В. В. КОЛОМИНОВ, М. Ш. ФАЙНШТЕИН

ХРАМ МУЗ СЛОВЕСНЫХ

(Из истории Российской Академии)

*

Ответственный редактор:

А. С. МЫЛЬНИКОВ

Рецензенты:

Г. Н. МОИСЕЕВА и А. Н. ЦАМУТАЛИ

© Издательство «Наука», 1986 г.

ВВЕДЕНИЕ

Дождливый полдень 21 октября 1783 г. У главного подъезда Петербургской Академии наук царило необычайное оживление. Одна за другой подъезжали кареты, из которых выходили гости. Имена многих из них были хорошо известны жителям столицы — поэт Г. Р. Державин, драматург Д. И. Фонвизин, дипломат А. А. Безбородко, академики И. И. Лепехин, Н. Я. Озерецковский, другие представители отечественной науки, культуры и государственные деятели.

В конференц-зале Академии к присутствовавшим обратилась статс-дама Е. Р. Дашкова. Она зачитала правительственный указ о создании нового научного учреждения — Российской Академии, в задачу которой входило изучение русского литературного языка, разработка грамматики и словарей, «так как ему (языку. — Авт.) не доставало предписанных правил, постоянного определения речениям и непременного словам знаменования» [80, вып. 1, с. 50].

Последняя четверть XVIII столетия характеризуется небывалым подъемом русской национальной культуры. Возрастает общественное значение отечественной литературы, расширяется круг ее читателей, появляются имена новых писателей. Если в первой половине XVIII в. литературным трудом в России занимались немногие, то в «Опыте исторического словаря о российских писателях» Н. И. Новикова (1772) приведены сведения уже о 250 литераторах.

В Словаре собраны материалы о писателях, принадлежавших к различным классам и общественным слоям — от крепостных и разночинцев до вельмож и императрицы. Наряду с известными именами — А. П. Сумарокова, Я. Б. Княжнина, М. М. Щербатова и других — здесь можно узнать о литературном творчестве старшего наборщика одной из столичных типографий Ивана Рудакова, который «сочинял разные весьма изрядные стихотворения, а по большей части сатирические», или же об Иване Голеневском, певчем, написавшем несколько од и песен [56, с. 96]. Понимая все возрастающее общественное значение русской литературы и пытаясь направить ее в русло официального просветительства, Екатерина II поощряла писателей, восхвалявших ее деяния, допускала обличение нравственных пороков людей, запретив критику породивших их социальных причин.

В эпоху русского Просвещения расширяется жанровость отечественной литературы, которая, по меткому определению Д. Д. Благого, становится «гигантской коллективной творческой лабораторией» [9, с. 10]. В этот период создаются комедии Д. И. Фонвизина, сатирические журналы Н. И. Новикова и И. А. Крылова, совершенствуется поэтическое творчество Г. Р. Державина, Я. Б. Княжнина. «Набатом революции» прозвучало публицистическое произведение А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву».

Екатерина II, последовательно проводя в первый период своего царствования политику «просвещенного абсолютизма», заигрывая с Вольтером и Дидро, возводившими ей «алтари в Европе», вынуждена была поддерживать развитие в России просвещения, науки, искусства и литературы. В последней четверти XVIII в. при финансовой поддержке правительства разворачиваются градостроительные работы, расширяется Академия художеств. Учреждается ряд ученых обществ, таких, например, как Вольное экономическое общество (1765). Правительственный указ о вольных типографиях способствовал оживлению периодической печати.

В этот период появляются новые журналы, расширяется география распространения печатных изданий. Развивается национальная театральная и музыкальная культура. Организуется первый в России государственный музей изобразительных искусств — Эрмитаж. Реформа управления Петербургской Академией наук способствовала оживлению научной деятельности этого учреждения.

Однако все начинания правительства Екатерины II в области культуры, «при всем их прогрессивном значении, были направлены не к подрыву существующих социальных отношений, а к их укреплению — они не выходили за рамки феодальных отношений ни субъективно, по мысли законодательницы, ни объективно, по их значению» [88, с. 50].

Российская Академия оставила заметный след в развитии национальной русской культуры. Более чем полувековая деятельность Академии дает возможность проследить ход становления русского языкознания в конце XVIII и первых четырех десятилетий XIX в.

Историки отечественной культуры в большинстве своем исследовали деятельность Российской Академии в первый период ее существования. Причем успехи на первом этапе работы связывались в основном с именем Е. Р. Дашковой. В дальнейшем труды Академии рассматривались сквозь призму разразившейся в первые два десятилетия XIX в, борьбы между архаистами и новаторами, по разному подходившими к проблемам дальнейшего развития русского языка. Ряд исследователей, занимаясь анализом исключительно языковедческих работ Академии, не учитывали устав научного учреждения, где наряду с исследованиями в области родного языка предусматривались работы по изучению памятников отечественной истории.

Предлагаемая читателям работа построена на широко привлекаемом рукописном материале, выявленном авторами в архивохранилищах Ленинграда и Москвы. Это позволило лучше осветить многие забытые ныне страницы истории Российской Академии.

Академия уделяла значительное внимание исследованиям в области отечественного и славянского языкознания, переводила труды древних историков, издавала сочинения русских и зарубежных классиков, а также поощряла творческую деятельность молодых авторов. Изучение архивных и других материалов позволило прийти к заключению, что Российская Академия способствовала также популяризации географических знаний в стране. Издавая произведения классиков русской литературы, она воспитывала у современников любовь к родному языку, отечественной истории и культуре. Активными были и международные связи Академии.

Таким образом, деятельность Российской Академии, прежде чем она была присоединена к Петербургской Академии наук в качестве ее II Отделения, позволяет судить не только о состоянии науки о языке на протяжении более чем полустолетия, но также освещает некоторые стороны общественно-политического движения в России конца XVIII и первых четырех десятилетий XIX в.

Среди веселия Российского Парнаса,

Когда любимцам Муз сожижден новый храм,

Отколе тщеньем их и сплою их гласа

Польется точный смысл реченьям и словам,

И где со временем язык обогащенный

Отринет слов чужих несвойственную смесь…

М. В. Сушкова (Стансы на основание Российской Академии, 1783)

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ

Реформы Петра I дали толчок бурному росту культуры и науки в России. Выдающиеся научные открытия 30-40-х гг. XVIII столетия пополнили словарный состав русского языка значительным количеством профессионально-технических терминов. Новые научные, технические, политические, бытовые понятия требовали новых слов и способов выражения. Самый простой путь решения — заимствование иностранных слов. В начале XVIII в. этим чрезвычайно злоупотребляли. Рост национального самосознания в русском обществе выявил необходимость «стилистической регламентации литературного языка на чисто русских национальных основах» [15, с. 197].

Процесс совершенствования русского языка в XVIII в. был длительным и непростым. Филологическим исследованиям Российской Академии предшествовала кропотливая работа отечественных филологов 30-х—70-х гг. Лишь проследив преемственную связь Академии с ее предшественниками, мы по достоинству можем оценить вклад этого научного учреждения в историю развития русского языка и национальной культуры в целом. «Весь дух марксизма, — подчеркивал В. И. Ленин, — вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь (а) исторически; (0) лишь в связи с другими; (у) лишь в связи с конкретным опытом истории» [1, с. 329].

В истории развития языковой культуры каждого народа поворотным моментом считается появление собственных нормативных грамматик родного языка. К решению этой проблемы с разных позиций подходили предшественники М. В. Ломоносова — В. К. Тредиаковский, В. Н. Татищев, В. Е. Адодуров. Грамматика Адодурова, носившая название «Первые основания российского языка», свидетельствует о том, что ее автор «выступает как основной предшественник Ломоносова в деле кодификации русского литературного языка» [87, с. 87].

Один из ярких представителей «ученой дружины» — В. Н. Татищев — неоднократно высказывал беспокойство за судьбу родного языка. Так, в своем сочинении «Разговор двух приятелей о пользе науки и училищ» Татищев писал: «.. безрассудное же употребление, то есть примешивание иноязычных слов в свой язык вредительно». По мнению ученого, «чтобы научиться правильно, порядочно и внятно говорить и писать… полезно учить и своего языка грамматику» [81, с. 91].

Обращаясь к наследию предшественников, мы можем говорить об особом периоде в развитии языкознания — доломоносовском. Период этот связан непосредственно с идеологией петровской эпохи. В области языка ей характерны радикальность программы, размежевание сферы влияния церковнославянского и живого русского языков. Доломоносовские опыты по созданию русской грамматики в некоторой степени подготовили почву для появления грамматики Ломоносова.

Известно, что разработанная в 1731 г. грамматика Адодурова не получила широкого распространения, однако идеи, заложенные в ней, имели дальнейшее развитие. Свидетельство тому — беглые упоминания М. В. Ломоносова об орфографических правилах, с которыми он познакомился в типографии Академии наук. Автором правил, разработанных в 1733 г. на базе «Первых оснований российского языка», был все тот же Адодуров. Правда, эти правила не снимали проблемы разработки грамматики. Вот почему в первое десятилетие существования Академии наук и был создан при ней орган, концентрирующий и направляющий работу в области отечественного языкознания, и только изучив ее, мы сможем объективно оценить вклад Российской Академии в развитие филологической науки у нас в стране.

Прямым предшественником Российской Академии стало Российское собрание, вошедшее в систему научных органов Петербургской Академии наук. Учрежденное 14 марта 1735 г. Собрание явилось первым научным коллективом филологов-русистов. Задачи, поставленные Российскому собранию президентом Петербургской Академии наук И. Корфом, сводились к следующему:

«Академии наук переводчиком сходиться в Академию два раза в неделю, а именно: в среду и субботу, поутру и после обеда, и иметь между собою конференцию, снося и прочитывая все, кто что перевел, и иметь тщание в исправлении российского языка в случающихся переводах. Чего ради в оных конференциях присутствовать секретарю Тредиаковскому, адъюнкту Адодурову и ректору немецкого класса Ивановичу, а о тех конференциях журнал содержать Тауберту и всегда в понедельники оный предлагать его превосходительству господину камергеру» [50, с. 633].

Итак, первый коллектив ученых — членов общества был невелик. Кроме перечисленных выше ученых, в состав Российского собрания вводились три переводчика: Ильинский, Горлицкий и Толмачев, которые давали оценку качеству предложенных на рассмотрение Собрания переводных произведений.

Вновь созданному органу Петербургской Академии наук была предписана довольно скромная функция — исправление русского языка при переводах. Но уже в речи, произнесенной Тредиаковским на первом же заседании Российского собрания, были сформулированы более крупные задачи: «Не о едином тут чистом переводе степенных старых и новых авторов дело идет…, но и о грамматике доброй и исправной; но и о риторике и стихотворной науке, что через меру утрудить вас может» [84, с. 6]. Тредиаковский подчеркивал и то, что Сизифов труд членов Российского собрания получит признание русского народа.

Программа Российского собрания предусматривала разработку словаря, грамматики, правил красноречия и стихосложения. Но под силу ли маленькому коллективу ученых столь значительный объем работ? «Чувствуя сие столь тяжкое бремя и видя в Собрании нашем толь малое нас число, сомневаюсь…, что через нас одних только дело могло совершиться», — говорил Тредиаковский [там же, с. 7]. И здесь слышится упрек в адрес администрации Академии наук, требование расширить штат Российского собрания. Ведь создав новый научный орган в Академии, И. Корф преследовал утилитарные цели — издание переводов зарубежных авторов. Тредиаковский же видел в Российском собрании нечто большее — организацию, призванную решать кардинальные проблемы изучения русского языка. Разность взглядов на поставленную задачу и явилась причиной подрыва интереса первых русских филологов к деятельности Российского собрания.

Документальные материалы, дающие представление о работах Российского собрания, не сохранились. Два факта, почерпнутые из архивных и литературных источников, уже могут охарактеризовать его работу по сбору исходных материалов для толкового словаря. Речь идет о печатнике А. И. Богданове, который по заданию Российского собрания собирал лексический материал не только путем опроса «мастеровых людей, но и посредством выборки из книг» [35, с. 122]. Словаря Российское собрание не создало, однако Богданов, по свидетельству Ломоносова, уже в 1750 г. собрал «больше 60 000 российских чистых речений» [45, т. 9, с. 624]. Рукописное собрание слов Богданова впоследствии широко использовалось при составлении «Словаря Академии Российской». В заслугу Российскому собранию можно поставить и попытку упростить русскую азбуку: были изъяты славянские буквы — зело, ук, от, фита, ижица.

Создание Российского собрания способствовало тому, что к концу 30-х гг. академические переводы стали более совершенными. В целом Российское собрание по ряду объективных причин не справилось с поставленными задачами. Ведь царствование Анны Ивановны, обернувшееся ненавистной всей России бироновщиной, не могло способствовать развитию отечественного языкознания. Состав членов Российского собрания, занимавших в Академии наук второстепенное положение, свидетельствует о том, что деятельности общества тоже придавали второстепенное значение. И как следствие — прозябание. Бироновщина закрыла путь в науку русским. «Крупные ученые-академики были тогда еще исключительно иностранцы» [47, с. 104]. В 1743 г. Российское собрание было заменено Переводческим департаментом.

Одним из поворотных этапов в развитии отечественного языкознания стала «Российская грамматика» (1757) Ломоносова. Этот труд свидетельствовал не только о блистательной одаренности ее автора: он продемонстрировал высокий уровень мыслительной зрелости русского народа, из среды которого вышел Ломоносов.

Свод правил русского языка, созданный гениальным ученым, был крайне необходим. В середине XVIII в. усложнились государственные, общественные, хозяйственные, военные, научные и литературные нужды огромной страны. Требовалась полная мобилизация всех накопленных народом словарных богатств.

Грамматика Ломоносова стала именно таким подлинно научным языковедческим трудом, отвечающим требованиям времени, содействующим внедрению науки и литературы в русский быт. Она — знаменательное событие не только в истории отечественного языкознания, но и в истории русской культуры. «Хотя природное значение языка много может, — писал М. В. Ломоносов, — однако грамматика показывает путь доброй натуре» [45, т. 7, с. 436].

После смерти Ломоносова Академия наук некоторое время почти полностью прекратила заниматься вопросами отечественного языкознания. Борьбу за чистоту и самобытность русского языка продолжила периодическая печать.

Лишь в 1771 г., с образованием Вольного Российского собрания, при Московском университете была сделана попытка изучения русского языка на научной основе. В предуведомлении первой части «Опыта трудов Вольного Российского собрания» — печатном органе общества — говорилось, что оно создано «для исправления и обогащения российского языка через издание переводов стихами и прозой» [112, ч. 1, с. 10]. Первостепенной задачей Вольного Российского собрания явилась разработка словаря русского языка.

Членами Вольного собрания стали видные профессора Московского университета, литераторы и некоторые общественные деятели. Среди активно работающих были А. А. Нартов, Е. Р. Дашкова, юрист С. Р. Десниц-кий, математик и философ М. И. Аничков. Председателем Вольного собрания стал И. И. Мелиссино, секретарем — профессор красноречия Московского университета А. А. Барсов.

Но практика научной деятельности добровольных объединений любителей родного языка и литературы была малоэффективна. К этому заключению пришла Е. Р. Дашкова, когда писала: «…учреждение таковых добровольных обществ… по недостатку средств или по несогласию членов, никогда существовать не могли» [28, с. 198].

За 12 лет существования Вольное Российское собрание выпустило в свет шесть томов своих «Опытов трудов», причем последние два тома содержали главным образом исторические и стихотворные произведения. К концу своей деятельности (1783 г.) Вольное собрание от проблем изучения родного языка перешло к просветительной деятельности. Основанная в 1783 г. Российская Академия была преемницей как Российского собрания, так и Вольного и продолжила дальнейшие работы в языкознании.

НА ПЕРВОМ ЭТАПЕ

ПРЕЗИДЕНТ Е. Р. ДАШКОВА

ЕЕ «НАЧЕРТАНИЕ»

Широко известны и почитаемы у нас выдающиеся ученые, прославившие Родину. Меньше мы знаем имена людей, которые в сложнейшей и длительной борьбе с рутиной и бюрократизмом, царившими практически во всех сферах общественной жизни дореволюционной России, показали себя блистательными организаторами отечественной науки. Одним из таких замечательных деятелей была Екатерина Романовна Дашкова. Недюжинный ум, образованность, неистощимая энергия и одаренность, именно эти качества Дашковой имел в виду А. И. Герцен, когда писал: «Какая женщина! Какое сильное и богатое существование!» [23, т. 12, с. 422].

Действительно, едва ли можно найти в истории дореволюционной России женщину, которая бы в 18 лет принимала участие в антиправительственном заговоре, в 38 лет возглавила два научных учреждения России — Петербургскую Академию наук и Российскую Академию. Всем, что поставило Дашкову в ряд с крупнейшими деятелями периода «просвещенного абсолютизма», она обязана прежде всего своему характеру, энергии и решительности.

Е. Р. Дашкова (урожденная Воронцова) родилась 17 марта 1744 г. В раннем возрасте она была взята на воспитание в семью дяди, канцлера М. И. Воронцова. Для своего времени Дашкова получила хорошее образование. Будучи активной сторонницей политики «просвещенного абсолютизма», Дашкова изучила произведения французских просветителей — Вольтера, Монтескье, Бейля и Буало. В своих воспоминаниях Дашкова пишет: «Никогда драгоценное ожерелье не доставляло мне большее наслаждение, чем книга» [28, с. 7]. Собственная библиотека Дашковой насчитывала 900 томов. Любознательная девушка пользовалась также книгами из библиотек столичных вельмож и высших государственных чиновников. С юных лет Дашкова общалась с видными деятелями России, иностранными дипломатами, которые посещали дом канцлера Воронцова.

Значительным событием в жизни Дашковой стало ее знакомство с будущей императрицей Екатериной II. В своих «Записках» Дашкова писала, что Екатерина оказала столь большое влияние на всю ее жизнь и вознесла ее на такой пьедестал, о котором она никогда не смела и мечтать.

Анализ «Записок» Дашковой дает основание сделать вывод о том, что она умеет, рассказывая о событиях, непосредственно ее не затрагивающих, сообщать весьма ценные сведения, найти существенное, выдвинуть главное, правильно оценить обстановку и людей, хотя и ставит она себя «центром всех совершающихся на ее глазах событий, были ли эти события крупные или второстепенные — княгине безразлично» [там же, с. 5]. До настоящего времени, например, не выявлена доподлинно степень участия Екатерины Дашковой в дворцовом перевороте 28 июня 1762 г. (сама Дашкова называет себя чуть ли не основным действующим лицом в этих событиях). Вместе с тем очевидцы переворота, а также переписка Екатерины II со своими корреспондентами в первые дни после прихода ее к власти, дают основание заключить, что роль Дашковой сводилась лишь к обработке дворцовых кругов на последнем этапе подготовки заговора. Надо сказать, что Дашкова, не без помощи Н. И. Панина, успешно справилась с поставленной задачей, за что получила в награду 24 000 р. и орден «Святая Екатерина», а также звание статс-дамы.

На процесс формирования личности Дашковой большое влияние оказали, помимо просветительской философии, и ее путешествия за границу. В общей сложности за рубежом она провела восемь лет — с 1769-го по 1771-й и с 1776-го по 1782 г.

Дашкова во время путешествий посетила многие европейские государства, в том числе Англию, Германию, Францию. Везде ее интересовали люди и политика, литература и искусство. Она встречалась с государственными деятелями, учеными, философами-просветителями. Круг интересов Дашковой за границей обширен. Она знакомится с работой ткацких фабрик Лиона и слушает ораторов в парламенте Шотландии, изучает подготовку офицерских кадров в английских военных училищах и план размещения Ливорнской инфекционной больницы. Дашкова много читает, пользуясь публичными и монастырскими библиотеками, причем знакомство с книгами систематизировано «в хронологическом порядке и по предметам чтения».

В беседах с Дидро и Вольтером Дашкова показывает одновременно и самостоятельность суждений, и их политическую ограниченностей даже реакционность. Так, в беседе с Дидро, касаясь темы освобождения крестьянства от крепостной зависимости, она берет на вооружение лозунг — «свобода через просвещение» и пытается доказать невозможность ликвидации крепостного права в России. Она сравнивает неграмотного русского крестьянина со слепцом, который под крылышком помещика «беспечно ел, спал спокойно, слушал пение птиц и иногда сам пел с ними» [28, с. 102]. Когда же, по ее словам, врач возвращает зрение больному, от этого он становится «страшно несчастен, не спит, не ест и не поет больше, его пугают неведомые доселе волны, в конце концов он умирает во цвете лет от страха и отчаяния» [там же, с. 103]. Таким образом, крепостное право, по мнению Дашковой, есть не что иное, как беспечная, праздная жизнь российского крестьянства. Примером же того, как философские рассуждения Дашковой о положении крепостных сочетаются или расходятся с практическими делами и поступками, может служить и такой факт. Во время пребывания Дашковой за границей ее дочь продала из Новгородского имения 100 душ. Узнав об этом, Дашкова рассердилась, выслала покупателю 4000 р., а с крестьян собрала уплаченную сумму. Затем старосте деревни был отдан приказ: «Деньги 4000 рублей, кои Вы для выкупа внесли, разложите на всех кротовских крестьян поровну» [58, с. 57]. Таким образом, каждый крестьянин деревни Кротово должен был внести значительную для того времени сумму. И еще пример, как свидетельствует В. В. Огарков: «за вывозимых из своей вотчины, девок» княгиня приказывала присылать по 100 рублей с каждой» [58, с. 58].

В беседе с Дидро Дашкова рисует и свой идеал взаимоотношений самодержца и русского дворянства: «Если бы самодержец разбил бы звенья, приковывающие помещиков к воле самодержавных государей, я бы с радостью и хотя бы кровью подписалась бы под этой мерой» [28, с. 102], т. е. она отстаивает идею ограничения власти самодержца.

Как женщину умную, образованную и деятельную характеризуют Дашкову ее современники. Приведем некоторые высказывания.

Дидро: «Княгиня любит искусство, знает потребности своего отечества. Опа коротко знакома с настоящим его управлением, откровенно говорит о хороших качествах и недостатках чиновников и метко судит о выгодах или невыгодах новых учреждений. Она обладает проницательностью, хладнокровием, здравым умом» [цит. по: 33, с. 406].

Французский посланник граф Сегюр: «Дашкова по случайной прихотливой ошибке природы родилась женщиной» [цит. по: 58, с. 58].

Английский посланник Джордж Макартней: «Эта женщина обладает редкой силой ума, смелостью., превосходящей храбрость любого мужчины, энергией, способной предпринимать задачи самые невозможные» [цит. по: 80, вып. 1, с. 29].

Сама императрица ценила в Дашковой большой ум.

Ко времени возвращения Дашковой из многолетнего путешествия крайнего напряжения достигло положение дел в Петербургской Академии наук. Ее директор С. Г. Домашнев (штат директора был введен в 1766 г. для практического руководства делами научного учреждения; должность президента не была при этом упразднена, им оставался граф К. Г. Разумовский) привел «научную и учебную жизнь Академии к полному развалу» [34, т. 1, с. 321]. В истории Академии произошло невиданное ранее событие: академики открыто заявили о своем нежелании подчиняться Домашневу. В результате двухмесячного расследования Домашнев был отстранен от должности.

24 января 1783 г. директором Петербургской Академии наук была назначена Е. Р. Дашкова. С присущей ей энергией она принялась за восстановление нормальной работы в высшем научном учреждении страны. За двенадцать лет деятельности на посту директора Дашкова выполнила разработанную ею же программу, предусматривающую стимулирование научной деятельности ученых.

Ко времени вступления Дашковой в должность директора Петербургской Академии наук не выпускалось ни одного академического журнала. Последний, носивший название «Академические известия», в результате борьбы академиков с Домашневым был в 1784 г. закрыт.

Новый директор предпринимает издание журнала «Собеседник любителей российского слова», первая книжка которого вышла в свет в мае 1783 г.

К сотрудничеству в «Собеседнике» Дашкова сумела привлечь всех наиболее выдающихся писателей своего времени. В журнале сотрудничали: Державин, Фонвизин, Херасков, Капнист, Княжнин и другие. Заметим, что большая часть произведений, помещенных в «Собеседнике», печаталась без подписи автора или же под псевдонимом. Отчасти это было связано с тем, что в XVIII в. литературный труд в основе своей еще не являлся профессией большинства пишущих. Многие писатели, служа в государственных учреждениях, опасались своим литературным творчеством повредить делам служебным. В одном из писем к императрице Дашкова писала, что высокопоставленные чиновники «мешают писателям…, сочтут себе более чем когда-либо в праве преследовать всех осмеливающихся высказать ум и любовь к литературе». Справедливость слов Дашковой подтверждалась неоднократно. Например, поэтическое творчество Державина явилось причиной его ухода со службы у генерал-прокурора Вяземского, который каждого провинившегося чиновника называл не иначе как стихотворцем или живописцем и был совершенно уверен, что «стихотворцы не способны ни к какому делу» [29, т. 6, с. 555].

Публикация в журнале литературных произведений без подписи автора или под псевдонимом имела свое преимущество, которое выражалось в том, что автор более свободно мог писать то, что думал и пережил. Для того чтобы придать большую значимость журналу, Дашкова сумела привлечь к участию в его работе Екатерину II. Начиная со второй книжки «Собеседника» императрица стала печатать свои «Были и небылицы» — шуточные заметки о нравах русского общества.

Дашкова понимала, что творческий рост русских писателей немыслим без литературной критики. Уже в первой книжке «Собеседника» издатель помещает заметку с просьбой присылать в журнал критические статьи на публикуемые произведения. Во втором и последующих номерах журнала стала появляться критика не только литературных произведений, помещенных в «Собеседнике», но и нравов, бытующих в русском обществе конца XVIII столетия.

В этой связи наибольший интерес представляют «Вопросы» Д. И. Фонвизина. Посылая их в «Собеседник», он писал: «Издатели оного не боятся отверзать двери истине, почему и беру вольность представлять им для напечатания несколько вопросов, могущих возбудить в умных честных людях особливое внимание» [120, ч. 3, с. 161]. «Вопросы» характеризуют Фонвизина как человека смелого, вскрывающего пороки, присущие самодержавию. Императрица сама ответила на «Вопросы», но ответы были поверхностны и свидетельствовали о ее нежелании прислушиваться к общественному мнению и в данном случае к мнению одного из образованнейших людей конца XVIII в.

В «Собеседнике» широко была представлена русская поэзия. За небольшим исключением, поэтические публикации журнала проникнуты верноподданническими чувствами, интерес представляет лишь ода «Фелица» Г. Р. Державина. Поэт, наряду с традиционным восхвалением деяний императрицы, дает сатирическую характеристику царским вельможам А. Г. Орлову, Л. К. Нарышкину, А. А. Вяземскому.

В этом же издании публикует свои сочинения и Дашкова — такие, как «Сокращение катехизиса честного человека», «О истинном благополучии», «Искреннее сожаление об участи издателей, Собеседника», «Вечеринка», «Картина моей родни», «Послание к слову «Так» и др. Говоря об общественном значении литературного творчества Дашковой, революционный демократ Н. А. Добролюбов писал: «…ее статьи сильно вооружаются против того, что вообще есть низкого, гадкого в человеке — против двоедушия, ханжества, суетности, фанфаронства, обмана, презрения к человечеству» [31, т. 1, с. 60].

«Собеседник любителей российского слова», как и большинство журналов того времени, был недолговечным и просуществовал лишь полтора года.

В 1786 г. при Академии наук (также по настоянию Дашковой) стал выходить новый журнал, получивший название «Российский театр, или полное собрание всех российских театральных сочинений». «Российский театр» был своего рода сборником драматических произведений, где наряду с известными драматургами — Княжниным, Херасковым, Сумароковым — сотрудничала и Дашкова. В журнале печатались произведения и молодых авторов.

В 1786 г. Дашкова начинает издавать журнал «Новые ежемесячные сочинения». Предлагая подобное название, она, вероятно, хотела подчеркнуть преемственность этого издания ломоносовским «Ежемесячным сочинениям», выходящим под эгидой Академии в 1755–1764 гг.

В литературном отделе «Новых ежемесячных сочинений» были представлены произведения Карамзина, Державина, Богдановича, Княжнина, Дмитриева. Интересны были и переводные работы. Однако со временем последние стали преобладать над оригинальными произведениями русских авторов.

После Великой французской буржуазной революции «Новые ежемесячные сочинения» в политическом отношении становятся явно реакционным органом периодической печати. Сама директор Петербургской Академии наук шлет со страниц журнала проклятия французскому народу, сбросившему ненавистного Людовика XVI с престола [80, вып… 3, с. 25}.

В 1796 г. с увольнением Дашковой из Академии прекратил свое существование и журнал «Новые ежемесячные сочинения».

В августе 1783 г. на имя императрицы поступил «всеподданнейший доклад» от Е. Р. Дашковой, которая, в частности, писала: «Никогда не были столь нужные для других народов обогащение и чистота языка, столь стали они необходимы для нас, несмотря на настоящее богатство, красоту и силу языка российского» [127, № 1, л. 1]. Если судить по мемуарам Дашковой, ее давно беспокоила судьба родного языка, так как в России «.. не было ни установленных правил, ни словарей, вследствие чего… приходилось употреблять иностранные термины и слова, между тем как соответствующие им русские выражения были гораздо сильнее и ярче» [28, с. 197]. Это и побудило Дашкову предложить Екатерине II учредить, как она выразилась, «Русскую Академию» по образцу существовавших в некоторых странах Европы научных учреждений, занимавшихся проблемами языкознания.

Неверно было бы думать, что директор Петербургской Академии наук по собственной инициативе предложила создать подобного рода научное учреждение. В свое время отсутствие филологического центра при Академии крайне беспокоило М. В. Ломоносова. Он неоднократно возвращался к мысли о воссоздании Российского собрания. Много лет спустя его ученики и последователи сумели обосновать новому директору Петербургской Академии наук необходимость создания лексикографического центра в России. Велика заслуга в этом ученика Ломоносова И. И. Лепехина, который, став непременным секретарем Российской Академии, сыграл известную роль в ее делах.

30 сентября 1783 г. был издан указ, учреждающий Российскую Академию, во главе которой была поставлена неутомимая Екатерина Романовна Дашкова.

Приветствуя это назначение, драматург Я. Б. Княжнин писал:

Предстательница здешних Муз,

Свершай тобою путь избранный.

Сей путь тебе принадлежит.

Хоть тяжек он, но полон славы,

Хоть злость невежества претит,

Но Росской честь на нем державы.

Поручая Дашковой руководство Российской Академией, Екатерина II оставляла за ней и управление делами Петербургской Академии наук, сосредоточивая, таким образом, в руках Дашковой работу двух высших научных учреждений России.

24 октября 1783 г. официальный правительственный орган «Санкт-Петербургские ведомости» извещал читателей о важном событии в культурной жизни столицы — открытии Российской Академии. На учредительном заседании, проходившем тремя днями ранее, Е. Р. Дашкова изложила программу, которая предусматривала разработку словаря и грамматики русского языка. Основой предполагаемых работ должны были служить: «Многозначные древности, рассыпанные в пространствах отечества нашего, обильные летописи, дражайшие памятники деяний праотцев наших, каковыми немногие из существующих ныне европейских народов поистине хвалиться могут» [80, вып. 1, с. 50].

На первом же заседании был зачитан устав научного учреждения — «Начертание» Дашковой, состоявшее из 19 статей. Говоря о несовершенстве «Начертания», Дашкова просила членов Академии вносить предложения для разработки окончательного варианта устава. Однако напряженная работа над «Словарем Академии Российской», затем смена главы Академии отодвинули на неопределенный срок проблему разработки первого устава. Основные задачи Академии определялись статьей 3, которая предусматривала: «…сочинить прежде всего российскую грамматику, российский словарь, риторику и правила стихосложения» [127, № 1, л. 5]. Как видим, в уставе несколько шире определялись задачи Академии в сравнении с тем, что говорилось в речи Дашковой на открытии этого научного учреждения.

Дашкова, которой была памятна деятельность Вольного Российского собрания, специально предусмотрела статью, определяющую полную зависимость Российской Академии от верховной власти.

Организационная структура учреждения изложена в статьях 6, 7, 8 устава. В них число членов ограничивалось 60. В штате Академии, помимо президента (председателя), находились переводчик, четыре писаря, два непременных секретаря, в обязанность которых входило «сочинение протоколов…, хранение оных, также хранение рукописных подлинников» [там же].

Устав предусматривал за президентом право решающего голоса при разрешении проблем, возникших в ходе работы.

В соответствии с уставом каждый вновь избранный в Российскую Академию оставался ее членом пожизненно, обладал правом предлагать к избранию в состав научного учреждения своего кандидата.

В выборе непременного секретаря решающее слово было за президентам. Ему, как административному руководителю, устав предоставлял широкие полномочия при выборе помощников. Глава Академии «волен избранного (в непременные секретари. — Авт.) не признавать и предложить к баллотировке другого» [там же, л. 6].

Статья 9 устава предусматривала проведение заседаний не реже одного раза в неделю. Труд академиков не оплачивался. Наиболее активно работающие на годичных заседаниях Академии награждались золотой медалью.

Устав определял годовой бюджет Академии в 6000 р. На деле же он составлял 6250 р.: 1250 р. выделяло правительство плюс 5000 р. — сумма, которая слагалась из поступлений, предусмотренных рядом организационных мероприятий, проведенных Дашковой в Петербургской Академии наук. Одним из них явилось упразднение «Собрания, старающегося о переводе иностранных книг на российский язык», учрежденного при Академии наук в 1768 г. Работа «Собрания» субсидировалась правительством и контролировалась высшими чиновниками Академии. Один из них — С. Г. Домашнев — был склонен к плутовству. В этой связи Дашкова замечала: «.. судя по немногочисленности изданных переводов, они (чиновники Академии. — Авт.) смотрели на них (средства, выделенные для финансирования переводов. — Авт.) как на свои карманные деньги» [28, с. 199]. Обвинение справедливо. За 15 лет существования упомянутое «Собрание, старающееся о переводе…» выпустило в свет 100 с небольшим названий переводных произведений или по 7 названий в год. Таким образом, стоимость одного перевода достигала 700 р. — значительной по тем временам суммы. До нас не дошли имена переводчиков, но работа их не отличалась хорошим качеством, приспосабливалась к уровню культуры читателей, причем переводы делались не только с подлинника, но и с иноязычных переводов и переделок, преимущественно французских и немецких.

Упразднив «Собрание, старающееся о переводе…», Дашкова поручила переводные работы академическим профессорам. Высвободившиеся 5 тыс. р. были переведены в бюджет Российской Академии, 1250 р., переданные Академии из казны, предназначались для изготовления 1000 жетонов и одной золотой медали.

Завершая рассмотрение первого устава Российской Академии, отметим, что статья 11 предусматривала: «…сочинить обстоятельное начертание оному». Но, как свидетельствуют протоколы заседаний, устав, принятый 21 октября 1783 г. с незначительными изменениями, являлся юридическим документом, по которому Российская Академия работала вплоть до 1818 г.

На учредительном собрании Академии присутствовало 23 человека, однако членами вновь созданного научного учреждения стал 31 человек. В первый состав Российской Академии вошли: 9 деятелей науки, 4 писателя, 3 представителя высшего духовенства, 15 высших государственных чиновников. Как объяснить столь пестрый состав Академии? Вероятно, отсутствие в России постоянного научного органа, готовившего кадры отечественных филологов, вынудило Дашкову и ее помощников комплектовать состав Академии в основном из филологов-любителей.

Каждая кандидатура окончательно утверждалась императрицей, а сам кандидат обязывался участвовать в выпуске трудов Академии.

Первый состав Российской Академии свидетельствовал о том, что среди ее членов были наиболее известные писатели последней четверти XVIII в. и такие государственные чиновники, как покровитель М. В. Ломоносова, организатор Московского университета и Академии художеств И. И. Шувалов или сенатор А. В. Олсуфьев — знаток русского и многих европейских языков, И. Л. Голенищев-Кутузов, начальник шляхетского корпуса. К участию в работе Академии был приглашен также известный австрийский педагог Ф. И. Янкович де Мириево, возглавлявший работу по реформе школьного образования в России.

Протоколы собраний Российской Академии даже за первый год существования этого научного учреждения свидетельствуют, однако, что подавляющее число государственных чиновников, избранных в Академию, практической деятельностью в ее стенах не занимались. Например, обер-гофмейстер, сенатор И. П. Елагин присутствовал лишь на одном рабочем заседании — 28 октября 1783 г.

И, конечно же, в Академию вошли выдающиеся представители отечественной науки. Это они, «солдатские сыновья, дети низшего сельского духовенства и других неимущих групп населения», своим неутомимым трудом сделали все зависящее от них «… к украшению слова и к чистоте языка, особливо своего природного» [45, т. 7, с. 582].

Назовем их имена:

— Иван Иванович Лепехин — сын солдата Семеновского полка, ученик Ломоносова, академик, человек энциклопедических знаний, специалист в области ботаники и географии, экономики и статистики, член Вольного экономического и ряда зарубежных научных обществ;

— Степан Яковлевич Румовский — сын сельского священника, ученик Ломоносова, академик, специалист в области астрономии и ряда смежных наук;

— Алексей Протасьевич Протасов — сын солдата Семеновского полка, ученик Ломоносова, крупнейший анатом, доктор медицины;

— Семен Кириллович Котельников — сын солдата Преображенского полка, сподвижник Ломоносова, профессор математики, разносторонне образованный ученый;

— Антон Алексеевич Барсов — сын правщика Московской синодальной типографии, ученик В. К. Тредиаковского и М. В. Ломоносова, специалист в области русской филологии и ораторского искусства, профессор Московского университета;

— Николай Яковлевич Озерецковский — сын сельского священника, естествоиспытатель и путешественник, академик;

— Семен Ефимович Десницкий — сын сельского священника, правовед, профессор Московского университета.

В первый год деятельности Российской Академии в ее стенах активно работали также советники Е. Р. Дашковой по Петербургской Академии наук О. П. Козодавлев и В. А. Ушаков. Впоследствии состав членов Российской Академии пополнится русскими учеными — П. Б. Иноходцевым, В. М. Севергиным, Н. П. Соколовым, научные взгляды которых формировались под благотворным влиянием учеников М. В. Ломоносова.

Вскоре после открытия Российской Академии верховной властью были даны два указа:

первый указ обязывал генерал-прокурора Сената А. А. Вяземского дать распоряжение Монетному двору ежегодно изготовлять по утвержденному образцу 1000 серебряных жетонов и одной золотой медали[1]; второй указ утверждал ежегодный бюджет Академии в 6250 р. Этими указами завершился процесс организации Российской Академии.

Академические заседания проходили в конференц-зале Петербургской Академии наук или же в доме президента. Отсутствие постоянного помещения усложняло научные исследования. Дашкова обращается к правительству с просьбой ассигновать для этих целей необходимую сумму денег. Лишь в 1786 г. правительство выделило 26 000 р. Дом, находящийся в Московской части за Обуховым мостом по берегу реки Фонтанки, был приобретен у коммерческого советника Татаринова.

Рядом с домом Дашкова купила участок земли для закладки ботанического сада Петербургской Академии наук. Один из первых историков Санкт-Петербурга И.-Г. Георги писал: «Ботанический сад Петербургской Академии наук имеет в ширину 50, а в длину 170 сажень и простирается до слободы Семеновского полка. Ботанический сад имеет каменные теплицы в 34 сажени длины, также и два дома каменных» [22, с. 122].

Сразу же по приобретении дома Российская Академия приступила к его ремонту. Для этого было израсходовано 2670 р.

Душой всех начинаний в Академии была ее президент — Е. Р. Дашкова. «Лучшей порою для Российской Академии, — писал историк М. И. Сухомлинов, — было то время, когда во главе ее находилась Дашкова» [80, вып. 1, с. 37]. Руководя работой Академии, Дашкова вносила в ее деятельность порядок и доброжелательность. Занимая высокое общественное положение, она не позволяла себе ни малейшей грубости по отношению к ученым. О том, насколько она любила свое «детище» — Российскую Академию, свидетельствует тот факт, что за 12 лет президентства Дашкова приняла активное участие в 263 собраниях из 364. И если она не присутствовала на всех заседаниях, то исключительно по объективным причинам — болезнь, отсутствие в столице.

Последние годы управления Российской Академией были отравлены для Дашковой столкновением с Екатериной II и ее окружением. Положение статс-дамы обязывало княгиню присутствовать при дворе. Имея независимый характер, собственный взгляд на людей и происходящие события, Дашкова открыто высказывала свои суждения. Это не могло нравиться дворцовой камарилье, которая ждала только случая, чтобы наказать строптивую княгиню. Случай не заставил себя ждать.

В августовском номере «Российского театра» за 1793 г. Дашкова поместила трагедию Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский», которая, по мнению Екатерины II, была проникнута «заразой французской революции»; один из героев трагедии Княжнина — Пренест, раскрывая сущность самодержавия, говорит:

Какой герой в венце с пути не совратился?

Величья своего отравой упоен,

Кто не был из царей в порфире развращен?

Самодержавие — повсюду бед содетель.

Нетрудно понять, что для заточения Княжнина в тюрьму императрице достаточно было ознакомиться хотя бы с приведенным фрагментом трагедии.

Но ко времени первой публикации «Вадима Новгородского» автора уже не было в живых, и весь свой гнев Екатерина обрушила на издателя «Российского театра». Увидев Дашкову на одном из приемов во дворце, императрица сказала ей: «Вы распространяете произведения, опасные для меня и моей власти» и пригрозила сожжением всего тиража трагедии. Дашкова с гордостью ответила: «…мне не придется краснеть по этому случаю» [28* с. 223]. Не каждый придворный мог осмелиться разговаривать в таком тоне с императрицей.

Хотелось бы остановиться на одном, на первый взгляд, малозначительном факте биографии Дашковой, на который исследователи обычно не обращали внимания. Там же, в «Записках», Дашкова приводит свой разговор с генерал-прокурором Самойловым, который сообщил ей: «… императрица намекнула и на брошюру Радищева, говоря, что трагедия Княжнина является вторым опасным произведением, напечатанным в Академии», имея в виду, очевидно, опубликованное в 1789 г. «Житие Федора Васильевича Ушакова» (в «Сводном каталоге русской книги XVIII века» под номером 5798 отмечено: «Радищев А. Н. «Житие Федора Васильевича Ушакова» с приобщением некоторых его сочинений. Напечатано в СПб. императорской типографии в 1789 году» [77, т. 3, с. 6]. Здесь же воспроизведено факсимиле титульного листа книги). По словам Д. Д. Благого, «Житие Ушакова» заключает в себе «программу и проповедь революционного действия» [9, с. 565].

И действительно, разве не призывом к борьбе звучат, например, следующие строки «Жития»: «О вы, управляющие умами и волею народов властители, колико вы бываете часто кратко видны и близоруки, коликократно упускаете вы случай на пользу общую, утушая заквас, вздымающий сердце юности, на веки сделаете калекою» [69, с. 116].

После публикации Академией произведений, неугодных правительству Екатерины, отношения между нею и Дашковой резко ухудшаются. Последняя, сославшись на плохое здоровье, покидает Петербург и с 1794 г. живет в Москве в подмосковном имении Троицкое. Формально Дашкова числилась руководителем Российской Академии до 1796 г. Последний протокол заседания подписан ею 3 мая 1796 г. [80, вып. 1, с. 56].

После смерти Екатерины новый император Павел I всех сторонников Екатерины, участвовавших в событиях 28 июня 1762 г., репрессирует. Указом императора от 12 ноября 1796 г. Дашкова увольняется со всех занимаемых ею должностей и ссылается в одно из отдаленных имений, где живет почти до самого дворцового переворота 11 марта 1801 г. Но уже в мае 1801 г. общее собрание Российской Академии постановляет просить Дашкову вновь возглавить это научное учреждение, так как она своим усердием способствовала совершенствованию родного языка и показала себя прекрасным организатором.

Но Дашкова просьбу отклонила. Последние годы жизни она провела в своем подмосковном имении Троицкое, продолжая заниматься литературной деятельностью, сотрудничая в журнале «Друг просвещения».

Скончалась Е. Р. Дашкова в 1810 г. Как бы подводя итог жизненному пути, она в своих «Записках» пишет: «Я могу сказать со спокойной совестью, что сделала все добро, какое было в моей власти… я исполнила свой долг по мере сил и понимания: со своим чистым сердцем и честными намерениями» [28, с. 268].

Российская Академия сыграла выдающуюся роль в развитии русской филологии. Словари, грамматики, десятки статей и книг, посвященных различным вопросам языкознания, — все это является достоянием истории и требует тщательного исследования. Но основным и самым плодотворным видом ее деятельности были, конечно, словари.

Об этом и пойдет речь в следующем разделе.

НЕОБЫКНОВЕННОЕ ДЕЛО —

СЛОВАРЬ АКАДЕМИИ РОССИЙСКОЙ

За полвека своего существования Академия издала или подготовила к публикации немало лексикографических трудов не только в России, но и за рубежом. Их список открывает знаменитый «Словарь Академии Российской в 6 частях», выпущенный в 1789–1794 гг. и потребность в котором остро ощущалась на протяжении всего XVIII в. Еще в 1735 г. на открытии учрежденного при Петербургской Академии наук Российского собрания В. К. Тредиаковский в своей «Речи о чистоте российского языка» высказывал мысль о необходимости создания толкового словаря. Работа над словарем русского языка была и в планах М. В. Ломоносова. Известно также, что в течение нескольких лет — с 1748 по 1751 г. — он принимал деятельное участие в лексикографических разработках К. А. Кондратовича. В периодических изданиях того времени постоянно публиковались статьи, в которых настойчиво проводилась мысль о необходимости создания «доброго словаря Российского» [121, с. 115].

Молодой Академии предстояло воплотить в жизнь многочисленные пожелания современников. Члены Российской Академии понимали, какая ответственная задача стоит перед ними. Ведь создание первого толкового словаря было делом не только общенациональным. От успеха такой работы зависел престиж русской филологии. Известная поэтесса, журналистка и переводчица М. В. Сушкова недаром писала:

Писатели, цветут вам лавры новы,

Стремитесь свой язык украсить, вознести,

Вам музы в подвиге способствовать готовы

И славу Франции в России превзойти.

Академия должна была превзойти не только славу Франции на литературном поприще, но и создать словарь, который бы не уступал своему «старшему собрату» — знаменитому «Словарю Французской Академии».

На первом же академическом заседании был образован специальный отдел («отряд»), который и возглавил все работы по составлению словаря. Все участники работы собирали лексический материал по буквам. Затем списки слов печатались в азбучном порядке в виде так называемых аналогических таблиц и раздавались академикам для проверки, замечаний, дополнений. Для усовершенствования этой работы коллектив составителей был разделен на три дополнительных отряда: Объяснительный, Грамматикальный и Издательный. Сотрудники Объяснительного отряда определяли значение слов, в Грамматикальном — давалась грамматическая и стилистическая характеристика слов, Издательный отряд проверял материал, доставляемый из двух первых отделов и подготавливал его к публикации. Позднее были созданы еще два отряда: Технический (отбор и толкование терминов) и Словопроизводный (определение коренных слов и словопроизводных гнезд).

Составителям предстояло решить много проблем и прежде всего выработать структуру расположения слов. Этот вопрос вызвал много споров, поскольку некоторые из академиков, например И. Н. Болтин, считали «чин азбучный гораздо удобнее для приискания слов» [128, л. 1, об.]. Однако при обсуждении было подано 30 голосов за создание гнездового словаря, т. е. «по чину производному… выискивать первое самостоятельное или коренное слово и все от него производные или сложные ставить по чину азбучному» [127, № 1, л. 43 об.]. Положительное начало такого расположения очевидно — в словаре можно было выявить корневое родство слов, определить семантические связи лексем внутри гнезда.

Составители словаря черпали свои материалы из многочисленных источников. В основном это были лексикографические пособия, изданные в 1770-е гг. — «Российский целлариус» Ф. Гелтергофа и «Церковный словарь» П. А. Алексеева, рукописные словари сотрудников Петербургской Академии наук К. А. Кондратовича и А. И. Богданова. Аналогические таблицы заполнялись и словами, выбранными из церковных текстов. В ряду литературных источников ведущее место занимали сочинения М. В. Ломоносова. Мысль составителей словаря постоянно обращалась к литературному наследию великого ученого. И это неудивительно — ведь стилистическая система Ломоносова, связанная с теорией «трех штилей» литературного языка, и его нормативно-стилистическая грамматика явились той теоретической базой, на которую опирались при создании словаря. Влияние великого ученого обнаруживается в выборе слов и примеров. Убедительным доказательством предпочтения ломоносовских произведений всем прочим служит общее соотношение приведенных иллюстраций в словаре: из произведений Ломоносова — 883, из Сумарокова — 30, из В. П. Петрова — 13, из Хераскова — 13. Но такой подход к иллюстрированию значений слов устраивал не всех участников этой работы. Так, известный историк М. М. Щербатов в письме к непременному секретарю Академии призывал шире использовать произведения Сумарокова и Тредияков-ского, чтобы «воздать справедливость всем нашим Российским сочинителям» [129, л. 2].

В самом подборе авторов-составителей словаря ярко отразились черты той замечательной эпохи: в их числе находились не профессионалы-языковеды, и не только такие известные писатели, как Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин, Я. Б. Княжнин, а и ученые-естествоиспытатели И. И. Лепехин и Н. Я. Озерецковский, астроном С. Я. Румовский, математики П. Б. Иноходцев, С. К. Котельников, педагоги И. Ф. Янкович де Мириево и И. И. Мелиссино, историк М. М. Щербатов. «Обогащение и очищение языка российского» стало общей задачей русской науки и просвещения.

Президент Российской Академии Е. Р. Дашкова участвовала в составлении основных начал словаря, рассматривала его по листам, вносила в эти листы свои дополнения и замечания. Она собрала более 700 слов на буквы «Ц», «Ш», «Щ», была одним из самых деятельных членов Объяснительного отдела и трудилась преимущественно над толкованием смысла слов, обозначающих нравственные качества.

Без устали занимался словарем и непременный секретарь Академии И. И. Лепехин. Он был членом Объяснительного и председателем Издательного отряда. Совместно с Н. Я. Озерецковским, С. Я. Румовским и С. К. Котельниковым непременный секретарь объяснял значения слов, относящихся к естественным наукам, описывал орудия труда, употреблявшиеся в различных промыслах, широко используя при этом народные названия. Его перу принадлежало и предисловие к словарю.

Блестящий знаток древнерусской литературы и истории М. М. Щербатов участвовал в выборке слов из «Нестеровой летописи» и «Ратного устава». В сборе и объяснении слов принимали активное участие Г. Р. Державин, Д. И. Фонвизин, И. Н. Болтин, И. Л. Голенищев-Кутузов, С. Г. Зыбелин, И. И. Мелиссино. Лексический материал выбирали из церковных книг и объясняли его в основном лица духовного звания: Г. А. Алексеев, Дамаскин (Д. Семенов-Руднев), А. И. Красовский, И. И. Сидоровский и др.

Работы по составлению первого нормативного словаря русского языка велись не только в стенах Российской Академии. Так, член Российской Академии, ректор Московского университета И. И. Мелиссино привлек к сбору слов студентов и даже ходатайствовал о том, чтобы тем из них, кто за участие в составлении словаря отказался от материального вознаграждения, было присвоено «какое-нибудь академическое звание». Кстати, эта просьба была выполнена. На заседании 23 октября 1792 г. собрание решило «избрать осьмерых из молодых людей, оказавших уже успехи в отечественном языке нашем под названием приобщников» [127, № 2, л. 33]. Это были: М. и А. Антоновские, З. Масловский, М. Панкевич и Я. Рубан.

Титульный лист I тома Словаря Академии Российской.

Большую помощь в выборке слов и их объяснении оказали и учащиеся Академической гимназии П. И. Соколов (будущий непременный секретарь Академии) и Д. М. Соколов. В течение десяти лет трудились они в Грам-матикальном отряде, помогая одному из деятельнейших составителей словаря А. И. Красовскому. «За оказанные успехи и похвальные опыты в приложении иностранных книг на язык российский» Д. М. Соколову и П. И. Соколову было присвоено звание академических переводчиков с жалованием — «первому в год двадцать, а другому двадцать пять рублей». На академическом заседании 30 октября 1789 г., по предложению Дашковой, оба студента были избраны в действительные члены Российской Академии. Позднее «за ревностное усердие в сочинении словаря» им были вручены и золотые медали [127, № 2, л. 43 об., 44, 57].

В Российскую Академию поступали словарные материалы и от частных лиц. Сохранились интересные документы, рассказывающие о неутомимых любителях русской словесности — из числа военнослужащих. Так, неизвестный переводчик военных книг, сообщая в академическое собрание о своей работе, писал, что его «самая нужда заставила их (слова. — Авт.) отыскивать, а именно: нередко при переводе военных книг, встречая затруднения в изъяснении оных, не знал я к чему прибегнуть и за неимением равносильных российских слов принужден был вносить новые, подобного значения с помещенными в подлиннике» [133, л. 1–1 об.]. Объясняя причину, побудившую его так поступить, этот офицер писал, что ему «казалось неприличным, по примеру многих трудящихся, в переводе ставить таковое французское или итальянское слово российскими буквами и считать притом, что оно может быть довольно внятно для незнающих других языков, кроме российского, хотя для сих-то и нужен подобный, т. е. довольно ясными российскими выражениями перевод» [там же]. О присылке специальной лексики немецкого и польского происхождения, собранной в Киевской епархии «промышленными, мастеровыми и рукодельными людьми», уведомлял в одном из своих писем Киевский Евгений. Перед составителями стояло немало серьезных проблем и при точном объяснении значений слов, их семантических оттенков.

Особенно большие трудности возникали при определении гнездового места слов в словаре. Уровень филологической науки той поры далеко не всегда позволял ученым решать эти вопросы. Очень часто обсуждение значения и происхождения того или иного слова длилось несколько месяцев подряд (например, память и помню; искра, крест и воскресенье). Отсутствие этимологических справочников затрудняло эту важную работу. Неоднократно участники работы обращались в академию с просьбой выдать им какие-нибудь «наставления», которые помогли бы «с лучшим успехом продолжить труд сей» [129, л. 1]. И нет ничего удивительного, что при гнездовании слов было допущено много ошибок.

В «Словаре Академии Российской» зафиксировано 43 257 слов. Практически здесь представлены все стили русской речи той поры: высокий и просторечия, заимствования и научная лексика, диалектизмы и профессиональная терминология. Конечно, соотношения между этими пластами лексики не однородны. Так, стремление «отринуть слов чужих несвойственную смесь» привело к тому, что заимствования в словаре — «самонужнейшие» — не составляют 1/50 части общего количества слов. По сравнению с «высоким штилем» беднее отражена и живая народная речь, ограничен круг диалектизмов и провинциализмов, малочисленны употребляемые в виде примеров пословицы и поговорки.

И все же, несмотря на серьезные недочеты и ошибки труд этот явился поистине памятником русской культуры XVIII в. Достаточно вспомнить, что «Словарь Академии Российской» был создан за сравнительно короткий срок — 11 лет, в то время как над «Словарем Флорентийской Академии» работали 39 лет, а Французская Академия издала свой словарь через 59 лет.

Русское общество с большим интересом и вниманием следило за ходом этой работы в Академии. Ее периодически освещали и журналы. Известный писатель и актер П. А. Плавильщиков в своем «Ответе на критику» извещал, что «Российская Академия… трудится в определении языку точности и силы и трудится с желаемым успехом» [111, ч. 75, с. 56]. В 1793 г. в одном из номеров «Новых ежемесячных сочинений» было опубликовано письмо к членам Российской Академии. Называя их труд подвигом, анонимный автор подчеркивал исключительное значение словаря в деле развития отечественной лексикографии. «Россия Вам обязана за словарь свой. Недостатки его исправит время, ибо труд Ваш такого рода, что чрез новые издания оного исправиться и достигнуть возможного совершенства только удобен. Но и теперь сие хранилище сокровищ Российского языка, сей словарь Ваш есть истинный руководитель как природным Россиянам, так и иностранным, желающим научиться языку нашему: разного состояния люди удобно могут почерпать из хранилища сего нужные сведения, получить ясное понятие о словах и употреблять их по достоинству каждое в своем месте. Оно законы Российского языка, оно представляя ясное знаменование каждого слова, удобно способствовать может особам государственным, мужам ученым и каждого состояния людям, изображать понятия свои свойственными им словами и естественно само собою положит пределы каждому слогу…», — так высоко оценивался этот большой труд Российской Академии [там же, ч. 86, с. 10–11].

Впоследствии академический словарь назовут «исполином». О нем с восторгом писали Н. М. Карамзин, A. С. Пушкин. Обращаясь к истории Российской Академии, B. Г. Белинский назвал ее первый труд «истинным подвигом», подчеркивал его непреходящее научное значение и в 30—40-х гг. XIX в. [6, т. 8, с. 551]. Как «необыкновенное явление» оценивал словарь и Н. Г. Чернышевский [93, с. 43].

Труд Российской Академии был высоко оценен и за рубежом. В 1801 г. на страницах «Геттингенских ученых ведомостей» появился отзыв А.-Л. Шлецера [101]. Помимо общих сведений об участниках создания словаря, в статье подробно описан состав словника, подготовительная работа, дана подробная характеристика русского словарного дела в XVIII в. Здесь же подчеркивается особая роль «Словаря Академии Российской» как опорной базы для всего славянского языкознания. В дальнейшем последнее положение подтвердилось не только в лексикографических опытах русских ученых, но и в работах славянских филологов — И. Добровского, С. Линде, И. Юнгмана, В. Караджича, В. Ганки, П. Шафарика и др.

«Словарь Академии Российской» определил дальнейшие пути развития русской лексикографии вплоть до 50-х гг. XIX в. Многие лексикографы при создании своих трудов опирались на опыт первого академического словаря. Это подтверждено, например, в предисловиях к «Новому российско-французско-немецкому словарю» И. Гейма (1799–1802), «Российско-немецкому и немецко-российскому словарю» И. Шмидта (1825), «Русско-французскому словарю, или этимологическому лексикону русского языка» Ф. Рейфа (1835–1836).

ПРЕЗИДЕНТ А. А. НАРТОВ

ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

И ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЕ ТРУДЫ

АКАДЕМИИ 1801–1813 гг.

E. P. Дашкова — первый президент Российской Академии.

А. Нартов — президент Российской Академии.

А. С. Шишков — президент Российской Академии.

И. И. Лепехин — непременный секретарь Российской Академии.

После увольнения Е. Р. Дашковой правительство Павла I недолго искало ей замену. На заседании Российской Академии 16 декабря 1796 г. непременный секретарь И. И. Лепехин зачитал императорский указ, в котором говорилось: «…всемилостивейше препоручаем управление Академией наук и Российской нашему камер-юнкеру Павлу Бакунину» [123, ч. 3, с. 8]. Мало причастный к науке и литературе, Бакунин в угоду Павлу I попытался ввести в Академии диктаторский режим. К тому же без согласования с членами Академии он истратил все денежные накопления, оставленные Дашковой, наделал много долгов, мало считался с мнением ученых, оскорблял их. Естественно, что безобразия, творимые Бакуниным, привели к тому, что посещаемость заседаний резко сократилась (на собраниях присутствовало подчас 3–4 человека), сократилось и количество заседаний: в 1797 г. их было 18, а в 1798 г. — 19.

Самоуправство Бакунина вызвало вмешательство Сената в дела двух академий. Под давлением ученых Павел вынужден был объявить Бакунину «высочайшую немилость», и в 1798 г. он был уволен.

Но с уходом Бакунина положение дел в Российской Академии не улучшилось. В период своего правления Павел делал многое для того, чтобы направить культурную и научную жизнь страны на службу новому порядку. При этом он пытался уничтожить все, что было связано с именем матери. Павел изменил даже форму жетонов Российской Академии. Здание, где проходили заседания, хранился архив и библиотека, было передано в военное ведомство, а финансирование деятельности Российской Академии прекратилось — она практически не работала.

В 1798 г. должность президента Петербургской Академии наук занял Г. Л. Николаи. На предложение занять одновременно пост президента Российской Академии он ответил отказом, так как плохо владел русским языком. С 1798 г. Академия оказалась без руководителя.

Ученые, стоявшие у истоков создания Российской Академии, проявляли большую заботу о судьбе своего детища. Так, Н. Я. Озерецковский неоднократно обращался к правительству с просьбой выделить здание для работы научного учреждения. Возможно, что и член Российской Академии С. Я. Румовский, став в 1800 г. вице-президентом Академии наук, помогал Озерецковскому в его благородном деле. Благодаря настойчивости ученых 10 июля 1800 г. Российской Академии было передано место с небольшим строением на Васильевском острове, у Тучкова моста, принадлежавшее Московскому подворью. В настоящее время это — территория дома № 52 по 1 линии Васильевского острова, с двором и внутридворовыми постройками.

После дворцового заговора 12 марта 1801 г. к власти пришел Александр I. Проводя в начале царствования умеренно-либеральную политику, он провозгласил, что управлять страной намерен «по законам и по сердцу в бозе почившей… императрицы Екатерины Великой» [61, т. 25, с. 583]. Один указ молодого монарха сменял другой, и каждый из них как бы подчеркивал, что новый царь всю свою деятельность намерен посвятить всемерному уничтожению того, что делалось его отцом.

Уже в мае месяце 1801 г. был назначен новый президент Российской Академии — Андрей Андреевич Нартов. В июне вышел указ: «Определенную в 1783 году на содержание Российской Академии сумму 6250 рублей, коих отпуск в декабре месяце 1796 года остановлен…, производить по-прежнему» [123, ч. 4, с. 32].

Новый президент А. А. Нартов, сын выдающегося русского механика-изобретателя А. К. Нартова, получил хорошее образование. Он обучался в гимназии при Петербургской Академии наук и в кадетском корпусе. Будучи широко образованным человеком, Нартов писал статьи по минералогии, металлургии, сельскому хозяйству, не был лишен и литературных способностей. Он перевел некоторые работы «отца истории» Геродота, комедии Детуша, Гольберга, Лессинга. Один из основателей Вольного экономического общества Нартов в течение 25 лет являлся его бессменным секретарем, а последние 16 лет своей жизни занимал пост президента общества. Словом, Российскую Академию возглавил достойный руководитель.

Уже в августе 1801 г. Академия выносит решение — в связи с тем что в азбучном словаре «гораздо удобнее нежели в словопроизводном приискиваются слова», возобновить работу по изданию «Словаря российского, азбучным порядком расположенного» [там же, с. 35]. Одна из задач, поставленная Академией при разработке нового словаря, — необходимость «исправить вкравшиеся в первое издание словопроизводного словаря ошибки» [там же, с. 39]. Над словарем согласились работать Румовский, Лепехин, Озерецковский, Мальгин, Севергин, Дмитрий и Петр Соколовы, Севастьянов, Захаров. Академия после трехлетнего перерыва возобновила нормальную научную деятельность.

7 апреля 1802 г. состоялось чрезвычайное заседание Российской Академии, на котором было объявлено о кончине непременного секретаря Ивана Ивановича Лепехина. Имя Лепехина, «отличными своими познаниями и сочинениями великую пользу отечеству принесшего», вошло в историю русской культуры как образец преданного служения Родине [там же, ч. 5, с. 13]. После смерти М. В. Ломоносова Лепехину приходилось «прокладывать путь к водворению у нас науки и защищать права ее в борьбе с невежеством, равнодушием и предрассудками» [80, вып. 4 с. 3]. Всесторонняя образованность, бережное отношение к ломоносовским традициям в русской науке и просвещении поставили Лепехина в ряд выдающихся деятелей отечественной культуры XVIII в.

После смерти И. И. Лепехина непременным секретарем был избран П. И. Соколов. Имя его часто упоминалось в протоколах, связанных с разработкой «Словаря Академии Российской». Там Соколов характеризуется как активный собиратель слов.

Не просто складывалась судьба Соколова в Российской Академии. Лишь после восьми лет работы над словарем он был избран приобщником (кандидатом. — Авт.) Академии. Еще через год П. И. Соколов вместе с Д. М. Соколовым вошел в состав этого научного учреждения. В мае 1793 г. Петр Иванович Соколов «за ревностное усердие в сочинении словаря» награждается золотой медалью [126, ч. 1, с. 20]. Как свидетельствуют протоколы заседаний, не было ни одного начинания, в котором бы он не принимал участия. Но о главном труде Соколовых — академической грамматике будет рассказано отдельно (см. с. 81).

Правительственным указом от 25 марта 1802 г. для строительства нового здания Российской Академии было отпущено 25 000 р. Проект здания разработал архитектор А. А. Михайлов, он же осуществлял наблюдение за строительством. Проектом предусматривалось создание центрального корпуса и двух жилых флигелей по сторонам. Михайлову удалось в 1802–1804 гг. построить лишь центральный корпус. Здание Российской Академии относится к типу городских «домов с мезонином», имевших большое распространение в застройке провинциальных городов и окраин Петербурга начала ХIХв. Фасад здания украшают пилястры, балкон с ажурной решеткой.

Наряду с основным зданием на территории, принадлежащей Российской Академии, были построены сараи, каменные конюшни, а также двухэтажный деревянный дом с каменным подвалом.

Проект боковых флигелей был переработан архитектором В. П. Стасовым, который в 1814 г. и осуществил их строительство. Флигели были соединены с главным зданием арками, украшенными четырьмя дорическими колоннами.

Помещения Академии распределялись следующим образом: подвалы были заняты унтер-офицером, сторожами, бельэтаж из пяти комнат принадлежал непременному секретарю, в зале второго этажа проходили академические заседания, а примыкающие к ней две боковые комнаты были отданы под библиотеку и секретарскую. В мезонине главного здания находились четыре кладовые. В верхних и нижних этажах боковых флигелей располагалось по четыре квартиры, которые сдавались в наем.

С приходом в Академию Нартова значительно оживилась ее литературная деятельность. На заседаниях прочитывались и обсуждались литературные произведения членов Российской Академии. Был объявлен даже конкурс для всех желающих на лучшее произведение, посвященное выдающимся государственным и военным деятелям России — Минину и Пожарскому, Владимиру Мономаху, Суворову, Румянцеву-Задунайскому, Дмитрию Донскому и др.

Помимо этого, предлагалась тема: «Рассуждения о начале, успехах и распространении словесных наук в России». Победители поощрялись медалями.

Считая себя обязанной «доставить публике изящные сочинения и тем подать пример и способ сочинителям», Академия на заседании 21 июня 1802 г. выносит решение издавать собственный журнал. Предполагаемое направление журнала было разработано членом академии И. А. Дмитриевским. По его мнению, в журнале должны публиковаться:

— исследования по истории России;

— статьи, посвященные выдающимся государственным деятелям, видным представителям отечественной науки;

— произведения русских писателей, «до правил словесных наук касающихся»;

— различные стихотворные произведения, как то: похвальные и нравоучительные оды, элегии, басни, сонеты, мадригалы и прочие переводные произведения.

И. А. Дмитриевский, не считая свой проект журнала идеальным, предложил членам Академии высказать мнение по поводу «предметов, долженствующих составлять ежемесячные Академии сочинения» [123, ч. 5, с. 30]. Предложение Дмитриевского нашло отклик. В Академию поступали многочисленные проекты будущего журнала.

Стали поступать стихотворные и прозаические произведения, авторы которых хотели получить отзыв. Так, в 1802 г. Академия получила сочинение Т. С. Мальгина «Начертание любопытнейших достопримечаний о чрезвычайном духе Петра Великого», «Идиллию к невским музам» А. А. Ржевского, две басни, эпиграмму и эпитафию, сочиненные А. Ф. Севастьяновым, и т. д.

В следующем году количество произведений, поступивших на отзыв, значительно увеличивается. Академии пришлось создать так называемый Рассматривательный комитет, в который вошли члены Российской Академии А. С. Никольский, П. М. Карабанов, П. И. Соколов, И. А. Дмитриевский.

В декабре 1804 г. Академия выносит окончательное решение о выпуске собственного журнала. Он получил название «Сочинения и переводы, издаваемые императорской Российской Академией». Были приняты «правила, касающиеся до издания». В них указывалось, что журнал будет выходить один раз в месяц или в зависимости от поступления материала, состоять из трех отделов: в первом — предполагали печатать информацию о деятельности Российской Академии, а также «всякие рассуждения, касающиеся до стихотворства, красноречия и правил языка нашего»; во втором — прозаические и стихотворные произведения, а также статьи, посвященные истории России, и «краткие и хорошие переводы подражания и прочие…»; третий отдел — критический, должен был содержать в себе обзор произведений, поступивших на отзыв в Рассматривательный комитет.

Правила особо оговаривали, что, наряду с членами Российской Академии, в журнале могут сотрудничать и «посторонние любители отечественного языка». 5–9 параграфы «Правил» содержали в себе описание процесса редактуры произведений, их утверждения к печати.

Длительной была подготовка к выпуску в свет первого номера журнала. Отсутствие достаточной финансовой базы, медлительность в работе Рассматривательного комитета — все это привело к тому, что первый номер журнала увидел свет лишь 16 сентября 1805 г. Примечательно, что экземпляр первого журнала Академия послала Е. Р. Дашковой.

В первом номере наряду с публикацией материалов о начале деятельности Российской Академии были помещены произведения некоторых ее членов. Так, в разделе критики опубликовано «Письмо о критике» П. Карабанова. Написанное в стихотворной форме «Письмо» призывает критиков быть прежде всего самокритичными, объективными.

Кто хочет верен, чист в сужденьях быть своих,

Тот должен лучше знать и чувствовать других.

Прямая критика трудна, но и почтенна,

Нужна писателям наука драгоценна.

В этом же номере журнала помещена обширная статья «Примечания на древнее сочинение, называемое, Ироическая песнь о походе на половцев», или, Слово о полку Игореве»». Автор ее — А. С. Шишков был в числе первых исследователей этого выдающегося памятника отечественной культуры и награжден большой золотой медалью Академии.

Во втором номере журнала, изданного в 1806 г., обращает на себя внимание статья члена Российской Академии В. М. Севергина — «Слово похвальное Михаилу Васильевичу Ломоносову». Севергин особое внимание уделяет роли Ломоносова в развитии отечественного языкознания. Автор статьи приводит высказывание ученого о роли грамматики: «Тупа оратория, косноязычна поезия, неосновательна философия, неприятна история, сомнительна юриспруденция без грамматики» [там же, ч. 2, с. 121].

Считая Российскую Академию непосредственным преемником Ломоносова, Севергин пишет: «Российская Академия, сочинившая новую российскую грамматику…, утвердила здание свое на столпах трудов сего мужа» [там же, с. 132]. Автор статьи призывает изучать и пополнять выдающееся научное наследие Ломоносова, так как «науки сравниваются с горящим светильником, коего ежели оскудевает пища, то ослабевает и свет оного». В подтверждение своих слов Севергин приводит обращение Ломоносова к молодежи, желающей посвятить себя науке: «Я видеть Российскую Академию из сынов российских состоящую желаю; поспешайте достигнуть совершенства в науках; сего польза и слава Отечества». Завершая статью, автор вновь возвращается к заслугам Ломоносова перед отечественным языкознанием: «Видели мы Ломоносова, шествовавшим исполинскими шагами в усовершенствовании и обогащении слова российского» [там же, с. 140–143].

Во втором номере журнала помещены также три стихотворения Державина «Облако», «Гром», «Радуга», статья Шишкова о синонимах русского языка и ряд других произведений. «Сочинения и переводы, издаваемые Российской Академией», выпускались с перерывами вплоть до 1823 г. Всего было выпущено 7 частей журнала.

10 сентября 1804 г. Александр I, подчеркивая принадлежность Российской Академии к системе государственных учреждений, утвердил для ее членов форму одежды. Она состояла из кафтана темносинего цвета «с красным суконным стоячим воротником, и такого же цвета обшлагами, подкладка синяя, камзол и исподнее платье белые суконные, пуговицы гладкие, белые; на воротнике, обшлагах и карманах по клапанам серебряное шитье» [123, ч. 6, с. 54].

По заданию Российской Академии ее член, профессор Харьковского университета И. С. Рижский написал исследование под названием: «Наука стихотворства», которое вышло отдельным изданием в 1811 г. Обращает на себя внимание изданная в 1806 г. работа С. Я. Румовского «Летопись Корнелия Тацита». Несколько переводных работ сделали Н. Озерецковский и Е. Болховитинов. Коллектив из нескольких членов Российской Академии трудился над переводом «Курса словесности Лагарпа». Последний, V том перевода увидел свет в 1814 г.

5 апреля 1813 г. на имя министра народного просвещения А. К. Разумовского, которому подчинялась Российская Академия, поступило сообщение: «Сего апреля 2 дня г. президент Российской Академии действительный тайный советник и кавалер Андрей Андреевич Нартов волею божию скончался, о чем Академия долгом своим поставляет донести Вашему сиятельству.

Озерецковский, Д. и П. Соколовы, Севастьянов,

Захаров, Гурьев, С. Шихматов»

[127, № 6, л. 1].

Уведомляя членов Российской Академии о получении письма, Разумовский ставит им в упрек отсутствие в печати информации о смерти президента Нартова. «В ученых местах как в России, так и в иностранных землях, — пишет Разумовский, — обыкновенно в случаях смерти кого-либо из своих членов, знаменитых ученостью своей и трудами, о кончине их извещают в ведомостях в виде неврологии с ознаменованием трудов их и того, чем они наиболее прославились в ученом свете. По сему нахожу приличным, чтобы Российская Академия показывала в ведомостях некрологи умерших своих членов, а ныне поместить таковую о покойном своем президенте, действительном тайном советнике Нартове» [127, № 6, л. 2]. Замечание резонно. Нартов много сделал для того, чтобы возродить деятельность Академии. Благодаря его стараниям и непосредственному участию были выпущены в свет первые тома нового академического словаря.

Работа над этим изданием началась[2] еще при Е. Р. Дашковой в 1794 г. и была вызвана следующей причиной. Принцип словопроизводного расположения лексем в первом академическом словаре имел свои недостатки. Прежде всего им было трудно пользоваться, ибо не всегда легко здесь можно отыскать нужное слово, хотя в каждом томе и имеются алфавитные указатели. Довольно часто производные слова помещались в качестве основных, первообразных, а непроизводные ошибочно помещались в другие гнезда. Поэтому, еще работая над последним, VI, томом словопроизводного словаря, Академия решила незамедлительно приступить к созданию нового лексикона. Уже здесь все слова должны были располагаться в строгом алфавитном порядке. Инициатива этой работы принадлежала И. И. Лепехину и Н. Я. Озерецковскому. Непременный секретарь составил план азбучного словаря. Согласно этому плану, необходимо было привести в порядок весь словник. Материал распределялся среди академиков по буквам. Например, Озерецковский проверял слова на буквы «А» и «Б», Мальгин взял букву «В», Севастьянов — «Г», Нартов принял на себя труд привести в порядок буквы «М», «Н», «Ф», «X», «Э», «Ю», «Я», «Ѳ», «Y».

Вводились в словарь и новые слова. Так, Лепехин представил академическому собранию термины, касающиеся естественных наук и отсутствующие в первом издании словаря.

Подготовительная работа по изданию нового словаря занимала много времени и проходила не так быстро, как это предполагалось. Чтобы ее ускорить, было предложено собранный материал не печатать, а исправлять прямо в рукописях, «а что будет прочтено, отдавать немедленно в типографию для тиснения» [127, № 9, л. 21 об.]. Но и это не дало положительных результатов. Издание азбучного словаря растянулось на долгих 17 лет: первый том вышел в 1806 г., а последний, шестой, — в 1822 г. При работе над новым изданием были внесены некоторые изменения в словник. Так, были сняты некоторые архаизмы, значительная замена была проведена и в заимствованной лексике. Многие академические заседания 1803–1806 гг. были посвящены обсуждению этой проблемы. Читались целые списки иноязычных слов и их русских эквивалентов (например, автор — сочинитель, аплодировать — рукоплескать, аналогия — сходство и др.). Заметим, что вопрос о заимствованиях дискутировался в разгар литературной полемики между сторонниками и противниками «нового слога» — шишковистами и карамзинистами. Новый выпуск словаря был значительно больше по объему: в нем зафиксировано 51 388 слов. Изменения в толкованиях, в стилистических и грамматических характеристиках были очень незначительными. Вторым изданием пользоваться было удобно, но теоретического значения словопроизводного словаря оно не имело. Как отмечал известный историк языка академик В. В. Виноградов, «Словарь Академии Российской» (1806–1822) не отразил существенных изменений, происшедших в русском литературном языке конца XVIII начала XIX в. [16, с. 38]. Изданием этих словарей заканчивается первый период лексикографии Российской Академии.

ЭТАП ВТОРОЙ

ПРЕЗИДЕНТ А. С. ШИШКОВ

По уставу президент назначался верховной властью. Но в то время, когда скончался А. А. Нартов, император Александр I находился в заграничном походе в Саксонии. А. К. Разумовский как министр просвещения решил временно назначить президентом известного поэта Г. Р. Державина — старейшего члена Академии. Но Державин, сославшись на преклонный возраст и болезнь, отказался от предложения. Разумовский вынужден был отправить срочную депешу в Ставку, где в это же время находился при царе его государственный секретарь и вице-адмирал член Российской Академии А. С. Шишков. Он-то и доложил царю о смерти Нартова и одновременно предложил свою кандидатуру на пост президента. Об этом Шишков вспоминает: «Я сказал государю императору, не угодно ли будет ему поручить Академию мне, примолвя к тому, что я не для каких-либо выгод своих прошу о сем, но единственно по усердию и любви к русскому языку и словесности» [96, т. 2, с. 91–92]. Александр I удовлетворил просьбу. Правительствующему Сенату последовал указ: «Государственному секретарю вице-адмиралу Шишкову повелеваем быть президентом Российской Академии на таком положении, на каком был умерший действительный тайный советник Нартов. Александр. Петерсвальд. 29 мая 1813 года» [143, № 12, л. 2]. Отметим, кстати, что указ писал сам Шишков, так как в его обязанности входило и написание манифестов, обращений, указов и т. д. Уже в звании президента Шишков возложил временно свои обязанности до возвращения в Петербург на члена Академии С. Сестренцевича-Богуша.

Возвратившись в столицу, Шишков активно включился в работу Академии.

С именем Шишкова связаны последние двадцать восемь лет работы Российской Академии. «Он завоевал себе выдающееся положение и преобладающее влияние в сфере сочленов…», — писал М. И. Сухомлинов [80, вып. 7, с. 188]. Действительно, Шишков, человек безусловно яркого темперамента и дарования, причастный к большой государственной деятельности, много повидавший на своем длинном жизненном веку, несмотря на реакционные политические убеждения, которые бесспорно ослабляли силу и влияние его дарования, внес немалую лепту в развитие русского языка и литературы.

Известный историк отечественного языкознания С. К. Булич писал: «…никогда раньше и никогда после наши общелитературные журналы не обнаруживали такого живого интереса к языку и языкознанию и не помещали так часто статей филологического и грамматического содержания, как в течение первой четверти XIX века» [12, с. 68]. Шишков поддерживал этот интерес и как литератор, и как президент Академии, и как министр просвещения всячески.

Российская Академия являлась единственным государственным научным учреждением, занимавшимся проблемами изучения русского языка. Вполне естественно, что деятельность ее проходила под пристальным вниманием как друзей, так и недругов. В этой ситуации роль президента была крайне важна. Это он определял основные направления деятельности научного учреждения. Все успехи и просчеты в работе Академии являлись успехами и просчетами в первую очередь президента. Проследив процесс формирования личности Шишкова, его общественно-политическую и научную деятельность, мы сможем выявить положительные и отрицательные стороны жизни Академии на последнем этапе ее существования.

Александр Семенович Шишков родился в мелкопоместной дворянской семье в 1754 г. На формирование психологии ребенка большое влияние оказали церковные книги. Родители сумели развить у Шишкова любовь к старославянскому языку и родной природе, к Родине. В десять лет Александр был отдан в морской кадетский корпус, во главе которого стоял широко образованный человек — адмирал Иван Логгинович Голенищев-Кутузов.

В 1772 г. гардемарин морского корпуса Шишков успешно завершает учебу и в звании мичмана определяется на один из кораблей Балтийского флота. Во время службы он посещает ряд стран Западной Европы, изучает быт и нравы населения, показывает себя как знающий морское дело офицер, одновременно осваивая итальянский и шведский языки. В 1778 г. Шишкову присваивается звание лейтенанта, и он переводится на преподавательскую работу в морской кадетский корпус. Вероятно, с началом педагогической деятельности появляются и первые литературные произведения Шишкова. Перевод с немецкого «Детской библиотеки Кампе» явился своего рода литературным дебютом Шишкова. По распоряжению директора Петербургской Академии наук Е. Р. Дашковой, эта книжка была напечатана в академической типографии.

Наряду с произведениями для детей, Шишков пишет и специальную литературу: им составлен «Треязычный морской словарь» (английский, французский и русский языки) и осуществлен перевод с французского книги «Морское искусство».

В 1790 г. Шишков назначается командиром фрегата «Святой Николай». Шишков участвует в русско-шведской войне 1790 г., где за мужество и находчивость был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость». Впоследствии, при Павле I, Шишков назначается флаг-капитаном, задача которого «быть при государе и повеления его изъявлять флагами, когда он пойдет на море и будет распоряжать флотом» [96, т. 1, с. 25]. Во время службы при дворе Шишков проявил себя гибким царедворцем.

По сравнению с другими он пользовался вниманием императора довольно долгое время. Ему удалось даже в период изменения в армии и на флоте формы одежды по прусскому образцу доказать Павлу нецелесообразность замены формы матросов, так как в ней «неловко бегать по кораблю и лазить по мачтам» [96, т. 1, с. 25]. Для того чтобы расположить к себе императора, Шишков иногда использовал и открытую лесть. Так, во время морских маневров в Финском заливе Шишков называл Павла преемником Петра I на море, так как после его смерти ни один российский император ни разу не вступил на палубу корабля. Вспоминая о своем неблаговидном поступке, Шишков пишет: «Читатель, ты назовешь меня льстецом. Виноват! Но прости меня за то, что я не скрыл от тебя моего греха» [там же, с. 30]. Вся его жизнь и поступки свидетельствуют о том, что он был последовательным в своих действиях, имел собственные убеждения. Не изменял он им и тогда, когда это могло повлиять на его карьеру. Например, Шишков пришел в дом Суворова проститься с его прахом, куда в то время «все или, по крайней мере, многие…, опасаясь царской немилости, появляться не смели» [там же, с. 63].

Известно, что большинство дореволюционных историков избегали объективно освещать период царствования Павла I. Тогда что же говорить о приближенных императора?! А вот Шишков писал: «Конец жизни Павловой, равно как и Петра III, не был никем или весьма немногими оплакиваем. Погребение его отнюдь не походило на погребение князя Суворова: там видел я множество печальных и плачущих лиц; а здесь, идучи за гробом от Михайловского дворца, через Тучков мост до крепости, из многих тысяч зрителей, во всю дорогу, не видал я никого, кто бы проливал слезы. Казалось, все смотрели как бы на некое скорее увеселительное, нежели плачевное зрелище; до такой степени все чувствовали тягость его правительства» [там же, с. 80].

После смерти Павла I Шишков в звании вице-адмирала становится членом Адмиралтейской коллегии, а с 1805 г. назначается председателем Ученого департамента при Адмиралтейской коллегии. Вероятно, новая должность не очень обременяла Шишкова.

В первом десятилетии XIX в. Шишков начинает свою бурную деятельность как в литературоведении, так и в языкознании. В 1803 г. появляется в печати его знаменитое «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», вызвавшее острую полемику. В этом произведении Шишков, выступая против заимствований в языке, по-своему отстаивал национальность русской культуры на консервативной традиционной основе, уходящей корнями в XVIII век. В своем труде Шишков, несмотря ни примесь политических инсинуаций (Шишков был противником французской революции, боялся ее влияния, видел это влияние даже в «новом слоге»), все же вскрыл «ряд существенных недостатков карамзинской реформы, связанных с недооценкой культурного наследия славянизмов, с непониманием исторической роли славяно-русского языка» [15, с. 51].

К сожалению, позиция Шишкова в процессе борьбы между сторонниками «старого и нового слога», а также его отношение к Карамзину освещаются большинством ученых односторонне. Фактически же книга Шишкова направлена не столько против Карамзина, сколько против его эпигонов — Шаликова, Измайлова и других. Словесная вычурность их произведений тормозила дальнейшее развитие русского литературного языка. Известно, что сам Карамзин протестовал против излишней манерности и слезливости в произведениях своих последователей.

На наш взгляд, объективную оценку отношений между Шишковым и Карамзиным дал К. С. Сербинович. На протяжении ряда лет он был свидетелем общений президента Российской Академии с Карамзиным. Более того, последний познакомил Сербиновича с Шишковым и, вероятно, рекомендовал его в члены Академии.

Вспоминая о первой встрече Карамзина с Шишковым, Сербинович писал: «Очевидцы сказывали мне, что Карамзин, видевшись первый раз с Шишковым, сказал ему: «Люди, не знающие коротко ни вас, ни меня, вздумали изображать меня врагом вашим. Они слишком ошибаются. Я привык уважать добросовестность писателей, имеющих в виду общую пользу, хотя и не согласных с моим убеждением. Я не враг ваш, а напротив того, считаю себя обязанным вам за многое, что было высказано вами и удержало меня от ошибок» [116, с. 576].

Касаясь их отношений, С. П. Жихарев подчеркивал, что «замечания (Шишкова. — Авт.) на некоторые фразы Карамзина доказывают не личное нерасположение к нему Александра Семеновича, а только одно несходство в мнениях и образе воззрения на свойства русского языка» [32, с. 317]. Каким хотел видеть Шишков современный ему русский язык? Прежде всего он первым выдвинул требование ввести в русскую литературу язык народный. «Народный язык, — писал Шишков, — очищенный несколько от своей грубости, возобновленный и приноровленный к нынешней нашей словесности, сблизил бы нас с тою приятною невинностью, с теми естественными чувствованиями, от которых мы, удаляясь, делаемся более жеманными говорунами, нежели истинно красноречивыми писателями» [97, т. 3, с. 218].

Карамзинская реформа литературного языка сыграла огромную роль в развитии отечественной литературы в первые десятилетия XIX в. Как писал В. Г. Белинский, Карамзин «преобразовал русский язык, совлекши его с ходуль латинской конструкции и тяжелой славянщины и приблизив к живой, естественной, разговорной русской речи» [6, т. 7, с. 122]. Но поскольку Карамзин вводил в литературный язык словоупотребление преимущественно образованного дворянского общества, то некоторые рьяные последователи, ученики и сторонники карамзинской школы, пошли «дальше» — в погоне за лексикой аристократических кругов стали чрезмерно засорять речь иностранными словами, искусственно делили слова на «благородные» и «низкие» (типа «мужик», «парень» и др.).

Призыв Шишкова бороться с вычурностью, манерностью, пристрастием к иностранным словам, беречь, изучать язык народа нашел свое отражение в творчестве И. А. Крылова. Однако он осторожно относился к высказываниям Шишкова о путях развития русского языка. Крылов говорил: «Он (Шишков. — Авт.) хорошо знает, как писать не должно, но не знает, как должно писать. Можно доверять его обвинениям, но нельзя следовать его советам. Он похож на человека, который будет говорить вам, что опасно варить кушание в нелуженой посуде и что для избежания вреда надобно всегда лудить ее суриком» [цит. по: 21, с. 270].

Какова социальная основа борьбы Шишкова за народность русской литературы? Шишков искал в народе уходящий в прошлое нравственный идеал. В этой связи он писал Дашковой: «…мне кажется, что нам весьма нужно не в новое платье язык свой наряжать, а снять с глаз завесу, препятствующую нам любоваться старою драгоценною его одеждою» [149, л. 12–13].

Отношение Шишкова к крепостным основывалось на патриархальных началах, уходящих своими истоками в помещичий быт XVIII в. Нравственный долг каждого помещика перед своими крестьянами Шишков видел в человеколюбии, понимаемом им весьма своеобразно и крайне консервативно. Ликвидацию крепостного права, распространение грамотности в народе Шишков считал злом. «Обучать грамоте весь народ или несоразмерное числу оного количество людей принесло бы более вреда, нежели пользы», — писал поборник введения «языка народа» в русскую литературу [цит. по: 41, с. 335]. В то же время известен и другой факт из биографии Шишкова: он выкупил из крепостной зависимости открытого им крестьянского поэта Е. И. Алипанова.

Как национальный позор расценил Шишков подписанный в июне 1807 г. Тильзитский договор, был возмущен бездарностью военного руководства, ввязавшего Россию в войну с Францией. «Возгоревшаяся с Франциею война, — вспоминал Шишков, — воспламенила всех молодых людей гордостью и самонадеянием. Поскакали все, и сам государь, на поля сражения: боялись, что французы не дождутся их и уйдут; но, по несчастию, они не ушли и доказали им, что в подобных случаях лучше терпеливая опытность, нежели неопытная опрометчивость» [96, т. I, с. 95].

Шишков ассоциирует образ Наполеона с ненавистной ему Великой французской буржуазной революцией. По мнению Шишкова, водоворот событий революции выбросил на поверхность Наполеона. В своих суждениях он доходит до абсурда, ставя в один ряд Наполеона, Марата, Робеспьера.

Деятельная натура Шишкова ищет трибуну, которую он мог использовать для обнародования своих рассуждений, идей. Подобной трибуной стала учрежденная Шишковым в начале 1807 г. «Беседа любителей русского слова». На еженедельные собрания «Беседы» наряду с известными писателями и государственными деятелями приглашались и молодые начинающие литераторы.

Как известно, в истории «Беседы» существовали два периода: первый — 1807–1810 гг., — когда она не получила еще официального признания, второй — 1811–1816 гг., — когда собрания «Беседы» носили реакционное направление. Состав «Беседы» первого периода был неоднороден. Наряду с И. А. Крыловым, Н. И. Гнедичем на собраниях присутствовали начинающий поэт С. А. Ширинский-Шихматов, студент С. П. Жихарев и другие. «Беседа» первого периода привлекала к себе внимание многих литераторов борьбой за национальную самобытность и пропагандой патриотических идей. Разумеется, доминирующее положение в «Беседе» занимал сам Шишков, а наиболее ярким, по мнению современников, были его «Рассуждения о любви к Отечеству» в начале 1811 г., в преддверии войны 1812 г.

Отечественная война 1812 г. всколыхнула все слои русского общества. Патриотические настроения в годы войны объединили людей различных социальных групп. Но патриотизм Шишкова — это призыв к защите существующей социальной системы, а патриотизм народа — это любовь к Отчизне и упование на лучшее будущее.

Во время войны 1812 г. А. С. Шишков назначается государственным секретарем. Назначение Шишкова на должность проходило крайне сложно. Александр I предпочитал видеть государственным секретарем Н. М. Карамзина. Однако под давлением окружения, и в частности А. Д. Балашова, император вынужден был назначить А. С. Шишкова.

Рукой Шишкова написаны многие яркие манифесты и обращения к русской армии, солдатам. Так, уже в манифесте, провозгласившем войну 1812 г. Отечественной и призывающем к беспощадной борьбе с французскими оккупантами, Шишков пишет: «Да найдет он (враг. — Лет.) на каждом шагу верных сынов России, поражающих его всеми средствами и силами… Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина» [95, с. 30].

Перед началом военных действий за пределами России был распространен манифест, в котором Шишков призывал: «Воины! Храбрость и терпение ваше награждены славою, которая не умрет в потомстве. Имена и дела ваши будут переходить из уст в уста от сынов ко внукам и правнукам вашим до самых поздних родов» [там же, с. 74].

Шишков страстно призывает воинов с честью нести за границей звание русского солдата. «Я помню, — пишет П. А. Вяземский, — что во время оно мы смеялись нелепости его (Шишкова. — Авт.) манифестов и ужасались их государственной неблагопристойности, но между тем большинство, народ, Россия, читали их с восторгом и умилением, и теперь многие восхищаются их красноречием. Следовательно, они были кстати, по Сеньке шапка» [20, с. 270].

Известно, что в первые недели войны Александр I находился при армии Барклая де Толли. Помня о «заслугах» императора в войне 1805–1807 гг., Шишков «по чувству любви к Отечеству, чуждаясь личных выгод и не боясь лишиться милости царской за правду» [116, с. 575], сумел убедить фаворитов императора Аракчеева и Балашова в том, что пребывание Александра I в армии бесполезно. В начале июля 1812 г. император покинул расположение армии Барклая де Толли и направился в столицу.

Перед отъездом на Венский конгресс Александр I освобождает Шишкова от должности государственного секретаря и назначает членом Государственного Совета. Работа в этом государственном органе не очень обременяла Шишкова, и он всецело отдает себя руководству делами Российской Академии.

НОВЫЙ УСТАВ И ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Разработка проекта устава — это первое, чем занялся новый президент. В проекте этого документа Шишков пытался всю литературную жизнь страны, издательское дело и цензуру подчинить исключительно Российской Академии. Он также предусматривал ее прямую зависимость от непосредственной верховной власти, минуя подчинение министру народного просвещения, как это было ранее. В проекте Шишков обосновывает необходимость значительного увеличения ассигнований, так как «Академия получаемыми ею доходами не может ныне делать даже того, что делала прежде» и «золотая медаль за отличные труды во сто червонных стоит более тысячи» [143, № 15, л. 8]. Проект устава был разработан Шишковым в середине августа 1816 г.

По распоряжению императора, проект был передан на рассмотрение комитету, специально созданному по этому случаю. В комитет вошли: министр народного просвещения А. Н. Голицын, министр полиции С. К. Вязмитинов, министр юстиции Д. П. Трощинский.

Из доклада комитета Александру I мы узнаем, что в проекте устава были предусмотрены статьи, которые шли вразрез «с принятыми правилами и постановлениями». В докладе не указываются конкретные примеры нарушений Шишковым «правил и постановлений». Можно лишь предполагать, что, например, Голицын не хотел упускать из-под своего подчинения Российскую Академию, а с нею и цензуру.

Во всяком случае архивные документы свидетельствуют о том, что Шишков был вынужден сделать поправки в проекте устава с учетом замечаний членов комитета. В октябре 1816 г. новый устав Российской Академии был подготовлен для утверждения императором.

Лишь через два года, благодаря исключительной настойчивости Шишкова, устав был утвержден императором. Но этому предшествовала долгая борьба между Голицыным и Шишковым. Голицын не мог простить президенту его желания вывести Российскую Академию из подчинения Министерству народного просвещения.

После отставки Шишкова с поста государственного секретаря резко сократились его визиты в Зимний дворец и Царское Село. В то же время Голицын на правах министра пользовался правом доклада лично императору. Не исключено, что во время аудиенций у царя Голицын сумел представить притязания Шишкова как главы Российской Академии в неприглядном виде. Об этом свидетельствовал Аракчеев в одной из бесед с Шишковым. Сам Шишков замечает: «Холодность ко мне его величества час от часу становилась приметнее, так что я не был уже никогда к нему призван… Тут увидел я, что долговременная служба, усердие и заслуги не всегда помнятся» [96, т. 2, с. 94]. В одной из своих многочисленных записных книжек Шишков записывает:

Когда мне Александр дал Александра знак,

В Указе написал он так:

«За верную к Отечеству любовь» —

Довольно для меня сих слов

Я ими сыт,

В преклонный век я был забыт

[150, № 4, л. 5].

Шишков поразительно настойчив в достижении своих целей. Например, для того чтобы устав был просмотрен царем, он просит поддержки у всесильного Аракчеева. В письме от 8 февраля 1817 г., взывая о помощи, Шишков, в частности, пишет: «Ваше сиятельство, без сомнения уверены в пользе языка и наук, следовательно и в пользе Академии; а потому, надеюсь, не отречетесь ходатайствовать за нее и быть ей покровителем: имена Меценатов и Шуваловых по справедливости бессмертны» [96, т. 2, с. 97]. Как видим, Шишков не гнушается и неприкрытой лести, сравнивая Аракчеева с покровителем науки и искусства в России И. И. Шуваловым. Ходатайство Аракчеева и умело подстроенный Шишковым разговор на аудиенции у императора сделали свое дело: 29 мая 1818 г. устав Российской Академии был утвержден Александром I.

Для того чтобы по достоинству оценить диапазон работ, предусмотренных вторым уставом Академии, проанализируем его.

Устав предуведомляет «всеподданнейший доклад», в котором Шишков излагает основные причины разработки этого документа. По мнению президента, Академия — прежде всего призвана быть «охранительницею его (языка. — Авт.) от всех могущих повреждать и потрясать оный худых навыков, несправедливых толков и вводимых в него злоупотреблений» [144, л. 1 об.]. В качестве образца для Российской Академии Шишков видит деятельность Французской Академии, которая «разбором Корнелиевой трагедии Сида отдала славному творцу ее должную справедливость, похвалила и объяснила достойное похвалы, изобличила погрешности против языка, принесла пользу ему самому и другим» [там же, л. 2].

В «докладе» разъясняется причина включения в устав статьи, дающей право Академии избирать в свой состав почетных членов. По мнению Шишкова, почетные члены должны быть разделены на две группы: первая, состоящая из числа «почтенных и знаменитых особ, придающих ей (Академии. — Авт.) ту важность, какую она, как… ученое сословие одного из древнейших, обширнейшего государства, языков иметь долженствует», и вторая — из числа иностранцев, так как Академия, по новому уставу, предполагает поддерживать контакты «со многими славянских наречий профессорами, книгохранителями и другими учеными людьми…» [там же].

В заключение «всеподданнейшего доклада» Шишков пишет, что Российская Академия призвана изучать русский язык, «раскрывать его богатство, показывать силу, краткость, высоту, ясность, благородство, сладкозвучие…».

Вместе с тем Шишков считает, что Академия одна может являться своего рода законодателем в определении дальнейших путей развития языкознания в России. Довольно смелое определение функций Академии в разгар бурной полемики о судьбах родного языка!

По сравнению с первым уставом Академии, состоявшим всего из 19 пунктов, второй представляет собой самое подробнейшее описание функций Российской Академии. Достаточно сказать, что устав состоит из девяти глав, причем каждая глава подразделяется на несколько параграфов.

I глава устанавливает правовое положение члена Российской Академии. Так же как и первый, второй устав определяет членство в Академии пожизненным. Количество членов научного учреждения не должно превышать 60 человек, и избираются они «из всего круга ученых или упражняющихся в словесности россиян, которых имя и труды сделались уже известны» [там же, л. 4]. По сравнению с членами Петербургской Академии наук, труд которых оплачивался, избранные в состав Российской Академии жалования не получали. В этой связи третий параграф II главы устава гласил, что члены Академии «свободны от всяких обязанностей: могут по своему произволению трудиться и не трудиться, быть присутственным и отсутственным, посещать и не посещать академические собрания». Параграф третий крайне важен для анализа численности присутствовавших на заседании. Каждый член Российской Академии, не связанный с ней никакими обязательствами, волен определить, какое из собраний он считает нужным посетить.

В I главе устава изложены виды поощрения наиболее активно работающих членов Академии. Решением общего собрания они могут быть награждены большой, средней и малой золотыми и серебряной медалями. Причем если по первому уставу награждение проводилось только на годичных заседаниях, то второй устав разрешал это делать в течение всего года.

Помимо награждения медалями, предусматривалось и денежное поощрение отличившихся. Устав особо оговаривал выплату денежной премии членам Академии, ранее награжденным медалями.

Для привлечения любителей русской словесности, истории и литературы к научной деятельности устав предусматривал поощрение авторов наиболее интересных работ. Они награждались медалями и денежными премиями и могли быть рекомендованы к избранию в состав Российской Академии.

Глава вторая представляет интерес тем, что в ней излагается программа работ, запланированная Академией на долгие годы. Программой предусматривалось выполнить следующий объем работ:

— создать словарь русского языка;

— разработать отраслевые словари (ботанический, морской и проч.);

— создать толковый словарь древних малоизвестных слов;

— создать сравнительный словарь славянских языков;

— проводить исследования корней слов и происшедших от них ветвей;

— разработать теорию русского стихосложения;

— разработать грамматику русского языка.

Академия планировала издание произведений известных русских писателей. Каждая книга должна сопровождаться предисловием. Предполагалось широко комментировать авторский текст.

Устав предусматривал издание сборников, составленных из произведений «древних и новых писателей», причем в сборники включались «лучшие и превосходнейшие места стихами и прозою».

В уставе планировалось переиздание редких книг, «дабы многие из них не оставались как и ныне известны по одним только заглавиям…».

Во II главе устава изложена программа переводных работ — «классических стихотворцев, каковы суть: Гомер, Вергилий, Тасс, Мильтон и проч.». Интересно отметить, что в одной книге печатался подлинник произведения и его русский перевод. В случае невозможности сохранить в переводе замысел автора, к тексту делались примечания.

«Академия, — записано в седьмом параграфе II главы устава, — не упустит также и по части Российской истории делать разные изыскания». Предусматривалось, например, определить местоположение исчезнувших городов и сел, места сражений русских войск с иноземными захватчиками. Планировалось также проведение этнографических и географических исследований.

Устав предусматривал расширение фундаментальной библиотеки Академии. О том, какое внимание уделялось комплектованию книжного фонда, свидетельствует тот факт, что книги членам Академии на дом выдавались исключительно с разрешения президента. В случае утери книги виновный обязан «заплатить вдесятеро против цены».

Академия намерена была составить каталог всех книг, издающихся на русском языке, «означая их заглавия, имя сочинителя или переводчика, место и год издания».

В параграфах одиннадцатом и двенадцатом главы II устава определялись функции академической типографии и книжной лавки, рассматривались отношения между Академией и книгопродавцами ее изданий за пределами столицы.

Права Академии изложены в III главе устава.

Академия подчинялась непосредственно президенту, распределение финансовых средств осуществлялось «по общему согласию членов». Президент был подотчетен министру духовных дел и народного просвещения, Академии давалось право «издавать книги свои без всякой иной цензуры, кроме собственной». Самым подробнейшим образом изложены в уставе права и обязанности президента Российской Академии [там же, л. 4–6].

«Президент не есть начальник Академии, — гласит IV глава, — но токмо первенствующий в ней; он не повелевает, но предлагает, соглашает, убеждает и смотрит за устройством и порядком».

Все финансовые средства находятся в ведении президента, однако распределение их (награды, приобретения и т. д.) осуществляется исключительно с согласия не менее одной трети членов Академии.

На президенте лежит ответственность за проведение заседаний Академии, за соблюдение на них деловой обстановки и порядка.

IV глава также определяет взаимоотношения между президентом и штатными служащими Академии. Параграфы восьмой-десятый этой главы ограничивают численный состав штатных работников Академии непременным секретарем, казначеем и домостроителем. Устав предусматривал назначение на эти должности исключительно членов Российской Академии.

Согласно уставу в штат Академии введены работники технических служб и обслуживающий персонал (типографские рабочие, писцы, корректор, швейцар, служители). Все они подчинялись президенту. От него зависело их продвижение по службе, награждение и т. д.

В IV главе особо оговаривается исключительное право президента разрешать к печати рекомендованное членами Академии к опубликованию оригинальное или переводное произведение.

V глава устава определяет права и обязанности непременного секретаря. Он ответствен за работу типографии, за сохранность библиотеки и архива Российской Академии, хранит печати, ведет переписку от имени Академии, составляет протоколы заседаний, на годичных собраниях отчитывается о деятельности учреждения за прошедший период.

Функциональные обязанности казначея (домостроителя) Российской Академии, который «имеет на руках своих академическую денежную сумму, состоящую в намеченных деньгах и ломбардных или банковых билетах, також золотых и серебряных медалях и раздаваемых при всяком заседании членам серебряных дариков», изложены в главе VI [там же, л. 7]. Казначей ведет приходно-расходные книги, к концу года составляет отчет о расходах Академии, хранит в кладовых всю печатную продукцию и выдает ее книгопродавцам. Работу его контролируют три члена Академии, входящие в домостроительный комитет.

Глава VII устава регламентировала число заседаний Академии: они должны были проводиться еженедельно по субботам с 10 до 14 часов. «Каждый член да поставит себе непременною обязанностью посещать… собрания», — записано во втором параграфе VII главы устава [там же, л. 8].

Параграфы третий — шестой этой главы определяли даже в общем виде тематику заседаний:

— обсуждение языковедческих, литературных, исторических работ, поступивших на рассмотрение Академии;

— анализ зарубежных и отечественных научных публикаций в области русского языка и словесности;

— знакомство с материалами предыдущего заседания;

— решение неотложных дел.

В случае если среди присутствующих на заседании не было единого мнения о том или ином произведении, президент мог создать специальный Рассматривательный комитет, который выносил окончательное решение о достоинствах и недостатках того или иного труда. На рабочих заседаниях имели право присутствовать лишь члены Академии. На торжественные годичные собрания приглашенным мог быть всякий любитель российской словесности.

Глава VIII устава рассматривает процесс избрания в члены Российской Академии [там же, л. 9].

Как отмечено в первой главе устава, по количеству членов Академия не должна превышать 60 человек. На освободившуюся вакансию любой член или президент Академии вправе предложить свою кандидатуру. Если при тайном голосовании за кандидата было подано не менее двух третей голосов, он считался избранным.

При разработке VIII главы устава был предусмотрен и тот случай, когда на заседании присутствовало менее двух третей членов Российской Академии. Тогда непременный секретарь рассылал отсутствовавшим письма с просьбой высказать свое мнение о кандидате. Срок для ответа определялся в три месяца. После истечения этого времени на очередном заседании полученные письма вскрывались и окончательно подсчитывалось количество голосов. «Если же кто-то из членов не смог выслать голоса своего», президент был вправе за них по своему усмотрению опустить в ящик белые или черные шары. Он также мог просить любого из членов Академии, присутствовавшего на заседании, провести подобную процедуру голосования. После окончательного подсчета голосов Академия выносила решение об избрании или неизбрании в свой состав нового члена. Необходимо отметить, что при осуществлении процедуры избрания кандидат не имел права присутствия на заседании Академии. После голосования вновь избранному вручался специальный диплом члена Российской Академии.

Заключительная IX глава устава рассматривает процесс избрания почетных членов Академии [там же, л. 9 об.]. По количеству они не должны были превышать 30 человек. Почетными членами могли быть как граждане России, так и иностранцы, как мужчины, так и женщины.

Процесс выборов в почетные члены был прост. Президент предлагал кандидатуру. И если одна треть состава Академии проголосует за кандидата, он становится почетным членом. Почетные члены, как правило, не принимали участия в работах Академии, однако они обладали правом присутствия на любом из заседаний.

Устав стимулировал деловое сотрудничество между Академией и ее почетными членами — иностранцами. «Те почетные члены, кои находясь в чужих землях, — гласил устав, — при каких-либо ученых обществах, или заведениях, или книгохранилищах, могут сообщать в Академию нужные для ее сведения выписки из славянских наречий или из древних на иных языках писателей, о славянских народах повествовавших, или же и свои о том рассуждения, основанные на доводах из имеющихся у них книг почерпнутых, по мере усердия труда и услуг своих, должны при звании почетного члена получать и достойную от Академии награду».

Одновременно с уставом Александр I утвердил и ежегодный бюджет Академии в сумме 60 тыс. р. В бюджете предусматривались следующие статьи расходов.

1. Работа по изданию и печатанию книг в типографии Академии

— 22 000 р.

2. Изготовление шести золотых и четырех серебряных медалей в год

— 4000 р.

3. Изготовление серебряных жетонов (дариков)

— 3000 р.

4. Комплектование библиотеки Академии

— 2500 р.

5. Премирование работ, поступивших на отзыв Академии

— 15 000 р.

6. Годовое жалование президента

— 3600 р.

7. Годовое жалование непременного секретаря

— 2000 р.

8. Годовое жалование казначея Академии

— 1500 р.

9. Годовое жалование двух писцов

—1000 р.

10. Освещение, отопление, косметический ремонт зданий, почтовые расходы и т. д.

— 5400 р.

Как можно видеть, четвертая часть бюджета направлялась на стимулирование исследовательской работы, более одной трети предназначалось для создания собственной печатной базы, которая будет способствовать привлечению внимания широких кругов читающей публики к работам Академии.

Сразу же по утверждении устава Российская Академия приступила к строительству типографии и приобретению для нее необходимого оборудования и оснастки. Часто оборудование покупалось за границей. Так, один из членов Российской Академии И. А. Гульянов занимался приобретением в Париже оборудования для академической типографии.

Для сокращения сроков строительства и уменьшения затрат возведение типографии предполагалось осуществить на готовом фундаменте одного из дворовых сооружений. В 1819 г. академическая типография была построена и введена в действие.

Добившись увеличения бюджета более чем в десять раз, создав собственную печатную базу, Академия резко активизировала свою деятельность. Прежде всего Шишков решил качественно улучшить состав Российской Академии. Он говорил: «Правда, что иные точно бесполезны, втерлись в литераторы бог весть каким образом, не имея на то никакого права, между тем как много писателей достойных не заседают еще в Академии. Российская Академия будет иметь настоящее свое значение, а труды достойных наших писателей получат надлежайшее одобрение» [цит. по: 32, с. 427]. Но как мог улучшить состав Академии Шишков, когда любой избранный оставался членом Академии пожизненно. Достаточно сказать, что членом Академии был, например, известный графоман Д. И. Хвостов, которого сам Суворов умолял на смертном одре: «…не позорь себя, не пиши стихов…» [цит. по: 59, с. 30].

Для того чтобы оживить деятельность Российской Академии, Шишков пытался привлечь к ее работе как молодых, так и хорошо зарекомендовавших себя зрелых литераторов и в их числе, конечно же, А. С. Пушкина.

В 1833 г. стал посещать заседания, избранный в Академию по рекомендации Шишкова, и Б. М. Федоров, который мог писать, в каком угодно жанре, сотрудничал в любых изданиях, неоднократно предлагал властям свои услуги в качестве защитника устоев вплоть до готовности стать агентом III отделения.

По мнению Шишкова, участие в работе Академии писателей разных литературных направлений, личных качеств могло оживить ее деятельность. Только в этой связи мы можем рассматривать избрание в состав Академии и Н. М. Карамзина — яростного оппонента Шишкова.

Воздав должное великим заслугам своего литературного противника, Шишков сам еще в 1818 г. предложил его кандидатуру, сказав при этом, что «творения его стихами и прозою всем известны, особливо же сочинения Российской истории» [60, с. ИЗ].

Избранию Карамзина предшествовали несколько его встреч с Шишковым. Сближению их способствовал Державин. По утверждению Сербиновича, взаимная настороженность между литературными противниками исчезла тогда, когда Шишков ознакомился с «Российской историей» [116, с. 577].

Первое время Карамзин охотно посещал и выступал на собраниях Академии. Так, по просьбе Шишкова он подготовил речь, прочитанную им на годичном собрании Академии 5 декабря 1818 г. Написанная «не в духе устава», речь, однако, получила одобрение Шишкова. Нужно отдать должное «миролюбию» Карамзина. В своем выступлении, «обходя острые углы», он в основном говорил о «Словаре Академии Российской» как выдающемся достижении отечественного языкознания; ориентировал Академию на выполнение работ, достойных ее первого творения.

В одном из писем к Дмитриеву Карамзин повествует о том, как он в академическом собрании 8 января 1820 г. «читал около 80 минут… о перемене Иоанова царствования, о начале тиранства, о верности и геройстве россиян, терзаемых мучителем» [60, с. 280]. Чтение Карамзина произвело большое впечатление на присутствовавших. Решением общего собрания в этот же день Карамзин был увенчан большой золотой медалью. Всецело поглощенный работой над «Историей государства Российского», Карамзин не мог регулярно посещать собрания Академии. В основном он присутствовал на ее торжественных заседаниях.

Сам Карамзин свидетельствует и о «голубином незлобии» Шишкова: на одном из заседаний в декабре 1822 г. он в частной беседе убеждал Карамзина «завести вечера для чтения и бесед о литературе» [там же, с. 342]. Вероятно, президент хотел возобновить литературно-политические вечера, наподобие «Беседы», прекратившей свое существование в 1816 г. Разгадав ход мыслей Шишкова, Карамзин предложил в качестве постоянных посетителей вечеров бывших «арзамасцев» Д. Н. Блудова и Д. В. Дашкова. После этого предложения Шишков более никогда не возвращался к разговору на тему, столь щепетильную для обоих собеседников.

В начале 1823 г., на одном из очередных академических собраний Карамзин читал отрывки из своей «Истории государства Российского» и этим завершил свою деятельность в стенах Академии.

На заседании Российской Академии 21 января 1822 г. Шишков предложил целую программу работ, перспективу на последующие годы. В ней предусмотрено создание различных словарей (подробнее об этом далее — с. 65), в том числе «Словаря словесных наук» (в нем должны быть собраны наиболее часто употребляемые слова в логике, поэзии, истории, ораторском искусстве). План предусматривал также, наряду с разработкой новой грамматики русского языка, написание теории ораторского искусства.

Шишков планировал развернуть широкую издательскую деятельность. По его мысли, параллельно с выпуском в свет произведений иностранных авторов Академия должна обратить внимание на популяризацию сочинений русских писателей. «Выбор должен простираться на все роды сочинений, не исключая и самых древних, ибо красота мыслей в старинной одежде, — пишет Шишков, — часто бывает несравненно лучше одетого по моде пустословия» [105, кн. 10, с. 47].

После утверждения нового бюджета в Академию на соискание наград стали поступать многочисленные сочинения. Считая, что их обсуждение займет большую часть времени заседаний, Шишков предложил учредить вместо временного постоянный орган при Академии, который получил название Рассматривательного комитета. Ему должны были «препровождаться все присылаемые в Академию сочинения и переводы тех писателей, кои просят о сделании им вспоможения» [105, кн. 7, с. 142].

На заседании 21 декабря 1818 г. в состав комитета избираются следующие члены Академии: А. С. Никольский, С. А. Шихматов, П. М. Карабанов, А. Ф. Севастьянов и П. И. Соколов. Было принято решение собираться Рассматривательному комитету один — два раза в неделю. После обсуждения произведение с отзывом комитета поступало на общее собрание, которое и выносило окончательное решение. Сочинения с отрицательным отзывом обычно отправлялись авторам вместе с рецензией.

Примечательна судьба сочинений, получивших положительное заключение Академии. Авторам было предоставлено право печатать свою работу в академической типографии. При этом Академия брала на себя продажу тиража, а вырученные деньги передавала автору.

В случае отказа печатать свое сочинение в Академии последняя переводила необходимую сумму денег в ту типографию, которую указывал автор.

Поощряя талантливых авторов, Академия одновременно с этим осуществляла контроль за печатанием поощренных работ и их продажей. Сочинитель не мог получить полную сумму денег для производства печатных работ, не предъявив Академии сигнальный экземпляр своего произведения. Типография в свою очередь давала гарантию напечатать то количество экземпляров, которое определяла Академия.

После выхода произведения в свет Академия была вправе вновь вернуться к его обсуждению для определения возможности награждения автора медалью.

Рассматривательный комитет давал оценку произведениям в области языкознания, истории, географических исследований. Не были оставлены без внимания поэтические произведения, переводы по различным областям гуманитарных наук и детская литература.

Анализ деятельности Рассматривательного комитета показал, что им ежегодно обсуждалось от шести до двенадцати произведений, присланных на отзыв в Академию от посторонних лиц, или работы членов Академии. Например, в 1833 г. были рассмотрены и опубликованы «Начертание теории словесности» В. Глаголева и «Краткий курс словесности, приспособленный к прозаическим сочинениям» В. Плаксина. Авторы этих работ не являлись членами Российской Академии.

Значительное место в деятельности Рассматривательного комитета занимало обсуждение работ в области отечественной и всеобщей истории. Так, в 1834 г., по поручению Академии, М. Е. Лобанов, Д. И. Языков, И. И. Панаев дали отзыв на перевод с французского книги «Брак в царствование Наполеона». Автор перевода Балле решением Общего собрания Академии был поощрен, ему были переданы деньги, вырученные от продажи 1000 экземпляров книг, отпечатанных академической типографией.

Заслуживает внимания исследование члена Академии П. Г. Буткова «Оборона летописи русской Несторовой от навета скептиков». В. Белинский, ознакомившись с этой работой, называл ее выдающимся для своего времени трудом с научно обоснованными и аргументированными выводами, свидетельствующими об обширной эрудиции автора. Это исследование Буткова также было напечатано за счет Академии, а весь тираж передан автору.

Рассматривательный комитет рецензировал и «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» Бантыш-Каменского, «Записки о России» Герберштейна в переводе Фовицкого, «Историю первых 4-х веков крестьянства» А. Н. Муравьева, «Путешествие в Индию русского купца Афанасия Твертина в XV веке», «Выписку из путешествия к татарам монаха Руисбруна в XIII веке» Д. И. Языкова, а также его переработку «Книги большому чертежу» издания 1627 г. и ряд других работ.

Именно Российская Академия напечатала все шесть частей «Истории России в рассказах для детей» А. О. Ишимовой, творчество которой высоко ценил А. С. Пушкин.

Вплоть до преобразования Российской Академии во II Отделение Академии наук ею регулярно выпускались и периодические издания. Следующим за «Известиями Российской Академии», прекратившими существование в 1828 г., стал ежегодник «Повременное издание Российской Академии». Всего с 1829 по 1832 г. было выпущено пять книжек. В «Повременном издании» наряду с исследованиями в области языкознания публиковались поэтические произведения, материалы по отечественной и всеобщей истории. Наиболее активно в академической периодике сотрудничал Шишков: в пяти книгах он опубликовал девять статей.

Начиная с 1834 г. Академия приступила к изданию «Кратких записок…». Было выпущено всего три книжки — одна в 1834 г. и две — в 1835 г. Новое издание преследовало те же цели, что и «Известия Российской Академии», издававшиеся в 1815–1828 гг.: оно содержало разные примечания и суждения о языке и словесности.

В первой книге «Кратких записок…» Шишков призывал: «Сыны Отечества, любящие язык свой, приглашаются обогащать сие записки присылкою в Академию замечаний своих с подписанием или без подписания имени своего, как им угодно» [106, кн. I, с. 4]. Однако все три книги нового издания были заполнены оригинальными или переводными произведениями преимущественно самого президента Российской Академии. Как исключение, во второй книге «Записок» была опубликована поэма крестьянского поэта Слепушкина «Парфен порядовщик».

И наконец, с 1840 по 1842 г. было выпущено пять частей «Трудов Российской Академии» (последняя, пятая часть, увидела свет в 1842 г., после преобразования Российской Академии во II Отделение Академии наук). В «Трудах» публиковались произведения только членов Российской Академии.

Ни в одной из частей последнего периодического издания нет произведений главы Академии: начиная с 1836 г. у Шишкова резко ухудшается зрение, заметно падает его деловая активность. В 1839 г. Шишков совершенно ослеп. Последние годы из уважения к почтенным годам президента заседания часто проходили у него в доме.

Как свидетельствуют годовые отчеты, у Академии был значителен рост доходной части бюджета. Если ко времени утверждения второго устава Российской Академии казначей хранил 15 000 р., то уже к 1 января 1819 г. Академия располагала деньгами в сумме 67 258 р., к 1834 г. — 482 735 р., а на 1 января 1835 г. — 504 613 р.

Источниками денежных поступлений были:

— ежегодные отчисления из государственной казны;

— доход от продажи книг, напечатанных в типографии Академии;

— денежные поступления от арендаторов помещений в зданиях Академии;

— ежегодные 3000 р. от правительства на поощрение творчества молодых авторов;

— процент от банковского вклада.

Российская Академия расходовала деньги для следующих целей:

— выполнение типографских работ (приобретение бумаги, ремонт и приобретение типографского оборудования, переплет книг и т. д.);

— приобретение книг для академической библиотеки;

— жалование штатным работникам;

— хозяйственные расходы (косметический ремонт зданий, благоустройство территории, отопление помещений и т. д.);

— изготовление медалей и дариков.

Организация собственной печатной базы сняла проблему выпуска в свет произведений, получивших одобрение Академии. В соответствии с программой работ, изложенной во втором уставе, в 30-е гг. Академия предпринимает издание трудов как русских, так и зарубежных писателей. В 1833 г., например, академическая типография приступила к напечатанию «Сочинений и переводов» М. В. Ломоносова. Выступая на академическом собрании 29 октября 1832 г. с предложением о переиздании трудов Ломоносова, Шишков отмечал: «Покойный Михайло Васильевич Ломоносов по всей своей справедливости и всеми вообще почитается отцом Российского стихотворства, преобразователем языка нашего, доведшим его до степени совершенства. Он первый в творениях своих показал силу, богатство и великолепие языка Российского…, а потому они должны служить для юных писателей наших наставлением и примером во всех родах витийства и поэзии. Собрание сочинений его, одно другого полнее, издаваемо было многократно, начиная с 1751 по 1804 г. Но как все сии издания ни добротою бумаги, ни чистотою оттиска не соответствуют достоинству творения сего писателя, а притом и последнее издание становится уже редким; посему предлагаю Императорской Российской Академии приступить ныне к новому изданию» [127, № 37, л. 115 об.]. И собрание сочинений выдающегося русского ученого было напечатано с подробным жизнеописанием.

Эта работа продолжалась до 1840 г. Академия выпустила в свет Избранные произведения А. П. Сумарокова, провела большую подготовительную работу по переводу на русский язык произведений античных, византийских и средневековых писателей стран Западной Европы, планировала перевод всех западных и северных временников, не исключая даже исландских саг. К этой работе привлекались и сотрудники дипломатических миссий России за рубежом. Так, один из служащих русского посольства в Дании Е. Попов 11 марта 1839 г. сообщает в Академию о том, что им проведено копирование исландских и других древних рукописей, хранящихся в королевской библиотеке Копенгагена.

В 1838 г. академическая типография напечатала 25 365 экземпляров книг 21 наименования, причем удельный вес печатной продукции, выполненной для посторонних лиц, составил 65 % объема типографских работ.

О коммерческом интересе Академии при производстве печатных работ по заказам посторонних лиц свидетельствует тот факт, что она принимала в печать произведения, названия которых не соответствовали задачам и целям Академии. Так, в 1838 г. наряду с другими было напечатано 650 экземпляров книги «О распознании и лечении геморроя», в 1839 г. — 1200 экземпляров «Энциклопедии молодой хозяйки». В целом среднегодовой тираж книг, напечатанных академической типографией, составлял 10–12 тыс. экземпляров.

СЛОВАРИ АКАДЕМИЧЕСКИЕ ГРАММАТИКИ

И ИХ АВТОРЫ

Принятый в 1818 г. второй устав предусматривал расширение дальнейших работ по созданию словарей. Предполагалось создать словопроизводный словарь русского языка, сравнительный словарь всех славянских наречий, словари технические и словесных наук, причем в их создании должны были принимать участие как русские, так и славянские ученые. Эта работа была связана с особенностью направления в изучении и описании русского языка. В первой трети XIX в. ученые все больше внимания уделяли общности славянских языков, месту и роли каждого из них в родственной семье, степени связанности со старославянским языком.

Лексикографические работы второго периода существования Академии тесно связаны с именем ее последнего президента А. С. Шишкова. Он в основном занимался разработками корневых и сравнительных словарей, продолжая тем самым традицию первого, дашковского периода Академии. Исследователи истории словарного дела обычно обходят молчанием лексикографические опыты Шишкова, или, упоминая о них вскользь, представляют их как ненаучные, дилетантские занятия. Но нельзя забывать, что лингвистические воззрения Шишкова опирались на достижения филологической науки XVIII в. Наука о языке той поры находилась под влиянием идеалистических концепций западноевропейских философов Р. Декарта, Г. Лейбница, Ф. Бекона и др. Они не обращались к истории языка, а предполагали в нем что-то абстрактное, неизменное. И в этом нет ничего удивительного — ученым тогда еще не были известны законы звуковых соответствий, законы исторического развития языка. Все это позднее открыли последователи сравнительно-исторического метода в языкознании. Шишков в своих этимологических исследованиях пытался, правда, представить историю слов. Но метод, на который при этом он опирался в своих изысканиях, не мог принести положительных результатов. На труды Шишкова значительное влияние оказали и западноевропейские грамматисты Ш. де Бросс, А. Кур де Жебелен, А.-Л. Шлецер, а также славянские ученые И. Добровский и С. Линде.

С 1815 г. на страницах «Известий Российской Академии» начинают публиковаться многочисленные теоретические статьи Шишкова по лексикографии. Среди них — «Некоторые замечания на предлагаемое вновь сочинение Российского словаря», «Опыт славянского словаря», «Опыт славянского языка, или объяснение силы и знаменования коренных и производных русских слов» и многие другие. Основная идея этих статей — составление словопроизводного словаря — была сама по себе плодотворной. Как известно, именно в таком словаре можно показать соотношение корня и образованных от него слов, выявить всевозможные словообразовательные связи в гнезде. Шишков предполагал также широкое привлечение материала из других славянских языков, что могло помочь составителю дать семантическую и словообразовательную характеристику слов в историческом аспекте. В публикации «Некоторые замечания на предлагаемое вновь сочинение Российского словаря» президент подверг критике первое издание «Словаря Академии Российской», а также составляемое Академией новое азбучное издание. Касаясь первого академического словаря, Шишков отмечал, что за прошедшие 30 лет филология шагнула вперед и поэтому лексикон необходимо переработать, сократить в нем «излишества…, погрешности исправить, а по образцу оного сочинить новый словарь» [105, кн. 1, с. 8]. Азбучный словарь тоже не устраивал Шишкова, ибо он «разрывал всякую связь между словами». При составлении нового словопроизводного словаря следовало перепроверить значения слов, чтобы «сомнительные и темные привесть в точность и ясность», лучше выбирать примеры и рассматривать корни слов с «вящими и надежнейшими способами, то есть с помощью всех славянских наречий» [там же, с. 9, 10, 16]. Следуя принципам «Плана этимологического словаря всех славянских языков» И. Добров-ского, президент предлагал заимствованные слова помещать в конце словаря, лексику же неславянского происхождения заменять эквивалентными словами из славянских языков. Такой пуризм присущ не только Шишкову. Этот опыт использовался и в трудах славянских лексикографов, в частности в «Чешско-немецком словаре» Юнгмана.

Словопроизводный словарь представлялся Шишкову как собрание корней, из которых произошли «деревья слов с ветвями». Основная задача лексикона должна была заключаться в тщательном отыскании корней и произведении от них всех производных слов, чтобы показать, «каким образом ум человеческий сперва к корню присоединяет мысль, а потом от сей мысли, сообразуясь с нею, рождает другие» [105, кн. 6, с. 154].

Работы по составлению словопроизводного словаря велись Шишковым с начала 1800-х гг. Одним из примеров такого труда являет собой сохранившийся в Ленинградском отделении Архива АН СССР печатный экземпляр первого издания «Словаря Академии Российской» с многочисленными заметками Шишкова, непременного секретаря Академии Д. И. Языкова и академического библиотекаря В. М. Перевощикова. Словарь предваряет небольшая записка, в которой президент рассказывает об истории этой работы, о своей полемике с некоторыми членами Академии, принявших участие в обсуждении сочиняемого труда. Из этой записки («Опыта словаря по корням») видно, что новое детище президента представлялось значительно шире первого издания академического словаря. Новый словарь, по мнению Шишкова, хранилище языка, «не учитель употребления слов, но только толкователь их значения» [140, № 1, л. 30–30 об.].

Увеличение словника нового лексикона шло по нескольким направлениям. Первое было связано с представлением Шишкова о соотношении русского и церковнославянского языков. Президент стремился ввести в лексикон весь словарный состав живого русского и церковнославянского языков. Шишков и его литературные сторонники видели неразрывное единение русского языка с церковнославянским и другими славянскими языками, не признавали разделение этих стихий в литературной русской речи. Представление о единстве русского и церковнославянского языков поддерживало идею о нерасчленимости собственно русского языка в хронологическом отношении, что имело следствием включение не только лексического состава живого языка, но и лексику предшествующего времени.

Такое решение вызвало критику со стороны оппонентов президента, призывавших осторожно относиться к вводимой в словарь лексике. Они советовали снабжать малоизвестные или уже вышедшие из употребления слова исчерпывающими данными: «откуда взяты или где употреблены были», оговаривая, «употребительны ли они или вышли из употребления и какими заменены словами или еще не заменены» [там же, л. 59 об.]. Президент же считал, что его лексикон «должен показать силу и значение каждого слова… Писатель сам должен знать, какое слово очень или мало употребительно». Шишков предполагал составить словарь нового типа — тезаурус, в который должны были войти «все слова и ныне, и прежде людьми в разговорах употребляемые» [там же, л. 28]. Но президент прекрасно понимал также и то, что вместить в один словарь такой материал практически невозможно. Поэтому он стремился отобрать лексику, свойственную русскому языку, а все остальное исключить. Под «несвойственной лексикой» Шишков подразумевал прежде всего заимствования, которым отказывалось в «гражданстве» в предполагаемом словаре. 95 % заимствований исключалось из словаря. Также, как в первом академическом словаре, к ним подбирались русские эквиваленты, например: геодезия — землемерие, анатомия — тру поразъятие, анемометр — ветрометр. Часть заимствований предполагалось заменить лексикой из других славянских языков: алхимик— чистнарь (чеш.), министр — стрешнек, архивариус — старинарь (хорв.). Как говорилось выше, именно в этом особенно отчетливо прослеживаются идеи Шишкова об общности словообразования в славянских языках.

Шишков предполагал включить в свой словарь только небольшую группу заимствований — «самонужнейшие слова». Они должны были составить небольшой глоссарий в конце словаря. К таким словам относились в основном специальные термины типа — редут, реестр, резидент, реляция, рейтар, рекрут и др.

Изучение этого незавершенного труда позволило определить и состав источников, которыми пользовался Шишков при работе над своим словарем. Это были прежде всего оба издания «Словаря Академии Российской», многочисленные словари славянских языков. Широко привлекались и произведения художественной литературы, относящиеся к различным жанрам — стихотворным в большей степени и прозаическим — в меньшей. В основном это произведения писателей и поэтов XVIII — первой трети XIX в.: Ломоносова, Сумарокова, Державина, Хераскова, Петрова, Крылова, Батюшкова, Вяземского, Ширинского-Шихматова, Шаликова, Бестужева-Марлинского. В рабочий экземпляр «Словаря Академии Российской» Шишков вводит еще 1003 новых примера, причем 40 % — из художественной литературы. Необходимо подчеркнуть, что в первом академическом словаре этот иллюстративный материал был представлен беднее.

В первую треть XIX в. художественная литература становится основным источником, из которого черпался материал для лексикографических трудов. И Шишков, блестящий знаток как древней, так и современной ему литературы, не мог не оценить ее богатейших возможностей в вопросах развития словарного дела. Примеры из художественной литературы должны были лучше раскрыть значения вновь вводимых слов, продемонстрировать их употребление, подтвердить стилистические характеристики. Заметим, что 107 примеров заимствовано из произведений великого поэта и великого мастера художественного слова А. С. Пушкина, в основном из «Евгения Онегина». (Шишков цитировал это произведение также и в опубликованном им ранее глоссарии 1828 г.). Так, используя пример из «Песни о вещем Олеге» к слову кинжал — «И пращ, и стрела, и лукавый кинжал щадят победителя…», — президент отмечал: «Здесь прилагательное лукавый к слову кинжал весьма счастливо приставлено, ибо оным нередко тайно и с лукавством поражают» [140, № 3, л. 220 об.].

Произведения Пушкина были использованы и при формировании словника.

Знал ли Пушкин о работе Шишкова над новым словопроизводным словарем? Прямых свидетельств этому нет, однако именно на середину 30-х гг. приходится наиболее активная деятельность поэта в академии. В своих лексических и лексикографических заметках этой поры он призвал к умеренному использованию заимствований в родном языке. Вероятно, не случайно и письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому, датируемое 1835–1836 гг., в котором рассматриваются слова араб, арап, арапник, извлеченные из «Словаря Академии Российской» и «Русско-французского словаря» Рейфа. Эта заметка сопровождалась припиской: «А право, не худо бы взяться за лексикон или хоть за критику лексиконов» [67, т. 16, с. 208]. Может быть, составляемый Шишковым в середине 1830-х гг. словопроизводный словарь и был причиной записки?

Во вновь составляемом словаре президент подверг значительной перестановке многие словопроизводные гнезда. Так, исходя из своей теории «деревьев слов» слово деревня президент помещает в одно гнездо с деревом, искренность с воскресеньем, горб с горою. Конечно, такое расположение слов неверно. Как обычно, при объяснении истории слов, которые сопутствуют «деревьям», лексикограф исходил из их звуковой близости, затем производил умозрительные построения их семантического развития. Например, брию он производит от слова брать, потому что «слово бритва есть не что иное, как беритва, т. е. вещу берущая», война производится от вою, так как «сражения, а особливо рукопашные не могли столько же быть без воя» (т. е. битвы, драки)» [140, № 1, л. 370 об.]. Конечно, такая «этимологизация», с точки зрения современной науки, не выдерживает никакой критики.

В словаре Шишкова и больше производных слов. Это достигается тем, что некоторые слова, представленные в академическом словаре в виде вариантов лексем в одной словарной статье, лексикограф вносит в словопроизводную цепь как самостоятельные.

Шишкову не удалось завершить работу. Судя по ее объему, президент предполагал составить обширное справочное пособие, из которого можно было бы почерпнуть «всевозможное» словоупотребление. Будущий «тезаурус» мог бы стать настольной книгой писателей, особенно создателей исторических произведений. Именно им, по мнению президента, для передачи колорита описываемой исторической эпохи, были бы так необходимы архаизмы, широко вводимые в новый словарь. «Кто хочет писать о тех временах, тому они опять понадобятся», — подчеркивал Шишков [там же, л. 28].

Последним лексикографическим трудом 84-летнего президента явилось переиздание знаменитого «Сравнительного словаря всех языков и наречий» Палласа, впервые напечатанного в 1787–1789 гг. В отличие от словаря Палласа, где русским словам соответствовали только эквивалентные лексемы, в труде Шишкова каждому слову сопутствовало пространственное объяснение его возможного происхождения и связей со случайно созвучными словами из разных языков. В переработке этого монументального труда Шишкову помогал академический переводчик, знаток старых и новых языков. К. Гроссгейнрих, составивший рукописный план словаря. В работе над словарем были использованы многочисленные лексиконы, хранившиеся в академической библиотеке, а также уникальная лингвистическая коллекция известного историка и филолога Ф. П. Аделунга, из которой можно было почерпнуть сведения о всех языках мира. Материал для словаря собирали и другие ученые. Так, И. А. Гульянов, член Российской Академии и известный впоследствии востоковед, занимаясь в 1820-е гг. в парижских архивохранилищах, по поручению Шишкова делал выписки о языке индейцев — гуарани Парагвая.

В своем «Сравнительном 200-язычном словаре» (1838) лексикограф тщетно пытался доказать общность происхождения разнокоренных слов, возвести их к некоему «праязыку». Опубликованный на немецком языке, сравнительный лексикон был предназначен в основном для ознакомления зарубежных ученых с этимологическими воззрениями Шишкова. Это был последний памятник «философской» науки о языке, вышедший в годы, когда сравнительно-исторический метод в филологии уже одержал окончательную победу.

На протяжении 1810 — 1830-х гг., в соответствии с общим планом академических словарных работ, предпринимались попытки создать общеславянский сравнительный словарь. Идея создания такого словаря была вызвана стремлением славянских народов к культурному единству между собой, стремлением к межъязыковой общности. Кроме того, общеславянский словарь мог бы играть вспомогательную роль «корневыявителя», необходимого как при составлении словопроизводного словаря русского языка, так и при составлении словарей такого типа других славянских языков.

Еще в 1760-е гг. мысль о создании такого монументального труда высказывалась Шлецером, претворить же ее в жизнь впервые пытался выдающийся чешский ученый Добровский. В работах по истории чешского языка, опубликованных в 90-х гг. XVIII в., он обратился к вопросам сравнительного изучения славянских языков, главным образом живых: русского, польского, чешского, сербского. В ходе своих исследований Добровский пришел к мысли о необходимости создания общего сравнительного словаря славянских языков. В 1813 г. в Праге вышел в свет его «План всеобщего славянского словаря всех славянских языков», в девяти пунктах которого были сформулированы правила распределения слов по родству звуков, унификация славянских орфографий, использование заимствований, сложных и производных слов и т. д. Основа словаря — коренные слова, к которым подбирались бы производные [100].

В России с планом познакомились сразу же после его публикации. По поручению Шишкова стала создаваться обширная библиотека, куда доставлялись книги и рукописи, в том числе и из-за границы, содержавшие сведения по славянским языкам и литературам. Идею создания такого словаря поддержали все ведущие славянские ученые той поры: И. Добровский, С. Линде, Й. Юнгман, П. Шафарик, Ф. Челаковский, В. Караджич. Работы по составлению такого словаря начались в Академии в конце 1810-х гг. и велись практически до 1841 г. Так, в плане частных разработок, связанных с созданием общеславянского словаря можно рассматривать незавершенный «Словарь иллирийского языка с латинским и российским» Н. Я. Озерецковского и А. X. Востокова (1818–1820) — словарь хранится в коллекции Российской Академии Рукописного отдела Библиотеки АН СССР и представляет собой фолиант, состоящий приблизительно из 15 тыс. слов [151]. Составители смогли проделать только начальный, предварительный этап составления лексикона: выборку слов, размещение их по алфавиту, подборку русских эквивалентов переводом с латинского языка. Некоторую помощь ученым оказал выдающийся сербский просветитель В. Караджич, побывавший в те годы в Петербурге. Он просмотрел и исправил в словаре некоторые неточности, используя при этом буквы составленного им алфавита. Это подтверждают исправления, внесенные им в словарь. Исправления касались замены некоторых букв кириллицы буквами созданного Караджичем алфавита. Дальнейшие работы над «Иллирийским словарем» были прерваны в связи со смертью Озерецковского.

К 1822 г. относится проект А. X. Востокова и П. И. Соколова — «О главном различении в словаре всех славянских наречий». Как считали авторы, основная задача словаря — показать «древо языка славянского» в том виде, в котором оно разрослось. Исходным языком являлся церковнославянский, далее следовали русский, малорусский (украинский), польский, вендский (серболужицкий), богемский (чешский), краинский (словенский), хорватский. Особое внимание уделялось просторечию и диалектам каждого славянского языка. Отдельную часть проекта составлял подробный список источников для каждого языка, которые предполагалось привлечь для выборки слов. Список насчитывал несколько десятков книг и словарей: в качестве источников для украинского (малорусского) языка фигурировали грамматика Павловского, рукописный словарь Новацкого, хранившийся в академической библиотеке, «Энеида» Котляревского и др. Для хорватской части словаря предполагалось пользоваться лексикографическими пособиями Хабделича, Ямбресича и Беллостеница. В плане было разработано построение словарной статьи, решался вопрос о графике и правописании. Для польского, чешского, вендского, краинского предлагался латинский алфавит, для остальных языков — кириллица. В разделе «О грамматических замечаниях» этого плана отмечалась необходимость указания, первообразно ли слово или производно, простое оно или сложное. Составители плана писали, что в словарной статье необходимо приводить и корни слов. Здесь же рассматривались вопросы о грамматических характеристиках слов, синтаксических сведениях и др. Но эта работа из-за занятий Востокова грамматикой русского языка не была доведена до конца и ограничилась только проектом словаря.

Понимая, что своими силами создать сравнительный словарь очень трудно, Шишков решил привлечь славянских ученых: В. Ганку, П. Шафарика и Ф. Челаковского. Но приглашенные ученые по разным причинам не смогли приехать в Россию, и им было предложено работать в Чехии. В 1833 г. они составили план общеславянского этимологического словаря. В нем подчеркивалось, что это мероприятие задумано для успешного развития славянских языков и литератур, а также «для облегчения литературных сношений между разъединенными ветвями славян» [149, л. 5–6 об.]. Будущий словарь должен был состоять из двух частей: сравнительно-исторической (в 6-ти т.) и алфавитного перечня слов каждого языка (в 4-х т.). Предполагалось, что описательным языком будет русский. Составители словаря считали удобным издать словарь в Праге. Они просили прислать одного или двух помощников из России; вся работа была рассчитана на 5–8 лет. Но это начинание так и осталось проектом.

Над славянским словарем работал и Д. И. Языков — последний непременный секретарь Российской Академии. В конце 1839 г. он представил в собрание небольшой русско-чешский глоссарий на букву «М», сопоставленный с германскими, латинским, греческим и «азиатскими» языками. Как он писал, этот глоссарий «покажет, какие именно слова не существуют или не употребляются в том или другом наречии и потому может быть пособием к введению в тот или другой язык слов коренных словенских вместо коих ныне употребляются чужеродные» [127, № 44, л. 127 об. — 128]. Тем самым ученый подчеркнул вспомогательное значение своего словаря, который должен был играть роль своеобразного «корневыявителя» при составлении словопроизводного словаря русского языка. Академическое собрание предложило Языкову продолжить свои изыскания, но и эта работа не была завершена.

К 30-м гг. относятся работы над русско-польским сравнительным словарем С. Линде. Это начинание обсуждалось на заседаниях Российской Академии и подверглось критике Востокова. Ученый считал, что печатание словаря преждевременно, поскольку последний требует значительной доработки и средств. Только в 1845 г. Линде удалось издать в Варшаве пробную часть своего труда «Материалы для сравнительного словаря русского языка (буквы К выпуск первый)». Со смертью Шишкова работы по составлению сравнительного общеславянского словаря надолго прекратились.

Во второй половине 1830-х гг. в Академии собирался материал и для нового толкового азбучного словаря. Члены Словарного комитета П. А. Ширинский-Шихматов и М. Е. Лобанов составили небольшой план комплектования словника. Предполагалось, что в новый лексикон должны войти все слова, «к какому бы слогу они не принадлежали…, ибо словарь не есть выбор слов, но полное собрание языка библейского и народного, как в древних и новейших писателях, рукописях и печатных книгах, так и в устах народа сохранившегося» [127, № 40, л. 169]. В словарь хотели вводить и лексику славянских языков, «если она ясна». Таким образом предполагалось составить обширное пособие, напоминавшее словарь Шишкова. К 1841 г. обсуждение и обработка лексического материала была в основном завершена. На академическом заседании 23 августа этого года сообщалось: словарный комитет обработал 69 282 слова — большую часть алфавита. Было предложено начать печатать словарь. Однако издать его Академия не успела. Собранный материал был использован в «Словаре церковнославянского и русского языка», который в 1847 г. напечатало II Отделение Петербургской Академии наук.

Академии удалось воплотить в жизнь другие пункты лексикографической программы, например, создать отраслевые словари типа «Технико-ботанического словаря» (1820) и «Словаря родовых имен растений» (1826) академика И. И. Мартынова (1771–1833), известного филолога-классика, педагога и переводчика, члена Российской Академии с 1807 г., почетного члена Московского, Виленского, Харьковского, Казанского, Петербургского университетов, одного из основателей Русского минералогического общества. В предисловии к «Технико-ботаническому словарю» Мартынов подчеркивал, что труд его рассчитан не только на ботаников, но и на «любителей общей русской словесности». По мнению лексикографа, язык и обогащается «переводом, составлением и введением слов, необходимых при распространении областей наук и искусств» [82, с. 5].

В «Словаре родовых названий растений» Мартынов старается привести все возможные сведения о растениях: родовое название, его происхождение и название на русском языке, количество видов и география их распространения. Здесь же имеются и сведения о ботаниках, употребивших или переведших родовое название на русский язык. Труды Мартынова продолжают иметь исключительный интерес для исследователей, занимающихся историей развития естествознания у нас в стране.

В 1835 г. Академия переиздала первый лексикографический труд А. С. Шишкова — «Треязычный морской словарь», которым в продолжение долгого времени пользовались как специалисты-моряки, так и литераторы.

Большое значение Российская Академия придавала собиранию диалектного материала, о чем свидетельствует такой факт: собранные учителем Осташковского народного училища (Тверской губернии) С. Н. Суворовым объяснения слов были заслушаны на заседании в Академии 1 мая 1820 г.

Удалось также установить, что в 1823 г. по поручению президента Российской Академии совершил свое годичное путешествие по северу России чиновник Министерства внутренних дел В. Я. Никонов, отчитавшийся за поездку рукописным «Словарем местных слов Архангельской и Олонецкой губерний», в котором было представлено им около 200 диалектизмов, а также топонимы, поговорки, загадки, выписки из старинных грамот. Автор словаря предполагал совершить еще одно путешествие и продолжить сбор материалов, обещая составить и «словари самоедского, лопарского и корельского наречий». «Я имею ныне корреспондентов во всех обозренных мною местах, которые будут присылать ко мне, повременно, продолжения его подносимого собрания — для поднесения оных в Академию», — сообщал Никонов в Петербург [152, л. 2 об.]. Неизвестно, удалось ли любителю-лексикографу продолжить свои интересные начинания. Дальнейших сведений об этой работе найти не удалось. Однако заметим, что собранный Никоновым словарный материал и поныне не утратил своего научного значения, а в 1950 — 1960-х гг. он был использован при составлении «Словаря русских народных говоров».

В 1834 г. вышел в свет «Общий церковнославяно-российский словарь». Его автором был известный деятель русской филологической науки, непременный секретарь Академии П. И. Соколов. Словарь выпускался по заказу Министерства народного просвещения, в связи с тем что вышедшие ранее академические словари 1789–1822 гг. — громоздкие, дорогие и малотиражные — были непригодны для массового употребления. К составлению учебного словаря П. И. Соколов приступил в конце 1828 г. Академия охотно поддержала это начинание и постановила оплатить все расходы по изданию словаря. «Ничто не может произвести столь полезного действия в отношении к распространению основательных в отечественном языке сведений как обращение в руках юношества удобного к употреблению краткого, но исправного словаря», — так аргументировала Академия свою помощь и заинтересованность в этой работе, образовав даже специальный комитет в составе: А. X. Востокова, В. А. Поленова, П. А. Ширин-ского-Шихматова, Д. И. и И. И. Мартыновых. После завершения работы коллектив помощников представил отчет в Академию, где подчеркивалось, «что сей словарь, будучи гораздо полнее и исправнее всех изданных доселе, соответствует своему назначению и что продолжительные и усердные труды, употребленные при сем случае почтеннейшим сочленом заслуживают всякого уважения» [48, с. 118]. В год издания словарь Соколова был представлен на ежегодный Демидовский конкурс, на котором и был удостоен полной Демидовской премии в размере 5 тыс. р.

Словарь Соколова относится к числу словарей справочного типа. В него вошли все слова, «сколько издателю собрать было можно». В лексиконе можно найти не только слова русского языка, но и церковнославянского и древнерусского. Это явилось следствием ошибочного мнения многих филологов той поры, считавших церковнославянский, древнерусский и русский языки лишь разными «наречиями» славянороссийского языка. Несмотря на это, «Общий церковнославяно-российский словарь» был во многом совершеннее и полнее всех предшествующих академических словарей. Многие лексикографические приемы были осуществлены впервые автором этого словаря и в дальнейшем использовались составителями других трудов. Так, Соколов в основном исключил энциклопедические толкования слов, заменив их определениями, коротко раскрывающими значение слова. Вместо принятых подробных и громоздких описаний названий предметов живой и неживой природы лексикограф предложил новый тип определения этих слов, в которых отмечались лишь наиболее характерные особенности обозначаемого предмета. В словаре 1834 г. был впервые осуществлен правильный принцип размещения некоторых разрядов производных слов — существительных, прилагательных и наречий с суффиксами эмоциональной оценки и некоторых других. В академических словарях эти слова рассматривались как особые формы и помещались под основным словом. Соколов же включил их в словник словаря, сопроводив словарными статьями. И это было правильно, поскольку указанные формы являются самостоятельными словами. Много удачных приемов имеется в технике оформления материала. Например, предложены удобные примеры сокращения для обозначения родовой принадлежности слова (м., ж., ср.). Словарь Соколова сыграл важную роль в истории русской лексикографии, послужив во многих отношениях образцом для составителей последующих словарей.

Конец 20-х — начало 30-х гг. XIX в. характеризуются особенно активной лексикографической деятельностью Академии. Поддерживались практически все словарные начинания. Составителям словарей предоставлялись денежные пособия для завершения своих работ, их труды на льготных условиях печатались в академической типографии. Среди лексикографических трудов, которые в те годы курировала Российская Академия, следует упомянуть: «Русско-шведский словарь» Эрстрема (1829), незавершенный «Итальянско-русский словарь» академического переводчика Филистри (1831), «Русско-французский словарь» Рейфа (1835–1836), «Корнеслов русского языка» Шимкевича (1842). Два последних пособия особенно интересны тем, что они явили собой продолжение развития «этимологического направления», начатого еще первым академическим словарем и продолженного Шишковым.

«Русско-французский словарь, или этимологический лексикон русского языка» принадлежал перу известного лексикографа и автора «Русской грамматики для иностранцев», академического переводчика Рейфа (1792–1872). Этот монументальный труд, выполненный в основном в Швейцарии, был задуман как переведенный на французский язык, несколько переработанный и дополненный вариант первого издания «Словаря Академии Российской», предназначавшийся как для русского, так и для зарубежного читателя. Кроме общеупотребительной лексики литературного языка, Рейф ввел в словарь различные термины, множество устаревших и областных слов, а также значительное количество заимствований. Слова здесь расположены по алфавиту главных корневых слов, при которых приводятся и их производные. Основываясь на принятом в первом академическом словаре способе размещения лексем, Рейф вводит ряд изменений, в частности укрупняет гнезда. Так, в одно гнездо вводятся слова, представленные в «Словаре Академии Российской» как самостоятельные.

Представленный в Российскую Академию словарь Рейфа был рассмотрен Востоковым, который отметил его научную ценность, но одновременно и подверг критике этимологию составителя, подчеркнув произвольность в толковании слов. Несмотря на замеченные ошибки, словарь Рейфа был удостоен золотой медали Российской Академии.

Важное место в истории русского литературного языка занимает и «Корнеслов русского языка» Ф. С. Шимкевича (1842), удостоенный половинного размера Демидовской премии. Словарь представлял собой справочное пособие и с помощью широко привлекаемых автором данных сравнительно-исторического исследования славянских и других языков (Шимкевич занимался этим 12 лет) помогал определить слова, связанные общностью происхождения. В научном отношении словарь Шимкевича много выше современных ему лексикографических пособий такого же типа. Это доказывает представленный в «Корне-слове» материал, а также некоторые теоретические заметки, введенные автором в послесловие. Среди них есть, например, и критика взглядов Шишкова на историческое развитие русского языка.

Отмечая исключительную научную ценность «Корнеслова», А. X. Востоков писал, что словарь является «лучшим по этой части сочинением на русском языке» [18, л. 215]. Исключительное положение труда Шимкевича среди других этимологических пособий того времени отмечал и академик В. В. Виноградов, подчеркивавший его появление в свет «как стремительный шаг от шишкой-ского корнесловия» [16, л. 57]. По своему общему составу «Корнеслов русского языка» приближается к определенному типу общеславянского сравнительного словаря.

Этот далеко не полный очерк подтверждает, насколько были обширны и разнообразны задачи в области лексикографии, стоящие перед Академией, какой неоценимый вклад внесла она в развитие словарного дела у нас в стране.

* * *

Российская Академия принимала активное участие и в создании русских грамматик. До 1794 г. исследования, связанные с грамматическими разработками, носили эпизодический характер. Лишь после выхода в свет последнего тома словопроизводного словаря Академия сразу же приступила к созданию грамматики русского языка. Для этой цели была создана группа в составе Д. М. и П. И. Соколовых, митрополита Гавриила и протоиерея Иоанна Красовского. Практически же в работе над этим трудом участвовали только Соколовы.

В настоящее время их имена известны лишь узкому кругу специалистов, и потому коротко остановимся на научной биографии Соколовых.

П. И. Соколов — непременный секретарь Российской Академии.

Петр Иванович Соколов родился в Москве в 1764 г. Происходил из духовного сословия. Учиться начал в Славяно-греко-латинской Академии, где постиг курс наук по словесности, изучал русский, греческий и французский языки. В 1783 г. по запросу Петербургской Академии наук был переведен в Академическую гимназию. В январе следующего года студент Соколов назначается «для отправления дел» в только что созданную Российскую Академию. С этого времени начинается служба П. И. Соколова в Российской Академии, продолжавшаяся без перерыва более пятидесяти лет. В первые годы своей академической деятельности он принимает активное участие в работах по созданию словаря, за что удостаивается звания «приобщника», затем награждения золотой медалью, и, наконец, в апреле 1793 г. избирается в члены Академии.

В 1802 г. после смерти И. И. Лепехина Соколов избирается непременным секретарем Российской Академии. Научно-административную работу в Академии ученый сочетал с работой в ряде других учреждений — библиотекаря в Библиотеке Академии наук, преподавателя русского языка в Академической гимназии и в училище корабельной архитектуры.

Одновременно П. И. Соколов занимался редакционно-издательской деятельностью. С 1797 по 1829 г. он редактировал одну из старейших русских газет «Санкт-Петербургские ведомости», с. 1805 по 1823 г. издавал журнал «Сочинения и переводы Российской Академии», в 1821–1823 гг. — «Журнал департамента народного просвещения».

В 1818 г. П. И. Соколов возглавил академическую типографию, которой заведовал до 1831 г., совмещая должности издателя, редактора и «справщика корректурных листов всех книг». Характеризуя работу директора академической типографии, Шишков в письме к министру народного просвещения писал, что Соколов «по долговременной опытности и навыку своему в типографском деле и отличнейшему усердию к пользе казенной привел ее (типографию. — Авт.) в такое состояние, что печатание в оной книг ни красотою букв, ни чистотою оттиска, ни исправностию никакой другой типографии не уступает» [48, с. 110–116].

Перу П. И. Соколова принадлежат переводы произведений художественной и научной литературы, им составлялись антологии произведений русских писателей и поэтов XVIII в., разрабатывалась риторика. До самой смерти ученый активно участвовал и во всех словарных начинаниях Российской Академии.

В бытность свою преподавателем Академической гимназии П. И. Соколов издал первый научный труд — «Начальные основы российской грамматики» (1788), высоко оцененный современниками. Грамматика выдержала пять изданий — последнее было предпринято в 1808 г. Одним из самых больших достоинств этого сочинения признавалось то, что здесь впервые были помещены подробные правила «российского словоупотребления». Вероятно, это обстоятельство и способствовало привлечению ученого к работам по составлению академической грамматики.

Дмитрий Михайлович Соколов (1766–1819) также закончил Славяно-греко-латинскую Академию, затем был студентом академической гимназии и в 1793 г. избран членом Российской Академии. Он активно помогал П. И. Соколову во многих его начинаниях.

Создание академической грамматики — важный этап в деятельности молодых ученых. 5 августа 1794 г. им было поручено составить «начертание» — подробный план грамматики, а затем и самою грамматику.

По свидетельству членов Российской Академии, в своей работе авторы руководствовались грамматиками Максима Грека и Ломоносова. Работы над грамматикой велись до апреля 1799 г. Последующие два с половиной года грамматика обсуждалась на академических заседаниях. «Российская грамматика, составленная Российскою Академией» вышла в свет в начале 1802 г. В предисловии к этому труду подчеркивалось его основное назначение как учебного пособия, а также признавалась ее преемственность основным задачам, поставленным еще в словопроизводном словаре: «Российская Академия, при сочинении изданного ею словаря, вникая в происхождение и разные знаменования слов, словенороссийский язык составляющих и делая грамматические замечания при каждом слове, открыла чрез то путь к составлению российской грамматики» [71, л. 1]. Самой важной задачей признавалась выработка «единообразных» правил спряжения глаголов. В отличие от других грамматик новый свод правил предлагал четыре: «Таковое глаголов на четыре спряжения разделение тем паче удобнее и полезнее прежнего быть кажется, что от неокончательных наклонений весьма легко все прошедшие времена изъявительного наклонения, причастия и деепричастия времен прошедших произведены быть могут почти без всякого исключения» [там же, л. III–IV].

Академическая грамматика состояла из четырех частей — «О правописании», «О словопроизведении», «О словосочинении» и «О словоударении». Читающий этот труд мог познакомиться с основными правилами грамматики, которым сопутствовали многочисленные таблицы склонений имен существительных, прилагательных, местоимений и числительных, спряжений глаголов. Но в целом труд, предназначенный для народных училищ, нельзя назвать удобным пособием. Объяснения правил очень громоздки, не всегда ясны. Так, в первой главе, где рассказывается о фонетике русского языка, авторы активно оперируют частями речи, не сообщая о них никаких сведений. Эти пояснения можно найти только в следующей главе. В первой главе приводятся также некоторые сведения о синтаксисе и правилах ударения, хотя этим вопросам посвящены специальные разделы грамматики. И все-таки создание Российской Академией первой грамматики можно оценить положительно — это сочинение внесло свой вклад в дальнейшее развитие русской филологии. За свой труд П. И. и Д. М. Соколовы получили повышение по службе: первый стал надворным советником, а второй — коллежским асессором.

Первая академическая грамматика выдержала несколько изданий: второе вышло в 1811 г., третье — в 1819, четвертое — в 1826 г. Третье издание было подвергнуто основательному критическому разбору Н. И. Гречем, по мнению которого каждое новое издание грамматики должно было фиксировать изменения, происшедшие в языке «со времени последнего из прежних изданий», а тут оно было стереотипной перепечаткой первого со всеми его ошибками и недочетами.

Столь резкая критика академических трудов вызвала недовольство Шишкова. Глубоко оскорбленный рецензией «какого-то журналиста» он обратился с жалобой на издателя «Сына Отечества» в Министерство народного просвещения. Министр А. Н. Голицын передал жалобу в Главное правление училищ, которое, рассмотрев жалобу академии, нашло, что никому нельзя запретить писать критики, в особенности на грамматику, и предложило ответить Гречу «печатным словом, доказывая несостоятельность возводимых на нее обвинений» [80, вып. 8, с. 204]. Тем не менее издатель «Сына Отечества» за оскорбительный тон критики получил порицание от цензурного комитета с уведомлением о том, что за последующие «обидные замечания» журнал будет закрыт. Академия решила не допускать «оскорбителя» на свои публичные собрания.

Когда же в 1826 г. Российская Академия предприняла последнее четвертое переиздание грамматики, «Сын Отечества» снова откликнулся рецензией, в которой уже, кроме общих замечаний, сообщалось о работе над грамматикой А. X. Востокова и приветствовалась эта инициатива Академии: «Мы давно чувствуем необходимость в хорошей учебной книге отечественного языка, и кому, если не членам сего именитого сословия принадлежит слава свершения сего великого и общеполезного подвига» [124, т. 113, с. 374].

В 1831 г. благодаря активной поддержке и помощи Российской Академии увидела свет русская грамматика Востокова. Первое издание было напечатано в 1200 экземплярах и в «пользу автора» [145, № 1, с. 31]. В последующие семь лет Академия четыре раза переиздавала грамматику Востокова, причем последнее, четвертое издание — в 2400 экземплярах. Более половины суммы, полученной от продажи книг, было вручено автору. Приведенные данные свидетельствуют о причастности Академии к популяризации трудов Востокова. Деятельность этого ученого связана с начальным периодом сравнительно-исторического метода в отечественном языкознании. Его достижения в славистике и русистике сделали имя Востокова широко известным. Оценивая вклад ученого в науку, академик В. В. Виноградов писал, что Востоков стал «центральной личностью в русском языкознании первой половины XIX в.» [16, с. 296].

Александр Христофорович Востоков родился в 1781 г. в Аренсбурге (ныне г. Кингисепп Эстонской ССР). Семи лет привезен в Петербург и определен в Сухопутный кадетский корпус. В 1794 г. переведен в Академию художеств, где обучался живописи и архитектуре. За время учебы в корпусе и Академии художеств Востоков много читал, писал стихи. Увлекаясь литературой, он в 1801 г. вступил в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, которое в начале XIX в. играло значительную роль в развитии передовой демократической мысли и культуры. В 1805–1806 гг. выходит сборник его стихов, а в 1812 г. — исследование «Опыт о русском стихосложении». Литературные опыты Востокова были высоко оценены поэтами И. И. Дмитриевым, В. А. Жуковским, К. Н. Батюшковым, но у широкого читателя успеха не имели. К началу XIX в. относятся и первые занятия начинающего ученого этимологией. Результатом кропотливого труда явилось «Этимологическое словорасписание», оставшееся в рукописи. Здесь, а также в другой работе — «Задача любителям этимологии» — уже начинают прослеживаться мысли о языковом родстве и историческом развитии языков.

В 1815 г. Востоков поступил на службу в Публичную библиотеку и занялся основательным изучением русского и других славянских языков. Служба в библиотеке дала возможность глубже и ближе заняться изучением рукописных памятников русской и славянской старины. В 1820 г. вышел в свет большой труд ученого «Рассуждение о славянском языке, служащее введением к грамматике сего языка, составленной по древнейшим оного памятникам», положивший начало новому этапу в развитии славянского языкознания и принесший автору мировую известность. В нем Востоков, пользуясь сравнительно-историческим методом, заложил основы сравнительной грамматики славянских языков и разрешил ряд важнейших вопросов славянского языкознания. Он определил ступени развития старославянского языка, различия старославянского и древнерусского языков, а также древнерусского, польского и сербского. Выводы, к которым пришел автор в этом произведении, получили всеобщее признание и сохраняют свое значение до настоящего времени.

Дальнейшие исследования Востокова в области сравнительно-исторического языкознания явились развитием идей «Рассуждения о славянском языке». Продолжая изучать памятники, древние рукописи, ученый стремился постичь время их написания, все больше убеждался в том, что старославянский язык со временем претерпевал большие изменения. В результате этих исследований были опубликованы монументальные труды — «Описание русских и словенских рукописей Румянцевского музеума» (1842), а также издано «Остромирово евангелие» (1843).

Собирал Востоков и словарный материал. После присоединения Российской Академии к Академии наук ученый принимал участие в составлении «Словаря церковнославянского и русского языка» (1847), а также редактировал «Опыт областного великорусского словаря» (1852) и «Дополнения к, Опыту областного великорусского словаря» (1858). Итогом более чем сорокалетнего труда явилось и одно из лучших пособий по лексике старославянского языка — «Словарь церковнославянского языка» (1858–1861).

Из трудов Востокова важное влияние на развитие русской филологии оказала «Русская грамматика» — школьный учебник, состоящий из четырех разделов: слово-произведение (этимология), словосочинение (синтаксис), правописание (орфография) и словоударение.

Необходимые сведения из фонетики приводятся в разных главах. В область фонетики Востоков внес некоторые существенные дополнения и поправки, что по-новому раскрывало многие явления, в том числе некоторые закономерности русского ударения, основные типы чередований звуков. Он внес также некоторые, и существенные, изменения в традиционную грамматическую структуру частей речи — в их анализ и грамматические категории, пояснив смысловое значение многих морфологических форм.

Правда, в «Русской грамматике» Востокова еще отсутствует расчленение суффиксов и флексий, но корни слов и приставки уже выделены, хотя и наблюдается смешение предлога и приставки. Числительное у него еще — не самостоятельная часть речи, а включено в прилагательное. Недостаточно отработана и система времен глагола.

Вторая часть грамматики у Востокова — синтаксис — так же как и у Ломоносова, определена как «слово-сочинение» в определении правил, по которым нужно соединять слова в речи.

Автор грамматики дал довольно полное и глубокое описание основных форм словосочетаний, особенно предложного и беспредложного управления.

«Русская грамматика» Востокова продолжала ломоносовские традиции и творчески развивала их. Его труд был высоко оценен современниками. «Грамматика г. Востокова, без всякого сомнения, есть лучшая из всех доныне изданных; она драгоценна по многим важным открытиям и тонким замечаниям касательно свойств и особенностей нашего языка», — так отзывался об этом труде В. Г. Белинский [6, т. 1, с. 116].

Труды Российской Академии в области лексикографии и грамматической практики — важный вклад в русскую филологию. Они отразили особенности эпохи существования Академии. Изданием первого нормативного словаря русского языка была выполнена задача, поставленная русским Просвещением. Последующие работы в этом направлении были особенно интенсивны, но, как показала история, малоэффективны. Это можно объяснить значительной насыщенностью и распыленностью академической программы в 1810-1830-е гг. В первый период своего существования Российская Академия сконцентрировала все силы на решение главной задачи — создание общенационального словаря. Работы Академии во второй трети XIX в. были, конечно, разнообразнее, в ее планы входило создание самых различных словарей, но эти разработки не вышли за рамки изысканий небольших лексикографических «кружков». Сказывался и общий уровень филологической науки той поры. Достаточно вспомнить, что среди членов Российской Академии были представители старой, философской науки о языке, такие, как Шишков, Соколов, Языков, и последователи нового, сравнительно-исторического направления — Востоков. Все это не могло не сказаться на общем ходе работ. И тем не менее, несмотря на ряд практических ошибок, именно в конце XVIII — первой трети XIX в. были заложены основы академической лексикографии, создана база для дальнейших разработок в русском и славянском языкознании.

БИБЛИОТЕКА,

СОБРАНИЕ МОНЕТ И ПОРТРЕТОВ

Если в конце XVIII в. Российская Академия занималась созданием словаря русского языка, то в тридцатые годы наряду со словарными работами внимание уделялось и просветительской деятельности, исследованиям в области истории, географии, установлению межславянских научных связей.

Значительную помощь в творческой работе членов Российской Академии оказывала фундаментальная библиотека, формирование которой началось с первых дней работы научного учреждения. Вначале библиотека пополнялась за счет подношений. Почин сделала Е. Р. Дашкова. Уже на третьем заседании 18 ноября 1783 г. она подарила Российской Академии в числе других книг «Российский целлариус» Ф. Гелтергофа. Позднее Дашкова передала в библиотеку «Новые ежемесячные сочинения», «Письма и указы Петра I». Примеру президента последовали и другие члены Академии. И. И. Лепехин передал в библиотеку наряду со своими работами в области ботаники книги других авторов, А. А. Нартов — некоторые издания Вольного экономического общества. Со временем стало традицией дарить библиотеке книги, представляющие научный интерес.

С увеличением ассигнований Академия смогла выделить значительные суммы на приобретение книг и периодических изданий. Особенно много книг поступило в 1830-е гг. Так, в 1833 г. Академия приобрела 18 томов «Дополнений к деяниям Петра Великого» Голикова за 70 р., «Сенатские ведомости» за 1832 г., «Академические ведомости» на русском языке и т. д. Из периодических изданий Академия выписывала такие, как «Северная пчела», «Московский телеграф», «Горный журнал», «Журнал мануфактур» и др. (всего 7 наименований). Из-за рубежа поступали «Berliner Literarische Zeitung» (Берлинская литературная газета), «Gamburger Correspondent» (Гамбургский корреспондент), «Revue Britanique» (Британское обозрение).

В 1834 г. академическая библиотека пополнилась книгами, журналами, рукописными и старопечатными книгами, а также старинными рукописями, на приобретение которых было израсходовано 20 000 р. В те же годы Российская Академия получила из Московского, Харьковского, Петербургского университетов, Петербургской Академии наук книги девятнадцати наименований. Передали в дар библиотеке свои сочинения академики М. Н. Загосскин, М. Е. Лобанов. В последующие годы отдел «Рукописи, грамоты и книги» пополнился автографами В. К. Тредиаковского, А. П. Сумарокова, И. Н. Болтина, И. Ф. Богдановича. Е. Р. Дашковой и других. В Академию поступали также и рукописи, доставленные археологическими, этнографическими и лингвистическими экспедициями, в снаряжении которых Академия принимала непосредственное участие. В 1840 г. было завершено описание академической библиотеки.

Библиотечный фонд распределялся по 33 разделам (см. табл. 1).

Из таблицы явствует, что среди книг академической библиотеки наибольший удельный вес занимали собрания разделов: «Красноречие и поэзия» (15 %), «История и древности российские» (11 %), «Творения церковных писателей» (8 %), «Всеобщая история», «География и статистика…» — по 6 % фонда.

В разделе «Красноречие и поэзия» наряду с произведениями Гомера и Цицерона стояли собрания сочинений классиков русской литературы XVIII в. — Д. Кантемира, А. П. Сумарокова, М. М. Хераскова, Г. Р. Державина, Д. И. Фонвизина, И. Ф. Богдановича, Я. Б. Княжнина. Русская литература XIX в. была представлена произведениями В. А. Жуковского, И. А. Крылова, А. С. Пушкина. В этот же раздел были включены и конкурсные работы, удостоенные академических премий. Среди них — «Похвальное слово Алексею Михайловичу» П. Ю. Львова и «Слово похвальное Ломоносову» академика В. М. Севергина.

В разделе «История и древности российские» значились такие сборники, как «Летопись Нестора по древнейшему списку Лаврентия», «Древний летописец», «Царственная книга», «Летописец новгородский», «Софийский современник», «Российская летопись по софийскому списку Великого Новгорода» и другие, изданные в конце XVIII — начале XIX в.

Исследования по истории России представлены трудами В. Н. Татищева, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина, Н. М. Карамзина и др. Обращают на себя внимание книги по истории отдельных регионов Российского государства. К ним относятся «Древности и достопамятности Сибири и сопредельных с нею мест», «Сибирская летопись» Саввы Есипова, «Записки о сибирских древностях» Григория Спасского и тут же «Донесения следственной комиссии 1826 года» — издание, в ту пору, разумеется, не имевшее широкого распространения. А. С. Шишков, являясь членом Верховного суда над декабристами, безусловно, получил экземпляр «Донесения». Возможно, что он-то и передал в библиотеку свой экземпляр. Попутно заметим, что о деятельности Шишкова в Верховном суде известно немного. Часто болея, он редко присутствовал на судебных заседаниях. Его не было и тогда, когда определялась мера наказания обвиняемым. Ознакомившись с приговором Верховного суда, Шишков высказал на этот счет особое мнение. Путем сложного математического расчета, используя результаты голосования членов Верховного суда, он отверг смертную казнь и определил среднюю меру наказания подсудимым в 13 лет. Шишков считал, что отсутствие единого мнения в суде о мерах наказания, «определяющих участь человеческую, не может быть оставлено без обращения на то правосудного внимания» [79, с. 347]. Впоследствии это «особое мнение» было по достоинству оценено историками. «Нельзя было найти врага большего, как Шишков, всем, по его мнению, нарушителям общественного порядка, — писал Стоюнин, — но чувство строгой справедливости в нем постоянно подавало громкий голос» [там же].

По настоянию Шишкова, его «особое мнение» было прочитано на заседании Верховного суда. Однако члены суда сочли невозможным обсуждать мнение адмирала, так как голосование было закончено. Но Шишков не успокоился. Он не побоялся послать свою записку к императору. Николай I оставил ее без ответа. Приведенный факт подчеркивает всю противоречивость и сложность личности Шишкова, стремившегося, с одной стороны, облегчить участь осужденным декабристам, с другой — подписавшего цензурный устав, нареченный современниками «чугунным».

Среди книг по военной истории — труды А. С. Шишкова «Военные действия Российского флота против шведского в 1788, 89, 90-х годах», «Краткие записки А. Шишкова…», «История о Таврии» С. Сестренцевича-Богуша, «История Донского войска» В. Броневского и др.

Интересен раздел «Рукописи, грамоты и книги». Здесь сосредоточено 133 единицы хранения. Среди грамот есть документы, датированные XIV и XVI вв.: например, «Грамота царя Федора Ивановича, жалованная Кольским жителям» 1590 г. Среди рукописей находились подлинники некоторых писем М. В. Ломоносова, автографы княжны Таракановой и Екатерины II, «Своеручная переписка Д. И. Фонвизина с сестрой», «Почерки достопримечательных отечественных особ, уже не существующих» и др.

Старые книги представлены «Уложением царя Алексея Михайловича» 1649 г., «Курантами и ведомостями, подаваемыми по утру и к вечеру царю Федору Алексеевичу» 1686 г., рукописная книга «Жизнь и подвиги Никона-патриарха» и др. Много книг присылалось и из-за рубежа. Ценность библиотеки была исключительна. Уникальный по своему содержанию библиотечный фонд должен был обеспечить Академию необходимым справочным материалом.

Интересна дальнейшая судьба библиотеки. После преобразования Российской Академии во II Отделение Академии наук она хранилась вместе с архивом в канцелярии Отделения. В 1903 г. это книжное собрание вошло составной частью в Библиотеку Академии наук. Коллекция рукописей поступила в Отдел рукописной книги БАН.

И еще об одном собрании Российской Академии — монет и медалей. В Минц-кабинете хранилось несколько золотых, серебряных и медных старинных русских монет, а также монеты сербские, прусские, персидские, китайские, японские и корейские.

В коллекции медалей особенно интересны: серебряная медаль, выбитая в честь 50-летия литературной деятельности и 70-летия со дня рождения И. А. Крылова; медали, посвященные 100-летию Полтавской битвы и 100-летию Академии наук. Всего в Минц-кабинете хранилось 79 медалей и монет.

В зале заседаний Российской Академии находилась замечательная коллекция портретов. Наряду с известными членами Академии здесь были представлены портреты русских людей, внесших значительный вклад в развитие отечественного языка. Коллекция постоянно пополнялась за счет подношений и благодаря заказам, которые периодически делала Академия известным художникам. В зале заседаний были установлены, например, портрет члена Российской Академии И. И. Дмитриева работы В. А. Тропинина; Н. М. Карамзина работы А. Г. Венецианова; А. С. Шишкова работы О. А. Кипренского; члена Академии Д. П. Трощинского работы Д. Г. Левицкого. Академия заказывала и копии с работ известных художников. Так, М. Е. Вишневецкий выполнил копии портретов Г. Р. Державина работы В. Л. Боровиковского, А. С. Пушкина работы О. А. Кипренского и другие. Всего в коллекции Российской Академии находилось 47 живописных портретов.

В 1835 г. по предложению Шишкова в Академии создается так называемый Портретный комитет, в задачу которого входило издание литографированных портретов членов Российской Академии «с присоединением кратких жизнеописаний (только умерших), живых ограничиться изготовлением портретов для издания впоследствии» [78, с. 5]. В состав комитета вошли: В. А. Поленов, К. М. Бороздин, А. И. Михайловский-Данилевский, несколько позже В. И. Панаев и В. М. Перевощиков.

К исполнению литографий были привлечены известные художники-графики — Щедровский, Кашинцев, Калашников. В феврале 1836 г. Академия выносит решение параллельно с портретами членов Академии изготовить литографии «славных русских писателей, кои жили до основания Российской Академии» [там же, с. 13]. Однако запланированный объем работ полностью выполнен не был. Не все члены Академии, которым было поручено написать биографии к портретам, справились с этой работой. Лишь Поленов, Перевощиков и Малиновский представили в комитет краткие биографии Лепехина, Дашковой, Гнедича. В связи с этим Академия принимает решение издавать литографированные портреты без биографий.

После передачи дел Российской Академии во II Отделение Академии наук выпуск портретов прекращается. Всего было отлитографировано сорок шесть портретов членов Академии. Литографии продавались листами. В 1911 г. Б. Л. Модзалевский сумел собрать разрозненные листы и издать альбом под названием «Сорок шесть литографировнных портретов членов Российской Академии». Альбом снабжен предисловием составителя.

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Как свидетельствуют документы, Академия оказывала значительную поддержку начинающим авторам. С помощью Академии обрели литературное имя многие талантливые люди. Высоко оценивая эту благородную сторону деятельности Российской Академии, В. Г. Белинский писал: «Когда литература народа бывает делом книжным, доступным только избранному, следовательно ограниченному числу посвященных в ее таинства, а не достоянием целого общества (разумея под этим словом публику), тогда учено-литературные общества оказывают литературе и общественному образованию большие услуги. Обнародывая свои ученые труды…, такие же труды и частных лиц, которые, без того не имея средств к напечатанию, или оставляли бы их в своих портфелях, или — что еще вероятнее — никогда бы не думали заниматься ими. В этом отношении подобные общества и теперь могут приносить в России большую пользу» [6, т. 4, с. 548].

Российская Академия популяризовала и материально поддерживала творчество поэтов-крестьян. В 1831 г. сборник басен Е. И. Алипанова был удостоен серебряной медали. Академия же издала сборник, а вырученные от продажи деньги передала автору.

В 1828 г. Российская Академия издала «Басни, песни и разные стихотворения крестьянина Михайлы Суханова». За свои сочинения Суханов также был награжден серебряной медалью. Помимо этого, Академия наградила его 1000 рублями и освободила от рекрутского набора.

В 1826 г. награждением золотой медалью Академия отметила творческие успехи крестьянского поэта Ф. Н. Слепушкина.

Тут заиграли в балалайки,

Запели песни под рожки

Пред хатой на цветной лужайке

В лад застучали каблуки,

И молодецкий свист раздался

Пошло гулянье, радость, смех

И перелетный шум потех

Далеко полем раздавался…

Это фрагмент из поэмы Слепушкина «Парфен порядовщик». Поэма снабжена примечаниями Шишкова, поясняющими читателю значения некоторых употребленных поэтом старинных слов и выражений.

Высоко оценивая сборник стихов Слепушкина «Досуги сельского жителя», Шишков писал автору: «Академия с удовольствием и не без уважения к природным дарованиям твоим нашла оное весьма хорошим, как по изящному слогу и благонравию, так равно по простому, но блэ городному слогу и чистому языку» [150, № 7, л. 1].

О даровании Слепушкина с похвалой отзывался А. С. Пушкин. В письме к Дельвигу поэт отмечал: «У него (Слепушкина. — Авт.) истинный свой талант; пожалуйста, пошлите ему от меня экземпляр «Руслана» и моих стихотворений с тем, чтоб он мне не подражал, а продолжал идти своею дорогою» [67, т. 13, с. 262–263]. Узнав о награждении крестьянского поэта золотой медалью (средней величины. — Авт.), Пушкин с юмором замечает: «…стыдное дело Сле-Пушкину дают и кафтан и часы, и полумедаль, а Пушкину полному — шиш. Так и быть: отказываюсь от фрака, штанов и даже от академического четвертака» [там же, с. 265].

В личной пушкинской библиотеке были и стихи Алипанова, и Суханова, и Слепушкина.

Творчество крестьянских поэтов в значительной степени направлялось сановными покровителями: А. С. Шишковым и П. П. Свиньиным. Им виделся в крестьянских поэтах образ патриархально-идиллического мужика.

Российская Академия поощряла и творчество писателей-женщин. Так, А. П. Бунина, профессиональная поэтесса и переводчица, пользовалась покровительством президента. Обращаясь к Буниной в одном из писем, Шишков замечал: «Я не государственный секретарь и не меценат, а просто великий почитатель не графинь и княгинь, а ваших талантов… Последние стихи достойны вас» [150, № 7, л. 1]. По просьбе Шишкова, с правилами словесности Бунину познакомил непременный секретарь Российской Академии П. И. Соколов.

В 1829 г. Академия наградила поэтессу 1000 р. за «стихотворения, весьма уважаемые, и за перевод с английского языка поучительных и нравственных сочинений знаменитого английского писателя Блера» [126, ч. 1, с. 77]. А после смерти Буниной, последовавшей в том же году, портрет поэтессы был установлен в зале заседаний.

Академия материально поддержала и творчество Анисимовой, дочери сельского пономаря. В пять лет лишившись зрения, девушка выучила грамоту и со временем стала писать стихи, которые были напечатаны Академией в 1838 г., а вся сумма, вырученная от продажи книги, передана поэтессе [там же, с. 86].

В 1835 г., по решению Российской Академии, были напечатаны 800 экземпляров «Пиитических опытов» талантливой поэтессы Е. Кульман. Эта девушка умерла в семнадцать лет. Издавая ее стихи, Академия отдавала дань уважения безвременно ушедшему таланту. Рекомендуя их к печати, члены Рассматривательного комитета А. X. Востоков и И. И. Мартынов писали: «Издание… послужит украшением нашей словесности. И переводы, и сочинения имеют одинаковые почти достоинства по занимательности, по содержанию своему, плавности слога, многие по новости вымысла, по греческому древнему колориту, по благородству чувствований, так что если бы Академия не имела великодушного побуждения напечатанием сей книги принести жертву человечеству, то обязана была бы принести оную необыкновенному дару стихотворца» [127, № 37, л. 395–396]. Современники с восхищением отзывались о творчестве Е. Кульман. Так, В. Г. Белинский, ознакомившись с ее «Пиитическими опытами», написал: «Какое редкое, какое дивное явление нравственного мира» [6, т. 4, с. 57].

В 1834 г. 1200 экземпляров «Полезного чтения для детей» Л. А. Ярцевой — автора научно-популярных произведений для детей и юношества — были напечатаны в академической типографии и переданы безвозмездно автору.

Пользовалась постоянным вниманием Академии и А. О. Ишимова — автор «Истории России в рассказах для детей». Ее творческая работа неоднократно поощрялась академической премией.

Серьезное внимание уделяла Академия просветительной деятельности. С этой целью в крупных провинциальных городах комиссионеры на льготных условиях продавали академические издания, причем запрещалось повышать установленные цены. Публичные библиотеки тридцати двух провинциальных городов (таких, как Гродно, Житомир, Чернигов, Симферополь, Уфа) на протяжении долгого времени пользовались правом бесплатного получения книг из Российской Академии. Некоторые академики принимали непосредственное участие в организации провинциальных библиотек. Так, член Российской Академии Н. С. Мордвинов в письме к А. С. Шишкову сообщал: «В городе Пскове… заводится губернская библиотека с той целью, чтобы как дворяне, так и других званий люди могли из оной пользоваться чтением книг. Я вменил себе в непременный долг ходатайствовать у Вашего высокопревосходительства не заблагорассудите ли Вы из изданных ею (Академией. — Авт.) до сего времени сочинений наградить псковскую библиотеку, да и впредь не оставлять оную посылкою всех тех книг, кои от Академии будут издаваемы» [127, № 37, л. 270 и об.]. Только в 1834 г. Академия направила в библиотеки провинциальных городов 704 книги. Всего же Академия безвозмездно передала в различные библиотеки литературу на общую сумму 24 566 р.

В 1838 г., по распоряжению правительства, Российская Академия выделила из своих накоплений 400 000 р. на строительство Пулковской обсерватории.

Много сделала Академия и для увековечения памяти наиболее известных своих членов. Так, на сооружение памятника Н. М. Карамзину в Симбирске и Г. Р. Державину в Казани было выделено 10 000 р., отпущены средства на сооружение надгробий И. И. Дмитриевскому и П. И. Соколову.

После отказа потомков М. И. Воронцова, установившего памятник на могиле М. В. Ломоносова, произвести ремонт надгробия, Академия взяла на себя эту работу. Реставрацию произвел скульптор И. П. Мартос.

А. С. ПУШКИН —

ЧЛЕН РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ

Деятельность А. С. Пушкина в Российской Академии недостаточно изучена и почти неизвестна широкому кругу читателей, поэтому мы взяли на себя смелость в какой-то мере восполнить этот пробел.

3 декабря 1832 г. на очередном заседании Академии ее президент Шишков обратился к присутствовавшим со следующими словами: «Не благоугодно ли будет господам членам Академии в положенное по Уставу число избрать в действительные члены Академии нижеследующих особ: 1. Титулярного советника Александра Сергеевича Пушкина. 2. Отставного гвардии полковника Павла Александровича Катенина. 3. В звании камергера и в должности директора московских театров Михайлу Ивановича Загоскина. 4. Протоиерея Алексея Ивановича Малова. 5. Действительного статского советника Дмитрия Ивановича Языкова. Известные в словесности дарования и сочинения их увольняют меня от подробного оных исчисления» [цит. по: 80, вып. 7, с. 77]. В результате баллотировки за Пушкина, Загоскина, Языкова проголосовали все присутствовавшие. Против Катенина и Малова было подано два голоса. На заседании 3 декабря присутствовало четырнадцать членов Академии. В соответствии с VIII главой устава избранными считались кандидаты, получившие не менее двух третей голосов. Поэтому непременный секретарь П. С. Соколов разослал отсутствовавшим на заседании академикам письма с уведомлением о результатах голосования и предложением высказать свое мнение о каждом из кандидатов.

Ответы были получены от И. И. Дмитриева, М. Т. Каченовского, А. Ф. Воейкова и некоторых других членов Академии. Все они приветствовали избрание А. С. Пушкина. Диплом члена Российской Академии был вручен А. С. Пушкину 13 января 1833 г. Этот диплом до 1914 г. вместе с рядом рукописей, писем, литературных и семейных бумаг хранился у старшего сына поэта Александра Александровича, о чем свидетельствует корреспондент журнала «Нива», посетивший А. А. Пушкина в его имении в самом конце 1913 г. [110, с. 808]. Умер старший сын Пушкина 19 июля 1914 г., диплом среди переданных в Пушкинский дом документов отсутствовал. Неизвестна судьба этого документа и по сей день.

Как же относился Пушкин к деятельности Российской Академии, какое участие он принимал в ее работе? По воспоминаниям некоторых современников Пушкина, в том числе Н. А. Катенина, П. А. Вяземского и других, Пушкин сначала довольно усердно посещал академические собрания по субботам, но вскоре однообразные толки о словарях наскучили ему, и он показывался только в дни, когда выбирали новых членов. В свое время Модзалевский даже выписал из документов — протоколов Академии, что в 1833 г. А. С. Пушкин присутствовал на заседаниях Российской Академии 28 января, 4 и 25 февраля, 11 и 18 марта и 10 июня, в 1834 г. 13 мая и 8 декабря [53, с. 245]. И поскольку других свидетельств о посещении Академии не было, Модзалевский пришел к выводу, что Пушкина не интересовали дела Академии.

Думается, это не совсем верно, потому что, помимо словарных, Российская Академия проводила множество других работ, предусмотренных уставом, издавала литературные труды не только маститых писателей, но и молодых поэтов и прозаиков. Пушкин с большой симпатией и теплотой относился и к самому президенту, которому, например, посвятил следующие строки:

Сей старец дорог нам: он блещет средь народа

Священной памятью Двенадцатого года

Один в толпе вельмож он русских муз любил,

Их, незамеченных, созвал, соединил [67, т. 13, с. 136].

В письме к Вяземскому Пушкин благодарит Шитикова за то, что он будучи министром народного просвещения и одновременно председателем цензурного комитета, дал распоряжение цензору Бирукову пропустить в печать «Онегина». И это было в сложный период жизни поэта, когда он томился в ссылке в селе Михайловском. Пушкин восхищен смелым поступком адмирала. «Честь и слава Шишкову», — пишет он из Михайловского [там же, с. 135]. В письме к писателю-декабристу А. А. Бестужеву поэт замечает: «…кому же как не ему (Шишкову), обязаны мы нашим оживлением» [там же, с. 180].

Правда, позднее, через десять лет, в своем дневнике Пушкин записывает: «Жаль умного, ученого и доброго священника. Павского не любят. Шишков, который набил академию попами, никак не хотел принять Павского в число членов за то, что он… доказал какую-то нелепость в корнях президента» [30, с. 68]. О чем свидетельствует эта фраза? Об изменении отношения поэта к Шишкову? Едва ли. Запись в дневнике подтверждает те принципиальные позиции, которые занимал Пушкин в определении путей дальнейшего развития отечественного языкознания. По словам Н. В. Гоголя, поэт раздвинул границы русского языка «и более показал все его пространство» [24, т. 8, с. 50]. Как уже говорилось, Шишков особое предпочтение отдавал корнесловию, при определении которого допускал много нелепостей. Он также ошибочно отождествлял современный ему русский язык с церковнославянским, а большинство в Академии поддерживало и разделяло эти идеи президента. Очевидно, поэтому Пушкин в дневнике записал «набил попами», т. е. приверженцами церковнославянского языка. Иначе зачем же было Пушкину ратовать за Павского, вводить в Академию еще одного попа. Кстати, в тридцатые годы из шестидесяти членов Академии лишь девять принадлежали к духовному сословию, причем, кроме протоиерея Малова, никто из них активного участия в работах научного учреждения не принимал.

Почему же Павский не был допущен в Академию? Думается, сведения Пушкина в этом вопросе и упреки Шишкову не вполне справедливы [30, с. 242]. Ведь тот факт, что Павский критически относился к филологическим теориям Шишкова, не помешал последнему выдвинуть в 1840 г. Павского в члены Академии [80, вып. 7, с. 441].

А в 1835 г. возражения против приема Павского в Академию совпали по времени с «поповскими» гонениями на него, с обвинением в склонности к «протестантизму»; хотя Шишков к этим гонениям никакого отношения не имел, но не считаться с ними он не мог, что и предрешило исход дела.

Анализ переписки поэта показал, что если Пушкин и недолюбливал научные заседания Академии, то общественной деятельностью в ее стенах занимался весьма активно.

В конце 1832 г. трагически погиб товарищ детских лет Пушкина, племянник президента Российской Академии А. А. Шишков. Личность незаурядная, Шишков 2-й знал несколько европейских языков, перевел на русский Шиллера и произведения ряда других европейских писателей. Перу Шишкова 2-го принадлежит роман об освободительном движении на Кавказе в начале XIX в. Человек передовых убеждений младший Шишков был близко знаком с некоторыми членами Южного общества декабристов. Небезызвестный провокатор Шервуд в своих мемуарах пишет, что надеялся много узнать от А. А. Шишкова о декабристах, но тот ни в чем не проговорился.

Смерть друга лицейских лет потрясла Пушкина. В марте 1833 г. литератор Греч в письме к поэту просил его как члена Российской Академии содействия в напечатании академической типографией сочинений А. А. Шишкова, упоминая о том, что президенту неудобно давать распоряжение печатать произведения племянника.

А. С. Пушкин сделал все возможное. Уже в июне 1833 г. жена покойного, Е. Шишкова, благодаря поэта за содействие в печатании литературных трудов мужа, пишет Пушкину: «Вчера я только от Александра Семеновича узнала, что по вашему предложению многие члены согласны на то, чтобы все, что я хотела издать после моего мужа, было напечатано в Академии. Благодарность моя столь велика, сколь может чувствовать смертный» [67, т. 15, с. 55].

Перед нами «Отчет Российской Академии министерству народного просвещения за 1834 год». В разделе «Пожертвования» записано: «В пользу президента, Собрание сочинений и переводов». Академия убедила его принять 1010 экземпляров собраний сочинений, изданных за счет Академии. Сие пожертвование было для Академии тем приятно, что господин президент обратил оное в пользу малолетней дочери родного своего племянника, сироты, оставшейся без всякого имущества и приюта» [145, № 1, л. 187]. Пушкин и еще три члена Российской Академии становятся попечителями дочери покойного А. А. Шишкова. Об этом в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 67) и в «Северной пчеле» (№ 66) за 1834 г. было помещено следующее объявление: «Попечители малолетней девицы Софии Шишковой: члены совета в воспитательном обществе благородных девиц А. И. Нелидов и Н. П. Новосильцев, а в Российской Академии члены ее В. А. Поленов, П. И. Соколов, В. И. Панаев, А. С. Пушкин сим объявляют, что по поручению от адмирала А. С. Шишкова представленные им на пользу помянутой девицы книги под названием, Собрание сочинений и переводов» его адмирала выпускаются в продажу по 50 рублей экземпляр, состоящие в 16 томах. Желающие иметь их могут относиться в Российскую Академию, где оные хранятся» [30, с. 242].

Обычно свои издания Академия продавала через книжную лавку Смирдина. Решение попечителей продавать сочинения Шишкова непосредственно в Академии вызвано, вероятно, тем, чтобы деньги, вырученные от продажи книг, целиком передать в семью покойного А. А. Шишкова без выплаты комиссионных.

За три месяца до смерти А. С. Пушкин вместе с А. С. Шишковым и некоторыми другими представлял Российскую Академию на чествовании П. А. Загорского по случаю пятидесятилетия его работы в Медико-хирургической академии [68, с. 7–8].

В библиотеке поэта сохранился четвертый том собрания его стихотворных произведений, напечатанных академической типографией в 1835 г. В этом сборнике Пушкин сделал несколько литературных правок, которые вошли в последующие издания произведений поэта.

В библиотеке можно было найти и несколько словарей, изданных Академией. Почетное место среди них занимал «Словарь Академии Российской» (1789–1794). Здесь же находились периодические издания Академии. К ним в первую очередь можно отнести шесть книжек «Сочинений и переводов, издаваемых Российской Академией». В этих журналах наряду с периодикой печатались протоколы заседаний Академии с 1783 по 1806 г.

Вероятно, «Сочинения и переводы» вместе с отдельно изданным Академией отчетом под названием «Заседание бывшее, в императорской Российской Академии 18 января 1836 года» явились основным материалом для написания Пушкиным статей «Российская Академия» и «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как иностранной, так и отечественной». Они были опубликованы соответственно во второй и третьей книжках «Современника» за 1836 г.

Появление этих статей в периодической печати свидетельствует о несомненном интересе поэта к делам Академии. Ту же мысль подчеркивал Н. Г. Чернышевский, когда писал, что А. С. Пушкин «весьма серьезно смотрел на труды этого ученого сословия» [94, т. 1, с. 148].

В статье «Российская Академия» Пушкин, останавливаясь на истории создания этого учреждения и основных его работах, перечисляет темы выступлений на заседании 18 января 1836 г. Особо отмечается выступление В. А. Поленова, посвященное одному из основателей Академии — И. И. Лепехину. Его речь поэт оценивает как «дельную, полную, прекрасно изложенную, словом — истинно академическую» [67, т. 12, с. 41–45]. Вместе с тем в статье «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как иностранной, так и отечественной», Пушкин, по достоинству оценивая заслуги Академии перед русской словесностью, призывал ее членов искать новые пути к совершенствованию родного языка. «Заключим искренним желанием, — писал поэт, — чтобы Российская Академия ободрила, оживила отечественную словесность, награждая достойных писателей деятельным своим покровительством, а недостойных — наказывая одним ей приличным оружием: «невниманием» [там же, с. 49–74].

Эти слова, написанные поэтом за год до смерти, можно рассматривать как своего рода завещание Российской Академии.

Со скорбью восприняла она безвременную кончину Пушкина. На следующий день после смерти поэта академики почтили его память. В протоколе заседания от 30 января 1837 г. записано: «Непременный секретарь исполнил свой печальный долг возвещанием о кончине действительного члена Академии А. С. Пушкина, последовавшей сего 29 января на тридцать седьмом году от рождения. Собрание, приняв с величайшей скорбию сие печальное извещение, определило: во уважение заслуг, оказанных покойным российской словесности, написать за счет Академии портрет его и поставить в зале заседания» [80, вып. 7, с. 84]. Было принято решение снять копию с портрета Пушкина работы О. Кипренского. В то время подлинник хранился в Зимнем Дворце у Н. К. Загряжской, родственницы жены поэта. По поручению Академии, В. А. Жуковский взял этот портрет с условием, что после снятия копии он будет передан граверу Уткину для изготовления клише к посмертному изданию произведений А. С. Пушкина.

Копия портрета была выполнена художником М. Е. Вишневецким. В октябре 1837 г. портрет был установлен в зале заседаний. Так Российская Академия почтила память гениального сына России, творчеством своим утвердившего, что «язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими» [67, т. 11, с. 31].

Достаточно обратиться к богатейшему пушкинскому наследию, чтобы убедиться в том, что многое, интересовавшее его как ученого-историка и филолога, находилось в русле исследовательских программ Академии. Среди них встречаются заметки по языкознанию, статьи о творчестве русских и зарубежных писателей, исследования по отечественной истории. В одном из набросков по лексикологии, например, встречается предложение со ссылкой на Шишкова о более умеренном и осторожном использовании в родном языке заимствований [67, т. 6, с. 356]. В такой «эволюции» Пушкина нет ничего удивительного. Советские исследователи Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский подчеркивают, что в конце 20-х — первой половине 30-х гг. творчество поэта представляет собой литературный синтез двух стихий: «Сам путь Пушкина очень знаменателен и вместе с тем необычно важен для последующей судьбы русского литературного языка. Пушкин начинает как убежденный карамзинист, но затем во многом отступает со своих первоначальных позиций, в какой-то степени сближаясь с архаистами», причем это сближение имеет характер сознательной установки» [46, т. 24, с. 253].

В этой связи, вероятно, не случаен и интерес Пушкина к эпическому прошлому славянских народов. Напомним, что в 1834 г. вышли в свет «Песни западных славян». А именно в это время наблюдается расцвет славянских исследований Академии. Устанавливаются тесные связи с учеными из Чехии, Сербии, Хорватии, поощряются занятия славянскими древностями А. X. Востокова, Ю. И. Венелина, В. Караджича, П. Шафарика. Все это, без сомнения, также имело отношение к славянскому произведению великого поэта, члена Российской Академии.

НАУЧНЫЕ ЭКСПЕДИЦИИ

Листая архивные документы Российской Академии, можно найти любопытные данные, свидетельствующие об исключительном интересе «Русского Парнаса» к географии.

Академия рецензировала значительное количество работ в этой области науки. Наиболее показательными были, пожалуй, 30-е гг. Так, в 1835 г. была рассмотрена рукопись В. Н. Верха «Географические открытия россиян», в 1838 г. — «Записки об Астрахани» И. Рябушкина, в 1838 г. на рецензирование поступила работа Момировича «История и география Сербии», а также записки В. С. Паршина «Поездка в Забайкальский край». Рецензировались работы и других авторов. Некоторые исследования в области географической науки по представлению Рассматривательного комитета поощрялись Российской Академией. Это свидетельствует о несомненном и неслучайном интересе Академии к географии, так как изучение языка и истории любого народа невозможно без знания принципа его расселения, географического положения страны, языковых и иных связей с соседними народами. В круг изучения историка или языковеда вовлекались статистика, физическая и экономическая география, ряд других наук.

Для этих целей комплектование библиотеки Российской Академии осуществлялось с расчетом максимального обеспечения исследователей необходимым справочным материалом. В отделе «География, статистика, путешествия», например, можно было встретить и «Путешествие в Китай через Монголию в 1820–1821 годах» Е. Тимковского, и «Дневные записки путешествия Ивана Лепехина по разным провинциям Российского государства». Обращает на себя внимание книга под названием «Собрание путешествий к татарам и другим народам в XIII, XIV и XV столетии». Ее перевел с латинского непременный секретарь Российской Академии Д. И. Языков. В 1838 г. в академической типографии он напечатал свою работу «Книга большому чертежу, или древняя карта Российского государства.

В «предуведомлении» автор сообщает читателю, что же заставило его обратиться к этой работе. Исследуя судьбу этой книги, Языков приходит к заключению, что в ней «одним разом можно было видеть географическое положение Российского государства в течение столетия от исхода XVI до исхода XVII века». [99, с. 11].

В новом издании Языков провел кропотливую работу по уточнению местоположения русских городов, «которые по разным причинам прекратили свою жизнь», восстановил названия ряда рек, озер, которые были забыты.

В области географической науки круг задач членов Российской Академии не ограничивался рецензированием и написанием отдельных работ. Начиная с первого десятилетия XIX в. Академия организует и финансирует некоторые научные экспедиции как на территории России, так и за ее пределами. Материалы экспедиций издаются и печатаются в типографии Академии.

Обратимся к некоторым экспедициям, которые были организованы или поощрены Российской Академией.

Действительный член Академии, морской офицер Владимир Богданович Броневский в 1810 г. с группой моряков совершил пеший переход от Триеста до Петербурга. Он посетил практически все населенные славянами территории Европы. Материалы экспедиции изложены Броневским в виде писем, отправляемых путешественником из различных пунктов своего пребывания. Здесь подробно описаны местность и уклад жизни славянских народов.

Маршрут исследователя пролегал через Истрию, Крайну, Каринтию, Штирию, Галицию и другие земли, населенные славянами. Страницы путевых заметок с описанием впечатлений от посещения перечисленных территорий наиболее интересны. Например, описывая свои венгерские впечатления, путешественник не без возмущения замечает гнет, который испытывали в те годы народы, населяющие Австрийскую империю. Его прежде всего поразило существование крестьянства. «Крестьяне-венгры, — пишет Броневский, — покрыты рубищем или шубою навыворот, женщины босы» [11, с. 55].

В июне 1810 г. Броневский завершил свое путешествие и вернулся на родину.

Д. И. Языков — непременный секретарь Российской Академии.

Материалы наблюдений, изложенные Броневским в книге «Путешествие от Триеста до Петербурга» были рассмотрены и напечатаны Академией, автор награжден денежной премией (в 1837 г. работа Броневского вышла вторым изданием).

В 1815 г. Броневский предпринял поездку по Крыму для осмотра карантинных застав. Он посетил Севастополь, Инкерман, Херсонес, Балаклаву, Алупку, Ялту, Феодосию, Судак. Некоторые заметки путешественника интересны, так как знакомят нас с жизнью и историей Крыма начала прошлого столетия.

Любопытно описание Ялты: «Невозможно верить, чтобы столь небольшая деревня была некогда Ялита, известная в древности обширною торговлею. На крупной горе, у подошвы коей расположена Ялта, видны развалины крепости, разрушенной бывшим в XV веке землетрясением. Вот что осталось от богатого великолепного города» [10, с. 69].

В начале июля 1829 г. в книжных лавках Москвы и Петербурга появилась небольшая по объему книга Юрия Ивановича Венелина «Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном отношении к россиянам». Книга имела успех. Завершалась война с Турцией, при активном участии болгарских патриотов были освобождены Варна, Силистрия. Болгары возлагали большие надежды на успешные операции русских войск. Но итоги Адрианопольского мира не дали долгожданной свободы болгарскому народу. И тем сильнее прозвучали слова Венелина, призывающие к консолидации сил болгар и возрождению их национального самосознания. «Чтобы возвратить нынешнему болгарскому народу историческое его достоинство, — писал Венелин, — надлежало бы насмотреться на Прошедшую живую картину прошедшего его бытия и тем облагородилось наше понятие о нем» [13, с. 8].

В декабре 1829 г., после знакомства с работой молодого исследователя, Академия постановила: «…отправить лекаря Венелина в путешествие по Болгарии, Валахии и Молдавии для отыскания и описания оставшихся памятников древнего языка сих стран и преимущественно болгарского» [126, с. 66]. На эту поездку Академия выделяла 6000 р.

Переписка ученого свидетельствует о том, что Венелин значительно шире представлял цели своей экспедиции. Путешественник полагал, что, кроме задач, поставленных Российской Академией, ему необходимо собрать этнографические материалы и дать географическое описание посещаемых стран.

В апреле 1830 г. Венелин покидает Москву. С большими трудностями ему удалось добраться морем до Варны. Сказывались последствия недавней войны. Ученый смог лишь описать окрестности города и собрать некоторые материалы по истории древней болгарской столицы Тырново и некоторых других городов. Исследователь научной деятельности Венелина Бессонов так характеризует итоги поездки ученого в Болгарию: «…если в чем особенно успел Венелин, то это в собрании этнографических и топографических данных страны, занимаемой болгарами» [108, с. 122]. Как свидетельствуют материалы экспедиции, ученый, наряду с другими работами, определил примерную численность болгар и районы их расселения. В 1833 г. Венелин завершил обобщение материалов экспедиции и представил их Российской Академии. Среди переданных материалов особый интерес представляют 86 копий литературных памятников болгарского народа XIII–XIV вв. Каждый из документов широко комментировался Венелиным. Впоследствии Академия издала этот свод документов под названием «Влахо-болгарские или дако-славянские грамоты».

После возвращения из экспедиции Венелин продолжает сотрудничать с Академией. Так, в 1835 г. он завершил работу над «Грамматикой нынешнего болгарского наречия» и отослал ее в Российскую Академию. Работа была рассмотрена выдающимся русским филологом А. X. Востоковым. Высоко оценивая труд молодого слависта, Востоков писал: «…издание ее (грамматики. — Авт.) в свет принесет большую пользу языкознанию славянскому» [14, с. 25].

Постоянным вниманием Российской Академии пользовался выдающийся южнославянский просветитель Вук Караджич. Активный участник сербского восстания против турок в 1804 г., Караджич был проводником освободительных идей. Он дважды совершал путешествия на запад и северо-западные части Балканского полуострова. Например, в 1830-е гг. Караджич на средства Российской Академии совершил экспедицию в Черногорию, Далмацию, Хорватию, Словению, Сербию. Собирая народные песни, пословицы, рукописи, Караджич изучал быт южных славян, давал описание географического положения отдельных сел и городов.

По решению Российской Академии «за сочинения свои вообще и в особенности за издание словаря сербского языка» Караджич был награжден серебряной медалью Академии [126, с. 75].

Академия оказала материальную поддержку Н. И. Надеждину, отправившемуся в 1840 г. в путешествие по славянским землям.

В том же году в путешествие по Молдавии, Валахии, Германии, Италии отправился член Российской Академии Д. М. Княжевич. «Академия поручила ему собирать сведения о славянском языке, истории и географии, приобретение редких рукописей или печатных книг, или копий с рукописей» [145, № 24, л. 3].

Среди работ, поощренных Академией по рекомендации ее Рассматривательного комитета, особое место занимает «Путешествие по Египту и Нубии в 1834–1835 годах». Интересна судьба автора этого труда Авраама Сергеевича Норова. Брат декабриста, герой Отечественной войны 1812 г., Норов в Бородинском сражении лишился ноги. Однако это не помешало ему совершить дважды — в 1834 и 1861 гг., — уже в возрасте 66 лет, путешествие по некоторым странам Ближнего Востока.

Лингвист и библиофил, А. С. Норов вместе с тем оставил нам великолепное географическое и статистическое описание Египта 30-х гг. прошлого столетия, что является свидетельством широты интересов исследователя.

Кроме Каира, Норов посетил Асуан, Александрию и ряд мелких городов и селений, расположенных вдоль Нила. Касаясь населения Египта, путешественник пишет, что оно составляет 2 213 000 человек. По заключению Норова, данные приблизительны, так как «народные предубеждения препятствуют всякой точности в исчислении: сверх того, здесь не вписывают в метрики ни рождения, ни смерти» [57, с. 327]. Интересны данные об этническом составе населения.

Особенно поразило путешественника рабство в Египте. Вот как описывает Норов один из невольничьих рынков — Оскальт эль Джелаб. Это «есть зрелище горестное, но любопытное для европейца. Базар белых невольниц недоступен для чужестранцев. Базар черных издавна устроен в так называемом Ханегафар — огромном здании с обширным внутренним двором. Невольники расположены разными группами, занимают весь этот двор, перед каждою группою видны продавцы и покупатели. На террасе, которая расположена этажами кругом этого двора, есть особые отделения или ложи, назначенные для более достаточных купцов; в этих душных ложах сидят под занавесками другие группы несчастных под надзором равнодушного джелаба-купца, сидящего на ковре и курящего трубку. Все это стадо людей, в котором вы часто видите матерей с грудными младенцами или беременных, пригнано из глубины Африки в наготе и рубищах. Здесь на базарах их тела умащивают маслом, равно как и волосы, здесь они должны по мановению жезла своего купца и часто под его ударами вставать и разоблачаться для каждого покупателя или просто для любопытного. В глазах их видны попеременно то жадное нетерпение узнать решение своей участи, то отчаяние быть разлученными с детьми или товарищами своей пустынной жизни» [там же, с. 189–190].

Круг интересов Российской Академии не ограничивался исследованиями в области языкознания и литературы. Отправляя экспедиции в страны, населенные славянами, Академия преследовала двоякую цель: сбор документов, свидетельствующих о родстве славянских языков, и установление деловых контактов с учеными лингвистами за рубежом. Поощряя исследования в области географической науки, Академия также способствовала распространению географических знаний в России.

Все изложенное указывает на лучшие традиции русского просветительства в деятельности Российской Академии, подчеркивает ее значительный вклад в русскую культуру.

МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР

Учреждение особого научного центра в России — Академии языка и словесности — с энтузиазмом было встречено всем ученым миром. С разных концов света в столицу на Неве стали приходить письма. Ученые сообщали о своем намерении установить научные связи с Российской Академией, обмениваться изданиями, принять, если это возможно, участие в ее трудах. Особенно тесные связи установились со славянскими учеными. Ведь Академия создавалась в эпоху национального Возрождения славянских народов. Это была важная страница в истории народов Центральной и Южной Европы. В конце XVIII — начале XIX в. в их жизни происходили глубокие социально-экономические, идеологические и политические перемены. Эти перемены теснейшим образом переплетались с национально-освободительным движением славянских народов, находившихся под игом Габсбургов и Османской империи. Для деятелей Возрождения вопросы национальной культуры, в частности развития, обогащения и кодификации языка, были главным признаком этнокультурной принадлежности. Поэтому формирование национальных литературных языков явилось стимулом развития их культур, знаменовало важнейший этап становления и консолидации каждой из славянских наций. Важную помощь деятелям культуры этих народов оказывала Российская Академия.

На протяжении всей своей истории она была основным международным славянским центром, где изучались языки, литература и история. «И словно рек могучее слиянье, явил славянский искристый поток достоинства красы и обаянья», — так писал об этом времени известный словацкий поэт Я. Коллар.

Первым славянским корреспондентом Академии стал учитель гимназии из Аграма (ныне Загреб) А. А. Бари-чевич. Автор ряда исследований о хорватской литературе и истории, он был членом Туринской и Неаполитанской академий. Ученый обратился в Российскую Академию с просьбой установить научные связи. Уже в июле 1784 г. через русского посла в Вене Д. М. Голицына из Загреба в Петербург были посланы книги, среди которых оказались и словари [128, № 12, л. 1–3]. Из Петербурга в Загреб также шли книги. Есть сведения, что Екатерина II, оценивая заслуги Баричевича в деле установления научных связей с Россией, поручила Академии выбить в честь его памятную медаль [98, с. 68].

В начале XIX в. коллекция зарубежных изданий, присланных в Российскую Академию, пополнилась интересными документами, относящимися к истории славян [127, № 6, л. 138–139 об., 182].

Особенно интенсивными эти связи стали с 1810-х. Тогда во время заграничного похода победоносной русской армии интерес славянства к России был особенно велик. Именно с Россией связывали свои надежды славяне на помощь в культурном Возрождении. Начало этим контактам положили встречи выдающегося чешского ученого И. Добровского с А. С. Шишковым. Пражские беседы убедили президента в необходимости создания в России всеславянского научного центра, создание которого предпринимало и руководимое видным государственным деятелем, бывшим канцлером Н. П. Румянцевым научное общество. «Румянцевский кружок» объединил усилия многих любителей русской и славянской старины. Среди них были известные ученые и писатели — А. X. Востоков, Н. М. Карамзин, К. Ф. Калайдович, П. И. Кеппен. Члены кружка открыли многие древние рукописи, сделали первые историко-литературные разработки славянских и древнерусских памятников [37]. Но «Румянцевский кружок» остался частным предприятием, не сравнимым с государственным учреждением — Российской Академией. Утвержденный Александром I академический устав 1818 г. предоставил в распоряжение Академии значительные денежные средства, и это позволило основательно заняться славянскими исследованиями. Один из пунктов устава гласил, что «нужно Академии со многими славянских наречий профессорами, книго-хранителями и другими учеными людьми сноситься», которые, кстати, могли быть избраны иностранными почетными членами [80, вып. 8, с. 452]. Звания иностранного почетного члена удостоились шесть человек. Трое из них — славянские ученые: С. Б. Линде, И. Добровский, Я. Неедлы. В письме Добровскому от 21 июля 1819 г. президент писал, что Академия «для пользы языка своего старается издать словари всех славянских наречий, что сделав Линде своим членом, она может обещать тоже и Добровскому, если он почтит ее письмами или присылкою книг или замечаний» [41, с. 32]. Добровский поддерживал связи с Академией до самой смерти, посылал свои труды, отзывы на академические сочинения. В 1820 г. он избирается почетным членом Российской Академии. Впоследствии Академия издала его труд — «Славянскую грамматику» (1833–1834). В 1839 г. непременный секретарь Академии Д. И. Языков начал переводить другую известную работу чешского ученого — «План общеславянского этимологического словаря», но смерть помешала ему завершить это начинание» [139, № 48, л. 1].

Идею создания сравнительного словаря поддерживали и другие славянские корреспонденты Академии — чешские и словацкие ученые и литераторы: В. Ганка, П. Шафарик, Й. Юнгман, Ф. Челаковский, Я. Коллар, видный сербский просветитель Вук С. Караджич. Ученые высылали в Петербург книги, грамматики, словари, рукописные глоссарии. Так, от Челаковского Академия получила небольшой словопроизводный словарь по языку полабских славян, а Юнгман через Ганку передал рукописные тетради своего «Чешско-немецкого словаря». Некоторые книги и рукописи приобретались за очень высокую цену. Например, в 1818 г. рукописный словарь иллирийского (хорватского) языка был приобретен в Праге за 300 р., а словарь малорусского (украинского) языка удалось купить за 800 р. Насколько серьезно руководство Академии относилось к вопросу комплектования своей библиотеки, можно судить по специальному параграфу устава. Он гласил: «Те почетные члены, кои, находясь в чужих землях при каких-либо ученых обществах или заведениях, или книгохранилищах, могут сообщать в Академию нужные для ее сведения, выписки из славянских наречий или из древних на иных языках писателей, о славянских народах повествовавших, или же и свои о том рассуждения, основанные на доводах, из имеющихся у них книг почерпнутых, — по мере усердия, труда и услуг своих должны при звании почетного члена получать и достойные от Академии награды» [80, вып. 8, с. 474–475]. И действительно, ученые и книготорговцы, посылавшие рукописи и книги в Академию, награждались крупными денежными суммами, а также золотыми и серебряными медалями. Такая интенсивная деятельность дала благотворные результаты: к середине 30-х гг. были собраны уникальные издания. Если обратиться к составленному В. М. Пиревощиковым каталогу книг и рукописей библиотеки Российской Академии, то можно заметить, что не менее 75 % всех наименований представлены интереснейшими материалами по истории, языку и литературе России, Польши, Чехии, Сербии, Хорватии и других славянских земель [70, с. 36–42].

Казалось, теперь можно было бы приступить к созданию общеславянского словаря. Но тут возникла новая проблема: Академия не располагала достаточным количеством квалифицированных специалистов, необходимых для такой работы. Как известно, начинания академиков Н. Я. Озерецковского, П. И. Соколова и А. X. Востокова не были доведены до конца. Поэтому Академия решает пригласить нескольких славянских ученых из Австрии. Кроме того, Шишков, возглавлявший в то время Министерство народного просвещения, решает организовать с их помощью кафедры по изучению славянских литератур и истории. Вести переговоры об этом с некоторыми славянскими учеными президент поручает своему «славянскому советнику» и автору проекта о приглашении, чиновнику Министерства народного просвещения П. И. Кеппену, слависту, библиографу и статистику. Деятельность Кеппена в области славянской филологии неразрывно связана со знаменитым кружком Румянцева. По рекомендации бывшего канцлера Кеппену удается совершить в 1821–1824 гг. путешествие по славянским землям. Там он встречался с крупнейшими учеными, собирал всевозможные памятники старины. Особенно тесные отношения установил он с представителями молодого поколения чешских «будителей» — Ганкой, Шафариком, Палацким, поэтами Колларом и Челаковским, был хорошо знаком с югославскими учеными Копитаром и Караджичем. Из этой экспедиции он вынес многое и, главное, — познакомился с достижениями польских, чешских, югославянских филологов и историков. После своего возвращения в Россию Кеппен завязал оживленную переписку с Добровским, Шафариком, Ганкой, Палацким, Колларом, Линде и другими.

Президент Российской Академии решил использовать славянские знакомства Кеппена, дав ему наказ заручиться поддержкой нескольких ученых, которые смогли бы взяться за преподавание в университетах. В письме от 16 ноября 1826 г. Кеппен извещал Ганку: «Было бы весьма желательно, чтобы отныне… в университетах находились профессора для истории славянских литератур. Скажите мне, что вы думаете об этом, — кого бы вы могли назвать, как сотрудников в этом деле, и не были бы вы склонны сами переместиться в Россию и под какими условиями?» [89, с. 131]. С таким же предложением было послано письмо и в Новый Сад Шафарику. В начале 1827 г. Российская Академия получила принципиальное согласие Ганки, Шафарика, а также Челаковского служить в звании профессора в одном из российских университетов.

В феврале того же года Шишков как министр народного просвещения вносит в Комитет устройства учебных заведений предложение о «необходимости единообразной терминологии, о приискании и введении в ученых книгах существующих в языке нашем так называемых технических терминов» [там же, с. 134]. Совет Комитета согласился с министром, что при «избрании и определении сих речений» необходимо пользоваться данными других славянских языков. Но для того чтобы иметь понятие о «сих наречиях», необходимы учителя. Шишков сообщил Комитету о своем намерении пригласить в Россию славянских ученых. «Уже мы согласились на то, чтобы в гимназиях преподаваемы были начальные основания словенского языка. Мы все совершенно в том уверены, что каждому образованному русскому не только прилично, но даже должно иметь хотя некоторое понятие о разделении словенского языка на разные наречия и о главнейших свойствах оных. И кто же приготовит у нас учителей, необходимых для достижения сей цели? Кто, как не иноземные словенские ученые, доколе еще нельзя будет поручить профессору российской словесности и кафедру истории словенского языка», — убеждал членов Комитета Шишков [там же, с. 135]. На этом основании он предлагал пригласить Ганку в Педагогический институт в Петербург с жалованием в 4 тыс. р., Челаковского в Москву с жалованием в 3 тыс. р. и Шафарика в Харьковский университет с жалованием в 4 тыс. р. «Славянское» предложение Шишкова могло определить будущее основное направление народного образования. Однако этот проект встретил неожиданное препятствие — против него голосовала большая часть Комитета. Известный историк-славяновед А. А. Кочубинский объяснил причину такого поворота тем, что 3 сентября 1827 г., по велению Николая I, был внесен и принят проект академика Г.-Ф. Паррота об устройстве при Дерптском университете профессорского института для учебных заведений России. Его выпускников предполагалось посылать на стажировку за границу. В частности, будущие специалисты-филологи должны были продолжить занятия по изучению немецкой и английской литературы в Геттингене, а французской и итальянской — в Париже. И тем не менее Шишков не оставлял своего проекта. Правда, положение несколько усложнилось тем, что в 1829 г. был назначен новый министр народного просвещения — К. А. Ливен, который заинтересовался проектом Шишкова. Он предложил основать славянскую библиотеку в Академии и советовал пригласить Ганку, Шафарика и Челаковского в качестве хранителей этой библиотеки. Здесь должны были храниться книги и рукописи на «каком бы то ни было славянском наречии. какие токмо достать можно, особливо же исторические, географические, и сведения сих наречий касающиеся» [89, с. 138]. Редкое собрание смогло бы оказать значительную помощь при составлении того же сравнительного общеславянского словаря. Переговоры велись до начала 30-х гг. и практически ничем не закончились — по ряду причин приезд славянских ученых не состоялся. Однако это не повлияло на дальнейшее развитие связей между ними и Академией. Был предложен новый план — работы над словарем продолжить в Праге. В то время Прага стояла в центре интеллектуальной жизни Чешских земель. Здесь трудились видные ученые и литераторы, создавал известные всему славянству труды Добровский, работал над словарем Юнгман, выходили на чешском языке книги, альманахи, журналы, газеты, развивались точные и естественные науки. В пражских библиотеках находились интересные документы по истории и языкам славянских народов. В словарных работах этот материал мог оказать чешским ученым значительную помощь. Они составили проспект словаря, работа над которым предполагалась от пяти до восьми лет. При этом в Прагу приглашались и помощники из России. Но и это начинание так и не вышло за рамки проекта.

История создания славянского центра в Российской Академии не ограничилась попыткой неудачного приглашения чешских ученых в Россию. В начале 1839 г. такое предложение поступило из Праги и его инициатором выступил Ганка. В записке, присланной тогдашнему министру народного просвещения Уварову, он предложил учредить Славянское отделение при Академии. Обратимся к этому интересному документу. Каким же представлялось это Отделение?

«Оно должно состоять из шести академиков, соответственно шести важнейшим наречиям, и столько же адъюнктов, которые бы, вместе работая, по выбытию из своей части академика могли занять его место. Такой академик и адъюнкт его должны непременно быть уроженцами из тех славян, которых язык и письменность они имеют за предмет и должны не токмо язык и литературу своего наречия, но и нравы, и обычаи, и историю своего парода знать в совершенстве и по своей части с новыми произведениями литературы состоят в беспрерывных наблюдениях, связях и сношениях, как и доставлять для библиотеки Академии все важнейшие произведения. Начальник сего Отделения, избранный из числа академиков, должен знать совершенно все славянские наречия и смотреть на то, чтобы по возможности были всегда: 1) для Малорусского: один из южной Руси и другой из Галиции или Белой Руси или из закарпатских Русняков; 2) для Сербского: один из Сербии или Черной Горы и другой из Боснии или Болгарии; 3) для Иллирийского: один из Кроации и другой из Штирии, Каринтии, Карпиолии или Далмации; 4) для Чешского: один из Чех и другой из карпатских Словаков или из Моравии. 5) для Сербского: один из горной и другой из нижней Лузации и 6) для Польского: один из Королевства и другой из княжества Познанского или из Кракова.

Такое Отделение приготовляло бы кандидатов, уроженцев русских, на славянские кафедры при университетах, которых впоследствии с большим успехом возможно было бы посылать за границу для усовершенствования на месте, для чего требовалось бы менее времени и издержек, нежели ныне необходимо. Сверх сего, это Отделение должно заниматься разбором славянских литературных произведений, и таким образом возможно бы было издавать при Академии давно желаемую литературную всеславянскую газету. На его же обязанности состоит сочинить грамматики, как по диалектам, так всеобщую сравнительную, и составить всеобщий словарь, который бы вмещал в себе соединение богатства всех славянских наречий, без чего очень многое как в филологии, так и в истории и географии остается непонятным» [89, с. ILVI–ILVII].

Из записки видно, насколько серьезно относился чешский ученый к созданию в России крупнейшего научного центра по изучению комплексных проблем общего славяноведения. Но идея эта могла воплотиться в реальность только позднее — с 40-х гг. XIX в. Широкий интерес общественности к славянским народам и деятельности Академии в этом вопросе, в частности, обусловили необходимость официального признания славяноведения в качестве университетской дисциплины. Университетским уставом 1835 г. в Петербургском, Московском, Харьковском и Казанском университетах предусматривалось учреждение кафедр истории и литературы славянских наречий. Для подготовки к профессорской деятельности на этих факультетах были рекомендованы способные молодые ученые, которых направляли в длительные научные командировки. Среди них были О. М. Бодянский, И. И. Срезневский, П. И. Прейс, В. И. Григорович, совершившие путешествия по славянским землям. Там они познакомились со многими языками и диалектами, собрали большой фольклорный и этнографический материал, приобрели солидные познания во всех областях славяноведения, упрочили научные и дружественные связи с выдающимися славянскими учеными, установленные еще Российской Академией. Эти ученые стали основоположниками славяноведения как учебной дисциплины в русских университетах и своей педагогической и научной деятельностью не только обеспечили подготовку отечественных филологов-славистов, но и внесли существенный вклад в разработку ряда научных проблем филологии и истории славянских народов.

Необходимо подчеркнуть, что вопрос о «призвании» славянских ученых Российской Академией как для работы над общим словарем или в библиотеке, так и для учреждения специальных кафедр при университетах обсуждался в очень сложных условиях. После разгрома декабристского движения, в рядах которого было и общество «Объединенных славян», царизм считал своей главной задачей борьбу с «якобинской заразой» не только в России, но и в Европе. Именно поэтому Николая I особенно пугало стремление славянских народов к национально-освободительному движению, к духовному раскрепощению. И именно поэтому так долго отбирались и обсуждались кандидатуры приглашаемых чешских ученых, среди которых был «неблагонадежный» Челаковский [89, с. 129–192].

Современники называли Российскую Академию «Меккой славянства». И действительно, каждое начинание ее славянских корреспондентов встречало понимание. Сюда обращались ученые и научные общества с просьбами о поддержке своих трудов, и почти каждая из этих просьб в той или иной мере удовлетворялась. Академия предоставляла крупные суммы на завершение начатых работ за рубежом, на их издание, бесплатно высылала книги, награждала ученых денежными пособиями и медалями. В этой связи особенно интересна история отношения Академии к монументальному труду Шафарика «Славянские древности». Это издание справедливо считается делом всей жизни и научным подвигом ученого. Для осуществления своего замысла Шафарику пришлось проделать гигантскую работу, переосмыслить огромный фактический материал и создать настоящую славянскую энциклопедию. «Славянские древности» отличались широтой охвата материала. Они содержали сведения не только о славянских племенах, но и о племенах соседствовавших или имевших взаимоотношения с ними. Материал давался в сравнительно-историческом плане, особое внимание Шафарик уделил сравнительным данным славянского и европейского языкознания. Здесь окончательно доказывалось индоевропейское происхождение славянских народов и показывался их вклад в мировую историю. В Российской Академии об этом труде Шафарика знали из многочисленных писем ученого, а также из сообщений русских путешественников, побывавших в Праге. Так, на одном из летних заседаний 1835 г. читали письмо А. Титова к К. С. Сербиновичу, где сообщалось о титаническом труде П. Шафарика над «Древностями». О работе Шафарика информировал Академию и П. И. Кеппен в своей записке. «Чувствуя, сколь много Академия… должна дорожить литературою и литераторами разных словенских народов, я решаюсь обратить внимание на новый труд известного сочинителя Истории словенского языка и его литературы, г-на Шафарика — поступившую в печать книгу о «Славянских древностях»», — писал Кеппен, призывая поддержать автора подпиской на часть тиража книги [89, с. XIX]. Академия оказала Шафарику помощь в сборе материалов для этого труда. В письмах ученого в Петербург содержатся упоминания о тех или иных материалах и сведениях, которые помогли Шафарику при написании отдельных глав «Славянских древностей». Так, в одном из писем ученый

благодарил за присланные в 1838 г. книги, среди которых были акты Археологической комиссии, а также изданная Д. И. Языковым «Книга большому чертежу». Касаясь последнего издания, Шафарик писал, что это — «важный памятник для историческо-сравнительной географии Севера» [127, № 44, л. 59]. «Книга большому чертежу», как отмечал ученый, значительно облегчила ему занятия «Древностями». Она содержала богатый материал, и здесь Шафарик нашел «такие имена и слова, которые важны» были для его исследования [там же].

Свою историю имеет и перевод «Славянских древностей» на русский язык. В мае 1836 г. Академия поручила выполнить эту работу сотруднику русского посольства в Вене Г. Т. Меглицкому, который был знаком со многими славянскими учеными. Он содействовал получению Академией ценных изданий из Австрии и Сербии, сообщая в Петербург сведения о состоянии литературы зарубежных славян. Меглицкий согласился выполнить это поручение. Через два года он представил перевод первой части сочинения Шафарика, за что был удостоен денежного вознаграждения [89, с. 221]. Одновременно с этой попыткой были предприняты переводы О. М. Бодянским и П. И. Прейсом. Перевод Бодянского был издан М. П. Погодиным несколькими частями в типографии Московского университета с 1837 по 1848 г. Перевод же Прейса — небольшой отрывок первой главы «Древностей» — был напечатан в «Журнале Министерства народного просвещения» за 1837 г. В письме к Меглицкому Языков писал: «Поелику оно (сочинение. — Авт.) слишком обширно, то она (Академия. — Авт.) положила: не переводить его на русский язык вполне, а дождавшись того времени, когда г. Шафарик издаст все свое сочинение, тогда перевесть оное на русский язык, но только не все, а сделав хорошее извлечение» [89, с. XXXIX].

В соответствии с уставом Академии славянские ученые могли рассчитывать на помощь в своих филологических и исторических изысканиях. Академия выкупала книги славянских ученых и писателей, если они испытывали финансовые затруднения, бесплатно высылала им издания по русской истории и филологии, словари и др. Примером этому может служить переписка Академии с Пресбург-ским славянским обществом. Обращаясь в Петербург, это общество просило помощи в организации исследований славянских языков, литератур и истории. В свою очередь Академия выслала в Пресбург (ныне Братислава) свои издания, а также согласилась приобрести некоторое количество экземпляров книги стихов Коллара «Дочь Славы».

Другим интересным примером «вспомоществования» является посылка в 1840 г. в Прагу для Ганки небольшой типографии с русским шрифтом. Ученому это было необходимо для работы по изданию русской грамматики для чехов.

Тесные отношения поддерживались и с другими учеными, особенно с видным сербским ученым-просветителем Караджичем (1787–1864). Участник сербского восстания 1804–1813 гг. Караджич долгие годы вынужден был жить за границей, главным образом в Вене. Талантливый ученый-самоучка, он собрал и издал большое количество сербских народных песен, словарь и грамматику, описал народные обычаи, создал труды по истории Сербии, Боснии, Черногории. Особенно он известен как реформатор сербского литературного языка и алфавита.

Российская Академия установила научные контакты с Караджичем во время его пребывания в 1818–1819 гг. в Петербурге. Тогда же ученый, вероятно, познакомился с программой славянских исследований Академии. Караджич решил принять посильное участие в этих работах. На протяжении 20—30-х гг. он снабжал библиотеку Российской Академии различными книгами и периодическими изданиями. Среди них были и настоящие редкости — «Служебник» (Венеция, 1519). «Четвероевангелие» (Белград, 1552), «Литургия» (Венеция, 1554). В свою очередь Академия высылала Караджичу русские книги, оказывала финансовую поддержку его изысканиям. В конце 1827-начале 1828 г. Караджич решил совершить путешествие в Сербию, где надеялся собрать материал для своих трудов по филологии, истории, фольклору. В те годы совершить такое путешествие было небезопасно, поэтому ученый обратился за помощью в Академию с просьбой помочь ему получить в Российском посольстве в Вене паспорт. Однако эта просьба показалась подозрительной всесильному шефу жандармов Бенкендорфу, и тот запретил выдачу документа Караджичу. К счастью, это не помешало научным планам сербского ученого. В результате поездки был собран значительный материал. «Народных сербских (геройских) песней я собрал в Сербии вновь довольное число…, также пословиц и около двух тысяч слов, не имеющихся в моем словаре», — сообщал Караджич в Петербург [80, вып. 7, с. 594].

Сбор материала ученый продолжал и в начале 30-х гг. Но отсутствие средств заставило Караджича вновь обратиться за помощью в Российскую Академию. В январе 1835 г. он пишет Шишкову, что хотел бы завершить сбор «драгоценных материалов для сербских грамматики и словаря» и для этого собирается объехать Хорватию, Истрию, Далмацию, Черногорию. По решению Российской Академии Караджичу на это было предоставлено 1080 р.

В 1838 г. Караджич снова обращается за финансовой помощью в Петербург. «Зная беспримерную ревность Вашего превосходительства в содействии успехам славянского просвещения и испытав столько раз опыты вашей отменной благодетельности ко мне, — писал он Шишкову, — питаю себя сладкою надеждою, что и настоящее мое прошение не будет отринуто» [Там же, с. 591]. Караджич просил пособия на издания сербских народных песен, сербского словаря и грамматики, пословиц, сказок, описания нравов и обычаев сербов. Но запрашиваемая сумма была огромна — 19 422 р., и Языков извещал сербского ученого, что «Академия…, рассмотрев список сочинениям, кои вы изготовляете к изданию, нашла, что, за исключением словаря сербского языка, все прочие сочинения не могут принести большой пользы российской словесности», а потому «некоторое вспомоществование» оказывалось только на издание словаря с его «русским переводом» [127, № 46, л. 94]. Но ученый в то время занимался подготовкой издания сербских песен и был вынужден отказаться от «перевода» словаря как работы длительной, многолетней. Позднее, в 1841 г. Академия согласилась выкупить у Караджича 200 экземпляров «Сербских народных песен». Это значительно поддержало бы материальное состояние ученого. Однако министр народного просвещения Уваров не утвердил решения Академии.

Неоднократно оказывал услуги Российской Академии чиновник Департамента народного просвещения, серб по происхождению, Момирович. Обычно он переводил письма, которые направлялись в югославянские земли. В 1839 г. Момирович предложил на рассмотрение академического собрания свое сочинение «История и география Сербии». Собрание рекомендовало предоставить автору на издание 200 р. и напечатать книгу в академической типографии. Выяснилось, однако, что в связи с загруженностью типографии книга Момировича не могла быть напечатана в Российской Академии. Тогда автору было выделено 1600 р. для напечатания 1200 экземпляров книги в другой типографии.

Академия оказала помощь и Гаю (1809–1872). Этот ученый сделал очень многое в общественно-политическом и культурном движении Хорватии и Словении — основал типографии и периодическое издание «Деницу иллирийскую», был одним из учредителей общества «Матицы иллирийской». Во второй половине 30-х гг. деятельность иллирийских культурных обществ была затруднена из-за отрицательного отношения австрийского правительства, а также отсутствия необходимых средств. Пытаясь получить хоть какую-то помощь для оживления деятельности иллирийского культурного движения, Гай предпринял поездку по славянским землям. Но помощь удалось ему найти только в России. Летом 1840 г. ученый прибыл в Петербург и здесь познакомился с деятельностью Российской Академии. Просмотр «Записок» Российской Академии позволил установить, что 13 июля хорватский ученый был на заседании, а на следующем, состоявшемся 20 июля, уже обсуждался вопрос о предоставлении ему помощи. «Непременный секретарь с дозволения г. президента предложил следующее: в прошедшее собрание 13 июля сего года присутствовал с нами… г. Людовит Гай, соплеменник наш из иллирийского города Аграма, известный в словенском ученом мире изданием на иллирийском языке Народных ведомостей и повременного сочинения под названием Денницы. Он имеет ученую степень доктора философии… Гай поддерживает свой язык, поощряя своих соотичей не только говорить на нем, но и учиться оному, и читать книги, писанные на словенском и предпочтительно на русском языке. Для сего Гай стал издавать вышесказанные повременные издания и завел собственную типографию… Стесненное положение г. Людовита Гая требует скорой помощи всего словенского ученого мира. Дело касается до сохранения словенского языка и словесности одного в Иллирии, населенной несколькими миллионами славян. По сему г. президент Академии приказал… предложить собранию… о назначении г. Гаю единовременного воспомоществования» [127, № 45, с. 97]. Академия выделила в помощь иллирийским деятелям 1428 р. Денежная помощь была оказана и сербскому филологу Вунчу.

Здание Российской Академии. С гравюры Гоберта, 1834 г.

В свою очередь эти ученые понимали высокое научное значение исследований Российской Академии, старались оказать носильную помощь в комплектовании библиотеки. Так, в письме президенту Шишкову от 22 октября 1831 г. доктор права Милетич, высоко оценивая покровительство Академии славянским ученым, предлагал свои услуги «в сборе редких книг и рукописей славяносербских» [127, № 37, л. 274]. Ряд интересных изданий был прислан активным членом «Сербской матицы» Павловичем и преподавателем белградской гимназии, издавшим памятники сербской письменности, Тиролем.

Академия организовала и финансировала специальные поездки русских ученых в славянские земли. В 1830 г., как уже было сказано выше, по заданию Академии в Болгарию совершил поездку Венелин, а в 1841 г. была оказана помощь польскому филологу Дубровскому, который благо-дяря этому смог посетить славянские земли Австрии. Субсидировала Академия и поездку по славянским землям Надеждина. После возвращения из ссылки, куда он был отправлен за публикацию «Философических писем» Чаадаева, бывший издатель «Телескопа» в 1838 г. поселился в Одессе. Здесь он принял активное участие в деятельности местного Общества любителей истории и древностей. Особенно интересовало его соотношение русских и других славянских культур, их взаимосвязи, общие истоки. Эти проблемы требовали самого тщательного изучения. Поэтому с ходатайством об оказании помощи ученому в организации поездки по славянским землям обратился в Академию ее член, основатель Одесского общества любителей истории и древностей Княжевич. В ходатайстве подчеркивалось, что история и обычаи славян, особенно южных, имеют много общего с русской культурой. «В их обычаях и преданиях, языке можно отыскать ключ к объяснению многих темных вопросов нашей филологии, грамматики, лексикографии и т. п… Для примера довольно указать на знаменитое, Слово о полку Игореве», драгоценнейший памятник нашей древней поэзии, которого многие неразрешимые места ясны для сербов», — убеждал Академию Княжевич [127, № 45, л. 80].

В свою очередь Надеждин, обращаясь в Российскую Академию за помощью, сообщал, что он с особым вниманием «будет следить и замечать все, что только может иметь отношение к обширным целям… Академии» [там же, л. 93]. По предложению президента Академии, для поездки Надеждину было предоставлено 716 р. серебром. Это путешествие охватило довольно обширную территорию. Надеждин посетил Далмацию, Сербию, Валахию, Венгрию, Молдавию. В этих странствиях его сопровождал Караджич. В представленном в Академию отчете Надеждин писал: «Эти наблюдения довели меня до особенных, совершенно новых заключений, как о месте, которое язык наш занимает в общей системе Славянских языков, так и об особенностях, коими определяется его самостоятельность» [127, № 46, л. 106]. Ученый подчеркивал, что многие его положения о происхождении славян сходятся и со взглядами Шафарика на этот вопрос, что поездка позволила проверить некоторые неясные ранее моменты в развитии истории, этногенезиса славянских народов и что было бы хорошо опубликовать научные результаты командировки, которые он предполагал суммировать в виде исторического и географического комментария к «Слову о полку Игореве». Обращаясь к замечательному памятнику древнерусской литературы, Надеждин пытался выявить его этническую и историко-культурную основу. Он считал, что своими истоками произведение восходит к Галицко-Волынской Руси. Здесь же Надеждин подчеркнул исключительное значение «Слова» не только как памятника русской культуры, но и как одного из стержней общеславянского героического эпоса. Действительно, «Слово о полку Игореве» стало для славянских ученых предметом тщательного исследования. Известно немало переводов этого памятника на польский, чешский, сербский языки, выполненных в 1810 — 1830-е гг. Некоторые из них были присланы в Российскую Академию. Так, в 1820 г. в академической библиотеке появилось исследование польского ученого Раковецкого о «Русской правде». В этом сочинении были и страницы, посвященные «Слову», чешский перевод которого, выполненный в 1821 г. Ганкой, прислал Караджич. В этом же году Академия получила и труд Добров-ского — критический разбор комментариев и перевода на русский язык «Слова», изданный Пожарским.

В свою очередь Российская Академия издавала на русском языке славянские памятники. Например, в «Известиях Российской Академии» за 1820–1821 гг. появились публикации «Краледворской рукописи» и «Суда Любуши». (Позже было доказано, что эти памятники — удачно сочиненная подделка). Сообщалась пространная аннотация исследования Раковецкого о «Русской правде». Так развивались основные направления славянских исследований Российской Академии.

Корреспондентами Академии были не только ученые-славяне. Письма и книги приходили из Франции, Германии, Голландии, Дании, Северной Америки. Одним из первых французских ученых, установивших связь с Российской Академией, стал филолог-любитель Т. де Ла Тур (1743–1800). Жизнь этого человека похожа на легенду. Выходец из старинного бретонского дворянского рода, профессиональный военный, он всей душой принял Великую французскую революцию. Воевал в Савойе, на испанской границе. Отказавшись от генеральского чина, был назначен командующим гренадерским корпусом, который враги прозвали «Адской колопной». Выйдя в 1797 г. в отставку, Т. де Ла Тур вернулся в родную Бретань. И здесь вместе с известным лингвистом Ж. Ле Бригоном продолжил прерванные войной исследования по истории и языку древних кельтов. Но вскоре он опять в рядах армии. Человек исключительной храбрости, Т. де Ла Тур был награжден почетным оружием и званием Первого гренадера Франции. В сражении при Нейбурге (Бавария) он погиб, а впоследствии был похоронен в Национальном Пантеоне.

В своих работах, посвященных изучению древнего населения Бретани — кельтов, Т. де Ла Тур пытался доказать исключительное влияние этого языка на историческое развитие других языков мира. Даже китайский, санскрит и языки индейцев караибов, считал филолог-любитель, произошли от кельтского. Свой труд «Nouvelles recherches sur la langue, I’origine et les antiquites des Bretons» («Исследование о языке, происхождении и древностях бретонцев») (1792) де Ла Тур послал и в Российскую Академию: узнав из газет о работе над словопроизводным словарем в Петербурге, филолог решил, что его исследования окажут помощь в процессе этой работы.

Зарубежных ученых очень интересовали проблемы, которыми занимались в Российской Академии. Поэтому из Петербурга в разные концы света шли журналы и книги, посвященные различным вопросам языкознания и литературоведения. Чаще всего посылались переведенные на немецкий язык «Известия Российской Академии». Основная тема этих статей — этимологические изыскания. Так, в третьем выпуске «Известия…» поместили речь Неедлы, профессора Пражского университета, где он подчеркивал превосходство славянских языков при определении этимологии некоторых сомнительных заимствованных слов. «Известия…» опубликовали также перевод трактата о словопроизводстве члена Французской Академии аббата Морелле. Из публикации читатель мог постигнуть обычные для той поры рассуждения о рождении слова через «внутреннее чувство человека», т. е. звукоподражательно. Методологическое и теоретическое направление всех этих статей должно было показать ученому миру, что в Академии господствуют «разумения отвлеченные о языке».

Необходимо, однако, подчеркнуть, что тематика «Известий Российской Академии» вызывала заметный интерес в среде зарубежных почитателей и последователей старой, «философской» науки о языке. Иногда за границу высылался знаменитый «Словарь Академии Российской». Так, в благодарность за полученный словарь в академическую библиотеку прислал свою «Грамматику русского языка» известный немецкий ученый И. Фатер.

Особую ценность для Академии представляли издания, посвященные прошлому славянских народов. Поэтому с особым интересом на одном из летних заседаний 1835 г. было заслушано письмо, присланное Копенгагенским обществом северных древностей. Общество предприняло издание двух исторических трудов — «Русские древности» и «Американские древности». Комментируя первое издание, датские ученые сообщали, что в книгу вошли мифы, поэтические предания, исторические повествования, относящиеся к связям восточных славян со Скандинавией. Академическое собрание определило — приобрести обе книги. Небольшую, но интересную коллекцию книг прислала в Академию и Нидерландская миссия в России.

Деятельность Российской Академии вызывала большой интерес и в Соединенных Штатах. Тесные отношения установились с Философическим обществом в Филадельфии. Членом-корреспондентом этого общества была избрана Е. Р. Дашкова. А в 1811 г. в Петербург пришло письмо от русского посланника в Вашингтоне А. Я. Дашкова. По просьбе секретаря Философического общества Дж. Вогана, Дашков переслал в Российскую Академию труды этого общества и предлагал посредничество в установлении связей с американскими учеными. В 1829 г. корреспондентом Академии стал другой член этого общества, известный историк и лингвист П. Дюпонсо, которого интересовали исследования русских лингвистов, особенно «Сравнительный словарь всех языков и наречий» Палласа. В Петербурге Дюпонсо поддерживал также тесные научные связи с известным русским историком и филологом Ф. П. Аделунгом. На рубеже 1810—1820-х гг. Аделунг пытался переработать сравнительный словарь Палласа. Для этой цели он продолжил предпринятый еще в 1770—1780-х гг. библиотекарем Петербургской Академии наук И.-Ф. Бакмейстером сбор лингвистического материала. В короткий срок коллекция стала уникальной. Пополнил это редкое собрание целым рядом интереснейших материалов по американским языкам и Дюпонсо. Позднее, в 1830-е гг. коллекция Аделунга была использована при составлении «Сравнительного 200-язычного словаря». В 1839 г. словарь Шишкова был отослан в Америку.

В середине 1841 г. Национальный институт распространения наук в Вашингтоне обратился в Российскую Академию с предложением научного сотрудничества. Директор института прислал в Петербург устав этого общества, чтобы члены Академии «могли узнать об основании и предметах занятий национального института, кои могут быть поводом для будущих сношений» [139, № 11, л. 1–3].

Среди зарубежных почетных членов Академии были не только инославянские ученые. В 1824 г., по предложению президента, почетным членом был избран французский филолог, барон А.-А. Мериан, автор ряда исследований по этимологии. Немногочисленный список зарубежных почетных членов завершил один из замечательных лингвистов своего времени итальянский кардинал Дж. Меццофанти (1774–1843). Обладая феноменальной памятью, этот сын бедного плотника из Болоньи изучил около шестидесяти языков. Упорные занятия самообразованием сделали его одним из самых знаменитых языковедов Европы. Изучение языков стало подлинной страстью Меццофанти. Путешественники, прибывшие в Италию с разных концов света, старались познакомиться с этим человеком, который, по словам современников, особенно «чувствовал музыку языка». К концу жизни он стал хранителем Ватиканской библиотеки, где собрал богатейшую коллекцию книг по лингвистике.

В мае 1839 г. Меццофанти, по предложению президента, был единогласно избран почетным членом Российской Академии. Тогда же академическое собрание удовлетворило просьбу кардинала и выслало ему несколько экземпляров «Известий Российской Академии». (В 1843 г. Меццофанти был избран иностранным членом-корреспондентом и Петербургской Академии наук.)

Российская Академия была известна не только лингвистическими трудами. Собрав в своих стенах писателей и поэтов практически всех литературных направлений, она стала, по определению современников, литературным Парнасом. Имена таких ее членов, как Г. Р. Державин, В. А. Жуковский, Н. М. Карамзин, А. С. Пушкин были известны не только в России, но и за рубежом. Обращение к архивным материалам позволило выявить следующий интересный факт. В начале 1830-х гг. академический переводчик Филистри работал над итало-русским словарем. Ему удалось составить только небольшую часть из 200 слов на букву «А». Словарь был рассчитан исключительно на итальянского читателя, которого в те годы русская литература особенно интересовала. В итальянские государства приходили французские переводы Жуковского, Пушкина, Карамзина. В 1816–1820 гг. в Болонье и Венеции вышли итальянские издания «Истории государства Российского» Карамзина. Особый интерес к России возник в итальянском обществе после восстания на Сенатской площади. Идеалы декабристов были особенно близки деятелям национально-освободительного движения на Аппенинском полуострове. На протяжении 1820-х гг. карбонарии неоднократно поднимали восстания против папских клерикалов, ненавистного ига Габсбургов и неаполитанских Бурбонов, а в 1830-е гг. эту борьбу продолжило общество «Молодая Италия», которое возглавил Дж. Мадзини.

Важной стороной академической деятельности в 1820— 1830-е гг. была подготовка переводов произведений зарубежных авторов и их издание. Это время определялось расцветом романтизма в Западной Европе и России. Романтизм составил целую культурную эпоху, проник во всей сферы жизни — литературу, театр, музыку, науку и воздействовал на вкусы и пристрастия тогдашней русской читающей публики, желавшей видеть в литературе свои чувства и черты, свою собственную жизнь. Самым удивительным является то, что Российская Академия, представленная в ряде исследований в последний период своего существования как «царство сонных академиков», внесла существенный вклад в популяризацию этого литературного направления. Работа над подготовкой к изданию и издание произведений зарубежных романтиков были в те годы явлением поистине радикальным. Вспомним циркуляр от 27 июня 1832 г. министра народного просвещения Уварова, призывавший, в частности, к борьбе против французских романов, «которые по господствующему в них духу и ложным нравственным понятием… не могут доставлять полезного общенародного чтения» [83, с. 403]. Но интерес русского общества к новому литературному направлению Академия игнорировать не могла.

В середине 1832 г. член Российской Академии Л. И. Голенищев-Кутузов обратился в академическое собрание с предложением перевести сочинение швейцарского историка и экономиста С. де Сисмонди «О литературах Южной Европы». Интерес к этому автору, испытавшему влияние немецкого романтизма, академик объяснил тем, что «на российском языке не было сочинения или перевода, доставляющего сведения о словесности на пяти разных языках — в сочинении г. Сисмонди мы находим сведения исторические о начале и постепенных успехах в словесности сих языков, о всех знаменитых и известных писателях в прозе и стихах» [127, № 37, л. 220–220 об.]. Президент поддержал это предложение. Голенищев-Кутузов сообщил, что ему известен «некто», хорошо знающий романские языки и согласившийся сделать пробный перевод некоторых частей книги швейцарского ученого. (По протоколам академических заседаний удалось установить, что переводчиком был «титулярный советник Семейкин»). Через некоторое время в собрание был доставлен небольшой проспект, включивший в себя сонеты Ф. Петрарки, стихи испанцев X. Боскана и Л. Понсе де Леона, несколько образцов поэзии трубадуров. Пример португальской поэзии являло небольшое стихотворение «К лире» уроженца Бразилии К.-М. да Косты (1729–1790).

Были в представленном проекте и обстоятельные сведения об арабской поэзии и философии. «Я желал присовокупить примеры из словесности арабской, которой богатство, красоты необыкновенные и в изданной ныне знаменитым наставником в восточных языках бароном Сильвестром де Саси арабской христоматии и антологии собраны весьма многие извлечения из разных сочинений на арабском языке», — сообщал Голенищев-Кутузов в Академию [там же, л. 412–413]. К сожалению, инициативу его ждала неудача. Работа переводчика растянулась на десять лет и не была завершена. 25 октября 1841 г. Академия произвела с Семейкиным расчет за переведенные «20 3/4 листов» текста.

Академия содействовала знакомству русских читателей с популярнейшим в те годы американским писателем Ф. Купером, издав в 1832 г. его роман «Красный морской разбойник» в переводе А. О. Ишимовой.

Особую известность приобрело в России творчество французских писателей-романтиков. Их произведения читали и обсуждали в литературных салонах, покупали в книжных лавках, о них говорили на пятницах Жуковского, где бывали Пушкин, Вяземский, Крылов, Гоголь. Однако официальное отношение к новой школе французского романа было отрицательным. На произведения этой школы было объявлено гонение, ибо, как посчитали власти, их отличал «развратительный и вредный дух» политических направлений, восторжествовавших после июльской революции 1830 г. Их пресекали административно-цензурными мерами. Конечно, отношение в Российской Академии к новому направлению не было единодушным и однозначным. Так, на заседании 18 января 1836 г. М. Е. Лобанов выступил с официозной речью «О духе словесности, как иностранной, так и отечественной», в которой подверг нападкам французских писателей, в особенности представителей романтизма, пугая академиков «кровавыми явлениями французских революций». Суровый отпор Лобанову дал А. С. Пушкин. В своей статье «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной», опубликованной в журнале «Современник» (1836, кн. 3), он защищал французскую литературу от нападок и подчеркивал, что русская литература никогда не являлась рассадником произведений, которые вели «к совершенному упадку и нравственность и словесность» и пояснял закономерность интереса к новому литературному направлению.

Учитывая громадный интерес русского общества к французским романтикам, Академия содействовала выпуску произведений О. Бальзака, Ш. Нодье, Д. Жирарден в переводе А. В. Зражевской. Интересна судьба этой женщины. Ее первые литературные опыты были высоко оценены В. А. Жуковским. На протяжении 30—40-х гг. писательница много переводила, писала литературоведческие статьи и печаталась практически во всех литературных журналах Петербурга и Москвы. Совершенно забытым фактом ее биографии является переписка с Бальзаком. В 1848–1849 гг. она пыталась издать собрание своих переводов знаменитого французского писателя. Во время пребывания в Петербурге Бальзак виделся с Зражевской. С конца 1840-х гг. из-за тяжелой болезни писательница отошла от литературной деятельности.

В 1835 г. Зражевская обратилась к президенту Российской Академии с просьбой разрешить напечатать роман Бальзака «Созерцательная жизнь Лудвига Ламберта». Несмотря на исключительную популярность Бальзака в России, ряд его книг был запрещен. Среди них. — входившая в «Мистическую книгу» и «Созерцательная жизнь Лудвига Ламберта». И тем не менее Академия издала переведенную Зражевской книгу. Более того — Шишков помог уладить недоразумения с цензурой. Этот перевод заслужил положительную оценку критики.

Интересен и другой перевод писательницы — «Пустынник Чимборасский, или странствия молодых колумбийцев» (1838). Ее автором был детский писатель Ж.-Б. Шампаньяк (1796–1858), известный под псевдонимами «Мирваль», «Габа», «Шанталь». Книга Мирваля — своеобразное художественно-историческое повествование, которое знакомило читателя с современным положением молодых американских государств, рассказывало об основных событиях войны за независимость патриотов испанских и португальских колоний против колониального гнета своих метрополий. Предлагая читателю много интересных сведений о далеком континенте, «Пустынник Чимборасский» вместе с тем пробуждал симпатии к делу независимости латино-американских республик. Немало теплых строк здесь посвящено и выдающемуся герою — «Освободителю» — Симону Боливару.

Книга Шампаньяка была напечатана в количестве 600 экземпляров по распоряжению непременного секретаря Языкова. Друг Пушкина, известный критик и писатель Плетнев, оценивая перевод и содержание книги, выражал надежду, что «книга эта… поступит в число любимых чтений детского возраста» [122, с. 73].

Русский читатель познакомился и с другими переводами Зражевской, изданными Российской Академией. Это — сочинение Ш. Нодье «Девица де Марсан» (1836) и «Детская библиотека. Леон, молодой гравер. Сочинение девицы Тремадюр» (1839–1840).

В свою очередь Франция 20 —30-х гг. была хорошо знакома с русской литературой. Там печатались переводы Ломоносова, Державина, Батюшкова, Жуковского, Карамзина, Пушкина. Особенно подробную информацию сообщал самый влиятельный и популярный в те годы журнал — «Ревю энсиклопедик». Публиковал свои обзоры о русской литературе и проживавший в Париже библиограф и историк Д. С. Полторацкий. Именно ему французские читатели обязаны своим первым знакомством с произведениями Пушкина.

Исключительный интерес французской общественности к русской литературе, а также к славянским исследователям вообще выразился в том, что в 1840 г. при Парижском университете была учреждена кафедра славянских исследований. Об этом факте Языков 13 июля 1840 г. сообщил академическому собранию.

Итак, мы видим, насколько значителен был международный авторитет Российской Академии. Ее исследования интересовали зарубежных ученых, а она в свою очередь знакомила русское общество с достижениями лингвистической и литературной мысли Запада той поры. Изучение комплексных проблем славистики, существенная помощь многим научным начинаниям ученых из Чехии, Словакии, Сербии, Хорватии сделали Академию ведущим международным всеславянским научным центром.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Два века отделяют нас от времени основания Российской Академии и полтора — с того времени, как она завершила свою деятельность. Пятьдесят восемь лет просуществовал «Российский Парнас». Его возникновение было обусловлено лучшими просветительскими традициями русской культуры, а также требованиями отечественной науки.

Создав нормативный словарь русского языка, Академия выполнила поставленную перед ней «Веком просвещения» историческую задачу. С ним навечно связали свои имена такие выдающиеся деятели русской культуры и науки, как Е. Р. Дашкова, И. И. Лепехин, Н. Я. Озерецковский, Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин, А. А. Барсов и др. Изданием этого словаря Академия утвердила свое право на существование, доказала, что она необходима. «Невысок был в ту пору уровень общественной образованности, тем не менее отовсюду, изо всех слоев общества были призваны живые силы для участия в предпринятом Академией труде», — так оценивал общенациональное значение первого начинания известный историк М. И. Сухомлинов [80, вып. 8, с. 366]. И «Словарь Академии Российской» стал вечным памятником Академии и русской культуры конца XVIII в. Вероятно, поэтому исследователей, обращавшихся к истории Российской Академии, больше привлекал ее первый, дашковский период.

Но после издания знаменитого словаря Академия существовала еще сорок семь лет. А эти годы — тоже история.

Короткое царствование Павла I не могло положительно повлиять на деятельность Российской Академии. Но уже в период управления А. А. Нартова, а затем и А. С. Шишкова Академия постаралась вернуться к прежним занятиям. В первой трети XIX в. продолжались начатые разработки в области лексикографии и грамматики, стали выходить периодические издания.

Значительно активизировалась деятельность Академии после принятия в 1818 г. нового, второго устава. Увеличенный в связи с этим бюджет Академии позволил организовать свою типографию, оказать помощь многим начинающим литераторам и ученым. Академия, безусловно, способствовала распространению просвещения в России. Об этом говорит ее активное участие в создании губернских библиотек в тридцати двух городах России и безвозмездная передача книг нуждающимся исследователям. Новаторской стороной деятельности Российской Академии была помощь талантливым авторам — крестьянским поэтам и женщинам-писательницам, не имевшим возможности издать свои труды. Несомненна ее заслуга в создании целого ряда исторических и географических исследований, организации научных поездок по России и за рубеж.

Обширной была издательская деятельность Российской Академии. Среди выпущенных ею книг были произведения как русских, так и зарубежных авторов. В своих стенах Российская Академия объединила писателей различных литературных направлений. Среди них были и карамзинисты, приверженцы «нового слога», и шишковисты, ярые защитники старого стиля в русском языке, и имена таких ее членов — корифеев отечественной и мировой культуры, как Г. Р. Державин, В. А. Жуковский, И. А. Крылов, Н. М. Карамзин, А. С. Пушкин.

На протяжении всего своего существования Российская Академия была одним из важнейших международных центров гуманитарных исследований. Это подтверждают ее обширные связи со многими научными обществами и учеными Западной Европы и Северной Америки. Академия разрабатывала план создания в России общеславянского научного центра. Многим славянским ученым и обществам безвозмездно передавались научные издания, оказывалась материальная помощь. Все это стимулировало развитие национальных культур в славянских землях зарубежной Европы, позволило деятелям славянского Возрождения закончить свои научные изыскания, создать словари, описать древние памятники национальных культур и издать их. С полным основанием можно утверждать, что Российская Академия явилась колыбелью отечественного славяноведения.

Судьба Российской Академии, ее присоединение в качестве II Отделения к Петербургской Академии наук не могли не волновать как ее современников, так и исследователей, обращавшихся впоследствии к ее истории. Печальный финал ее напоминает судьбу лучших писателей и поэтов той поры: А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. А. Бестужева-Марлинского, В. К. Кюхельбекера.

Бытует мнение, особенно в новейших работах, что причиной упразднения Академии послужила ее бездеятельность в последние десятилетия существования. Подчеркивали ненаучное направление исследований Шишкова и его сторонников, отсутствие в Академии талантов и т. п. К этому периоду, так же как и к деятельности последнего президента Академии, нельзя относиться столь односторонне. Шишков прекрасно сознавал задачи, стоящие перед Академией. Это доказывает обширный план работ, предусмотренный им во втором академическом уставе. Другое дело, что он не смог воплотить многие начинания своей программы в жизнь или, во всяком случае, завершить их. Именно в этом и весь парадокс Шишкова — ученый, твердо стоящий на позициях философской науки XVIII в., консервативный и реакционный по своим политическим убеждениям, он пытался воплотить в жизнь начинания, многие из которых получили жизнеутверждение только во второй половине XIX в. Но авторитет Шишкова в Академии был бесспорно велик: у многих современников имя его полностью ассоциировалось с самой Академией. Примером этому могут служить строки из письма В. Г. Белинского Н. X. Кетчеру по случаю смерти президента Российской Академии: «Жаль, что умер Шишков — многого мы лишились. Без него Академия Российская осиротела» [6, т. 12, с. 62]. В рецензии на смирдинское издание «Сто русских литераторов» (1841) Белинский предполагал, что богатая различными начинаниями деятельность Шишкова во многом не получила своего завершения из-за чрезвычайно насыщенной академической программы, а также из-за стремления Шишкова объединить под началом Академии (а значит и под своим) уж слишком разные литературные направления [6, т. 5, с. 191].

Высоко оценил деятельность Российской Академии и Н. Г. Чернышевский. Особенно он акцентировал внимание на просветительской стороне этой деятельности. «Чем дальше, тем разнообразнее становились занятия Академии; не ограничиваясь собственными усилиями, она старалась поддержать труды посторонних ученых, в которых видела истинную пользу для русской науки» [93, с. 44].

После присоединения Российской Академии к Академии наук в качестве ее II Отделения, она продолжала выполнение намеченной ранее программы. В 1847 г. был выпущен «Словарь церковнославянского и русского языка», продолжались разработки и других лексиконов — общеславянского и диалектных. Однако эта деятельность оценивалась некоторыми современниками как недостаточная, о чем, в частности, свидетельствует заметка «Русская Академия», появившаяся в начале января 1863 г. на страницах «Северной пчелы». Она была напечатана за подписью «Любитель русской словесности» (возможно, автором заметки был историк и статистик А. И. Артемьев), и в ней бралась под сомнение научная целесообразность слияния двух академий, поскольку недостаточно активной, по мнению автора, стала лексикографическая деятельность II Отделения. Действительно, поводом к этим упрекам служит история с созданием словарей А. X. Востокова и В. И. Даля и явно незначительная со стороны Академии наук им помощь.

В трудах таких замечательных ученых XIX в., как И. И. Срезневский, А. А. Потебня, Ф. Ф. Фортунатов, А. А. Шахматов, заметно прослеживаются идеи, разработанные Российской Академией еще в 1820—1830-е гг. И сегодня обращение к научной и просветительской деятельности Российской Академии открывает одну из интереснейших страниц истории отечественной культуры.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ

1. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49, с. 329.

2. Адрианова-Перетц В. П. Слово о полку Игореве: Библиография. М.; Л., 1940. 110 с.

3. Академия паук СССР. Персональный состав. М., 1974. Т. 1. 478 с.

4. Архив Академии наук. Обозрение архивных материалов. Л., 1933. Вып. 1. 259 с.

5. Баскаков В. Н. Российская Академия и ее роль в развитии филологической науки. — Русская литература, 1984, № 1, с. 133–142.

6. Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13-ти т. М., 1953–1959.

7. Берков П. Н. История русской журналистики XVIII века. М.; Л., 1952. 360 с.

8. Биржакова Е. Э. Описание фразеологического состава русского литературного языка XVIII века в «Словаре Академии Российской» 1789–1794 гг. — В кн.: Материалы и исследования по лексике русского языка. М.; Л., 1965, с. 251–270.

9. Благой Д. Д. История русской литературы XVIII века. М., 1951. 685 с.

10. Броневский В. Б. Обозрение южного берега Тавриды в 1815 году. Тула, 1822. 192 с.

11. Броневский В. Б. Путешествие из Триеста до Санкт-Петербурга в 1810 году. М., 1828. Ч. 1. 170 с.

12. Булич С. К. Очерк истории языкознания в России. СПб., 1904. Т. 1. 1448 с.

13. Венелин Ю. И. Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом, религиозном их отношении к россиянам. М., 1829. Т. 1. 256 с.

14. Венелин Ю. И. О зародыше новой болгарской литературы. М., 1838. 31 с.

15. Виноградов В. В. История русского литературного языка. М., 1978. 320 с.

16. Виноградов В. В. История русских лингвистических учений. М., 1978. 367 с.

17. Винокур Г. О. К истории нормирования русского письменного языка конца XVIII века: (Словарь Академии Российской. 1789–1794). — Вестник МГУ, 1947, № 5, с. 27–48.

18. Востоков А. Разбор сочинения Ф. Шимкевпча. — В кн.: Одиннадцатое присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. СПб., 1842, с. 213–220.

19. Востоков А. Русская грамматика. СПб., 1874. 281 с.

20. Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848). М., 1963. 507 с.

21. Геннади Г. Справочный материал о русских писателях и ученых. Берлин, 1880. Т. 2. 435 с.

22. Георги И.-Г. Описание Российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопримечательности в окрестностях оного. СПб., 1794. Ч. 2. 422 с.

23. Герцен А. И. Собр. соч. М., 1967. Т. 12. 422 с.

24. Гоголь И. В. Сочинения. М., 1952. Т. 8. 580 с.

25. Гроссман Л. Бальзак в России. — В кн.: Литературное наследство. М., 1937, № 31–32, с. 149–372.

26. Грот Я. К. Труды. СПб., 1901. Т. 14. 586 с.

27. Давыдов И. И. Российская Академия и Второе Отделение имп. Академии наук. — Учен. зап. II. Отд. имп. АН, 1854, кн. 1, с. 2—30.

28. Дашкова Е. Р. Записки княгини Дашковой. СПб., 1907. 362 с.

29. Державин Г. Р. Поли. собр. соч. СПб., 1871. Т. 6. 555 с.

30. Дневник А. С. Пушкина (1833–1835). М.; Пг., 1923. 275 с.

31. Добролюбов Н. А. Собр. соч. Л., 1934. Т. 1. 465 с.

32. Жихарев С. П. Записки современника. М.; Л., 1955. 836 с.

33. Иловайский Д. К. Е. Р. Дашкова. — Отечественные записки, 1859, т. 126, с. 177–260.

34. История Академии наук СССР. М.; Л., 1958. Т. 1. 483 с.

35. Карамзин и поэты его времени. М., 1936. 252 с.

36. Княжнин Я. Б. Избранные произведения. Л., 1961, 770 с.

37. Козлов П. В. Колумбы российских древностей. М., 1981. 167 с.

38. Кононов А. Н. Российская Академия (1783–1841): (К 200-летию со времени учреждения). — Известия АН СССР. Сер. литературы и языка, 1983, т. 42, № 6, с. 502–507.

39. Копелевич Ю. X. Основание Петербургской Академии наук. Л., 1977. 209 с.

40. Колтеров П. Ф. История русской педагогики. Пг., 1915. 340 с.

41. Кочубинский А. А. Адмирал Шишков и канцлер гр. Румянцев: Начальные годы русского славяноведения. Одесса, 1887–1888. 468 с.

42. Кулябко Е. С. Замечательные питомцы академического университета. Л., 1977. 228 с.

43. Кутина Л. Л. Словарь Академии Российской. — Русский язык за рубежом. 1974, № 4, с. 66–72.

44. Лозинская Л. Я. Во главе двух академий. М., 1978. 143 с.

45. Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 11-ти т. М.; Л., 1952–1983.

46. Лотман Ю., Успенский Б. Споры о языке в начале XIX века как факт русской литературы: («Происшествие в царстве теней пли судьбина российского языка» — неизвестное сочинение Семена Боброва). — Учен. зап. Тартуского гос. ун-та, 1975, вып. 358, с. 168–332. (Тр. по русской и славянской филологии; Т. 24)

47. Любименко И. И. Об основании Российской Академии. — Архив истории науки и техники. М., 1935, вып. 6, с. 97–115.

48. Мальцева И. М. Страничка из истории русского языкознания. — Учен. зап. Рязанского гос. пед. ин-та, 1962, т. 30, с. 110–132.

49. Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. М., 1957. Т. 2. 388 с.

50. Материалы для истории императорской Академии наук. СПб., 1886. Т. 2. 837 с.

51. Милюков А. П. Воспоминания о Д. И. Языкове. — Исторический вестник, 1884, апрель, с. 96–106.

52. Модерский Л. А. Жизнь и творчество архитектора Андрея Михайлова. Автореф. дис… канд. архит. наук. Л., 1962. 21 с.

53. Модзалевский Л. Б. Пушкин — член Российской Академии. — Вестник АН СССР, 1937, № 2/3, с. 244–247.

54. Мыльников С. А. Павел Шафарик — выдающийся ученый-славист. М.; Л., 1963. 112 с.

55. Некрасов С. Российская Академия. М., 1984. 251 с.

56. Новиков Н. И. Опыт исторического словаря о российских писателях. — В кн.: Материалы для истории русской литературы. СПб., 1867, с. 7–128.

57. Норов А. С. Путешествие по Египту и Нубии в 1834–1835 годах. СПб., 1835. Ч. 1. 240 с.

58. Огарков В. В. Е. Р. Дашкова. Ее жизнь и общественная деятельность. СПб., 1893. 78 с.

59. Осетров Е, И. Этюды о книгах. М., 1974. 60 с.

60. Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. 727 с.

61. Полное собрание Законов Российской империи: В 45-ти т. СПб., 1830.

62. Познанский В. В. Очерк формирования русской национальной культуры. М., 1975. 221 с.

63. Попов А. И. Следы времен минувших. Л., 1981. 208 с.

64. Потепанов С. Г. Путешествие П. И. Кеппена по славянским землям. — В кн.: Из истории русско-славянских литературных связей XIX в. М.; Л., 1963, с. 4–22.

65. Прайма Ф. Я. Из истории создания «Песен западных славян» А. С. Пушкина. — В кн.: Из истории русско-славянских литературных связей. М.; Л., 1963, с. 95–123.

66. Прайма Ф. Я. «Слово о полку Игореве» в русском историко-литературном процессе первой трети XIX в. Л., 1980. 251.

67. Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 17-ти т. М.; Л., 1937–1959.

68. Пятидесятилетие заслуженного профессора, академика, действительного статского советника и кавалера П. А. Загорского. СПб., 1838. 57 с.

69. Радищев А. И. Полп. собр. соч. М., 1907. Т. 1. 208 с.

70. Роспись книгам и рукописям императорской Российской Академии. СПб., 1840. 160 с.

71. Российская грамматика, составленная Российской Академией. СПб., 1802. 288 с.

72. Русская Академия. Извлечено из Северной пчелы (Отд. отт.). СПб., 1863. 14 с.

73. Русская басня XVIII–XIX вв. Л., 1977. 653 с.

74. Русский биографический словарь (Плавильщиков-Примо). СПб., 1905. 800 с.

75. Русское и славянское языкознание в России середины XVIII–XIX вв. Л., 1980. 287 с.

76. Рюлъер К. История и анекдоты революции в России в 1762 году. — В кн.: Переворот 1762 г. М., 1911, с. 9–66.

77. Сводный каталог русской книги XVIII века (1725–1800). М., 1966. Ч. 3. 516 с.

78. Сорок шесть литографированных портретов членов Российской Академии. СПб., 1911. 28 с.

79. Стоюнин В. Исторические сочинения. СПб., 1880. Ч. 1. А. С. Шишков. 470 с.

80. Сухомлинов М. И. История Российской Академии. СПб., 1874–1888, вып. 1–8.

81. Татищев В. И. Избранные произведения. Л., 1979. 463 с.

82. Технико-ботанический словарь. СПб., 1820. 263 с.

83. Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. Л., 1960. 498 с.

84. Тредиаковский В. Речь, которую в Санкт-петербургской Академии наук к членам Российского собрания… говорил Василий Тредиаковский, Санкт-петербургской императорской Академии наук секретарь. СПб., 1735. 16 с.

85. Тредиаковский В. Избранные сочинения. СПб., 1849. 147 с.

86. Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929. 595 с.

87. Успенский Б. А. Первая русская грамматика на родном языке. М., 1979. 232 с.

88. Федосов И. А. Просвещенный абсолютизм в России. — Вопросы истории, 1970, № 9, С. 34–55.

89. Францев В. А. Очерки по истории чешского Возрождения: Русско-чешские ученые связи конца XVIII и первой половины XIX столетия. Варшава, 1902. 457 с.

90. Францев В. А. Сравнительный славянский словарь С. Б. Линде. Варшава, 1905. 42 с.

91. Цейтлин Р. М. Краткий очерк истории русской лексикографии: (словари русского языка). М., 1958. 136 с.

92. Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1976. 519 с.

93. Чернышевский Н. Г. Поли, собр. соч. М., 1953. Т. 16. 959 с.

94. Чернышевский Н, Г. Литературная критика: В 2-х т. М., 1981.

95. Шишков А. С. Краткие записки адмирала А. С. Шишкова. СПб., 1832. 301 с.

96. Шишков А. С. Записи, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова: В 2-х т. Берлин, 1870.

97. Шишков А. С. Собр. соч. СПб., 1870. Т. 3. 388 с.

98. Энциклопедический словарь. СПб., 1892. Т. 3. 478 с.

99. Языков Д. И. Книга большому чертежу или древняя карта Российского государства, поновленная в разряде и списанная в книгу 1627 года. СПб., 1838. 261 с.

100. Dobrowski J. Entwurf zu einem allg. Etimologikon der Slawisch en sprachen. Prag, 1813. 102 s.

101. Slovar Akademii Rosijskoj. — Gottingische Anzeigen von geleh rten Sachen, 1801, Bd 2, s. 1463–1472.

102. Библиотека для чтения, 1836, № 46.

103. Вопросы истории, 1971, № 12.

104. Журнал Министерства народного просвещения, 1837, ч. 14.

105. Известия Российской Академии, 1815–1828, кн. 1 — 12.

106. Краткие записки Российской Академии, 1834–1835, кн. 1–2.

107. Минувшие годы. 1908, № 10.

108. Москвитянин, 1856, № 9.

109. Московский телеграф, 1834, ч. 4, № 24.

110. Нива, 1913, № 41.

111. Новые ежемесячные сочинения, 1792–1793.

112. Опыт трудов Вольного Российского собрания, 1771.

ИЗ. Повременное издание Российской Академии, 1829–1832.

114. Российский театр, 1793.

115. Русская речь, 1977, № 3.

116. Русская старина, 1896, сент.

117. Русский зритель, 1829, вып. 5, № 17.

118. Сборник Русского исторического общества, 1871, т. 7.

119. Северная пчела, 1836, № 46.

120. Собеседник любителей российского слова, 1784.

121. Собрание новостей, 1775, сент.

122. Современник, 1838, ч. 10.

123. Сочинения и переводы, издаваемые Российской Академией, 1805–1813, ч. 1–6.

124. Сын отечества, 1819–1827.

125. Телескоп, 1831, ч. 5.

126. Труды Российской Академии, 1840, ч. 1.

127. Архив АН СССР, ф. 8, on. 1.

128. Там же, оп. 3—1784.

136. Там же, оп. 3—1837, № 55.

137. Там же, оп. 3—1838, № 31.

138. Там же, оп. 3 — 1839, № 3.

139. Там же, оп. 3—1841.

140. Там же, оп. 4, № 1–6.

141. Там же, оп. 5, № 1.

142. Там же, ф. 108, on. 1.

143. Центральный государственный исторический архив СССР, Ф. 733, оп. 14.

144. Там же, оп. 18, № 48.

145. Там же, оп. 95.

146. Там же, ф. 735, оп. 14.

147. Там же, оп. 95, № 1.

148. Отдел рукописной и редкой книги Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 291, № 87.

149. Там же, ф. 731, № 2044.

150. Там же, ф. 862.

151. Отдел рукописной и редкой книги Библиотеки АН СССР, 1.3.41 (Рос. 102).

152. Там же, 1.5.71.

153. Там же, 16.8.7.

154. Центральный государственный архив литературы и искусства, ф. 123, on. 1, № 23.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

СПИСОК НАГРАЖДЕННЫХ МЕДАЛЯМИ

РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

СПИСОК ЧЛЕНОВ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ

(1783–1841 гг.)

№ п/п

Фамилии

Год избрания в Российскую Академию

Деятели литературы и искусства

1.

Державин Г. Р.

1783

2. Дашкова Е. Р.

1783

3. Фонвизин Д. И.

1783

4.

Херасков М. М.

1783

5.

Княжнин Я. Б.

1783

6.

Богданович И. Ф.

1783

7.

Львов Н. А.

1783

8.

Баженов В. И.

1784

9.

Хемницер И. И.

1784

10.

Капнист В. В.

1785

11.

Оленин А. Н.

1786

12.

Хвостов Д. И.

1791

13.

Нелединский-Мелецкий Ю. А.

1796

14.

Шишков А. С.

1796

15.

Дмитриев И. И.

1797

16.

Дмитриевский И. А.

1802

17.

Ширинский-Шихматов С. А.

1809

18.

Шаховский А. А.

1810

19.

Крылов И. А.

1811

20.

Гнедич Н. И.

1811

21.

Карамзин Н. К1.

1818

22.

Жуковский В. А.

1818

23.

Воейков А. Ф.

1819

24.

Каченовский М. Т.

1819

25.

Ширинский-Шихматов П. А.

1828

26.

Перовский А. А.

1829

27.

Броневский В. Б.

1829

28.

Катенин П. А.

1832

29.

Загоскин М. Н.

1832

30.

Пушкин А. С.

1832

31.

Панаев В. И.

1833

32.

Свиньин П. П.

1833

33.

Федоров Б. М.

1833

34.

Вяземский П. А.

1837

Ученые

35.

Болтин И. Н.

1783

36.

Барсов А. А.

1783

37.

Румовский С. Я.

1783

38.

Лепехин И. И.

1783

39.

Котельников С. К.

1783

40.

Протасов А. П.

1783

41.

Щепотьев С. Н.

1783

42.

Десницкий С. Е.

1783

43.

Озерецковский Н. Я.

1783

44.

Мелиссино И. И.

1783

45.

Щербатов М. М.

1783

46.

Янкович де Мириево Ф. И.

1783

47.

Никитин В. Н.

1783

48.

Суворов П. И.

1783

49.

Соколов Н. П.

1784

50.

Зыбелин С. Н.

1784

51.

Иноходцев П. Б.

1785

52.

Мальгин Т. С.

1791

53.

Соколов Д. М.

1793

54.

Соколов П. И.

1793

55.

Хвостов А. С.

1794

56.

Севергин В. М.

1794

57.

Севастьянов А. С.

1800

58.

Захаров Я. Д.

1800

59.

Гурьев С. Е.

1800

60.

Нартов А. А.

1801

61.

Рижский И. С.

1802

62.

Карабанов П. М.

1803

63.

Болховитинов Е. А.

1804

64.

Мартынов И. И.

1807

65.

Бантыш-Каменский Н. Н.

1808

66.

Леванда И. И.

1811

67.

Прокопович-Антонский А. А.

1811

68.

Востоков А. X.

1820

69.

Гульянов И. А.

1821

70.

Поленов В. А.

1828

71.

Чижов Д. С.

1828

72.

Лобанов М. Е.

1828

73.

Загорский П. А.

1828

74.

Языков Д. И.

1833

75.

Перевощиков В. М.

1835

76.

Погодин В. М.

1836

77.

Бутков П. Г.

1837

78.

Княжевич Д. М.

1837

79.

Соколов Д. И.

1839

Государственные, военные деятели, представители духовенства

80.

Потемкин-Таврический Г. А.

1783

81.

Шувалов И. И.

1783

82.

Олсуфьев А. В.

1783

83.

Елагин И. П.

1783

84.

Голенищев-Кутузов И. Л.

1783

85.

Строганов А. С.

1783

86.

Ржевский А. А.

1783

87.

Безбородко А. А.

1783

88.

Бакунин П. В.

1783

89.

Турчанинов П. И.

1783

90.

Храповицкий А. В.

1783

91.

Леонтьев Н. В.

1783

92.

Ушаков В. А.

1783

93.

Козодавлев О. П.

1783

94.

Воронцов Р. И.

1783

95.

Петров В. П.

1783

96.

Петров (Гавриил)

1783

97.

Нечаев (Иннокентий)

1783

98.

Панфилов И. И.

1783

99.

Алексеев П. А.

1783

100.

Исаев С. И.

1783

101.

Красовский И. И.

1783

102.

Сидоровский И. И.

1783

103.

Покорений Г. М.

1783

104.

Григорьев В. Г.

1783

105.

Руднев (Дамаскин)

1783

106.

Миславский (Самуил)

1783

107.

Понамарев (Павел)

1784

108.

Серебренников (Амвросий)

1784

109.

Полянский (Иннокентий)

1784

110.

Стахнев А. С.

1785

111.

Веревкин М. И.

1785

112.

Байбаков (Аполлос)

1785

113.

Захаров И. С.

1786

114.

Нарышкин А. В.

1787

115.

Мусин-Пушкин А. И.

1789

116.

Николаев Н. П.

1792

117.

Данков В. С.

1792

118.

Татищев Д. П.

1793

119.

Клементьевский (Ириней)

1793

120.

Братановскпй (Анастасий)

1794

121.

Смирнов (Мефодий)

1794

122.

Бакунин П. П.

1796

123.

Куракин А. Б.

1798

124.

Дружинин Я. А.

125.

Озерецковский П. Я.

1800

126.

Белосельский-Белозерский А. М.

1800

127.

Шиповский Г. И.

1800

128.

Голенищев-Кутузов Л. И.

1800

129.

Колосов С. И.

1800

130.

Неплюев Д. И.

1800

131.

Свистунов Н. П.

1801

132.

Васильев А. И.

1801

133.

Трощинский Д. П.

1801

134.

Мочульский (Феоктист)

1802

135.

Десницкий (Михаил)

1802

136.

Никольский А. С.

1802

137.

Голенищев-Кутузов П. И.

1803

138.

Львов П. Ю.

1804

139.

Муравьев М. Н.

1804

140.

Голицын А. Н.

1804

141.

Бедренский И. И.

1804

142.

Новосильцев Н. И.

1804

143.

Федоров С. Ф.

1804

144.

Горчаков Д. П.

1804

145.

Сестренцевич-Богуш С.

1807

146.

Гамалея П. Я.

1808

147.

Писарев А. А.

1809

148.

Муравьев-Апостол И. М.

1811

149.

Поспелов Ф. Т.

1811

150.

Дроздов (Филарет)

1818

151.

Смирнов (Иннокентий)

1818

152.

Ястребцов И. И.

1818

153.

Глаголевский (Серафим)

1819

154.

Постников (Григорий)

1821

155.

Гайтанников (Полукарп)

1821

156.

Стойкович А. И.

1821

157.

Кочетов И. С.

1821

158.

Мысловский П. Н.

1821

159.

Монсветов Г. И.

1821

160.

Казадавлев А. В.

1829

161.

Перовский А. А.

1829

162.

Мордвинов Н. С.

1829

163.

Уваров С. С.

1831

164.

Блудов Д. Н.

1831

165.

Сперанский М. М.

1831

166.

Бороздин К. М.

1831

167.

Михайловский-Данилевский А. И.

1831

168.

Ермолов А. П.

1832

169.

Малов А. И.

1833

170.

Баранов Д. О.

1833

171.

Вельяминов И. А.

1834

172.

Малиновский А. Ф.

1834

173.

Руссов С. В.

1835

174.

(Иннокентий)

1836

175.

Арсеньев К. И.

1836

176.

(Филарет)

1837

177.

Бажанов В. Б.

1837

178.

Муравьев А. Н.

1837

179.

Дашков Д. В.

1838

180.

Сербинович К. С.

1839

181.

Лубяновский Ф. П.

1839

182.

Шульгин И. П.

1839

183.

Соловьев М. Ф.

1839

184.

Нечаев С. Я.

1839

185.

Григорович В. И.

1839

Почетные члены

186.

Лопухин П. В.

1818

187.

Вязмитинов С. К.

1818

188.

Гурьев Д. А.

1818

189.

Аракчеев А. А.

1818

190.

Кочубей В. П.

1818

191.

Попов В. С.

1818

192.

Румянцев Н. П.

1819

193.

Нарышкин А. Л.

1819

194.

Загряжский Н. А.

1819

195.

Ливен X. А.

1821

196.

Италинский А. Я.

1821

197.

Милорадович М. А.

1823

198.

Лобанов-Ростовский Д. И.

1823

199.

Волконский П. М.

1823

200.

Сарычев Г. А.

1823

201.

Мериан А. А.

1824

202.

Ливен К. А.

1828

203.

Румянцев С. П.

1828

204.

Карбоньер Л. Л.

1828

205.

Безобразов А. М.

1828

206.

Муравьев Н. Н.

1828

207.

Мартос И. П.

1829

208.

Гец П. П.

1829

209.

Крузенштерн И. Ф.

1832

210.

Паскевич И. Ф.

1832

211.

Меншиков А. С.

1835

212.

Кавелин А. А.

1836

213.

Демидов П. Н.

1837

214.

Протасов Н. А.

1837

215.

Толь К. Ф.

1837

216.

Танеев А. С.

1838

217.

Штер М. П.

1839

218.

Горголи И. С.

1839

219.

Меглицкий Г. Т.

1839

220.

Линде С.

1818

221.

Добровский И.

1820

222.

Неедлы Я.

1820

223.

Економос К.

1828

224.

Меццофанти Дж.

1839

ПРИЛОЖЕНИЕ 3

О ВАСИЛЬЕВСКОМ ОСТРОВЕ

В С [АНКТ]-ПЕТЕРБУРГЕ

Предлагаемая вниманию читателей публикация посвящена истории названия одной из старейших частей Ленинграда — Васильевского Острова. Это заметка известного историка, члена Российской Академии, а впоследствии — члена Петербургской Академии наук П. Г. Буткова (1775–1857). Она была напечатана в «Трудах имп. Российской Академии» (1840, ч. 1). Бутков утверждает, что Васильевский Остров в Петербурге назван по имени одного из офицеров Петра I «бомбардирского поручика» Василия Корчмина. Заметка была ответом на опубликованную ранее в «Сыне Отечества» статью анонимного автора, считавшего название острова существовавшим уже в XVI в.

Известный исследователь топонимики Северо-Западного района РСФСР проф. А. И. Попов, обращаясь к оброчной книге Вотской пятины 1500 г., опубликованной через 11 лет после статьи Буткова, делает вывод о том, что Бутков, которому этот документ еще не был известен, ошибался. По его мнению, остров назван в честь некоего новгородца Василия, жившего здесь на рубеже XIV–XV вв. [63, с. 133]. Однако Попов не лишает смысла и версию Буткова. Обратимся к его книге: «Васильев остров подвергался при Петре опасности быть переименованным свыше. Некоторое время его уже официально называли Преображенским. Однако это имя не привилось, и, быть может, старую традицию поддерживало в какой-то степени то обстоятельство, что здесь примешалось имя командира батареи Василия Корчмина. Если принять это предположение, то окажется, что в топонимической легенде о Петре I и Василии Корчмине заключена какая-то крупица истины: Василий Корчмин своим именем мог способствовать донесению до нас древнего названия Васильева острова, не будучи в то же время действительным крестным отцом его» [там же].

Заметка Буткова интересна для нас как один из примеров исторических исследований Российской Академии.

Доселе мы не имели подозрения на предание, что Петербургский Васильев остров назван так от имени бомбардирского поручика Василия Корчмина, когда сей офицер, командуя батареею на Стрелке, получал от Петра Великого Указы с надписью: Василью на острове. Но теперь некто объявил в «Сыне Отечества», (1837, № 9), что Петербургский Васильев остров известен был под сим именем еще в XVI веке: ибо в одном из актов Археографической Экспедиции, 1545 года, упоминаются: Ям-городок, Ко-порье, Орешек, река Черная, река Ижера, Ижерский погост, и в след за тем Васильев остров с двумя жилыми и двумя пустыми дворами.

Новость сия при первом взгляде походит на правду; тем не меньше вид ее совершенно изменяется от следующих двух справок.

1. Показанный акт, изданный от Правительства в сентябре 1545 года, содержит распоряжение о сборе для Казанского похода ратников и пороха с Новагорода, с пригородов его, посадов, рядов и с некоторых селений, расположенных собственно на погостах. Места Водской пятины, которые обязаны были тогда исполнить сию повинность, написаны в Государевой грамоте в таком порядке: Яма городок, город Ладога, город Орешек, город Корела и Сванский волочок (этот волочок стоял в Карельском уезде между озер Ладоги и Суванта, на перешейке, уничтоженном прорывом вод Суванта, весною 1818 года): ряд Никольский на реке Черной в Городепском погосте, Ладожского присуда, имеющий 6 дворов тяглых; ряд Креницы, в том же погосте, содержащий 17 дворов тяглых; ряд в деревне Лидне, Ладожского присуда, в Лопеком погосте, заключающий в себе 5 дворов тяглых, и ряд Клети, в Ореховском присуде в Ижерском погосте, на реке Ижере, а в этом ряде тяглых дворов 10 и оброчных на Васильеве острове 4 двора. Далее сказано, что по досмотру найдено в ряде Клети жилых 7, пустых 3, и на Васильеве острове жилых 2 и пустых 2 двора, почему и взято с 9 жилых дворов на службу два человека конных.

2. В отказных и обыскных книгах 1586 года Водской пятины, Корельской половины, составленных выборными губными старостами, Третьяком Савиным и Богданом Жолтухиным, хранимых в государственном старых дел Архиве (по описи № 139), между прочим написано в обыске, сделанном тогда Ижерскому погосту: «Клитки рядок на реке Ижере; на берегу к рядку два дворцы бобыльские; пашни нет; развели они огороды капустные, а старые дворы выжгли немецкие люди; одни печища пустые. По той же реке Ижере деревня Карино, деревня Вакалицы; от Клиток рядку деревня Вакалицы с полверсты».

Из этих точных выписок открывается: во-первых, что река Черная, протекающая Городенский погост, Ладожского прпсуда, вовсе не принадлежит к числу многих речек Черных, известных теперь в самом Петербурге и в его окольностях; но она та самая Черная река, которая вливается в Волхов с правой стороны, несколько выше села Городища; и во-вторых, что ряд Клети, или рядок Клитка, стоявший у реки Ижеры в Ижерском погосте, имел Васильев остров в пределах своей выти. Расположенные близь сего рядка деревни Карино и Вакалицы были те деревни Karila и Wakatula, которые в Ингерманландской карте, составленной из Шведских материалов 1676 года и напечатанной в С[анкт]-П[етер] бурге в 1827 году, показаны в Ижерском погосте, на правом берегу Ижеры выше устья ее, Карила в 7, и Вакатула в 3 1/2 верстах. Следовательно ряд Клети находился или в самом теперешнем селе Колпине, или подле; его же Васильев остров отнюдь не может заменять собою Петербургского уже и потому, что последний, как удаленный от Колпина прямою чертою на 28 верст, и как состоявший в Спасском Городенском погосте, занимавшем узкою полосою оба берега Невы, от Орешка до самого соединения ее с Финским заливом, не принадлежал к Ижерскому погосту; ибо сей последний в XVI веке ограничивался реками Тосною с одной и Словенкою с другой стороны. Кроме того, если при Клетовском Васильеве острове нет речи ни о Неве, ни о море, и если наряд, писанный в 1545 году, не простирался на селения погостов, примыкающих непосредственно к Неве и к Финскому заливу Спасского-Городенского, Дудоровского, Корбосельского и Келтушского, то нельзя думать, чтоб в даче ратников участвовали исключительно два жилые двора Петербургского Васильева острова. Приписка же их на сей конец пе к селениям своего Спасского погоста, или смежных Дудоровского и Корбосельского, а именно к Ижерскому ряду Клетке, мимо многих прочих деревень, занимавших промежуток от Ижеры до Петербурга, была бы неуместна и явно противна изданному Указу. Без сомнения Клетовский Васильев остров составлял собою такой остров на Ижере, или на соединяющихся с нею речках, какие встречаются нам в этой стороне и по старинным Новогородским писцовым книгам и теперь под Руским словом остров и под тожественным Финским sari. В 1587 году в Ижерском погосте находилась пустошь Замошье, имевшая 2 обжи, и к той пустоши прилегали: остров Заклинье и починок с 1/2 обжею на Как-сари. Ныне также существуют деревни, выше Павловска, между Ижеры и Словенки: Лайко-сари, Куколо-сари, Киски-сари и Тара-сари (в карте Ингерманландской Tirre-saari). На правой стороне Невы, в Корбосельском погосте, равномерно показаны, в 1573 году, деревни Гопа-сари (Happa-saari) и Валко-сари (Walki-saari), теперешние Гопсар и Белый остров.

Состояние местностей С[анкт]-Петербургских в XVI веке нам уже довольно известно; оно открыто в полученной из Государственного старых дел Архива, писанной в 1573 году обыскной книге Ореховского присуди, Спасского-Городенского погоста, и напечатано с объяснениями в 1836 году в Журнале Министерства внутренних дел (№ 6 и 7). Там ясно сказано, что Спасский-Городенский погост занимал в 1573 году то же самое пространство, какое он имел и в 1545 и в 1522 годах; что острова у Невских устьев составляли в черте его Цареву и Великого Князя волость па устье Невы реки у моря на Фомени острове и, наконец, что Петербургская Васильевская сторона называема была тогда по Рускому произношению Гараткина, а по Финскому Hirwi-saari, то есть, островом Лосьим или Оленьим. Но если бы точно, в 1545 году, стоял здесь Клетовский Васильев остров, за всеми против того показанными выше возражениями, от чего же бы он чрез 28 лет после назывался Гараткин? От чего бы он, возвращаясь к 1703 году из Шведских в Русские руки, удерживал и тогда на себе имя Гирви-саари? И по какой бы причине на этот Олений остров перенесено было имя Клетовскаго ничтожного Васильева острова, тогда когда уже и самый ряд Клети, опустошенный неприятелями еще до 1586 года, не существовал в Шведских описях 1676 года?

Итак, оставим за Корчминым, по праву многих давностей, имя Петербургского Васильева острова, пока в сподвижниках Петра Великого окажется иной Василий, который на присвоение себе чести сей может предъявить суду здравой критики неоспоримые доказательства.

П. Бутков

INFO

К 1402000000-505/054 (02)-86*21-85

Вячеслав Васильевич Коломинов

Михаил Шмильевич Файнштейн

ХРАМ МУЗ СЛОВЕСНЫХ

(Из истории Российской Академии)

Утверждено к печати

Редколлегией научно-популярной серии

«Страницы истории нашей Родины»

Редактор издательства А. Ф. Варустина

Художник Е. В. Кудина

Технический редактор И. М. Кашеварова

Корректоры Э. Н. Липпа и

К. С. Фридлянд

ИБ «N2 21302

Сдано в набор 06.06.85. Подписано к печати 20.09.85. М-18399. Формат 84х108 1/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура обыкновенная. Печать высокая. Фотонабор. Усл. печ. л. 7.98+0.21 вкл. Усл. кр. отт. 8.52. Уч. изд. л. 8.82. Тираж 90 000. Тип. зак. № 518. Цена 55 к.

Ордена Трудового Красного Знамени

издательство «Наука».

Ленинградское отделение.

199164. Ленинград. В-164, Менделеевская линия, 1.

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая типография издательства «Наука».

199034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12.

…………………..

FB2 — mefysto, 2024

Примечания

1

Жетон, получивший впоследствии название «дарик», имел четырехугольную форму. На лицевой стороне жетона вензель Екатерины II в лавровом венке, вокруг венка надпись: «Императорская Российская Академия». На оборотной стороне — символические изображения Грамматики, Витийства и Стихотворства, ниже — книга, символизирующая просвещение, дата открытия Академии — 21 октября 1783 г. Золотая медаль представляла собой диск, на лицевой стороне его профильное изображение Екатерины II, на оборотной — вензель императрицы и надпись: «Российскому слову отличную пользу принесшему».

2

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами здесь и далее заменено жирным курсивом. — Примечание оцифровщика.

Content

В. В. КОЛОМИНОВ, М. Ш. ФАЙНШТЕИН
ХРАМ МУЗ СЛОВЕСНЫХ
(Из истории Российской Академии)

ВВЕДЕНИЕ

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ

НА ПЕРВОМ ЭТАПЕ ПРЕЗИДЕНТ Е. Р. ДАШКОВА ЕЕ «НАЧЕРТАНИЕ»

НЕОБЫКНОВЕННОЕ ДЕЛО — СЛОВАРЬ АКАДЕМИИ РОССИЙСКОЙ

ПРЕЗИДЕНТ А. А. НАРТОВ ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЕ ТРУДЫ АКАДЕМИИ 1801–1813 гг.

ЭТАП ВТОРОЙ ПРЕЗИДЕНТ А. С. ШИШКОВ

НОВЫЙ УСТАВ И ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

СЛОВАРИ АКАДЕМИЧЕСКИЕ ГРАММАТИКИ И ИХ АВТОРЫ

БИБЛИОТЕКА, СОБРАНИЕ МОНЕТ И ПОРТРЕТОВ

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

А. С. ПУШКИН — ЧЛЕН РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ

НАУЧНЫЕ ЭКСПЕДИЦИИ

МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ

ПРИЛОЖЕНИЕ 1 СПИСОК НАГРАЖДЕННЫХ МЕДАЛЯМИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ

ПРИЛОЖЕНИЕ 2 СПИСОК ЧЛЕНОВ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ (1783–1841 гг.)

ПРИЛОЖЕНИЕ 3 О ВАСИЛЬЕВСКОМ ОСТРОВЕ В С -ПЕТЕРБУРГЕ

INFO

Примечания