери аугсбургского патриция) получил наследные владения в Швабском Рейнланде, Тироль и Форарльберг.

Этот раздел создал свои проблемы, которые стали еще больше благодаря тому, что главенствующее положение в доме Габсбургов занимал не Максимилиан, а король Испании Филипп II, родившийся в том же году. Эти двоюродные браться представляли разные миры. Наблюдательный глаз венецианского посла при императорском дворе замечал различную манеру правления у этих двух ветвей одного рода. В Вене был Максимилиан II, само очарование и любезность, говоривший на немецком, латинском, итальянском, французском, испанском, чешском и венгерском языках и терпимо относившийся к людям другой веры. Ему пришлось разрешить своим сыновьям Рудольфу (II) и Эрнсту получить образование в Испании, где их научили быть высокомерными и скрытными. Филипп II окружил себя барьерами, предназначенными для того, чтобы создать ауру божественного трепета, ужаса и величия вокруг неприкасаемой личности короля: «Существовала определенная черта, переступить за которую не могли даже самые доверенные лица, потому что, если кто-то делал это, он падал плашмя носом вниз» (Бальтасар Порреньо).

«Брат мой Фердинанд, борись, как верный рыцарь Христа, будь верен Всевышнему до самой смерти» – так неофициально, без титула мог обращаться к императору его исповедник Ситхард, которому сам Фердинанд приказал делать это несколькими месяцами ранее. Фердинанд умер 22 июля 1564 г., подчинившись воле Божьей без борьбы со смертью, будучи «благочестивым рыцарем Христа», по выражению Эразма. «Он угас, как маленький огонек в висящей лампе», – сообщает некий современник; и Максимилиан был у его постели.

Последние годы Фердинанда были омрачены серьезными конфликтами с Римом. Он отправил своих представителей на третью сессию Тридентского собора (1561), чтобы потребовать причастия обоих видов для мирян: если миряне и священнослужители смогут жить, объединившись в одно целое на евхаристии, католицизм больше не будет расколот между мирянами и церковниками. Принятие второго требования Фердинанда – снятия с церковнослужителей целибата, вероятно, должно было бы означать конец отдельных лютеранских общин в империи. Было много лютеранских пасторов, которые были готовы вернуться с женами и детьми в реформированную католическую церковь. И отсюда третье требование Фердинанда – провести настоящую реформу церкви, и не в последнюю очередь ее собственности и владений.

В июне 1562 г. Фердинанд подал церковному собору официальное письмо, которое сделало очевидным его полное недоверие курии; в нем он называет ее враждебной реформе и неспособной ее осуществить. Позднее, после вмешательства Дельфино, который был нунцием в Вене, он отозвал этот свой меморандум. Фердинанд знал, что первые две сессии церковного собора (1545–1547 и 1551–1552) стали огромным разочарованием для его брата Карла. Единственной заботой Филиппа II было довести процесс до конца. В целом ему было мало пользы от Тридентского собора, и он позволил опубликовать его постановления в Испании с условием, что они будут действительны «до тех пор, пока не посягают на права Испанской короны».

Молодой Максимилиан вырос в Испании. Он родился 1 августа 1527 г. (год sacco di Roma) и свое детство провел в Инсбруке. Первым наставником Максимилиана, известным нам по имени, был Вольфганг Шифер, уроженец Эльзаса и бывший ученик и спутник Лютера. Карл V, который был высокого мнения о Максимилиане, привез его к своему двору, когда тому было всего семнадцать лет, и женил его против его воли на своей дочери Марии. Она всю свою жизнь оставалась испанкой, но была верной женой, и их пятеро детей родились в счастливом браке. Максимилиан был вместе с Карлом на битве при Мюльберге (1547), когда максимально проявилась императорская власть в Германии. Среди пленных, взятых в тот день, был электор Иоанн Фридрих Саксонский, лютеранская Библия которого – великолепный образец ручного переплета в черном бархате – тоже попала в руки императора. Позднее она перешла во владение Максимилиана, который усердно изучал ее.

Максимилиан приехал в Испанию в 1548 г. Его свита состояла из двух чехов – Вратислава из Пернштейна и Ярослава Смирицкого – и австрийца Адама Дитрихштейна. Но его оттолкнули пышность, грубость и исключительность испанского образа жизни, и он никогда не чувствовал там себя дома. Тревожные письма приходили к нему от богемцев, которые умоляли его не забывать их язык. Его двоюродный брат Филипп, посланный Карлом V в Брюссель готовиться к принятию своих будущих обязанностей, тоже испытывал там неловкость. Когда, устроив благочестивую imitatio в честь короля-Христа, Филипп и его испанцы проехали в Вербное воскресенье по улицам, сопровождая осла, фламандцы лишь смеялись. Его усилия летом 1550 г. участвовать в пьяных торжествах немецкой знати были неубедительными. Его собутыльники сочли его слабаком, что не было удивительно. Чрезмерное пьянство, бытовавшее среди немецкой знати и студентов, отчасти было следствием того, что оно считалось верным признаком мужественности.

По пути домой из Испании Максимилиан серьезно заболел в Вассербурге-на-Инне. Позже он был уверен, что немецкие католики, действовавшие через кардинала Кристофоро Мадруццо, который принимал его в Тренте, пытались отравить его. Фердинанд уделял много внимания религиозному образованию своего сына. Он вызвал в Вену склонного к лютеранству пастора Иоганна Себастьяна Пфаузера, который перестроил придворное богослужение по «евангелическим» канонам. Пфаузер сказал о себе – и нет причин в этом сомневаться, – что он не является ни лютеранином, ни сторонником папы. Максимилиан стал придерживаться такой же линии. Однажды он сказал папскому нунцию Осию: «Я не католик, не протестант, а христианин». Максимилиан, как приверженцы devotion moderna, реформированные чешские католики и утракисты и умеренные гуситы, хотел, чтобы причастие осуществлялось в обоих видах. В его свите всегда были представители чешской знати, которые имели влияние на своего избранного короля. За Максимилианом ухаживали, как за «другом евангельской истины», в равной степени и чехи, и немцы, а Богемские братья – предшественники Моравских братьев – прислали ему сообщение о своем вероисповедании и попросили его ходатайствовать за них перед Фердинандом. Максимилиан отказался от того, чтобы его дети получали образование у иезуитов, и вместо этого вверил их заботам подозрительного Георга Мушлера, профессора Венского университета. Его частная переписка с Августом Саксонским вся зашифрована и выполнена невидимыми чернилами. «Подвергаюсь гонениям в Вене», – пишет он 2 апреля 1556 г., так как сам он знал, что его преследуют и за ним шпионят при дворе его отца настолько явно, что он отказался принимать участие в процессии на празднике Тела Христова.

Павел IV сурово отчитал Фердинанда за Аугсбургский религиозный мир и «еретическое образование» его сына. Он подверг нападкам наследника престола как «нечистого еретика», лютеранина, собравшего лютеранскую библиотеку, общающегося с лютеранским проповедником и имеющего общие дела с лютеранскими князьями. С критикой не отставала и Испания. Посол Испании побуждал Марию бросить Максимилиана, но она встала на сторону своего мужа.

Давление на Фердинанда было столь велико, что он обвинил своего сына в том, что он обратил всех своих подданных в еретиков, и предложил ему выбор: подчиниться или лишиться наследства. Максимилиан обратился за помощью к немецким протестантским князьям, которые, сказав ему много благочестивых и наставительных фраз, покинули его в этом тяжелом положении. Они не хотели разрывать отношения с императором и не верили, что можно сделать Священную Римскую империю «евангельской». Этот эпизод возымел на Максимилиана долгое действие, и с того момента он старался разделять религию и политику. В феврале 1562 г. в Праге в присутствии своих братьев Карла и Фердинанда Максимилиан вложил свои руки в руки своего отца и поклялся жить и умереть в католической церкви.

Тем не менее Максимилиан оставался верным своему внутреннему убеждению, и, когда он умирал, на Регенсбургском рейхстаге развернулась последняя битва из-за последнего причастия у его изголовья. Испанцы убеждали его, а его жена на коленях умоляла его принять причастие из рук придворного священника. Но умирающий император ответил, что его священник находится на небесах. Он отверг даже мольбы своей сестры – герцогини Анны, заявив, что вручил себя воле Божьей с сознанием того, что исполнил перед Создателем свой долг.

Смерть Максимилиана вызвала непритворное горе в обоих лагерях империи. Протестанты и католики скорбели о нем, как об «отце» и «брате». Своим девизом он взял da pa-cem patriae (дам мир отечеству). Он правильно понимал его: в эпоху непрекращающейся войны, «холодной» и «горячей», задача государственного деятеля состояла в том, чтобы дать мир, а не постоянно требовать его от других.

По мнению Максимилиана, его наивысшим долгом правителя было улаживать серьезные политические конфликты в границах своих территорий и примирять народы. Он также был заинтересован в реформировании католицизма и считал любые усилия в этом направлении частью своего долга. Он составил план, как дать своим подданным-протестантам независимый церковный порядок, и пригласил профессора из Ростока Давида Читрея разработать детали. Заключенный в 1571 г. договор обеспечил государствам Нижней Австрии свободу религии на своих землях и в своих замках. Пример Вены и страх перед турками убедили брата Максимилиана Карла принять такое же уложение и на своих территориях, хоть он и симпатизировал духу контрреформации. Лютеране и кальвинисты, приезжавшие из Германии, были удивлены и встревожены «разнузданной свободой», царившей на австрийских землях, свободой, которая как магнит притягивала религиозных нонконформистов всех мастей.

Тем не менее еще до конца века контрреформация победила; она оставила глубокие раны, особенно в Штирии и Верхней Австрии, которые не зажили полностью даже в XX в.: и не совпадение, что движение Los-von-Rom («отдельное от Рима») и национал-социализм так распространились в Австрии, где сердца людей были затуманены криптопротестантизмом и тремя веками сопротивления оси Габсбурги – Рим.

Как императору и человеку, понимающему ужасающую угрозу религиозно-политической гражданской войны, Максимилиану пришлось занять твердую позицию по двум самым страшным событиям в европейской истории: жестокому подавлению Испанией восстания в Нидерландах и Варфоломеевской ночи. Взрыв насилия в Нидерландах, бушевавшего пять дней (14–19 августа 1566 г.), привел к разрушению сотен церквей и монастырей и гибели тысяч культурных ценностей. Испанцы послали герцога Альбу отомстить. В письмах из императорского двора в Вене в Мадрид и Брюссель содержатся мольбы действовать милосердно, так как жестокое обращение могло закончиться тотальным уничтожением. Максимилиан написал своему двоюродному брату Филиппу II 9 июля 1567 г., убеждая его, что лишь милосердие может предотвратить «уничтожение мирных, хороших земель и опустошение больших и процветающих торговых городов»; милосердие, по его утверждению, более соответствует «вечному всемогуществу Божию», чем «суровому высокомерию».

Венский двор пришел в смятение, узнав об аресте графов Эгмонта и ван Горна. В этой ситуации Максимилиан попросил одного-двух выдающихся дипломатов, на которых он мог положиться, выступить в роли посредников и миротворцев. Среди них был граф Хогстратен – близкий друг Вильгельма Оранского, который поддерживал контакт с Максимилианом через Вратислава Пернштинского – рыцаря ордена Золотого руна (выбран в Антверпене в 1566 г.) и был принят как друг не только нидерландцами, но и испанскими аристократами. Вратислав Пернштинский, как и Эразм, мог курсировать между этими двумя разделенными мирами. Он представлял Максимилиана в Мадриде на торжествах по случаю третьего бракосочетания Филиппа II и дочери Максимилиана, после чего поехал в Блуа, чтобы поговорить с королем Франции Франциском II.

У Филиппа имелись информаторы среди чешской знати, которые подробно информировали его о политической и религиозной ситуации в Богемии. Давление, оказываемое им на Максимилиана, который уже был его шурином, а теперь стал его тестем, с целью навязывания контрреформации в Богемии, вполне могло привести там к началу Тридцатилетней войны. Но Максимилиан выдержал это давление тем более стойко, что и сам он, и весь его двор были возмущены вестью об аресте и заключении в тюрьму испанского кронпринца Дона Карлоса и казни Эгмонта и Горна, несмотря на неоднократные просьбы императора о помиловании. По-видимому, Дон Карлос планировал бежать из Испании и, возможно, найти себе убежище при венском дворе, так как он был обручен с дочерью императора Анной. Охваченный смятением, Максимилиан размышлял, следует ли ему лично ехать к Филиппу, чтобы просить за Дона Карлоса и Нидерланды. Вопрос о том, как Дон Карлос встретил свою смерть – был ли он убит или казнен – остается открытым. Также неизвестно, был ли он на самом деле, как ходили слухи, обвинен в заговоре совместно с нидерландцами и французскими протестантами. Его судьба была общей трагедией кронпринцев. Французский посол Фуркево написал 12 сентября 1567 г.: «…отец ненавидит своего сына не меньше, чем сын – отца». Для Филиппа II, который благоговел перед своим отцом Карлом V как святым, это было особенно острой трагедией, и смерть его сына давила на него всю его оставшуюся жизнь. Две пьесы, написанные на закате Священной Римской империи, «Дон Карлос» Шиллера и «Эгмонт» Гёте, придают драматическую форму этим двум трагедиям, которых Максимилиан изо всех сил стремился избежать. Постановка «Дон Карлоса» при абсолютистском, полуабсолютистском или тоталитарном режимах дает зрителям понять, что призыв к свободе мысли, который Шиллер вкладывает в уста маркиза де Поса: «Sire, geben Sie Gedankenfreiheit», должен быть их собственным боевым кличем, призывающем к свободе.

Император был не меньше потрясен резней гугенотов в Париже и по всей Франции, которая произошла в августе 1572 г. (Варфоломеевская ночь). Испания и Франция ликовали и радовались этому уничтожающему удару по «еретикам». Это ликование, а также ретроспективное ликование некоторых католиков в XIX в. по поводу этого события побудило английского историка – лорда Эктона (католика) сделать такое замечание: «…когда толпа убивает – это убийство; когда король убивает – это убийство; когда папа убивает – это убийство». Максимилиану было мучительно сознавать, что «банда убийц» была его сородичами, и в письме, написанном его собственной рукой электору Саксонии, датированном 13 декабря 1572 г., он называет эти массовые убийства позором, о котором французы еще горько пожалеют. Вдова несчастного Карла IX, которая была номинальной правительницей Франции (реальной правительницей была его мать Екатерина Медичи), позднее поселилась в Градчанском дворце в Праге, где по ее распоряжению была построена часовня Всех Святых. В качестве искупления за резню она основала дом для конгрегации сестер Святой Дороти в Вене. Император Иосиф II передал здания протестантам, и они по сей день являются духовным центром австрийского протестантизма.

«Ход событий в мире противоречит всякому разуму», – заметил Максимилиан послу Венеции Микьелю. Император неуклонно выступал в поддержку политики сдержанности и мира посредством переговоров, но его советы везде встречали глухие уши, особенно в Германии. Больше всего его встревожило то, что две главные контрреформаторские державы – Рим и Испания – придавали больше значения уничтожению еретиков, чем организации отпора туркам. Как с горечью заметил его вице-канцлер Засиус, папа (Пий V) не дал ни цента из гарантированного ему турецкого налога, а использовал эти деньги на постройку здания для инквизиции. Все, что сделал папа, это поднял «ненужный шум» в Германии и христианском мире.

Максимилиан надеялся вернуть «дерзкого епископа Рима» (как он назвал его в разговоре с английским послом на Шпейерском рейхстаге) на апостольскую стезю. В Риме даже опасались, что этот племянник Карла V планировал второе sacco di Roma. И хотя Рим и Испания отвергли его политику примирения с протестантами в империи, Максимилиан упорно вел ее на своих собственных территориях. Он укорил Георга Эдера – имперского Reichshofrat и университетского профессора – за его Evangelische Inquisition (1573) – злую сатиру на протестантов и «придворных христиан» (богословы при дворе, которые не хотели быть ни лютеранами, ни папистами, а «просто» христианами) и приказал изъять этот памфлет из обращения. Император защищал своего женатого исповедника и свою собственную практику получения причастия в обоих видах – за что его постоянно упрекали в Испании, – используя тот аргумент, что его отец Фердинанд боролся за обе уступки на Тридентском соборе.

Главной заботой в Восточной Европе была борьба с турками, и здесь Мадрид и Вена тоже имели резкие разногласия. Максимилиан предпочитал иметь в союзниках поляков, в то время как Филипп II стремился к союзу с Россией и, возможно, в конечном счете с Персией. Филипп отправил посланником в Россию Фахарда; на обратном пути Максимилиан задержал его в Праге (1571–1572). Иван IV Грозный тем временем нащупывал почву для переговоров с турками, и поляки соответственно предупредили испанских и немецких производителей оружия, чтобы они не экспортировали немецкое оружие в Россию. Связь между Россией и Германией представляла огромную опасность для Польши, каковой она оказалась много веков спустя, когда генерал Веймарской республики Шект, стремившийся уничтожить Польшу, попытался соединиться с Красной армией. Отношения Максимилиана с Польшей являются одним звеном в цепи австрийской политики по отношению к Польше, которую Мария Терезия по-прежнему считала хорошей политикой для Европы. Король Польши Сигизмунд II был дважды женат, и оба раза на представительницах рода Габсбургов. После его смерти в 1572 г. Максимилиан попытался добиться для себя польской короны, но поляки избрали королем Карла Анжуйского. Для Парижа это избрание стало важным шагом на пути превращения Франции в «европейскую монархию» и получения для Франции императорской короны.

Максимилиан надеялся, что посредством договоров, заключения династических браков и ведения переговоров ему удастся помешать европейской политике выйти из-под контроля. Он хотел, чтобы люди были максимально ограждены, чтобы их можно было удерживать от саморазрушительного сумасшествия. Сады Кайзера-Эберсдорфа и Шёнбрунна, а также парк Пратер в Вене, которым часто позволяли зарасти и одичать, – подходящий для него памятник. Он был покровителем искусств и наук и привез в Вену выдающихся ученых такой величины, как ботаник Карл Клузиус (Шарль Леклюз) и медик Иоганн Крато фон Краффтхайм, которые были протестантами. Его интерес к естественным наукам, садоводству и огородничеству давал Максимилиану желанное расслабление, вытесняя из его мыслей призрака религиозных раздоров. В Эберсдорфе – его «Тускулуме» – он экспериментировал с новыми растениями; в его зверинце был слон – редкость в те времена. Как и Максимилиан I, он стремился сделать Вену по-настоящему «имперским» городом – центром европейской интеллектуальной жизни. Он был покровителем музыки и, как и его предшественники, приглашал музыкантов из Нидерландов в Вену; но он забрасывал свои сети шире и пытался переманить к себе из Рима Палестрину. Его придворным библиотекарем был нидерландец Гуго Блотиус.

В 1576 г. Клузиус посадил в дворцовых садах в Шёнбрунне и Лаксенбурге образцы красного конского каштана, которые посланник императора Давид Унгнад привез из Константинополя. Они были первыми конскими каштанами, выросшими на европейской почве. Картофель, завезенный в Европу из Америки испанцами, прибыл в Вену из Бельгии. Нидерландец Ожье Гислейн де Бусбек, который был членом придворной Венской академии и домашним учителем-наставником его сыновей, отправился в качестве его посланника в Константинополь и прислал оттуда в Вену старые рукописи и монеты; а среди растений, которые он привез из знаменитых византийских садов, были тюльпан и любимая Максимилианом сирень. Первый куст сирени из посаженных в Вене зацвел в мае 1569 г. в саду напротив дома Бусбека. Таким образом, равно как и другими способами, Максимилиан следовал предписанию греческих отцов: пусть расцветает сотня цветов. Он был согласен с Эразмом: Европа должна не превращаться в пепел, а расцвести.

А как насчет того, что угрожало и препятствовало процветанию в Нидерландах? В своей взволнованной переписке с Филиппом II Максимилиан умолял своего двоюродного брата сделать небольшие уступки протестантам, которые будут эффективно противодействовать риску возникновения мятежа и расколу его государств. О реакции Филиппа можно судить по выражениям того сообщения, которое он послал в Рим: «Таким образом, его святейшество может быть уверен, что я скорее потеряю все свои территории и пожертвую своей жизнью сто раз, чем допущу хотя бы малейшее ухудшение религии и божественной литургии. Не имею ни мыслей, ни желания быть правителем еретиков. Я постараюсь уладить религиозные распри в Нидерландах, не прибегая по возможности к оружию. Но если я не смогу, не прибегая к оружию, наладить там все по своему желанию, я полон решимости взяться за оружие». Проявляя заботу о спасении своего двоюродного брата, Филипп отправил к нему ученого-богослова Гало, который последовал за ним по пятам из Вены в Регенсбург. Эти двое двоюродных братьев, столь разительно отличавшихся по характеру, заботились о политике друг друга в отношении спасения христианства и мира, хотя их ближайшей проблемой было то, сделает ли их проводимая ими политика на данный момент партнерами или врагами.

По этой причине – если не по какой другой – обзор Европы и Священной Римской империи будет неполным без описания в общих чертах характера Филиппа II. Этот сын Карла V был живым воплощением политики Испании, ее озабоченности религией и ее желания править, которое и способствовало погружению Европы в Тридцатилетнюю войну. В нем также были черты, которые сделали значительный вклад в формирование контрреформаторской Европы. «Испанскость» была важной составной частью католической Европы, которая была сформирована маньеризмом, барокко и гуманизмом контрреформации и оставалась таковой до 1918 г. В своем самом впечатляющем и характерном виде она выявляется в личности Rey del mundo Филиппа II, короля мира.

Leyenda negra сделала из Филиппа II монстра, хотя в самой Испании его ценят и им восхищаются даже те, кто отвергает монархию. Филипп не научился, как его двоюродный брат, говорить на семи языках. Он говорил только по-испански, то есть на кастильском, и когда он писал, то делал орфографические ошибки; он знал немного латынь и французский, но недостаточно, чтобы говорить на них уверенно. Вина за такой недостаток образования лежит на его домашнем учителе Хуане Мартинесе. Карл V хотел нанять Viglio – известного фламандского гуманиста, но тот отказался.

Однако не следует думать, что Филипп вырос ограниченным человеком. В его свите всегда были церковники, находившиеся под подозрением в ереси; сам он читал труды Эразма и был впечатлен полотнами Иеронима Босха, которые с точки зрения церкви были в крайней степени сомнительными. Интеллектуальная узость и слепая приверженность штампам, свойственная XIX в., были чужды его натуре. Его наследственная суровость имела иные корни.

Будучи молодым человеком, он увлекался спортом, охотой и танцами. Он мог проявлять большую нежность к своим дочерям-подросткам, о чем нам известно из переписки, обнаруженной в 1867 г. бельгийским историком Гашаром в архивах Турина. Публикация этих писем в 1884 г. произвела сенсацию. В характере Филиппа выявились такие черты, которые никто (даже представители определенных кругов XIX в., которые считали себя передовыми) и не подозревал в таком «монстре». Филипп следовал священным предписаниям своего отца буквально. Его социальное законодательство, например, посредством которого он пытался защитить рабочую силу в Южной Америке, звучит поразительно современно[36].

Филипп считал себя ответственным за духовное и физическое благополучие двадцати стран. Именно это чувство ответственности приковывало его к письменному столу, за которым он проводил восемь часов в день, и превращало его в rey burocrata – первого человека, как пишет один автор, «который попытался проложить для мира курс, сидя за письменным столом» (Александр фон Ранда). Бывало, он засыпал за работой, и утром его так и находили.

Но король не имел права спать или облегчать себе жизнь. Филипп симпатизировал Терезе Авильской и сочувствовал ее попытке пробудить Испанию от апатии срочным предупреждением: «Выходите из спячки, мир в огне!» Папский нунций хотел упрятать ее в тюрьму как сумасшедшую. Но Филипп оказал ему сопротивление и взял ее под свою защиту. Он оставил спорт и любимые забавы юности, но сохранил любовь к искусству, музыке и живописи. В годы его правления была учреждена первая в Испании академия наук. Разработанная им система для библиотеки Эскориала (которая была открыта для всех, кто мог извлечь из нее пользу) стала образцом для будущих библиотекарей, и это именно он завел практику требовать депозит за каждую недавно опубликованную книгу. Знаменитый ботанический сад, который и по сей день носит его имя, был создан под его руководством, так как он страстно любил цветы. Возможно, он никогда столь многословно не задавал себе вопрос, как правильно выращивать людей, но его ответ записан в труде всей его жизни: сохраняя по возможности максимально плотный контроль и действуя только из интересов глубочайшей заботы о духовном благополучии подданных. Оба этих принципа накладывали чрезмерное напряжение и на короля, и на его подданных. Филипп видел себя в первую и последнюю очередь слугой своих народов. Как он инструктировал одного из своих вице-королей: «Не народ существует для правителя, а правитель – для народа. Он должен трудиться для народа, вверенного под его ответственность, заботиться о его спокойствии и мире, внедрять в его жизнь порядок и справедливость. Это его первейшая и наиглавнейшая обязанность, за выполнение которой ему однажды придется давать отчет». Днем и ночью мысли Филиппа были заняты этим отчетом, который ему придется давать и в Судный день, и перед своим отцом, живое присутствие которого он ощущал рядом с собой. Одним из пунктов, завещанных ему Карлом V, было огромное бремя долга. «Si no falta el dinero» («Если нет нехватки в деньгах») стало одной из самых характерных фраз Филиппа II, что делало тем более обязательным подвергать все доскональному и тщательному королевскому контролю. К концу его правления правительство Испанской всемирной империи было поделено на двенадцать больших советов с королем во главе. Внутри советов приветствовалась и свободно звучала критика. Но все решения принимал король в одиночку. Особенно важными были Государственный совет (который занимался иностранными делами и другими крупными вопросами) и Совет по делам Индий. Филипп ожидал от своих слуг полной объективности и беспристрастности вплоть до исключения всех личных соображений. Своим представителям он приказывал выполнять свои указания буквально и предпочитал, чтобы они не знали о деятельности друг друга.

«Я принял решение пожертвовать собственные плоть и кровь Богу, так как я ставлю службу Ему и всеобщему благу выше всех человеческих соображений». Именно в таком свете Филипп видел принесение в жертву своего сына Дона Карлоса, которого он считал опасным для государства и для всех своих подданных. Филипп был готов стать Авраамом для своего сына Исаака[37].

Филипп чувствовал личную ответственность за всех своих подданных – прошлых, нынешних и будущих, фактически за всех европейцев, не исключая и богемцев. Всех нужно было спасти от осуждения на Судном дне. Несмотря на свое шаткое здоровье и хроническую нехватку денег, Филипп прилагал большие усилия к тому, чтобы скупить как можно больше реликвий немецких святых, чтобы держать их в недосягаемости для рук реформаторов, для которых они были всего лишь костями. Семь тысяч таких реликвий, доставленных в тщательно опечатанных сундуках, были привезены в Эскориал. Филипп любил приходить и смотреть на них, убеждая себя, что любой, кто таким образом владеет прошлым Германии, делает ставку в сражении за ее будущее. Католические территории Германии будут отвоеваны испанскими солдатами. Разве не хвастался испанский поэт Рамон де Бастеррас, что «мир был лесом испанских копий»? Оградительную испанскую молитву следовало обратить к небесам, чтобы спасти мир от опасности уничтожения – опасности, вызванной физическими нападениями новаторов на церкви. «Не могу выразить, – пишет Филипп кардиналу Гранвелле, – с какой болью я переживаю разграбление и разрушение церквей во Фландрии; никакая личная потеря не может сравниться с горем, причиненным малейшим оскорблением или неуважением по отношению к нашему Всевышнему и Его изображениям, честь и службу которому я ставлю превыше всего в этой жизни».

Король Филипп послал своего единокровного брата Дона Хуана Австрийского – победителя турок в морском сражении при Лепанто в 1572 г. – подавить мятежные Нидерланды. Дон Хуан имел в своем распоряжении шесть тысяч испанцев, четыре тысячи французов (экипированных Гизами), две тысячи валлонцев и две тысячи лотарингцев. В битве при Жамблу в 1578 г. его войска вступили в бой, идя за крестом и под знаменами с девизом: «In hoc signo vici turcos, in hoc vincam haereticos» («Под этим знаменем я разбил турок, и под этим знаменем я разгромлю еретиков»). Дон Хуан не был ни идеологом, ни политиком. «У меня нет желания быть политиком, я полководец, ищущий войну». Эта война на самом деле стоила ему жизни – не на поле брани, а от болезни, которой он заразился, когда посетил заболевших солдат. Его тело пришлось тайно переправлять в Испанию, разрезав на четыре части; Филипп похоронил его в Эскориале.

Работа по строительству монастыря-дворца Эскориала началась, когда завершался Тридентский собор (1563). Филипп хотел, чтобы Эскориал был зримым и мощным центром испанского могущества и испанской преданности долгу. Он должен был принять кости его отца, перевезенные по приказу Филиппа из Сан-Юсте, и гробы его испанских предков. Эти собранные вместе останки его святых праотцев, европейских святых, должны были излучать из Эскориала очищающее воздействие во благо мятежной и охваченной ересью Европы (и не в последнюю очередь во благо самой Испании). Заточенный с монахами в Эскориале вместе со своими книгами и культурными ценностями, Филипп в своих садах вел наблюдения и ждал прихода католического возрождения Европы. Эскориал был первым настоящим центром контрреформации. И если Рим был вторым, то благодаря трудам другого испанца – Игнатия Лойолы. Когда венским Габсбургам удалось возвратить мир в свои католические провинции, они построили свой собственный Эскориал за воротами Вены в Клостернойбурге, который когда-то был владением Бабенбергов.

В 1576 г. Франсиско де Санде – испанский губернатор Филиппин – предложил королю начать завоевание Китая. Королевский совет пришел к мнению, что огромные размеры Китая делают идеи крестового похода такого рода пустой фантазией, и в своем ответе этому великому воину Филипп пошел на компромисс: «Мне кажется, что в настоящий момент мы не можем сделать больше, чем стремиться установить дружеские отношения с Китаем». В таком же духе он написал императору Мин Чжэнь-цзуну, подписавшись всеми своими титулами вплоть до эрцгерцога Австрийского, графа Габсбургского, Фландрского и Тирольского (1580). В 1583 г. губернатор Манилы снова предложил завоевать Китай, утверждая, что здесь перспектива лучше, чем у фламандской войны.

Перед Испанией стоял выбор: вести войну в Европе и строить мировую империю, которая вышла бы за пределы Филиппин до Китая и Японии. Филипп проявил большой интерес, особенно после объединения Испании с Португалией (что, как замечает Людвиг Пфандль, сделало всю Испанию «вторым Эскориалом»), к планам создания всемирного торгового и таможенного союза. Торговля и плавание в открытом море за пределами территориальных вод оказались бы под охраной и регламентацией испанского и португальского флотов, базирующихся в испанских и португальских портах. Немецкие «капиталисты» должны были при этом играть ведущую роль. (Именно Филипп дал Фуггерам и Вельзерам монополию на торговлю специями в Карибском море.) В 1584 г. в Мадрид прибыли японские послы. В 1585 г. в интересах поддержания мира Филипп запретил все несанкционированные миссионерские экспедиции в Китай. Мы прекрасно знаем, какой длительный вред был нанесен в Китае после ликвидации первой героической иезуитской миссии совершенно неправильной миссионерской деятельностью, служившей мощным политическим и экономическим интересам. Филипп запретил использовать слово «конкиста» в Испанской Америке. Америку нужно было завоевывать не в крестовых походах или в ходе конкисты, а путем отправки миссий и доброго позитивного управления, через испанские школы и университеты.

Несмотря на огромные возможности, которые, казалось, открывались на других континентах[38], Испания предпочла сосредоточить всю свою мощь на Европе. Одним фактором, определившим решение остаться в Европе, было долгое и бесплодное соперничество Филиппа с Англией Елизаветы I. Моря уже кишели английскими кораблями, которые были собственностью аристократов и крупных лондонских торговцев и совершали «пиратские» нападения на испанские корабли везде, где только встречались с ними – будь то в американских водах, у побережья Фландрии или в Ла-Манше. Филипп выступал за свободное плавание по морям, заявив в 1564 г. через Гусмана де Сильву – испанского посла в Лондоне, что это – «главный вопрос в отношении поддержания мира и дружбы с Англией». Растущие успехи английских пиратов привели в конечном итоге Филиппа к плану испанского вторжения в Англию и разгрому Армады.

Однако Испания видела себя в первую очередь континентальной державой. Шаг за шагом Европа должна была быть завоевана для церкви. Филипп II смотрел на Прагу, где поселился новый император Рудольф II (1576–1612) – сын его сестры Марии. Не один год письма курсировали между Мадридом и Прагой, пока Филипп с неугасимым терпением обхаживал Рудольфа от имени своей дочери Изабеллы. Наконец, лишь за год до смерти Филиппа был устроен брак между Изабеллой и братом Рудольфа Альбертом. Как часть сделки Нидерланды были объявлены «независимыми», а Альберт стал их регентом. Сам Рудольф всю свою жизнь оставался холостяком, как и многие из его друзей-художников. Пока тянулось его долгое правление, он становился все более и более некомпетентен как правитель. Он чах на глазах и, казалось, был готов позволить порочности мира идти своим порочным путем, как будто существовали недоброжелательные звезды, чье решение человек не мог изменить. Авторитет императора и дома Габсбургов резко упал. У Рудольфа не было ни воли, ни власти, чтобы решать стоявшие перед ним задачи. Он не сделал ничего, чтобы держать государства, и прежде всего высшую знать, в определенных рамках. Он был не того калибра, чтобы сражаться с турками или предпринимать какие-либо действия против протестантов или католиков. Он был слишком слаб, чтобы противостоять своим братьям и близким родственникам, которые хотели низложить его. Когда Рудольф II умер в 1612 г., Европа уже готовилась к большому конфликту, который разразился всего семь лет спустя и превратился в Тридцатилетнюю войну.

Бессилие императора Рудольфа II имеет много граней. Времена были уже не те, что прежде. Только теперь стало очевидно, что стояло за революцией Лютера, Крестьянскими войнами и возвышением сословий, а именно: люди искали новые формы и новые пути, и они это делали потому, что больше не могли найти свой путь в старом Божьем миропорядке или среди старого порядка Бога-Короля, императоров и королей. Изобразительное искусство и гуманитарные науки вообще быстро подхватили этот устрашающий факт и начали распространять его. Существует «картина-головоломка», которая на первый взгляд кажется состоящей из случайных линий и мазков, но, поставленная под определенным углом и поднятая на уровень глаз, открывает скрытый среди пятен и завитков «портрет» Карла V, Фердинанда I, папы Павла III и Франциска I. Автором этой «ликвидации» высочайших держав христианского мира был Эрхард Шён. Его картина была нарисована приблизительно в 1535 г. Приблизительно в 1630 г. другой художник, Дезидерио Монсуq, который родился в 1593 г. в старом имперском городе Метце, нарисовал «Взорвавшуюся церковь». Для многих европейцев того времени и не в меньшей степени тех, кто жил на территории империи, все церкви взрывались или уже давно разорвались на части: таково было убеждение, например, таких людей, как Себастьян Франк и Парацельс.

Г.Р. Хоке замечает, что «художников, живших между 1520 и 1650 гг., как и тех, которые родились между 1880 и 1890 гг., преследовали видения конца всего сущего». Далее он напоминает нам, что уже Леонардо с устрашающей точностью рисовал апокалиптические картины Всемирного потопа и других катаклизмов, связанных с концом света. Есть тревожно-современное полотно Дюрера «Сон», на котором изображено грибовидное облако атомного взрыва. Определенно манерный, почти абстрактный «Всемирный потоп» Рафаэля среди фресок в галерее Ватикана был нарисован до 1520 г. «Создается впечатление, – пишет Хоке, – что люди были не только мучимы тревогой, но и находились в состоянии полного замешательства». Эти страх и непонимание «самым потрясающим образом выражены на лицах проклятых на фреске Микеланджело „Страшный суд“».

Оглядываясь назад на катастрофы и самонанесенные раны Тридцатилетней войны, великий немецкий поэт эпохи барокко Андреас Грифиус писал:

Die Herrlichkeit der Erden

Muss Rauch und Asche werden.

Was wir fьr ewig schдtzen

Wird al sein leichter Traum vergehen.

Великолепие нашего земного дома

Пылью и пеплом должно стать.

То, что мы считаем вечным сокровищем,

Проходит, как приятный сон.

Император Рудольф II имел дело с внешним миром – восстаниями, петициями и требованиями, которые давили на него со всех сторон, – следующим образом: он заперся в своем замке в Праге и отказывался обо всем этом слышать. Он был человеком чувствительным, глубоко интересующимся искусством и науками. Процесс распада зашел так далеко и глубоко в Европе, что ему, вполне возможно, приходило в голову, что вся эта бешеная активность в лабиринте, в безвыходных коридорах которого Бог и человек навсегда заперли друг друга, была просто детской забавой. Пассивность не защищала императора от неприятностей. Первой проблемой было начало контрреформации в Нижней Австрии – стране, взбаламученной крестьянскими восстаниями и турецкой угрозой. Когда правитель Нижней Австрии умер, брат императора эрцгерцог Маттиас попытался объединить австрийских Габсбургов в действиях против пассивного императора в Праге. Тринадцатилетняя война с турками завершилась в 1606 г. заключением мирного договора, который оставил последователям императора два венгерских графства Вайцен и Ноград, а туркам – Эрлау и Каницу и военную контрибуцию. Но у этого мира была и позитивная сторона, потому что он означал, что империя и Габсбурги могут пережить последовавшие ужасные годы, так как их руки уже не связаны на востоке турками.

Открытая вражда между императором и его братом – Brudezwist in Habsburg – использовалась в своих целях государствами Венгрии, Австрии и Богемии; они вышли победителями в первую очередь над императором и, как оказалось, над Маттиасом тоже. В 1608 г. венгерские государства избрали Маттиаса своим королем, и в том же году Рудольф уступил ему Моравию. В 1609 г. император был вынужден написать письмо его величества, в котором были сделаны такие далекоидущие уступки богемским государствам, пронизанным протестантизмом, что в них установилась своя собственная власть. В 1611 г., за год до своей смерти, императору пришлось принять коронацию своего брата королем Богемии. Некоторые из его сторонников ожидали от Маттиаса огромного взрыва активности, но он остался на самом деле пленником сословий. За семь лет своего императорского правления (20 января 1612 г. – 20 марта 1619 г.) Маттиас так и не стал эффективным правителем даже своих собственных территорий. В империи ему противостояли и союз протестантских князей, и Католическая лига, возглавляемая большим соперником Вены – герцогом Баварским. Фердинанд во Внутренней Австрии был коронован королем Богемии и признан Венгерским сеймом как король Венгрии при жизни Маттиаса. Этот Фердинанд II, который был императором во время Тридцатилетней войны, помимо прочих насущных проблем в империи и своих собственных наследных владениях, должен был заплатить Филиппу III за признание его королем Богемии, передав испанским Габсбургам возвратное право над семейными владениями на левом берегу Рейна.

Именно испанцы толкнули ослабевших Габсбургов в Праге и Вене в Тридцатилетнюю войну. Прагу этого времени невозможно представить себе без испанской партии и испанизированных чехов. Хуан Борха, назначенный испанским послом при дворе Рудольфа в 1578 г., имел чешскую невестку; его интерес к Восточной Европе был настолько велик, что он поручил Фробену из Базеля напечатать небольшой латино-испано-чешский словарь для испанской колонии в Праге. Он также внимательно наблюдал за императором и сообщал в Мадрид об отсутствии у него решимости, его приступах меланхолии и ночных кошмарах, которые неоднократно заставляли его звать своих камердинеров. В первом поколении испанизированных чехов был Вратислав из Пернштейна, о смерти которого неподалеку от Линца в 1592 г. горевали в Испании, как о смерти испанского гранда. Его прекрасная дочь Поликсена вышла замуж за Вилема из Рожмберка (Розенберга) – главу одного из богатейших домов в Европе, который был представителем Габсбургов в Польше и сам оспаривал польскую корону. Вторым браком Поликсена вышла замуж в 1603 г. за Зденека Войтеха из Лобковиц (Лобковича), который с 1599 г. был канцлером короля Богемии. Лобкович был частым гостем в Италии и Испании и несколько раз выступал в роли особого посланника императора в Мадриде. Его брак выделял его как лидера испанской группы в Богемии, а его замок в Роуднице стал центром испанского культурного, религиозного и политического влияния; его испанская библиотека и по сей день находится в замке.

На заре нового века, казалось, рушились даже самые базовые основы европейского порядка, в то время как император Рудольф чах в Пражском замке. Снова активно зашевелились мысли о возвращении испанского лидирующего положения в доме Габсбургов и о том, что Филипп III – слабый преемник Филиппа II – может стать королем Богемии. К моменту восшествия на Святейший престол папы Климента VIII (1592–1605) даже в Риме были люди, готовые рассматривать испанца в качестве кандидата на императорскую корону. Трое выдающихся послов в Праге – Сан-Клементе, Суньига и Оньяте – отвечали за то, чтобы привести борьбу за империю в исторический мейнстрим XVII в. Гильен де Сан-Клементе, присутствие которого приветствовали испанизированные чехи, стал центром испанской партии в Праге. Когда пришла весть, что он умирает, Мадрид немедленно отправил ему на замену Суньигу. Бальтазар Суньига был опытным дипломатом, который интересовался делами империи в целом. В его круг входили Лобкович, его жена Поликсена, другие представители чешской знати, особенно Карел Лихтенштейн – бывший член Богемского братства, обращенный в католицизм.

В своей решимости спасти Богемию для Испании любой ценой Суньига встал на сторону Маттиаса против Рудольфа (которой был фанатичным противником испанцев). Амброджо Спинола – богатый миланец и доброволец-командующий испанской армии в Нидерландах – даже предложил, чтобы Филипп III объявил себя преемником Рудольфа в Богемии. Суньига создал внутри империи Католическую лигу (в своих отчетах в Мадрид он проводит резкое различие между землями австрийских Габсбургов – Австрией, Богемией, Венгрией – и частями империи, где власть императора была всего лишь номинальной). После восьми лет на своем посту в Праге Суньига вернулся в Мадрид. Как член Государственного совета он вскоре стал важной фигурой в испанской внешней политике. Одной из целей этой политики было превратить Священный союз католических князей в инструмент для продвижения планов Испании в империи. Преемником Суньиги в Праге стал Оньяте, одержимый идеей расширения и укрепления власти Испании, хотя для него у власти Испании было другое лицо, чем для Карла V или даже Филиппа II. Именно Оньяте инициировал диспут по поводу Богемии, который стал непосредственной причиной Тридцатилетней войны.

Рудольф II, вероятно, считал превосходящую мощь Испании и ее союзников серьезной угрозой «своей» Богемии. Эти силовые политики и их подручные – лидеры милитаристской религиозно-политической партии, прекрасно сознающие ее цели, наполняли его самыми худшими предчувствиями. Его реакция на угрозу начала большой войны – первой европейской войны (как справедливо назвали Тридцатилетнюю войну) была аналогична реакции древнеримского императора Адриана, который попытался построить вокруг себя мир, представлявший собой гармонию противоположностей – discordia concors. Как замечает О. Шюрер, Рудольф своей целью ставил «интеллектуально-политическое примирение „несоизмеримого“ в своей империи, находившейся под угрозой». Рудольф знал, что живет в плюралистской Европе (плюралистской по национальности, религии, религиозной конфессии, расе и т. д.), но надеялся, что она может найти преобладающее единство в интеллектуальном примирении всех своих противоположностей.

Прага Рудольфа была во многом аналогом Англии Елизаветы и Парижа Медичи, как написал Шюрер. Но Прага находилась под сильнейшим давлением, так как в Праге собирались все силы «революции» и «контрреволюции» из Рима, Мадрида, Виттенберга, Женевы (город Кальвина), Мюнхена и Вены, готовившиеся к большой битве. Рудольфу было двадцать четыре года, когда он приехал в Прагу; и она стала мила его сердцу. Будучи мечтателем по натуре, он создал там для себя мир искусства, полный тайн, как противоядие от однообразной реальности. В первые годы своей жизни в Праге он еще получал удовольствие от сверкающих празднеств при дворе. В его hofkapelle у него были итальянцы, немцы и знаменитые нидерландцы. Приятная музыка успокаивала и расслабляла императора, который ощущал витающее в воздухе убийство. Живопись тоже была утешением – отсюда и его коллекции полотен Дюрера и Брейгеля, и назначение непристойного художника Джузеппе Арчимбольдо имперским графом. Рудольф привозил в Прагу художников со всей Европы, однако ни одного – из ненавидимой им Испании. Он также собрал у себя многих знаменитых ремесленников, изготовителей медалей, коллекционеров и портретистов и заложил основы нескольких обширных коллекций. У него также была склонность к «чудесам», и он посылал своего придворного художника Савери в Тироль для зарисовок гротескных горных форм. Рудольф хотел, чтобы все чудеса мира были собраны в Праге, чтобы держать на расстоянии страх, смерть и уничтожение.

Там, где другие державы посылали шпионов собирать политические и военные разведсведения, Рудольфа заботили только поиски великих произведений искусства. Сознавая приближение бури мятежей, которая со времени своего первого шторма в 1525 г. уничтожила столь много бесценного, он был полон решимости спасти все, что сможет, для своих сокровищниц. Приобретение произведений искусства казалось на самом деле величайшим стимулом для его слабеющих сил, и он мог вести длительные переговоры с Нюрнбергом на предмет покупки полотна Дюрера «Поклонение Святой Троице». В 1601 г. крепкие мужчины действительно пронесли дюреровскую картину «Праздник венков из роз», подвешенную на шестах, из Венеции через Альпы в Прагу, чтобы не повредить ее. Художники, которых Рудольф собрал вокруг себя, стали его наперсниками. Привилегия, дарованная гильдии художников в Праге 27 апреля 1595 г., гласит, что в будущем их работу следует квалифицировать не как «ремесленную», а как «искусство художника» (malkunst). Сам император любил работать руками, например резчиком по камню. Требующая точности и художественного вкуса ручная работа была средством обуздания его распыляющихся мыслей. В произведениях искусства и природе он искал средства, которых больше не мог найти в церквях или в мире власти. Его сильный интерес к естественным наукам связывает его с людьми других исторических периодов, в которых научные знания были призваны заполнить ужасный вакуум, оставшийся после гибели предыдущей веры.

В бегстве от смерти и безумия (хотя безумие и овладело им в конечном итоге) Рудольф погружался в естественные науки, особенно изучение звезд. Он привез в Прагу Тихо Браге и по его рекомендации назначил Иоганна Кеплера придворным астрономом. «Рудольфинские таблицы» Кеплера, составленные в Праге, посвящены императору. Кеплер, мать которого подвергалась преследованиям как ведьма, в 1608 г. составил гороскоп Альбрехта фон Вальдшейна, иначе известного как Валленштейн: это было напоминанием, что граница между астрологией и астрономией не четче, чем между химией и алхимией. В роли нового «Гермеса Трисмегиста» император создал фактически академию алхимии. Мрачные фигуры, такие как поляк Михал Сендивой и английский доктор Ди, стали близкими ему людьми. В католических и испанизированных чешских кругах на эту компанию смотрели с глубочайшим недоверием.

Мы не должны не придавать значения патологическим чертам характера этого императора-Вертумна. (Арчимбольдо нарисовал Рудольфа в образе Вертумна – бога осени и изменений.) Он был очень чувствителен к тому, что носилось в воздухе, – к запаху горелого, трупов… его прекрасная Прага была разграблена и обращена в пепел; мир старой Европы, богатый образами, был обречен на смерть. То, каким образом те сокровища Рудольфа, которые уцелели после шведов и других грабителей, были окончательно уничтожены в конце XVIII в., символично для конца старой империи, который Рудольф уже предвидел заранее. По приказу императора Иосифа II Пражский замок был превращен в 1781 г. в артиллерийские казармы. Подвалы, выдолбленные в скалах, понадобились для того, чтобы превратить их в защищенные от взрыва пороховые погреба. Артиллерийские офицеры, обыскивавшие подвалы с похвальными рвением и добросовестностью, обнаружили в них одну за другой кучи сокровищ Рудольфа; многие из них были повреждены, когда их поспешно вывозили оттуда, так как канонада прусских орудий вызвала страх, что город будет разграблен. 13 и 14 мая 1782 г. этот «хлам», включая бюсты, вазы, статуи, «языческие изображения», резные предметы – деревянные и из слоновой кости, скульптуры, старые музыкальные инструменты и доспехи, был выставлен на публичный аукцион.

«Драгоценные камни, распиханные по маленьким коробочкам, были внесены в список просто по цвету, например, лазурит как голубой камень, хризопраз как зеленый, топаз как желтый – и все они были обозначены просто как „камни“. Золотые и серебряные печати и восковые оттиски были сорваны с официальных документов и шли отдельно в гроссбухе, а хартии и привилегии были выставлены на продажу как пергамент и старые бумаги…»

Статуя Илионея, потерявшая в подвале голову и руки и превратившаяся в неузнаваемый и крошащийся торс, фигурировала в каталоге как «коленопреклоненная мужская фигура из белого мрамора с оторванной головой», а в другом описании – просто как «угловой мраморный камень», а копия Хайнца с полотна Корреджо «Леда» описана как «обнаженная женская фигура, которую щиплет злобный гусь»!

Статуя Илионея была куплена за 51 крейцер антикваром по фамилии Хелфер – крещеным евреем, который был известен под прозвищем Лаудон (его любимое выражение: так звали знаменитого генерала, который командовал армиями Марии Терезии). Стартовая цена была 50 крейцеров; когда Ханс фон Ахен купил ее для Рудольфа II в Риме, он заплатил за нее 34 тысячи дукатов. Хелфер продал ее за 4 гульдена каменщику по фамилии Мальницкий, вдова которого продала ее за 6 siebzehner венскому коллекционеру антиквариата по фамилии Барт; получив голову этой статуи, которая была прислана аукционерами гораздо позже, вдова Мальницкого открыла производство таких голов. В 1815 г. будущий Людвиг I Баварский увидел эту статую, когда приехал в Вену на конгресс, и купил ее за 6 тысяч дукатов, и таким образом эта статуя оказалась в Мюнхенской глиптотеке.

Окончательная судьба сокровищ Рудольфа II (несколько предметов нашли своих покупателей в Саксонии, Санкт-Петербурге и Вене) в прозаический, пуритански бюрократический век, испытывавший недостаток в изображениях и цвете, является символом всех иконоборческих восстаний против мира образов, цвета и форм, который был характерен для старой Европы. С этого опустошения внутреннего ландшафта людей, являющегося и ландшафтом души, начался период реформации; волну разрушений породило иконоборческое безумие радикальных баптистов и энтузиастов в Нидерландах, а также в лютеранских и кальвинистских государствах, солдаты которых принесли ее в другие страны, и ко времени правления Рудольфа II она поднялась уже на свой первый максимум. Потом пришла Тридцатилетняя война, которая на широких просторах империи уничтожила многое из того, что во Франции исчезло только в революцию, а в России – в период иконоборчества в первые годы большевизма. Барокко – последнее и самое продолжительное официальное выражение культуры Священной Римской империи, в некотором смысле единственное, которое она вообще имела, – представляет собой энергичную попытку, увенчавшуюся некоторыми большими достижениями, устранить разруху, которая охватила старый мир форм, и позитивно заместить ее. Истоки этой попытки можно обнаружить даже в разгар Тридцатилетней войны.

Глава 10

От великой войны к великому миру

В 1619 г. «зимний король» Фридрих электор палатин, которого богемские сословия избрали, не считаясь с домом Габсбургов, очистил Пражский собор от его произведений искусства, чтобы сделать его пригодным для проведения «очищенной» божественной службы согласно немецко-кальвинистсткому ритуалу. Его правление закончилось в следующем году после разгрома у Белой Горы 8 ноября 1620 г. На следующий день имперские войска были уже в городе. В торжественной процессии Доменико Руццола внес в собор портрет Богородицы, который он нашел в церкви, разграбленной протестантами в Страqконице в Южной Богемии. Эта сцена стала темой фрески в кармелитской церкви Санта-Мария-делла-Виттория в Риме, построенной в честь победы у Белой Горы и посвященной Святой Марии Победы – покровительнице победоносных армий контрреформаторской Европы.

Вечером 20 июня 1621 г. Прага стала свидетельницей религиозно-политической церемонии, которая вскоре была растиражирована на листовках, распространяемых по всей Европе протестантами и католиками с целью зафиксировать в умах людей это грандиозное зрелище. Сцена, в ходе которой огромные толпы монахов, священников и солдат выходили на площадь перед городской ратушей, напоминала процессию в праздник Тела и Крови Христовых (который победившая контрреформация ввела в завоеванных землях). На площади возвышался эшафот высотой три фута, готовый к тому, что на сцену выйдет смерть[39].

Католическое и протестантское духовенство оставалось с пленниками до самого последнего момента, подготавливая их к смерти. Солдаты полковника Валленштейна поддерживали в городе спокойствие. Первым поднялся на эшафот немец – граф Шлик «с веселым выражением лица», одетый в черный бархатный костюм и с книгой в руке. За ним последовали по очереди шестидесятилетний Венцель Будовец фрайхерр фон Будов, который был преданным членом Богемского братства, Криштоф Харант фрайхерр фон Польжиц и знаток искусства восьмидесятилетний Каспар Каплир, рыцарь из Сулевица, который с презрением не стал просить о помиловании, которое ему было обещано. После него вышел Дионис фон Чернин (представитель рода Чернин был последним министром иностранных дел, служившим Дунайской монархии), чей брат Герман со своего высокого балкона мог наблюдать, как хорошо и с каким достоинством тот встретил свою смерть. Затем по ступеням на эшафот взошел доктор Ессениус – анатом, врач и философ – в сопровождении всех четырех немецких проповедников. Перед казнью ему вырезали язык, потому что он «грешил» с его помощью, выступая в роли представителя сословий. Пока шли казни, император Фердинанд II находился в городе Мариацелле, где стоял на коленях перед алтарем Девы Марии, молясь за души казненных, с которыми он чувствовал себя связанным в communio sanctorum.

В 1936 г. молодой пуританин Альбер Камю ехал к себе домой во Францию из Праги через Вену. Барочная Прага произвела на него глубокое и неприятное впечатление. Вероятно, больше, чем вся эта пышность, его ранило дуновение смерти, всегда неотделимое от высокого барокко. В своей речи, с которой он выступил при получении своей Нобелевской премии в 1957 г. за два года до своей смерти, он призвал к полному запрету смертной казни: в битве со смертью люди должны встать плечо к плечу. Однако в барокко эта солидарность лежит в даровании и принятии смерти как общей судьбы человечества.

Эшафот, воздвигнутый в Праге в 1621 г., был маяком, возвестившим Тридцатилетнюю войну. Двадцать семь выдающихся людей встретили на нем свою смерть. За этим последовали конфискации земель, и немалая часть собственности отошла Лихтенштейну и Валленштейну. Вскоре Валленштейн построил себе новый дворец, в который толпами стекалась европейская знать, чтобы принять участие в его причудливых празднествах. Великолепные бронзовые статуи, стоявшие в саду, позднее были захвачены шведами и в настоящее время находятся на территории Дроттингхольмского барочного дворцового театра. Также в то время из Богемии потянулся большой поток эмигрантов. Богемцы – участники этой миграции нашли свой путь во Францию (где их название позднее стало обозначать беззаботное артистическое население Парижа XIX в., увековеченное в опере Пуччини), в Голландию, Бранденбург, Польшу, Скандинавию, Семиградье и Турцию[40]. В их числе был Амос Коменский, великий мыслитель и, наверное, величайший педагог-теоретик, когда-либо рождавшийся в Европе.

Церковь Святой Троицы в Пражском mala strana (малом граде), которая находилась в руках немецких лютеран, была передана в 1624 г. ордену босых кармелитов, и она теперь стала посвященной Марии Виктории. Вслед за этим примером по всей католической Европе стали возникать церкви, посвященные победе у Белой Горы. Из Италии, Испании и Нидерландов новые и старые религиозные ордены строем стекались в завоеванную Прагу – шотландские францисканцы (известные как ирландские), кармелиты, сервиты, капуцины, кириаки и театинцы. Выросла новая Прага, одновременно старая и новая, романизированно-богемская.

Злополучный указ Фердинанда о реституции от 6 марта 1629 г. следует рассматривать на фоне великой победы имперских вооруженных сил у Белой Горы, пражских казней, триумфа Католической лиги и собственного испанского склада ума Фердинанда, который требовал от него «восстановить» католицизм на его территориях и в империи. Эта попытка вернуться к территориальным религиозным границам, проложенным в 1552 и 1555 гг. (когда кальвинизм был исключен), привела протестантские территории империи в панику. Намеревался ли тогда император установить внушающую всем страх «всеобщую монархию»? Против этой опасности протестанты заключили союз со шведами, датчанами и французами – всеми врагами императора в христианском мире – и даже с турками. Тридцатилетняя война разразилась со всей силой разрушительного пожара и привела империю на край пропасти.

Несмотря на такое катастрофическое развитие событий, которое в умах многих людей вызвало, если реально не создало, глубокое отчуждение от империи, не следует забывать, что накануне великой войны в состоянии боевой готовности были и «интересы» сохранить империю.

Избрание и коронация императора Маттиаса во Франкфурте в 1612 г. изображены для нас в серии из четырнадцати эпизодов Иоганна Теодора де Бри.

В 1366 г. Карл IV удовлетворил просьбу города Франкфурта иметь копию Золотой буллы, запечатанной той же печатью, что и копии, подготовленные для электоров. Среди прочих положений булла устанавливала, что после смерти императора архиепископ Майнцский должен был пригласить других электоров во Франкфурт, чтобы они либо лично приехали в течение трех месяцев, либо прислали бы своих уполномоченных представителей. Электоры или их уполномоченные имели ограничения по конному эскорту – двести человек (и лишь пятьдесят из них должны быть вооружены); а горожане Франкфурта должны были взять на себя всю ответственность за их безопасность. Максимилиан II был избран и коронован во Франкфурте из-за внезапной смерти архиепископа Кёльнского, который по праву должен был руководить его коронацией в Ахене; это создало прецедент, и с той поры обе церемонии проходили во Франкфурте. Церемония избрания прошла в церкви Святого Варфоломея, где электоры сначала посетили мессу Святого Духа, во время которой они молились об озарении. Новый король римлян, стоявший на коленях у алтаря, был поднят на него электорами и провозглашен императором.

Последовали церемонии коронационного дня. Рано утром посланники из Нюрнберга и Ахена встретили электоров в соборе и передали им императорские символы власти, которые затем были положены в алтарном нефе. Электорымиряне пошли за королем, чтобы привести его в церковь, где у дверей его встречали духовные электоры. В ходе мессы (непосредственно перед Евангелием) король римлян принял коронационную присягу, поклявшись защищать церковь, гарантировать правосудие и быть тем, кем его провозглашал его титул, – «постоянным преумножителем империи» (auctor imperii, «allzeit Mehrer des Reichs»). Он также поклялся защищать вдов и сирот и почитать папу римского. Затем он был миропомазан по голове, шее, груди, правой руке и обеим кистям рук. Миропомазание сделало его императором и церковнослужителем (но в каком именно смысле – этот вопрос вызывает споры с XI в.). Войдя в алтарь, император был облачен в императорскую мантию и принял меч Карла Великого, кольцо, скипетр и державу. Трое архиепископов – Майнцский, Трирский и Кёльнский – затем возложили на его голову императорскую корону. После второй клятвы, подтверждающей обязанности императора перед церковью и империей, месса закончилась. Оставалась еще одна церемония – восхождение на трон Карла Великого, который был поставлен на возвышающийся помост в южном трансепте. Церемония закончилась гимном Te Deum. Затем император принял поздравления и добрые пожелания, посвятил в рыцарское звание новую группу людей и был зачислен двумя эмиссарами из капитула Ахена в каноники их собора.

После церемоний в соборе процессия отправилась в городскую ратушу Рёмер; при этом король римлян шел под «небесным балдахином», который несли над ним члены городского совета. Крупные государственные чиновники выполняли свои обязанности, электор от Саксонии как главный маршал подъехал к куче овса и набрал его в серебряную меру для коней императора, электор от Бранденбурга как гофмейстер держал наготове для императора серебряный кувшин с водой, тазик и полотенце. Это театральное действо, изображающее империю и ее величие, было праздником для народа. День коронации был временем для проведения народных карнавалов на старой рыночной площади и площади Рёмерберг. Будучи лордом-верховным наместником империи, электор палатин отправился на импровизированную кухню рядом с церковью Святого Николая; здесь императору подали на серебряном блюде ломоть мяса гигантского быка, жарящегося на вертеле. Электор от Богемии, исполняя свою роль главного дворецкого, предложил императору вина и воды в серебряных сосудах. Люди получили свою долю коронационного овса и мяса; на площади Рёмерберг из фонтана текло красное и белое вино.

На пиру по случаю коронации в Рёмерском Kaisersaal каждый из великих лордов сидел за отдельным столом; и если один из электоров отсутствовал, то его стол оставался пустым. Второстепенные владыки вместе с представителями городов Ахен, Франкфурт, Кёльн и Нюрнберг столовались в соседнем зале. Император сидел совершенно один. Вечером состоялся большой фейерверк, и в ходе этого шоу был подожжен искусственный замок на реке Майн, а ночное небо осветили многочисленные ракеты.

За коронацией императора Маттиаса, запечатленной для нас в картинах Иоганна Теодора де Бри и записях самого императора в его аккуратно заполненном дневнике, вскоре последовали такие фейерверки, которые устроили пожар во всей империи.

Формальности и ритуал, соблюденные при избрании и коронации, наводили на мысль о том, что ничего не изменилось, что император и церковь, Римская империя и Римская католическая церковь по-прежнему неразрывно связаны. Без этой конкретно церкви, без папы римского имела ли Римская империя какой-то смысл? Могла ли Священная Римская империя объявить себя «протестантской»? Доказательства по этой животрепещущей теме можно найти в монументальном трактате Monarchia S. Romani Imperii, написанном Мельхиором Гольдастом и вышедшем в трех томах в 1611–1614 гг. В первом томе, посвященном Иоганну Сигизмунду, маркграфу Бранденбургскому, князю-электору и великому казначею Священной Римской империи, герцогу Прусскому и т. д., бургграфу Нюрнбергскому, Гольдаст утверждает, что нынешняя борьба за величие империи есть реконструкция великих конфликтов прошлого. С одной стороны, он видит императора, королей, электоров, князей, а с другой – папу римского с его кардиналами и епископами. «Но император, – возражает он, – есть верховный епископ (imperator est pontifex maximus, как Константин Великий), император есть епископ и надсмотрщик над церковью в ее внешнем выражении» и как таковой обязан защищать и регламентировать церковь. Обязанностью императора является подавлять суеверные и идолопоклоннические злоупотребления, надзирать за нравственным поведением духовенства, наказывать церковников, которые не соответствуют своему званию, назначать и снимать церковнослужителей. Папа римский есть епископ в том, что касается внутренних дел церкви, и в этих вопросах император подчиняется папе; но во внешних делах церкви папа должен подчиняться императору. Он пишет, что бывшие папы являются свидетелями истинности его высказываний, но теперь – o tempora, o mores! – мать (церковь) задушила и пожрала первого рожденного ею сына – императора (приходит на ум картина Гойи, на которой изображен злобный патриарх, душащий своих сыновей на крепостном валу). Папы и другие духовные служители церкви больше не являются подданными императора, как во времена Геласия и Льва IV. Епископы перестали повиноваться императору: очевидец жалуется на Фридриха III и Максимилиана I. Курия бесстыдно утверждает, что папа есть абсолютный монарх на Земле, vicedeus, заместитель Бога. Так учат Беллармин и многие другие знатоки церковного права: «Стая, появившаяся прямо из ада, чтобы роиться над Европой».

Чтобы защитить Священную Римскую империю, достоинство и величие императора в христианском мире и церковь, Гольдаст призывает свидетелей из всех периодов христианской истории. Они варьируются от Агобарда Лионского и Хинкмара Реймсского до Иннокентия III, от Микеле Чезены до Энея Сильвия Пикколомини; они включают постановления церковных соборов в Констанце, Базеле и Пизе, защиту Пико делла Мираqндолой Савонаролы и многих итальянских и французских авторов, которые отвергли неумеренность папских притязаний. Работая над своим трактатом накануне большой войны, Гольдаст собрал мощный массив свидетельств, чтобы доказать миру, что чудовищное высокомерие папы римского представляет угрозу не только императору, но и всем правителям, светским и духовным, а также для всех людей, в равной степени светских и духовенства. Римский понтифик был уже не добрым пастухом, а рыскающим волком. Если бы не было римского императора, не было бы и папы. Если бы не было папы, Римская империя по-прежнему процветала бы. Гольдаст надеялся с помощью этого огромного массива документов, который был опубликован с разрешения императора, сплотить католические и другие государства, князей, ученых, духовенство и мирян Священной Римской империи для ее защиты. Tua res agitor, paries cum proximus ardet. (Все находятся под угрозой, когда в доме соседа пожар.) Виньетка на титульном листе первого тома изображает двуглавого орла, увенчанного имперской короной и с девизом сверху: Renovabitur – империя будет возрождена. Имперский орел сидит на новой ветви, выросшей из древесного пня. Мы постараемся правильно истолковать этот рисунок как поистине великое произведение само по себе, как проявление того уникального патриотизма, который, хоть и невидим и часто остается незамеченным, обеспечил целостность империи и на католических, и на протестантских территориях и пронес ее через все кризисы и катастрофы XVII и XVIII вв.; целью этого патриотизма было не государство, у него не было своей армии, он не взимал никаких налогов; это был союз государств, которые то вставали на сторону императора, то были его противниками – в самые свои лучшие моменты это были «император и империя» – и теперь над этим союзом висела угроза впасть в постоянное состояние войны, которая рано или поздно могла привести каждое государство к конфликту с остальными.

Два события имели такое исключительное значение, вместе определяя судьбу империи вплоть до Вестфальского мира, что они заслуживают особенного внимания: битва при Белой Горе, а также предварительные переговоры и Указ о реституции.

Первым звеном в цепи была Пражская дефенестрация; 23 мая 1618 г. представители сословий Богемии силой проложили себе путь в Пражский замок и выбросили из окна католических советников Фердинанда. Они упали более чем на пятьдесят футов в замковый ров; никто из них не погиб, хотя один из них получил серьезные травмы. Сенсационная весть о «крахе» правительства Фердинанда, распространившаяся по Европе на листовках, потрясла врагов и проникла в мысли друзей, как это было со штурмом Бастилии, который дал волю Французской революции: это стало символическим событием, воспламенившим «дерзость» мятежников в Праге и во всей Богемии. Богемские сословия избрали своим королем электора Фридриха V графа палатина и короновали его в соборе Святого Витта. За этим последовало «очищение» собора и других пражских церквей руками радикальных кальвинистов, которые прибыли в Прагу вместе с Фридрихом. Они выбросили на улицу все алтари, картины и статуи – и такой акт вандализма ужаснул даже лютеран. Королева Фридриха – гордая Елизавета Стюарт была против распятия на Карловом мосту «обнаженного купальщика», оскорбительного для ее глаз, и приказала убрать его; и тот был брошен во Влтаву.

На самом деле руководство борьбой за Богемию взяли на себя испанцы Суньига и, прежде всего, Оньяте, которого тогда называли «архитектором Большой войны». В определенных мадридских кругах возникла оппозиция их энергичной политике (люди вроде герцога Ферия – нового губернатора Милана – видели в плане окружения и уничтожения короля Богемии угрозу миру в Европе), но это только подстегивало их. Обе стороны вооружались для этого конфликта. Король Фридрих надеялся, что английская корона, английская церковь (он поддерживал связь с архиепископом аббатом Кентерберийским) и богатые английские купцы и аристократы обеспечат его деньгами, войсками и поддержкой. Яков I с интересом читал подпольные издания, которые обе стороны распространяли в Лондоне, но не делал почти ничего, чтобы помочь своему зятю. Он зашевелился лишь тогда, когда испанцы пригрозили вторжением в Палатинат, который Яков считал личной собственностью своей дочери. Представителю Фридриха в Лондоне – графу Ачазу Доне теперь стало легче собирать деньги; 17 тысяч фунтов, которые он собрал, были использованы на снаряжение экспедиционной армии, посланной в Роттердам. Король Яков, который был глубоко предан тому, что в наши дни мы назвали бы «делом консерваторов» в Европе, попытался выступить в роли посредника: через своих агентов – Фрэнсиса Недерсоула в Нидерландах и Генриха Уолтона в Вене – он предложил, чтобы Фридрих сохранил свой титул короля Богемии пожизненно, чтобы все привилегии знати были подтверждены, а страна была признана выборной монархией.

Однако Оньяте был полон решимости втянуть императора в войну. Мы видим, что Фердинанд говорит испанскому послу в Лондоне, что Фридрих «уже начинает чувствовать гнев Божий». Этот «гнев» был главным образом гневом Оньяте. В первой половине 1620 г. бюджет посольства Испании при императорском дворе возрос до 555 тысяч гульденов, и почти вся эта сумма была потрачена на оружие. В Англии опасались, что испанцы захватят Нюрнберг – главный источник финансирования богемских повстанцев. Богемская знать прекрасно понимала, что Испания представляет самую большую угрозу. Один из ее представителей, выступая с речью на пиру в честь турецкого посланника Мехмеда Аги и Бетлена Трансильванского (который прислал Фридриху кавалерийский отряд из восьми тысяч всадников), открыто заявил, что Габсбурги продали королевство Богемию Испании, превратив его свободу в рабство, а его свободных граждан – в рабов. Мятежники достаточно умело распространяли свою антииспанскую пропаганду по всей Европе в виде деревянных гравюр, на которых были изображены неиспанские города и регионы, где господствовали испанские крепости[41].

В лагере Фридриха царили отсутствие дисциплины, легкомыслие и алчность, и это так сильно удручило Иржи На-хота, который командовал двенадцатитысячной армией моравской знати, что он оставил свое войско в Западной Моравии.

В ночь с 7 на 8 ноября 1620 г. уставшая армия Фридриха, часть которой пришла из Нижней Австрии[42], вышла на равнину в пяти милях от Праги в месте, известном как Белая Гора, потому что оно находится выше самого города. Верховное командование было возложено на Турна, заместителями которого были двое других немецких иммигрантов – Анхальт и Гогенлоэ. Немецкие солдаты составляли костяк пехоты, а в кавалерии был сильный венгерский контингент.

У Фердинанда было лишь несколько немцев и чехов под его имперским знаменем; более трех четвертей его войска составляли итальянцы из Милана и Неаполя, «бургундские» французы из Лотарингии и Нидерландов и нидерландцы. Его главным военным капелланом был испанский монах-кармелит Доменико Руццола, который большую часть своих проповедей читал на французском и итальянском языках. Среди тех, кто его слушал, был молодой офицер императорской армии Рене Декарт, решающее видение к которому пришло однажды ночью в Ульме. Со своим картезианским порядком, основанным на французском разуме, он в свое время попытается посредством логичности и рационализма преодолеть хаос, сомнения и беспорядок, царившие в человеческом обществе. Войска немецкой Католической лиги, воевавшие на стороне императора, находились под командованием нидерландца Иоганна Церкласа фон Тилли. Имперское войско возглавлял Бюкуа, под началом которого служил Валленштейн.

Когда сражение началось, Фридрих был в Праге, где развлекал английских посланников Конвея и Вестона на одном из пиров, на которых алкогольные напитки текли рекой. Он поспешил явиться на поле битвы, но лишь для того, чтобы бежать с него, спасаясь от полного разгрома. Первым местом, где он нашел для себя прибежище, была Силезия.

Битва у Белой Горы имела серьезные последствия, сохранившиеся до наших дней. Император Фердинанд поступил с Богемией как со страной бунтовщиков, которую завоевало его войско. Пражские казни, католицизация страны и конфискация поместий мятежников уже были упомянуты. «Пересмотренная Конституция» от 10 мая 1627 г. превратила Богемию в наследные владения Габсбургов, управляемые Богемской канцелярией в Вене. Все Габсбурги до Иосифа II короновались королями Богемии в Праге. Сопротивление со стороны австрийских земель и австрийского протестантизма тоже было подавлено. Согласно жалованной грамоте, изданной в 1627–1628 гг., протестанты-землевладельцы получили выбор: стать католиками или эмигрировать. Так, именем Контрреформации император Фердинанд объединил земли Габсбургов в один огромный и впечатляющий силовой комплекс, результатом чего стала католическая барочная габсбургская Центральная Европа, простиравшаяся от Силезии до Габсбургской Венгрии и включавшая Богемию, Моравию и объединенные провинции Внутренней и Нижней Австрии. Конкретно «австрийская» сфера влияния, которая до 1918 г. глубоко вдавалась в польские и белорусские территории, в Семиградье, Румынию и католические земли на Балканах, была создана вооруженными силами императора, религиозными орденами контрреформации и восстановленными университетами[43], которые действовали согласованно с новой народной культурой, основанной на проповедях, зрелищах, музыке, церковных богослужениях и церковных праздниках.

В своих собственных владениях Фердинанд использовал победу у Белой Горы по максимуму. Он планировал объединить все земли, управляемые его домом, в неделимую и передаваемую по наследству монархию. В его отсутствие управление должна была осуществлять централизованная Geheimratscollegium, в подчинении которой были также и Богемия с Венгрией. Он разделил судебную канцелярию, сделав одну канцелярию для империи, а другую для Австрии. Он планировал, чтобы все его собственные владения находились под контролем централизованной бюрократии с единственным исключением – Тиролем и старыми наследными владениями в империи, которые получили отдельного губернатора в лице эрцгерцога Леопольда – младшего брата Фердинанда.

Возможно, по подсказке Ламорнани – своего испанского исповедника и советника, а также своей собственной императорской совести Фердинанд теперь поддался искушению активно продолжать рекатолизацию империи. 6 марта 1629 г. он опубликовал судьбоносный Указ о реституции, который фактически постановил, что церковные земли, присвоенные протестантскими князьями после заключения договора в Пассау (1552), должны быть возвращены в соответствии с Положением о сохранении церковных прав, которое было приложением к Аугсбургскому религиозному миру. Только те, кто признал Аугсбургскую конфессию (а это означало лютеран), имели право свободно исповедовать свою религию; все остальные религиозные вероисповедания, включая кальвинистов, должны были быть исключены. Император назначил своих уполномоченных с недвусмысленной целью осуществлять и обеспечивать исполнение указа.

Политическое значение этого указа наилучшим образом обобщил Репген: «Если росчерк пера должен был определять конфессиональный статус и право собственности на церковное имущество в двух архиепископствах и по крайней мере трех, вероятно, в семи и, наверное, даже в тринадцати епископствах, то неизбежно были затронуты жизненно важные политические интересы почти всех великих протестантских домов в империи; и повторное введение анклавов церковной собственности – это касалось более пятисот монашеских и других учреждений – было в некоторых регионах серьезной угрозой внутреннему развитию территориального суверенитета… не говоря уже о церковных и религиозных аспектах».

Эти протестантские территории, которые оставались нейтральными или являлись союзниками императора или Католической лиги, были вынуждены объединиться в сопротивлении. Этот указ представлял прямую угрозу архиепископствам Бремена и Магдебурга и епископствам Хальберштадта, Миндеан и Вердена; косвенно под угрозу попадали Любек, Ратцебург, Шверин и Каммин. Северогерманским протестантским князьям, возглавляемым королем Дании Кристианом IV[44], становилось все труднее сохранять свои позиции при Валленштейне, когда тот принялся проводить в жизнь имперскую политику возвращения утраченного. И в таких обстоятельствах король Швеции Густав Адольф предложил себя на роль спасителя империи с мыслью, что, в конечном счете, он может стать императором.

Альбрехт фон Вальдештейн – Валленштейн (родившийся в 1583 г.) принадлежал к «мелкой» протестантской знати Богемии. Его верность Фердинанду (1619–1620) заложила основы его состояния в земельной собственности, и Фердинанд дал ему титул князя Фридландского. Валленштейн был великим организатором; он из ничего создавал армии и управлял своими собственными поместьями на основе военной экономики, выступая в них в роли и министра армии, и военного министра. Валленштейн создал для императора армию, которой у него раньше никогда не было. Посредством оккупации и безжалостной эксплуатации вражеской территории война могла быть самоокупаемой. Так как война была предназначена для того, чтобы порождать новые войны, было важно участвовать в как можно меньшем количестве крупных сражений, так как они были слишком дорогостоящими.

«Провокацией» для шведского вторжения стало основание первого имперского немецкого флота и демонстрация имперской власти на балтийском побережье Германии. Оглядываясь назад на этот этап своей карьеры спустя годы, Густав Адольф заметил графу Акселю Оксеншерне, что «все дошло до такого состояния, что все войны, которые ведутся в Европе, перемешались и стали одной войной». Если Тридцатилетняя война была первой в Европе «мировой войной», то она также была, как мы вскоре увидим из пререканий по поводу мира в 1648 г., и первой гражданской войной европейских размеров.

Одним из жизненных интересов Испании было уменьшение угрозы ее торговле со стороны опасного соперничества с Нидерландами. Оливарес, который на практике контролировал внешнюю политику Испании, предложил заключить торговый договор, который прочно привязал бы ганзейские города к Испании и таким образом отрезал бы нидерландцев. Испания также хотела иметь военно-морскую базу и предпринимала шаги к тому, чтобы завладеть областью Восточная Фрисландия. Эти планы Испании на Балтике насторожили Валленштейна, который, вероятно, так и не узнал, что Испания, которую он считал такой чуждой по духу, скрывала его самых горячих поклонников. Однако с Мадридом его связывала оппозиция электору Баварии, вождю Католической лиги, который, в свою очередь, был врагом Вены и Мадрида.

Годы между 1626 и 1629-м открыли блестящие перспективы для Валленштейна и имперской власти. У Валленштейна был план: если Филипп IV отправит флот в Северное море, император приступит к созданию совместного австрийско-испанского флота на Балтике; затем эти два флота можно будет соединить каналом между Северным и Балтийским морями, который будет построен самим Валленштейном. Не было ничего нового в том, что государственный деятель из Богемии проявляет интерес к северу и северо-востоку. Оттокар основал Кёнигсберг, Карл IV был покровителем Ганзы и последним императором, посетившим северные регионы империи. Валленштейн фактически обдумывал создание одного единого торгового пространства, простирающегося от Дуная или Адриатики через Богемию и Силезию до Балтики. Ганзейские города хоть и были «хорошими верноподданными империи», не хотели брать на себя обязательства, которые подставили бы их под военный и политический удар. Сторонники империи хотели сделать своей военно-морской базой город Висмар, который в 1626 г. обрел военную независимость от своего собственного территориального правителя. В 1627 г. Валленштейн оккупировал Ютландию, в 1628-м он был назначен «Генералом Балтики и Северного моря», а в 1629-м получил герцогство Мекленбургское, которого его герцоги лишились за то, что встали на сторону Кристиана Датского.

Валленштейн хотел дать империи военно-морской флот. Но для этого ему нужна была помощь ганзейских городов, которые давно уже были слабыми и разобщенными. Когда это предложение прозвучало на декабрьской встрече 1627 г. представителей шести Вендских городов (Любек, Гамбург, Росток, Люнебург и Штральзунд) в Любеке, ответом был дружелюбно сформулированный отказ. Эти города не были готовы разориться ради кого-то. На это решение в какой-то степени повлияли антииспанские настроения. Ганзейские города пожаловались на дурное обращение с их моряками в испанских портах; не было также никакого желания видеть ганзейские города под испанской оккупацией. В 1628 г. на заседании ганзейского сейма в Любеке снова прозвучал отказ в ответ на требование кораблей со стороны императора. Провалившаяся попытка Валленштейна в Штральзунде на следующий год, которой помешала помощь, оказанная этому городу Данией и Швецией, решила судьбу имперских планов контролировать Балтику. Валленштейн, «имперский генерал Балтики и Северного моря», остался без флота на берегу. На Регенсбургском рейхстаге в июле 1630 г. католические князья, завидовавшие Валленштейну и императору, убедили Фердинанда уволить Валленштейна и сократить имперскую армию до сорока тысяч человек.

6 июля 1630 г. король Швеции Густав Адольф высадился с небольшой армией в Померании, якобы для контроля за соблюдением свободы лютеран, угрозу которой представлял Указ о реституции, а на самом деле для охраны Балтийского моря, которое к тому моменту стало фактически Шведским озером[45]. Густав Адольф был лишен всяких религиозных угрызений совести. Незадолго до своей высадки он спросил инфанта в Брюсселе, какова надежда на то, что Испания заключит торговый договор со Швецией. Филипп IV не хотел покидать своих польских союзников и отказался от этой инициативы. Венцы отнеслись к этому делу легко, отмахнувшись от Густава Адольфа, которого они прозвали «снежным королем», как «от еще одного маленького врага». Но Фердинанд тоже сделал серьезную ошибку, недооценив шведского короля. В 1631 г. Густав заключил договор с Францией, который гарантировал французские субсидии для его шведского войска, и с мрачной серьезностью начал опустошительные набеги, которые привели шведов к воротам Праги и Вены. Тревожный крик «Шведы идут!» вскоре стал более леденящим душу, чем «Kruzitьrken!».

То, что Швеция смогла войти в империю как воюющая сторона, произошло благодаря трагической самонадеянности Католической лиги. Протестантские князья не везде принимали Густава Адольфа с распростертыми объятиями. Несмотря на все, они по-прежнему ощущали себя частью империи, хотя события вызвали временный сбой преданности ей. Более того, такие правители, как электор Бранденбургский, вполне естественно, боялись, что шведы аннексируют территории, на которые они заявляли свои права (Померания и Пруссия). Событиями, которые заставили Бранденбург и Саксонию соединить свою судьбу с Густавом Адольфом, были захват Тилли и разграбление Магдебурга в мае 1631 г. – зверства, совершенные в ходе исполнения Указа о реституции. В сентябре того же года имперские войска потерпели сокрушительное поражение при Брейтенфельде под Лейпцигом. Это сражение знаменует поворотный пункт в Тридцатилетней войне. Густав немедленно начал оккупацию Южной Германии, а после битвы на реке Лех 15 апреля 1632 г. вошел в Мюнхен. В такой чрезвычайной ситуации Фердинанд призвал к себе Валленштейна и назначил его верховным главнокомандующим с почти безграничными полномочиями. Валленштейн изгнал саксонцев из Богемии, окопался в ожидании Густава Адольфа перед Нюрнбергом, а затем отогнал его в Саксонию. 16 ноября 1632 г. Густав был убит в битве при Лютцене, после чего Валленштейн стал заниматься политикой больше, чем войной. Он позволил шведам грабить земли католических князей, неоднократно вступал с ними в переговоры и строил заговор с целью свержения императора. История «Kцnig Ottokars Glьck und Ende» («Удача и конец короля Оттокара»), по-видимому, повторилась в карьере этого мелкого богемского дворянина, который стал одним из самых богатых, могущественных, внушающих страх и зависть людей в Европе[46]. Не казался невозможным такой поворот событий, что он станет королем Богемии, возможно, даже императором. Тем не менее его падение было неизбежным, и тайный суд, собравшийся в Вене, осудил его на смерть. Императору удалось уговорить основную массу офицеров армии Валленштейна нарушить данную ими клятву безусловного повиновения своему командующему, и 26 февраля 1634 г. Валленштейн был убит в Эгере. Командование имперскими войсками принял сын императора Фердинанд III. В сентябре 1634 г. шведы потерпели поражение у Нёрдлингена. В мае следующего года Иоганн Георг Саксонский и император заключили Пражский договор, под которым позднее подписались большинство протестантских князей. Следующей целью было создание сильной имперской армии и изгнание из империи иностранцев.

Это могло бы стать концом войны. Все ее участники, и не в меньшей степени шведы, уже устали от нее. Но кардинал Ришелье теперь принял решение о прямой интервенции. Он хотел увидеть императора и испанцев разгромленными и на коленях, но предпочел бы продолжать войну, субсидируя их врагов. Усталость шведов от сражений делала такой ход событий менее осуществимым, чем раньше, и 28 апреля 1635 г. он согласился вести войну вместе со шведами. 19 мая Ришелье объявил войну Испании и привлек Бернгарда Веймарского к командованию своей армией. Вступление французов в войну продлило ее еще на тринадцать лет. Регионами, больше всего пострадавшими от грабительских действий французов и шведов, были юго-западные части империи, Бавария, Богемия и наследные габсбургские земли. Продвижение шведов вдоль Дуная довело их почти до Вены.

Война стала более жестокой, как и люди, которые ее вели. Главной жертвой грабежей и убийств от рук озверевших банд солдатни было беззащитное крестьянство. Многие небольшие города были полностью разрушены. Литературные произведения, сочиненные на фоне Тридцатилетней войны, подхватывают жалобный крик и придают форму страданию и возмущению. Это прежде всего заметно в католической и протестантской лирической поэзии того периода, когда глубокий пессимизм боролся с почти отчаявшейся верой в Бога. То бедственное положение, в котором оказались жители империи в результате разнообразного насилия, совершенного над ними в ходе Тридцатилетней войны, донес до нашего поколения Бертольт Брехт в своей пьесе «Мамаша Кураж и ее дети». Пьеса Брехта основана на произведении великого Ганса Якоба Кристоффеля фон Гриммельсгаузена (1622–1676) Simplicius Simplicissimus, который изображал людей в их невзгодах и страданиях. В памятном эпизоде из этого романа перед безумцем встает видение – фигура императора, несущего мир и спасение разрушенному миру и несчастному человечеству.

Император Фердинанд III (1637–1657) прекрасно знал, что первый и последний долг императора – это заключать мир, сохранять мир, давать мир. В 1640 г. он созвал Регенсбургский рейхстаг – первый полноценный рейхстаг с 1613 г. На этом рейхстаге у представителей императора, наверное, был хороший шанс убедить немецких князей принять мир. Но агент Ришелье отец капуцин по имени Жозеф (урожденный Франсуа Леклер дю Трамбле, барон де Маффлие) умело посеял смятение среди немецких князей, стравив их друг с другом. Как сказал о нем Фердинанд, он пронес шляпы электоров во Францию под своим капюшоном. Одновременно с этим отец Жозеф был жестоким и беспринципным «реальным политиком» и духовным наставником высокородных дам (и в этом качестве он написал более одиннадцати сотен писем Антуанетте Орлеанской). За много лет до этого (в Меммингене в ноябре 1619 г.) Валленштейн по секрету рассказал ему о своей мечте основать свое собственное королевство в Германии и захватить Константинополь, когда-то бывший целью Максимилиана I и до 1917 г. русских царей.

Поэтому война продолжилась, хотя Бранденбург и Саксония заключили сепаратный мир со шведами. В последние годы войны Бавария как главная потерпевшая подвергалась страшному опустошению со стороны шведов и французов.

Наконец в 1648 г. этому пришел конец. Вестфальский мир, который завершил Тридцатилетнюю войну, определил политический и религиозный ландшафт Европы и империи до 1806 г. и после него в некоторых отношениях вплоть до Первой мировой войны.

На кардиналах Ришелье и Мазарини лежит большая доля вины за распад Священной Римской империи в Тридцатилетней войне. Но часть ответственности несут определенные священники (папы римские), которые покинули императора в тяжелой ситуации и оказали католикам империи либо минимальную поддержку, либо вообще никакой. Катастрофа в империи началась в то время, когда понтификом стал Павел V (1605–1621), руководивший завершением строительства собора Святого Петра. Этого папу из рода Боргезе занимали мечты о том, чтобы привести Россию к повиновению Риму (он поддерживал тесную связь с лжецарем Димитрием). Для империи у него, по-видимому, не было никакой политики.

После недолгого правления папы Григория XV (1621–1623) власть понтифика перешла к Урбану VIII (1623–1644), годы правления которого в основном совпали с периодом Тридцатилетней войны. Урожденный Маффео Барберини, он выбрал себе папское имя в честь французского папы, который призывал к Первому крестовому походу, и в первые годы своего папства вынашивал в основном свои собственные совершенно невыполнимые планы крестовых походов. Он приказал перевезти в Рим кости Матильды Тосканской – покровительницы Григория VII в его борьбе с Генрихом IV – и похоронить ее в соборе Святого Петра. 18 ноября 1626 г. он с полагающейся пышностью провел церемонию освящения собора Святого Петра, на строительство которого под руководством двадцати понтификов у церкви ушли почти два века. Всякий раз, когда агент Ришелье отец Жозеф приезжал в Рим, папа принимал его, устраивая трех– или четырехчасовую аудиенцию по крайней мере три раза в неделю. В 1628–1629 гг., когда вышел Указ о реституции, Рим показал миру свое двойное лицо: то, что было, очевидно, правильно для Франции (папа одобрял политику Ришелье по отношению к гугенотам), было правильно для Габсбургов лишь с оговорками. У этого папы, как пишет Репген, был на самом деле лишь один политический интерес – Папское государство и род Барберини. Католической лиге он не предложил ничего, кроме красивых слов. В глубине души он был настроен против Габсбургов и сомневался в отношении избрания Фердинанда III, которое он не принял как обязывающее. Он тратил огромные суммы на роскошные заведения для своих племянников и свои войны, но у него не было денег для Католической лиги.

Император и его богословы-католики с тревогой обсуждали главный вопрос: как далеко защитнику Римской церкви следует заходить, встречаясь с еретиками. Из указаний, которые Урбан VIII дал своему нунцию Рокки, явствует, что он был сторонником «замалчивания»: он будет соблюдать формальности, но никогда не примет, а также открыто и не отвергнет то, о чем император договорился с протестантами.

Некоторые думали, что Урбан может отлучить императора от церкви. Валленштейн считал, что случай для этого был весной 1632 г., когда шли переговоры с Иоганном Георгом Саксонским: «когда папа узнает, что императорский указ (о реституции) лишен юридической силы, император немедленно будет предан анафеме». На следующий год этот тщеславный и обидчивый папа посеял семена клеветы, которая занимает католиков и по сей день. Вообразив, что Галилео нанес ему личное оскорбление, он устроил старику суд в Риме и позволил инквизиции угрожать ему дыбой. Одним из результатов осуждения Галилео стала миграция естествоиспытателей из католической в протестантскую Европу (Гейдельберг, Голландию, Англию).

«После 1630 г. и, безусловно, после битвы при Брейтенфельде уже не могло быть никакого компромисса без отказа от некоторых католических позиций в империи, никакого истинного мира внутри Германии без сдачи некоторых законных прав католиков». На Регенсбургском рейхстаге в 1640–1641 гг. папа наконец выступил в открытой оппозиции заключению мира между императором и протестантами. Впервые после начала Реформации в Риме был зарегистрирован официальный протест против решения имперского рейхстага. Отвергнув указ об амнистии (точные условия которого до сих пор не опубликованы), папа сбросил лицемерную маску, которую он носил даже во времена Указа о реституции (1629) и Пражского мирного договора (1635). Регенсбургский рейхстаг впервые собрался 13 сентября 1640 г. в присутствии императора и под председательством единственного светского электора – маркграфа Вильгельма Баденского. Перспективы для урегулирования казались хорошими. Большой темой для споров было «как можно восстановить Священную империю до ее былого неразделенного и процветающего состояния, чтобы она вечно оставалась такой». Папский протест был подписан его представителем Каспаром Маттеем 18 апреля 1641 г. и передан императору. Его целью было убедить и предупредить императора: «Как спаситель и защитник Римской католической церкви Ваше Величество, идущий по стопам своих предков, как и подобает благочестию Вашего Величества, должен защищать нерушимость, неприкосновенность и сохранность (indemnitas) католической религии, церковной собственности любого рода и всего духовенства, и Ваше Величество не должен ни допускать, ни мириться с любым другим положением дел. Если Ваше Величество будет действовать иначе, я буду препятствовать этому и заявлять о противодействии Его Святейшества и Апостольского престола».

В этом документе папа и нунций повернулись спиной к будущему. Они цеплялись за узаконенное положение прошлого, далекое от существующей реальности мира. Они сами «перегородили дорогу, идя по которой Рим мог бы снова помогать формировать политические события». Император не ответил на протест папы и повел себя так, будто ничего не случилось.

Вестфальский мир 1648 г., поставив вероисповедания на равную правовую основу и обеспечив «навечное» отчуждение церковных земель после стандартного промежутка времени – один год, обязательного для обеих сторон, утвердил разрыв с каноническим законом и законом, управляющим церковью внутри империи. Папой в то время (тот, который протестовал против величайших миротворческих усилий в европейской истории и так и не признал Вестфальский договор) был немощный Иннокентий Х, который правил с 1644 по 1655 г. Папская власть, которая более тысячи лет являлась поддержкой и опорой «франкского» западного христианского мира и партнером империи и императора, не была среди сторон, чей договор придал Европе новую форму.

Впечатляющее полотно Жерара тер Борха под названием «Утверждение Мюнстерского соглашения» в настоящее время висит в Национальной галерее в Лондоне. На нем изображен момент ратификации договора между Испанией и Нидерландами, которая состоялась в городском совете города Мюнстера 15 мая 1648 г. Художник сам был свидетелем этого события и нарисовал эту сцену с тщательной точностью. Испанцы одеты в великолепные придворные наряды, голландцы – в черные буржуазные одежды. Испанец Пеньярандас обнимает кальвиниста Бартольда ван Гента.

Огромное собрание людей, равного которому не будет в Европе до Венского конгресса в 1815 г., состоялось в Мюнстере и Оснабрюке – двух небольших епископальных городах в Вестфалии. Оба они были в основном сельскими городами: через них прогоняли на пастбища стада скота, по округе свободно разгуливали куры и свиньи, телеги, груженные собранным урожаем, громыхали по изрытым колеями дорогам. Среди домов бедняков поднималось несколько более величественных зданий – резиденции соборных каноников и городские дома знати, которые и использовали для проведения конференции. Окружающая сельская местность была опустошенной и безлюдной в результате войны. Граф Трауттмансдорф, который возглавлял имперскую делегацию, датировал одну из своих первых депеш как «из Мюнстера, позади свинарника», а один недовольный француз назвал Мюнстер la ville aux cochons (городом свиней). Французы, испанцы и итальянцы думали, что перед их глазами неразвитая Германия, описанная Цезарем и Тацитом.

Из Мюнстера до Вены депеши шли пятнадцать дней, до Парижа – десять (шесть, если экспресс-курьером), до Мадрида – четыре и более недели, до Стокгольма (из Оснабрюка) – шестнадцать дней, до Дрездена – пять или шесть. Это был съезд послов: всего присутствовали 148 человек, 37 из них – иностранцы, а остальные – немцы, 10 из которых представляли Австрийский дом и оставшиеся территории империи.

Папский нунций Фабио Киджи (позднее папа Александр VII) был высокообразованным и добродушным человеком, пользовавшимся уважением даже у протестантов. Однако у него были указания из Рима общаться только с католическими державами, а не с «еретиками», и он прекрасно сознавал щекотливость своего положения. Венецианец Альвизе Контарини, выступавший в роли посредника между сторонами, ранее был послом в Лондоне, Париже, Риме и Константинополе, но «самым значительным человеком на конгрессе был Максимилиан граф фон Трауттмансдорф» (Ф. Дикман). Трауттмансдорфу можно отдать должное как архитектору мирного договора. Лютеранин с рождения, как и большинство его коллег в имперской делегации, он был обращен в католицизм в юности и провел много лет на императорской службе. Как переговорщик он был вполне способен на жесткость и решительность, но предпочитал играть роль спокойного, веселого австрийца (делегаты от князей иногда называли его «отец»). «А теперь бегите и будьте хорошими детьми» – такой совет он дал однажды делегатам-протестантам. Его честность и высокие человеческие качества завоевали ему уважение всех сторон, за исключением испанцев, которые его ненавидели.

Мирная конференция проходила на фоне демонстрации роскоши, пышных банкетов, попоек, кутежа и коррупции. Тем не менее, несмотря на коррупцию и взаимное отсутствие симпатии, которое существовало даже среди членов одной делегации (конкретные примеры – шведы и французы), многие делегаты осознавали ответственность и важность своей задачи. Государственный секретарь Франции Бриенн выражает это понимание в письме, которое он написал в Мюнстер: «На нас возложена величайшая задача на века. Мы должны заключить мир не только между двумя коронами, но и для всей Европы, и установить его настолько прочно, чтобы любое стремление поколебать его должно оставаться тщетным». Историки немецкой националистической школы XIX и XX вв. часто суровы в суждениях о Вестфальском мире. Гитлер объявил своей целью уничтожение французского устройства Европы 1648 года. Самый недавний историк мира Ф. Дикман сказал в Мюнстере в 1959 г.: «Пусть это будет подчеркнуто еще раз. Для нашего народа мир означал национальную катастрофу, а для Священной Римской империи – формы, в которой немецкий народ до настоящего времени видел свое государство, он означал начало болезни, от которой она в конечном счете и погибла».

«Год 1648 – один из великих катастрофических годов в нашей истории», но Дикман подчеркивает и то, что Мюнстер увидел начало нового порядка. В прошлом в конфликте между государствами, в которых образ жизни и история были столь различными (протестанты, католики и т. д.), доминировала их сильная ненависть друг к другу. Перемирия всегда были короткими паузами, после которых враждующие стороны обрушивались друг на друга с новой силой. После 1648 г. стала делать успехи новая рациональная манера мышления как фундаментальный принцип современной Европы. «Этот новый порядок, как впервые стало ясно благодаря Вестфальскому миру, покоится главным образом на принудительном сосуществовании различных суверенных государств и держав». Одна черта Вестфальского договора имеет важнейшее значение для европейского общества: «Вместо былого единства церкви и веры теперь возникло сообщество суверенных государств. Именно через это сообщество и будет выражаться в будущем единство Европы». «Pax sit Christiana, universalis, perpetua veraque et sincera amicitia». Перед христианами различных конфессий встала задача создать между собой настоящий и долговременный мир в духе дружбы и взаимного доверия.

Доверие зависело от способности прощать, забывать и достигать подлинного примирения, основанной на желании «навсегда стереть из памяти прошлое». «In amnestia consistit substantia pacis»: «амнистия» подразумевала конструктивное «забвение и прощение» ужасных актов кровавой бойни, которые договаривающиеся стороны совершали друг против друга.

«Вестфальский мир – это последний и самый важный фундаментальный закон старой империи». До 1648 г. в империи правили главным образом нормы обычного права, которые могли продолжать развиваться, потому что были живыми. Обычай теперь во многом был заменен конституционным правом.

В XIX в. английский историк Гардинер считал, что религиозные положения Вестфальского мира перевешивают по важности все остальные. Этот договор знаменовал прорыв, который направил европейскую мысль по пути к толерантности, которая означала нечто большее, чем временная терпимость к незнакомым верованиям.

Если до войны каждый немецкий территориальный правитель – не всегда без причины – видел в своих подданных, исповедовавших веру, отличную от его собственной, потенциальных предателей, то после заключения Вестфальского мира он мог быть спокоен, если часть из них исповедовала иную веру… Теперь можно было быть толерантным безо всякой опасности для государства. Если в Германии свобода вероисповедания и свобода совести появились очень давно, то благодаря не в последнюю очередь Вестфальскому миру.

Вестфальский мир гарантировал продолжение существования императора и империи. Империя была не монархическим государством, а союзом государств, сформировавшихся на ее территории. Мирный договор подтверждал полный суверенитет этих государств и обязывал императора получать согласие рейхстага на вводимые им законы. Право решать вопросы мира и войны, которое император отнял у государств Пражским договором, было им возвращено вместе с правом входить в федерацию и правом военного командования. Не было ничего нового в таком развитии событий, которое теперь было утверждено по закону: даже в Средние века императоры пользовались лишь правом верховного главнокомандования армией, уже собравшейся на поле боя; у них не было бесспорного права набирать армию – это было делом территориальных князей. До 1918 г. немецкая армия никогда не была единой боевой силой, а состояла из контингентов войск, которые приводили немецкие князья. Высшая власть над армией принадлежала не империи, а князьям, и попытки изменить эту ситуацию (при Карле V и Фердинанде II) заканчивались неудачей.

Право заключать союзы с другими державами делало князей на практике суверенными. Но это право заключать политические договоры уже имело своих предвестников – феодальные конвенции, которые немецкие вассалы заключали с чужеземными владыками в Средние века, примеры которых в западной части империи существовали еще в XIII в. В XIV в. право князей в северо-западной части империи формировать свои союзы полностью развилось. И мы обнаруживаем, что в Шамборе в 1552 г. немецкие князья вступили в официальный союз с иностранной державой против императора.

До 1648 г. право императора издавать законы и толковать их давало ему значимые привилегии по сравнению с компетенцией территорий. Никакого четкого разделения никогда не проводилось между компетенциями Reichskammergericht и Reichshofrat. Юрисдикция императора над территориями (у него больше не было юрисдикции, о которой можно было бы говорить, над своими подданными) давала ему оружие – императорский запрет. Так как она принадлежала одному лишь императору, этот запрет проводили в жизнь императорские комиссары. Валленштейн делал это мастерски – путем ведения войны. Этот метод давал возможность «игнорировать» целые княжества, входившие в состав империи.

На мирном конгрессе антагонизм между электорами и другими князьями проявился гораздо сильнее, чем антагонизм между императором и княжествами или между императором и электорами. В XVI в. в империи было несколько сотен князей, но процесс, посредством которого светские князья поглощали более мелких князей, уже шел полным ходом и набирал силу. Церковные князья – мощные фигуры, создающие королей и императоров в Средние века, обнаруживали, что их политическая значимость уменьшается (особенно теперь, когда у них уже не было в распоряжении войск). Это верно для троих церковных электоров. Кёльн был, в сущности, заповедником для вторых сыновей Баварского дома. Майнц утратил много своих крупных владений, часть которых стала временной добычей шведов, а другая часть навсегда отошла Франции. Электор от Трира метался от французов к испанцам; его крепость Эренбрайтштайн первой в Германии приняла французский гарнизон. В 1635 г. испанцы окружили Трир и передали электора императору, который десять лет держал его в заключении в Вене как предателя империи.

Двое светских электоров – от Бранденбурга и Саксонии – поддержали императора. Бранденбург унаследовал Восточную Померанию и получил епархии Каммина, Хальберштадта и Миндена, а также возвратное право на Магдебург. Западная Померания, Рюген, Штеттин, Висмар и епархии Бремена и Вердена были отданы Швеции, хоть и остались феодальными владениями империи. Иоганн Георг Саксонский получил Лаузиц. Партнером, который представлял собой самую большую проблему для императора-Габсбурга (как и для его небаварских предшественников в Средние века), была Бавария. В начале марта 1647 г. Трауттмансдорф обрисовал ситуацию в самых мрачных красках: Бавария хотела заключить союз с Францией против императора и увести за собой рейнские, франконские, швабские, баварские и вестфальские округа, превратив их во французские протектораты; должность императора была бы тогда упразднена или передана Франции. «У него было как бы видение, что произойдет через полтора века». Ришелье не жалел сил, продвигая идею баварского императора. Его целью было сделать так, чтобы императорская должность была воссоздана чисто на выборных началах, – вернуться к Золотой булле. Во всех вопросах, важных для империи, император должен был быть связан общим голосом княжеств как структур в рамках права наций, особенно в отношении их права заключать союзы. Во французской листовке, имевшей хождение в 1618 г., открыто говорилось: «Императорская должность – это пустое место, ноль, и сама по себе она ничего не значит, но любое другое число она может увеличить в десять раз». Герцог Максимилиан Баварский знал, какое давление он мог оказать на это «пустое место», и оказывал его по максимуму. Он носил титул электора палатина (дарованный ему в 1623 г.) и получил Верхний Пфальц. Восьмой электоральный округ был создан, чтобы компенсировать сыну «зимнего короля» – смещенного во второй раз – утрату палатината.

В протестантских частях империи сомнения в отношении императорской должности касались больше ее теоретических, нежели практических аспектов. До конца XVI в. все еще преобладала старая доктрина: империя была продолжением Римской империи, и по закону император имел всю власть римских princeps, полностью взятую из римского закона ratione imperii. Территориальный суверенитет князей толковался как власть, дарованная им по праву их должности. Учения, согласно которым империя представляла собой аристократию, которой правят князья, имеющие право на сопротивление, выросли на лютеранской почве. Филипп Гессенский дал принцам политическое образование. Письмо пастора из Магдебурга, навеянное сопротивлением его города императору, когда в силу вступило временное положение, создало прецедент для французских кальвинистов. Это письмо было прочитано французскими противниками монархии, например Францем Хотманом, и по этим каналам оказало влияние на теории сопротивления и в Европе, и в Америке. В 1603 г. Иоганн Альтузий предложил для обсуждения теорию о том, что князья империи занимали две должности: конкретную должность (officium speciale) территориального правителя, действующего от имени империи, и общую должность (officium generale) представителя сословий империи, выступающего от имени народа. Как отдельно взятые люди они были подчинены императору, а все, вместе взятые, они были выше его по рангу. Император как высшее должностное лицо народа был обязан выполнять обещания, содержавшиеся в его договоре при принятии на себя своей должности – в своих избирательных капитуляциях.

Богуслав Филипп фон Хемниц (Ипполит Лапид – имя, под которым он издавал свои сочинения) в 1640 г. – за два года до своего поступления на службу шведам – опубликовал труд, который привлек к себе внимание широкой публики, De ratione status in Imperio nostro Romano-Germanico. В нем он утверждает, что империя есть аристократия, управляемая принцами, а дом Габсбургов не имеет врожденных прав в Германии. Он хотел, чтобы должность императора была бы либо полностью упразднена, либо, по крайней мере, не оставалась слишком долго в одном и том же правящем доме. Ни один закон не мог противостоять требованиям суровой необходимости. Императору следовало дать лишь внешние атрибуты достоинства и величия и, уж конечно, никакой доли реальной власти.

В завершающей части своего труда, о которой впоследствии он сам сожалел, Хемниц призвал французов и шведов помочь в изгнании Габсбургов из империи: их территории следовало конфисковать и добавить к империи, а нового императора избрать в соответствии с фундаментальным законом, предусматривающим, что из одного правящего дома могут быть избраны не более двух императоров. Швеция и Франция – два самых грозных врага империи – получили по Вестфальскому миру богатую добычу в виде территории империи. Приобретения шведов находились в Северной Германии и давали им контроль над Балтикой. Своей высадкой в империи в 1630 г. шведы чрезмерно напрягли ресурсы страны всего с одним миллионом жителей и переоценили свою силу. В 1648 г. они потребовали компенсировать их материальные и человеческие потери и надолго изменить ситуацию в Германии, что стало бы гарантией их завоеваний.

Франции по Вестфальскому миру были переданы имперские города, которые она удерживала с 1552 г., и было подтверждено ее владение землями, принадлежавшими епископствам Меца, Туля и Вердена, которые она оккупировала в том же году. Вдобавок Франция получила графства Габсбургов в Эльзасе, власть над десятью эльзасскими городами империи и право содержать гарнизоны в Филиппсбурге и Брейзахе на правом берегу Рейна. Юридическое положение этих городов было намеренно оставлено неопределенным, что дало возможность Людовику XIV начать позднее свои агрессивные войны. Роль кардинала Ришелье в Тридцатилетней войне изначально была ролью молчаливого коллаборациониста во всех антигабсбургских коалициях. Он считал это династической борьбой между Францией и Габсбургами, которая напрямую не затрагивала империю. «До середины XVII в. не было национального антагонизма между немецким и французским народами, не было и серьезных политических конфликтов между Францией и империей». Но агрессия французов в более поздней части Тридцатилетней войны, и прежде всего при Людовике XIV, посеяла семена губительной франко-германской вражды, которая неуклонно усиливалась на протяжении XIX и в начале XX в. и напрямую привела к Первой мировой войне. Ришелье сам инициировал эту вражду, и начатая им война пережила его. Он умер 4 декабря 1642 г., и его преемником стал Мазарини – его самопровозглашенный ученик. Но Мазарини ввел новый элемент наглости во французскую политику, и эффект от осторожных и сдержанных манипуляций Ришелье (он был первым европейским государственным деятелем, который выступал в защиту идеи о договорах о всесторонней взаимной безопасности) быстро закончился благодаря новому «империализму».

Испанцы и император, Мадрид и Вена, встретились на мирной конференции как давние союзники и враги. Подписание Вестфальского мирного договора 14–24 октября 1648 г. между императором, Францией и Швецией знаменовало распад испано-австрийского союза. Король Испании Филипп IV понимал, что у императора не было выбора, кроме как заключить мир, так как в противном случае он пал бы. Но Испания вела войну с Францией еще одиннадцать лет. Инфанта Мария Терезия вышла замуж за Людовика XIV, который надеялся унаследовать Испанию. Людовик сам был наполовину испанцем (он был сыном инфанты Анны – дочери Филиппа III и Маргариты Штирской); его жена была дочерью Филиппа IV и сестрой Карла II Испанского и Маргариты Терезы, которая вышла замуж за императора Леопольда II; и он стал величайшим врагом дома Габсбургов и Испании.

Первым договором, который был подписан на конгрессе в Мюнстере – Оснабрюке, был договор между испанцами и нидерландцами. Борьба между ними длилась восемьдесят лет, но именно испанцы первыми в Мюнстере предоставили Нидерландам европейский статус, приписав мятежному государству, которое они никогда не признавали, ранг суверенной державы.

Испанский двор в XVII в. все еще сохранял свое достоинство. Послу императора в Мадриде не удалось добиться того, чтобы к нему обращались «ваше превосходительство», как того желал его хозяин. Со времен Филиппа II этот титул был зарезервирован для испанских грандов, и послу пришлось довольствоваться титулом Illustrissimus. (Это не помешало титулу «ваше превосходительство» проделать триумфальный путь в Германию, где, к досаде имперского правительства, его использовали делегаты-выборщики на заседаниях коллегии выборщиков и имперского рейхстага.)

Во время Тридцатилетней войны и в оставшиеся годы XVII в. отношения между дворами Мадрида и Вены часто были, мягко говоря, напряженными. То, что они не были разорваны, произошло во многом благодаря усилиям некоторых выдающихся послов. Испания в XVII в. была несчастной страной, оправдывая сетования Филиппа II на то, что Бог дал ему в управление так много королевств, но не дал сына, способного ими править. Однако притязания Испании по-прежнему были грандиозными: книга Херонимо де Севальоса, озаглавленная «Королевское искусство хорошо управлять», посвящена Филиппу IV – «императору всего испанского». Но преемники Филиппа II – Филипп III (1598–1621) и Филипп IV (1621–1665) – были слабаками, не способными самостоятельно держать в руках бразды правления. В Мадриде «царствовали» фавориты. Фаворит Филиппа IV Оливарес воскликнул, обращаясь к королю: «Наша проблема в том, сир, что мы безголовые!» Испания была истощенной страной, в которой к середине XVII в. не было первоклассных умов, способных справиться со сложными требованиями борьбы на столь многих аренах – в Италии, империи, Нидерландах, Англии и в открытом море.

Судя по деятельности «архитектора великой войны» Оньяте и мрачной репутации Испании в империи, будет извинительно предположить, что испанское влияние в Вене было только пагубным. Но не все испанцы были разжигателями войны и фанатиками, и в определенные критические моменты их советы были направлены в другую сторону. Испанские советники не рекомендовали претворять в жизнь Указ о реституции, боясь, что это будет испытанием для терпения немецких протестантов, которого они не выдержат. По контрасту с иезуитами, которые считались искренними сторонниками религиозных войн, испанские богословы были на стороне политической сдержанности и компромисса. Капуцин Кирога, приехавший в Вену в качестве исповедника испанской инфанты, удивил всех, выступая за мир с немецкими лютеранами.

Во время Тридцатилетней войны Испания собрала огромные суммы денег для императора, которые, по общему мнению, часто поступали слишком поздно. Эти деньги прибывали из Неаполитанского королевства и королевства Сицилия;

деньги, доставленные из Америки, были нужны самой Испании. «Но если император зависел от Испании в денежном вопросе, то со временем истощенная мировая империя стала бы зависеть от более густонаселенных регионов Германии в плане людей» (Дж. Несенсеффи). Оливарес потребовал десять тысяч немецких закаленных в боях солдат для службы в Италии.

Напряженность между Мадридом и Веной во время Тридцатилетней войны и после нее в какой-то степени ослабла благодаря тщательно продуманной системе межродственных браков. Император Фердинанд III (1636–1657) женился на инфанте Марии – сестре Филиппа IV Испанского и королевы Франции. Марию описывали как «одну из самых привлекательных женщин своего времени». В семнадцать лет к ней посватался странствующий рыцарь – будущий король Англии Карл I; но этот предполагаемый брак с «еретиком» не состоялся. Брак инфанты с Фердинандом (1631 г.) явился результатом блестящей работы Франца Кристофа графа Кевенхюллера, имперского посла в Мадриде.

Брак оказался очень счастливым. Когда Фердинанд уезжал лично командовать своими войсками, что было не редкостью, он иногда оставлял Марию в качестве своего регента. Но в 1646 г. она внезапно умерла в Линце, и вся страна погрузилась в уныние. В то время отношения между Мадридом и Веной были особенно напряженными. После поражений 1636–1640 гг. император был вынужден заложить свои собственные земли и драгоценности своей жены. Позиции католиков везде были под непреодолимым давлением со стороны шведов, французов и протестантов. Все князья – даже католические – были против испанцев. Но каково бы ни было искушение, испанцы не вышли из союза.

В марте 1645 г. император оказался в безнадежном положении. «У меня нет денег, людей, военачальников». Казалось весьма вероятным, что Вена падет. Шведы находились в Кремсе-на-Дунае, Ракоци шел маршем из Семиградья и направлялся в Вену. В такой экстренной ситуации мысли жителей Вены и Мадрида обратились к политическому браку. Император фактически имел в виду два брака: между своей дочерью Марией Анной и инфантом Бальтазаром Карлосом[47]и между своим сыном эрцгерцогом Фердинандом и инфантой Марией Терезией. Однако неведомые для Вены планы уже пришли в действие в Мадриде в пользу брака с Францией, и Мария Терезия стала невестой Людовика XIV.

На мирных переговорах в Мюнстере и Оснабрюке граф Трауттмансдорф обнаружил, что с представителями Испании Пеньярандой и Террановой трудно иметь дело. Испано-австрийский альянс распался, хотя связи поддерживались. Имперскую столицу Вену и барочную культуру империи невозможно представить без этого влияния Испании.

Глава 11

Империя в эпоху барокко (1657–1740)

В один прекрасный день 1665 г. Мехмед-паша (Ахмед Кёпрюлю) – великий визирь Турции – въехал в Вену на ретивом белом коне в сопровождении конных рыцарей в латах, которые выехали к нему навстречу. Звуки медных цимбал, барабанов и гобоев предваряли процессию. Четыре штандарта с развевающимися конскими хвостами символизировали военную мощь турок. Этого важного гостя, которому император великодушно позволил совершить такой впечатляющий въезд в город, сопроводили в предназначенные для него покои в «Золотом ягненке» гофмейстер, бургомистр и ведущие члены гильдий, самые высокие сановники двора и города.

В августе 1664 г. был заключен компромиссный мир между императором и турками в городке Вашваре в Венгрии, за чем последовал обмен приветственными посольствами. Но турки не признавали мира с «неверными», и для них этот договор был всего лишь перемирием. Он последовал за успехом в сражении при Сен-Готарде в долине реки Рааб 1 августа, когда граф Раймондо Монтекукколи с войском, сформированным из австрийских и имперских солдат, остановил вторжение турок в Штирию. Среди тех, кто сопровождал Мехмед-пашу в Вену, был Эвлия Челеби – сын стамбульского ювелира, ученый, путешественник и поэт, который оставил нам отчет об этом «великолепном путешествии в немусульманскую страну, а также город-крепость Вену в 1665 г.». Челеби проницательный наблюдатель (например, он заметил разницу между немцами и венграми) и лестно отзывается о венских лавочниках, врачах, рабочих, художниках, женщинах и симпатичных молодых людях. На него произвел большое впечатление собор Святого Стефана с его органом и гигантской башней, с верхушки которого сияло «Золотое яблоко» – императорская держава. Это «Золотое яблоко» сильно будоражило религиозно-политические фантазии турок как сверкающий символ всемирного господства, который звал их достичь этой цели путем завоевания земель «гяуров» – неверных. Большинство турецких армий, целью которых было завоевание, на самом деле были заняты в противодействии крестовому походу, которым руководили из Константинополя – священного города и второго Рима – и который активно поддерживал «христианский Сулейман» – король Людовик XIV. Челеби мог оценить идеал, который давал возможность «германскому императору» как царю царей властвовать над «всеми народами христианского мира». Будучи воспитанным в византийско-османской традиции, он избегает выражений «римский император» и «Римская империя», когда пишет о Западе. Турецкое посольство пребывало в Вене девять месяцев, в течение которых у турок была масса возможностей изучить и оценить городские укрепления. Челеби решил, что эта великолепная крепость неприступна.

«Турецкий Валленштейн» Кара Мустафа думал иначе: в 1683 г. он стоял у ворот Вены. Правящий император Леопольд I (1657–1705) был судьбой предназначен для церкви; его природная набожность, склонность к наукам и искусству были на самом деле характерны для образованного церковнослужителя. Преждевременная смерть его старшего брата Фердинанда (Фердинанда IV) в 1654 г. поставила Леопольда во главе венской ветви его рода. Его избрание королем римлян, а затем императором было достигнуто лишь приложением огромных усилий перед лицом препятствий со стороны Бранденбурга, Швеции и Франции.

Леопольда, человека хрупкого телосложения, Людовик IV и турки вынудили вести постоянную войну одновременно на востоке и западе. Он стойко держался, и в конечном счете ему удалось перейти в наступление благодаря введению в игру трех средств борьбы: меркантилистской политики, которой он следовал в своих наследных владениях и в империи; своих союзов с европейскими врагами «короля-солнце», а позднее назначения принца Евгения верховным главнокомандующим имперских войск; а также всплеска интеллектуально-политической религиозной и культурной активности, которая нашла свое выражение в имперском барокко.

Широкие просторы империи были опустошены Тридцатилетней войной. В некоторых регионах, перемежающихся с другими регионами, которые война почти не затронула, потери населения доходили до шестидесяти процентов. Общее сокращение сельского населения Германии оценивается в 40 %, и считается, что городское население сократилось на треть. В эти опустошенные и промышленно недоразвитые края хлынул поток товаров из Франции – первой индустриализованной страны в Европе. Леопольд хотел объединить империю экономически. Он представлял себе свой план экономической защиты империи от Франции как «нож, приставленный к корню всех ее доходов и торговых сделок». Совместные колониальные проекты с Бранденбургом и Испанией начали рассматриваться еще в 1660–1661 гг.

То, каким образом политика и экономика были переплетены с религией в XVII и начале XVIII в., иллюстрирует карьера Кристобаля де Рохаса и Спинолы. Будучи испанского происхождения, он стал францисканцем и в 1650-х гг. прожил некоторое время в Кёльне, где проводил занятия для потенциальных новообращенных; ему удалось заручиться поддержкой некоторых влиятельных людей (включая будущего кардинала). Приблизительно в 1660 г. Спинола поехал в Вену, откликнувшись на приглашение первого императорского министра стать его исповедником. Во время турецких войн Спиноле было доверено осуществление нескольких дипломатических миссий. Он пригласил в Вену своего друга Иоганна Иоахима Бехера – ведущего сторонника меркантилистской политики в империи. Спинола поддерживал воссоединение двух церквей как средство для установления мира в империи, а также пропагандировал обретение колоний в надежде на то, что дух примирения быстрее пустит корни на девственной почве, чем на земле, опустошенной Тридцатилетней войной[48]. В 1665 г. он выдвинул идею таможенного союза. Десять лет спустя он был осужден Францией (которая имела все причины бояться его) как еретик и был вынужден защищать себя в Риме. В 1677 г. император отправил его в поездку по империи с тройной миссией: заручиться согласием на формирование постоянной имперской казны, которая стала бы пополняться из налогов на наследство, взимаемых по всей империи; давать советы князьям и городам в части развития их экономики и попытаться путем посредничества преодолеть некоторые разногласия между вероисповеданиями. Еще одним поручением было добиться поддержки идеи создания постоянной армии в империи, которая фактически была сформирована в 1681 г.

«Возрождение» империи после Тридцатилетней войны началось благодаря Людовику XIV, чья экспансионистская политика перешла все границы, которые установил для себя и для Франции Ришелье. В ходе Деволюционной войны (1667–1668) Людовик завоевал часть Испанских Нидерландов, купив сотрудничество князей на юго-западе и северо-востоке империи, особенно электора от Кёльна (Ахенский мир, 1668). Во время Голландской войны 1672–1678 гг. (которую «король-солнце» начал с неожиданного нападения) взаимный оборонительный союз был заключен в 1673 г. между императором, Лотарингией, Нидерландами и Испанией. В следующем году империя объявила войну Людовику XIV. В это время пропагандистская кампания против «нового Сулеймана» достигла своего апогея. Европа вся гудела из-за Людовика, а протестанты приветствовали императора Леопольда как нового спасителя Европы.

Людовик ввел в игру шведов, поляков (французский кандидат на польский трон Ян Собеский выиграл выборы в 1674 г.), венгерских мятежников и турок. Антифранцузская коалиция распалась, и согласно условиям Нимвегенских мирных договоров (1679) Леопольд был вынужден признать большинство завоеваний Франции. Теперь Лотарингия оказалась под французской оккупацией; французские дипломаты и войска хлынули в западные регионы империи (1679–1684): Эльзас и графства Саарбрюккен и Цвайбрюккен были оккупированы, а Страсбург и Люксембург превратились в крепости, целью которых немедленно стало защищать экспансионистскую Францию и обеспечивать плацдарм для дальнейших завоеваний. Политическая деятельность Людовика на юго-востоке также приносила свои плоды: большое наступление турок выросло из Мадьярского мятежа, в котором венгерские повстанцы заключили союз с Портой против Габсбургов. В июле 1683 г. Вена была отрезана турками, и императорскому двору пришлось искать убежища в Пассау. Этот успех «короля-солнце», инженеры и саперы которого сопровождали армию Кара Мустафы, вызвал неожиданную реакцию, которая привела к появлению у ворот Вены немецко-польского войска, собранного герцогом Лотарингским Карлом V и королем Польши Яном Собеским, которое освободило город. Это стало поворотным пунктом. После 1683 г. стало возможным начать большое контрнаступление, которое в XVIII и XIX вв. изгнало турок назад в Юго-Восточную Европу.

Ресурсы императора не позволяли ему вести войну на два фронта. Чтобы продолжить свою борьбу с турками, в 1684 г. он заключил с Людовиком Регенсбургское перемирие, которое гарантировало Франции «свободное и беспрепятственное владение» всеми территориями империи, обретенными до 1 августа 1681 г., но в 1688 г., когда Белград – врата на Балканы – был захвачен у турок, Людовик начал свою третью завоевательную войну, вторгшись в Палатинат (война Аугсбургской лиги, 1688–1697). Его предлогом к войне было (спорное) притязание жены его брата на наследование Палатината у электора, умершего бездетным в 1685 г. Теперь «королю-солнце» противостоял «Большой альянс»: к Аугсбургской лиге, в которую входили император, Швеция, Испания и некоторые князья империи, теперь присоединились Англия Вильгельма Оранского, а впоследствии Испания и Савойя. Преследование Людовиком гугенотов заставило электора Бранденбургского перенести свою лояльность из Парижа в Вену.

В 1689 г. армии Людовика XIV систематически опустошали земли Палатината на обоих берегах Рейна; Мангейм, Шпейер, Вормс, Оппенгейм и Гейдельбергский замок – все пали его жертвами. По Рисвикскому мирному договору (1697) Франция удержала за собой Эльзас и Страсбург, но вернула Лотарингию. В этом же году верховное командование над имперскими войсками принял невысокий и стройный молодой человек, услуги которого уже отверг Людовик XIV, – принц Евгений. Его победы над турками дали императору контроль над Венгрией и Семиградьем (Карловицкий мирный договор 1699 г.). В Войне за испанское наследство (1701–1714) император вместе с Англией, Голландией и Бранденбургом (электор которого 18 января 1701 г. провозгласил себя «королем в Пруссии») сражался с армиями «короля-солнце» на полях битв в Западной Европе, Южной Германии и Италии. В союзниках Людовика были двое Виттельсбахов – Максимилиан Эммануил Баварский и архиепископ Кёльнский Иосиф Клеменс. Самую значимую победу этой большой коалиции одержали Мальборо и принц Евгений в битве при Бленхейме в августе 1704 г. За смертью императора Леопольда в 1705 г. последовало короткое правление его сына Иосифа (1705–1711), который умер от оспы. Тот факт, что его наследник Карл VI был также наследником и Испании, привел к изменению европейской политики. Англия лидировала, заключив мир с Парижем, целью которого было помешать росту испано-австрийского влияния в империи и Европе.

Теперь мы можем вернуться к периоду трудных начинаний Леопольда и его экономической политике. Экономическая война как средство оказания давления на врага не была так уж неизвестна в империи. В 1412 г. король Сигизмунд начал экономическую войну с Венецией, которая продлилась более двадцати лет. В 1597 г. император Рудольф II изгнал из империи английских купцов-авантюристов по политическим причинам (он хотел продемонстрировать свою поддержку Испании). Экономическая политика Леопольда I была направлена главным образом против французов. 7 мая 1676 г. он издал указ, следуя советам экспертов, который запрещал «ввоз в империю любых французских товаров». Это произошло потому, что французы заполонили своими товарами немецкие рынки. Лейбниц отважился предположить, что около одной десятой всей продукции Германии утекало во Францию в качестве платы за французские товары. Бехер оценил французский товарооборот в Германии суммой около четырех миллионов талеров. Под запрет попали предметы роскоши, модная одежда и предметы домашнего обихода; медикаменты и аналогичные товары не входили в их число. Этот указ был подробно обсужден тремя домами имперского рейхстага, собравшегося в Регенсбурге. Он был опубликован в Нюрнберге не менее чем шестьдесят один раз и был даже провозглашен в Базеле и Цюрихе. В имперских городах указ был встречен с тревогой. В ноябре 1676 г. менялы во Франкфурте заявили протест городскому совету, утверждая, что никогда, ни в мирные времена, ни во время войны, христианские народы или варвары не испытывали таких ограничений. Самое яростное сопротивление оказал правитель Баварии, который не хотел рвать свои связи с Францией. Полному выполнению закона мешали некомпетентность имперских чиновников и отсутствие у них систематического руководства. Поэтому в 1677 г. Бехер как генерал-комиссар империи получил указание привести в исполнение первый в империи серьезный запрет – новый запрет на ввоз французских товаров.

Экономическая жизнь в империи в целом и усилия, прилагаемые к тому, чтобы объединить ее в автономную торговую зону, получили новый мощный стимул от агрессивных действий «короля-солнце» и отмены им Нантского эдикта (1685): сорок тысяч французских гугенотов (из трехсот с лишним тысяч эмигрировавших) нашли себе убежище на территории империи. С необычным единодушием, вызванным царством террора Людовика, империя согласилась 7 июня 1689 г. на предложенный императором законопроект, который запрещал «всю торговлю и незаконный оборот товаров, все обмены и переписку – короче, любую форму коммерции, осуществляемой по суше или воде, с врагами империи». Гамбург и Испанские Нидерланды проигнорировали этот императорский указ, и французские товары продолжили поступать в империю через «зеленые границы» между Нидерландами и Францией и между империей и Швейцарией. Эта контрабандная торговля привела к экономической войне между империей и некоторыми швейцарскими кантонами.

Указ о регулировании торговли, изданный в 1705 г. (составленный при Леопольде, но опубликованный за подписью императора Иосифа), оставался в силе вплоть до 1806 г. Он представлял собой сдержанную попытку обеспечить империи экономическую политику. Было сказано, что правление Леопольда I можно считать «первой лабораторией для тестирования проблем индустриальной эпохи, периодом, во время которого рациональная часть человеческого разума подверглась эволюции» (Дж. Бог).

Тем не менее было бы ошибкой предположить, что «экономика» барочной империи была продиктована чисто экономическими соображениями; существующие на тот момент политико-религиозные мнения и преобладающие взгляды на мир также сыграли свою роль. В начале XVIII в. Лейбниц (в 1674 г. ученик Кольбера в Париже) был занят разработкой планов создания общегерманского «разведывательного агентства» и «национального работного дома». Он хотел увидеть Германию, преобразованную в производящее и экспортирующее государство, которое могло победить Францию в экономической сфере. В 1670 г. он явился к императору, чтобы заключить союз с князьями и таким образом сохранить единство империи. Все реформы зависели от воссоздания «традиционного, искреннего немецкого доверия».

В представлениях Лейбница о Reich Europa – «свободе Европы», в которой потенциальные возможности всех государств достигают своего самого полного расцвета, есть стилизованный образ Священной Римской империи. Он видел империю как корпоративную организацию, защитный союз, существующий для своих членов и присутствующий в каждом из них. Каждая страна, таким образом, была «империей», а перед каждым правителем стояла задача «представлять» имперскую власть.

Готфрид Вильгельм Лейбниц был величайшим философом Священной Римской империи. Он стоит в одном ряду с Майстером Экхартом, Николаем Кузанским, Эразмом Роттердамским и Гёте. Лейбниц родился за два года до окончания Тридцатилетней войны 1 июля 1646 г. и умер 14 ноября 1716 г. Он был невысокого роста и так и не утратил своей детской застенчивости, страдал от дефекта речи и всегда хворал. С двадцати лет он носил длинноволосый парик, чтобы скрыть опухоль на шее размером с голубиное яйцо. Как писатель он был неутомим, но из-под его пера выходили больше документы и письма, нежели книги: семьдесят пять тысяч документов и пятнадцать тысяч писем – не меньше чем триста писем в год, причем некоторые из них – сами по себе трактаты. Ткань его мыслей была открыта со всех сторон, как открытая структура империи. О его величайшем сопернике Ньютоне сказано, что его картина Вселенной является отражением конституционной монархии и аристократического правления в Англии его времени. Бог у Ньютона – верховный правитель, который рассудительно воздерживается от вмешательства в управление Вселенной, за исключением моментов крайне острых кризисов. Картина мира, нарисованная Лейбницем, его взгляд на мир и вся совокупность его религиозных и философских суждений представляют собой (знал он об этом или нет) панегирик Священной Римской империи: его Вселенная – это предопределенная гармония, поддерживаемая регулируемым, но добровольным сотрудничеством монад (это выражение он заимствовал у Терезы Авильской). Как и в Священной Римской империи – как это видел Лейбниц – князья, имперские города и все другие группы и отдельные личности, которые были сосредоточены вокруг императора, должны были действовать сообща свободным и упорядоченным образом, как это делали вера и разум, Бог и человек, природное и сверхъестественное, самые маленькие и самые большие объекты во Вселенной.

Для Лейбница-историка представление об империи нашло свою идеальную реализацию в Оттонской системе – эллиптическом сотрудничестве императора и епископов в X и начале XI в. Император и папа римский, руководящие христианским миром как братья, Sacrum Imperium, как ее проповедовали и к которой стремились при императорах Салической династии и Гогенштауфенах, – эта Священная Римская империя, как утверждал Лейбниц, была образцом порядка в человеческом обществе.

«Империя – это всего лишь химера и остов». Многие в Европе разделяли это мнение голландского государственного деятеля Яна де Витта, которое он озвучил в 1664 г. Но ему возразил молодой Лейбниц: «Германия – центр Европы». Его ощущение империи было германоцентричным, но в глобальном смысле, в котором группа, сложившаяся вокруг Шиллера, Гёльдерлина и молодого Шлегеля, все еще думала о «немецком»: как служение глобальному и формирование человека в достоинстве и ответственной свободе.

Мир, в котором он вырос, заставлял Лейбница остро осознавать распад, вызванный в империи и Европе поколениями политических и религиозных конфликтов. Он не переставал восхищаться французскими учеными и мыслителями, которых он признавал своими учителями и друзьями, но не сомневался в том, что очаг всех бурь в Европе находится во Франции, при дворе Людовика XIV. Под очевидными невзгодами распадающейся империи Лейбниц различал базовые структуры, которые выстояли тысячу лет, и попытался восстановить их на службе новому политическому духу и теории в качестве агентов дипломатии. Когда он смотрел на Францию, то под внешним блеском власти «короля-солнце» он видел Mala Franciae – убожество Франции: пока Париж наслаждался ложным процветанием, провинции были выжаты досуха. «С внешней стороны все прекрасно, но внутри все пришло в негодность и изуродовано». Плохое управление со стороны правительства и эксплуатация непривилегированных сословий росли бесконтрольно, в то время как король и высшая знать вели жизнь в роскоши.

Лейбниц понимал, что агрессивные действия «короля-солнце» были спровоцированы непризнанными страхами. В памятной записке, озаглавленной Consilium Aegyptiacum, которую он адресовал в 1672 г. Людовику XIV, Лейбниц советует французскому королю забыть о своих планах нападения на Голландию и империю и обратить свое внимание на Египет – «восточную Голландию» – как более привлекательную цель. По этому пути пойдет Наполеон, а «король-солнце» как континентальный житель до мозга костей остался в Европе. В 1693 г., когда турки осадили Вену, Лейбниц опубликовал доклад под названием Mars Christianissimus о планах Людовика завоевать и расчленить Европу, который вторит описанию Эразмом папы римского Юлия II. Лейбниц был знаком с работой «третьей силы» – политических мыслителей и богословов в кругу Карла V и Фердинанда I и продолжил с того места, где они остановились.

Политическое объединение Европы – которое, будучи добрым европейцем, Лейбниц не мог себе представить без Франции – предполагало религиозную консолидацию. В своих философских эссе (все они – «случайные произведения»)[49]Лейбниц старается притянуть все жизненно важные идеи (традиционные католические, лютеранские, кальвинистские, просвещенные, нехристианские, «пантеистские») к одной реальности – Богу и миру в своем собственном мышлении. В этом предприятии математика и незашоренный разум стали для него мерой и центральной точкой рационального и мистического объединения всех элементов реальности.

Лейбниц понимал мысль как приятное упражнение, которое принимало в расчет все возможности, открытые оппоненту. Он мысленно проникал в умы не только Ньютона, Спинозы, Декарта и Бейля, но и богословов других типов – кальвинистов, римских католиков (испанских и итальянских), немецких лютеран и просвещенных. Политическое мышление как подготовка к действию влекло за собой предвидение всех возможностей, открытых Европе. Между 1671 и 1697 гг. Лейбниц делал все, что мог, для поддержки политических переговоров о церковном объединении между Римом, Веной, Ганновером и Парижем. Но там, где император Леопольд I и папы Иннокентий XI и Климент XI мыслили языком переговоров с целью вернуть протестантизм в лоно Римской церкви, Лейбниц надеялся на что-то большее, дальше идущее – на усилия Рима, Виттенберга и Женевы по реформированию самих себя: истинно плодотворный опыт мог быть получен только из глубокой самокритики и обновления каждого вероисповедания на своих собственных изначальных принципах. Лейбниц вел огромную переписку с ландграфом Эрнстом фон Гессен-Рейнфельсом (1680–1693), католиком, воспитанным как кальвинист, который искренне желал увидеть Римскую церковь реформированной изнутри, а две Европы (католическую и протестантскую) – примирившимися. Эта переписка и его собственный опыт, полученный в Ганновере, дали Лейбницу осознание того, что часто ускользает из виду, а именно: что Священная Римская империя пережила Тридцатилетнюю войну не только на южных и юго-восточных католических территориях, но и на протестантском севере и в центре.

Центром, из которого Лейбниц вел свои политические и метаполитические операции, был Ганновер, правящему дому которого (произошедшему от Вельфов) он служил с 1676 г. до самой своей смерти в 1716 г. Будучи специалистом по юридическим и конституционным делам, Лейбниц высказывал точки зрения, поддерживавшие притязания Ганновера (например, на звание курфюрста, владение городом Целле и в защиту права Ганноверского дома на наследование английского престола).

Женщины этого рода сделали больше, чем мужчины, для создания Лейбницу атмосферы, которая была необходима для его духа, чтобы он не был задушен. Фактически первая близкая ему женщина-подруга была герцогиня (позднее электресса) София, «умнейшая женщина своего времени», прародительница правящих домов Пруссии, Англии и Ганновера и дочь «зимнего короля» Богемии и Элизабет Стюарт. Сестрой Софии была та самая Элизабет из пфальцграфства, которой Декарт посвятил свои Principia philosophica. Ее брат Карл Людвиг был другом Спинозы. Лейбниц обеспечил связь, слишком часто отсутствующую, между просвещенной протестантской и католико-латинской Европой. Этот мир женской культуры прошел в следующем поколении от «Двора муз» в Херренхаузене под Ганновером до дворов потомков Софии – Шарлоттенбурга ее дочери Софии Шарлотты, Монбижу Софии Доротеи, Брауншвейг-Вольфенбюттеля Филиппины Шарлотты и Веймара Анны Амалии. Веймар Гёте возвеличил и преобразил символические элементы, которые настолько придали империи вид «монархии противоположностей», что некоторые увидели в этом невозможное уродство, а другие – кладезь жизненного опыта.

Лейбниц различал в Австрии (как Гёте в Богемии) очертания старой Европы и старой империи. «Когда империя начала рушиться, Бог создал новую власть в Австрии». Когда Леопольд I умер от водянки в 1705 г., Лейбниц сочинил латинское двустишие-элегию: «Габсбург, к твоей вечной славе, Леопольд, ты показал нам, как быть святым и великим; продолжай оставаться и тем и другим». Это голос не просто придворного гуманиста, а человека, утверждающего непоколебимую веру в два полюса империи Оттонов – ее «святость» и ее светское величие. Тот Лейбниц, который заявил: «Леопольд заставил даже самых скептически настроенных и исполненных подозрений людей признать, что в глубине души он заботился о благе отечества», также был выразителем мнения тех других протестантов Северной и Центральной Германии, которые даже после Тридцатилетней войны все еще признавали своим императором Леопольда I.

Даже при этом уникальный феномен Австрийского дома с его резиденцией в имперской Вене, выступавшего в роли ведущей силы в империи и символа самой Европы[50], может показаться нам немыслимым без вклада одного хрупкого мужчины, который приехал в Вену без гроша в кармане, – принца Евгения.

При жизни Евгением восхищались и чествовали в Париже его злейшего врага точно так же, как и в Лондоне, где находился его главный союзник. Лейбниц поздравил его с богословской проницательностью (они спорили, должны ли иезуиты в Китае терпимо относиться к конфуцианству). «Принц может говорить на богословские темы гораздо лучше, чем я могу говорить на темы военные, так как он когда-то был студентом, а я никогда не был солдатом». В наши дни его гений полководца заслужил похвалу Уинстона Черчилля – потомка английского товарища по оружию Евгения герцога Мальборо. В Дунайском регионе в старой империи и Австрии он почитаем более Марии Терезии как воплощенные в человеке слава и известность многонационального государства и его добрый руководящий гений. Его солдаты называли его «маленький abbй», и он никогда не чувствовал себя дома в своих дворцах (Шлосс Хоф, Оберзибенбрунн, Энгельхартштеттен, Промонтор, Рацев и Бел-лье), двух государственных резиденциях в Вене – Зимнем дворце в Химмельпфортгассе и Бельведере (где он жил лишь в небольшом нижнем здании отдельно от главного дворца), да и на всех высоких официальных постах, которые он занимал в Австрии: он оставался далеким гостем, «человеком, который приехал из страны короля Франции» (Янко фон Мусулин).

Герцог Франсуа Евгений Савойский, принц Пьемонта, маркграф Салуццо был по отцовской линии потомком рода Кариньяно – побочной ветви правящего дома Савойского. У этой семьи были смешанные немецкие, римские, византийские и даже армянские предки, но французский элемент сильно перевешивал все остальные. Более четверти предков Евгения по отцовской линии были связаны родственными узами с Капетингами – королевским домом Франции. Среди его более непосредственных предшественников с этой стороны были Карл V, короли Франции Франциск I и Людовик XI, Лоренцо Медичи и Карл Лысый Бургундский. Он также имел родственные связи с семьей Фомы Аквинского и двумя великими полководцами средневековой Франции – Бертраном Дюгекленом и Оливье де Клиссоном. Матерью Евгения была Олимпия Манчини – племянница кардинала Мазарини. Она была родственницей аристократических семей в Риме и Южной Италии, и одной из ее прародительниц была племянница папы Александра VI Борджиа. В принце Евгении слились европейский род и мать Азия. Европейский род был представлен средневековыми императорскими династиями, королями Франции до Франциска I, королевскими домами Англии (англосаксонским, норманнским и Плантагенетами) и другими правящими династиями прошлого и настоящего – испанской, португальской, скандинавской, чешской, венгерской, сербской, болгарской и русской. Азиатский элемент появился благодаря восточноевропейским связям, которые способствовали вовлечению в его родословную князей и вождей ряда монгольских племен.

Принц Евгений родился в Париже 18 октября 1663 г. пятым ребенком графа Суассонского – командира швейцарской гвардии и Олимпии Манчини – главной фрейлины королевы. Маленький abbй de Savoie (как в шутку называли его парижане) изначально был предназначен для церковной карьеры. Он был внешне непривлекателен, имел небольшой горбик и, что самое худшее, был беден. В 1680 г. его мать вынуждена была бежать из Парижа по подозрению в отравлении; двумя годами позже Евгения также оставила и его богатая бабушка Мария де Бурбон, потому что он отказался от церковной карьеры. Один друг, знавший, что он страстно желает получить офицерский чин в армии, договорился для него об аудиенции у «короля-солнце». Когда они встретились, Евгений смотрел королю прямо в глаза, что было нарушением табу, покушением на неприступность короля, чего не мог допустить Людовик. «Просьба была скромной, чего нельзя сказать о просителе. Никто еще никогда не осмеливался глядеть на меня столь дерзко, как ястреб-перепелятник, готовый к нападению». Замечание Людовика типично для человека, который хотел подрезать крылья своекорыстной французской аристократии, лишить ее представителей их власти и привязать их к своему трону. Его солнце не терпело никаких партнеров; двор должен быть полон приверженцев, а на государственной службе должны находиться мелкие сошки.

Герцоги Савойские были князьями Священной Римской империи. Один из братьев Евгения уже был среди добровольцев, которые в 1683 г. собрались под имперским знаменем, чтобы защищать Вену от главного врага христианского мира – турок. 21 июля того же года Евгений тайно покинул Париж. 8 августа он был в Пассау, где предложил Леопольду свои услуги. Евгений принял участие в сражении, которое освободило Вену от турецкой угрозы, в качестве волонтера в войске Карла Лотарингского. Здесь он впервые почувствовал вкус войны. В декабре под его командование был отдан драгунский полк, который прежде возглавлял его брат, умерший от полученных в битве ран. В возрасте двадцати двух лет принц Евгений стал генерал-майором, в двадцать пять – фельдмаршалом-лейтенантом, два года спустя – командующим кавалерией, а в тридцать – фельдмаршалом. В семнадцати войнах, которые проходили на восьми европейских «театрах войны» (выражение эпохи барокко), он был девять раз ранен. Евгений никогда не щадил себя. Он воевал с турками в Венгрии и на Балканах, с французами и их союзниками – в Италии, Франции и Нидерландах. В 1697 г. он был прикомандирован к Августу Сильному в качестве политического советника[51]. В тот же год в благодарность за победу в битве при Зенте император подарил ему большое поместье между Дунаем и Дравой. В 1700 г. Евгений поручил Лукасу фон Хильдебрандту, который служил под его командованием в Италии в качестве офицера инженерной службы, построить для него дворец Бельведер. В 1703 г. принц Евгений стал председателем Военного совета. Он командовал армиями трех следовавших один за другим императоров – Леопольда I (который умер в 1705 г.), Иосифа I и Карла VI. В битве при Турине в 1706 г. он разгромил три французские армии, вошел в Милан и стал у миланцев генерал-губернатором.

Кто-то может сказать, что во время более раннего похода в Италию (1700–1701) принц Евгений восстановил вассальные обязательства итальянских княжеств по отношению к империи через финансовые контрибуции, которые он взыскал с Милана, Мантуи, Пармы, Пьяченцы, Модены, Тосканы и остальных. «PRINCIPE EUGENIO LIBERATORE DI TORINO ASSEDIATA AN. MDCCVI CONDOTTIERE DI ESERCITI A NIUNO SECONDO ITALIA GLORIA!» – гласит надпись, которая и по сей день украшает мраморную статую принца Евгения работы Сильвестро, стоящую рядом со зданием городского совета Турина как дань «принцу Евгению, несравненному полководцу и славе Италии!».

6 июля 1708 г. Евгений и Мальборо разгромили французов в битве при Ауденарде и захватили Гент и Брюгге следующей зимой. В войнах в Западной Европе в 1704–1709 гг. Евгению противостояли выдающиеся французские военачальники (среди которых были его родственник Вандом и маршал Виллар, которые открыто восхищались им). Неожиданная смерть от оспы императора Иосифа I в 1711 г. привела к распаду англо-австрийской коалиции.

Брат Иосифа Карл – назначенный король Испании – не стал тратить время на то, чтобы поспешить в Вену. В Англии боялись, что этот новый император (Карл VI) планировал стать правителем мира по образцу Карла V: под его властью оказались бы Испания, Нидерланды, Италия и Дунайская монархия, которая уже глубоко проникла на Балканы. (Среди других своих подвигов принц Евгений дошел до Сараево и в 1717 г. взял Белград; у него также существовали планы дойти до Константинополя, который когда-то был целью императоров Максимилиана I и Карла V.) Мальборо впал в немилость, и его политические противники, теперь оказавшиеся у власти, готовились вступить в союз с Парижем. Именно в такой угрожающий момент принц Евгений в качестве специального посланника был отправлен в Лондон, где, несмотря на пышный прием, он не смог ничего сделать, чтобы спасти старую коалицию.

Серьезные разногласия по политике в Вене принесли Евгению враждебное отношение испанских эмигрантов, живших в изгнании при дворе Карла VI, который призывал к победоносному возвращению в Испанию. Тем не менее Евгений убедил императора в необходимости заключения мира с Францией и лично провел последовавшие за этим переговоры; Виллар представлял французскую сторону. Их встреча была придворным театральным событием мирового масштаба. Два военачальника, которые столь часто противостояли друг другу на полях сражений, оба – мастера военного искусства (церемонию, в которой отдельные сцены были конными, можно увидеть на сохранившемся плане сражения при Ауденарде), теперь обменивались комплиментами с одинаковой искренностью как мастера дипломатии и savoir vivre. Раштаттский мирный договор был подписан маршалом Вилларом и принцем Евгением 13 апреля 1714 г. Из своего испанского наследства император получил Ломбардию, Неаполь, Бельгию, несколько укрепленных позиций в Южной Германии и Мантую. Электор Баварский был восстановлен на своей территории, которая была оккупирована австрийцами, и получил возможность обменять ее на Бельгию. Евгений очень надеялся на этот обмен (он ни к чему не привел), так как владение Баварией дало бы Дунайской монархии главенствующее положение в империи и существенно изменило бы историю Священной Римской империи и судьбы Европы в XIX и XX вв.

Как к губернатору (он был в разное время генерал-губернатором Ломбардии, губернатором Милана, правителем Австрийских Нидерландов и Бельгии и генеральным викарием Италии) к Евгению относились с огромным уважением в тех землях, которыми он управлял. Он сам говорил, что «все мои намерения направлены лишь к единственной цели – выполнять свои обязанности таким образом, чтобы это полностью отвечало общественному благу… так как в общественных делах это путь к более быстрому развитию… благоразумное правительство должно следить за тем, чтобы каждый человек получал, что ему причитается». Его политэкономия никогда не отдалялась от давних домашних традиций, будь то в отношении дома Габсбургов, императорских «домов» в Европе или домов простых людей. «Ни один человек не должен ходить голодным, если в этом нет нужды». Это правило, которому он следовал в своих собственных поместьях как хозяин своего домашнего хозяйства, характеризует и его искусство ведения войны и политики.

Как военачальник он считал своим долгом беречь жизни своих людей и взял за правило всегда все планировать заранее, предвидеть случайности и никогда не идти на риск. Выбор в пользу мира был лучше, чем «подвергать себя неясным последствиям», так как «ничто так не переменчиво, как военная удача». Как и любой Габсбург, принц Евгений неохотно доверял богине войны Беллоне или госпоже Фортуне с ее колесом. Крайнее средство в большом сражении следует приберегать для отчаянных ситуаций – «in extremis periculis extrema remedia». Нужно быть вооруженным, но что гораздо важнее – как он никогда не уставал напоминать последнему императору, которому он служил, – это следить за своими финансами. Без денег нет армий, без армий нет защиты для наследных императорских владений.

В великолепные успешные летние месяцы своей дальнейшей жизни, когда принц Евгений был окружен пышностью своих дворцов, коллекций, библиотек, садов и празднеств, он видел сгущающиеся грозовые тучи над Австрией. Предчувствие конца, глубокое чувство надвигающейся катастрофы витает над Веной – хотя мало кто понимает это – со времен принца Евгения и императора Карла VI до императора Иосифа II. Совершенно несентиментальная меланхолия и мужество, которое смотрит тяжелой судьбе и смерти прямо в лицо, – вот истинные черты высокого барокко. Летом 1734 г. преждевременно состарившийся принц Евгений уехал на запад на свою последнюю войну. В походе был молодой принц, чью верность императорскому дому Евгений хотел завоевать. Он спросил этого молодого человека, что делает его счастливым (каждый, кто может ответить на этот вопрос, раскрывает, кто он есть на самом деле). Тот ответил: «Те же самые вещи, которые когда-то делали вас счастливыми, ваше высочество, – любовь и слава». Молодой принц записал этот разговор в свой дневник, который он вел на протяжении всей кампании. Он сохранил в своей душе восхищение перед принцем Евгением, «тайным императором в Вене». Когда он сам состарился, он сказал: «Кого можно поставить рядом с ним?» Самоистязающая натура его наводящего ужас отца (который подписывал свои картины in tormentis pinxi) рано лишила юного принца способности любить и быть счастливым. Не секрет, что он часто впадал в отчаяние и подвергался искушению совершить самоубийство. Осталась слава, но и она была горькой на вкус в конце.

Ровно половина века отделяла смерть принца Евгения от смерти нашего молодого принца – короля Пруссии Фридриха Великого. В этот промежуток времени Фридрих ранил Дунайскую монархию без шанса на восстановление. Смертельные удары Священной Римской империи и имперской монархии в Вене были нанесены не Наполеоном, а проигрышем Силезии Фридриху Великому, который привел к поражению в битве при Кёниггреце в 1866 г.[52]

Евгений хотел увидеть империю открытой на востоке, а старые театры военных действий на западе – закрытыми. В его представлении, вероятно, Австрия была связана с «теми обширными землями, по которым протянулись Тиса, Дунай, Драва и Сава и которые омываются Черным и Эгейским морями». «Земли, отнятые у турок, должны быть заселены крестьянами из центра Европы; их сильно сократившееся население таким образом окрепнет, и эти регионы станут самодостаточными путем насаждения в них современных методов ведения сельского хозяйства и производства». В конечном счете, мир должен прийти в Европу путем примирения с Францией, что было целью, которую принц Евгений, несмотря на свою «личную» неприязнь к Людовику XIV, постоянно держал в уме. Если же это оказалось бы невозможным, то союз между Австрией, Пруссией и Россией, по крайней мере, удержит ситуацию в Европе стабильной: иными словами, Союз трех императоров – это то, к чему стремились люди в XIX в.

«Господа, у вас есть только один raison d’кtre – постоянно подавать пример, прежде всего в час величайшей опасности, но в такой легкой и спокойной манере, что никто не может обижаться». Это требование, выдвинутое принцем Евгением своим офицерам, точно указывает на то «преуменьшение» роли Австрии, которое лучше известно по «Кавалеру розы» Гуго фон Гофмансталя: «легкость» во всем, достигаемая путем того, что ты тайно суров по отношению к себе, но открыт и дружелюбен с другими людьми.

21 апреля 1736 г. император Карл VI, всегда немногословный, написал в своем дневнике: «Около восьми тридцати пришла весть о том, что принц Евгений Савойский, находящийся на службе моей династии с [16]83 года, который с [16]97 года совершил великие подвиги как командующий на поле боя, в 1703 г. стал председателем Военного совета, с 1711 г. был чрезвычайно полезен мне во всем, был найден мертвым в своей постели после долгой болезни. Боже, будь милостив к его душе! Ему шел 73-й год». Многие завистники и враги Евгения обрадовались, что он умер. Принц Лихтенштейн в письме прусскому кронпринцу уже предсказывал, что будет означать его смерть в военном отношении: «Он был величайшим человеком своего века, и, когда он умрет, его, вероятно, ненадолго переживет армия, которая под его командованием добилась стольких побед».

Имперское барокко привязывало людей в городах и сельской местности к знати и духовенству, светскому и религиозному. Его влияние простиралось от городского дворца и сельской резиденции до крестьянской обстановки в единственной жилой комнате, от раскрашенных и лепных небес императорского салона в религиозных домах, от «небесного балдахина», под которым шел император в процессии, до небес со святыми, нарисованными на крестьянских жилищах. Это барокко использовало испанские и итальянские мотивы, которые оно смешивало с чертами окружающего ландшафта; его можно найти не только в наследных владениях Габсбургов, но и на большей части старой имперской территории, не говоря уже о Берлине, дальше на востоке в глубине России и на юго-востоке на турецких Балканах. Имперское барокко в высшей степени политическое, как явствует из созданного мира торжеств и церемоний и его интенсивного приложения к представлению возрожденного мирового порядка в громадном масштабе. Культура этого барокко является Контрреформацией, манифестом победы над турками и «еретиками»; она направлена против «короля-солнце» и его французской рациональности.

Для европейской публики занавес на великой сцене этого барокко, на которой метафорически разыгрываются война и смерть, впервые поднялся вверх в пражском «Театру-ме» 11 июня 1621 г. Казнь «мятежников», восставших против императора и короля Богемии, произошла на открытой сцене. В своем оригинальном значении «театрум» был просто поднятой трибуной. Говоря словами современника, «имперские судьи сидели рядом с воздвигнутым театрумом», а трое муниципальных судей сопровождали осужденных к месту их казни auf die Bьhne (на сцене). В 1652 г. правящий император лично приехал в Прагу. В день его рождения 13 июля на Альтштадтер Ринг (Староместская площадь в Праге) была установлена колонна Богоматери[53]как памятник победы (Прага была разграблена шведами под командованием Кёнигсмарка еще в 1648 г.). Это знаменует начало Контрреформации в Богемии. В 1918 г. чехи взяли запоздалый реванш и уничтожили памятник.

Победа над турками дала возможность правящему дому и его аристократам-соперникам освободить творческую энергию, скрытую в народе. Несмотря на ее жестокость, мы не можем скрывать от самих себя церемониальный характер этой «военной драмы», в которой Вена – город Золотого Яблока – и турецкая армия образуют волнующий и логический ансамбль. Волнение и великолепие задают тон впечатляющему воинственному и внушающему благоговейный трепет подходу Кара Мустафы к Вене. Он был «Кара черный» (из-за темного цвета лица и его меланхоличного выражения), и он двигался к Вене из Адрианополя с такой огромной армией, что она оставила позади себя для осмотра победителем вьючных животных – до пяти тысяч верблюдов и десяти тысяч буйволов и быков. Кара Мустафа (большой сластолюбец, имевший три тысячи наложниц) передвигался в колеснице, покрытой серебром до колесных спиц, – сам Дарий, Ксеркс или Валленштейн. Поездки Валленштейна, вызывавшие зависть князей Католической лиги, тоже были зрелищными декорациями в драме войны. Кара Мустафа был турецким Валленштейном, который как великий визирь поставил себе цель – завоевать халифат со столицей в Вене для самого себя.

Далее возникло великолепное и устрашающее зрелище – Вена в кольце огня, загоревшегося по приказу защищавшего город графа Штаремберга поджечь пригороды столицы в надежде лишить турок укрытий и жилых помещений. Летние беседки и летние домики, церкви и монастыри, гостиницы и виноградники – все это сгорело, оставив выжженную землю, на которой позднее аристократы построили свои особняки и разбили сады. В 1700 г. – через семнадцать лет после освобождения Вены – принц Евгений принимал шесть тысяч гостей на бале-маскараде на территории Бельведера, на месте которого когда-то находился городской виноградник с отборными сортами винограда. Сам дворец еще не был построен, поэтому был поставлен временный шатер, потолок и стены которого были сделаны из пятнадцати тысяч элей полотна (эль – старинная английская мера длины, возможно первоначально равная длине всей руки, содержит 45 дюймов, или 1,14 м, использовалась для измерения тканей. – Пер.), раскрашенного так, чтобы имитировать сад.

Во время осады Кара Мустафа жил в палатке, разбитой на месте сада в разрушенном венском пригороде Святого Ульриха, с видом на замок. Ян Собеский сообщал своей жене, что палаточный город Кара Мустафы покрывает территорию «величиной с Варшаву или Лемберг внутри своих стен». Турецкий Валленштейн с радостью предоставил решать технические вопросы своим отличным инженерам и саперам, в основном армянам или итальянцам, у которых в помощь им имелись эскизы укреплений, возведенных всего лишь в октябре прошлого года. Он проводил время, развлекаясь со своими женщинами и купаясь в старинных римских термах. Внутри осажденного города бушевали дизентерия и голод. В те часы, когда турецкие пушки молчали, женщины перебирались через стены, чтобы обменять свежие овощи на хлеб – преступление, за которое по приказу Штаремберга полагалась смерть через повешение. Освобождение пришло лишь после пятидесяти девяти нескончаемых дней бомбардировок.

Стиль имперского барокко распространился от Вены и Австрии на ее протестантских союзников – Швецию, Бранденбург, Голландию и Англию – и стал европейским барокко. Ключевым для него был великий синтез, который Иоганн Бернхард Фишер фон Эрлах (1656–1723) начал развивать приблизительно в 1690 г. для архитектуры аристократических резиденций. Будучи сыном скульптора в Граце, Фишер фон Эрлах в возрасте четырнадцати лет поехал в Италию. В Риме он стал вхож в изысканный круг, сложившийся при «новом Микеланджело» – Джованни Лоренцо Бернини. Несколькими годами ранее Бернини был с большой помпой приглашен в Париж, чтобы перестроить Лувр как символ, подобающий «королю-солнце», но французы засомневались в его планах, и это предприятие ни к чему не привело. В 1689 г. (проведя также некоторое время в Неаполе), Фишер был назначен придворным архитектором в Вене – на пост, который был сопряжен с обязанностью проводить ежедневные занятия по архитектуре с кронпринцем Иосифом, который также являлся королем Венгрии. Таким образом Фишер попал в круг «патриотов империи», сложившийся при наследнике трона, в который входили такие люди, как Граф Зальм, Фрайхерр фон Руммель (позднее епископ Венский), Вагнер фон Вагенфельс, придворный историограф, Strattman и придворный канцлер. Общей задачей Фишера было строить здания, превосходящие своим искусством здания во Франции и Италии. Идея «венского Версаля», по-видимому, укоренилась вскоре после коронации двенадцатилетнего Иосифа королем римлян (1690); возможно, она зародилась у Лейбница или даже у самого Фишера. В 1690 г. Иосиф уже фигурирует на Вратах почета как истинный «король-солнце», Леопольд-Юпитер, победитель над силами тьмы. Целью первого большого проекта Фишера для Шёнбрунна было полностью затмить Версаль как чудо света.

Немногие в наши дни, кто смотрит на великие постройки Старой Европы, размышляют над тем, что эти церкви, соборы, замки и дворцы являются еще и символами непрекращающейся борьбы за власть, благодаря которой сформировалась Европа. В высоком Средневековье готика французской монархии, выйдя за пределы Иль-де-Франс, захватила Европу, границами которой были Скандинавия, Испания и Венгрия. Версаль Людовика XIV стал образцом, недостижимым идеалом для десятков европейских принцев.

Версаль – это «место отдыха Гелиоса-солнца, который в этом западном саду Гесперид отдыхает от своих трудов». Quod sol in coelis id rex in terra – «как солнце в небесах, так и король на земле». Версаль в золоте и серебре должен был победить и рассеять отвратительный страх, который таился в испанском сердце Людовика XIV, – его страх смерти, страх перед знатью, Парижем (в течение последних двадцати восьми лет своей жизни он лишь восемь раз приезжал в город и никогда не ночевал в нем после 1666 г.), народными массами. Людовик сжег все документы, имевшие отношение к строительству Версаля: никто не должен был знать, каких огромных денег он стоил.

Эта сумма проявляется в Версале тысячей различных способов – в картинах, символах, вензелях, золоте, серебре, хрустале и стекле. Золото – это субстанция, подходящая солнцу. Существовали планы постройки огромнейшего храма солнца с главным залом, облицованным зеркалами, в дворцовом парке. Спальня короля, как апсида в христианском храме, располагалась в восточной части как архитектурная демонстрация связи короля с восходящим солнцем. Религиозно-политический церемониал, который начинался каждое утро в половине девятого, не имеет аналогов за пределами древнего императорского ритуала в золотом Пекине – китайском городе солнца. (Людовик XIV встретил XVIII в. банкетом в китайском стиле.) В установленном придворном порядке lever (вставать – фр.) и coucher (ложиться спать – фр.) «короля-солнце» означали восход и закат «мирового светила».

Высказывание l’йtat, c’est moi («государство – это я») постоянно приписывают Людовику XIV, однако маловероятно, чтобы он придумал его сам, оно не встречается даже в его мемуарах. Наполеон использовал его, говоря о себе; Бисмарк говорил: «Moi, je sui l’йtat». В любом случае оно не характерно для политического мышления «короля-солнце» (хотя это не относится к практике его власти). Людовик XIV видел себя как «солнце»: он был во все времена и «для всех людей» видимым центром божественного мирового порядка, проявляющегося на земле. Все его подданные должны были служить ему: ради них он служил Богу.

Часто и справедливо обращают внимание на инфантильные черты в религиозности, которые стали появляться у Людовика по мере того, как он становился старше и агрессивнее, а также на многие отталкивающие черты его характера. Но следует признать, что этот король, как ни один европеец до или после него, во всех деталях строил свою жизнь как произведение высокого прославления. Будучи первым приверженцем своего собственного культа, он преподносил себя как «короля-солнце» на земле с такими достоинством и пышностью, что его даже самые суровые критики, когда видели его во плоти, были потрясены. Мы должны иметь мужество признать величие Версаля, если хотим оценить величие контрплана для Вены.

План Фишера фон Эрлаха перестройки Шёнбрунна – это смелая попытка примирить противоположности, как того требовал Лейбниц, когда говорил о пространстве как «порядке сосуществования» и времени как «порядке очередности» (в своей переписке с Кларком, противостоящим Ньютону, 1715–1716). Высота, которую теперь занимала глориетта (небольшое садово-парковое сооружение – обычно открытый павильон с колоннадой, увенчивающий возвышенность или замыкающий перспективу; наиболее известная глориетта находится в парковом комплексе Шёнбруннского дворца. – Пер.), построенная в память битвы при Колине 1757 г., теперь должна была стать троном «супер-Версаля», дворца римского императора-солнца, чья колесница, запряженная четверкой лошадей (квадрига Гелиоса), должна была увенчивать центральный фасад: «Мощным полукругом – совершенно королевский мотив – он связывает воедино два крыла, причем каждое само по себе подходит для королевского дворца – и собирает бесконечную ширь местности в огромное круглое озеро. С одной стороны открывается вид на императорскую Вену, а другая смотрит на границу с Венгрией: человек, который должен был жить в этом дворце, был еще и королем Венгрии. Внешнее пространство связано со зданиями массивными лестничными конструкциями: архитектуру, которая настолько полно доминирует на местности, вероятно, давно не видели в Европе со времен, когда Палестрина построил в Риме Храм Фортуны, развалины которого вдохновили Донато Браманте на постройку дворов Ватикана; даже террасы Сен-Жермена, „висячие сады“, которыми так восхищался Рен, не могут сравниться с этим» (Ганс Зедльмайр).

Фишер смешивает французские, итальянские и римские мотивы со своими собственными изобретениями для проектирования имперского стиля, который стал образцовым для нефранцузской Европы. «Вся Германия теперь смотрит на Вену, в которую великие покровители послали своих архитекторов, включая некоторых самых значимых молодых мастеров; но кто бы они ни были – Пёппельман, Вельш, Нейман, – на всех прямо или косвенно оказали влияние идеи, которые впервые пришли в голову Фишеру». Из Австрии волна строительства распространилась на Богемию и Силезию, Саксонию и Польшу, Франконию и Рейн. Она углубилась в Венгрию, затронула Савойю, пронеслась по Берлину и достигла Стокгольма.

Это расширение имперского барокко произошло отчасти благодаря молодому архитектору Иоганну Лукасу фон Хильдебрандту и его покровителям. Принц Евгений предоставил ему строительные площадки на востоке и юго-востоке, равно как и в самой Вене, в то время как Шёнборн – имперский вице-канцлер, а затем епископ Вюрцбургский – благодаря своей семье и политическим связям открыл для него запад. Хильдебрандт строил для Шёнборна в Вене и в Шёнборне неподалеку от Гёллерсдорфа и получил решающий голос при планировании резиденции в Вюрцбурге. Хильдебрандт также много лет работал для членов семьи Харрах в Вене, Бруке-на-Лейте, Ашахе-на-Дунае, Зальцбурге и Линце. В 1700 г., будучи представленным в императорской Вене принцем Евгением, Хильдебрандт был назначен архитектором императорского двора. Вероятно, Евгений познакомился с ним во время своих пьемонтских кампаний, когда принц добился для него назначения полевым инженером в императорской армии. Рожденный в Генуе, Хильдебрандт получил образование в области военной и гражданской архитектуры в Риме под руководством Фонтаны и Черутти – папских чиновников, которые руководили работами, изменившими течение реки Тибр. Фонтана посвятил трактат по архитектуре королю Иосифу I и с гордостью называл себя императорским архитектором. Черутти обеспечил австрийскую армию планами оборонительных сооружений Венгрии. Искусство военного и оборонительного строительства, которое требовало умения мыслить в условиях широких, незагроможденных пространств, было отправной точкой Хильдебрандта как архитектора.

Люди связывают такие слова, как «крепость», «стена», «закрытый город», с сужением пространства, тревогой и ограничением. В барокко Хильдебрандта «драма войны» и маневры тоже вписываются в пространство – самое неограниченное и незагроможденное место действия, которое только можно было иметь. Дворец Бельведер, построенный Хильдебрандтом для принца Евгения (Бленхеймский дворец, построенный английским народом для герцога Мальборо, является в каком-то смысле его двойником), благодаря исключительному мастерству архитектора работать на незагроможденной местности символизирует освобождение страны от турок (крепость создает незагроможденное пространство!). Но помимо крепости, у нас теперь есть особняк, который стоит «открытый» миру в окружении садов и ландшафта. Архитектурный вес стен и крыши уменьшен, что создает впечатление, что пространственный объем массива особняка (на который можно легко не обратить внимания) представляет собой нечто плывущее и нематериальное, поднятое над материальными, ограничивающими проекциями.

Сознательное размещение незагроможденного пространства – это также черта и барочного монастырского строительства, примерами которого являются старые фундаменты бенедиктинских аббатств Святого Флориана, Гёттвайг и Мельк, где пространство безукоризненно схвачено и раскрыто посредством комбинирования строительства, горы, реки и открытой местности. Барочное возрождение этих монастырей великолепно как попытка воссоздания старого союза Каролингов и Оттонов между империей и Царством Божием (Лейбниц одобрительно комментирует это в своих Braunschweiger Reichsannalen – «Брауншвейгских анналах»). В ту ушедшую эпоху такие постройки, как монастырские комплексы Райхенау и Сен-Галл, придавали экономическую и военную стабильность империи и выступали в роли щедрых хозяев для правителей-Каролингов, которых они развлекали, устраивая для них зрелища и пиры. Это были места, где представители аристократии получали образование, в том числе в мастерских для различных искусств, сочетая «классическое образование» «авторитарного гуманитарного» типа (Вальтер Рюэгг) с ученостью и «духовной культурой». Барочные дома Австрии стремились к той же самой гармонии (показательно, что исторические школы Мелька и Кремсмюнстера проявляли такой настойчивый интерес к этому периоду из своего прошлого). Церковь, монастырь, «императорский салон», библиотека, художественные коллекции, «кабинет объектов природы» образовывали неделимое целое. Огромные лестницы в этих домах часто являются развернутым архитектурным щитом, провозглашающим это последнее западное сходство между разделенными сферами: в Гёттвейге, например, император, сидящий на троне на небесах как бог Солнца, окружен аллегорическими фигурами наук и искусств. Это одновременно и монастыри, и императорские дворцы; монастырь – это дворец. Различные сферы – имперская и священная, религиозная и политическая, научная и художественная – пересекаются. Мельк сливается со скалами, Гёттвейг – со своей горой – ослепительные чудовища, встроенные в камни победоносной империи (империи, задуманной как имперская церковь!).

Этот unio mystica et terrena особенно очевиден (и сомнителен) в случае Клостернойбурга. Когда-то здесь находился дворец Бабенбергов, а Карл VI выбрал это место для австрийского Эскориала – видимое выражение его горя по поводу утраты Испанского королевства, которым он рассчитывал править как Карл VII. Его архитектор Даниель Гран подошел к решению этой задачи несколько иначе, привнеся в нее понимание Священной Римской империи в ее австрийском продолжении. В письме к старшим членам архитектурного сообщества он разъясняет свой план потолочных фресок в императорской гостиной: «…слава и величие Австрийского дома, произошедшего от Бабенбергов, возвышены Габсбургами и продолжены в лотарингцах. Здесь имеется самая лучшая возможность позволить „австрийской набожности“ сыграть свою роль в вашем замысле». В изначальном плане, разработанном для Клостернойбурга, эта «австрийская набожность» – религиозно-политическое благочестие и искусство управлять государством в имперском барокко – достигает полного слияния с владениями императора, церковью и монастырем и заново вводит каролингооттонскую архитектуру на западе и востоке – два римских полюса, Божью твердыню и императорский собор. Почетное место в центральном павильоне отдано огромной каменной императорской короне; павильон слева увенчан австрийской шляпой эрцгерцога, а павильон справа (который так и не был достроен) должен был получить корону Испании. Над впечатляющей лестницей красиво парит имперский орел. Дворцы небесного и земного императора увенчаны каменными коронами.

На центральной фреске Большой национальной библиотеки Карл VI изображен сидящим на троне, как Творец Вселенной, как правитель на небесах и на земле, как римский император, Геркулес, владыка войны и мира. Вокруг него сплетаются в гимническом танце ансамбль добродетелей, искусств и наук (как «Афинская школа» в символическом прославлении Вены как центра «мировой культуры») и его исторические образцы. Это искусство, опьяненное победой. На периферии этой сферы света «злодеи» – турки и протестантские проповедники крутятся в диком водовороте, уносящем их в глубину. Рядом с императорским троном парят эмблемы греческой империи (цель Максимилиана I, Карла V, возможно также, принца Евгения). Двуглавый орел Габсбургов сливается с двуглавым орлом Византии, римским орлом, орлом Старой империи, который здесь охраняет свою церковь, как это видел Данте в Рае.

Карлскирхе в Вене была задумана как кульминация имперского и космического стиля. Лейбниц и Гереус переписывались по поводу ее фасада, Фишер фон Эрлах настоял на своих чертежах с огромными требованиями, предъявляемыми этой программной работой. По сути, он решил, что в портике должна быть суммирована та же самая функция, что и у нартекса в Айя-Софии в Константинополе и в соборе Святого Петра в Риме. «Вену, – говорит Гереус, – называют Новым Римом по тому же праву, которым когда-то пользовался Константинополь, а Карлскирхе, как Айя-София, есть имперская церковь». Такие современники, как Холлер, заметили аналогию и сравнили две церкви. Более того, Холлер разглядел в двух колоссальных колоннах, поставленных перед церковью, колонны Траяна, «с одобрения богов» перевезенные «в нашу Вену». Размышляя над моделью для фасада церкви, он нашел таковой в храме Юпитера и мира в Риме.

Гереус, который составил символическую программу для этой церкви, подразумевал, что она должна воплощать политико-религиозную программу Карла VI до последней детали. Две уже упомянутые колонны содержат ссылки на Соломона, Константинополь, Рим, Карла Великого и Карла VI. Как колонны Карла V они символизируют Геркулесовы столбы – отправную точку Испанской мировой империи. Император Карл VI присваивает себе этот прославленный символ «не только потому, что он носит такое же имя, происходит из той же династии, разделяет ту же славу и возвращает испанскую корону», но и «потому, что, будучи выдающейся личностью, он силой оружия завоевал половину мира, окружающую этот регион (Геркулесовы столбы)». Символизм этих колонн, декорированных коронами и имперскими орлами, рекламировал Карла VI как «испанского Геркулеса» и утверждал его притязания на испанскую корону. В 1716 г. Лейбниц предложил, что совокупность изображений на одной из колонн должна иметь отношение к Карлу Великому, а на другой – к канонизированному Карлу Фландрскому, «одному – как предшественнику императора в империи, а другому – как его предшественнику в одной части его наследных владений». Империя, Бельгийские Нидерланды и Испания: имперская программа Карла VI представлена миру как империя Карла V. Однако при исполнении проекта политический аспект программы ушел на второй план после религиозного: Гереус в 1712 г. сообщает, что из соображений скромности император не может позволить, чтобы он был изображен принимающим laudes – ритуальную вассальную присягу, а вместо него пусть ее приносят его крестному – святому Карлу Борромео.

Люди приветствовали Карла Великого как нового Соломона. В предисловии к Historische Architektur Фишера Гереус предлагает исчерпывающий рассказ о Карле VI как «человеке, превосходящем Соломона». Девиз, выбранный для себя Карлом, – Constantia et fortitudo – возвращает нас к двум «колоссальным колоннам» перед храмом Соломона в Иерусалиме – Яхин и Боаз («он крепко держит» и «в нем сила»). Айя-София была задумана как «новый храм Соломона». Карлскирхе как грандиозное неороманское произведение искусства должно было объединить и собор Святого Петра, и храм Мира точно так же, как ее колонны «были» колоннами Траяна и Марка Аврелия.

Эта церковь императора Карла VI должна была представлять имперские постройки и ордена старой Европы, все ее священные империи. Когда Карл VI умер, Европа с интересом увидела, что его империя и входящие в нее королевства оказались на грани полного распада. Посетитель Карлскирхе в наши дни может почувствовать, что комментарий Зедльмайра по поводу Клостернойбурга подходит и здесь: «Несмотря на все ее богатство, по контрасту с великими творениями лучших времен здесь попахивает холодным расчетом, преисподней и смертью».

Мы можем вспомнить, что у Камю вызывал отвращение эклектизм имперского и королевского барокко, который он увидел в Праге и Вене. Не означает ли это барокко самоуверенность, такую же чрезмерную и буквально «невозможную», как у Лейбница, когда он оформил свою мысль в виде обзора, который вобрал в себя тысячелетия мировой истории (это в некотором смысле была отправная точка Тейяра де Шардена, но он мыслил категориями миллионов)? В нашем современном мире, рациональном, научном, в котором главенствует холодный расчет политических и экономических интересов национальных государств, в мире, в котором одна позиция противостоит другой, отважится ли кто-нибудь на небесно-земную симфонию такого рода? Постройки и выставочные образцы этого Kaiserstil и Reichsstil (как и Kaiser и Reich, эти слова не просто взаимозаменяемы) – не являются ли они фантасмагорией, образами, зданиями и формами безумия, плодами воображения, выросшими до чудовищных диспропорций?

Политическое, художественное и религиозное воображение, энергию которого поддерживала старая Европа, действительно входило в тот большой кризис, который сознательно пережил Гёте, кризис, который развивается и в наши дни, когда мы сталкиваемся с «переломным моментом романа» и всего нашего мира образов. За всем этим, если провести последний анализ, лежит крах старых «домов», которые держались полторы тысячи лет, крах старых священных империй.

Фишер фон Эрлах был тем, кто понял эту болезненную правду. Во время Войны за испанское наследство в Австрии воцарилась строительная пауза, и великому архитектору пришлось искать работу в других местах. В ходе путешествий его художественные убеждения получили серьезное потрясение. Запад отверг его, отверг имперское барокко. В Баварии Виттельсбахов давняя политическая вражда начала изливаться на ее архитектуру. Прусский двор при Фридрихе I, который Фишер посетил в 1704 г., имея на руках рекомендательное письмо от императора Леопольда I, отказался от его услуг. Его визит в Англию, вероятно, был в том же 1704 г., в котором произошло сражение при Бленхейме, а австрийско-английский союз был в своей высшей точке. Но теперь, когда Фишер увидел происходящее глазами Запада, он понял, что, несмотря на все их волшебство и возвышенность, его планы не подходят для холодного северного климата. Его плоские крыши нужно сделать покатыми, оконные проемы – застеклить, воздушные конструкции крыши – огородить. Таким образом, его дворцы стали более холодными и более «основательными». Фишер отказался от великой утопии и отправил своего сына Иосифа Иммануила учиться не в барочную Италию, а в Утрехт, Лондон и Париж. Он хотел, чтобы его сын получил образование в надежных технических и математических дисциплинах, а не как он сам – универсальный художник.

«Спектакль отменен из-за чумы», – гласило объявление на дверях венского театра в чумном 1679 г. Точно так же, как силезское барокко появилось из смертельных схваток Тридцатилетней войны, так и венский мир имперских церемоний и народных празднеств возродился под угрозой неизбежной смерти (от Тридцатилетней войны и позднее в 1679 г. от чумы, а в 1683 г. от турок).

В феврале 1659 г. (десять лет спустя после Тридцатилетней войны) перед Леопольдом I была разыграна самая знаменитая иезуитская драма Ludi Caesarei. Pietas victrix sive Flavius Constantinus Magnus de Maxentio Tyranno Victor («Благочестие побеждает, или Флавий Константин Великий – победитель тирана Максентия») было произведением Николы Аванчини, который преподавал риторику, философию и богословие в университете; оно рассказывает о победе славного «предка» Леопольда – образца благочестия – над своими внутренними и внешними врагами. Победа армии Константина служит прообразом побед нынешнего императора. Зрелищные батальные сцены такого рода были очень популярны у публики.

Текст Pietas victrix включает сценические указания по освещению и акустическим эффектам (кометы, молния, «шумы из преисподней»), а также механическим ужасам (летающие драконы, черти на колесницах со змеями), которые использовались в постановке. Влияние оперы и видно, и слышно. Не было ничего необычного, если в операх происходили до пятидесяти смен сцен. Фигуры летали по воздуху, лодки двигались по воде, на сцене появлялись верблюды, слоны, медведи, всадники, пушки, даже целые армии. Театральные сцены охоты и военные сцены воспроизводили происходящее на реальном «театре военных действий». Опера приехала в Вену из Италии, где она впервые появилась в форме пьесы, актеры в которой поют. Первый оперный спектакль севернее Альп, по-видимому, состоялся в 1618 г. в Зальцбурге, когда в честь эрцгерцога Леопольда Австрийского был дан Il Perseo; оперный спектакль повторно состоялся там же на следующий год на этот раз для эрцгерцога Фердинанда, который ехал во Франкфурт на императорскую коронацию. И именно для Фердинанда в Вене был дан первый оперный спектакль в день его рождения в 1635 г.

Музыка в Вене пользовалась покровительством у императоров задолго до появления череды императоров-композиторов, начавшейся с Фердинанда III. Максимилиан I основал Hofkapelle, от членов которой требовалось «издавать трели в брабантской манере». Со временем этот нидерландский стиль был вытеснен сначала итальянской (1616–1715), а затем австрийской модой. Император Фердинанд III написал drama musicum (1649) – пьесу на тему земной и небесной любви, а также сочинял мессы, церковные песнопения и гимны. Императоры эпохи барокко сочиняли, играли и дирижировали. Мария Терезия, которая появлялась в операх, пока она была молодой эрцгерцогиней, однажды почти поддалась искушению сделать это после того, как она взошла на трон, но ее остановило то соображение, что «это будет против правил поведения правящей королевы – хотеть показать себя en spectacle» (Кевенхюллер). Правила этикета на самом деле требовали, чтобы императорско-королевское величие и великолепие были выставлены на всеобщее обозрение, и для этого самыми подходящими средствами были оперы и конные балеты, которые давались под императорским покровительством. Самыми грандиозными и пышными подобными зрелищами были, вероятно, те, которые были поставлены для свадьбы Леопольда I и инфанты Маргариты. Сначала на открытом воздухе было показано действо, изображающее борьбу стихий, мировую войну. Герцог Карл Лотарингский возглавлял «эскадроны» воздушной стихии, Монтекуколли (который, как и Карл, был командующим имперской армией) – «эскадроны» стихии огня, пфальцграф фон Зульцбах – «эскадроны» водной стихии. Земля – в зеленом и серебряном наряде как сад удовольствий вместе с Флорой в короне из роз – была на попечении принца Дитрихштейна. Каждую стихию сопровождали сорок рыцарей, которые прокладывали путь к месту действия. Гигантский корабль нес на себе аргонавтов и Золотое Руно. Храм вечности спустился с облаков, чтобы раскрыть портреты пятнадцати императоров из Австрийского дома с молодой императрицей посредине. Затем появился шестнадцатый император – сам Леопольл, которого везла колесница славы; он стоял, выпрямившись, в серебряной морской раковине, чтобы дать клятву верности своей молодой жене.

Конный балет был прелюдией к опере. Избранной пьесой была Pomo d’Oro, каламбурное название которого воскрешает в памяти Goldene Apfel на куполе собора Святого Стефана, добраться до которого так жаждали турки. Яблоко, которое фигурировало в опере, было яблоком раздора, которое давало повод вывести на сцену небеса и преисподнюю.

Об этом спектакле писали и говорили много лет: «Половина богов Олимпа сидели на тронах на облаке, морские кони Нептуна били копытами по пенящемуся открытому океану, церкви раскалывались от толчков землетрясения. Драконы, изрыгающие огонь, слетали с небес на землю, а земля разверзлась, чтобы выпустить перевозчика душ Харона из горящего царства Плутона и отправить его через огненный поток».

В наши дни морские кони Нептуна стоят в парке Шёнбрунна – окаменевшее напоминание о праздничном действе. Однако поражает множество картин разрушения и уничтожения в Pomo d’Oro, правда, они находятся в полном соответствии с темной стороной этого периода и самого барокко: горящие церкви, землетрясения, смерть и угасание, инфернальные силы – у всего этого есть свое место на барочной сцене наряду с победоносной волей к жизни. В этой постановке – которая имела статус государственного акта – были заняты тысячи людей, и на нее ушло сто тысяч гульденов. Три дня в неделю доступ на спектакли был открыт для публики, и люди стали совместными участниками в этом чествовании империи, заново родившейся из Тридцатилетней войны.

И так и продолжалось. При Иосифе I традиция празднеств развилась до такой степени, что каждое важное политическое и внутреннее событие увенчивалось музыкальными празднествами. Сам Карл VI, будучи композитором, скрипачом и исполнителем на клавесине, увеличил численность Hofkapelle. Венская барочная опера под руководством Иоганна Йозефа Фукса переживала свой расцвет, и леди Мэри Уортли Монтегю в письме папе римскому оставила для нас описание оперы Angelica vincitrice di Alcina, исполненной на открытом воздухе в честь празднования рождения долгожданного наследника трона в 1716 г., – событие, ставшее вдвойне радостным благодаря вести о разгроме турок в Петроварадинском сражении.

В 1723 г. в Праге произошло величайшее музыкальное событие в Европе по поводу коронации Карла VI и его супруги короной Богемии. Галли-Бибьена – «искусный строитель и перспективный художник у императора» построил великолепные декорации для выбранной оперы Constanza e fortezza, написанной Иоганном Йозефом Фуксом. Constanza e fortezza – девиз императора найдет свое воплощение в камне в Карлскирхе; здесь же Фукс воплощает его в музыке. Более сотни певцов и двух сотен самых лучших музыкантов Европы были заняты в этой постановке, которая, как и Pomo d’Oro, была государственным актом. Спектакль длился с восьми часов вечера до часа ночи. Ведущий прусский придворный музыкант Иоганн Иоахим Кванц так горел желанием участвовать, что вступил в Hofkapelle для такого случая. Он писал в Потсдам: «В истории нет более ослепительной музыкальной страницы, чем это празднество». Амфитеатр в саду Пражского замка, который мог вместить около четырех тысяч человек, был забит публикой – знатью, имперскими князьями и представителями высшего общества и музыкального мира из Берлина, Англии, Франции и Вены.

В 1741 г. Прага снова стала свидетельницей коронации, на этот раз Карла Альберта Баварского короновали королем Богемии. 30 мая 1756 г. – на Троицын день, в большой христианский праздник – начался тяжелый восьмидневный обстрел города Фридрихом Великим. Взрывающиеся церкви и королевства, которые когда-то были праздничным зрелищем и частью императорских игр, после смерти Карла VI стали повседневной политической реальностью. Конфликты в империи и наследных владениях привели Марию Терезию и советников, которых она унаследовала от своего отца, к пониманию того, что у их ног разверзается пропасть. Finis Austriae – исчезновение старой Европы – в 1918 г., а затем в 1938 г., прообраз которого фигурировал в праздничных развлечениях эпохи барокко, стало страшной реальностью.

Развлечения в эпоху барокко были дорогостоящими. Тогда, как и теперь (их цену знает Австрийская Республика, которая пытается поддерживать имперскую музыкальную традицию), высокие гонорары выплачивались итальянским примадоннам: когда Фаустина Бордони получила 12 500 гульденов за пару гастрольных спектаклей, ее соперница Франческа Куццони сразу же потребовала вдвое больше. Но государственная казна была пуста, у Карла VI не было денег для своих войск, которые со времен принца Евгения совершенно пришли в упадок, и в течение долгого времени у него не было денег для необходимых улучшений управления в государстве. Толпы нищих стекались в Вену, привлекаемые благотворительностью императора (нищие особенно распространены в католических странах из-за множества религиозных домов и фондов). Пуритане на западе проклинали и сочувствие, и бедность. В рациональном пуританском упорядоченном обществе не было места для бедности: бедные отправлялись в армию, работный или исправительный дом, на фабрику. Леопольд считал нищих своими братьями. «Прости меня, брат», – говорит испанец нищему, если у него нет мелочи. Поэтому нищим он раздавал подаяние, а богатым лордам и всем, кто «служил» ему, – богатые подарки. Такова была его императорская «необыкновенная щедрость» – отличительная черта, при которой монаршая обязанность вознаграждать своих товарищей по оружию щедрыми дарами слилась со специфически испанскими, барочными и католическими чертами.

У императора никогда не было денег, и государственный кредит лежал на плечах Самуила Оппенгеймера. Знать пользовалась всевозможными привилегиями. Все наиболее прибыльные налоги – таможенные сборы, пошлины и т. д. – давно уже были отданы аристократам и чиновникам. Императоры были убеждены (и более всех Карл VI), что неправильно «отбирать бенефиции» у таких выдающихся людей, даже тех, которые явно были ни на что не годны или, что еще хуже, бесстыдно обогащались за счет императора и государства.

Когда Мария Терезия взошла на трон, кабинеты министров других европейских государств, компетентные в ведении дел и готовые к войне, рассчитывали на крах империи и власти Габсбургов. Государство было почти банкротом в самом полном смысле этого слова: у него не было ни денег, ни армии, которую оно могло бы выставить на поле боя, и прогибалось под тяжестью устаревшей «государственной службы», состоявшей в основном из дворян. Этот резкий спад, столь быстро последовавший за эпохой величайшего блеска, поднимает вопросы, касающиеся исторического значения колоссального расточительства императоров эпохи барокко. Как можно было предаваться празднованиям, которые могли поглотить ресурсы любого государства (даже если деньги шли из личного кошелька императора)? Почему к коррупции было терпимое отношение? Какую функцию должны были выполнять вся эта культура празднеств имперского барокко и сопутствующие ей явления? Наш нынешний мир является продуктом пуританского протестантского Запада (и в католических странах его янсенистского аналога); он рациональный, бюрократический, безлично-объективный. Наша цивилизация – техническая, в которой отсутствуют Эрос и Людус. Йохан Хёйзинга, вероятно, был первым, кто заговорил о рецессии игрового элемента в XIX в. Для архаических, аристократических, рыцарских, лично-субъективных обществ, по сути, характерно то, что игра, пиры, празднования, война, культы и искусство держатся вместе. «Там играли франки», – гласит Ludwigslied, воспевающая победу франков над норманнами в 881 г. Принц Евгений и его противники на европейском театре военных действий все еще «разыгрывали до конца» – с большим умом – ритуал военного лидерства. «Игра – это конфликт, и конфликт – это игра». Жизнь героев Гомера, придворная жизнь в Средние века, барочный образ жизни – все это была «игра», празднование и прославление. Искусство управлять государством, кабинетная политика XVIII в. были игрой, поднятой до уровня тонкого искусства. Религиозный ритуал полон игры. Барочные церкви, картины, статуи, процессии, театральные постановки, праздничные мессы и другие религиозные церемонии – это игра, праздник и прославление «три в одном», игра в честь Бога, который играет, которого Платон и греки уже выделили как logos pais.

Как и все собственно игры, игра придворной жизни разыгрывается с мрачной серьезностью. Японский рыцарь, который сообщал другому о смерти его отца, говорил ему: «Твой отец сыграл смерть». В этой «игре умирания» императоры Максимилиан I, Карл V, Фердинанд I, Фердинанд II, Леопольд I и Карл VI оказались чемпионами.

Принято считать, что промышленное, инженерное, технологическое и механическое искусства занимали свое место в этом мире празднеств придворного барокко (как в Китайской империи до 1911 г.), но их целью было придать форму празднествам, сделать жизнь более артистичной. Их применение к нелиберальным искусствам, связанным с получением прибыли, было второстепенным, менее важным делом. Высокая игра ratio (как в играх поздней схоластики и барочной теологии и науке) была целиком поставлена на службу нерациональному, дорациональному использованию: человек должен жить с размахом, артистично; человек создан для того, чтобы олицетворять (излюбленное выражение Лейбница) божество, красоту, «великий порядок»; он не создан для «низкого труда», который делает его несвободным.

Представление жизни и жизни как искусства – и «великого порядка» на Небесах и на земле – это причина каждого представления, поставленного праздничной культурой имперского барокко. Праздничные представления, которые выводят на сцену Семирамиду, Ахиллеса, Траяна, Тита, Дебору, Давида, Спартака, Сесостриса, Ромула (имена, которые фигурируют в театральной программе императоров в 1622–1740 гг.), то есть королей, героев, святых и героинь из всех исторических эпох, имеют «одно и то же» значение, суммированное в спектакле, сыгранном в Вене 4 ноября 1707 г. в честь именин короля Испании Карла III La Conquista delle Spagne di Scipione Africano il Giovane. В этой пьесе Сципион Младший завоевывает Испанию для романо-латинского мира. Империя – это истинный Рим. В империи присутствует вся та священная античность, все хорошее в человеческом предании, и она оживает снова в этой возвышенной праздничной пьесе.

Имперское барокко и как стиль императора, и как стиль империи пытается одолеть смерть, преувеличивая ее и поднимая ее до уровня смерти в славе. «Солнце заходит и не уходит – в этом особая сила Солнца, и благодаря его созидательной силе человек умирает, чтобы восстать из мертвых снова». Эти слова сказал австрийский поэт эпохи барокко Абеле фон Лилиенберг. Испанцы, сопровождавшие своего короля в Вену, где он стал императором Карлом VI, привезли с собой свои черные испанские одежды – цвет достойной смерти. В XVIII в. имперская столица, таким образом, снова подпала под испанское влияние – с фатальными последствиями. Испанская грусть и недавно назревший рационализм стали преобладающими.

Посторонние (все, кто не входил в его ближайший семейный круг) видели в Карле VI «олицетворение недостижимого и холодного величия». Бремя ответственности рано начало давить на него и в более зрелые годы после смерти в младенчестве его единственного наследника мужского пола (1716) чуть не раздавило его.

В возрасте восемнадцати лет отец Карла отправил его в Испанию за короной Карла V. Он мог бы стать меланхоликом, как император Рудольф II, если бы его мать не нашла ему отличную жену в лице Елизаветы Кристины Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Будучи в то время четырнадцатилетней, эта бесстрашная девушка позволила обратить себя в католичку только тогда, когда протестантские богословы убедили ее, что «божественное Провидение» избрало ее для испанского престола. В своем дневнике король пишет в присущем ему кратком стиле: «Королева очень красива, я полностью удовлетворен», «Королева ночью очень нежна». В 1711 г., когда внезапная смерть его брата – императора Иосифа I заставила его возвратиться в Вену, Карл оставил свою юную жену править Испанией, которую тогда раздирала гражданская война. В Испании она была очень несчастна, настолько, что страстно желала иметь крылья и улететь оттуда. Она возлагает свои надежды на летающий корабль, который, как она слышала, был изобретен в Лиссабоне, и при удобном случае надеется получить возможность навещать свою мать в Германии раз в неделю. В 1713 г. королева наконец-то вырвалась из Испании и вступила в Вену как императрица.

В Европе император Карл VI (1711–1740) был озабочен главным образом тем, чтобы убедить другие державы признать свою Прагматическую санкцию от 1713 г. Цель этого фундаментального закона Дунайской монархии состояла в том, чтобы разрушить ожидания многих людей, которые надеялись на то, что распад комплекса владений Габсбургов неизбежен. Прагматическая санкция – семейный договор, регулирующий права престолонаследия, был заключен в 1703 г. Пройдя через необходимые формальности, он стал в 1713 г. законом по королевскому указу. В нем владения Габсбургов объявлены неделимыми и должны передаваться по праву первородства сначала прямым наследникам мужского пола правящего императора (к 1713 г. это был Карл VI), а если они отсутствуют, то его дочерям. Провинциальные рейхстаги приняли Прагматическую санкцию в 1712 и 1722 гг., а сейм Венгрии, следуя их примеру, – в 1723 г. Прагматическая санкция создала государство Австрию, которую Карл VI, вероятно, представлял себе центром возрожденной Священной Римской империи в новых границах. Император особенно старательно добивался расположения Англии до такой степени, что пожертвовал своей Остендской торговой компанией, которая через Бельгию должна была представлять экономические интересы континентальной монархии в открытом море. В 1718 г. благодаря Пассаровицкому мирному договору, заключенному принцем Евгением, Габсбургская монархия теперь охватывала большую территорию, чем в любой другой исторический период: Темешварский банат, части Валахии, Северная Сербия и Босния – все это уступили турки. Но затем начались еще войны в Испании и с Францией (не в последнюю очередь за польское наследство), а также последняя неудачная война с Турцией (1737–1739), в ходе которой был потерян Белград. Растущую слабость государства невозможно было замаскировать.

Король Пруссии Фридрих Вильгельм I поддался на уговоры признать Санкцию (согласно Вустерхаузенскому (1726) и Берлинскому (1728) договорам) в обмен на некоторые уступки, на которые с готовностью пошел император. У отца Фридриха Великого не совсем отсутствовали патриотические чувства к империи. Его сын, который в любом случае ненавидел своего отца, считал такие сантименты бесполезной, если не опасной формой сумасшествия. Гарантами Прагматической санкции, в конечном итоге, выступили Англия, Франция, Россия, Испания и Регенсбургский рейхстаг. Лишь Бавария держалась в стороне и явно ждала для себя шанса. «Именно на эту основу международного права Мария Терезия и возлагала свои надежды».

Величайшая нерешенная и тайная озабоченность Лейбница состояла в том, чтобы «великий порядок» старой Европы не оказался недостаточным мостом через хаос, который матрицы государства, искусства и богословия могут сдерживать лишь временно. Принц Евгений испытывал огромную тревогу по поводу того, что государство Габсбургов – потому что оно было произведением искусства – может распасться. В качестве превентивных мер он рекомендовал вооруженную готовность, комплектование армии дисциплинированным личным составом и экономическую чистку. Но все эти вопросы Карл VI, несмотря на все свои обещания «разобраться с ними», так как в этом была государственная необходимость, счел крайне неуместными.

Прожив жизнь почти без жалоб на здоровье, Карл VI внезапно заболел, когда находился в венгерском замке Хальбтурм, куда приехал поохотиться. Говорили, что он был отравлен то ли умышленно, то ли случайно блюдом из грибов – знаменитым блюдом из шампиньонов, которое, по утверждению Вольтера, изменило историю Европы. Умирающего перевезли во дворец Фаворит вблизи Вены, где он и покинул свою семью. Его чувство императорского этикета не оставило его. Он заметил, что для соборования горят всего лишь две свечи: так как он император, то должны гореть четыре… Он утешал рыдающего Карла Лотарингского: «Не унывай, хотя действительно во мне ты теряешь верного друга». Он умер 20 октября 1740 г. между часом и двумя ночи. По мужской линии дом Габсбургов угас.

Глава 12

Мария Терезия и Иосиф II

Один английский историк заметил, что Карл VI двигал небеса и землю, чтобы гарантировать своей дочери право на престол в наследных владениях Габсбургов, но делал все самым расчетливым образом, чтобы она была неспособна управлять ими. Ее не растили наследницей трона, и она была исключена из всех государственных дел. Одна причина состояла в том, что император давно думал, что его преемником будет сын или, по крайней мере, внук. Но мы также должны принять во внимание то, что императору Римской империи, особенно воспитанному в испанских традициях, мысль о женщине-императоре как правительнице владений Габсбургов, вероятно, казалась отвратительной. Могла ли женщина носить императорскую корону? Могла ли женщина быть christus domini, помазанницей Божьей, наместницей короля-Христа? Мария Терезия упорно отказывалась от императорской коронации – никогда более твердо, как на пике своего могущества. Быть императором – это для мужчин.

Женщина, которая пришла столь не готовая к выполнению задачи управления, унаследовала очень запутанную ситуацию. В последние годы правления Карла VI доходы государства катастрофически упали. Процветающие провинции были утеряны в проигранных войнах. Армии недоплачивали жалованье, у нее было плохое командование, и она казалась деморализованной. Мария Терезия обнаружила, что ее министры, высокопоставленные чиновники и большая часть дворян пребывают в состоянии глубокого уныния.

Марии Терезии (1740–1780) было двадцать три года, когда она взошла на трон. Всего через несколько часов после смерти Карла VI она стояла под балдахином трона и принимала своих министров. В неофициальной речи она поблагодарила их за службу своему отцу и утвердила в занимаемых должностях. На следующий день вместе со своим мужем Францем Стефаном, великим герцогом Тосканским, она председательствовала на «тайном заседании» Совета министров, самому молодому из которых было около семидесяти лет, а самому старому – графу Штарембергу, брат которого защищал Вену от турок более полувека тому назад, – почти восемьдесят. Это были люди из эпохи Леопольда. Государственный секретарь фрайгерр фон Бартенштейн, по крайней мере, принадлежал к поколению ее отца. Общее ожидание, которое он сам разделял, состояло в том, что он будет освобожден от выполнения своих обязанностей. Он был выскочкой из буржуазной среды, сыном преподавателя философии в Страсбурге; и, что еще хуже, он был, мягко говоря, невежлив с мужем Марии Терезии – великим герцогом Тосканским. Тем не менее он был утвержден на своей должности. «Пусть он продолжает делать только то, что хорошо, – сказала Мария Терезия, – а я скоро не дам ему делать то, что плохо». В течение следующих пятнадцати лет вспыльчивый Бартенштейн, слишком уж точный и педантичный, был самым влиятельным советником Марии Терезии.

Может вызвать удивление то, какое отношение проблемы Марии Терезии с ее габсбургскими владениями имели к Священной Римской империи и Европе в целом.

С начала XVIII в. Австрия, Пруссия, Саксония и Ганновер развивались как государства, центры притяжения которых находились за пределами империи. Главные интересы Австрии лежали в Юго-Восточной Европе, интересы Бранденбург-Пруссии – на ее северо-востоке, интересы Саксонии – в Польше, а Ганновера – в Англии. Бавария ожидала случая вновь занять при поддержке Франции свой старый антиимперский «пост». Фридрих Великий Прусский был против идеи протестантского императора. Однако на Регенсбургском рейхстаге политика Пруссии в империи и по отношению к Габсбургам все больше и больше демонстрирует Фридриха в роли антиимператора (которую его отец Фридрих Вильгельм I никогда бы не рассчитывал сыграть).

В число умений и личных качеств, унаследованных Марией Терезией, входили: прекрасное знание языков (латинского, потому что публичные дела в Венгрии велись на этом языке; французского, немного итальянского и венского немецкого, совсем не похожего на язык Лессинга), крепкое сердце, несокрушимая жизненная сила, которая сломалась только после смерти ее мужа, и мощное стремление к самоутверждению. Рядом с ней был муж, которому она была пылко преданна, Франц Стефан, герцог Лотарингский, который с четырнадцати лет получал образование при венском дворе. Он был ее «светлейшим герцогом, любимым женихом»; она была «ваше сиятельство, самая верная невеста Мария Терезия». Она писала ему нежные послания на французском и итальянском: «Aimez moi un peu», «Adieu, Mausl», «je vous embrasse de tout mon coeur», «adio caro viso». 21 ноября 1740 г. она назначила его соправителем и в первые годы правления даже слушалась его советов. Он был очень талантливым человеком и пытался навести порядок в государственных финансах путем введения программы жесткой экономии, насколько такое было возможно в то время. Однако всю оставшуюся жизнь он склонялся перед независимой волей своей жены, чье страстное желание быть повелительницей впервые пробудилось после ее коронации королевой Венгрии. Будучи одержимой этим желанием, она отодвинула сначала мужа, а затем и сына на задний план, создав домашнюю драму, которая фактически стала европейской трагедией.

13 марта 1741 г., вскоре после смерти своей третьей дочери, королева Венгрии и Богемии и эрцгерцогиня Австрии (эти титулы она получила сразу после смерти своего отца) родила своего первого сына Иосифа. «Я бы хотела быть уже на шестом месяце новой беременности», – сказала она, когда ей вложили в руки новорожденного мальчика. Жители Вены приветствовали рождение наследника с ликованием; гороскоп того времени предсказывает, что орел Teutche Reich (немецкого рейха) останется в Haus von Цsterreich (Австрийском доме).

Тем временем над Европой собирались грозовые тучи. В Париже Бурбонов на подъеме был маршал Бель-Иль, который считал, что настал подходящий момент для нанесения «окончательного поражения» Австрийскому дому (вечная мечта военных). Из Мадрида – другого двора Бурбонов – Изабелла Фарнезе, вторая жена Филиппа V, искала итальянское герцогство для своего второго сына, уже обеспечив его старшему брату Неаполь и Сицилию. В июне 1741 г. посол Испании уехал из Вены. 6 декабря 1740 г. Фридрих Прусский прислал Марии Терезии и ее мужу дружеское письмо. Затем он тайно выехал к своим войскам, направлявшимся в Силезию, в которую он вторгся без объявления войны 16 декабря 1740 г. Это был сигнал для Франции, Баварии и Испании, чтобы наброситься на самую большую – и, по всей видимости, бесконтрольную – добычу в Европе – наследные владения Марии Терезии.

Бывалые генералы Фридриха умоляли его не использовать свою армию для нарушения мира; престарелый Дессауэр даже зашел так далеко, что назвал план короля «политической распущенностью». (В карьерах Бисмарка и Гитлера были моменты, когда они точно так же боролись с консервативными пруссаками знатного происхождения.) Вторжение Фридриха в Силезию запустило цепную реакцию, которая привела к Первой мировой войне и, в конечном счете, расчленению собственных территорий Фридриха, часть которых перешла под власть России или Польши.

«Я как раз еду в Пруссию, – пишет Фридрих Вольтеру, – чтобы получить почести безо всякого елея и других бесполезных и пустых церемоний, внедренных невежеством». Он отказался от коронации в Кёнигсберге, удовольствовавшись почестями, полагающимися при вступлении на престол. В терминах старого европейского миропорядка можно сказать, что нынешнее превращение Кёнигсберга, столицы прусских королей, в Калининград – это его третья десакрализация. Первая – распад старого сакрально-политического порядка – произошла, когда великий магистр тевтонских рыцарей (религиозный рыцарский орден, связанный своим основанием и функционированием и с императором, и с папой) секуляризировал свою должность и земли ордена и стал светским правителем Пруссии. За вторую десакрализацию несет ответственность Фридрих Великий. Но эта десакрализованная Пруссия дала приют Канту, который в своих сочинениях пытался создать структуру, которая должна была компенсировать людям, лишенным Бога, потерю великого старого порядка.

Императоры и короли старой Европы считали себя одной большой семьей; взаимная поддержка была религиозно-политическим долгом. Карл VI взял на себя роль молодого Фридриха и имел некоторый успех. Теперь Фридрих посредством своего брака с двоюродной сестрой Марии Терезии со стороны матери вошел в семейный круг Габсбургов. Но он отверг свою жену и предоставил ей вести мучительное и безрадостное существование в изоляции, будучи лишенной поддержки.

Фридрих воплощает в себе величие и ограниченность мужчины, ненавидящего женщин. Он сильно страдал в юности от рук отца-истязателя, который угрожал убить его и в конце держал своего сына под замком[54]. Эти переживания молодых лет заставляли Фридриха желать лишь одного – как можно скорее стать мужчиной и в максимальной степени быть им. Возможно также, что его похотливая, развратная и чрезвычайно умная мать (через Элеонору д’Ольбрёз она была потомком великих и страстных женщин Аквитании XII в.) пробудила в нем чувства любви и ненависти, которые он подавлял.

Очень мужественный Фридрих (Янко фон Мусулин подчеркивает, что ни один сколько-нибудь значимый гомосексуалист никогда не был родом из Австрии) ассоциировал Марию Терезию со всем, что было связано с женским началом, с шокирующей, позорной плодовитостью (она родила шестнадцать детей), «ненавистным» состоянием беременности, иррациональными силами ненависти. После его первой победы над ней 10 апреля 1741 г. в битве при Мольвице, во время которой у него сдали нервы, и он бежал с поля боя, в качестве текста для благодарственной службы он выбрал отрывок из Первого послания святого Павла Тимофею: «Пусть женщина учится молча со всей покорностью. Но я не допускаю, чтобы женщина учила или узурпировала власть над мужчиной, пусть молчит» (II, стихи 11 и 12).

С абсолютной уверенностью инстинктивно Фридрих наткнулся на реальное оправдание своего существования одинокого мужчины. Святой Павел требовал, чтобы женщины молчали в церкви, вследствие чего церковь стала обществом мужчин. Фридрих требовал, чтобы женщины помалкивали в Европе: царица России Екатерина, мадам де Помпадур, эта женщина в Вене. Мужчины-протестанты в Пруссии и Германии испытывали неприязнь к Марии Терезии, потому что видели в ней родоначальницу войны, убивающей мужчин (маска, под которой пропаганда Фридриха достаточно умно ее выставляла). Она была заклеймена как женщина, которая пожадничала отдать герою то, что он столь смело завоевал, – иными словами, Силезию. С другой стороны, Фридрих произвел в равной степени чудовищное впечатление на Марию Терезию (в какой-то момент он считался возможным мужем для нее). Она называла его «злобный зверь», «сосед-варвар», ennemie sans foi et sans loi (враг без веры и закона). В письме своему сыну она однажды назвала его «сценический король или, скорее, сценический деспот», то есть она считала умение Фридриха притворяться, в котором он был непревзойденным мастером, порочным распадом его личности: внешний вид был обманчивым, внутренняя реальность – лживой. Фридрих нанес ей два смертельных удара: он заставил ее отдать Силезию и обманным путем вовлек ее в позорный раздел Польши.

Людям всегда было трудно понять, почему Мария Терезия так долго пыталась удержать Силезию, которая, в конце концов, была лишь одной из многих провинций, и ее по сей день упрекают за это. Следует понимать, что, как Фридриха III и Карла V, ее воодушевляла (в самом строгом смысле этого слова) вера в то, что отдать одно-единственное право или одну-единственную территорию будет равносильно святотатству, которое повлечет за собой гораздо большее святотатство полного распада всех земель, вверенных ее власти. Она также была убеждена, что время не на ее стороне, и это убеждение разделял и ее сын Иосиф II, который всегда сознавал нависшую над монархией угрозу неминуемого уничтожения и всегда знал, что у него «нет времени».

Кому-то религиозно-политические чувства ответственности Марии Терезии по отношению к Силезии и душам ее тамошних подданных могут показаться «эксцентричными», «надуманными», типичными для Габсбургов. История Европы до 1945 г. показывает, что ее политическое чутье было верным. Утрата богатых силезских территорий вытряхнула Священную Римскую империю из эллипса, который она раньше описывала между полюсами мужчина – женщина, католик – протестант. Старая империя была «вольной», «широкой», гибкой, органичной, многоцветной; эти качества исчезли при падении. Новая Германия, которую Пруссия унесла как добычу из наследия Священной Римской империи, стала господствующей, агрессивной, бюрократической и милитаристской. Силезия стала значимым добавлением к непродуктивным владениям короля Пруссии: она была богата не только природными ресурсами, но и людьми. Именно Силезия делала возможной прусскую завоевательную политику в империи, которая со временем поглотила одну территорию за другой (привела ее к Рейну и в 1866 г. к аннексии королевства Ганновер). К тому же дорога, которой пошел Фридрих, впервые вторгшись в Силезию в 1740 г., привела прямо к Кёниггрецу и силовому исключению Австрии из империи (1866), за которым последовали потери Австрии на Балканах, после чего венгерские магнаты стали диктовать политику Дунайской монархии. Но столкновение с Россией на Балканах было еще впереди.

10 апреля 1741 г. Фридрих Прусский разгромил неподготовленных и плохо экипированных австрийцев в сражении у Мольвица. В течение следующих нескольких месяцев встречи между представителями Франции, Испании и Баварии (тайно проходившие в Нимфенбургском дворце), а также Франции и Пруссии показывают, что страны уже занимались разделом австрийского наследства.

19 июня 1741 г. Мария Терезия выехала в Прессбург (современная Братислава) на свою коронацию королевой Венгрии. Она обратилась к сословному собранию на латыни, обещая править венграми как мать, и после коронации в соборе Святого Мартина отправилась, все еще облаченная в мантию святого Стефана и с его священной короной на голове (которая для многих венгров и по сей день является символом законного правителя Венгрии), верхом на своем черном коне в великолепном конском снаряжении на холм для коронации. Vivat domina et rex noster! (Да здравствует наша повелительница и король!) Как «король» Венгрии Мария Терезия указала мечом святого Стефана на четыре стороны света: разве она не «дочь Чингисхана», чьи древние степные народы точно таким же жестом обозначали свои притязания на власть во всех четырех сторонах ветра?

Весть о союзе, заключенном между Францией и Пруссией, достигла Прессбурга лишь в начале июля. О произведенном ею впечатлении сообщает посол Англии Робинсон: «Министры откинулись на спинки своих стульев бледные как смерть; и лишь одно сердце не утратило мужества – сердце королевы». Неустрашимость Марии Терезии подтверждается одним ее собственным замечанием, сделанным в те тревожные дни: «Я всего лишь бедная королева, но у меня сердце короля». Робинсон, позднее лорд Грэнтем, настоятельно советовал королеве уступить Силезию и достичь соглашения с Фридрихом, пока у нее есть такой шанс. 27 июля она неожиданно вошла в комнату, где посол рассказывал ее мужу о Нимфенбургском договоре. Робинсон подошел к окну и указал на Дунай, который нес свои воды далеко внизу: «Поток несчастий вашего величества будет час от часу увеличиваться, как эта река становится все более полноводной там внизу». Ее австрийские советники тоже высказывались в пользу капитуляции. Эту ситуацию делали еще более неприятной нападки на королеву, исходившие от венгерской оппозиции; самые отвратительные пасквили были сожжены палачом под виселицей. На фоне растущего депрессивного настроения Мария Терезия поспешно уехала в конце лета в Вену, чтобы принять участие в церемониальном шествии 10 сентября в память об освобождении города от турок в 1683 г. При подъезде к столице она обнаружила войска, готовящиеся защищать Вену от ожидаемого нападения баварцев, и в тот же день возвратилась в Прессбург. 11 сентября она появилась, одетая в траур, в короне святого Стефана перед обеими палатами Венгерского сейма – это как бы подстрекало венгров к «восстанию»; то есть она попросила их мобилизоваться – и это было решение, которое только и мог принять сейм. Сила ее присутствия была такова, что превзошла вековое недоверие (которое венгры чувствовали по отношению к Вене и Габсбургам, – в ответ австриец, говоря об этих временах, заметил, что он предпочел бы увидеть, что Мария Терезия доверилась дьяволу, нежели венграм), и ради Марии Терезии венгры согласились мобилизоваться.

15 сентября электор Баварии торжественно вступил в Линц в сопровождении французских войск, которые переправились через Рейн месяцем раньше и теперь щеголяли сине-белыми кокардами (цвета Баварии) в знак их прикомандирования к баварским войскам для завоевания Австрии. Жители Вены, часть которых симпатизировала Баварии, ожидали нападения, затаив дыхание. О войнах между Фридрихом и Марией Терезией – двух Силезских войнах (1740–1742 и 1744–1745), Войне за австрийское наследство (1740–1748) и Семилетней войне (1756–1763) – здесь можно упомянуть лишь очень коротко. Нарушение Фридрихом равновесия в империи низвело восточных соседей Франции, как и Баварию, до положения французских сателлитов. Цель, к которой стремились Ришелье и Мазарини, была наконец на расстоянии вытянутой руки, и в 1742 г. Карл Альберт Баварский, протеже Франции, был избран императором (1742–1745). Для Марии Терезии он остался электором Баварии, и она никогда не называла его иначе.

Баварские и французские войска захватили Прагу и Богемию. Чтобы получить передышку, Мария Терезия заключила с Фридрихом Бреславльский мир (11 июня 1742 г.), по которому он сохранял за собой Силезию. Австрийцы снова заняли Прагу и Богемию и выдворили императора Карла VII из Баварии; Мюнхен пал 13 февраля 1742 г.

На следующий год Мария Терезия выехала из Вены на свою коронацию в Прагу, где снаружи были приготовлены три роскошных турецких шатра для ее конного въезда. В городе боялись повторения кровавого судебного разбирательства, которое последовало за битвой у Белой Горы, но Мария Терезия проявила свое clementia austriaca, которое она сама называет «это привитое мне австрийское милосердие к недостойным подданным». Коронация состоялась 12 мая, и о короне святого Вацлава она пишет: «Она тяжелее, чем корона Прессбурга, и выглядит как дурацкий колпак». Мечом святого Вацлава она произвела в рыцари первых кандидатов на это звание.

Мария Терезия пробыла в Праге больше месяца. Она дала подробные указания специальным уполномоченным, назначенным для расправы с теми, кто переметнулся к врагу, велев им делать различие между «совершенно недовольными», «искателями новизны» и «легкомысленными людьми». Никто не был осужден на смерть, и за несколько лет почти все те, кто подпадал под наказание, получили полное прощение.

Падение Роберта Уолпола в 1742 г. привело Англию к войне на стороне Австрии против двух государств Бурбонов – Франции и Испании. По плану австрийцы должны были соединиться с англичанами на переправе через Рейн в попытке отвоевать герцогство Лотарингское (единственная сестра Марии Терезии была замужем за Карлом Лотарингским) и тем самым отнять старинные имперские территории у Франции.

Жители Лотарингии радостно жгли костры на Вогезских высотах, приветствуя своего молодого князя, а австрийские войска в Эльзасе уже находились на расстоянии видимости от Страсбурга, когда ситуация изменилась благодаря новому нарушению мирного договора Фридрихом II, уже третьему по счету. 22 мая 1744 г. он вступил в «Союз» с императором Карлом VII, электором палатином и ландграфом Гессе-Кассельским, чьей заявленной целью было «спасти немецкую свободу и защитить ее от тирании Австрийского дома». Такие лозунги были обычной штамповкой французской пропаганды в XVII в. Теперь «империалистическая» пропаганда была поставлена на службу против войск Марии Терезии в тот самый момент, когда они были готовы отвоевать для империи территории на дальнем берегу Рейна, которые та утратила веком раньше. С самой их потери обещание вернуть эти avulsa imperii – земли, украденные у империи, – фигурировало в числе торжественных обязательств, которые брал на себя каждый император, давая клятву после своего избрания.

Фридрих делал все, что мог, чтобы уговорить султана начать агрессию против Австрии и спровоцировать восстание протестантов в Венгрии. Сам он вторгся в Богемию, наведя там такое опустошение, что ее жителям пришлось бежать в леса в попытке спастись от грабителей-пруссаков. Прага – этот город, подвергшийся дурному обращению, – сдалась 16 сентября 1744 г., но десять недель спустя после жестоких уличных боев, в которых к австрийцам присоединились пражане, озлобленные прусскими грабежами, пруссаки были изгнаны.

Внезапная смерть императора Карла VII в Мюнхене 20 января 1745 г. сделала возможным заключение сепаратного Фюссенского мира между Австрией и его сыном Максимилианом Иосифом. Виттельсбахи получили назад Баварию, которую Мария Терезия хотела оставить себе как компенсацию за Силезию, и согласились на избрание ее мужа Франца Стефана лотарингского императором. Это избрание должным образом состоялось во Франкфурте 13 сентября, но не раньше, чем послы Пруссии и пфальцграфства покинули город в знак протеста.

Мария Терезия приехала во Франкфурт на коронацию – единственный случай за все сорок лет ее правления, когда она пересекла границу своих собственных владений. Однако она отвергла предложение своего мужа, чтобы ее короновали императрицей вместе с ним. Императором она не могла быть; королевой Богемии и Венгрии она уже была, и рядом с ней там никого не было.

Гёте включает рассказ об этой коронации в свое автобиографическое произведение Dichtung und Wahrheit («Поэзия и правда»), основывая его на «рассказах присутствовавших на ней стариков». Дорога, которую Мария Терезия выбрала для поездки во Франкфурт, является прекрасным указанием на то, что «империя» означала в тот период и где был ее дом: в ее городах, местах проживания ее епископов и при дворах мелких князей. В XVIII в. юго-запад Германии был известен в просторечии как das Reich. Одну остановку она сделала в Нюрнберге – городе, связанном с Гогенштауфенами, Карлом IV и Максимилианом I, откуда Мария Терезия писала: «Я была бы очень счастлива поговорить со всеми женами патрициев, если бы нам не пришлось быть в пути тринадцать часов, а затем провести три часа, давая аудиенцию и не имея возможности переодеться».

4 октября Франц подъехал верхом на коне к Франкфуртскому собору на свою коронацию, одетый в мантию герцога Лотарингии – территории, которой он уже не владел, и неся на голове корону Иерусалима – царства, исчезнувшего пять веков назад. После церемонии он с торжественной процессией прошел к Рёмеру (старинная ратуша во Франкфурте-на-Майне. – Пер.). Теперь он был облачен в коронационную мантию Фридриха II Гогенштауфена, нес символы Священной Римской империи и был уже в императорской короне. Гёте описывает эпизод, который произошел, когда процессия проходила мимо Марии Терезии, наблюдавшей за ней с балкона дома Фрауенштайн. Заметив, что она выглядела «прекрасной, как никогда», он продолжает: «Когда ее муж, выйдя из собора, в своем странном одеянии проходил мимо, похожий на призрак Карла Великого, он в шутку поднял обе руки, чтобы привлечь ее внимание к державе и скипетру и необычным перчаткам, которые были на них надеты; после этого у нее случился приступ неудержимого смеха, к огромному удовольствию наблюдающей толпы, которая таким образом получила возможность узреть абсолютную и истинную гармонию, царящую между самой выдающейся супружеской парой христианского мира. А когда императрица, приветствуя своего супруга, стала махать платочком и закричала vivat, воодушевление и восторг толпы не знал границ, и казалось, что радостные крики никогда не стихнут».

В своей поэзии и философии Гёте «дает краткое заключение» тысячелетней империи (в двойном смысле этого слова, как понимал это Гегель – шваб, который был австрийцем по матери). Стоит остановиться ненадолго, чтобы расшифровать некоторые коды в его прекрасном рассказе о коронации и сопутствующих ей эпизодах. Гёте описывает коронацию и даже воссоединение на борту корабля Марии Терезии со своим мужем (она приехала из Ашаффенбурга, а он – из Гейдельберга) как mдrchen, как доброе народное воспоминание. Франц видел себя призраком Карла Великого: императоры от Оттона I до Карла V видели в себе преемников Карла Великого, а люди – его реинкарнацию. Во Франкфурте в 1745 г. в глазах народа, на чьем понимании мира были запечатлены протестантизм и современность, сакральное подражание стало заключительной главой. Литургия, пышность, торжественное соединение небес и земли были низведены до человеческой игры и маскарада.

«Единственным» напоминанием об этом высоком союзе был успешный брак Франца и Марии Терезии. Laudes – гимны старой империи в знак приветствия короля-искупителя (шумерские приветствия, сохранившиеся в королевских псалмах Давида и используемые на всех торжественных коронациях в Средние века) – звучали на его коронации как народный «энтузиазм».

На большом рождественском банкете в этом году Мария Терезия заключила с Фридрихом Дрезденский мирный договор, по которому она отказывалась от Силезии, а Фридрих признавал избрание ее мужа императором. Ахенский мирный договор (1748), ставший необходимым в результате переговоров Англии с Францией, вернул Бельгию во владение Марии Терезии, но повлек за собой потери для Габсбургов в Италии в пользу испанских Бурбонов.

Последующий период был занят внутренними судебной и административной реформами (включая введение системы фиксированного налогообложения), целью которых было сократить чрезмерные привилегии, которыми пользовалась знать во всех владениях Габсбургов. Граф Хаугвиц (сын саксонского генерала и сам бывший Landesprдsident в Силезии) – министр, отвечающий за реформы, взял за образец Пруссию. Общее направление было взято на централизацию. Отдельные канцелярии для Богемии и Австрии были упразднены, что означало конец независимости Богемии. И в то же время в интересах внешней готовности князь Кауниц взял курс на великое reversement des alliances (изменение направления альянсов) (ратифицированное в юридической форме договорами, заключенными в Версале в мае и августе 1756 г.), согласно которым Австрийский дом стал союзником своего злейшего врага – дома Бурбонов; им противостояли Пруссия и ее новый союзник Англия. Английский посол счел унижением тот факт, что Мария Терезия «бросается в объятия Франции». Она отрицала это: «Я не бросаюсь в ее объятия, я встаю на ее сторону» – и указала, что Англия уже заключила союзнический договор с Фридрихом. Как и его предшественник, который сказал ей, что придется оставить Силезию, английский посол обращался с ней в политических вопросах, как с ребенком, и ее это раздражало.

Война за Силезию и империю снова была неминуема, только на этот раз империя была на стороне Австрии. Нападение Фридриха стало началом Семилетней войны (1756–1763), во время которой англичане воевали с французами в открытом море и совершали мировые завоевания в Америке и Индии. Несмотря на серьезные поражения у Колина (1757) и Кунерсдорфа (1759), Фридрих продолжал сопротивляться Австрии, Франции, России и Швеции. Кунерсдорф мог бы стать полной катастрофой, если бы русские генералы воспользовались своим преимуществом (Фридриху показалось очень странным, что они этого не сделали). Бранденбургское «чудо» – избавление в самый последний миг от казавшихся безвыходными ситуаций – уже делало свое дело. Для Фридриха за этим чудом вскоре последовало другое – выход России из войны после смерти царицы Елизаветы и готовность ее преемника стать союзником Пруссии (1762). Царь, о котором идет речь, Петр III – инфантильный извращенец с жестокими привычками – был низложен Екатериной II, которая отвергла этот союз. Но Пруссия Фридриха была спасена, и периодические поражения не остановили ее завоевательное продвижение вперед. Чудесное спасение в 1762 г. было прецедентом, за который цеплялся доктор Геббельс в 1945 г. И действительно, кажется, что время от времени он подбадривал фюрера мыслью, что бранденбургское «чудо» унаследовано Третьим рейхом, и это чудодейственное освобождение из бункера канцелярии можно ждать с часу на час – это было то, что Геббельс хотел сделать сам и чему верит немецкий народ.

Франция и Швеция вышли из войны, и в феврале 1763 г. истощенная Австрия заключила с Фридрихом мирный Губертусбургский договор, по которому Пруссия сохранила за собой Силезию. Пруссия стала одной из «великих держав» Европы. С той поры, пока существовала империя, напряженность между Австрией и Пруссией затмевала все другие отношения внутри Германии и империи (что продолжалось до 1866 г.).

Играя на психологии мужественности немецких протестантов, Фридрих в своей пропаганде саркастически говорил о «заговоре нижних юбок» против него со стороны Марии Терезии, царицы России Елизаветы и мадам де Помпадур[55]. Впечатление, которое прусская сверхмужественность произвела на романтичную молодую женщину с ультраженской чувствительностью, проявляется в очерке под названием «Пруссаки», который молодая жена Иосифа Изабелла Пармская оставила среди своих бумаг после своей ранней смерти. Предвзятая и во многих отношениях несправедливая к теме своего исследования, она явно считала прусский режим однозначным оскорблением женского – и человеческого – достоинства, как явствует из следующих отрывков:

«Фундаментальный закон Прусского государства – деспотизм, тирания самого абсолютистского толка, поддерживаемая отъявленной милитаристской формой правления. Правитель имеет неограниченную власть над судьбой своих подданных… Армия – это повелительница и хозяйка; за три прошедших поколения каждый пруссак был солдатом… Король Пруссии обладает широким спектром талантов. Обстоятельства сделали из него солдата. Он жестко придерживается своих решений и следит за тем, чтобы они исполнялись буквально. Его генералы – это роботы, которыми он управляет; даже самые значимые его министры – всего лишь низшие служащие; и те и другие ничего не знают об истинных намерениях своего хозяина… Он самый выдающийся главнокомандующий своего века, особенно когда дело доходит до нападения большими силами. Продвигаясь вперед, он никогда не задерживается. Никто его не любит, скорее, его сильно ненавидят, а его офицеры его боятся. Страх перед королем и его всевидящим оком – более эффективный стимул, чем честолюбие и патриотизм… Когда он хочет очаровать, нет никого обаятельнее. Природа, одарившая его всем необходимым, чтобы стать великим, дала ему вдобавок холодное, варварское, черствое сердце… Тюрьмы страны заполнены до отказа. Своей семьей, как и страной, он управляет, щелкая кнутом… Он очень ревностно относится к своему доброму имени. Если у кого-нибудь из его генералов складывается хорошая репутация, тот сразу же впадает в немилость… Он высокого мнения о своей собственной значимости, а других людей презирает. Он никогда не спрашивает совета, даже малейший намек на несогласие стоит человеку его благосклонности. Он насмехается над религиями и не уважает никаких границ, созданных Богом или старыми законодателями для защиты человеческого общества. Он ничего не знает о запретительных нормах, будь они человеческие или божественные… Как только затронуты его интересы, для него оправданы все средства. Последствия такого отношения быстро начинают чувствоваться. Становятся заметными упадок нравственности во всех его владениях и общее преобладание сомнений… Его главной целью было поднять Пруссию до уровня великой европейской державы и получить для нее в Германии то место, которое когда-то занимала Австрия».

У Изабеллы сильно ухудшилось здоровье после рождения единственного ребенка Иосифа, дочери, которая пережила младенческий возраст, но в конечном счете умерла. Иосиф день и ночь проводил у ее постели. «Я все потерял», – писал он своему брату – будущему императору Леопольду II после похорон. Его мать, когда ее невестка умирала, сказала: «Я так ее люблю, что обречена потерять. Ее смерть будет жертвой, которую потребовали Небеса». Это замечание указывает на то, что было глубоко скрыто в матери и сыне – двух главных героях драмы, которая разыгрывалась внутри Австрийского дома; они были так же близки друг к другу на одном уровне, как и далеки на другом. Они оба уходили корнями в старый жертвенный порядок, который вместе с барокко обрел новую жизнь: порядок, который подразумевал, что люди созданы для того, чтобы жертвовать собой полностью, невозмутимо, с решимостью и без ожесточенности. Все еще при таком порядке жил Моцарт, вырывая из него ту внутреннюю безмятежность, которая ведет к счастью. Иосиф II часто ощущал, как этот порядок тяготит его, словно чудовищное бремя – бремя, которое ему было суждено нести как проклятие.

Вечером после своей коронации королем римлян во Франкфурте 3 апреля 1764 г. он написал письмо матери, оставшейся в Вене: «Дорогая матушка, если вы продолжите считать меня просто своим сыном и вашим подданным, я буду на вершине счастья. Прошу вас пощадить себя, командуя мной, ограничивая меня, браня меня, как бывало, потому что я нуждаюсь в вашем руководстве; то немногое хорошее во мне существует благодаря исключительно вашим заботе и участию – эта честь должна быть предоставлена вам».

Сын не щадил себя. Однако со своей стороны он хотел бы, чтобы «тягостная комедия» во Франкфурте закончилась как можно скорее. Фридрих Великий Просветитель, которым Иосиф сначала восхищался, а затем ненавидел, сказал бы то же самое. Именно Мария Терезия – а не ее муж-император – настояла на избрании Иосифа королем римлян при жизни его отца (чтобы он мог, в конечном счете, стать его преемником без дальнейших формальностей).

По просьбе своего отца (франкфуртского аристократа) Гёте написал рассказ очевидца о событиях «великих дней» избрания и коронации и позднее включил его в свое произведение «Поэзия и правда». Трое церковнослужителей – электоральных князей, архиепископы Майнца, Трира и Кёльна лично приехали на выборы в мантиях, отороченных горностаем. За ними следовали представители светских выборщиков, одетые в старинном испанском стиле. Когда выборы закончились, раздался крик: «Да здравствует Иосиф II, король римлян!» Сам Иосиф был очарован криками радости, «которые все не утихали», и дал торжественное обещание: «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не разочаровать людей, если я действительно стану их избранным императором». Трогательный пример традиционной вассальной верности империи показал старый и хворающий ландграф Гессен-Дармштадтский, который простерся ниц перед императором Францем и поцеловал его ступню в знак признания его своим владыкой. Кто-то может сказать, что это был proskynesis, «как во времена Юстиниана», но то, что было главным в этой последней коронации в Священной Римской империи, было всего лишь эпизодом.

Молодой Гёте очень внимательно наблюдал за коронационной процессией: «Император чувствовал себя вполне уютно в своих одеждах, и на его открытом и полном достоинства лице можно было увидеть написанное крупными буквами „император и отец“. Молодой король в противоположность ему шел позади в своем одеянии с символами Карла Великого, как будто они были маскировкой, и, когда он увидел своего отца, не смог удержаться от улыбки. Корона, несмотря на подкладку, торчала у него на голове, как нависающая крыша. Далматика и меховая накидка, хоть и были ушиты и подогнаны по его фигуре, сидели на нем нехорошо. Скипетр и держава вызывали восхищение, но все сошлись на том, что весь наряд выглядел бы лучше на хорошо сложенной фигуре, более подходящей для того, чтобы носить его».

Карл Великий и императоры династии Оттонов являлись своему народу как первосвященники, священники-короли; Гогенштауфен стремился делать то же самое. Но теперь священническое облачение стало костюмом, и люди судили молодого короля римлян по его выступлению как актера.

Следует отметить, что только трое священнослужителей-электоров явились лично. «Пустые места светских электоров на торжественном обеде в честь коронации показывали королю римлян, что великие люди империи не пожелали подчеркнуть пышность праздника своим присутствием».

Иосиф представлял собой одинокую фигуру, и никогда еще он не был более одинок, чем тогда, когда из государственных соображений Мария Терезия и Кауниц заставили его вступить в брак повторно – на этот раз с принцессой из рода Виттельсбах Йозефой Баварской. Он счел ее отталкивающей и после их первой встречи описал так: «Маленькая и толстая, совершенно лишенная цветения юности, с пятнистым рябым лицом и ужасными зубами». Даже Мария Терезия отшатнулась, когда в первый раз встретилась с этой несчастной молодой женщиной.

В своем одиночестве Иосиф окунулся в дела государства, которому, как он видел, грозил крах. Брак с баварской принцессой должен был проложить путь для великого проекта – обмена Верхней и Нижней Баварии на Австрийские Нидерланды. Но именно этот план и привел к последнему столкновению между Фридрихом Великим Прусским и Габсбургской монархией за главенство в империи. С Габсбургской Баварии можно было бы, наверное, начать перестраивать Священную Римскую империю в католических регионах, прилегающих к владениям Габсбургов. Для Священной Римской империи не было будущего, которое было у Пруссии – государства, организованного строго по военному принципу, чья оценка других государств и политических группировок Священной Римской империи определялась размером их армий и той степенью, в которой их можно было использовать в качестве политических агентов, работающих против Вены. Трагедия Иосифа II была в том, что он позволил заставить себя принять оружие, поля битв и политические методы своего противника и не обращал внимания на хрупкую, свободно связанную, туго натянутую ткань, которой была империя. Он был полон решимости навязывать свою «волю» как в империи, так и в своих габсбургских владениях.

Мария Терезия наблюдала эту эволюцию в своем сыне с нарастающим смятением, но внезапная смерть Франца в 1765 г. разбила ей сердце. Она остригла свои длинные локоны, раздала свою одежду фрейлинам, а драгоценности – дочерям. За пятнадцать оставшихся ей лет жизни она никогда не появилась на людях в чем-то, кроме вдовьего траура. «Даже солнце кажется мне черным», – написала она в Шёнбрунне той осенью. Обрывок бумаги, найденный в ее молитвеннике, был запиской, написанной три года спустя после смерти императора о годах, месяцах, неделях, днях и часах их совместной жизни в браке – всего более четверти миллиона часов счастья! Это должно показаться поистине архаично щедрым подарком блаженства, совершенно безмерного по сравнению с мимолетными днями, часами и моментами счастья, которые переживают люди с «современной» чувствительностью к жизни. Гёте признался, что за всю свою жизнь он пережил лишь несколько дней чистого счастья.

В возрасте двадцати четырех лет Иосиф теперь стал соправителем своей матери в Австрии. «Не раньше, чем пришло время», – как заметил Кауниц после смерти Иосифа двадцать пять лет спустя. Владения Габсбургов кипели недовольством – от Бельгии до Венгрии. Когда монархию открыто не отвергали, она вызывала по отношению к себе только презрение и насмешки; изолированная, она была на грани угасания. «Все всегда держалось только на моей силе воли», – написал Иосиф незадолго до своей смерти в 1790 г. в прощальном письме к своей великой союзнице – русской царице Екатерине II. Будучи когда-то самым ненавидимым человеком в Европе, в XIX в. и позже Иосиф стал символической фигурой честного правителя и императора, служившего своему народу, защитника бедных, вдов и сирот, освободителя крестьян и протестантов.

Император Иосиф II родился 13 марта 1741 г. и получил имя Иосиф Бенедикт Август Иоанн Антоний Михаэль Адам. Имя Бенедикт было дано в честь его крестного отца – папы Бенедикта XIV, просвещенного и прореформаторски настроенного человека, ведшего переписку с Вольтером; другие имена были именами более или менее близких родственников молодого эрцгерцога. Но интересно, что имена, данные Иосифу при крещении, представляют человечество, если смотреть на него глазами христианского Запада. Так, мы видим Адама – первого отца, Иосифа – приемного отца Иисуса, Августа, которого в Средние века считали богоизбранным основателем Священной империи, Иоанна – любимого ученика Христа, Антония Падуанского – великого святого эпохи Контрреформации, Бенедикта – патриарха монашества старой Европы и Михаила – архангела, небесного хранителя Священной империи.

Мария Терезия хотела, чтобы крошечный принц получил имя Карл в память о его дедушке Карле VI, а также Карле V и Карле Великом до него. Это имя в последний момент было заменено на Иосиф по предложению ее матери Элизабет, бывшей протестантки из рода Вельфов, которая упросила Марию Терезию назвать своего младенца в честь приемного отца Владыки Небесного в знак благодарности за легкие роды.

«Императрица любит императора (своего сына Иосифа) до безумия, и ничто не доставляет ей большего удовольствия, чем видеть его осыпанным похвалами и одобрением; тем не менее она любит командовать и руководить им и знать обо всем, что он делает или собирается сделать. Когда они вместе, между ними идут постоянные споры, и каждый постоянно противоречит другому… Все это и их расхождение во мнениях почти по любому вопросу – это общественное достояние, так как оба они говорят об этом открыто, так что можно обнаружить, что чиновники и простые люди обычно декларируют свою верность той или иной стороне, то есть императору или императрице, и клянутся, что подвергаются или подвергнутся за это преследованиям. Это не только производит очень плохое впечатление в стране и на иностранных послов, но и чрезвычайно вредит государственным делам и приводит в уныние всех вокруг».

Эти впечатления были записаны Леопольдом – братом Иосифа младше его на шесть лет и со временем его преемником. Он беспощадно критикует положение дел в Австрии и императорскую семью, включая свою мать. Об Иосифе (который фигурирует как imperatore в частных записях Леопольда на итальянском языке) он пишет следующее: «Император очень талантливый, компетентный и энергичный; он быстро схватывает суть, у него хорошая память, и он владеет языками настолько, что может на них хорошо говорить, а писать еще лучше. Он упрямый, напористый и честолюбивый человек, каждые слово и поступок которого рассчитаны на то, чтобы вызывать хвалу и укреплять его репутацию в мире. Он не терпит, когда ему противоречат; его принципы произвольны и жестки, и он их горячо придерживается; он пропитан самой жестокой и крайней формой деспотизма. Все, о чем он сам не думал, он с презрением отметает; он желает иметь около себя лишь таких людей, которые не имеют талантов, повинуются ему, и только ему, как автоматы, и оставляют ему всю славу за все, что бы ни было достигнуто».

Как мы уже видели, Изабелла Пармская – первая жена Иосифа – говорила почти слово в слово то же самое о короле Пруссии Фридрихе II: «Он считает, что его талант дает ему преимущество над всеми и позволяет ему быть владыкой над ними. Он презирает всех, произносит невероятные, деспотические и чрезвычайно глупые речи о мерах, которые он собирается принять к чиновникам или целым государствам – Венгрии, Нидерландам и остальным, о том, как он отнимет у них привилегии и так далее, и, когда все это становится широко известно, его, естественно, ненавидят, боятся и критикуют… он никого не любит и думает только о себе…»

С тихой злобой и многочисленными косвенными подробностями Леопольд обвиняет Иосифа в том, что он втирается в доверие к людям малозначимым и общается с ними совершенно неподобающим образом: «Он сразу верит тому, что они говорят, и не подвергает это сомнению… Он выступает с ужасающе жестокими и деспотическими речами об отмене привилегий, угрожает решительными мерами, говорит, что он объявит государство банкротом, и отрицает, что связан какими-либо взятыми на себя обязательствами, пока он соправитель императрицы. Все эти разговоры имеют своим следствием то, что он становится всем ненавистен, и не остается никого, кто бы любил или ценил его. Он всех настораживает своими автократическими замашками, и ему никто не доверяет; от этого его только еще больше проклинают и еще больше оплакивают свою судьбу, жалуются на страну и так далее. Он не испытывает любви ни к кому, вообще ни к кому».

Внезапно посреди этой уничтожающей критики Леопольд говорит что-то хорошее о своем брате: «К нам он очень внимателен, проявляет по отношению к нам доверие и дружелюбие». Доверие было именно тем, что искал Иосиф, когда оказывал внимание «своим» людям. Доверие – ключевое слово у Марии Терезии, которое снова и снова повторяется в ее письмах. Доверие было теми узами, которые могли сдерживать людей и правителя, европейскую семью народов от погружения в хаос. Сильно встревоженная, Мария Терезия предупреждала свою дочь Марию Антуанетту о революции, которую она предвидела во Франции. Она никогда не была в Париже, но понимала, что правящая там молодая королевская чета была не той парой, которая могла завоевать доверие народа или внушить к себе доверие сословного собрания, знати и буржуазии. Вдобавок каждое мгновение ее дней и ночей были заполнены страхами, что Иосиф безрассудно играет в азартные игры в ущерб внутреннему порядку в стране; самое важное, что имела правящая династия, – это кредит доверия у людей. Иосиф и Кауниц вынудили Марию Терезию с неохотой согласиться на самый неудачный политический акт в ее карьере – (первый) раздел Польши. Россия при Екатерине II продвигалась в Европу. Турция казалась готовой к разделу, а Мария Терезия создавала трудности. Тогда Екатерина сама заключила союз с прусским королем Фридрихом II с целью раздела Польши. Боясь, что Австрия «соскочит», Иосиф и Кауниц вступили в дело. Мария Терезия рыдала, когда подписывала акт о разделе Польши 21 августа 1772 г.: «Я не понимаю эту политику. Я не понимаю, почему два крестных отца должны собраться и своими превосходящими силами угнетать невинную нацию». Она была уверена, что этот раздел «разрушит основы, от которых зависит безопасность тех, кого он не коснется».

«Верность и вера потеряны навсегда». Проницательный комментарий Марии Терезии проливает свет на историю Европы со времени ее правления по настоящий момент. Последующие разделы Польского государства означали «ликвидацию» члена европейской семьи народов, который входил в нее тысячу лет. «Должны ли мы умирать за Данциг?» – спрашивали люди во Франции в 1939 г. Вторжение Гитлера в Польшу и германо-советский пакт, который узаконил (четвертый) раздел Польши, были первыми выстрелами, которые возвестили Вторую мировую войну. Первые разделы Польши возвестили эру Французской революции и конец Священной Римской империи. Они создали прецедент для будущих «новых порядков» в Европе от Наполеона до Гитлера. Европа стала пассивным объектом для раздела на части победителем (на тот момент) среди его сателлитов и коллаборационистов. Эти разделы хорошо продвинули Россию на запад. Они принесли Пруссии в «ее» Польше не только территорию, но и население, которого пруссы боялись, которое ненавидели и презирали; это была часть населения, которую многие предпочли бы видеть уничтоженной. Эта ненависть к Польше будет играть роковую роль в 1870, 1900, 1933 и 1939 гг.

Иосиф II не разделял болезненное виqдение своей матери отдаленного и устрашающего будущего. Он посетил Галицию – главное приобретение Австрии и по возвращении в Вену с жаром приступил к решению задачи окультуривания этих бедных земель. Следует признать, что с культурной и технической точек зрения австрийская Польша стала самой развитой из всех польских территорий и ядром польского возрождения.

Мы можем спросить: а чего Иосиф II на самом деле хотел достичь? Конная статуя императора Иосифа на площади Святого Иосифа в Вене – по своему общему архитектурному воздействию одна из самых красивых площадей в Европе – имеет римско-имперский вид, напоминающий Траяна или Марка Аврелия. (Марк Аврелий родился в Вене.) Кто-то мог бы сказать, что позднеримское «просвещение» нашло свое перевоплощение в дирижизме императора Иосифа и его «Жозефине», государственных служащих-янсенистах. Правительство призвало к серьезному, расчетливому руководству людьми сверху. Правительство возглавлял первый слуга государства, иными словами, император, который был сам себе начальником, и в него входили чиновники, обученные отказывать себе в служении государству. Мрачная серьезность государственных служащих оставила явную печать даже на Франце Грильпарцере – поэте, который прославлял императорскую миссию Австрийского дома. Грильпарцер повернулся спиной к счастью: все, чего он хотел, – работать.

В 1783 г. муниципалитет Буды предложил поставить памятник Иосифу в городе, который к тому моменту был столицей Венгрии. Иосиф отклонил это предложение в характерных для него выражениях: «Когда все ошибки будут исправлены и истинная любовь к отечеству и общественному благу снова займет свое законное место, когда методы обучения станут совершенными, а умы людей – просвещенными… когда торговля и грузооборот достигнут такого процветания, что у нас не будет нужды в иностранных товарах, тогда, и только тогда я буду достоин мемориальной колонны: сейчас – нет, так как единственным результатом переноса департамента налогов и управления в Буду стало то, что жители этого города продают свое вино за лучшую цену и получают более высокую ренту за свои дома».

Исправление ошибки приняло угрожающие размеры в программе революционеров. Это была цель английских пуритан в 1640 г. и в равной степени якобинцев, прежде всего Робеспьера. Император Иосиф II хотел осуществить революцию сверху, потому что боялся, что иначе «отсталые» габсбургские земли еще больше начнут отставать в будущем.

«Нужно большое мужество и даже в еще большей степени патриотизм, чтобы быть новатором в нашем веке», – написал двадцатичетырехлетний Иосиф в памятной записке, в которой он излагал свою программу матери. «Великие дела нужно будет совершать одним махом». Иосиф хотел вести «подданных» владений Габсбургов к «имперскому патриотизму»: он хотел, чтобы они объединились как свободные люди в общем «отечестве».

Свободным людям – и не в последнюю очередь князьям из правящего дома – были нужны программы и руководящие указания для своего образования. И их Иосиф II и его брат Леопольд II (который в принципе ставил своей целью революцию сверху, хотя планировал достичь ее другими, более гибкими средствами) намеревались им дать. «Теоретики и планировщики программ Американской и Французской революций в своей формулировке великой доктрины того времени о внутреннем равенстве и ценности всех людей не создали ничего более радикального, чем то, что можно найти в директивах для образования принцев из рода Габсбургов».

Величину и успеха, и неуспеха того, чего добились Иосиф и Леопольд как реформаторы, можно полностью измерить лишь тогда, когда приходит понимание того, что годы, которые видели движение за независимость Америки (к которому Иосиф и еще больше Леопольд проявляли глубокий интерес) и приближение Французской революции, – это были также годы, когда Вена делала попытки провести радикальную перестройку государства: отсюда меры по реформе школ и университетов и освобождению крестьян, признаки толерантности к протестантам и евреям, отмена цензуры и различные правовые и пенитенциарные реформы.

Революция Иосифа, которую он проводил сверху, провалилась скорее в большом, чем в малом, потому что не было сопутствующего изменения в структуре общества. То, что это была перестройка, которую Иосиф не хотел видеть, ясно видно из его обращения с Богемией.

«Отец наш, отец крестьян, посмотри, как мы обессилены; отец наш, мы не можем больше это терпеть, хлеб наш насущный отнят у нас!» Так звучит революционная «Отче наш» – «молитва» чешских крестьян, которые в 1775 г. восстали против своих землевладельцев: некоторые свободы, на которые они заявляли свои права, были им уже гарантированы в письменном виде императором Иосифом, но представители собственников отказывались это публиковать. Один из вожаков восставших Маттиас Свойка имел поразительное сходство с Иосифом II, и его можно было бы принять за его брата. Крестьяне пошли на Прагу, сжигая по пути дома знати. Их выкосили войска Иосифа. Таким образом, один из самых заветных планов его матери рухнул. В то время как она представляла себе преображение похожих на роботов крепостных в свободных крестьян фермеров-арендаторов, имеющих долю в земле, Иосиф предпочитал сохранить большие поместья нетронутыми. Он не верил в мелкопоместное дворянство, а еще меньше – в «народ» и считал крупного земельного собственника самой надежной опорой короны. Поэтому богемские крестьяне остались крепостными, а землевладельцы продолжали их эксплуатировать. Став в 1781 г. единственным правителем, Иосиф счел, что отмена крепостного права «все расставит на свои места», но к тому времени было уже слишком поздно; богемская (и венгерская) высшая знать уже прочно сидела в седле.

Серьезные последствия неспособности Иосифа начать аграрные реформы в своих восточных владениях слишком очевидны в наши дни: Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния и остальные стали коммунистическими странами не только потому, что их захватила и оккупировала Красная армия, но и потому, что во всех из них земельная реформа либо не была проведена, либо была недостаточной. В XIX в. напористые венгерские магнаты были самыми ярыми противниками Вены. Эта феодальная аристократия привела монархию в Первую мировую войну, а в XIX в. помешала перестройке Дунайской монархии как союза свободных народов. Венгерские магнаты правили своими словацкими, румынскими, хорватскими, немецкими и еврейскими «подданными» точно так же, как своими крестьянами. Нищета крепостных в Венгрии, а еще больше в Трансильвании стала очевидна Иосифу, когда он совершал поездку по стране в 1773 г. с целью инспекции школ, больниц, тюрем, сельского и городского жилья, фабрик и т. д. Он увидел, что с ними обращаются как со скотом или даже хуже. «Это отвратительно», – заметил он, когда слушал жалобы крестьян и увидел скамейку для порки, на которой они терпели свое унижение, включая женщин и детей. Вожаки крестьянского восстания в Трансильвании, которое вспыхнуло ближе к концу 1784 г., обратились к императору Иосифу за поддержкой; одно из их требований было, чтобы дворяне освободили свои должности и дали место имперским гражданским служащим. Император Иосиф не вступил, как голословно утверждала венгерская пропаганда, в сговор с мятежниками. Деятельность такого рода осталась его преемнику Леопольду II, который фактически поддержал форму империалистического якобинства в Венгрии с намерением удерживать знать в узде. Иосиф не был совершенно бездеятелен, он позаботился о том, чтобы с разгромленными мятежниками гуманно обращались, и положил конец карательным налетам банд добровольцев-дворян.

Раньше в этом же году венгров, одетых в траур, можно было видеть стоящими у замка Пресбург, когда закрытая карета катилась мимо них по дороге в Вену. Один венгерский магнат сообщает: «Я услышал от достойных доверия немцев в Пресбурге, что там случился внезапный ливень – это были слезы, посланные с Небес, для сопровождения скорбного кортежа. Кто осмелился бы сказать, что Бог венгров умер?» В XII в. немецкие рыцари и имперские епископы принесли немецкого Бога на восточные земли на острие меча. Веками славяне и другие народы востока сопротивлялись ему как Богу своих угнетателей. Венгерские магнаты считали, что Бог венгров дал им господство над низшими народами под властью венгерской короны. Эту назначенную Богом власть более чем символизировала корона святого Иштвана: корона была сама по себе их империей, а теперь в этот апрельский день 1784 г. ее увозили в Вену.

18 февраля 1790 г. в качестве жеста примирения по отношению к мятежной Венгрии умирающий император приказал отослать корону назад. «Всемогущий, – заметил он со стоическим смирением, – уничтожает дело моей жизни еще при моей жизни». Мы еще пока не затрагивали это отношение императора к «Всемогущему» или его отношения с церковью и папой римским. В своей решимости править церковью Иосиф сильно напоминает нам императоров и королей Средних веков начиная с Карла Великого. В своем убеждении, что его долг – реформировать и развивать церковь и духовенство, он вполне соответствовал гораздо более древней традиции, и многие из его так называемых инноваций, осужденные враждебной пропагандой как «Иосифово» господство и терроризирование церкви, были на самом деле плодами проектов, начатых еще при Марии Терезии, церковные советники которой основывались на Ломбардских прецедентах.

Мы видели, что Иосиф с нетерпением ждал того дня, когда «все ошибки будут исправлены». Как новый Карл Великий, новый Оттон, новый Максимилиан I, он пытался реформировать церковь так досконально, чтобы искоренить все «языческие обряды» и все «суеверия». Радикализм церковного законодательства Иосифа не был превзойден ни позднее революционерами, ни коммунистами (которые в государствах-преемниках могли на нем основываться). Иосиф распустил созерцательные церковные ордены (картезианцев, кармелитов, капуцинов), заклеймив их как объединения «несозидателей». Сотни монастырей и церквей были секуляризованы и использованы для светских целей. «Монархия – слишком бедная и отсталая, чтобы позволить себе роскошь содержать „несозидателей“. Государству нужны активные, образованные священники, которые будут учить добродетелям человеколюбия, а не босые нищие, ходящие в лохмотьях». Угроза Иосифа передать огромные богатства церкви в светские учреждения на благо государства и общества осталась лишь угрозой, но возымела свое действие.

Существовали две стороны у реформаторской деятельности императора в церковной области (в чем ему помогали имеющие схожую точку зрения «просвещенные» католические церковнослужители). С одной стороны, было радикальное революционное «очищение», такое глубокое, что нанесло удар по ценным институтам в их самые жизненно важные точки и почти уничтожило их. С другой стороны, были образование и дальнейшая подготовка духовенства в семинариях и университетах, реформы, которые во многом отвечали за то, что можно назвать современным католицизмом XX в. В регионах, в которые реформы Иосифа не проникли (Польша, например), католицизм по-прежнему такой отсталый, что уклоняется от вступления в борьбу с нашей технологической и промышленной цивилизацией и удалился в гетто.

Притязания Иосифа на традиционные права старых императоров и королей по отношению к Риму (средневековые короли Венгрии, например, претендовали на право быть цензорами папских булл до их публикации в стране) неизбежно привели его к конфликту с папой римским. Здесь тоже недавняя традиция была полностью на его стороне. Мария Терезия воспринимала искренние протесты Рима по поводу ее управления церковью как личное оскорбление, и, когда ее сын Леопольд стал правителем Тосканы, она научила его действовать по отношению к папе как «хороший сын, уступающий святому отцу во всех делах, касающихся религии и вероучения», но «быть монархом и не терпеть даже малейшего вмешательства со стороны Римской курии в вопросы управления государством». Как и любой средневековый король или император, Иосиф был полон решимости не допускать вмешательства в свои дела. Он считал, что первый долг епископов и духовенства – служить своему императору и королю как добропорядочные граждане.

В 1782 г. народ получил удовольствие от впечатляющего зрелища «Каносса наоборот», коим была поездка шестидесятипятилетнего папы Пия VI в Вену с целью лично просить у императора прав церкви, как понимал их Рим. За несколько дней до его приезда профессор канонического права в Вене Эйбель опубликовал памфлет «Что такое папа?», который он написал по просьбе императора. В нем он заявляет, что права, которыми пользуется Наместник Христа на земле, принадлежат не только папе, но и распространяются на всех епископов как преемников апостолов; папа лишь олицетворяет целостность церкви. (Эти суждения и темы по-прежнему фигурировали в повестке дня Второго Ватиканского собора в 1964 г.) Придерживаясь и старой, и более новой (янсенистской) традиции, Эйбель далее утверждает, что глава государства получает власть напрямую от Бога и имеет право и обязанность направлять и контролировать деятельность церкви. Мы можем вспомнить, что накануне Тридцатилетней войны Мельхиор Гольдаст оказал такую же услугу Священной Римской империи с помощью своего собрания преданий и источников. Папа римский получил очень мало от своей встречи с императором, но был благодарен и за это. Иосиф добился своего по всем вопросам, которые он считал ключевыми для своей власти. Папа пообещал, например, что венгерские епископы будут исполнять указы императора. Предложение Иосифа сделать одного из племянников папы князем империи было принято им благосклонно.

Поездка папы Пия VI в Вену имела продолжение в следующем году. Рождественским утром 1783 г. святой отец собирался принять короля Швеции на аудиенции и подготовил речь, подходящую для правителя-протестанта. Он поднялся со своего трона и, к своему удивлению, обнаружил перед собой императора Иосифа. Как сообщил Иосиф Кауницу: «Я был в Риме, и мой приезд произвел эффект разорвавшейся бомбы». Во время своего пребывания Иосиф нарочно вел себя как благочестивый католик, рьяно посещая церкви. Его спутником в этих посещениях был король Швеции Густав III, приехавший уже к этому времени и вынужденный стоять рядом с Иосифом на коленях, нравилось ему это или нет. Император был решительно настроен доказать Риму, что он не Антихрист и не варвар – и даже не новый Лютер. Население принимало его с воодушевлением.

Иосиф охотно участвовал в таких комедиях, когда приезжал в другие регионы Европы, например Францию и Россию. Это помогало ему защищаться от одиночества и постоянно преследовавших его тревог. Его связи с Фридрихом Великим, Екатериной II и, прежде всего, Парижем эпохи Просвещения только усиливали его тревоги. Он понимал, что Европа пришла в движение, и, вероятно, спрашивал себя, какой шанс есть у его монархии перед лицом России и Пруссии и народов в состоянии нарастающего брожения. За четырнадцать лет до начала Французской революции Иосиф уже предвидел ее из Вены и предупреждал свою сестру Марию Антуанетту: «Революция, если тебе не удастся предотвратить ее, будет ужасающей».

«Происходит революция в моем организме», – написал Иосиф, будучи смертельно больным, своему брату Леопольду. В Нидерландах и Венгрии поднялись волнения. Его попытка предотвратить революцию сверху оказалась провальной. Венгерские аристократы изгнали из страны имперских землемеров и в кострах сожгли императорские указы, распевая «Марсельезу» и Зa ira (на латыни), пока они горели. Контрреволюция маскировалась тем, что говорила на языке революции. Венгерское восстание 1956 г., как и венгерские восстания в XIX в., было поддержано и глубоко реакционными элементами, и теми, кто выступал за развитие и кого действительно волновали вопросы свободы и прогресса.

Император Иосиф II умер в тот самый момент, когда Французская революция превратилась в европейский пожар, который не мог не затронуть Священную Римскую империю. Император Иосиф не испытывал особых чувств к империи, а его политика по отношению к церкви привела его к еще большему отчуждению от католических территорий. Последние десятилетия истории Священной Римской империи были омрачены противоборством Австрии и Пруссии, а на западе – вновь возникшей угрозой со стороны Франции, символом которой были уже не лилии Бурбонов, а революционные кокарды.

Граф де Балкли, который в 1772 г. был послом французского короля при постоянном рейхстаге в Регенсбурге, описывал le corps germanique как, возможно, самую сложную структуру из когда-либо существовавших. Задачей французского посла, как и задачей всех его предшественников со времен Тридцатилетней войны, было следить за делами Германии и предупреждать рейхстаг в случае посягательств на его власть со стороны императорского двора. Франция по-прежнему была защитницей свободы Германии: как с самодовольной гордостью замечает де Балкли, «немцы доброй воли признают, что заслуга в создании немецкой Конституции, по сути, принадлежит кардиналу Ришелье».

Имперская Конституция состояла из десяти базовых компонентов: Золотой буллы, все еще считавшейся основополагающим законом, Concordata nationis Germaniae, Ewigen Landfrieden, Вормсского Reichsmatrickel, Reichessexekutionsordnung, обещаний, данных императорами при их избрании (Wahlkapitulationem), Вестфальских договоров, имперских мирных договоров, заключенных в XVII и XVIII вв., и Reichsabschiede (решений, принятых имперским рейхстагом до временного прекращения его работы).

Империя была не государством, а системой отправления правосудия. Лейбниц очень ясно высказывается по этому вопросу. Великий протестантский правовед XVII в. Сэмюэль Путендорф уже подчеркивал эту судебную функцию как главную задачу империи, превосходящую по своей важности любое аккумулирование власти. Существовали три суда высшей инстанции, отправлявшие правосудие: Reichskammergericht, Reichshofrat (после подписания Вестфальского договора эти две инстанции стали равны, и истец решал, куда подать иск) и имперский рейхстаг, который выступал в роли апелляционного суда последней инстанции. «Есть лишь три места, – утверждает Пюттер, – где единство империи все еще на виду: Вена, где заседают имперский суд, Reichshofrat и Reichsvizekanzler; Регенсбург, где находится имперский рейхстаг; и Вецлар, где заседает Reichskammergericht».

Reichskammergericht состоял из католиков и протестантов в равных частях. Членами Reichshofrat были шестеро протестантов и восемнадцать католиков – все назначенные императором. Это был суд высшей инстанции для представителей немецкой аристократии, здесь слушались ленные иски и рассматривались вопросы управления и состава империи. Это был орган императора как высшего судьи в империи.

Иосиф II настойчиво требовал более быстрого исполнения многих действий, которые годами оставались в подвешенном состоянии. Как молодой адвокат, защищавший интересы подсудимых в Reichskammergericht, Гёте был знаком с изощренными процедурами в этих судах; неудивительно, что его Мефистофель высмеивает судебную систему, которая преимущество превращала в препятствие. Тем не менее три суда высшей инстанции продолжали делать свой позитивный вклад до самого конца империи и благодаря своей беспристрастности пользовались высокой степенью доверия. Самым большим их успехом было то, что они не давали маленьким территориям и владениям, напрямую зависимым от империи, быть поглощенными более крупными государствами. Эти мелкие владения, графства, княжества, имперские города, «которые расчертили империю, как сетку», благодаря своему разнообразию сохраняли культурно продуктивный мир старой империи.

Этот культурный мир еще приносил плоды; это был питомник свободного творческого духа – Лессинг и Виланд, Шиллер и Гёте, Гёльдерлин, Гегель и Шеллинг – их появление ознаменовало весеннюю пору интеллекта в конце XVIII и начале XIX в. Насмешник Виланд – сын эпохи Просвещения (чью иронию и силу мы лишь теперь начали снова ценить) в свои преклонные годы удостоил высокой похвалы старое имперское устройство, которое, по его мнению, гораздо в большей степени было проводником к человеческой культуре и свободе, чем французская демократия. Империя не была умирающим трупом, «она обеспечивала каркас для величайшего и самого свободного культурного процветания, когда-либо выраставшего из немецкой земли».

Двое великих академических юристов – специалистов по конституционным вопросам того времени Иоганн Якоб Мозер и Иоганн Стефан Пюттер (оба протестанты) полностью поддерживали имперское устройство. Уже в 1801 г. Карл Эрнст Адольф фон Хофф – молодой эксперт, очень критически относившийся к вырождающемуся государственному устройству своего времени, заметил, что, если бы старое государственное устройство сохранилось «в форме, представляемой нам нашими лекторами по конституционному праву, мы и сейчас были бы самыми счастливыми людьми на земле». Немцы были «счастливы» лишь на груди старой империи; при порядке, который был бесконечно сложен и изменчив, они постоянно бурлили разногласиями и спорами. Новое государство (XIX–XX вв.) перенапрягало немцев, требовало от них слишком многого и развратило их политическое воображение с самого начала.

Имперский рейхстаг был неуправляемым и громоздким институтом власти. Давка и неразбериха удивили леди Мэри Уортли-Монтегю, когда она посетила Регенсбург со своим мужем в 1716 г. Последний рейхстаг, работавший по старинке, был распущен в 1654 г. До этого времени рейхстаг собирался только на короткие заседания и завершал свою работу изданием указа (Reichsabschied), обязательного к исполнению для всех государств империи. С 1663 г. рейхстаг заседал в Регенсбурге как постоянное собрание сословий. На этом собрании Пруссия стремилась быть антиимператором (слово, которое восходит к Кауницу и младшему Тра-уттмансдорфу). Мирабо однажды заметил, что Пруссия вообще была не государством, а армией. На этом последнем этапе Пруссия в целом действовала как представительница более крупных княжеств, император – как союзник более мелких, часть которых были крошечными. Реальное достижение имперского рейхстага было «пассивным»: «имперский рейхстаг Германии гарантировал до 1803 г. политическое выживание даже самым крошечным княжествам империи».

Из Регенсбурга – интеллектуального центра империи – исходил нескончаемый поток ложных сообщений и пропагандистских заявлений той или иной партии. Иосиф оказал сам себе плохую услугу, когда в 1782 г. отменил регулярное денежное содержание в империи, которое по-прежнему выплачивал император, и тем самым отключил единственный надежный источник новостей.

Все конституциональные должности в рейхстаге находились в руках католиков. Возглавлял его Principalkommissar, а его делами управлял заместитель электора от Майнца, который назывался Reichsdirektoriale. Окончательно процедура голосования двух corpora (две самые значимые группировки в рейхстаге, которые можно широко охарактеризовать как лютеранская и католическая) оформилась лишь в 1721 г. В то время как лютеранский corpus возник как закрытая партия, состоящая из представителей династий (Саксонии, Бранденбург-Пруссии и т. д.), corpus catholicorum выглядит более разнообразным, так как в него входят разные типы сословий, и считает себя «империей». В католическом corpus значительное большинство составляли церковные князья. В рейхстаге были три «коллегии»: электоральная коллегия, в которой до 1779 г. было девять голосующих членов (трое церковнослужителей от Кёльна, Майнца и Трира и шесть светских членов от Богемии, Бранденбурга, Саксонии, Баварии, Палатината и Ганновера); Fьrstenrat (совет князей), который насчитывал сто голосов, принадлежавших приблизительно двадцати депутатам, и находился под контролем Австрии; и Stдdtekollegium, которая была вписана в конституцию по мирному Вестфальскому договору в период, когда политическая значимость имперских городов уже убывала. К этой коллегии обращались лишь тогда, когда две другие уже отдали свои голоса. Имперские города, а сюда входили даже протестантские города, оставались у императора в кармане до самого конца империи.

«Почему в Германии должен быть император?» – этот вопрос задает листовка, на которую рейхсфрайгерр фон Зоден ответил в 1787 г.: «Чтобы сохранить в маленьких государствах свойственную им культурную жизнь». Империя все еще была поделена на десять кругов, из которых идеальным типом был Швабский круг. На его кружной рейхстаг (Kreistag), собиравшийся каждый год в мае, приезжали послы императора, Пруссии, Франции, России, Великобритании и Дании, аккредитованные у Kreisdirektor – герцога Вюртембергского. Франконский и Верхне-Рейнский круги (которые до XVIII в. включали Савойю) также продолжали иметь некоторую значимость. Вормс и Майнц управляли своими кругами вместе в личном союзе. В Вестфальском и Нижне-Саксонском кругах последствия Реформации были особенно очевидны.

Главенствующими элементами в империи были церковь и знать. Границы католических епархий были прописаны в имперской конституции. Католические епископы и несколько аббатов котировались как сословия империи. Из семи дореформаторских архиепископств сохранились лишь четыре: Майнц, Трир, Кёльн и Зальцбург (другими были Магдебург, Гамбург и Безансон). В последнем веке своего существования имперская церковь была такая же аристократическая, какой она была во времена Оттона Великого.

Немецкая знать была далеко не однородной. Существовало четкое разграничение между имперской знатью (имперские князья, графы, рыцари) и провинциальной. Огромными заповедниками имперской знати были кафедральные капитулы, для которых было зарезервировано определенное количество мест для представителей благородного происхождения. Ввиду растущей конкуренции со стороны новой знати на протяжении XVIII в. число поколений, которые должны были доказывать благородность происхождения, увеличилось с четырех-пяти до восьми. Провинциальная знать с политической точки зрения была совершенно незначимой, что заставляло ее выходцев еще сильнее стремиться к самоутверждению. Эта напористость была одной из причин уменьшающегося авторитета знати, что было особенно заметно в Южной Германии.

Первая реальная угроза равновесию империи возникла из проблемы Баварского наследства. У всех возможных претендентов (двое из них Гогенцоллерны) отсутствовали законные наследники, и Франция (в памяти был свеж польский пример) боялась, что раздоры между Австрией и Пруссией из-за Баварии могут в конце концов привести к разделу Германии. Царица России Екатерина изо всех сил старалась выставить себя гарантом имперской конституции, надеясь таким образом завоевать признание как член европейской семьи великих держав. Она видела в империи нечто вроде клуба избранных и считала позором не принадлежать к нему (А. Трачевский). Фридрих возлагал всю свою веру на Россию как последнюю надежду Пруссии; la Russie seule nous reste – написал он 13 марта 1778 г. Политическая и дипломатическая борьба за империю была не просто борьбой между Берлином и Веной, так как в обоих лагерях не существовало единства мнений по поводу наилучшего курса. В октябре 1777 г. брат Фридриха Генрих предложил, чтобы Австрия и Пруссия разделили Германию между собой. Годом позже мы видим, что Мария Терезия и Кауниц всерьез рассматривали возможность исключения Иосифа из правопреемства в Австрии; сам Иосиф поигрывал с идеей отказаться от Австрии и устроить свою императорскую резиденцию во Франкфурте.

Во время Войны за баварское наследство (1778–1779) между Фридрихом и Иосифом империя официально занимала нейтральную позицию. Кауниц тщетно пытался убедить империю, то есть рейхстаг, выступить в качестве арбитра в этом конфликте, и поэтому единственным средством было искать посредничества у Франции и России. Тешенский мир, заключенный между Берлином и Веной 13 мая 1779 г., был гарантирован Францией и Россией и утвержден империей. В обмен на согласие уступить Австрии небольшую территорию на реке Инн (в нее входит Браунау – место рождения Гитлера) Фридрих добился необходимых гарантий для объединения Ансбаха и Байрёйта с Пруссией, что, в свою очередь, обеспечило Пруссии господство в империи.

Тешенский мир также важен и по другой причине. Россия, которая со времен Петра I имела тесные связи с правящими домами Германии, теперь стала чрезвычайно активной в империи. Русский посол стал исполнять в империи роль, которую утратил император, – роль незаинтересованного арбитра, и он пользовался боqльшим уважением, чем французский посол, задачей которого было продвигать собственную имперскую политику Франции. Влияние России проникло в самое маленькое княжество Германии, и никакой двор не был лучше информирован о мнениях в Германии, чем царский двор в Санкт-Петербурге. Русские увидели, что Веймар особенно надежен в этом отношении, так как его герцога какое-то время привлекала идея объединиться с другими князьями и стать чем-то вроде «третьей силы» между Фридрихом Великим и Веной. Гёте, который был одним из его министров, язвителен в своих комментариях в адрес Фридриха Великого, которого он сравнивает, например, с вождем народа ашанти Опокку – человеком настолько смехотворно бескультурным и обманутым величием, что поражение врага подтверждает его мнение о себе как единственном в мире титане.

Последним сражением в империи и за империю было сражение за имперскую церковь. Избрание эрцгерцога Максимилиана Франца (младшего сына Марии Терезии) коадъютором в архиепископстве Кёльна и Мюнстера дало Фридриху шанс нарисовать будущее империи в самых тревожных красках: он предупредил, что речь идет о заговоре с целью создания вторичного порождения Габсбургов, включающего все рейнские епископства (после секуляризации) от Льежа до Страсбурга (Фридрих говорил авторитетно: его предки действовали аналогичным образом в Пруссии), и назвал это дополнительной опасностью для епархий на юго-востоке, которые уже предназначены для тосканских князей: у великого герцога Леопольда – брата Иосифа было десять сыновей.

Князей-епископов в империи еще больше беспокоили планы Иосифа реформировать церковь в Австрии. Чтобы получить власть, Иосифу нужно было пересмотреть границы диоцезов, так как имперские епархии Пассау, Зальцбург (в те времена еще не часть Австрии), Констанц, Аугсбург, Фрайзинг и Кур все еще обладали церковной юрисдикцией над викарными епархиями и церквями на австрийской и габсбургской территориях. Довод Иосифа, что новое урегулирование обеспечит более прямую пастырскую заботу, не произвел никакого впечатления на князей-епископов, которые считали себя прежде всего имперскими князьями и видели посягательства на их права. План Иосифа по реорганизации австрийской церкви в его конечном варианте обеспечивал средствами к существованию диоцезы, чьи границы совпадали с границами гражданского управления, и церковь, подчиненную государству. Он удивительно близок к «Гражданской конституции духовенства», составленной в первые дни Французской революции.

Конфискация церковных земель при Иосифе II вызвала сильнейшее негодование в империи и переполох по всей Европе. В январе 1788 г. король Португалии Педру III повелел, чтобы за императора, столь ослепленного дьяволом, были проведены народные моления. Церковная пропаганда называла императора «антихристом», как во времена Генриха IV, Генриха V, Фридриха I, Фридриха II и Людвига Баварского.

В самой Австрии против Иосифа выступил Кауниц, который хотел, чтобы реформа ограничилась Австрией. Кауницу его бывший ученик становился все более и более неприятен. Он написал Трауттмансдорфу 21 декабря 1789 г.: «Вам не хуже меня известно, насколько этот несчастный [император] заслуживает оскорбительного титула „постоянный разрушитель империи“».

Был ли он на самом деле разрушителем империи? Реформы Иосифа в конечном счете вытеснили церковных князей империи в Протестантскую унию князей, которую Фридрих основал в 1785 г. в надежде укрепить влияние Пруссии. Старые конфессиональные группировки среди сословий превратились в австрийскую и прусскую партии. Следует отметить, что Corpus Catholicorum в империи – это не то же самое, что партия сторонников императора, которая, несмотря на утверждения лютеранских князей об обратном, едва ли существовала как таковая. В реальности существовал раскол между католическими княжествами и императором, настолько острый, что католическая оппозиция часто оказывалась в ситуации, когда она была вынуждена вставать на сторону Corpus Evangelicorum. «На мой взгляд, – писал Кауниц в феврале 1787 г., – долгое время в прошлом религиозные различия в Германии были просто политическим предлогом и лозунгом, так что если императорский двор и наиболее влиятельные князья признали бы Аугсбургское вероисповедание сейчас, то протестанты завтра же выступили бы в поддержку католицизма».

В 1785 г. возникла опасность, что империя окажется вынужденной встать на ту или иную сторону и втянутой как дополнение к прусской или австрийской партии в кабинет политики великих держав. Это было площадкой, на которой империя не могла конкурировать, потому что ее структура делала ее лишенной «власти», то есть армий. Гёте как веймарский «военный министр» сократил герцогскую армию во время Войны за баварское наследство, чтобы не оказаться в нее вовлеченным. Его драма Die Vцgel направлена в равной степени и против черного орла Пруссии, и двуглавого орла Австрии.

В начале 1780-х гг. произошло некоторое возрождение имперского патриотизма, который нашел сторонников у протестантских князей, таких как Карл Август Веймарский, Франц Ангальтский и Карл Фридрих Баденский, но этот тренд был остановлен ожесточенной борьбой, которая развернулась в 1787 г. из-за избрания Карла Теодора фон Дальберга, который участвовал в воспитании Карла Августа, коадъютором Майнца. Он был кандидатом и Австрии, и Пруссии, так как имел хорошие отношения с обоими королевскими дворами, но в данном случае был обязан своим избранием покупке Пруссией голосов коллегии выборщиков. Именно в этот период, когда потрясение от церковных реформ Иосифа было еще велико, Пруссия действительно стала влиятельной в Германии. Фридрих умер, и прусский министр Герцберг обхаживал Южную Германию с целью получить ее поддержку путем распространения слухов, что Фридрих перед смертью был готов принять католицизм и что его преемник Фридрих Вильгельм II или, возможно, один из его сыновей готов стать католиком ради того, чтобы стать императором.

«Трагедия Дальберга была в том, что третья сторона – партия сторонников империи не существовала именно тогда, когда он так остро в ней нуждался». И Вена, и Берлин не доверяли ему и покинули его в тяжелом положении. Он разочаровал Австрию, присоединившись к Лиге князей, несмотря на свое обещание этого не делать. Не испугавшись этих отказов, Дальберг приступил к примирению Лиги князей с императором и осенью 1787 г. представил Вене план судебной реформы для империи. Иосиф мог бы отмахнуться от Дальберга как от глупца и мечтателя, но его предложения содержали зародыш того, что с тех пор осуществляется в европейских судах стран Общего рынка, в высших инстанциях и в Совете Европы. Нечего и говорить, что этот план не нашел сочувствующего отклика в Вене, и Карл Август получил такой же холодный прием в Берлине; больше ни один королевский двор не интересовался реформированием империи. «После лета 1788 г. имперская реформа даже не приходила никому в голову ни в Берлине, ни в Вене» (Аретин).

В 1789 г. накануне Великой французской революции ситуация в Австрии казалась императору такой же отчаянной или не менее отчаянной, чем ситуация в Пруссии казалась Фридриху Великому, когда он раздумывал над тем, что может случиться после его смерти. Нидерланды – католическая провинция – были охвачены волнениями в результате деспотических действий Иосифа и его попыток навязать церковную реформу. Восстания против Австрии в Льеже, Бельгии, Галиции и Венгрии произошли благодаря поддержке Пруссии. Однако в империи восстание в Нидерландах не являлось особой причиной для волнения. А вот революция в Льеже 18–19 августа 1789 г. и бегство епископа в Трир оказали сильное воздействие.

Пруссия, чья поддержка революционных движений в Венгрии, Богемии и Бельгии до этого была тайной, теперь послала войска на помощь мятежникам под предлогом действий «в качестве исполнения воли империи» с целью подавления революции. Но Максимилиан Франц, кёльнский электор, не видел причин, почему бы ему не поступить с королем Фридрихом Вильгельмом II и его министром Герцбергом так, как Фридрих Великий когда-то с такой готовностью поступил с Иосифом и заклеймил Пруссию как нарушителя закона. Не позднее чем через шесть месяцев после штурма Бастилии Пруссия была разоблачена теперь уже перед сильно встревоженной империей как страна, поддерживающая революционные движения, и вынуждена была уйти из Льежа. «Как фактор в политике силы империя, по всеобщему признанию, не принималась в расчет; говоря военным языком, она не имела никакого веса. Тем не менее в силу ее традиций и потребности в справедливости она все еще могла расстроить планы, успех которых зависел от нарушения закона».

Максимилиан Франц теперь принялся строить планы реформирования империи и создания нового Союза князей. К 1790 г. его авторитет был таким, что в листовке, опубликованной в Регенсбурге, могло содержаться предложение его избрания римским императором. После смерти Иосифа была сделана некая попытка отнять имперскую корону у Габсбургов. Род Цвайбрюккенов мог представить своего кандидата, да и у Фридриха Вильгельма II мелькала мысль стать императором самому. Саксония и Пруссия поддерживали идею длительного междуцарствия, пока Австрии не будет нанесен нокаут.

«Мы были великой державой, но больше не являемся ею. Следует примириться с этим фактом». «Война – мерзкое занятие, противное человечности и счастью!» «Плохой мир лучше победоносной войны». Этими и аналогичными им афоризмами стареющая Мария Терезия стремилась удержать Иосифа от войн с Фридрихом. «Я хочу взглянуть смерти в лицо», – сказала она своему сыну. Для нее смерть была чем-то вроде «перехода из одной комнаты в другую». Она оставляла незадернутыми шторы, хотя дождь лил без остановки. «Для моего путешествия нет хорошей погоды». 29 ноября 1780 г. приблизительно в девять часов вечера она приподнялась на постели. Иосиф бросился к ней. Через несколько минут она умерла.

«Ваша страна убила меня, потеря Намюра – моя предсмертная агония, а утрата Брюсселя – моя смерть» – это слова Иосифа на его смертном одре в 1790 г., обращенные к князю де Линю. И действительно ухудшение ситуации в Нидерландах и состояния здоровья Иосифа шли рука об руку. Он не боялся смерти и, как и его мать, хотел посмотреть ей в лицо. Этот «последний Каролинг» уже отправил письмо в канцелярию венгерского двора, в котором объявлял недействительными все указы, изданные в Венгрии в годы его правления, за некоторыми важными исключениями: закона о толерантности, закона, упраздняющего крепостное право, и закона, имеющего отношение к организации духовенства.

После соборования умирающий император заметил Розенбергу – своему главному камергеру: «Думаю, что не прав поэт, который говорит, что сошествие с трона в могилу столь ужасно. Я не сожалею о том, что мне приходится оставлять свой трон. Единственное, что волнует меня, – это то, что, несмотря на все мои усилия, я так мало людей сделал счастливыми». 17 февраля умирающий император получил весть о том, что его любимая молодая племянница Елизавета Вюртембергская – жена эрцгерцога Франца (племянника, которого он с любовью хотел бы воспитать своим преемником) – умерла в муках, произведя на свет мертворожденного младенца. Он спросил Розенберга, где должны похоронить Елизавету, и получил ответ: «В Хофкапелле». «Так не годится, – ответил Иосиф, – там буду я, и я бы не хотел нарушать покой малышки». 19 февраля он сам оделся в белую маршальскую форму вплоть до сапог. Он продиктовал свои последние письма, откинувшись на спинку стула, и умер около пяти часов утра.

Князь де Линь («князь французской Европы», как его назвал Дюмон-Вильден, его биограф) горевал, что никто не оплакивал императора, и предвидел, что вскоре монархия поймет, что она потеряла. Когда настанет это время, разве не будут путешественники восклицать в удивлении, видя больницы, школы, тюрьмы, сиротские дома, которые он построил, а мастеровые – признавать, что он был их покровителем, крестьяне – что он тоже трудился, а еретики – что он был их самым надежным защитником?

Глава 13

Незаконченная симфония

«Князья должны размышлять над тем, что они не могут унижать других, не унижая себя». «Самое важное – чтобы князья убедили себя в том, что все люди равны. Они могут делать то, что они призваны делать, только служа людям». Эти и аналогичные максимы записаны в наставлении, которое Леопольд II написал для образования своих двенадцати детей. Своей любимой сестре Марии Кристине, правительнице Нидерландов, он однажды написал: «Я полагаю, что монарх, даже наследный, это просто посланник, назначенный народом, для которого он существует, и ему он должен посвящать все свои мысли и труд… Я считаю, что исполнительная власть принадлежит монарху, а законодательная – народу и его представителям, и при каждой смене монарха народ может выдвигать новые условия».

Последний император Священной Римской империи Леопольд II, который все еще был императором, когда умер, находился на своем посту едва восемнадцать месяцев (с 30 сентября 1790 г. по 19 марта 1792 г.). При крещении, которое состоялось 5 мая 1747 г., он получил имя Петер Леопольд Йозеф Антон Иоахим Пий Готтард. Его первое имя Петер – важное; оно было дано ему по просьбе его крестной матери – царицы Елизаветы в память о ее отце Петре Великом. Пьетро Леопольдо, как официально его называли, когда он был великим герцогом Тоскании (которой он правил изначально за своего отца Франца Стефана), проявил себя, по крайней мере, таким же смелым экспериментатором в управлении, каким был его русский покровитель и тезка. На гравюре, сделанной придворным живописцем Гётцем, мы видим «порфирородного» младенца в колыбели, какими были дети, рожденные у правящих императоров в Константинополе. Порфирородный младенец изображен в короне и с золотым руном, на его колыбели виден орнамент из корон его рода и эрцгерцогской шляпы, а качающимися полозьями колыбели служат полумесяцы; шнур тянет имперский орел, который несет императорский меч и ключи святого Петра. Используя символический язык позднего барокко, художник собрал воедино все притязания, которые выдвигали носители императорской короны или их имперские пропагандисты начиная с Карла Великого. В ряду украшающих фасад городского муниципалитета бывшего коронационного города Ахена статуй, который начинается с Людовика Благочестивого, статуя Леопольда – последняя.

Леопольд, который в юности сформировался под влиянием французского духа и итальянского Просвещения (Монтескье, Муратори, энциклопедисты), имел восприимчивый ум и особенно интересовался естественными науками (он был увлеченным химиком-экспериментатором). По-видимому, он имел настоящее чутье на скрытые тенденции своего времени. Будучи правителем Тосканы, он был в курсе событий движения за независимость Америки и добавил копию американских документов, например Конституции Пенсильвании от 28 сентября 1776 г., полученную им то ли от Бенджамина Франклина, то ли от своего собственного представителя Маццеи, в досье для своего проекта Тосканской конституции.

Еще в начале своей карьеры Леопольд обратил критический взгляд на положение дел в Дунайской монархии; в его Riflessioni sopra la stato della Monarchia описана ситуация такой, какой он ее увидел во время своей поездки в Вену в 1778 г. Оценка задач и потенциальных возможностей, унаследованных Дунайской монархией как преемницей Священной Римской империи, была описана Уинстоном Черчиллем и множеством других политических комментаторов из англосаксонского мира: они видят в ней форму содружества государств, чью открытую многонациональную структуру можно сравнить со структурой Соединенного королевства Великобритании (лорд Эктон, например, напрямую ссылается на Великобританию, защищая многонациональную монархию с центром в Вене). После двух катастрофических мировых войн даже политические противники и враги Дунайской монархии признали, что в этой Малой Европе Дунайского региона когда-то был реальный шанс создать настоящий союз наций. «Зонтичная» организация такого рода, которая взяла под свое крыло маленькие и самые маленькие государства и народы, также помогла бы стабилизировать европейский баланс сил, перегруженный вооруженной до зубов новой Германией и огромной Россией. Эти потенциальные возможности все еще имели в виду кронпринц Рудольф и эрцгерцог Франц Фердинанд, которые мучительно сознавали, что эти возможности упущены, и не в последнюю очередь из-за косности внешней политики монархии.

Леопольд, чей план внутренних реформ был, по сути, гораздо более радикальным и дерзким, а если коротко, то более революционным, чем план его брата, понимал, что для их осуществления необходимы внешний и внутренний мир (то, чего Иосиф столь трагически так и не увидел) и время. Он рассматривал ни много ни мало, а превращение архаических аристократических политических структур, основанных на личных родственных связях и церковной иерархии, феодальной власти и классовых отношениях, в технологическое и индустриальное «открытое общество». Леопольд признал то, что к дискредитации Европы и более свободной половины мира многие наши государственные деятели и политики все еще так и не могут понять: «активная» внешняя политика несовместима с внутренними действиями, необходимыми для адаптации общества к требованиям XX в.

Леопольд понял жизненно важную связь между разоружением и внутренней реформой, когда он был великим герцогом Тосканы. 1 ноября 1777 г. он дал указания своему советнику Джанни составить план замены вооруженных сил Тосканы гражданской милиционной армией (он также расформировал тосканский флот). Мария Терезия рекомендовала Иосифу сократить армию еще в августе 1765 г. План Леопольда по формированию гражданской милиционной армии соответствовал его цели – развивать Тоскану как образцовое государство, которое поощряет граждан принимать активное участие в местном управлении. Он понимал, что великие сражения будущего будут борьбой за построение общества и место людей в нем.

Реформы Леопольда в Тоскане следует рассматривать в связи с состоянием дел в Дунайской монархии, которое постоянно занимало его внимание. Он заметил недовольство всех слоев населения и особенно непопулярность правительства, которое действовало столь деспотично в расходовании людских ресурсов. Администрация находилась в полнейшем хаосе; беспорядок, анархия и коррупция были обычным делом. Виной всему было главным образом плохое просвещение. Леопольд был убежден, что долг монарха – воспитывать своих подданных как граждан, готовых и способных брать на себя ответственность. Особой критике он подверг воспитание женщин и девочек, которое насаждало лишь стремление к роскоши и сентиментальность.

Леопольд сознавал важность эксперимента в политике. В старой Европе политика была «игрой», приключением, в которое пускались великие властители, привычные к охоте, войне и пирам. При Леопольде – а для него политика означала в первую очередь внутреннюю политику – политика стала тщательно продуманным научным экспериментом. Он считал, что сначала необходимо опробовать реформы в одном-двух местах, прежде чем распространять их повсеместно, и если необходимо, то в модифицированном виде с учетом полученного опыта на всю подвластную ему территорию.

«Леопольд… намеренно применял методы, которые он использовал при работе в лаборатории, к решению задач человеческого сосуществования, политических и экономических проблем; и, делая это, он обнаружил, что идет в ногу со временем, так как почти никогда раньше или с тех пор не существовало большей убежденности в том, что политические проблемы восприимчивы „к научным решениям“» (Адам фон Вандрушка).

Это «просвещенное» убеждение разделяли, однако, лишь узкие круги его высокопоставленных деятелей и некоторые светские и церковные князья. Невозможно сказать, какие позитивные результаты могли бы быть для Европы, если бы Леопольд сумел провести реформы на землях Габсбургов, опираясь на свой опыт в Тоскане.

Все, на что хватило времени императору Леопольду II, когда он стал преемником Иосифа в Вене, – это оказать некоторую неотложную «первую помощь» с целью успокоить народы, уже охваченные тревогой и волнениями. Он возродил венгерскую конституцию, восстановил богемско-австрийскую канцелярию и канцелярии Семиградья и Иллирии и создал канцелярию по делам Галиции. Он планировал дать королевствам и провинциям максимально большую степень автономии. Император пришел к взаимопониманию с Пруссией (Пильницкая декларация), замирился с турками – и умер.

Войны Австрии с революционной Францией и Наполеоном, которые длились с 1792 по 1815 г., переносят нас в эпоху после конца Священной Римской империи. Наполеон при поддержке немецких князей, которым он пообещал (и сдержал обещания) короны, земли и богатые трофеи, систематически уничтожал старую империю. По милости Наполеона Бавария и Вюртемберг стали королевствами. Похоронный звон по старой империи уже прозвучал, когда имперские князья на западе объединились в Рейнскую конфедерацию под протекторатом Наполеона. Имперская церковь, которая тысячу лет была опорой Священной Римской империи, навсегда развалилась на части. Радикальные перемены в 1803 г. завершили секуляризацию церковных учреждений, начавшуюся в Реформацию, а также «аннексию» городов, напрямую зависевших от империи (которые лишь с шестью исключениями теперь перешли под власть светских князей). Секуляризованные земли на правом берегу Рейна по предварительной договоренности (тайные переговоры начались еще в 1795 г.) перешли к князьям, владевшим землями на его левом берегу, которые по условиям Люневильского мирного договора (1801) были отданы Франции. На некоторых секуляризованных территориях все церковные земли и доходы стали собственностью нового правителя; на других – притом что новый правитель мог распоряжаться собственностью, не использованной строго для церковных целей, – он отвечал за покрытие стоимости богослужений и церковного обучения, а также за содержание учреждений, широко используемых общественностью.

Допустив ликвидацию имперской церкви, новый Карл Великий нанес Священной Римской империи смертельный удар. Карл Великий создал имперскую церковь и заложил фундамент Священной Римской империи. Второй Карл Великий распустил имперскую церковь и стал вести себя как император. Император в Вене по понятным причинам боялся, что этот новый император в Париже планирует оспорить для себя этот высший пост в империи – пост римского императора Священной Римской империи.

Во Франции подобострастные церковнослужители, «обрадовавшись тому, что нашли кого-то, кто вернет церкви свободу, никогда не старались сравнивать Наполеона с Карлом Великим» (Карл Фюрст Шварценберг). Говорили, что Карл Великий был первым французским императором. С самого XII в. французская пропаганда стремилась обесценить римского императора, называя его «немецким». Теперь появился истинный Карл-император. Наполеон приступил к созданию избирательных округов по старой модели и формированию имперской знати, чьим герцогам он передал провинции. На своей коронации он использовал символы императорской власти, будто бы или действительно принадлежавшие Карлу Великому. Папе римскому пришлось присутствовать, чтобы провести для самокоронованного императора обряд миропомазания в знак посвящения. Тысячу лет люди спорили о том, что произошло в Риме в Рождественский день 800 г.: это было решение Наполеона. Затем Наполеон отменил дар своего предшественника папе и вторгся в Папское государство. Наконец, он заявил, что императоры французов короновались в Париже и Риме.

Путем женитьбы Наполеон вошел в старую семью народов, взяв в жены Марию Луизу – дочь императора Франца II. Этот брачный союз должен был примирить старую Европу с новой и придать самому Наполеону максимально возможную легитимность. Его сын стал «королем Римским», и его колыбель украшали имперские орлы, как и геральдический щит и знамена новой империи.

Париж – поистине город света – давно был чем-то вроде анти-Рима (разве Парижский университет не претендовал когда-то на то, чтобы судить пап?); теперь он должен был стать настоящим Ахеном и настоящим Римом. Наполеон хотел, чтобы папа находился рядом с ним в Париже, точно так же, как Карл Великий, вероятно, хотел оставить своего папу римского в Ахене. В Париже также должны были появиться дворцы reguli (субкоролей) вокруг сияющих новых дворцов императора.

У нового Августа-Карла-Александра были мысли о том, чтобы провозгласить себя императором Запада, каковым его громогласно приветствовала его армия, когда он дошел до Северного моря. Во время ссылки на остров Святой Елены у него было время поразмыслить над впечатляющим прогрессом в своей карьере. Она началась в Египте, где с пирамид «на него смотрели сорок веков»; он считал, что самой должности императора около четырех-пяти тысяч лет. В Египте, как он теперь утверждал, он и его армия вполне могли перейти в ислам (такая возможность также приходила в голову людям из окружения Гитлера и Гиммлера): как новый Александр он мог бы основать мировую империю на Востоке. Для жителей Средневековья Александр Великий был патриархальным императором, прототипом Небесного Императора Христа (в средневековых соборах Александр изображен в чем-то вроде воздушного шара, поднимающегося на небеса). Французские епископы в своих пастырских письмах рекомендовали правоверным почитать нового Карла: он был избранным Господом воинств. Новые имперский катехизис и имперское законодательство для школ во многом создают гармонию между имперским троном и алтарем. Однако ранее Наполеон не демонстрировал нежелания принять на себя роль тех христианских королей Средних веков, которые оказывали всякое возможное давление, чтобы заставить пап быть сговорчивыми. Филипп Красивый угрожал Бонифацию VIII через свой Государственный совет Франции. Наполеон запугал своего папу, который находился в плену в Савойе, через Государственный совет Франции, присутствовать на котором было приказано немецким и итальянским епископам.

Наполеон в период Ста дней провозгласил новую конституцию на торжестве, которое он назвал «Майское поле» (такое название носили большие ассамблеи Каролингов).

Этот пышный расцвет подчеркивает специфическую театральность и искусственность всех попыток создать империю, как только Священная Римская империя перестала существовать. Они являются в своем роде демонстрацией, пропагандистскими актами. Последней попыткой установления аналогичной надуманной связи с прошлым был перенос Гитлером «реликвий» герцога Рейхштадтского во время Второй мировой войны.

По словам Альфреда Луази – выдающегося французского историка религии и критика христианства, древние литургические молитвы Каролингов, просящие у Бога победы для империи, возносились Наполеону III незадолго до его пленения и разгрома пруссами в 1870 г. Луази был среди школьников, которые приветствовали этого усталого и нездорового человека на его пути на фронт. Король Пруссии, Бисмарк и кронпринц – все они сочли провозглашение прусского короля императором в версальской Зеркальной галерее Людовика XIV почти невыносимым фарсом. Новый император за целый день ни слова не сказал Бисмарку, а во время банкета даже отказался взглянуть на проект имперского герба. А когда ему показали его портрет с символами власти старых императоров, написанный патриотически настроенным художником, он заметил: «Здесь я похож на жреца Ваала».

Король Пруссии Вильгельм I не был коронован в Версале в 1871 г. Бисмарк утверждал, что «истинная корона» находится в Вене. Гогенцоллерны попросили отдать ее им, но правительство в Вене им отказало. Благодаря инициативе кронпринца при открытии заседания первого рейхстага Второго рейха император восседал на древнем императорском троне из Гослара, на котором когда-то сидели Генрих IV, Филипп Швабский, Оттон IV и Фридрих I. В 1809 г. этот трон был продан почти задаром одному госларскому лудильщику, который собирался его расплавить. По счастливой случайности трон избежал этой судьбы и в конечном счете был признан Клапротом – первооткрывателем урана – «редким и древним объектом» и куплен за три тысячи марок братом Вильгельма I, который был собирателем древностей. Но Гогенцоллернам по-прежнему была нужна корона для своей новой империи. Вильгельм I и его сын Фридрих сошлись во мнениях по дизайну короны, которая напоминала восьмизубцовую корону Оттона Великого; ее деревянную модель можно было увидеть в музее Гогенцоллернов в королевском дворце Монбижу на реке Шпрее еще незадолго до окончания Второй мировой войны, когда она сгорела в пожаре, уничтожившем все здание.

Кронпринц (по линии прусских правителей Фридрих III) стал преемником своего отца, когда сам он был смертельно болен. Он хотел быть известным как Фридрих IV, то есть как преемник императора Фридриха III, отца Максимилиана I. Бисмарк немедленно наложил по телеграфу вето: он был решительно против любых шагов, которые провозглашали или даже подразумевали, что немецкая империя, которую он сколотил, была преемницей Священной Римской империи.

Играть роль в исторической пьесе, особенно когда он мог появиться в образе старого немецкого императора, очень нравилось императору Вильгельму II («кайзеру Вильгельму»). Он устраивал рыцарские празднества в Мариенбурге, сам носил одеяние с крестом тевтонских рыцарей, ходил с кривой палкой, которой пользовался Фридрих Великий, и даже выказывал почтение императору в Вене. Во время ссылки в Доорн он работал над монографией на тему эволюции императорского балдахина. Он повелел реставрировать военный штандарт Константина для своей дворцовой часовни для того, как поговаривали, чтобы его несли перед ним в конце той мировой войны, в которой как новый Константин он победит окружающих его язычников на Востоке и Западе.

Нам напоминают о мотивах, приписываемых Оттону I, в битве на реке Лех в 955 г., – мотивах, которые, без сомнения, также вдохновляли его имперских епископов и верных последователей: король заключает мир и подтверждает свою спасительную силу короля через победу в сражении. Вера и безопасность – и то, и другое создается мечом. Король-победитель умиротворяет германские народы и создает империю, и поэтому ему принадлежит императорская корона.

«Какое поднимающее настроение зрелище: непобедимые германские народы плечом к плечу, готовые к кровавым битвам с врагами отчизны. Люди, полные такой объединяющей воли к победе и находящиеся под постоянным влиянием немецкой культуры и немецкого образа жизни, по праву могут осознавать его поддержку – того, кто является Всемогущим Владыкой битв и судеб человечества». Эти слова кайзера Вильгельма сказаны 10 сентября 1914 г., причем решающий удар уже был нанесен днем раньше на реке Марне.

Месяцем раньше в Берлине кайзер издал указ, призывающий к оружию, в котором он активизировал тысячелетнюю веру немцев в меч в приложении к новой ситуации. «Так как империя была основана сорок три года назад, то моей главной заботой, а также заботой моих предшественников было сохранить в мире мир и содействовать в мирной обстановке нашему энергичному развитию. Но наши враги завидуют нам и нашему успеху. До настоящего времени, сознавая свою ответственность и мощь, мы терпели все явные и тайные враждебные действия против нас на востоке, западе и за морями, но теперь они хотят унизить нас». Ощущение кайзера Вильгельма, что его империя подверглась нападению, было таким же острым, как и ощущение любого средневекового имперского богослова, когда он обдумывал вызов, брошенный его империи Византией на Востоке и мелкими царьками на Западе.

Спустя две недели император прощался с первым пехотным гвардейским полком, который покидал Берлин, чтобы вступить в бой. Он вынул свою саблю из ножен и взмахнул ею над головой: «Наша древняя слава взывает к немецкому народу и его мечу. И весь немецкий народ до последнего мужчины взялся за оружие. И поэтому я тоже достаю из ножен саблю, которая с Божьей помощью столь много десятилетий оставалась в своих ножнах».

Миллионы немцев сражались в Великой войне, поступив на военную службу от своих «племен» под командованием своих «князей», «как в Средние века».

Две мировых войны и технологическая и промышленная революция ускорили развитие, которое началось с ликвидации Наполеоном Священной Римской империи. Намеренно вырванное с корнем красочное разнообразие жизни в Европе постепенно поблекло. Сильное стремление сделать страны, политические институты и людей единообразными, конформистами, стремление, столь успешно продвигаемое Ришелье, Мазарини, Людовиком IV и Великой революцией, в XIX в. также оказало свое влияние на немецкое ядро старой Европы. Англичане и континентальные европейцы содействовали продвижению этого процесса, посредством которого Европа развила свой технический, экономический и военный потенциал и создала для себя новые и свободно расширяющиеся рынки труда, сферы влияния и театры военных действий. В результате многое в Европе было утрачено: индивидуальность стала редкостью, почти исчезла. Взгляните на сто лиц времен Священной Римской империи, например лиц мужчин и женщин, которые часто бывали в Бухенвальде Гёте под Веймаром, а потом – на десять тысяч лиц, похожих одно на другое, в концлагере Бухенвальд – том же самом Бухенвальде, – и регресс очевиден. В течение одного-единственного века миллионы подданных, «граждан», которые платят налоги государству и становятся его пушечным мясом, утратили свою былую индивидуальность.

Священная Римская империя содержала в себе во многих отчизнах и родинах все большие и маленькие княжества и владения, которые она приютила под своей крышей. Гёте всю свою жизнь оставался жителем Франкфурта, Шиллер – швабцем в ссылке, отчизной Бетховена был Бонн, а Максимилиан Франц, последний электор Кёльна, – его электором. Самый младший сын Марии Терезии Максимилиан Франц здесь может послужить образцом для всех разнообразных типов германских князей, которые все еще продолжали сражаться даже в последние десятилетия существования империи. Некоторым из его предшественников в «священном городе Кёльне» империя не дала ничего больше, чем личные притязания на достоинство, значимость и богатство. В 1706 г. электор Иосиф Клеменс заявил свои притязания как архиканцлера Священной Римской империи в Италии (Archicancellarius Imperii per Italiam когда-то фигурировал среди титулов архиепископа Кёльнского) на ношение кардинальской сутаны и осуществление всех прав члена священной коллегии, помимо избрания папы римского. По его словам, это была «его привилегия», которую он намеревался возродить. Целью Максимилиана Франца было реформировать Кёльн и служить империи. Он принадлежал к младшему поколению немецких князей, которые выполняли плодотворную работу реформаторов и просветителей в самые последние годы истории империи: они строили школы и университеты, основывали лаборатории для медицинских и научных исследований, поощряли промышленность, сельское хозяйство и ремесла.

«У меня нет ни племянников, ни семьи, которым я должен помогать, ни любовниц или незаконнорожденных детей, чтобы вить для них гнездышко». Электор Максимилиан Франц разгуливал по Бонну без какой-либо свиты, одетый в потертое серое пальто. Он сократил обслуживающий персонал двора и имел простые, непринужденные отношения с городскими жителями. Георг Форстер, который был защитником Французской революции, упоминает, что в 1790 г. он видел, как электор помогал бедной женщине с тяжелой корзиной, что было, по его словам, доказательством подлинной гуманности этого человека. Электор Кёльна в полной мере обладал той «приветливостью», которая так поражала людей сначала в Рудольфе Габсбурге, в Максимилиане I и других членах эрцгерцогского дома.

«Это будет делом всей моей жизни, – пишет Максимилиан Франц в личном письме, – защищать слабых и угнетенных, и в этом я буду руководствоваться исключительно справедливостью, а не моей личной выгодой». Он провел глубокие реформы в начальном образовании и подготовке школьных учителей; в 1786 г. он основал в Бонне университет. Его политическая вера проявляется в следующем заявлении: «Я буду стараться соблюдать конституцию нашей Германской империи, от которой зависит благосостояние столь многих людей, не ожидая никаких выгод, которые могут предложить мне люди, и я всегда буду говорить на языке правды и справедливости, оставив другим язык политики». Максимилиан Франц был патриотом империи с ясным пониманием того, как обстояли дела на тот момент. И хотя он сильно оплакивал свою сестру Марию Антуанетту, он отказался рассматривать вариант вооруженного нападения на охваченную революцией Францию и выступил против любой интервенции.

Максимилиану Францу не были нужны французские эмигранты, которые были так заняты организацией контрреволюции на немецкой земле, и до самой своей смерти он яростно обличал их как безнравственных разжигателей войны, «эмигрантский сброд»; особенно гнусным он считал то, что – благодаря главным образом своим церковным связям – они использовали Германию как площадку (чем они занимаются и по сей день), чтобы осуждать Французскую революцию и зарождающуюся новую эпоху как антихристианскую и «сатанинское наступление» демократии. Максимилиан Франц отказался впустить их на свои земли. Он считал, что беглые аристократы виновны, с какой стороны на это ни смотреть: «Они либо вызвали революцию своим необузданным, корыстным и коварным поведением, либо из-за своей трусости, противоречившей их долгу, позволили революции одержать верх, сбежав за границу, чтобы выставить там себя врагами своего отечества и хвастаться этим, в то время как они должны были остаться и потратить свое имущество и отдать свою кровь ради сохранения стабильности и порядка».

Максимилиан Франц намеренно взялся за посредничество между Веной и имперскими князьями. В первые дни войны он продолжал работать над своими планами реформ дворов трех церковных электоров и предостерегал от любого вовлечения империи в войну с Французской революцией. Если война должна быть, полагал он, императору следует передать квазидиктаторские полномочия на время ее продолжения. В последний раз он покинул Бонн 3 октября 1797 г. – за несколько дней до того, как в город вошли французы. Впоследствии он с горькой иронией заметил в разговоре с австрийским послом, что дело зашло так далеко, что ему, несомненно, ничего не остается, кроме как надеть красный колпак и стать якобинцем. Самым большим оставшимся у него желанием было совершить турне по Америке. В апреле 1800 г. он перенес свою резиденцию в Вену, где и умер 27 июля 1801 г. в возрасте сорока четырех лет и был похоронен в склепе Капуцинеркирхе.

Эрнст Мориц Арндт, который не был другом ни церковного ордена, ни старого режима (дореволюционной Франции), ни Австрии, объехал все земли электората во время его оккупации французами и записал свои впечатления: «Правление Максимилиана – этого гуманного и либерального принца из Австрийского дома, по-видимому, положило начало новому течению жизни людей. Он был щедрым в своем покровительстве всех мирных занятий, заботился о молодой поросли, учащейся в университете, следовал примеру своего великого брата, восстанавливая человеческий интеллект в его священных правах, стремился вдохнуть новую жизнь в производственные предприятия, и, отбросив всю помпезность (нужную только слабым), он стоял впереди как первый гражданин своего государства. Таким образом, Кёльнский электорат был одной из счастливейших земель до тех пор, пока не разразилась война и не опустошила чудесные земли на Рейне».

Подобно многим своим предкам-императорам Максимилиан Франц был очень музыкален. Он играл на струнных инструментах, и ближе к концу жизни с особым удовольствием играл на альте, и он упражнялся в пении. В Вене он присоединялся к музыкантам в доме своего брата и помогал Иосифу решать, какие новые оперы стоит ставить. Максимилиан Франц приветствовал новое немецкое движение, представителями которого были Глюк, Гайдн, Моцарт. Его знакомство с Моцартом началось в 1775 г., когда композитор написал оперу Il re pastore («Король-пастух»), которая впервые была исполнена в Зальцбурге 23 апреля того же года в честь восемнадцатилетнего принца.

Бетховен родился и вырос в Бонне – столице Кёльнского электората. Его отец – тенор Иоганн ван Бетховен – был членом певческой капеллы. Когда Бетховен поехал в Вену учиться под руководством Гайдна, Максимилиан Франц продолжил выплачивать ему регулярное денежное содержание в размере четырехсот гульденов и заплатил ему еще пятьсот в качестве суточных. Имя Бетховена фигурирует в проекте «создания» нового электората, основанного в Мюнстере (в 1803 г. Кёльн исчез). Есть упоминание о том, что он остался в Вене без регулярного денежного содержания «в ожидании вызова». Бетховен хотел посвятить свою первую симфонию «своему» электору, но Максимилиан Франц умер, прежде чем произведение было закончено. Именно как незаконченная симфония империя перешла к своим государствам-преемникам.

«Пять тысяч лет измеряют длину полета имперского орла, летящего от храмовых башен Эриду к заходящему солнцу, к вечерним туманам, окутывающим будущее атомного века». Так выразился князь Карл Шварценберг – современный чешский историк, предки которого жили на землях Священной Римской империи. В своем произведении Adler und Drache он представляет нам дополнительные образы, которые свидетельствуют об этой преемственности: вечный император, патриархальный король Гайомарт и Адам, первый владыка созданного мира, как изображено на державе Рудольфа II, хранящейся в Праге; солнценосный император, шумерский Бог-царь, восседающий на своем свитке с печатью лицом к Оттону IV на Золотой булле; император-завоеватель Александр Великий в том виде, в каком он изображен на Сидонском саркофаге, стоящий рядом с Карлом V, как на полотне Тициана, император, который возрождает древний и священный правовой порядок после сражения с «языческими» врагами-безбожниками; Дарий Великий, победивший ложных королей, и Леопольд Великий (так Леопольда I называет придворная хроника), побеждающий Великого Турка; император-миротворец Август и его клан, стоящий перед Алтарем Мира, Франциск I Австрийский, возвращающийся домой с освободительной войны; императоры на охоте – король Бахрам, преследующий дикого вепря, и Франц Иосиф I, преследующий оленя; император плодородия фараон Скорпион, разрыхляющий мотыгой землю, император Иосиф II, идущий за плугом; император Ашшурбанипал на пиру в честь освобождения из Ниневии, Карл IV на банкете в честь собственной коронации из рукописи Золотой буллы; император Вечного Рима Август, сидящий на троне вместе с богиней Ромой, какой она изображена на gemma augustea (в настоящее время находится в Вене), Фридрих I на троне в Риме (из Золотой буллы); император, который возрождает священное имперское прошлое и законный порядок, Марк Аврелий, каким он изображен на конной статуе в Риме, его «брат» Иосиф II, каким он предстает пред нами в виде конной статуи в Вене.

Империя движется из страны в страну, одна имперская столица становится преемницей другой; императорские реликвии, империя «истинная» передаются от одного поколения следующему: «Великие цари древности несут с собой образы богов, Наполеон принимает в Ахене раку Карла Великого, даже музеи наших больших современных городов – это фрагментированные копии старых хранилищ реликвий. Особая нить преемственности связывает вместе имперские города, и нынешние жители бывшей столицы могут продолжать считать ее такой же важной и священной. Таким образом, нить тянется из Эриду в Вавилон, из Вавилона в Истакар, Белевкию и Александрию; Александрия сама является наследницей Мемфиса и Фив; новый монарх Александрии несет свои сокровища в Рим, а из Рима одна нить ведет в Константинополь, а другая – в Ахен и оттуда в Вену».

Когда Иосиф приехал в Рим, население встретило его криками «Ты дома!»: Рим был тем местом, где и должен был находиться император. Гёте в своей поездке по Италии отмечал, что значительное число римлян предпочли бы власть Иосифа, а не папы. Литургическое приветствие императору от римлян – conservet Deus – сначала прозвучало одиннадцатью веками раньше, чем Гайдн сочинил «Боже, спаси нашего императора» для Франца II – последнего императора Священной Римской империи: того самого императора Франца II, который, будучи императором Францем I Австрийским, повелел поместить имперского двуглавого орла наверху гербового щита Дунайской монархии. До 1860 г. Римская церковь продолжала возносить молитвы за императора Франца (а в свое время за Франца Иосифа) в старой форме: декрет о конгрегации обрядов, устанавливающий новые формы по соглашению от 1860 г., ссылается на канонизированного императора Генриха II как предшественника Франца Иосифа. Молитвы за императора возносили после 1815 г. даже в протестантских государственных церквях Брунсвика и Мекленбурга, а в Заре и в наши дни можно услышать древние laudes; в последний раз их пели императору Карлу на Пасху 1918 г.

Императорские символы власти не попали в руки французов. Последний римский император Франц спас их из Ахена и Нюрнберга и перевез их сначала в Регенсбург, потом в Вену, Будапешт и, наконец, в Темешвар – столицу Баната, который находился между Семиградьем и Белградом: можно почти сказать, что «империя» нашла себе прибежище у «турок». В 1801 г. императорские символы власти – rich – были привезены в место последнего упокоения империи – сокровищницу Хофбурга в Вене.

С течением веков сокровища короны постепенно превратились в реликвии. Известно, что священное копье очень давно стало считаться реликвией в узком церковном смысле. В самых старых реестрах священное копье вместе с фрагментами истинного креста имело преимущество перед имперской короной. «Имперский крест» – название, данное раке, содержащей эти фрагменты, производит более сильное впечатление, чем сама корона; это действительно самое монументальное произведение ювелирного искусства среди символов императорской власти. Торжества в честь священного копья были введены в Римской церкви папой Иннокентием VI по просьбе Карла IV; позднее был учрежден праздник в честь гвоздей с креста Христова, его праздновали во вторую пятницу после Пасхи.

Эти реликвии Священной Римской империи являются останками мирового порядка, основанного на священном доме Бога-императора на небесах и на земле, которые пережили пять тысяч лет. В наши дни люди смотрят на них так, как можно смотреть на какое-то зрелище или произведения искусства, – тем не менее когда-то они были тем, во что верили люди, и сконцентрированным проявлением спасительной силы императора. Вот они: императорская корона, священный восьмиугольник, объединяющий земной и небесный Иерусалим, увенчанный луком, который требует, чтобы земные короли должным образом служили Королю, который является императором на небесах точно так же, как и на земле; императорский меч, который всегда носили острием вверх, надпись на котором (Christus vincit – Christus regnat – Christus imperat) является эхом древней победной песни, адресованной победоносному Christus imperator в laudes, которые поют вслед за императорской коронацией, она же является и молитвой о ниспослании дальнейших побед; держава Гогенштауфенов, которая приписывает императору, держащему вложенный в его руку земной шар, качества Юпитера: в древности державу увенчивала богиня победы Ника, а в Священной Римской империи – крест. Император Оттон I однажды надел усеянную звездами мантию и тунику, отороченную колокольчиками, – часть одеяния первосвященника. На коронационном одеянии, сшитом для короля Роджера II в 1133–1134 гг., находящемся в настоящее время в сокровищнице в Вене, вышиты слова арабской песни, восхваляющей Палермо: «Здесь, где дни и ночи можно постоянно и без конца проводить в развлечениях, человека наполняют чувства уважения и преданности и стимулирующее чувство сопричастности к счастью, постоянству благоденствия и к средствам к существованию, обеспеченным любой необходимой деятельностью». Что это, если не напоминание о земном рае, созданном князем мира?

Империя создавала мир, такова была ее миссия. Это была миссия, приписываемая Оттону Великому его современниками и товарищами по оружию. Чтобы создать мир, император должен быть и должен стать князем мира; первая и последняя – такова была его функция. Il re pastore, король-пастух, князь мира – так называлась опера, которой Моцарт приветствовал эрцгерцога Максимилиана – молодого человека, который, как надеялись многие, станет императором и возродит империю. Под конец князь мира стал постепенно удаляться от поля боя в царство музыки и литературы. Князь мира у Гёльдерлина в его изумительном гимне Die Friedensfeier (найденном в Лондоне лишь после Второй мировой войны) – это мифическая фигура с чертами Наполеона и Христа. Когда Гуго фон Гофмансталь вместе с Максом Рейнхардтом основал в Зальцбурге – родном городе Моцарта – фестиваль драмы после Первой мировой войны как средство примирения народов, он обратился к тому мифическому князю мира, который витает, как дух примирения, над его произведениями и который однажды, будучи ребенком, ребенком-королем в «башне», вызвал в воображении древнейшие видения человечества. Божественное дитя – это играющий ребенок, logos pais, которого увидели древние греки играющим с земным шаром.

Мир в империи, мир благодаря империи: этот Великий Мир был целью императоров и королей, имперских князей, епископов и аббатов; к нему стремились церковные и светские княжества, когда собирались в имперском рейхстаге и вели свои буквально нескончаемые кампании. Тема мира между людьми и мира между Богом и человеком – это та точка, в которой пересекаются великие мыслители, чьи интеллектуальные и физические корни уходят глубоко в империю: Майстер Экхарт, Николай Кузанский, Лейбниц, Гёте. В них и благодаря им древние силы отступают, империя становится внутренней империей человечества, а Священная Римская церковь – невидимой церковью Святого Духа. Мы видим, как этот многосторонний процесс начинается с Иоахима Флорского и все еще работает в Канте и Гёльдерлине; ему еще предстоит завершиться.

Империя не в состоянии заявить о себе на старых полях сражений этого мира. Те, кто правил в ней, всегда не оправдывали ожидания, так как требовали мира, вместо того чтобы его давать. Вот почему – после наших катастрофических войн – мы сталкиваемся с тем, что границы почти совпадают с границами старой империи тысячу лет назад: границы Германии по рекам Эльбе и Заале во времена Оттона Великого не сильно отодвинулись от существующей границы между Федеративной Республикой Германии и Германской Демократической Республикой, которая, говоря политическим языком, относится к другому полушарию.

Год 1833 стал свидетелем последней встречи трех глав Священного союза – союза, который, как надеялись некоторые люди (дальновидные немцы, жившие в России, например мадам де Крюденер), проявит старую Священную Римскую империю в новом тройственном союзе: мирном союзе трех христианских церквей, истинной лиге наций. Эта встреча между русским царем, императором Австрии и королем Пруссии состоялась в замке Мнихово-Градиште в Северной Богемии, в часовне которого были, в конечном итоге, захоронены останки Валленштейна спустя полтора века после его смерти. Незадолго до заключения Вестфальского мира в собственном замке Валленштейна во Фридланде последний шведский командующий попросил принести стол: «Мир всегда крепче войны».

В нынешней Вене всего лишь в нескольких шагах от сокровищницы Хофбурга, где хранятся реликвии Священной Римской империи, постоянно проходят международные конгрессы и конференции, и не менее важные среди них – заседания Комиссии ООН по атомной энергии. Флаги новых и старых государств, которые совместно существуют в одном мире, вывешены в братской близости друг от друга на фасаде Хофбурга. В его залах проходят обсуждения и споры, которые кажутся «нескончаемыми», как во времена имперских рейхстагов и их преемника – Постоянного рейхстага в Регенсбурге. И рядом находятся реликвии Священной Римской империи, транслирующие всем людям свое предупреждение не улаживать конфликты такими способами, которые ведут к самоуничтожению.

Примечания

1

Тело святого Вита, покровителя саксонского королевства, было перевезено в Корвей в 837 г. Святой Вит, в честь которого Карл IV назвал собор в Праге, также стал святым-покровителем и королевства Богемия.

2

У Восточной церкви были монастыри неподалеку от Вены до XII в., когда христиане – «иезуиты XII в.» захватили Паннонию для Западной латинской церкви путем основания своих монастырей в этом регионе.

3

Оппозиционные силы в империи постоянно возвращаются к этой концепции империи и ее императора как свободно избираемой должности, особенно в более поздние века, когда при поддержке французской пропаганды и французских денег предпринимаются усилия защитить империю от притязаний Габсбургов на наследство.

4

Здесь Григорий возражал против инвеституры епископов, обладавших епископальными кольцом и посохом, светским правителем до их рукоположения архиепископом и епископами провинции, так как это подразумевало, что назначение епископа определялось его приемлемостью для правителя.

5

Первоначально император из легенды о Кифхойзере, которая была перенесена на Фридриха I в более позднее время.

6

Mansus представлял собой земельное владение, достаточно большое, чтобы содержать одну семью на полученную с него продукцию.

7

В эпоху барокко и даже раньше крупные монастыри, которые могли похвастаться императорским салоном или императорскими апартаментами, устраивали театральные и музыкальные представления для посещающих их императорских высочеств в ознаменование гармонии, царившей между Богом на небесах и его представителем на земле.

8

Императорские хартии регулярно издавались от имени Троицы как покровительницы и защитницы империи; сравните Троицкие колонны в имперском барокко и использование слова «Троица» как кодового названия атомной бомбы.

9

Teutonicus furor – западнолатинское название воинственных наклонностей германцев – здесь используется для обозначения того, что они отшатнулись от эмиссаров Антихриста.

10

Сантьяго-де-Компостела был одним из крупных центров паломничества в западном христианском мире и был связан с культом Карла Великого как императора-крестоносца на праздничной мессе в соборе Святого Марка. Император в своей церковной роли ostiarius (привратник – лат.).

11

Это единственное немецкое слово, которое появляется в «Божественной комедии» Данте.

12

Перевод А.Т. Хатто.

13

Это средневековый вариант слова «рейх».

14

В этом случае австрийский кинорежиссер Г.В. Пабст передумал, и этот интересный проект закончился ничем.

15

Перевод Х.Ф. Кэри.

16

В годы гитлеровского режима Пфицнер стал бургомистром Праги, а позднее был публично казнен чехами.

17

Такая ситуация, при которой правитель и его наследник вопиюще контрастируют друг с другом, в последний раз касалась императора Франца Иосифа и кронпринца Рудольфа (Шёнбрунн и Бельведер).

18

Этот мир пробирающих до костей удовольствий имеет современного потомка (через барокко, играющее на смеси страха и удовольствия) в виде Венского Пратера с прогулками по гротам и популярными механическими аттракционами.

19

Другой французский король Карл VIII сумел лишить Максимилиана предполагаемой невесты в лице Анны – богатой наследницы Бретани. И хотя брак был уже отпразднован по доверенности и сам Карл был уже помолвлен с дочерью Максимилиана Маргаритой, Карл заставил Анну стать его женой. Талантливую Маргариту (будущую правительницу Нидерландов) Карл содержал под стражей, намереваясь жениться на ней где-нибудь в удобном месте во Франции. Она написала своему отцу, что полна решимости вырваться из этой отвратительной ситуации, даже если ей придется бежать из Парижа в одной ночной рубашке.

20

Австразия была центральной частью империи Каролингов, располагаясь между реками Рейн и Мёз.

21

Существует параллель в русской истории. Во времена Ивана «Владыки страха Божьего» (Грозный – это неправильный перевод) происхождение правящего дома Рюрика было прослежено сначала до Пруса (отсюда «Пруссия») – брата императора Августа, а от него до Александра Великого, Навуходоносора и Ноя.

22

Фламандские и итальянские города в период своего культурного и экономического расцвета были фактически независимыми государствами.

23

Неаннексированные города – это такие города, которые остались в прямой зависимости от империи и не имели правителя в непосредственной близости.

24

Эрцгерцог Франц Фердинанд начал планировать свой мавзолей в Артштеттене неподалеку от Мелька в 1910 г., за четыре года до его убийства в Сараево.

25

Астрология и астрономия продолжали быть связанными друг с другом еще долгое время после времен Кеплера.

26

С этой точкой зрения не согласен Петер Рассов в своей книге «Karl V. Der letzte Kaiser des Mittelalters», Гёттинген, 1957.

27

В 1945 г., когда папская власть неуверенно нащупывала себе дорогу к взаимопониманию с западными демократиями, на папской марке, выпущенной в ознаменование четырехсотой годовщины открытия Трентского церковного собора, была изображена голова Карла V. Это запоздалое «искупление» можно сравнить с папской энцикликой в память Данте в 1921 г.

28

Ницше на самом деле обвиняет Лютера в уничтожении этого католицизма путем варварского возврата к Средним векам.

29

Игнатий Лойола поощрял испанских евреев приезжать в Рим и принимал их в свой орден.

30

В 1518 г. он пишет: «Они превращают французов в немцев» и снова: «Теперь они превращают Фландрию в Германию». Параллель с 1914 и 1940 гг. неопровержима.

31

Этот факт упоминается, например, в письме Дантискуса королю Польши, датированном 19 мая 1531 г.

32

По условиям Шамборского мира (1552) Франция получила имперское наместничество над имперскими городами Метц, Тул – Туль, Виртен – Верден, Камерих – Камбре, которые с той поры фигурируют в военных анналах под их французскими названиями.

33

План реформирования империи Карла был благожелательно изучен в наши дни Мартти Саломиесом – сыном финского лютеранского епископа.

34

Полагаясь на авторитет Ветхого Завета, Шампьер ранее заметил, что должность короля древнее должности императора. Императоры появлялись в результате избрания людьми, а королевский титул был наследным, то есть королей создавал Бог.

35

Более того, Фердинанд в годы своей юности в Испании находился под постоянным влиянием Хуана де Паломара, который встречался с богемскими гуситами в Праге и на Базельском соборе, а также кардинала Хуана де Торквемады.

36

Филипп установил восьмичасовой рабочий день для рабочих, занятых на строительстве фортификационных сооружений и фабриках.

37

Сёрен Кьеркегор, над которым доминировал его отец, восхищался этим Авраамом, который был готов принести своего сына в жертву Богу. Унамуно восхищался Кьеркегором, выучил ради него датский язык и в качестве испанского поклонника Кьеркегора ввел «экзистенциализм» в лексикон современной европейской литературы.

38

Один лишь пример приблизительно из 1580 г. – испанских лошадей экспортировали и на Кюсю, Япония, и в Липиццу, Австрия; и там и там эта порода процветает и по сей день.

39

Барокко объединяет искусство умирания – ars moriendi, искусство жизни – ars vivendi и искусство любви – ars amandi.

40

Им было разрешено продавать свои товары и движимое имущество, но они должны были покупать для себя индульгенцию (амнистию) и отдавать определенный процент от выручки, чтобы расплатиться по своим счетам с государством. Страдания богемских изгоев и их широкое расселение способствовали в XIX и начале XX в. росту антигабсбургских настроений в Париже, Санкт-Петербурге, Лондоне и Америке.

41

Их уравновешивают распространяемые поляками после Второй мировой войны карты полей сражений по всей Европе, на которых в наши дни отдали свои жизни польские солдаты, воюя за свободу других стран.

42

План похода на Вену объединенной немецко-богемской армии провалился.

43

В Праге утракистский Карлов университет был слит c иезуитским университетом и стал университетом Карла-Фердинанда; в 1620 г. архиепископ Маркус Ситтикус фон Гогенэмс основал университет в Зальцбурге, в то время как епископ Петер Пазмань проявлял аналогичную активность в Венгрии.

44

Кристиан Датский владел герцогством Гольштейнским, которое входило в состав империи.

45

В XIX и начале XX в. общества Густава Адольфа, названные в честь этого героя протестантизма, ставили своей целью возвращение к прежним религиозным взглядам католической Германии и Австрии и возврат территорий, отнятых у протестантов Контрреформацией.

46

Трилогия драм Шиллера о Валленштейне, сочиненных в последние годы заката империи, прославляет мятежников. Эта поддержка бунтовщиков – заметная черта немецкой литературы начиная со Средних веков: Herzog Ernst и Wilhelm Tell.

47

Когда шестилетний испанский принц Бальтазар Карлос узнал в 1635 г. о рождении эрцгерцогини Марии Анны, он самодовольно прокомментировал эту хорошую новость в том смысле, что королева Венгрии родила ему жену.

48

В XIX в. на планы таких русских реформаторов, как Муравьев, по превращению Сибири в Новую Россию влияли аналогичные мотивы.

49

Неправильно обвинять Лейбница в том, что он являлся создателем системы; он оставляет все «открытым», его гипотезы – это модели, демонстрация возможностей.

50

В середине XVIII в. фигура Марии Терезии с имперской короной, тиарой и скипетром в монастырской церкви Бирнау на Боденском озере у города Констанц служила символом Европы.

51

В 1707 г. Петр Великий предложил ему польскую корону, но Евгений предпочел остаться на императорской службе.

52

Поражение Австрии при Кёниггреце и ее принудительное отделение от империи были прямыми последствиями утраты Силезии, которая во Второй мировой войне по-прежнему поставляла Германии лучшие войска.

53

Фердинанд II называл Богоматерь своим «архистратегом»; Пресвятая Богородица Столпа до сих пор является полководцем армии Испании.

54

Роман Йохена Клеппера «Der Vater» – сам он был пруссаком, который при власти Гитлера совершил самоубийство, – рисует незабываемый портрет отца Фридриха Великого.

55

Утверждалось, что Мария Терезия написала раболепное письмо мадам де Помпадур в период reversement des alliances. По всей вероятности, это письмо было подделкой, инспирированной самим Фридрихом. В 1915 г. Томас Манн, который тогда исповедовал ультрапрусские и шовинистические взгляды, процитировал его, высказываясь против Марии Терезии, считая доказательством того, что «создательница комиссии по целомудрию, благочестивая и верная жена» была лицемеркой.

Content

Фридрих Хеер
Священная Римская империя
История союза европейских государств от зарождения до распада

Глава 1 Sacrum Romanum Imperium

Глава 2 Империя Карла Великого

Глава 3 Империя Оттонов

Глава 4 Салическая империя

Глава 5 Sacrum Imperium: империя и имперская идеология при Гогенштауфенах

Глава 6 Габсбурги, Люксембурги, Виттельсбахи: империя в 1273–1438 гг

Глава 7 Возвышение дома Габсбургов (1438–1519)

Глава 8 Империя, над которой никогда не заходит солнце

Глава 9 Ось Мадрид – Вена

Глава 10 От великой войны к великому миру

Глава 11 Империя в эпоху барокко (1657–1740)

Глава 12 Мария Терезия и Иосиф II

Глава 13 Незаконченная симфония

Примечания