Юлия Герштейн

Каждый охотник

© ООО Издательство «Питер», 2024

© Серия «Питер. Fantasy», 2024

© Герштейн Ю., текст, 2024

© Мишакина Е., иллюстрация на обложке, 2024

* * *

«Каждый охотник желает знать, где сидит фазан» – мнемоническая фраза для запоминания основных цветов видимого спектра светового излучения

Глава 1. Мир магнитной аномалии

С тех пор как шесть месяцев назад родители пропали без вести по дороге из Твери в Москву, Майка плохо спала. В ее снах под масками мамы и папы скрывались чудовища, которые раздирали сердце на части и являли ей гораздо более жестокие концовки для всей этой истории, чем та, которая была на самом деле.

Вот они покидают ее, чтобы усыновить Катьку, с которой она не общалась лет сто, и Катька, встречаясь с ней, рассказывает, какая замечательная теперь у нее мама. Или вот они счастливо женаты, живут в каком-нибудь Лондоне или Лиссабоне, приезжают в Москву погостить, и Майка случайно натыкается на них у самого Кремля. И поначалу ее охватывает эйфория, потому что она думает, что родители вернулись за ней, но мама очень вежливо улыбается и говорит что-то – неважно что, важно, что она не говорит, – и тут Майка видит, что у нее под платьем животик: у мамы новый ребенок, новая счастливая жизнь, где нет места ей, такой грустной, такой старой Майке. И мама уходит.

Или вот идет экзамен. У мамы с папой в руках распечатанная табличка с критериями оценки хорошей дочери, и она, Майка, с треском проваливает экзамен по всем статьям. И мама уходит. Или вот они вдвоем, папа с мамой, такие родные, такие знакомые, на фотографии в окружении троих детей, и она напрасно ищет среди этих троих детей себя, и это так дико, что там нет ее лица. Но думать об этом времени все равно не остается. Потому что мама забирает у нее из рук фотографию и… уходит.

И так каждую ночь, на новые лады, при разных обстоятельствах, пока Майка не испытает положенную ей порцию боли. Папа с мамой уходят, и мама… что у нее за выражение лица! Смесь неприязни и желания поскорее избавиться от нее, как от старой вещи, с которой связаны неприятные воспоминания. А объяснить это, конечно, можно только тем, что она таких папу с мамой не заслуживает, потому что она очень-очень плохой человек. Ведь что должен сделать ребенок, чтобы от него отказались родители?

Но сколько бы она буквально по молекулам ни разбирала каждое свое воспоминание о папе и маме с психологом, как бы детально ни расписывала свои сны после пробуждения, сколько бы ни читала Юнга, Франкла, Ялома и даже православных святых, сколько бы ни смотрела самые разные видео, объясняющие механизм горевания и проживания потери, – в обмен на всю эту душевную работу она не получала ни прощения, ни объяснения. Только очередную ночь и очередное утро – и новый мучительный сценарий, который подкидывало ей собственное подсознание.

Вместо того чтобы спасать от боли хотя бы на шесть или семь часов в сутки, сны ранили, и ранили очень сильно. И если наяву Майка хоть как-то научилась контролировать свои эмоции, то во сне мозг пускался в вальпургиеву свистопляску, заставляя верить, что, возможно, она уже никогда не станет прежней и что рана ее не затянется.

Все это ненадолго отступало на рассвете, когда ей удавалось погрузиться в мягкую спасающую дремоту, но, просыпаясь, Майка оказывалась еще более уязвимой. Именно благодаря этой дремоте ужас реальности на время как бы отодвигался, забывался и затем охватывал ее с новой силой, едва она открывала глаза. И эти первые минуты отстраивания новой реальности были, может быть, самыми страшными за весь день, требовали от нее наибольшего количества сил.

Находиться в своей шкуре, в своем теле становилось невыносимо. И она просто лежала в кровати, буквально кожей ощущая, как ее окружает квартира, окружает холод или жара, и в собственном теле ей было так же неуютно, как в чужом. Переживая приступы панических атак, во время которых, ей казалось, опору теряла не только она, но и вся планета, Майка задыхалась от простреливающей головной боли и бессонницы, от жары и общей неустроенности, которая как бы перетекала из нее в окружающий мир и обратно. Чтобы все это кончилось, достаточно было лишь открыть окно и сделать шаг, окно манило ее, но она не могла так поступить с бабушкой, которая вряд ли справилась бы еще и с этим ударом.

В интернете писали, что когда тебя накрывает паника, надо кричать, чтобы высвободить накопленную тревогу, и Майка беззвучно кричала в подушку, вставала, чтобы встать, ложилась, чтобы лечь – снова и снова, снова и снова, – пока спазм в груди слегка не ослаблял свою хватку. В такие минуты ей больше всего на свете хотелось бежать в безопасное место, к маме и папе, и она бы бежала, но в мире без папы и мамы бежать было некуда, и именно это подводило ее к мысли о том, что, может быть, жизнь без родителей на этой огромной и пустой магнитно-аномальной планете не имеет никакого смысла. Ведь только папа с мамой – настоящие, не из ее сна – могли успокоить эту боль и унять все ее тревоги; настоящие мама с папой любили ее со всеми ее болячками и травмами безусловной любовью, зная все ее недостатки, любили так, как она никогда не полюбит себя. Так ради чего или кого ей было оставаться там, где их больше нет?

Как ни смешно, но на поверхности жизни все последние шесть месяцев ее удерживал теннис – тот самый теннис, который так любил Набоков и в который играли британские леди и джентльмены в эпоху королевы Виктории.

Бабушка нашла способ обхитрить монстров из Майкиных снов. Как-то раз они взяли такси и поехали в разросшийся теннисный магазин на «Белорусской» и, к изумлению продавцов, скупили все мячи, которые только были на складе – сотни зеленых спасительных малышей, в гору которых Майка зарывалась перед сном и в горе которых просыпалась поутру.

Мячи залезали своей пушистой зеленой шкурой к ней в нос, рот и глаза еще до пробуждения, обволакивали особенным запахом корта все ее тело еще до того, как мозг начинал зашвыривать в сознание картинки клинского Макдоналдса, так и не купленной теннисной ракетки и солнечных зайчиков на окне родительской машины цвета мокрого песка. Вот и сегодня мячи спасли ее от очередного витка утреннего ужаса.

Она резко поднялась с кровати, когда будильник прозвонил шесть тридцать утра, откинула одеяло, и на пол спрыгнуло с десяток мячей, а вместе с мячами на пол соскользнула разомлевшая беременная Груша.

– М-мр-р-р.

– Груша, – пробормотала Майка и, поддавшись желанию прижать к себе этот шерстяной растрепанный шар с космическим глазами, хотела было взять кошку на руки, но та не спеша и весьма красноречиво потрусила на кухню. – Поняла, сейчас покормлю, только дай мне закинуть вещи в сумку, окей?

Майка вытащила спортивную сумку из-под кровати. Она стояла босыми пятками на полу и дрожала от холода. Но так было даже лучше – тут подходил любой способ отвлечься от тупой боли в груди. Клин клином, так сказать: холодный пол, холодный душ, холодное-прехолодное солнце за окном и холодное лезвие ножичка для резки бумаги. Ах, как грустно, сверкнул насмешливой улыбкой папа и потрепал ее по макушке; он был так близко, совсем рядом, стоило лишь прикрыть глаза и протянуть руку, чтобы дотронуться до него…

– Нет, только не сегодня, пожалуйста, не сейчас.

Она поднесла к носу мяч, вдохнула аромат каучука, немножечко пришла в себя и, щелкнув выключателем у прикроватной тумбочки, взглянула в открытый зев своей спортивной теннисной сумки. В ней лежали носки, ракетка, напульсник, мячи, кроссовки, лайкровая футболка, шорты, полотенце, расческа, резиновые тапочки, дезодорант, а под сумкой виднелся уголок огромного пыльного коллажа, который она уже два месяца прятала под кроватью не столько от бабушки, сколько от себя самой.

Коллаж состоял из зацепок, которые ей и Косте удалось собрать за время расследования, и вызывал у нее страшное волнение всякий раз, когда Майка на него смотрела. Сердце начинало биться, возвращалось ощущение тревоги, которую в первый месяц она испытывала круглые сутки; перед глазами, точно как пишут в книгах, мутнело; всю ее помимо воли начинало трясти; и обычный, в сущности, кусок бумаги обретал над ней страшную, непонятную власть.

Психолог объяснила, что дело в выбросе кортизола, адреналина и норадреналина, которые ее надпочечники вырабатывают каждый раз, когда она сталкивается с вещами, приводящими в движение травму, поэтому смотреть на эти вещи было нельзя. Майка уже хорошо представляла свои волшебные железы треугольной и полулунной формы, которые устали от того, что гипоталамус постоянно заставляет их вбрасывать в кровь стресс. Но пыльный кусок бумаги под кроватью притягивал ее, как кокаин притягивает наркомана, и ей приходилось напоминать себе снова и снова, что лишь она решает, смотреть на коллаж или нет, потому что иногда уверенности в этом у нее совсем не оставалось.

Она быстренько подтянула теннисную сумку к себе и пяткой оттолкнула коллаж поглубже под кровать – за три месяца, что она держалась и не смотрела на него, под кроватью скопилось много пыли, и Майка уже начинала чихать, но давать себе поблажку было нельзя, пыль так пыль: она боялась увидеть хоть краешком глаза даже маленький кусочек коллажа.

Приняв холодный душ, она укуталась в полотенце, вернулась в спальню, причесалась, взяла со стола телефон, вставила в уши наушники, пошла на кухню делать гренки и включила подкаст, чтобы заглушить голос, который вечно звучал у нее в голове, заставлял спорить с собой, лишая энергии и сил: «Посмотри, посмотри на коллаж, Майя». – «Не сегодня». – «Посмотри». – «Не сегодня». – «Посмотри». – «Уроборос…»

«Уроборос»?

Что «Уроборос»?

Она постучала по уху, чтобы поправить наушник, и прислушалась к голосу ведущей: «Последние снимки Уробороса, которые ученые получили с телескопа Хаббл, демонстрируют безжизненную поверхность, очень похожую на поверхность нашей родной Луны. Как бы сильно всем нам ни хотелось обнаружить на триаде новые артефакты, которые могли бы пролить свет на происхождение этих космических тел, сказать что-либо точно очень сложно. Но так как в морях всех трех лун астронавты обнаружили похожие по составу базальты, образовавшиеся порядка одного миллиарда лет назад, есть вероятность, что когда-то все три тела могли быть частью какого-то одного образования…»

Майка дала кошке влажного корма, ополоснула сковороду, обжарила в подсолнечном масле три маленьких кусочка черного хлеба, покрошила на них мелко порубленный чеснок с сыром и разогрела чайник. Что эти луны вообще делали рядом с Землей? И если их уже притянуло к планете настолько близко, почему бы всему этому нагромождению окончательно не слиться в каменно-космическом поцелуе? Папа постарался бы найти всему логическое объяснение, папа смог бы ее подбодрить… В груди что-то дернулось и больно кольнуло. Не думай про папу сейчас, думай про завтрак, про завтрак, завтрак…

Майка переложила гренки на тарелку, через силу запихнула в себя несколько обжигающих кусочков и, осознав, что на этот раз все-таки ускользнула от утреннего приступа паники, выдохнула.

Большие настенные часы показали семь. Что ж, пора идти пулять круглые желтые ракеты в животы Борьки и Глебаса.

Она быстренько сполоснула посуду, чтобы не оставлять ее бабушке, и отправилась в спальню надевать джинсы и майку, приготовленные еще с вечера. Оставалось сделать только одно.

Вытянув из шкафа коричневую безнадежно маленькую кофту, которую ей подарила еще мама и которую она не могла себя заставить выбросить, хотя на локтях уже появились протертости, Майка поежилась от холода, влезла в мягкие узкие рукава и обхватила себя за плечи, представив, что это мама обнимает ее.

Где-то за окном проехал автомобиль, и она очнулась. Сделав глубокие вдох и выдох, стараясь отвлечься от мыслей о плохом и не плакать, она достала с полки старенький слинг – в него предмет за предметом полетели кошелек, телефон, проездной, книжка Стивена Кинга, пропуск в ФОК. В сумку со спортивным снаряжением забросила бутылку воды, банан, пару яблок, слишком блестящих, слишком зеленых, но вполне годных для нескольких подач, и, ощущая, как в животе комом осели пережаренные гренки, подошла к зеркалу.

На нее взглянула восемнадцатилетняя девочка с глазами чайного цвета: лицо в веснушках, брови окончательно выцвели за лето, ноги и руки почернели на корте от загара, сгоревшие плечи облупились, но, по крайней мере, ее волосы, светлые, ровные, как кусок блестящей на солнце платины, отросли почти до пояса и теперь были похожи на мамины.

«Жирная корова», – подумала Майка, перепроверила плиту раза три, хотя даже на третий она показалась недостаточно выключенной, и вышла из квартиры в мир, где из-за трех притянутых к земле лун московские парки с их историческими усадьбами изгибались под напором странно сильных, не характерных для этой местности ветров, день ото дня становились гуще, зеленее и непроходимее. В мир, где из-за магнитной аномалии сбоила мобильная связь, где привычные переулки давали новые причудливые дуги и выводили к сожженным пустырям, где водовороты Москвы-реки выплескивали серебристую жирную рыбу, где прогорклый воздух пробок как будто бы лишился тяжелых взвесей и приобрел морские нотки, где исчезали целые озера, чтобы появиться в неожиданном месте, а обычное утреннее солнце делало тени более четкими, странными, неуютными.

Глава 2. Дым над чашкой капучино

Хэппи Мил навеки потерял свое очарование, когда родители пропали прямо у клинского Макдоналдса, оставив после себя только пустую «вольво» цвета мокрого песка – с растворенными настежь дверьми, с постукивающим от старости включенным мотором. Тогда же и там же, наверное, закончилось и Майкино детство. Хэппи Мил перестал быть «счастливым», равно как и сама Майка.

Хотя красно-желтый ресторанчик рядом с «Электрозаводской», где она теперь жила вместе с бабушкой, и не имел к исчезновению мамы с папой никакого отношения, каждый раз, подходя к метро, она хотела зажмуриться. Это была еще одна вещь, с которой, по мнению психолога, ей никак нельзя было сталкиваться, но с которой она, естественно, сталкивалась чуть ли не каждый день, потому что веселенький за́мок желто-красного цвета рос, казалось, прямо из метро – ни обогнешь, ни пройдешь мимо.

И вот тогда ее мозг придумал очень хитрую штуку, чтобы не страдать: в определенное время суток этот Макдоналдс умел превращаться из врага в союзника, надо было только, чтобы все сошлось. Дело обстояло вот как. Когда в ресторане были только семейные пары с детьми, это означало, что мама с папой, где бы они ни были, передают ей, Майке, привет. А вот если Макдоналдс был пустым и мертвым, это означало, что сегодня – опасный день и надо держать ухо востро.

Это была не единственная мера безопасности, которую Майка научилась соблюдать, чтобы удерживать свою боль на какой-никакой привязи. Месяца через три после исчезновения родителей, когда интенсивные, застающие врасплох приступы паники потихоньку сменились на почти никогда не прекращающуюся тянущую боль в сердце, Майка разметила город понятной только ей системой символов и знаков, слегка снимающих напряжение.

Например, серая «вольво» в Медовом переулке, как у папы, или женщина с длинными светлыми волосами, как у мамы, символизировали хорошие вести: что, может быть, сегодня полиция найдет новую зацепку или Майке приснится сон – полнометражный фильм, в котором родители – это родители, а не вечно покидающие ее монстры. А вот собака, смотрящая на нее недобрым, тяжелым взглядом из темного закоулка, точно так же, как тогда в Клину, была плохой приметой и означала, что сегодня, чтобы дышать и жить, куда-то идти, что-то кому-то отвечать или даже просто молчать, понадобится чуть больше сил, чем обычно, и, скорее всего, боль погонит ее куда-то в город, потому что сидеть неподвижно в таком состоянии невозможно.

Миновав несколько привычных дворов и переходов, как правило, Майка подходила к Макдоналдсу уже в каком-то определенном настроении. Да, машина у окошка экспресс-заказов – точно такого же цвета мокрого песка, как у папы, значит, сегодня день будет хороший. Может быть, даже позвонит Костя и расскажет, как идет его расследование. Запах чизбургеров и картошки фри – один в один, как в тот день, значит, возможно, именно сегодня что-то найдут ребята из «ЛизаАлерт». Плюс на пути к метро ведь не было ни одной страшной собаки, да и в Макдоналдсе прямо с утра много семей, а это значит, что ее догадка верна: ну не могли мама с папой деться в никуда, не могли они просто испариться, как дым над чашкой капучино!

Они где-то есть, они где-то ждут того, кто их найдет, нужно просто не сдаваться. А что, если прямо сейчас они думают о ней, о Майке, а что, если они обиделись на нее и злятся за то, что она опустила руки? Сердце Майки от таких мыслей начинало биться быстрее, пока она не вспоминала напутствия психолога и жгучий огонек желания куда-то бежать, что-то делать, искать, спрашивать, звонить потихонечку не угасал.

Иногда в особенно тяжелые дни ей казалось, что только в красно-желтом Макдоналдсе и сохранилась частичка мамы с папой. Дрожа от напряжения, она садилась на поезд на Ленинградском вокзале, приезжала в Клин, добиралась до местного Макдоналдса, заходила внутрь, брала горячий кофе и, вдыхая знакомые запахи, с блаженным выражением лица набирала сообщение психологу: «У меня срыв», – виноватый смайлик, виноватый смайлик, виноватый смайлик, но на самом деле с ее лица не сходила довольная улыбка. Потому что своей вины она не чувствовала. Только облегчение от того, что боль хотя бы ненадолго становилась чуточку меньше.

А потом начиналась реакция, и Майка, конечно, заранее понимала, что этого не избежать, что реакция будет сильной, как идеальный шторм, но она также понимала и то, что это будет позже, не сейчас. А сейчас ей было нужно просто немного запахов, которые как будто возвращали ее в прошлое, а значит, она как будто становилась ближе к маме с папой, к тому моменту, когда они еще были вместе.

Обычно после таких вот поездок в Клин несколько дней подряд Майке было сложно успокоиться, и, свернувшись клубочком в своей комнате, она пропускала лекции в университете, пережидала боль, как ураган, пока бабушка носила ей успокоительные чаи, делала массаж плеч, лежала вместе с ней под одним одеялом, обнимая, плача, поправляя очки или даже читая вслух, – и так часами, пока одеревеневшее тело Майки не оживало, не становилось теплее.

Психолог всякий раз намыливала ей шею после таких поездок, объясняла, что это все равно что обнулять так тяжело наращиваемый прогресс. Но, как и в случае с коллажем, Майка не всегда могла устоять перед страшной силой, которая тянула ее к родителям, – неведомой, настолько ощутимой, настолько более мощной, чем она сама, что противостоять ей порой было невозможно.

Проблема, конечно же, заключалась в том, что в Макдоналдсе родителей не было, родителей нигде не было; и после выхода из многодневных срывов, ощущая, как ее всю потряхивает, она всегда обещала себе одно: что больше никогда в жизни не будет ни ездить Клин, ни заходить в ресторанчик с буковкой «М», и верила в это, пока все не повторялось снова.

Майка поправила ремень спортивной сумки на плече, и за спиной, как лук и стрелы, клацнули ракетки. Сегодня на «Электрозаводской» дул все такой же странный ветер – порывистый, сильный, пригибал к дороге тяжелые ветки немногочисленных деревьев – мерзавец всерьез намеревался снять с кого-нибудь скальп. И прежде чем спуститься в метро, она по привычке задержалась перед красно-желтым ресторанчиком, убирая с лица свои светлые волосы. В желудке скопился комок из боли – пережаренные, жирные гренки с чесноком. Макдоналдс казался живым и мертвым одновременно, и Майка так и не поняла, какой сегодня будет день.

Она проехала первую часть пути словно во сне, желудок совсем разболелся. До того как зловещая уроборосная триада зависла над Землей, впрыскивая в планету то тут, то там яд своих магнитных аномалий, Майка любила московское метро за его чистоту, комфорт и сравнительную безопасность. Зимой там было тепло, а летом прохладно, станции-дворцы сияли чистотой, люди с последними моделями телефонов и стаканчиками кофе всегда выглядели по-европейски модно и аккуратно. Но теперь все изменилось, и всякий раз, когда ты оказывался в черном жерле тоннелей, тебя охватывало плотное кольцо из какой-то странной тоски и зудящего под кожей неуюта.

Сегодня, как обычно в последнее время, в метро стоял жуткий холод. Сколько Майка себя помнила, такого до Уробороса не бывало. Она сидела на своей лавке, сжавшись, глядя в пол, с облегчением выдыхая на каждой новой светлой станции просто потому, что поезд выезжал из тоннеля.

В интернете ходили слухи, что люди видели всякое за черными окнами вагонов. Что машинисты, оставшиеся на своей работе, теперь проходили какие-то специальные тренинги, а на места уволившихся – люди массово увольнялись – менеджмент сажал рэмбо из спецслужб за огромную зарплату. До Уробороса в метро всегда можно было укрыться от любой неопределенности в жизни: за «Электрозаводской» всякий раз следовала «Бауманская», за «Бауманской» – «Курская», за «Курской» – «Площадь Революции» и никак иначе. Но после того, как в небе загорелись три новые луны, Майка повсюду чувствовала себя не в своей тарелке, особенно в метро, потому что теперь станции под землей не всегда совпадали с паутиной станций на карте, о чем свидетельствовали многочисленные оппозиционные сайты, подкасты и даже иногда предупреждающие граффити на улицах, те, которые еще не успевали быстренько затирать бдительные власти, не желающие разводить панику.

Пошатнувшись вместе с пустым вагоном на перегоне от предполагаемой «Профсоюзной» до – хотелось бы надеяться – «Новых Черемушек», Майка опрокинула затылок к холодному, чуть ли не заиндевелому стеклу. Под какой частью их необъятной родины гонит состав храбрый машинист? Судя по этому холоду, не по Сургуту ли или Мурманску? Но там ведь нет метро. По крайней мере, не было до Уробороса. Майка повернула голову и с опаской взглянула за окно вагона. От ее дыхания на холодном стекле остался теплый след.

Однажды в Питере она спустилась на «Пушкинскую», и в длинном тоннеле под землей на какую-то долю секундочки ей показалось, что две реальности смешались, что до «Электрозаводской» всего ничего и, если захотеть, можно оказаться дома у бабушки минут за двадцать. Это немного сбавило тревогу, которую она всякий раз испытывала в новых городах. Но затем она вышла из-под земли, и это все еще был Питер, не Москва: похожее метро, похожие автомобили, почти такая же и все-таки другая линия жизни. А теперь примерно то же самое происходило не только с ней, но и с целым миром.

Майка поежилась и отогнала воспоминания о Питере. Ее слегка подташнивало, не надо было ей, конечно, есть эти пережаренные гренки, не надо было класть в кофе так много ложек сахара. Чтобы отвлечься, она достала из слинга кинговское «Оно» и пролистала до страницы, на которой остановилась в прошлый раз.

У мамы здорово получалось лечить ее желудок, мама говорила, что это просто нервное, кипятила брусничный морс, обжигающий, согревающий, но Майке становилось легче гораздо раньше, еще когда, прежде чем идти ставить морс, мама просто обнимала ее, и ниточки целительного тепла, исходившие от ее рук, обвивали Майку. Сейчас все пройдет, это просто гренки, дурацкие гренки, я тебя обниму, и все пройдет…

– Ну, здравствуй, Волчок, – проговорил низкий мужской голос над ее ухом, и она медленно подняла тяжелые ресницы.

Пустой вагон метро дернулся на изломе тоннеля, перемигнул лампами; тот, кто звал ее, качнулся вместе с остальным миром, на секунду завис прямо над ней, а потом его снова отбросило назад.

Майка попыталась сфокусировать на незнакомце взгляд своих чайно-карих глаз. Широкоплечий, высокий, с книжкой Сартра под мышкой, с огромным циферблатом часов на запястье, весь такой в черном, весь на нерве. Господи, просто сделай так, чтобы мне показалось.

– Мы знакомы? – спросила она дрожащим голосом; в ее левое ребро быстро-быстро стукнулось сердце, как будто хотело выпрыгнуть из грудной клетки и покатиться по вагону.

Широкоплечий огляделся, не спеша разминая шею, сел на синее сиденье напротив нее и смущенно усмехнулся. В глаза ей бросилась татуировка – вся его шея была покрыта извилистым узором из красных стрел, золотых листьев и черных браслетов, как бы обвивающих шею несколько раз.

– Привет, Волчок, – повторил он, растягивая слова, и почесал подбородок.

– Мы знакомы?

– Да.

Он аккуратно, глядя ей в глаза и как бы спрашивая разрешения, пересел на ее лавку. Она следила за угловатым рисунком его движений, не отрывая взгляда.

– Ну то есть теперь, думаю, да. Можно считать, знакомы. Некоторые называют меня Самбо, я Егор Самбовский.

– Я не думаю, что мы знакомы.

– Я тебе понравлюсь.

Он поднял на Майку глаза, и в них сверкнул огонек. Его круглое, немного рябое лицо вызывало какое-то странное ощущение – будто он и правда был ей знаком, вот только Майка точно знала, что ни разу с ним не встречалась. Сколько ему лет? Откуда он взялся? Почему она не видела его в вагоне раньше? Он называл ее ласковой кличкой, так звали ее только самые близкие люди: бабушка, мамин брат Ваня, Костя, когда-то – родители. Он ее знал.

– Ты кто такой?

– Ты в курсе, что ни в одной экранизации «Оно» нет сцены с детской оргией? – Он кивнул на Кинга на коленях у Майки.

– Не интересовалась такими подробностями.

Она отодвинулась, но он все равно сидел так мучительно близко к ней, что она чувствовала, как от него слегка пахнет потом.

– Просто еще не дошла до этого места, а так бы обязательно заинтересовалась.

– Сильно сомневаюсь.

– Обязательно.

Поезд, наконец, вылетел на светлую станцию, вроде бы именно на ту, которая была ей нужна, и, собрав с лавки свои вещи, Майка с облегчением вышла на платформу. Если татуированный – просто аномальное порождение метрополитена, то сейчас он исчезнет, он просто исчезнет, когда она выйдет из этого холодного-прехолодного вагона на «Беляево».

Двери вагона захлопнулись за ее спиной, и Майка поежилась от холода. За заиндевевшими непрозрачными стеклами шатнулся черный силуэт. Что ж, обычный день в эпоху Уробороса. О том, что это было, она подумает попозже, когда доберется до корта, где можно будет расслабиться, а сейчас расслабляться рано.

Она оглянулась и выдохнула: ей показалось или, в отличие от других станций, на «Беляево» сегодня царил хаос, не характерный для воскресного утра?

Вокруг сновали люди, много людей, как в час пик в понедельник. Майке даже послышалась речь на английском: дежурные объявляли о закрытии какого-то выхода сразу на нескольких языках. А может, это не «Беляево»?

Ее сердце екнуло. Практически все люди были в дорогих строгих костюмах и качественной блестящей обуви, их лица казались какими-то слишком чужими, будто здесь собрались… да боже мой, здесь же и собрались иностранцы! Вокруг нее проходили иностранцы – не туристы, а обычные клерки, спешащие на работу где-нибудь в лондонском Сити. Вот только как они оказались в Москве? Приехали не на ту станцию?

Майка почувствовала слабость в руках, сумка с теннисным снаряжением соскользнула с ее плеча. В одном из подпольных подкастов про Уроборос недавно говорили о таких вот пространственно-временны́х аномалиях в Европе – неужели они добрались и до Москвы?

– Оргия – очень важная сцена в контексте всего сюжета.

– А? – Она вздрогнула. – Что?

– Мы не закончили.

Татуированный стоял за ее спиной, покачиваясь на пятках. Майка закрыла и снова открыла глаза, словно пытаясь прогнать наваждение, перевела дыхание и вгляделась в заросшее щетиной лицо, темные ремешки браслетов на запястьях, тяжелые кожаные ботинки.

На залитой искусственным светом станции метро, под покачивающимися на сквозняке указателями, в своей черной футболке и джинсах такого же цвета он выглядел совсем не страшно, даже привлекательно. В голове у Майки все поплыло: секундочку, но ведь он же был в поезде, он же уехал. Как она здесь с ним оказалась и о чем они все это время говорили? Ах да, конечно, об оргиях.

– Почему оргия – очень важная сцена? – задумчиво и как-то медленнее обычного проговорила она.

– Чтобы победить вот этого клоуна Пеннивайза, детям важно было объединиться, в том числе на физическом уровне, не только на духовном. А что объединяет людей больше, чем секс?

– Видимо, только групповой секс.

Она взглянула на него не без вызова, но он не смутился, не улыбнулся, ничего не сказал: просто смотрел на нее с каким-то безэмоциональным выражением лица, пока где-то на самом дне его глаз не вспыхнуло нечто темное и знакомое, нечто такое, от чего у Майки по телу побежали мурашки.

– Откуда ты взялся?

– Нам надо объединиться, Волчок. А знаешь что? Спойлер: в нашей истории так и будет.

– Зачем нам объединяться?

– Чтобы победить Пеннивайза. Условно говоря. Они, скорее всего, захотят перетащить тебя на свою сторону. Будут рассказывать, будто есть некая легенда. Будут запутывать. А ты не верь. Ведь на самом деле все очень просто, Волчок. Все очень просто.

– О чем ты, не понимаю…

– О чем я? О чем же я… наверное, о том, что жизнь в черно-белую коробку не положишь, в ней много разных цветов, Волчок. Жизнь – разноцветная, как радуга. Чтобы найти папу с мамой, достаточно просто захотеть этого.

– Ты можешь найти моих папу с мамой? – Душа Майки задрожала. А чего она удивляется? Она знала, знала, что сегодня будет хороший день, все знаки указывали на это, все знаки… – Ты знаешь, где они могут быть?

– Их нужно искать, не сдавайся. – Он улыбнулся и, прежде чем ее сердце успело екнуть, слегка дотронулся до ее подбородка своими шершавыми пальцами в опояске лейкопластыря и черных полосок тату. – Хватит уже страдать, да?

Майку слегка потряхивало, она чувствовала его запах: от него пахло лесом, потом, под ногтями скопилась грязь. Но не столько от того, что она не ожидала услышать новости о родителях от незнакомца в метро, сколько от теплоты, прозвучавшей в его голосе, в груди у нее что-то покачнулось. Ей страшно захотелось дотронуться до его теплых рук, забрать кусочек этой силы – темной, странной лесной магии, забрать кусочек жизни. В отличие от нее, его переполняли эмоции и желания, в отличие от нее, его не сломили обстоятельства и он не утонул в полугодичной тоске и депрессии. Наоборот, как от голодного волка, от него исходило живое, звериное тепло. Этот волк от нее чего-то хотел – и так сильно, что его было ни задобрить, ни переубедить, но ведь именно это и было лучше всего, это и было лучше всего…

Гренки в Майкином желудке недовольно булькнули, и прежде чем она открыла глаза, машинист объявил следующую остановку. Она все еще ехала в своем холодном вагоне, она, похоже, заснула и прозевала «Беляево», а татуированного, видимо, никогда и не было.

Глава 3. Чему учит блондинка

Майка выдохнула с облегчением лишь в десятке шагов от двух зеленых чаш с грунтовыми брюшками. Позади остались все препятствия: Макдоналдс, метро, странный-престранный водитель автобуса, который, она чувствовала, не хотел останавливаться на ее остановке и смотрел демоническими желтыми глазами.

Она добралась до места назначения в новой, непредсказуемой Москве, и сейчас наконец наступит момент определенности, единственный момент определенности, который никто и никогда не сможет у нее отнять. Сейчас ее руки, которые она вечно не знает, куда деть, наконец обхватят ракетку; ноги, длинные, облупившиеся из-за вечного пребывания на солнце, врежутся в мягкий грунт, разгонят оранжевые облака над потертой разметкой. И каждая часть ее тела будет на своем месте – важной и нужной. А мысли… мысли на время станут тихими и беспомощными и не смогут ранить.

Майка продела пальцы в прохладные прутья железной проволоки, которая огораживала корты. На солнечной площадке, не обращая внимание на ветер, длинноногая блондинка лет сорока накидывала мячи мужчине лет на десять старше нее, судя по внешнему виду, университетскому профессору. Тот кричал, как чайка, принимая удары на задней линии, и Майка вздохнула, пытаясь сосредоточиться на хлестком одноручном бэкхенде блондинки: Татьяна Олегович явно играла вполсилы, если не сказать в четверть силы, но Майка все равно загляделась.

Вот бы научиться делать такой же дроп-шот, как у нее, но сначала, конечно, нужно исправить подачу. Ее подача уже давно была выдрессированным зверьком и обрела тот почти ритуальный, вечно повторяющийся рисунок, который полуинстинктивно выполняют давно играющие теннисисты – легкое натаптывание на линию, грациозный взмах рук, петелька за плечом и слаженный укороченный рывок в сторону соперника. Тем не менее ее подаче не хватало силы… Холодный ветер накинулся ей на плечи, где-то на дороге прокричала странная сирена, которую в Москве Майка никогда не слышала, и она задумчиво обернулась к дороге. Интересно, что там проехало и в какой стране произошел сбой сейчас?

Франция? Англия? Германия?

Она прислонила лоб к холодным металлическим прутьям, прикрыла глаза и наконец позволила себе сдаться. Тупая боль, как упрямая птица, клюнула ее в сердце: ни во Франции, ни в Англии, ни в Германии, ни на земле, ни под землей ты больше никогда не увидишь маму, потому что туда, куда ты хочешь, не выдают визы. Никогда.

«Это просто приступ, и он пройдет, – сказал мамин голос в ее голове, совсем как когда мама была еще в этом измерении, с ней рядом, – как морская волна набегает на пляж и затем откатывается назад. Как порыв ветра, который приходит и уходит. Как начинается и заканчивается каждый твой приступ боли».

«Никогда».

Какое страшное слово.

Звук ударов по мячу напоминал биение сердца и совпадал с ее собственным пульсом. Майка выдохнула и вдохнула, как учили на йоге; представила себе пушистый вилсоновский мяч, погружающийся в грунт, ощутила запах его нагретой резины, покрытой нежным пушком, мысленно сжала в ладонях каучук, не мягкий и не жесткий. «Думай о ее ракетке. У блондинки была шикарная ра…» – «Никогда, нико…» – «Просто думай о ее ракетке. У нее шикарная ракетка: струнная формула 16–19, толщина обода 23/26/23 миллиметров, 300 граммов веса: немного легкая для мужчины и идеально подходящая женщине – маневренная синяя красавица, отправляющая мячи глубоко в корт…»

– Май, все в порядке? – Татьяна Олегович махнула ракеткой над головой.

«Как же это здорово, наверное, когда у тебя есть деньги и ты можешь купить себе такую вот ракетку, струнная формула 16–19, толщина обода 23/26/23 миллиметров…» – «Никогда…» – «А у блондинки, – Майка знала, – десяток таких ракеток, целый десяток, если не больше».

– Ты как, Май?

НИКОГДА.

Она подняла голову:

– Эй! Майка! Зайка! Балалайка! Ты в порядке?

И каким-то богом данным чудом мысли о теннисе вновь сотворили свою всегдашнюю магию – боль, пульсирующая в груди, стала потихонечку таять, словно мороженое на жаре.

Татьяна Олегович молча стояла на корте и смотрела на свою ученицу озабоченным взглядом, и Майка вяло махнула ей рукой.

Майке показалось, что она чувствует, насколько разогрета после длительной тренировки блондинка. Капельки пота под мышками, напряженные мышцы под мокрым белым топом, энергия, глубоко скрытая в запястье и плече, состояние глубокого фокуса – сейчас она выстрелит.

Майка отшатнулась несколько позже, чем было нужно. Желтая пуля накрепко вошла в ячейку железной проволоки буквально сантиметрах в пяти от ее виска.

– Полегчало? – Татьяна Олегович прыснула.

«С такой силой и точностью удара ей надо было играть на профессиональных турнирах, а не тренировать детей в университетской сборной, – не без раздражения подумала Майка. – Что она тут делает? Нет, серьезно, что она тут делает?..»

Если бы блондинка захотела, это вполне мог бы быть последний Майкин визит на корт. Хорошо, может быть, не последний, ведь изгородь, скорее всего, смягчила бы удар, но все равно это было рискованно, тем более что после удара в голове у Майки что-то сместилось.

И в этом была вся блондинка: она обладала какой-то магической силой менять людей и предметы вокруг себя и делала это, на памяти Майки, далеко не впервые. Эффект от ее удара не заставил себя долго ждать и в этот раз – очень странный эффект.

Майка смахнула волосы с лица: мир вокруг приобрел четкие грани, как будто бы к ее лицу прилила кровь. Воздух стал насыщенней, ветер щекотливо коснулся шеи и затылка, взъерошил волосы, в груди шевельнулся знакомый червячок. Это было предвкушение. Ей страшно захотелось играть, желание отбить этот и другие мячи, как цветок, распустилось у нее в сердце. Ровно двадцать шесть ярдов от одной задней линии до другой, плюс ярда три до изгороди, за которой она стояла. Чем она в нее стрельнула?

Майка перевела взгляд на корт. Блондинка положила левую руку на свой плоский живот и склонила голову, словно пыталась разглядеть выражение Майкиного лица сквозь заросшие плющом ячейки железной проволоки.

– Полегчало?

– Да говорю же, полегчало, – пробормотала Майка и, недоверчиво поглядывая через правое плечо на блондинку и ее подопечного, побрела в ФОК переодеваться.

У нее было странное ощущение, будто Татьяна Олегович заглянула ей в душу, подкрутила настройки и по итогам своего маленького исследования решила пульнуть в нее коктейлем из хорошего настроения. А все-таки как грустно ей было с утра и какая, должно быть, хитрая бактерия сидит в ее голове, раз тревога перешла в наступление таким мощным укрепившимся фронтом, вырвалась на свободу и, как пламя, стала пожирать пути отхода: тоннели, вагоны, сны.

«Надо бы рассказать про татуированного бабушке, хотя, стоп, стоп, стоп, нет, не бабушке, точнее, не только бабушке». Словно ее осенила какая-то мысль, Майка на секундочку остановилась и задумчиво прикусила нижнюю губу. ФОК стоял на возвышении, откуда открывался вид на стадион, полупустую автостраду и четыре корта оранжевого цвета.

На одном из них двигались две знакомые фигурки, предштормовой ветер болтал лохматые верхушки деревьев по краям стадиона, гнал тяжелые серо-желтые облака по небу со скоростью света. Как они будут играть в такую погоду? Как они уже играют? «Надо бы рассказать о татуированном Татьяне Олегович», – рассеянно подумала Майка, а потом ей пришла в голову еще одна мысль или даже в большей степени ощущение, чем мысль.

Да ведь она уже знает про него, блондинка уже все знает. Она узнала, когда пульнула в нее своим мячом из хорошего настроения, просветила ее душу, словно фонариком, протянула тонкую энергетическую нитку между ними с помощью теннисного мяча. Или, может быть, она узнала уже давно – сейчас это было совсем неважно. Главное – она знала.

Сменив уличную одежду на баклажановые шорты и дешевую лайкровую футболку, переливающуюся на свету, Майка натянула на ноги старенькие кроссовки, захлопнула дверцу железного шкафчика и вернулась на солнечный ветреный корт. Ни Коко, ни Борька, ни Глебас еще не подошли. Блондинка бродила за задней линией, собирая на ракетку мячи, хаотично разбросанные только по одну сторону сетки, там, где играл ее ученик, и Майка подумала, что этот рисунок мячей – точный слепок с битвы, только что отгремевшей внутри его души.

Истекая по́том, он отдыхал на лавке под вышкой судьи и устало смотрел на корзину мячиков, светящуюся на солнце, как горшочек с золотом.

– Доброе утро! – Майка закрыла за собой калитку, подошла к лавке и сбросила с плеч сумку с яблоками и водой.

– Доброе.

Ученик блондинки явно не хотел разговаривать, поэтому Майка взяла скакалку, валяющуюся на лавке, и сделала несколько прыжков.

– Все было сегодня хорошо, но не забываем делать кардио каждый день, по возможности, да?

Татьяна Олегович подошла поближе и скинула с ракетки мячи.

– Как тут забудешь.

– Скажите, а вы случайно не преподаватель? – спросила Майка. – У вас знакомое лицо.

– Да, читаю географию на аграрном.

– Вам, наверное, приходится нелегко, география же меняется, ну там Уроборос и все такое?

Ученик блондинки, и без того пребывавший не в духе, одарил Майку хмурым взглядом и встал с лавки.

– Приятно было познакомиться. Я в душ.

Татьяна Олегович уселась на лавку и, взглянув на Майку быстрым недовольным взглядом, крикнула ему в спину:

– Отличная тренировка, Валерий Петрович! Сегодня хорошо подавали! Не забываем добавлять становую тягу в зале, да?

Было видно, что маленький комплимент блондинки его слегка приободрил. Не оборачиваясь, он расправил плечи, махнул рукой и открыл калитку.

– Не представляю, конечно, как сейчас можно преподавать географию. – Татьяна Олегович покачала головой. – Он в последний месяц злющий, как собака. Так, минуточку. А мы чего стоим? Прыгай давай двести раз, разогревайся. Все как всегда, Май, ничего нового я тебе не скажу.

– А кто сейчас не злющий? Я злющая, вы злющая.

Майка вздернула брови и встала носком кроссовки на скакалку, не особенно торопясь исполнять указание. В ответ Татьяна Олегович хмыкнула, стянула с правой кисти лохматый белый напульсник, видавший виды, потянулась к своей сумке за бутылкой воды, открыла крышку и с удовольствием сделала нескольких долгих освежающих глотков.

– Где же все? – Майка с тревогой взглянула на калитку, в которую должны были войти Коко с Борькой и Глебасом. – Они вам что-то писали? Звонили вам? Бо? Ко? Бас? Кто-нибудь из них?

– Все хорошо, Май, звонили и писали, это же наши знаменитые ленивцы, забыла? Давай не будем паниковать.

– Да, но Уроборос…

– Давай не будем паниковать, хорошо? Я уверена, у них все нормально.

– Откуда вы знаете? Откуда? Сегодня в метро был такой момент, когда я уже подумала…

– Что? – Блондинка вздернула брови. У нее были серые проницательные глаза, и Майка внезапно решила, что, может быть, они были даже чуть-чуть слишком проницательными. – Подумала что?

– Да нет, так, ничего…

Майка бросила скакалку и рухнула на лавку. Поставив ракетку на корт, она положила руки на ракетку, а подбородок на кисти рук и уставилась своими светло-чайными глазами на блондинку.

Возможно, дело было в белоснежной найковский форме, возможно, в стильной бутылочке с водой, но чувствовалась в Татьяне Олегович какая-то элегантность, несмотря даже на следы оранжевого грунта на спине: упала, наверное, в погоне за мячом, хотя в такое сложно было поверить.

Майка украдкой окинула взглядом свои старые кроссовки и недовольно сморщила нос. Ну ничего, зато у нее длинные ноги.

– Ты собираешься сегодня разминаться, – спросила Татьяна Олегович, – или будем глазеть друг на друга?

– Будем глазеть друг на друга, – вздохнула Майка. Ее сонный блуждающий взгляд упал на левую ногу блондинки. Белый носок, весь в оранжевой пыли, чуть соскользнул с продолговатой лодыжки и открыл глазу рисунок, похожий на узорный ромб из золотых листьев, красных стрел, черных тонких кружев и браслетов, как бы опоясывающих лодыжку несколько раз.

– Ух ты, какая красивая татушка! – Она указала на ногу Татьяны Олегович и почувствовала что-то странное, нечто вроде легкого покалывания в сердце. – Я что-то раньше у вас ее не замечала. Давно сделали?

– Да сто лет назад.

Чувствуя, как от скуки и ничегонеделанья в голове у нее зарождается шаловливая мысль, Майка снова взглянула на извилистый узор из красных стрел, золотых листьев и черных браслетов, явственно выглядывающий из-под носка блондинки, а потом, ведомая исключительно внутренним чутьем, спросила:

– А там, где делали, вам никто не рассказывал никаких легенд?..

Татьяна Олегович бесшумно развернулась, и, словно та самая вытатуированная стрела, Майку насквозь пронзил взгляд серых проницательных глаз. А вместе с этим взглядом в душу как будто проникли отголоски утренних полей, покрытых туманом, трели диких птиц, разлетающихся с веток, и шум осеннего ветра, блуждающего между редкими деревьями. От красоты, представшей перед ее внутренним взором, сердце Майки забилось. Ей страшно захотелось оказаться в том месте и вдохнуть его воздух, может, даже поесть диких ягод, попить воды.

– Ты знаешь легенду?

Из-за необычного видения Майка отвлеклась и не сразу сообразила, что ей задают вопрос:

– А?

– Ты знаешь легенду о фазане и охотнике?

– Эм… Это которая «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан»?

Татьяна Олегович бросила на Майку испытующий взгляд, вытянула перед собой кисти рук, как бы разминаясь, повела головой то туда, то сюда и не спеша встала со стула; на запястье ее левой руки сверкнули часы.

Все эти движения были сделаны как бы невзначай, но Майка отчетливо поняла, что ее проверяют, что это тест, и она должна дать правильный ответ.

– Татьяна Борисовна?

Та немного помедлила, одарила Майку еще одним долгим взглядом и, словно приняв какое-то решение, кивнула:

– Да, я думала, ты ее еще не слышала.

Взяв широкую щетку, прислоненную к ограде, она с легким шорохом потащила ее за собой вдоль ровных белых линий, чтобы почистить корт от следов предыдущей игры. Но даже дав себе минутку на размышление, Майка не нашла в словах блондинки никакого смысла.

– Все слышали эту считалку, Татьяна Борисовна, – крикнула ей в спину Майка, – может, есть какая-то другая?

Со смутным ощущением беспокойства она следила за этой медитативной уборкой, но чем белее становились линии под метлой Татьяны Олегович, тем яснее Майка понимала, что блондинка больше ничего не скажет.

Думай, приказала себе Майка, думай. Озадаченно она смотрела на блондинку: была в ней какая-то изюминка, такая же искорка, как в том татуированном из ее сна. Только почему стрелки компаса расфокусированы?

Майка снова взглянула на Татьяну Олегович, потом снова на лавку и, наконец, увидела то, что давно должна была увидеть.

Белые наручные часы блондинки лежали на лавке, и их странный циферблат был словно случайно повернут к небу.

Гораздо более внимательно Майка присмотрелась к этим часам. Нет, все не случайно. Далеко не случайно. Она же хочет, чтобы я увидела… На циферблате не было привычных цифр – разноцветные стрелки указывали в одну сторону, пересекая черные симметричные круги, расположенные один в другом. Майка прикрыла ресницы, давая предчувствию окатить ее с ног до головы.

Лишь красная стрелка находилась в постоянном движении, словно сошла с ума, как если бы этот таинственный компас, тускло подсвеченный изнутри, сломался. Вот только то, что она, Майка Волковицкая, не знала, куда указывает компас, еще не означало, что он сломан.

Глава 4. Магия восковых фигур

Когда на корт один за одним подтянулись Коко и Борька с Глебом, Татьяна Олегович уже безжалостно гоняла Майку вдоль задней линии приставными шагами.

На небо неожиданно набежали серо-желтые облака и сбились в ком, начался легкий дождь, и в перерывах между вдохами и выдохами Майка думала, что именно так, наверное, и ощущают себя люди, играющие в теннис у моря где-нибудь в Монако: немного влажная, пористая глина под резинками подошв, мокрая потная футболка, не прилипающая к телу только из-за сильных порывов ветра, запах моря и крики чаек – единственное, чего недоставало, это, конечно, криков чаек.

Майку пронзило ощущение неуюта – по поперечным отросткам грудных позвонков, по реберно-позвоночным суставам пробежала электрическая искра, как если бы кто-то зажег перед носом спичку, как если бы планета оказалась безлюдной. Майке не хотелось думать о том, откуда в Москве взялся ее любимый запах моря. Может быть, ей, конечно, показалось, но в городе, где всегда пахло только пробками, в последние месяцы в самом деле появился морской аромат.

– Бо, давай на половину Майки. – Блондинка расставила ноги на ширину плеч и принялась разогревать компанию, размеренно хлопая в ладоши. – Бас, Ко, остаетесь на этой половине, поехали, поехали, чего смотрим, все как обычно, бег трусцой по своей половине корта. Ко, не отворачиваемся от сетки, Глебас, спиной – к задней линии, лицо смотрит на сетку, Май, приставными шагами, Борь, я не поняла, ты в первый раз, что ли, на тренировке? Все как всегда, не спим!

Под энергичный инструктаж блондинки они успели сделать захлест голени, бег с подниманием колен, растяжку сухожилий голеностопного сустава, и Глебас с Борькой, и Коко уже были примерно такими же взмокшими, как Майка, когда на корт вбежала Агата Пажмантер – веснушчатая красотка с красно-рыжими волосами. На ней была стильная теннисная юбка и мягкая футболка в крапинку с рукавами «три четверти».

Стоя возле сетки и подтягивая ступню к попе в позе «аиста», уставшая и обливающаяся потом Майка скрипнула зубами. По сравнению с Агатой, которая всегда приходила в чем-то новом, – и откуда у нее столько теннисных шмоток, а главное, денег? – она чувствовала себя ужасно некрасивой и, честно говоря, надеялась, что та сегодня не придет.

Одна радость: судя по тому, как угрожающе набухло серо-желтое небо, четырехчасовая тренировка отменяется. В преддверии дождя соленый влажный воздух осел в чаше корта, и ветер свирепо перегонял его из одного конца в другой, со всей силы задувая в мокрые макушки ребят.

– Как спалось, ваше величество? – Татьяна Олегович взмахнула ракеткой. – Ничо, что сейчас уже почти десять утра?

– Девять сорок еще только, Татьяна Борисовна! – крикнула Агата и по свирепому кивку блондинки побежала на соседний пустой корт.

Краем глаза Майка заметила, что Борька с Глебасом, под напором ветра гнущиеся в позе «аиста», все-таки нашли в себе силы повернуть шеи в сторону Агаты. Борька даже изобразил неуклюжее застенчивое помахивание ракеткой, которую, несмотря на указание блондинки, все еще держал в руке, чуть не упал, глупо засмеялся, и Майка разочарованно покачала головой: идиоты.

На голову ей упала первая тяжелая капля дождя, а потом еще одна и еще. Где-то над Очаково-Матвеевским мелькнула молния и прогремел гром.

Татьяна Олегович издала крик, подобный тому, который, должно быть, издавали команчи:

– За ракетки!

– Татьяна Борисовна! – воскликнула Агата с неодобрением. – В это время у нас обычно еще поклоны и растяжка кистей!

– Ты не видишь, что ли, дождь пошел? Привычные правила отменяются!

В глазах тренера мелькнула азартная искорка, и трансформация завершилась – она, наконец, стала собой: пиратом, который сейчас бахнет глоток рома, а потом примет вызов и ринется в бой; Дэвидом Фостером Уоллесом, который не может прекратить матч, несмотря на торнадо, приближающийся к кортам; Ричардом Брэнсоном, который летит на воздушном шаре третью ночь подряд – шар падает в штормовой океан в тысячах милях от суши, а людям на борту впервые за много лет по-настоящему не скучно.

И этот ее азарт передался остальным, потому что вскоре они забыли обо всем, кроме мягкой геометрии корта и лохматого зеленого мяча.

Коко встала в пару с Борькой, Глеб и блондинка – напротив них, а Майке досталась Агата – естественно, конечно, разумеется, Майка ни минуточки не сомневалась, что так все и получится.

Она сделала недовольное лицо, но в глубине души не могла не порадоваться тому, что в их распоряжении целый корт, и у нее, наконец, появится шанс отыграться за три предыдущих проигрыша.

А тем временем рядом с ними начала проливаться кровь. Коко, тихая и почти незаметная в жизни, в игре вела себя в полном соответствии со своей кличкой, а именно – как диковатая кошка, как ее иногда и называли друзья: она с бешенством пищала и обстреливала Татьяну Олегович с Глебасом градом ударов, которые те принимали со смехом, со счастливым смехом людей, которые наконец делают то, что доставляет им колоссальное удовольствие. Борька большей частью был на подхвате и откровенно глазел на Коко, но Майка его не осуждала.

Она всегда видела красоту человеческих характеров, так явно проявляющихся в теннисной борьбе, и знала, что и Глебас, и Борька, и Ко, и Татьяна Олегович тоже ее видят, поэтому и не останавливают игру из-за какого-то там дождя. Обмениваясь мячом, они словно обменивались энергией. Их лица были разгорячены, тела – пружинисты, а удары – невероятно точны.

И оттого, что Агата так здорово отточила технику, но не понимала сути игры, Майка чувствовала к ней неприязнь и почти игнорировала мячи, летящие с противоположной стороны сетки, чтобы просто наблюдать за чужой игрой.

Мяч на соседнем корте коснулся миллиметра задней линии, так и не улетев в аут. Майка моргнула. Нет, Кошке с Глебом однозначно нужно принимать участие в профессиональных турнирах. Майке на секунду показалось, что от их ракеток отскакивает не мяч, а наполненный энергией зеленый клубень счастья, подобный тому, каким блондинка пульнула в нее час назад. И, словно наркомана, который всегда хочет повторить интенсивность ощущений своего первого прихода, ее охватило страстное желание присоединиться к ним.

Но в ее распоряжении была только Агата. Майка вздохнула и в первый раз по-настоящему взяла ее подачу. Они кидали друг на друга тяжелые взгляды, почти такие же тяжелые, как и мячи, мягко распыляющие вокруг себя оранжевые облака, и через какое-то время – через час, через месяц, через год? – обнаружили, что компания на соседнем корте сошла с дистанции и наблюдает с лавки за их игрой.

Боря сел прямо на корт; обняв Коко за плечи, Глебас пил воду. Несмотря на накрапывающий дождь, оба взмокли и по очереди прикладывались к бутылке с водой, словно провели под палящим солнцем пустыни много часов. Татьяна Олегович неторопливо раскачивалась на пятках и давала указания, которые ни Агата, ни Майка уже не слышали, но Майка чувствовала, что сейчас блондинку интересовала не только техника удара. Внутри нее тоже жила тигрица, которая понимала, насколько важно бывает для победы желание выцарапать глаза сопернику.

Майка с резким выдохом направляла сильные косые на другую сторону корта, и соперница брала их с элегантностью. Хлесткие с полулета, обратные кроссы, смэши и слайсы неожиданно расцветили корт яркими красками, и в первый раз за утро Майка поняла, что боль в груди куда-то ушла и вязкие непрекращающиеся мысли о родителях на время перестали атаковать, отошли на периферию сознания.

Погружаясь пятками кроссовок в оранжевый грунт, зачерпывая ракеткой воздух вместе с зеленой круглой пулей, она заставляла Агату набегать по корту десятки ярдов и пыталась проводить комбинационные атаки. А потом ее сердце екнуло от страха и восхищения, потому что внезапно соперница развернулась на 180 градусов, сильно сжала рукоять ракетки двумя руками, перенесла вес на левую ногу и форхендом отправила мяч в угол, противоположный тому, где стояла Майка.

Майка крикнула почти так же отчаянно, как час назад профессор географии, достала мяч и окунула свои баклажановые шорты в оранжевую глиняную лужу, покатилась по корту, вскочила, достала еще один мяч и только тут остановилась. Сколько же они играли?

Серые, сливающиеся с воздухом и ветром капли дождя падали на грунт с тяжелым стуком. Все было как всегда, все было нормально, за исключением разве что бури и страшного холода, который облепил ее грудь и спину вместе с мокрой футболкой. И тем не менее что-то еще было не так: нервный импульс покрыл коркой льда ее позвоночник, задел шаловливым хвостом поясницу, осел где-то на нервных корешках, опоясал живот.

Сердце Майки забилось. Так она обычно себя чувствовала за доли секунды до панической атаки, когда телом овладевает нечто находящееся за пределами понимания, начинает хозяйничать и создавать в нем хаос. Подсознание явно что-то заметило и пыталось подать ей сигнал, а значит, какой-то винтик в системе все же раскрутился, и если она сейчас его не найдет и не подкрутит, то скоро в пропасть полетит целый мост.

Видя, как часто поднимается и опускается от волнения ее собственная грудь, она попыталась упорядочить сбившееся дыхание: уперлась ракеткой в мокрый грунт, собралась с силами, задрала голову и всмотрелась в небо. Небо наполнилось шумом крыльев. Стая ворон мягко зависла над кортом, будто кучка зрителей, недовольных остановкой матча. Майке показалось или в хаотичном черном водовороте действительно мелькнули не вороны, а худые человеческие фигуры, закрытые черными плащами и масками в виде вороньих клювов?

Прогремел гром. Негодяй будто знал, когда добавить драматизма, и Майка, чувствуя, что ее сердце бьется все быстрее, взглянула за сетку.

Она бы, конечно, усомнилась в своем странном виде́нии, начала проводить границу между тем, что было, а чего не было – если бы не ее порушенная нервная система, если бы не весь этот длинный-предлинный день со знаками, снами и недосказанностями, если бы хоть одна птица, безмолвно зависшая в небе, издала какой-то звук и если бы Агата не смотрела в небо так же завороженно и пристально, как она сама.

Но над кортом царила тишина, и только дождевая вода бурлила в водостоках стадиона, находившегося где-то под кортами. Майка смахнула со лба мокрые пряди волос, которые стали почти черными, и снова взглянула на Агату. С дрожащим от холода подбородком, такая же с ног до головы мокрая, она переводила внимательный и изумленный взгляд своих прозрачных голубых глаз с неба на лавку с ребятами и потом снова на небо. Футболка в крапинку облепила плечи, словно мокрыми пальцами, короткая юбка задралась почти до линии бикини, но, возможно, впервые в жизни Агата не замечала ни холода, ни неряшливости своего наряда.

Почти одновременно они переглянулись. Интересно, рыжая тоже подумала об этом? На какую-то долю секунды в голове Майки промелькнула жутковатая мысль, будто и Глебас, и Ко, и Борька неживые – так неподвижно они стояли, замерев, словно люди со старых фотографий из бабушкиного альбома, и поблескивали тускло подсвеченными циферблатами часов – люди, захваченные врасплох человеком с камерой. Должно быть, он тоже давно умер, этот человек, который снимал, все они умерли, и от их жизней остался лишь окрашенный в сепию, случайный, ничего не значащий кадр.

Майка медленно, очень медленно закрыла глаза и открыла их снова, мокрые ресницы коснулись нижнего века. Что-то здесь не так, давай же, думай…

– Играйте! – каким-то новым, непривычным голосом приказала Татьяна Олегович, и от того, какое расчетливое и холодное выражение появилось на ее лице, Майка вздрогнула. Так вот откуда ее паника.

Нет, это была не блондинка, блондинка никогда бы не позволила своим ученикам играть под страшным ливнем, не стала бы смотреть на них так, разговаривать с ними так, будто они просто функция, а не люди. Вот только она стала, а вместе с ней в холодных и равнодушных зрителей превратились Кошка с Глебасом и Борька – даже вечный весельчак Борька. Все они смотрели на корт с отвлеченным любопытством и вроде бы были собой, но на самом деле – нет. Татьяна Олегович крикнула:

– Сейчас нельзя останавливаться! Играйте!

Звуковая волна ее голоса словно прошла через плотное, пуленепробиваемое стекло, прежде чем дошла до Майки. Ах, если бы только блондинка снова стала веселой и доброй и запустила бы в нее тем мощным шаром из счастья, что и утром! Они, скорее всего, захотят перетащить тебя на свою сторону. Будут рассказывать, что есть некая легенда. Будут запутывать. А ты не верь. Ведь на самом деле все очень просто, Волчок. Все очень просто.

Кошка и Глебас с Борькой оставались неподвижными и теперь изучали свои запястья с какими-то похожими, зачарованными лицами. Или не запястья? Холодная футболка, прилипшая к груди, показалась Майке куском льда, и она приложила руку к горлу, стараясь восстановить дыхание и вернуть себе ясность мыслей. Да нет же, нет, все они, как зачарованные, смотрели не на запястья, не просто на запястья, а на совершенно одинаковые тускло подсвеченные часы с сумасшедшими разноцветными стрелками.

И только Агата, все такая же напуганная, не могла оторвать глаз от парящих в туманном дождливом воздухе черных фигур, так похожих на ворон.

Подходить к ним теперь было страшно, очень страшно, но, игнорируя чувство страха, замерев душой и сердцем, как бы наблюдая за собой со стороны, Майка позволила внутреннему голосу руководить собой и теперь медленно шла прямо к судейской вышке за сумкой.

В сумке со спортивным снаряжением был ключ от ящичка, а в нем лежал слинг с кошельком, проездным, мобильным и коричневая кофта, подаренная мамой, и мысль об этой кофте придавала Майке решимости.

Странное дело, но в эту минуту ей в голову лезли совершенно не относящиеся к делу мысли. Так, например, ее занимал вопрос, когда же в последний раз красили судейскую вышку, которая раньше была белого цвета, а сейчас казалась такой безнадежно старой и облупленной. Или вот, скажем, что там с плотностью слежавшейся на дожде глины? Глина на корте была вязкой, как густая свернувшаяся кровь.

Ни Глебас, ни Кошка, ни Борька с Татьяной Олегович не пошевелились, когда Майка, дрожа всем телом, подошла к ним почти вплотную, но она буквально кожей чувствовала, как от них фонит.

Вблизи они показались ей чуть более живыми, и Майка даже подумала, что у нее просто разыгралось воображение. Вот-вот кто-нибудь из них что-то скажет, отпустит шуточку, ляпнет глупость, они вместе рассмеются, и все снова станет как прежде.

Но иллюзия не желала рассеиваться, через мокрую футболку прямо в живот и грудь задувал холодный ветер, и все они продолжали молчать.

– Я замерзла, – сказала Майка и подняла сумку, загорелое облупившееся на солнце плечо под мокрым ремнем казалось теплым и живым. – Я ухожу.

Ремень все никак не хотел держаться в выемке между ключицей и мышцей, поднимающей лопатку, и постоянно соскальзывал.

– Что тут у вас происходит? – Агата подошла к ним с другой половины корта и потянулась за своей зеленой теннисной сумкой. – Ребят, что с вами? Вы чего?

Она не изменилась, она не походила на старую фотографию, не молчала с жутким отсутствующим выражением лица, нет, она вела себя как обычно, в своей привычной манере. Майка скосила глаза на ее запястье. А еще на ней не было часов, как у ребят, и хотя Майке не хотелось принимать от этой рыжей штучки никакую помощь, она почувствовала облегчение.

В отличие от остальных, это все еще была Агата Пажмантер, капризная, своенравная, но та самая, что и раньше. Правда, в какой-то момент она тоже странно покачнулась на пятках – может быть, что-то промелькнуло в глубине голубых глаз Агаты, а может быть, так сработала интуиция самой Майки, но ей вдруг показалось, что, несмотря на то, как же все-таки здорово держалась рыжая, чтобы уйти с корта, ей тоже требуется поддержка. И еще какая. Тогда Майка машинально поправила соскальзывающий ремень спортивной сумки, незаметно взяла рыжую за руку, и, чувствуя плечо Агаты рядом со своим, спешно направилась к калитке.

Калитка захлопнулась за ними, будто герметичная дверь, с резким звуком, отделяя чашу корта с воронами и морским запахом от всего остального мира. Когда они уже отошли на несколько шагов и Майка, набравшись храбрости, все-таки оглянулась, ее обожгло холодом, потому что блондинка и ее ученики все так же стояли на одном месте, словно восковые фигуры, застывшие под действием какой-то магии, но головы их теперь были повернуты в другую сторону – в сторону девочек.

Машинально поправив соскальзывающую сумку, подумав, что это, наверное, психика включила компенсаторный механизм и, следуя своей чудной логике, просто-напросто прислала ей в помощь тик, Майка резко отвернулась от корта, как ребенок, увидевший что-то, что видеть ему было нельзя, но пойманный за этим занятием, и поспешила вслед за Агатой. Та почти бегом направлялась в сторону ФОКа. Ток. Где-то за их спинами, на часах у ребят красная стрелка все еще ходила по кругу, как сумасшедшая. Тик-ток.

Глава 5. Самый неподходящий человек во Вселенной

Ее всегда завораживало и манило пустое, отдающее эхом воскресное утро в ФОКе. Если кто-то и приходил тренироваться, это лишь сильнее оттеняло пустоту здешних коридоров, помещений и сердец охранников. Вот только сегодня умиротворяющее одиночество и пустота, к которым Майка обычно стремилась в течение недели, показались ей как бы отдающими гнильцой.

Ей хотелось услышать будничный топот ног пробегающей в раздевалку женской волейбольной сборной, веселый хохот школьников, которые занимались здесь футболом по вторникам и четвергам, ритмичный отскок теннисного мяча от деревянных полов закрытого корта, стук дверей в кафе, стук дверей холодильника с напитками. И поэтому, войдя в пустую женскую раздевалку со спортивной сумкой на плече, Майка едва сдержалась, чтобы не нарушить тишину – ватную, повисшую в воздухе, как ядовитый газ, – и не прокричать во все легкие имя Агаты.

Но кричать было нельзя, это казалось опасным, неизвестно, кого в этот странный, длинный-предлинный день мог привлечь шум. Она найдет рыжую и так, потому что та, скорее всего, просто переместилась на второй этаж в более укромную раздевалку, где вероятность быть найденной снижалась, хотя, чего уж там, все равно существовала. Все равно существовала.

От этой мысли Майке стало неуютно, и она поежилась. Она буквально кожей чувствовала, как увеличилось расстояние между ней и кортами, и тем не менее тонкая энергетическая нитка, протянутая блондинкой после того, как она пульнула в Майку мячом, хоть и натянулась, никуда не исчезла.

Быстро достав из стального шкафчика слинг, напоминающий по форме и цвету перезрелый банан, Майка щелкнула его застежками, проверила содержимое, в первую очередь убедилась, что на месте мамина кофта, перекинула ремешок через плечо, посмотрела, не осталось ли чего в шкафчике, и хлопнула дверцей, произведя такой страшный бах, что он разнесся на весь ФОК.

Где-то тоже заскрипела и хлопнула дверь, будто призрак в старом замке цепями поворочал; может быть, это охранник? Пожалуйста, Господи, пусть это будет охранник, хотя понятно же: если бы он здесь был, то проверил бы ее пропуск еще на входе, да?

Майка с опаской выглянула в холл, вжала голову в плечи и, как испуганный страус, поскакала на второй этаж. После тренировки ей еще не встретился ни один охранник.

Держась за рейки узкого балкончика почти под потолком, она толкнула обитую медным листом дверь с круглым занавешенным окошком посередине и вошла в раздевалку.

Раздевалка была пустой и освещалась одной помигивающей лампой. Несколько длинных рядов шкафчиков шли от двери до тусклого окна. Из открытой душевой парило и лился теплый желтый свет, вода с успокаивающим шипением падала на плиточный пол, и было слышно, как там кто-то плещется – Агата!

Майка сразу увидела ее зеленую адидасовскую сумку на одной из лавок перед шкафчиками, значит, рыжая красотка размышляла схожим образом: она тоже не хотела пересекаться ни с блондинкой, ни с Кошкой и пришла сюда. Майка опустила свою сумку со спортивным снаряжением на лавку и сняла слинг. Чем дольше она вот так вот стояла, растрепанная, грязная, жалкая, слушая, как плещется в душевой Агата, тем глупее себя чувствовала, потому что с каждой секундой оцепенение, странное оцепенение улетучивалось, а на смену ему приходило тепло.

Ну неужели все, что произошло на корте, нельзя объяснить рационально? Наверняка же можно. А ее, Майку, просто атаковал очередной приступ психоза на фоне поехавшей с горя крыши, и если она позволит себе поверить в то, что это были вороны, которые умеют превращаться в людей, то потом ей в голову, не дай бог, придет, что в мире есть магия; а раз в мире есть магия, значит, возможны и чудеса, а раз возможны чудеса, то, может быть, и папа с мамой просто-напросто заблудились где-то между уроборосными измерениями и ждут, что она их найдет, увидит, услышит – здесь, на этой земле…

От одной мысли о возможности снова встретиться с родителями, попытаться их спасти, поглядеть на них хотя бы одним глазком Майка покачнулась, как на автомате сбросила с себя мокрую заляпанную теннисную форму, вытащила из сумки резиновые курортные шлепанцы, видавшие виды, обернулась полотенцем и зашла в душевую.

Едва к ней вернулись эти старые знакомые мысли, внутри, как всегда, проснулась боль, много боли и страшная тяга дотронуться, и удержать, и не отпускать то, чего давно не было. Но вместо этого, как бетонная плита, сброшенная строительным краном, на сердце обрушилась покинутость, страшная покинутость.

Дышать было тяжело, и голова кружилась от недостатка кислорода. Вот поэтому, как говорила психолог, нельзя надеяться, нельзя ждать, нельзя искать знаки и верить в магию, нужно просто жить так, будто они никогда не встретятся.

Никогда не встретятся.

Никогда.

Ни…

Стоя под струями воды, со своими длинными медно-рыжими волосами, идеальной формы ногами и высокой грудью, Агата в своей роденовской наготе казалась еще красивее, чем в одежде, и, как ни странно, именно легкий укол зависти помог Майке отвлечься от тяжелых мыслей.

– Майя! Наконец-то! Ты видела это? В небе? – Рыжая провела рукой по лицу, пытаясь разглядеть Майку за струйками воды, набегающими на глаза. – Я уже начала волноваться, что вперед тебя ушла. Стою и вот думаю: надо, наверное, было завойсить тебе сообщение. Где ты ходила? Прости, что я без тебя убежала… но меня эти вороны напугали, ты видела этих ворон? Кошмар какой-то, ты видела?..

– Ты уверена, что там были вороны?

– Так, стоп! То есть? Ты мне щас, типа, говоришь, что не видела черные плащи в воздухе? Ты сегодня без шампуня? – Агата выключила свой душ и поставила на перегородку между душевыми черную бутылочку с шампунем. – Можешь мой вон взять, у меня все равно много осталось. Да не стесняйся ты, бери, не стесняйся, я все равно скоро поеду закупаться… не стесняйся!

– Я не стесняюсь.

– Так, еще раз. Я думаю, мы видели как раз то, о чем все так много говорят в подкастах и на ютубе. Всякое там смешение измерений и пространств, понимаешь? Ну, как в Европе и Америке… Вопрос только в том, в каком измерении люди спокойненько берут и превращаются в ворон и обратно.

– Прости, слушай, ты же уже ополоснулась или так и будешь стоять голой? – перебила Майка. Она сбросила с себя полотенце и включила душ, сердцем и душой ощущая под взглядом рыжей всю неухоженность и некрасивость своего тела.

Та, кажется, не сразу сообразила, о чем ее спрашивают, а когда поняла, запнулась на полуслове и залилась краской:

– Ой, да, сорян!

– И… ты не могла бы отвернуться, пожалуйста?

– Да, прости! Конечно.

– Мне кажется, не было там никаких людей-ворон, Агат. Ну сама подумай, ну как такое возможно-то? Черные фигуры в плащах – это какая-нибудь там тень, ну или еще что-то в этом роде. Там же был дождь, сложно что-то конкретно разглядеть, легко всякий бред себе нафантазировать.

Удостоверившись, что Агата затянула пояс на своем шикарном махровом халате и повернулась лицом к выходу из душевой, Майка открыла бутылочку черного цвета, вдохнула кокосовый аромат и намылила шампунем голову. Пена затекала ей в уши, щипала глаза, попадала в нос, и, чувствуя, как тупая боль в груди постепенно сходит на нет – в комфорте, в тепле, в компании другого человека, Майка смыла пену, выключила душ и попыталась отряхнуться, разбрызгивая вокруг себя капли, как мокрая собака. Густой, расслабляющий пар душевой делал случившееся на корте почти нереальным. А страх, липкий, жгучий, отрывавший своим черным жующим ртом от тебя куски сердца в горящем самолете, несомненно, оставил след, но на земле совершенно ушел.

– Я думаю, что мы видели то, что видели, Май. У меня навигатор постоянно сегодня сбивался. – Агата обернулась и снова быстро отвернулась. – Конечно, в последнее время он всегда странно себя ведет, но просто сегодня… мне, знаешь, вроде как показалось, что добавился еще один переулок в маршруте, какой-то там криповый Селедочный тракт! Селедочный! Я, честно, даже не думала, что такой есть в Москве, ты слышала про такой? И там название на навигаторе было нерусское – то ли датское, то ли шведское, то ли голландское, это я перевела просто.

«Ах, ну да, конечно, – с неприятным чувством вспомнила Майка, вытирая волосы полотенцем и не особенно волнуясь о том, что очередной вопрос Агаты останется без ответа, – у нее же черный Range Rover Evoque, и она никогда не ездит на метро.

– Я обычно на метро езжу! – Майка повернулась к Агате, когда та тоже как бы случайно повернулась.

– Прости, не смотрю, не смотрю! Сегодня в метро все было норм?

– Сегодня в метро все было норм, а вот автобус вел очень странный водитель, с такими желтыми потекшими глазами. Можешь повернуться.

Пар потихонечку рассеивался, и под взглядом Агаты Майка как можно скорее поспешила укутаться в полотенце, надеясь, что та не успеет во всех подробностях рассмотреть ее тело.

– С потекшими глазами – это, типа, как? Я, наоборот, слышала, что в метро жесть что творится, разные города и страны, иностранцы, сущности какие-то лезут из тоннелей – говорят, полиция и спецслужбы только и успевают отбиваться! Как в той книге про метро! Или у Харуки Мураками! Помнишь «Страну Чудес без тормозов» Мураками? Там, где про два измерения?

– Да нет, в метро все как раз как обычно было сегодня, никакого второго измерения, – сказала Майка, которая не читала ни одну из перечисленных Агатой книг, – если бы ты ездила на нем, как все обычные люди, не стала бы всякие глупости говорить!

Она и сама не знала, зачем так настаивает на своей лжи, ведь ей так хотелось рассказать о Самбо! Ну и что, что рыжая – самый неподходящий для этого человек во Вселенной? Ведь совершенно очевидно, что даже если сон, который ей приснился с утра в метро, действительно просто сон, он очень точно передает содержание всех городских легенд и стоит того, чтобы поделиться им. Тем более что внезапно у Татьяны Олегович на ноге обнаружился точно такой же рисунок, как у татуированного, а значит, сон был с какой-то магической, странной примесью и все события могут быть связаны. Да, ей очень хотелось этим поделиться, и поверить в магию, и начать связывать одну ниточку с другой, и продолжить поиск родителей. Но она знала, что если даст себе волю, то уже никакой психолог на свете не сможет вернуть ее назад. С каждым разом откат из безумия в реальность давался ей все сложнее, а главное, все сложнее становилось себе объяснять, зачем возвращаться. Потому что едва они заговорили о метро, память атаковала Майку воспоминаниями: о лампах, мигающих под потолком качающегося вагона, о размытом отражении широкой спины в черных, слегка заиндевевших стеклах; о невразумительном бормотании машиниста из динамиков и звуке ее собственного имени, звучащего на этом фоне колоколом. О книжке Сартра и о книжке Кинга, о взгляде темных карих глаз и фалангах в ссадинах, оставленных зубами бог знает кого, бог знает где, фалангах в опояске тату и грязного лейкопластыря, о глубоком низком голосе, а главное – о доброте, об этой странненькой доброте, перетекающей из души в душу, вызывающей такую тягу ко всему этому, такое нездоровое чувство собственничества и одновременно раздражения, словно фитиль ее сердца подпалили и теперь он горел ярким пламенем.

– На самом деле, – сказала она не без усилия, – кое-что странное в метро сегодня все-таки произошло.

Агата подняла на нее взгляд своих прозрачных голубых глаз, и Майка поняла, что надо извиниться.

– Прости, я не хотела грубить, я просто… просто не знала, как рассказать тебе… что… сегодня и правда произошло что-то странное. Ты, наверное, подумаешь, что я сошла с ума. Дело в том, что… понимаешь, с тех пор как папа с мамой пропали, я боюсь сойти с ума, и я порой не знаю, что правда, а что нет…

– Майка, иди сюда! – Агата увела ее из душевой в раздевалку, усадила на лавку перед шкафчиками, открыла и протянула бутылку воды, видимо, нацеженной из скважин в Швейцарских Альпах. – Сядь, успокойся. После того что было на кортах сегодня, а там были вороны, которые… эм… превратились в людей и обратно, – давай только не будем врать себе, ведь так оно и было, – я готова поверить во все что угодно. Говори, рассказывай как есть.

– Короче, сегодня утром в метро… – Майка отпила воды. – У, какая вкусная, спасибо! Короче, было очень холодно, как обычно в последнее время в метро, но холод там ненормальный, странный, как туман, который тебя сбивает, затягивает. На перегоне до Новых Черемушек я, кажется, заснула, и мне приснился сон, в котором был человек, молодой человек… – Она немного покраснела. – Он сказал, что я могу попытаться найти родителей. Сказал, что просто надо искать и не сдаваться. У него еще была такая татушка на шее, знаешь, из листьев, стрел, браслетов…

– Стоп-стоп, листьев, стрел, браслетов? А на ноге у блондинки не такая же?

– Да, прикинь, точно такая же есть у блондинки, один в один. Я не знаю, что это, но у меня ощущение, что они как будто знают, что ли, друг друга, потому что блондинка кинула в меня мячом и… – Майка подняла глаза на рыжую – не смеется ли она? – но та смотрела вполне серьезно. – Мне показалось, она как будто мои мысли считала, как будто поняла, что я с ним сегодня виделась!

– Она какая-то волшебная, да, – кивнула Агата, – у меня тоже бывает ощущение, что у нее есть суперспособности. Это, кстати, хорошо объяснило бы, почему она играет в теннис, как Макинрой.

Рыжая встала с лавки, открыла свой металлический ящичек, вытащила из косметички несколько кремов, выбрала какой-то один, зеленоватый, и стала наносить его на свое и без того безукоризненное тело.

– Блин, она же невероятная, да? – Майка покачала головой, сбросила полотенце, потянулась к сумке, натянула на себя трусики, лифчик и джинсы. – Все эти точные элегантные удары… Она, вообще, была очень странная сегодня, спросила меня, знаю ли я легенду о фазане и охотнике, оставила свои часы на лавке. Ты знаешь легенду о фазане и охотнике?

– Я знаю детскую фразочку для запоминания цветов: каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

– Ну вот и я тоже! – проговорила Майка, натягивая на себя кофту, которую подарила мама.

– Неужели есть еще какая-то легенда? Надо будет погуглить. И эти их часы безумные тоже.

Агата потянулась к полке своего ящичка и разом смахнула в зеленую сумку со спортивным снаряжением все свои шампуни, кремы и несколько щеток для волос. Господи, сколько же денег в месяц ей дают родители?

– Часы похожи на компас. – Майка отвела глаза от всего этого богатства не без усилий и покачала головой. – Но это не совсем компас. Часы есть у них у всех, а значит, они как-то связаны. Кстати, по-моему, у татуированного тоже были такие часы.

– А что, если они все состоят в какой-нибудь одной секте, где их учат всякой там черной магии? – Глаза Агаты загорелись. – Или проникновению в чужие сны, или превращению в ворон и обратно? Вот это было бы интересно! Кстати, а может быть, этот твой молодой человек из сна тоже когда-то был в секте и просто откололся?

– Или… – Майка чуть помедлила, прежде чем поднять глаза на рыжую: догадка опалила ей сердце. – Или все гораздо проще, и эти часы – просто навигатор, чтобы ориентироваться в новом, меняющемся мире. А значит – подумай! – если кто-то изобрел навигатор, он что-то знает про то, как Уроборос функционирует и влияет на нашу планету.

Где-то снаружи раздался странный звук, будто лестница скрипнула под чьими-то шагами. Не сговариваясь, девочки подскочили и уставились на дверь раздевалки, которая была слегка приоткрыта.

– Ты захлопывала дверь, когда входила? – прошептала Агата. – Не помнишь?

– Не помню, – тоже шепотом ответила Майка.

– Не хочу тебя смущать своей, эм, как бы наготой… – Рыжая судорожно сбросила халат и стала спешно натягивать уличную одежду. – Но, похоже, у нас не осталось времени на любезности. По-моему, давно пора отсюда валить. Давай как-нибудь без сушки волос тоже обойдемся, окей? То, что корт рядом, меня, типа, нервирует, очень нервирует. Представь, они там до сих пор стоят, замерев, как манекены. Или, еще хуже, хотят переодеться в нашей раздевалке.

– Я сейчас на автобусную остановку, до метро, – Майка кликнула застежками слинга на животе и быстро перекинула спортивную сумку через плечо. – Тебе же вроде на парковку за главным корпусом, да?

– Не, Май, плиз, я туда одна не пойду! А вдруг там эти вороны кошмарные? Давай вместе, по крайней мере, до метро доберемся, а там решим, как дальше ехать, хорошо?

Майка взглянула на Агату. Похоже, она застряла с рыжей надолго, хотя сейчас почему-то эта мысль была ей гораздо, гораздо менее противна, чем была бы, например, всего лишь час назад.

Глава 6. Из-под волны за косу

Кошка с блондинкой поднялись на второй этаж, приблизились к двери раздевалки, но так и не вошли – застыли у входа, не в силах ни разрушить магию, которая их сковала, ни находиться под ее воздействием и дальше. С их намокших под дождем волос на одежду падали капельки воды. Чего они ждали и почему им было так трудно шевелиться?

Распахнув дверь, Майка столкнулась с ними буквально нос к носу и вскрикнула: желудок с плохо переваренными гренками сжался, к горлу подкатил теплый ком, дышать стало тяжело, словно на подводной лодке, где заканчивался кислород. Значит, все то время, что они с Агатой были в раздевалке, блондинка с Кошкой жутко медленно подбирались к ним?

– А мы вот приняли душ уже и потихоньку домой идем, – раздался беспечный звонкий голос за спиной Майки, в котором она не сразу узнала Агату, а потом и хорошо скрываемые нотки паники. – А вы что тут? Кого ждете? Нас? А мы всё! А вы зашли бы, что ли, тут тепло, а то вы, наверное, окоченели. Мы уж не стали вас ждать, сорян, решили скипнуть сегодня тренировку, да, Май? Ничего же страшного, Татьяна Борисовна, что мы скипнем сегодня?.. Ну я, типа, так и думала, что вы не против! Мы промокли, вы промокли, тут главное же – простуду не подхватить ни вам, ни нам! Ух, похоже, сильный дождь там ливанул, раз вы все такие мокрые.

Чувствуя, что страх лишил ее сил стоять, бежать, притворяться, даже просто что-либо говорить, Майка вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть, когда под ее руку на выход протиснулась Агата со всеми своими сумками. И, даже паникуя, Майка не могла не восхититься удивительной выдержкой рыжей, которой ей самой не доставало.

– Мы там довольно сильно напарили, сорян, но вы же не против?

Агата аккуратно обогнула блондинку с Кошкой и настойчиво потянула Майку за собой к лестнице. Самой Майке вдруг расхотелось куда-либо идти, да и зачем, скажите, пожалуйста, надо было куда-то идти, когда можно просто стоять и смотреть на Татьяну Олегович и Кошку, стоять и смотреть, наконец-то отпустив на волю мучительные мысли и чувства, оцепенев и забыв обо всем на свете?

Морщинка под русалочьими глазами блондинки слегка дернулась, будто она хотела им что-то сказать. Майке даже показалось, что она услышала странное слово, что-то вроде «люми… нато», но думать о том, что оно значит, сил не было. Она никак не могла оторвать глаз от морщинки, будто какая-то сила притягивала ее к этому лицу, к этому взгляду, – но Агата снова потянула ее за руку.

– Идешь, Майка?

Ее голос прозвучал, словно из-под толщи воды, но вытащил на поверхность, как когда-то в детстве рука отца выцепила ее из-под волны за косу: назад к солнцу, пляжу, людям, поедающим виноград из мокрых целлофановых пакетов; лицо обжег порыв холодного ветра; вынырнув, она хлебнула свежего воздуха, и море из страшного хищника, на мгновение обнажившего свою суть, снова превратилось в невинного укрощенного зверька.

– Идешь? Май?

Интересно, а что было бы, если бы в тот день она не закрепила свои волосы ярким красным бантом и папе понадобилось бы чуть больше времени, чтобы заметить ее под водой? Что было бы – неясно, но зато ясно, чего бы не было: этой страшной покинутости, разрывающей твою грудь когтистыми лапами каждую секунду каждого нового дня, и без нее было бы хорошо, очень хорошо.

– Майка!

С большим трудом она заставила свое онемевшее тело повернуться на голос Агаты и увидела, что папы нет, что мамы нет, что пляж с шумом волн и гамом отдыхающих исчез, а она на самом деле находится в будущем, в спортивном комплексе своего университета, и ей уже восемнадцать лет. Блондинка с Кошкой уставились на дверь раздевалки с ужасно сосредоточенным видом, словно водопроводчики братья Марио на паузе. Агата переводила умоляющий взгляд с Майки на ступеньки, как бы приглашая следовать за собой, но Майка завороженно вглядывалась в свое прошлое и была не в силах прогнать воспоминания о том теплом дне в Алупке.

Папа. Ему тогда сколько было? Тридцать четыре? Тридцать шесть? Она как-то судорожно выдохнула: нет, ей определенно нужно больше времени, чтобы избавиться от ощущения крепкой ладони на своем затылке, от узора из шрамов на внутренней поверхности его правого предплечья. А можно не избавляться? Ведь это все равно бесполезно, потому что этот узор выжег след на сетчатке ее глаз навечно. Пусть папа останется с нею, здесь. Хотя бы на минуточку.

Пожалуйста…

– Майка! – крикнула рыжая, едва успев схватить ее за талию, чтобы защитить от падения с лестницы. – Ступеньки!

Майка встрепенулась и поняла, что если бы не Агата, то она полетела бы вниз. Стараясь не оглядываться, как в сказке, где таким образом можно разрушить заклятие, они спустились с лесенки и почти бегом направились к выходу из пустого ФОКа. Все это время Агата держала Майку за руку и не желала отпускать, тащила за собой, как прыгающий на веревочке воздушный шарик. И хотя Майка почти не смотрела ни на кафе, ни на корты, ни на коридорчики, уводящие на трибуны, с чувством ужаса она краешком глаза успела заметить Глебаса и Борьку, которые застыли, как истуканы, где-то у входа в свою раздевалку, а потом и охранника, онемевшего на пропускной.

На улице разразился штормовой ливень, и девочки мгновенно оказались в холоде и сырости, ливень за доли секунды свел на нет воспоминания о теплом паре душевой. Серая водная зыбь закрыла небо, стадион и здания вокруг казались тяжелыми и грязными осколками заброшенной цивилизации на заброшенной планете. Что-то темное и зыбкое, нависнув над ФОКом огромной грозовой тучей, производило гнетущее впечатление – стая ворон до сих пор кружила над кортом. Птицы наматывали монотонные круги и кричали громко и хрипло.

Едва взглянув на водоворот из дождя и темных точек в небе, так напоминающих людей в плащах и птичьих масках, Майка почувствовала, как к горлу подкатил новый комок тошноты. Птицы еще не увидели девочек, но уже были возмущены. Что же будет, когда они попадутся птицам на глаза? Майка перевела взгляд пониже, на стадион, над которым кружили остатки стаи, и непроизвольно охнула. Трасса за стадионом полностью исчезла, а на ее месте появилась насыпь, покрытая темно-зеленой, почти синей травой; у подножия насыпи пролегла железная дорога, утыканная трубами и черными светофорами.

– Господи, а это что такое? – воскликнула Агата, и Майка перевела взгляд на огромный каменный тоннель, разрезающий насыпь на две части. Из-за черных подтеков на серой краске он казался советским, совсем старым, по двум его сторонам вились лесенки, а из самого тоннеля с возмущенным гудением выползал поезд. Майка представила, что сейчас чувствуют сидящие в поезде пассажиры. Очевидно, они не планировали оказаться здесь, когда садились в вагоны, непонятно где и в каком времени.

– Куда делась дорога? – спросила Майка, не особенно ожидая, что Агата сможет что-то ответить. И впервые на ее памяти эта болтунья и правда не нашла, что сказать, отчего, может быть, и сама Майка очнулась.

Ей было страшно, ей было очень страшно, холодно и тоскливо; ее трясло, но сильнее всего были всепоглощающая усталость и злость на мир, который заставлял ее сражаться в одиночку непонятно с кем или чем и в котором мамы с папой не было рядом, а они могли хотя бы подбодрить ее в этой удручающей бесконечной борьбе. Она так устала.

Воронья стая заприметила девочек. Плавно разделившись на две части, птицы выстроились в клин и двинулись к ним навстречу. Майка с Агатой, не сговариваясь, помчались к главному корпусу университета, за которым располагалась парковка.

– Быстрее! – прокричала Агата прямо над Майкиным ухом; капюшон спал с ее влажных рыжих волос, за плечами болталась зеленая сумка. – Держись! – Она оглянулась и прямо на бегу слегка шлепнула Майку по мокрым от дождя щекам. – Эй! Держись!

Майка не понимала, почему Агата кричит ей что-то, да еще и бьет. Да кто она такая, чтобы указывать ей? Майка больше не могла бежать, она хотела сдаться, и ей, честно говоря, стало плевать на ворон, на дождь, на рыжую и даже на тоннель, взявшийся непонятно откуда. Больше всего на свете ей хотелось куда-то деть свое тупое, вечно мучающееся от боли тело и просто грезить, грезить о папе с мамой, о тех временах вместе – она бы так ценила каждую секунду, о, как ценила, если бы только знала, что ей предстоит.

Черный и мокрый, как спина дельфина, Range Rover Evoque издал два сигнала, едва они с рыжей вбежали на парковку, и только новый укол зависти заставил Майку слегка прийти в себя. Это был тяжелый красавец, сто́ящий баснословных денег. Один миллион? Два? Десять? Неважно. Господи, разве об этом сейчас нужно думать?

Агата забросила свою зеленую сумку в темный салон, прыгнула внутрь, завела мотор и, оглянувшись на небо, крикнула:

– Скорее, Май, ну? Чего ждем?

– Воро́ны? – Майка несколько медленнее, чем требовала ситуация, обогнула машину, села на переднее пассажирское кресло, захлопнула за собой тяжелую дверь и уставилась на Агату затуманенным взглядом. – Вороны?

– Не вижу!

Рыжая включила зажигание, дернула стояночный тормоз и резко тронулась с места. Сенсорный экран, подключенный к плавнику на крыше, жалобно моргнул, оставшись не у дел, и Агата пошла на таран: пробила опущенный деревянный шлагбаум, закрывающий въезд на парковку, и выехала на пустую дорогу.

– Пристегнись!

Охранник в маленькой будке даже не шелохнулся, и что-то подсказало Майке, что не стоит смотреть в его сторону.

Агата ругалась и тыкала в навигатор. Машина издавала сигнал, видимо, недовольная тем, что рыжая не пристегнулась, и Майка старалась не думать о том, что «эвок», судя по всему, единственная движущаяся точка поблизости, а значит, с высоты птичьего полета заметить его проще простого.

– Из-за этого дурацкого тоннеля все сбилось! Попробуем через Коньково! Ты норм?

– Д-да, нет, не знаю. – Майка покачала головой.

– У тебя шок! Держись! – Агата развернулась на сто восемьдесят градусов прямо посреди пустой мокрой дороги и рванула в противоположную сторону. – Ты видишь птиц?

«Эвок», словно длинными пальцами, прощупывал дорогу светом противотуманных фар, стрелки на кругах тахометра и спидометра нервно подрагивали.

– Я не вижу их, посмотри в окно! Майка!

Майка выдохнула. Ей хотелось выглянуть из окна, посмотреть в небо, понять, оторвались ли они от назойливых птиц, но еще больше ей хотелось спать: дождь усилился, все вокруг превратилось в непроглядное сизое марево, и медленно, очень медленно комфорт автомобиля сделал свое дело. Мир перестал быть страшным, остался лишь этот салон, обитый оранжевой кожей, так похожий на кабину пилота. И тепло во всем теле, и дворники, убирающие с лобового стекла потоки воды, гипнотизировали. Ей очень хотелось спать.

Машина свернула налево и, проехав по луже, подняла фонтан брызг. Выехала с Островитянова на Профсоюзную, совсем ненадолго задержалась на светофоре у метро «Беляево» и понеслась в центр города, затерявшись среди сотен таких же юрких автомобилей. Как будто еще буквально минуту назад воронья магия не заставила целый мир замереть.

Глава 7. Зови Костика

Майка вошла в тело блондинки тихо и незаметно, как заходят в чужой дом, когда дверь оказывается открытой. Мир вокруг стал более осязаемым, насыщенным, материальным: вывеска «Pepsi» разбрасывала вокруг рассыпчатую пыль красно-синего цвета, бензиновый запах асфальта щекотал ноздри сладким синтетическим ароматом, рукава кашемирового свитера ласково облегали кожу. Чтобы избавиться от рези в глазах и прогнать странную, очень странную плывучесть в голове, Майка поднесла руку к лицу.

Все случилось слишком быстро, и душа словно не желала прилаживаться к телу вот так вот сразу. Это была уже не ее рука с такими красивыми и ухоженными ноготками, запястьем, тонким и загорелым, – это была рука блондинки. И хотя Майка знала, что все теперь будет по-другому, нарастающее ощущение восторга и одновременно приступ тошноты застали ее врасплох.

Она пошатнулась и невольно провела ладонью по холодной стене соседнего бара. Группа молодежи прошла мимо, змеей устремившись ко входу. Их возбуждение легкой волной передалось Майке, ее затрясло, она подумала, что сейчас задохнется, и ее вырвало от количества чужих эмоций, вошедших в ее новое тело и вышедших из него за какую-то долю секунды. Кто-то рядом сказал «фу» и засмеялся.

Майка вздрогнула: ее могли видеть, теперь у нее было тело, она была блондинкой.

– Здравствуй, Майя, – сказала Татьяна Олегович, – сейчас не время, уйди, пожалуйста, ты мешаешь мне работать.

– Нет.

Цвета постепенно становились контрастными, приобретали более насыщенный оттенок, зрение обострялось, звуки голосов стали более различимы, и хотя ее мутило, по одной лишь интонации Майка теперь легко считывала, что чувствуют разговаривающие с ней рядом люди. Так вот что значит быть блондинкой и чувствовать клеточное строение каждой былинки, интонацию и мелодику каждой души! Как жаль, что она не может взять ракетку и сделать несколько подач.

На нее повеяло ветерком. Мимо прошло какое-то странное существо в облике человека, не человек, а как бы получеловек: кто-то его ранил, ранил давно и настолько сильно, что навсегда изменил клеточную структуру его памяти, психики и сердца. Ух ты, смотри-ка, а сердце, оказывается, тоже обладает энергетическим коконом; он почти живой – скрученный клубок нервов, такой же, как она, полуразрушенный. Похоже, другие его даже не заметили.

А вот он ее заметил, он был единственным, кто остановился и внимательно посмотрел на Майку. Нет, не на Майку – на блондинку. Кто ты? Дышать было все еще труднее, чем обычно, подкатывала тошнота, мокрый асфальт испускал теплые волны, покалывающие кончики пальцев. И она вгляделась в асфальт, испещренный черными узорами, и с изумленным выдохом поняла, что это следы шин, оставленные десятками, тысячами автомобилей. Сколько же машин проехало по этому переулку за годы его существования? А потом появился запах.

Раненое существо словно направляло ее сознание. Завороженная этой бессловесной коммуникацией, она сделала несколько шагов ему навстречу, но он предупреждающе покачал головой и сделал ровно столько же шагов назад. А потом очень аккуратно, будто боялся, что его заметят, одними глазами показал, куда ей нужно посмотреть – на еще одного светящегося, еще одного не-человека, единственного, кроме них двоих.

Сердце Майки тяжело стукнулось о грудную клетку от предвкушения нового чуда: здесь был еще один не-человек. Раненое существо показало ей еще одного не-человека в толпе – в черной футболке и тяжелых кожаных ботинках, в опояске из лейкопластыря на пахнущих лесом фалангах пальцев.

За какую-то долю микросекунды через каждый грудной позвонок ее тела – ее ли? – через каждый поясничный позвонок, через каждый крестцовый с легким треском пробежала искра, обжигая температурой в десятки тысяч кельвинов. Самбо! Так вот зачем они здесь, блондинка нашла его!

– Не трогайте его, прошу вас.

– Уходи из моего тела, Волчок!

Цвета, звуки, все остальное отошло на второй план, было странно, что другие люди не замечали Самбо и даже проходили мимо, тогда как для Майки и блондинки он был словно яркое солнце на этой темной улице, стоял около входа в бар, затерявшись в толпе пьяных хипстеров, и разглядывал землю под ногами. Было странно, что и она не сразу заметила его, что ей понадобилась подсказка того светящегося не-человека.

Мимо пронеслась машина, и в нос Майке ударил одурманивающий аромат. Это был запах человека и машины, будто состоящий из ароматических углеводородов, и, кажется, немецкого рислинга, и, может быть, даже гемоглобина. Усилием воли она заставила себя снова сосредоточиться на татуированном.

Легко, словно откликнувшись на зов, во рту появился привкус мяты, какой бывает после зубной пасты. Он совсем недавно почистил зубы и, похоже, какое-то время бежал. От него пахло, как тогда в метро, лесом, по́том, землей, только теперь, когда Майка была блондинкой, этот запах казался таким ярким, что она слегка опьянела, внутри закипело волчье желание накинуться на него и… что? Дальше – что?

Чужое сердце билось в груди с легким трепетом, как паруса на сильном ветру. Но едва подумав о том, кому принадлежит это сердце, Майка почувствовала, как ее ослепила ярость. Злоба и ненависть поднялись в душе так внезапно, что на какое-то мгновение ее даже выкинуло из тела блондинки и, взлетев над улицей, она увидела, как Татьяна Олегович накидывает на голову черный капюшон куртки и подкрадывается к татуированному сзади.

«Беги, – подумала Майка, напрягая все силы, чтобы вернуться в тело блондинки, – беги, пожалуйста, беги». Она не знала, что собирается сделать Татьяна Олегович, когда догонит его, но волны злобы, которые излучало ее сердце, говорили Майке о многом.

Он стоял в самом центре группки молодежи и ел гамбургер, его челюсть ходила вверх и вниз, пока он жевал. Майка почувствовала привкус говядины и ржаной булки, зерновую горчицу, жареный бекон – ему было вкусно, он отдыхал, и ей тоже захотелось кусочек этого ощущения.

Она вернулась в тело блондинки как раз в тот момент, когда он все понял.

Татьяна Олегович приблизилась со спины, бесшумно выхватила бургер и, откусив от него под улюлюканье молодежи, швырнула на землю. По всему телу Майки разлилось блаженное ощущение тепла: карамелизованный лук и листья салата оказались сочными и яркими на вкус.

Самбо понадобилось всего мгновение. Он сделал легкое движение головой, словно проводил какую-то странную экспертизу, и молнией метнулся прочь, выскользнул со Златоустинского на узенькую забитую машинами Маросейку, рванул к церкви Космы и Дамиана, свернул в Старосадский, вывернул на Хохловский, притормозил у Покровского бульвара и направился в сторону Курской. Все это время, в точности повторяя рисунок его движений, Татьяна Олегович тенью следовала за ним.

Около усадьбы Дурасовых, в которой уже много лет располагалась «Вышка», они на секунду замерли, татуированный оглянулся, сверкнув золотисто-желтой радужкой волчьего глаза, и грудь Майки обожгло звериное тепло: он был всего в двух шагах от нее, он снова был рядом – и чувство ликования, необъятной благодарности за это тело, за эту погоню, за эту жизнь наполнили ее сердце.

Но голод Татьяны Олегович тоже был почти физически ощутимым, и прежде чем прыгнуть на крышу следом за Самбо, Майка будто со стороны увидела под ногами полыхнувшую жилку узенького бульвара, забитого красно-желтой кровью автомобильных фар, а потом блондинка вышвырнула Майку из своего тела обратно в реальность ее такой темной, знакомой квартиры, и все закончилось.

Серость и холод окружающего мира обрушились на нее с мощью падающего небоскреба – она свесила ноги с кровати на пол и приложила ладони к щекам. Ее слегка потряхивало от возбуждения, желудок болел, как будто и правда недавно вырвало.

Реальность всего только что произошедшего была неоспорима, и тем не менее, вот же она – не на крыше, а всего лишь у бабушки дома, сидит в своей комнате, на своей кровати, а за окном на фоне синего неба раскачиваются привычные провода.

Поскрипывая досками пола и не включая свет, она прошла на кухню, вытащила из ящика высокий ребристый стакан, налила в него воды из чайника, накапала 15 капель корвалола, достала таблетку фенибута и сделала глоток. Тук, тук – глухой отрывистый звук все не прекращался, как будто строители ночь напролет возводили какой-нибудь безликий серый шпиль неподалеку от их дома. Тук, тук. Груша скользнула под ее ногами, и нежный пушок кошачьего хвоста пощекотал лодыжки.

– Что ты, девочка? Спать, иди спать.

Майка присела на корточки, чтобы погладить кошку, которая с жадным любопытством обнюхала ее пальцы, видимо, пропахшие корвалолом, и встала, не в силах успокоиться и отдышаться, положила руку на грудь, взглянула за окно.

При мысли о том, что где-то там на крыше Татьяна Олегович и татуированный остались вдвоем, тело пронзила странная боль. Тук, тук… А может быть, это просто стучало и никак не могло успокоиться ее сердце. Быть блондинкой, быть зверем, который знает только одно – радость охоты, оказалось гораздо проще, чем быть самой собой в бесцветном, сером мире, где нет родителей, но есть холод и боль в желудке как единственное ощущение, связывающее с реальностью. Но и не быть блондинкой тоже было хорошо, потому что чужие эмоции и чувства больше не примешивались к ее собственным и не мешали думать.

«Господи, пусть только он останется жив, пожалуйста, пусть только он останется жив», – думала Майка. Она дотронулась ладонью до своего разгоряченного лба, пытаясь унять внутренний жар, и уперлась руками в широкий кухонный подоконник. Ее сердце зашлось при мысли о том, что могла с ним сделать блондинка – слишком много ярости было в ее сердце.

Она подумала, что ее сейчас вырвет, отошла от подоконника и наклонилась над раковиной, но в желудке было совершенно пусто, и тогда она выпрямилась и снова повернула голову к окну. Перед ее глазами раскинулся ночной город – сизый, мигающий огоньками, и все, чего ей хотелось, так это поглотить его, выпить до дна, притянуть к себе башенки и здания, чтобы найти, обнаружить тех двоих, которые удалялись от нее все больше.

Кружилась голова, и, прислушиваясь к громкому стуку своего сердца, Майка вернулась в постель, улеглась под одеяло и, чтобы отвлечься, потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Экран засветился мягким голубоватым светом, был почти час ночи. Но когда она быстро ввела код и зашла в телеграм, под иконкой рыжей все еще горела зеленая точка. Агата тоже не спала. Майка выдохнула и начала набирать сообщение: «Помнишь татуированного из метро? Он мне снова приснился. Завтра можем созвониться? Кажется, знаю, как его найти».

Все за окном казалось зыбким и утопало в песке, который появился в Москве неведомо откуда. Пушок из тростника, который окружал маленькое болотце во дворе их дома, пригибался к зеленой жиже, и даже на этой зеленой жиже была какая-никакая рябь.

Ветер ударялся в окна, и Майка, чувствуя себя лучше, чем вчера, прижала нос к стеклу, чтобы вглядеться в туман, висящий над городом. Маяками в этом тумане служили только огромные фонари, рассеивающие вокруг себя желтый свет. Было двенадцать часов дня, но фонари, как желтые одуваны, все еще горели.

После того как голубоглазый мэр Москвы потерял своего племянника в одном из темных переулков, завернувших в никуда, он приказал держать свет включенным все двадцать четыре часа в сутки. День начинался и заканчивался хаотично, и предсказать что-либо не в силах был ни один гидрометцентр.

Старенький ноутбук на ее столе вдруг ожил и сказал звонким энергичным голосом: «Привет, Май, ты тут? Покажись».

Майка нехотя оторвалась от созерцания довольно гипнотического пейзажа за окном и взглянула на экран. Со времени последнего созвона со своими бывшими одноклассниками у нее на лице красовалась виртуальная леопардовая маска с лохматыми ушами и усатым носом в крапинку.

– Nice! – засмеялся Костя, отложил распечатки А4 в сторону и с довольным видом сложил руки у себя за головой; его джинсовая рубашка распахнулась, под ней была давно не стиранная белая футболка.

– Поймал с поличным.

Майка улыбнулась и показала ему язык. Убирать маску она не стала, так как ей было приятно, что Костя впервые за долгое время улыбался, один бог знает, как им обоим это необходимо.

– Секунду, окей? Я схожу за чаем и теплые носки надену.

– Тебе холодно? – Костя с неприязнью взглянул поверх своего экрана, и Майка вспомнила, что в том направлении у него окно. Если он видел тот же тревожный песочный пейзаж, что и она, то выражение неприязни на его лице было ей очень даже понятно. – Погодка интересная для середины лета, да?

– Ну! Ты видел этот песок?

– Видел, у меня у самого намело целую дюну на балкон.

– Кость, я сейчас. Чай заварю только и приду.

Майка стянула с неубранной кровати свой халат, накинула его поверх пижамы, вытащила из карманов пару изношенных теплых носков и вышла на кухню.

– Привет, Волчок, будешь манную кашу? Только что сварила.

Бабушка стояла у раковины и усердно отскабливала от накипи старую кастрюлю. Увидев, как, в отличие от нее, бабушка тяжело трудится уже с утра, Майка почувствовала легкий укол совести.

Бабушка всегда казалась ей молодой и высокой, но в какой-то момент Майка ее переросла, и, скорее всего, не потому, что действительно сильно выросла, а потому, что последние шесть месяцев легли на бабушку тяжким грузом.

Когда Майка увидела ее постаревшую спину, которая еще год назад была прямее, ровнее, ее охватили нежность и благодарность за то, что бабушка с ней рядом, что она жива и любит ее безусловной любовью. Майка подошла к ней и обняла эту слабую спину, дороже которой у нее теперь ничего не было во всем мире.

– Что делаешь?

– Да вот намываю, смотри, сколько накипи.

– Помочь тебе?

– Нет, детка, давай кашу для желудка? И чай из горных трав с земляничным вареньем? У меня еще творожник в мультиварке и красная рыба со вчера. Хочешь, бутерброд сделаю?

– Спасибо огромное, буду, – ответила Майка. Она уже знала, что раз бабушка наготовила кучу всего с самого утра, значит, волновалась, очень волновалась и пыталась предпринять всяческие рекреационные меры, чтобы Майке стало лучше. – Ой, стой, нет, можно чуть позже? Там у меня Костя висит в зуме.

– Да, Май, только обожди секундочку, спросить хочу. – Бабушка выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к Майке. – Ты как себя чувствуешь? Получше? Я вчера у Клавдии Матвеевны была, не стала уж будить тебя, когда вернулась, но ты целый день спала, детка, ты вчера снова в Макдоналдс ходила? У тебя был приступ?

– Н-нет, не волнуйся, вчера было другое… как объяснить? Я рано встала, поехала на теннис, была… так скажем, тренировка, а потом мы с Агатой еще в кафе часа три сидели, разговаривали долго, и разговор был тяжелый, но мне кажется, спать хотелось не поэтому. – Майка на секундочку остановилась, раздумывая, следует ли ей лишний раз волновать бабушку и обо всем рассказывать. – Мне кажется, мы на корте попали под действие одной из аномалий – вот этих, про которые все говорят. Это ужас что, бабуль, я думаю, что нам с тобой нужно начать заказывать продукты онлайн и больше не выходить никуда. – Майка натянула на себя носки, включила электрический чайник и вытащила из буфета чистую чашку. – На корте были вороны и они, типа, заморозили весь наш мир на какое-то время, ты прикинь? Глебас, и Борька, и Кошка, и блондинка – все, все застыли, как истуканы, это было очень страшно. А хуже всего то, что мне и самой хотелось застыть, понимаешь? Погрузиться в воспоминания, никогда не возвращаться в реальность.

– Что за воспоминания? – тихо спросила бабушка, и Майка вскинула на нее глаза. Ей казалось, что та страшно испугается и будет убеждать ее больше не ездить на теннис, но бабушке было интересно и важно совсем другое, и новая волна любви и благодарности поднялась в Майкиной душе.

– Воспоминания о папе с мамой, – тихо ответила она, делая колоссальное усилие, чтобы голос звучал нормально и не дрожал. – Но на самом деле мы с рыжей просто отлично справились. Она мне очень помогла. А я ей. Такое ощущение, что на нее эта штука вообще не подействовала.

– Как тебе с ней, комфортно? Честно говоря, странно, что вы подружились, я думала, она тебе не нравится совсем.

– Я тоже так думала, бабуль, но сейчас все такое странное, сама не пойму. Она очень помогла мне вчера. Понимаешь… – Майка запнулась, решая, стоит ли говорить и об этом тоже, но слова уже полились ручейком, и ей было не остановиться. – У меня совсем не осталось сил, прости, бабуль, ты это все выслушивать не заслуживаешь, но иногда мне бывает так больно, что я просто хочу, чтобы все закончилось, и вчера был повод, понимаешь, был повод сдаться… Я просто иногда хочу, чтобы все закончилось… Но Агата – она вытащила меня оттуда, когда я тоже как бы окоченела от всех этих воспоминаний… когда уже не хотела возвращаться.

По бабушкиному лицу было видно, что слова Майки произвели на нее сильное впечатление.

– Со временем станет чуточку легче, – проговорила она с таким выражением глаз, будто сама во всем была виновата. – Иди сюда, Волчок, иди обниму, нужно верить, что обязательно станет чуточку легче, детка, не совсем легко, но чуточку легче. Просто прямо сейчас нужно еще потерпеть, продержаться.

– Как ты так хорошо держишься, ба? Как ты так хорошо справляешься, ведь она… она твоя дочка?

– Иногда совсем не справляюсь, но у меня есть ты, мой лучик, я держусь ради тебя, у меня есть Ваня, видишь, он все-таки приезжает к нам, поддерживает нас с тобой и морально, и финансово. Это, конечно, не поможет тебе, Волчок, никто и никогда не сможет заговорить боль никакими словами, нету таких слов, которые принесли бы тебе облегчение, но можно я скажу, что думаю?

Она отстранилась от Майки, взяла ее за плечи и посмотрела в глаза. Майка подавленно кивнула.

– Иногда я думаю о том, что у меня было, как о чуде. У меня в жизни случилось настоящее чудо: я встретила твоего дедушку, Петра Васильича, мы так любили друг друга, из этой любви-глыбы у нас родились сын и дочь. А потом и у нашей дочери в жизни случилось чудо: она встретила Сашу и родила тебя. Ты сейчас не видишь этого, потому что тебе очень тяжело, но я это вижу и всегда помню: ты мое чудо, Волчок, ты чудо, ты добрая, сильная, настоящая красавица, я так горжусь тобой. Папа с мамой тоже гордились тобой, а я гордилась ими. У нас было так много любви, детка, а то, что кое-кого из наших любимых больше нет с нами рядом, еще не означает, что любовь закончилась.

– Да, наверное… Просто… жить без них… очень тяжело. – Майка хлюпнула носом, вытерла глаза и вгляделась в окно, чтобы скрыть свои слезы. Бабушка всегда была к ней добра, но еще никогда не говорила так ласково и мягко. Видимо, Майка совсем расклеилась. – Ты видишь, что за ужас творится на улице?

– Да уж… – Бабушка кивнула. – Ты сегодня ведь никуда не пойдешь, надеюсь, в такой песчаный буран?

– Если он не закончится, мне понадобится верблюд, чтобы куда-нибудь выйти. – Майка пожала плечами, подошла к закипевшему чайнику и налила себе чая. – А у меня его пока нет.

– Возьми лимон! И зови Костика на творожник.

– Спасибо, ба! Позову, а то он прямо как-то сильно похудел на вольных хлебах.

Глава 8. Анализ данных

Костя отпил черный кофе из огромной белой чашки с застарелыми подтеками и, почесывая заросший подбородок, продолжил:

– Нет, смотрите, это все же как раз-таки триада. Тут есть информация по каждому телу, читать?

Агата кивнула, и вместе с ней в сторону наклонилась ее виртуальная кошачья маска, которую она поставила себе, вдохновившись Майкиным леопардом.

– Может, у тебя там найдется что-то про ворон и всякие другие аномалии?

– Было что-то… Так, а, вот! «Анализ данных, пришедших в последующие две недели из крупнейших космических агентств мира, показал, что триада очень похожа на Луну по своему составу и внешнему виду. Как и центр Луны, центр каждой из трех планет находится на расстоянии в 384 467 км от центра Земли, их средняя орбитальная скорость составляет примерно 1200 км в секунду, а в реголите Уробороса содержится довольно много кислорода в составе диоксида кремния.

На международном форуме, который был организован Роскосмосом, NASA и UNOOSA, швейцарский астрофизик Герберт Лум сделал заявление о том, что Уроборос похож на Луну во всем, кроме своего воздействия на Землю. По словам Лума, по истечении восьми месяцев наблюдений за Уроборосом он и его команда отметили такие природные метаморфозы на нашей планете, которые было бы сложно объяснить таянием ледников. На настойчивый вопрос о природе метаморфоз астрофизик предпочел не давать прямого ответа и лишь под сильным давлением репортеров заметил, что приборы на его научной станции в Тихом океане зафиксировали искажение магнитных полей вокруг Земли, которое не просматривалось до появления трех лун Уробороса. Лум добавил, что эти поля могут вызывать не наблюдаемые ранее на нашей планете явления. Прокомментировать, какие конкретно явления он имеет в виду, астрофизик категорически отказался. Слова Лума стали обретать смысл лишь через несколько месяцев после доклада, когда на месте биозаподведника Вади Муджиб, расположенного в южной части долины реки Иордан, без видимых признаков землетрясения появилась идеально круглая чаша озера радиусом в 50 миль и с конусовидным дном, уходящим на 12 миль вглубь. Подводная флора и фауна озера, к изумлению ученых, уводила на миллионы лет назад в верхнетриасовую эпоху.

В конце того же года новые аномалии стали появляться на все большей территории планеты: выпадение снега в Центральной Африканской Республике, появление тропических пляжей на западных берегах Канады и свидетельства очевидцев из Латинской Америки, Северной Америки и России о птичьих стаях, часто появляющихся в местах аномалий. На территории Китая, Индии, Израиля, России, Северной Америки, Европы и Афганистана также были отмечены пространственно-временны́е сбои, изменение ландшафта и массовое исчезновение людей.

К началу следующего года динамика изменения ландшафта флуктуировала, то увеличиваясь, то уменьшаясь по непонятным причинам, однако количество пропадающих без вести людей уверенно продолжало расти: в США, предположительно вследствие аномалий, пропали 13 тысяч человек. В России за тот же период – 10 тысяч человек, из которых в Москве – около 5 тысяч, в Санкт-Петербурге – 3 тысячи, в Новосибирске – 1342 человека…»

– Стой, подожди! – Подушечками пальцев Майка дотронулась до своих потяжелевших век, и Костя остановился. – Господи, это сколько же горя? Ты не говорил мне раньше, что пропало столько людей. И ты все равно взялся за меня?

– Скажем так, мы очень интересовались аномалиями и внимательно относились к каждой зацепке. – Костя нахмурился. – Но, если честно, дело даже не в этом. Во-первых, Ваня – мой лучший друг. А, во-вторых, когда я увидел твое лицо тогда… ты… ты бы видела свое лицо.

– Так, one sec, ребят. – Агата включила микрофон. – Кость, там ведь что-то было про ворон, да? Что они, типа, появляются в местах аномалий? Значит, то, что мы видели, в принципе, видел и кто-то кроме нас, правильно?

– Там было просто про птиц.

– Окей, ну а можно уточнить про ворон у того, кто писал отчет? Ты можешь с ним поговорить? Что он про это знает?

– Поговорить не выйдет, – недовольно сказал Костя и отвел глаза в сторону от камеры. – Ты же в курсе или нет, Агат, что я достал этот отчет фактически нелегально? У меня остались свои контакты в ФСБ, но с автором я поговорить не смогу.

– Почему тебя, кстати, уволили? – спросила Агата, подозрительно сощурив глаза, и Майка поежилась. – Что там у тебя случилось? Почему так не вовремя?

– А ты не знаешь? – Костя вскинул брови. – Она не знает, Май?

– Слушайте, кажется, я поняла, почему мне приснился этот сон сегодня, – спешно вставила Майка, просто чтобы сменить тему. – После того что было на корте, я допускаю, что в мире, по крайней мере на каком-то уровне, существуют вещи, которые мы не понимаем до конца. Короче, если распутывать эту логическую ниточку дальше, то я допускаю, что видела этот сон из-за того, что блондинка кинула в меня своим волшебным мячом перед тренировкой. Я думаю, между нами теперь как бы образовалась связь, и я могу видеть какие-то фрагменты ее жизни. Думаю, что она этого не хотела, это получилось случайно. Но, короче, я хотела поговорить с вами о том, что нам надо найти Самбо, нам надо его найти. Я видела все ее глазами сегодня ночью, и она гналась за ним, он в опасности, она хотела причинить ему вред, и я должна удостовериться, что у него все в порядке.

– И как нам найти его, Май? – Костя задумчиво почесал лоб. – Во-первых, мы даже не знаем, существует ли он на самом деле. Прости, я понимаю, что сейчас все возможно, но все-таки ты видела его только во сне.

– Ты очень правильно говоришь, Костя, я тоже не хотела верить, потому что это ведь дает мне право надеяться, что, может быть, папа с мамой… что они… я хочу сказать… то, что было на корте, видела не только я. Так ведь, Агат, ты же сама меня убедила, что я ничего себе не напридумывала, так что это теперь мой моральный долг, можно сказать, – потянуть за эту ниточку. И я в любом случае попробую его найти. Кость, а ты, если считаешь, что это бред, можешь в стороне постоять.

– Май…

– Все в порядке. Я просто знаю, что он существует, и, боюсь, он в опасности.

– Май, даже если предположить, что он существует, я реально не знаю, как искать человека из снов, у нас в отделе были специалисты, но я теперь отрезан…

– Можно попробовать использовать вот это. – Майка нагнулась к своей теннисной сумке и достала из нее белоснежные часы Татьяны Олегович, наслаждаясь эффектом, который это простое действие произвело на друзей.

В неярком свете нового странного полудня часы, слегка вибрирующие от хаотичного движения красной стрелки, излучали легкое свечение и таинственно мерцали, притягивая взгляды людей с другой стороны экрана.

– Только я не знаю, как они работают, тут целых семь стрелок.

– Ты украла их у Татьяны Олегович? – ахнула Агата, приложив ладони к щекам. – Господи, но когда?

– Взяла на время, не украла, – поправила ее Майка. – Да вот как раз когда она не стала рассказывать мне полную версию легенды о фазане и охотнике и пошла чистить корт щеткой. Помнишь, как она всегда это делает? Ну что, Кость? Попробуем понять, как они работают? Чтобы Самбо найти?

Костя сложил руки на груди и мрачно посмотрел в экран.

– Не нравится мне, что ты взяла чужую вещь, не думаю, что твоя бабушка одобрила бы, но… – Он пожал плечами.

– Но?..

– Но в данных обстоятельствах это единственная зацепка, и, если честно, она меняет дело. Мы можем увидеться? Сегодня. Желательно сейчас. Я хочу посмотреть на эту штуку поближе.

– Да, конечно, только я боюсь выходить из дома.

– Тогда я заеду к тебе через час, идет?

– Давай, – быстро согласилась Майка, – бабушка как раз звала тебя на творожник.

– У-у-у, творожник! – Он потер ладони в радостном предвкушении. – Все, пошел собираться.

– Аккуратней там на улице! – сказала Майка, но он вряд ли услышал ее, потому что уже отключился. – Созвонимся тогда, да, Агат, когда он приедет?

Майка тоже приготовилась было отключиться, когда рыжая посмотрела на нее задумчивым взглядом. Похоже, она не желала прощаться вот так сразу.

– У этого чувака знакомое лицо, я его знаю?

Майка выдохнула. Приехали. Кажется, придется объясниться с ней сейчас, и, судя по всему, это будет нелегкое объяснение.

– Возможно, – пробормотала она неуверенно. – Возможно, ты его знаешь, да.

– Откуда, Май? – напористо и тревожно спросила Агата. – Почему его уволили из следственного комитета?

– Из ФСБ, не из следственного комитета.

– Так почему?

– Хорошо, ладно, хорошо… окей, сейчас объясню. Так, в общем, его уволили, потому что одна женщина обвинила его в том, что он… ну… что он… словом…

– Ну?.. Что он что?

– Что он вроде как принудил ее к близости… ну понимаешь?

– Он изнасиловал женщину? – ахнула Агата. – Господи, точно! Ну да! Конечно… это же тот самый Константин Абашидзе! Господи! А я думаю, откуда я его знаю… Ну, блин, клево, Май. И вы с бабушкой наняли его после всего, что он сделал?

– Технически, мы наняли его до…

– И тебя не смутили все эти твиты? Эта волна хейта зимой?

– Лично мне он не сделал ничего плохого, Агат.

– Он изнасиловал женщину, Май.

– Слушай, не хочу об этом говорить, мы с тобой там не стояли и свечку не держали все-таки. Кто знает, что там было?

Рыжая в смятении покачала головой.

– Та фотка в инсте[1]! У девушки лицо раздулось от синяков! Май, не говори мне, что ты не видела… Стоп, стоп, секунду. Сейчас даже не о том речь. Тебе после этого всего не страшно элементарно звать его к себе в квартиру?

– Я доверяю ему. – Майка упрямо поджала губы. – Мы с ним не раз встречались и в городе, и у меня дома, и у него. Все было хорошо. Нам нужно доверять друг другу, иначе в этом хаосе будет сложно выжить.

– Да, но он же маньячина махровый! Окей, окей, окей. Хорошо, хорошо. Стой! – Рыжая подняла ладони, как бы прося у Майки минуту на раздумья. Ее длинные аристократические пальцы были украшены золотыми колечками, на ногтях блеснул свежий красный шеллак. – Сейчас… Только один вопрос тогда: почему ты так ему доверяешь? – На ее губах сверкнула улыбка, недобрая, сардоническая – Агата, похоже, пришла к какому-то умозаключению. – Он что, тебе нравится? Ну? Я же вижу. Давай признавайся. Он тебе нравится? Я понимаю, господи, Май, да я понимаю все. У него такое тело – это же просто произведение искусства, даже в зуме видно было, Май. И эта его брутальная небритость, да? Но, самое-то главное, конечно, это глаза, зеркало души. У него такие грустные голубые глаза…

Майка вспыхнула:

– Ну хватит! Пойми, я скорее не доверяю той девушке, я очень сомневаюсь, что все было именно так, как она говорит, Агат. Очень не уверена в ее психическом здоровье, в ее уровне интеллекта. Зато я вижу, что у нее, типа, миллион подписчиков в инсте[2] теперь и появилась реклама всяких там бьюти-продуктов, и, вообще, она цветет и пахнет, а вот Костя перебивается с воды на хлеб…

– С воды на хлеб? – недоверчиво переспросила Агата. – Бывший работник Следственного комитета? Прямо-таки с воды на хлеб?

– Не Следственного комитета, а ФСБ! Блин, Агат, я же уже сто раз говорила! Плюс его все-таки уволили, он же больше не их сотрудник, он на сбережения живет.

– То, что он сейчас бедствует – в чем я сильно сомневаюсь, кстати, еще не делает его святым… Может, он, наоборот, заслуживает этого всего после того, что совершил. И кстати, что это ты так завелась?

– Да я и не говорю, что он святой! Господи, Агат, мы же с тобой не маленькие уже, жизнь в черно-белую коробочку не положишь, так? Ну кто из нас святой? Костя просто помог нам. Сразу после исчезновения мамы с папой мы были в таком состоянии, сложно описать… Я не могла сидеть на месте, не могла есть, не могла спать, мне все время нужно было что-то делать, куда-то идти, бежать, что-то слушать, читать, занимать как-то голову и сердце, чтобы отвлечься от страшной боли, – и все равно не получалось, ничего не получалось, все, что так хорошо, отлично помогало раньше, не работало, не могло отвлечь от мысли, что папы и мамы нет, что я больше никогда их не увижу, от такого ничем не отвлечься, Агат. Я смотрела на буквы, но в слова они не складывались, я пыталась печатать сообщения, но забыла как. А в тот момент, когда ты ничего не можешь, когда ты как будто в параличе, важнее всего быть эффективным, важно что-то делать, важно не упустить время. Мне все казалось, что каждая секунда имеет огромное значение. Обратились в «ЛизаАлерт», там добрые люди, но по результатам – ноль, ничего. Обратились в полицию – там завели разыскное дело, но в течение месяца тоже никаких зацепок; ты знаешь, что это был за месяц? Это был ад. Тогда, наконец, мы все трое взяли бумажки и пошли в ФСБ. Потому что Ваня, брат моей мамы – он с нами был, конечно, – сказал, что у него там вроде как связи, что там вроде как следователем работает его старый товарищ по «Вымпелу». А ты знаешь, какие они в «Вымпеле»? Это семья.

– Это был Костя?

– Это был Костя. Он как следователь занимался исчезновениями людей при нестандартных обстоятельствах и оказался первым человеком за месяц, который поверил в нашу дикую версию с Уроборосом, потому что уже сталкивался с исчезновениями такого рода, и в итоге взял нас и наше дело, выворачивался наизнанку, чтобы просто помочь нам, выбить ресурсы, людей для поиска. Да он до сих пор, видишь, ищет папу с мамой, совершенно бесплатно, на энтузиазме, когда все уже сдались, хотя его уже уволили, поэтому я ему и доверяю, а ты говоришь… Плюс ты и сама знаешь всю эту новую политику морально-нравственной чистки органов. Я люблю нашего мэра, он многое перенес, конечно, я сама стояла на кубах в мэрскую кампанию, но согласись, он страшный радикал и максималист, а я все-таки считаю, что некоторые вещи не должны решаться так кардинально. Надо было сначала разобраться в деталях все-таки, а Костю просто сразу взяли и поперли из органов, как делали в старой России, мол, замарал честь мундира. Понимаешь?.. Ты слушаешь меня?

Агата так сразу и не нашлась, что ответить на эту длинную эмоциональную тираду. Из-под кошачьей виртуальной маски она с минуту внимательно смотрела в экран своими голубыми глазами, и Майке казалось, что она слышит, как работает мысль рыжей, как та анализирует ситуацию, взвешивает все «за» и «против» и решает, что делать дальше.

– Так, ну, окей, – сказала она наконец. – Я думаю, ты действительно сейчас не можешь мыслить трезво. Но в любом случае оставлять тебя и твою бабушку наедине с этим насильником я не собираюсь. Выезжаю, через час буду.

– Аккуратней там на улице, – крикнула Майка, как и Косте за пять минут до этого, но, как и Костя, Агата ее не услышала, потому что уже захлопнула крышку своего ноутбука.

Глава 9. Где сидит фазан

Они сидели на просторной кухне в напряженной тишине и ели бабушкин творожник. Под столом лежал белый лабрадор Кости Аркан и аккуратно отмахивался тяжелой лапой от разомлевшей беременной Груши – будто понимал, что с ней сейчас нельзя грубо. Груша пользовалась этой лояльностью и ласково грызла его ухо.

Рядом с животными под столом стояла тарелка с гречкой и валялись кружочки сырой морковки, которую Костя вечно носил с собой и которую теперь Майка задевала голой пяткой и еще сильнее развозила по полу.

– Ты сказала ей? – мрачно спросил Костя, кивнув в сторону Агаты, отправил в рот большой кусок творожника и запил его сладким чаем с горными травами.

– У меня есть имя. – Агата подняла брови. – Да, Майка мне все про тебя рассказала. И да, ты мне не очень нравишься.

Он посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом, отправил в рот еще один кусок творожника, но ничего не ответил.

– Блин, ну ребят, ну, может, хватит, пожалуйста! – Майка устало потерла виски и вздохнула. – Агат, мы как-то можем сейчас очень быстро перепрыгнуть через стадию активной ненависти друг к другу и перейти к отвратительно скучной любви и взаимовыручке, пожалуйста-пожалуйста? Чтобы просто начать уже разбираться, как часы работают. Я правда хочу поскорее найти его. Что, если блондинка с ним что-то сделала?

– Почему ты так волнуешься за него? – спросил Костя. – Не сахарный, не развалится твой Самбо.

Майка разозлилась. Ни Костя, ни Агата не понимали, а сама она не знала, какими словами можно объяснить, что внутри нее постоянно жила боль – почти физическая, мешающая дышать, напоминающая паразита, шевелящего лапками, – которая, когда сил становилось совсем мало, переливалась через край и начинала душить ее приступами панических атак, и что, может быть, только с Самбо в метро впервые после исчезновения родителей она наконец, пусть и на несколько минут, но забыла об этой боли, об этой вселенской покинутости, потому что было что-то магическое в том, как татуированный смотрел на нее и что говорил. Он словно вытащил ее из нее самой, и ей казалось теперь, что если бы только она успела рассказать ему все, он бы понял ее, потому что сам прошел через что-то подобное и стал достаточно сильным. Если бы только она успела рассказать ему обо всех муках, которые ей довелось пережить. Но она не успела, и теперь боль разгоралась внутри нее с новой силой от одной мысли о том, что его может больше не быть на этой планете, в этом слое реальности, так же, как и родителей, потому что блондинка убила его.

– Ты лучше всех знаешь, как мне важна каждая ниточка, каждая зацепка, – тихо сказала Майка, глядя в стол, но на самом деле обращаясь к Косте. – Он, может быть, знает, где мои родители, а сегодня ночью она гнала его по городу, как… не знаю кого! Конечно же, в моих интересах, чтобы он не развалился… то есть, я имею в виду, чтобы он как можно дольше… чтобы он в живых остался, у него же ценная информация.

– Только поэтому ты, конечно, так печешься о нем, – проговорил Костя, – у него же ценная информация.

– Так! – Майка встала из-за стола. – Я не хочу это все обсуждать, я за часами, а когда вернусь, вы оба сделаете вид, что хоть немного нравитесь друг другу, окей? Ради общего дела. Ба, остаешься за главную.

В знак согласия бабушка подняла руки и тоже встала из-за стола.

– Я просто буду мыть кастрюли, если никто не против, ладно? Буду просто кастрюли мыть. Может, узнаю, кто такой Самбо.

Майка вошла в свою комнату и с облегчением захлопнула за собой дверь. Мир с его оглушающими потоками голосов, чувств и мыслей теперь остался где-то за ее спиной и почти не мешал думать. Было только это высокое окно, которое маячило перед ее глазами, как огромная картина. За окном сильный ветер поднимал песок, и Майка вгляделась в городские крыши, в мутноватую даль, как бы пытаясь одним сердцем угадать, где сейчас может быть Самбо. Дышать становилось все тяжелее – и из-за увеличивающейся концентрации песка в воздухе, и из-за приближающейся паники. Как бы отвлечься, как бы срочно подумать о чем-то другом?.. Еще чуть-чуть, и она захочет забиться под одеяло и никогда, никогда не выходить из комнаты.

Майка выдохнула, нагнулась к спортивной сумке, достала из потаенного карманчика часы, продела в них свое запястье, помассировала подушечками пальцев виски, потому что голова разламывалась на части, и вернулась на кухню.

Ледяное молчание, повисшее между Костей и Агатой, можно было резать ножом. Но несмотря на свое состояние и это молчание, Майка не смогла не залюбоваться этой строптивой парочкой.

Они оба были ослепительно красивы – хотя их красота была совершенно разной – и, что самое главное, похоже, даже и не подозревали об этом. Демонически женственная, рыжеволосая Агата с ее мечтательно-лукавыми глазами домашней, но неодомашненной кошки, и двадцатисемилетний Костя, высокий и атлетичный, как баскетболист, но все же сохранивший во всех движениях что-то такое том-сойеровское, мальчишеское.

Майка выдохнула. Это были два самых привлекательных человека, которых ей только доводилось видеть на своей кухне и которые, по-видимому, и не знали о том, какое впечатление производят на окружающих. Вот почему некоторым все, а другим ничего?

Она подсела к ним за стол, мысленно похвалив бабушку, которая, как и обещала, активно гремела посудой и напевала себе что-то под нос, чтобы нарушить гнетущую тишину.

– Слушайте, если бы мы были на корпоративе, я бы предложила сыграть в игру на тимбилдинг, но у нас мало времени, поэтому вот. – Майка запустила часы по поверхности стола, но вышло неаккуратно, и, чтобы спасти часы от падения на пол, Агате пришлось сделать красивый молниеносный выпад.

– Ты что творишь, Май? Это же, типа, артефакт суперважнецкий. Как в видеоиграх!

Майка подняла на нее глаза. Голова болела все сильнее, и из-за мигрени и надвигающейся панической атаки даже смотреть по сторонам становилось все сложнее. Но от мысли о теннисе все же стало немного лучше: движение Агаты напомнило об их соперничестве на корте, о прошедшем лете, об университетской теннисной сборной, о мечте получить разряд, и, хотя все это сейчас показалось чем-то далеким, совершенно нереальным, при мысли о распушенном зеленом мяче, мягко опускающемся на центр ракетки, дышать стало чуточку легче.

– Я устала, – сказала Майка. – Агат, прости, не хотела кидать… не знаю, просто я нервничаю, и я правда хочу, чтобы вы подружились, потому что у меня нет сил на это все, понимаете? – Она неопределенно повела рукой. – Я просто хочу удостовериться, что с Самбо все хорошо.

– А что, кстати, идея неплохая, с этим, как он там называется, тимбилдингом, – сказала бабушка, и все одновременно к ней обернулись, словно впервые вспомнив, что она тоже на кухне.

Бабушка обеспокоенно смотрела на Майку и, будто оценивая сложившуюся на кухне ситуацию и думая вслух, говорила:

– Ненадолго забыть про все свои горести, проблемы, поиграть, расслабиться, влюбиться, поцеловать красивую девушку или красивого парня, не буду показывать пальцем какого, сходить на пару-тройку свиданий, сбросить с плеч весь этот груз – не заставляйте меня говорить банальности – что может быть лучше? Кость, я не помню, когда ты смеялся в последний раз. Не оставляйте эту мысль с игрой, ну серьезно, да хоть в карты! А я устала, ухожу смотреть телевизор. Все, дорогие мои. Очень надеюсь, что если вы узнаете, куда и на что показывают часы, вы мне расскажете, да?

– Дай посмотреть! – Костя потянулся к часам в руках Агаты. – Спасибо за творожник, Ольга Пална, кладезь мудрости вы наша. Конечно, все расскажем, вы не волнуйтесь, отдыхайте. И если будут поцелуи, все задокументируем во всех подробностях, да, Агат?

Агата только усмехнулась и покачала головой, но Майке показалось, что та слегка покраснела.

– Мне кажется или они подсвечиваются? – спросила она, желая поскорее что-нибудь спросить, чтобы не смущать Агату и сменить тему.

– Подсвечиваются, не кажется. – Костя взял часы из рук рыжей и внимательно вгляделся в символы на циферблате. – Ну-ка, Майка, закрой шторы.

– Закрой шторы, пожалуйста, – поправила его Агата, и Майка спросила себя: когда это и с чего вдруг рыжую стали волновать хорошие манеры?

Она подошла к окну, задернула шторы, и кухня погрузилась в полумрак, который озаряло только легкое свечение циферблата.

– Вибрирует. – Костя поднес часы к уху. – Такое ощущение, что внутри не часовой механизм, а человеческое сердце, вот послушайте.

Он положил часы на открытую Майкину ладонь, и она поняла, о чем он говорит. Часы хранили тепло его руки и с каждым новым движением красной стрелки слегка дрожали, как живые.

– Стойте, вы видите?.. – Майка зажмурилась, потому что блик яркого белого света словно разрезал ее глазное яблоко пополам и, махнув хвостом, ушел резкой болью в висок. – Смотрите! – Собравшись с духом, она выдохнула, еще раз более внимательно вгляделась в разноцветные стрелки, повернула часы немножко под другим углом, и свет, мерцающий в циферблате, снова ударил ей в глаза, преломился и тихонько погас. Сердцевинка часов едва заметно перемигнула неяркими цветами радуги. – Смотрите! – И буквально на долю секунды Майке показалось, что из часов на нее взглянул самый настоящий ультрамариновый прозрачный павлиний глаз. – Вы видели?

– Что? – Агата положила подбородок на Майкино обгоревшее плечо, и халат немного съехал вниз. – Где?

– Ну-ка, дай мне их еще раз. – Костя потянулся за часами.

– Дай, пожалуйста, – поправила его Агата.

Майка отдала часы Косте и устало опустила лицо себе на ладони. Она пыталась собраться с мыслями. Показалось или нет? Друзья уже и без того считали ее достаточно сумасшедшей из-за всех этих ее снов о Самбо, не хватало еще масла в огонь подливать.

– Май, – позвала рыжая, – что там? Мы сейчас в таком состоянии, что всему поверим. И не будем смеяться. Ничего такого, да, Костя?

Костя согласился, пожав плечами.

– Павлиний глаз! Мне показалось, из часов на меня взглянул павлин.

– Да ладно?.. – задумчиво пробормотала Агата. – Ничего себе! – Она взяла часы из рук Кости и поднесла поближе к глазам. – Ого, какие горячие! Мне кажется или они все-таки сломаны?

– Почему ты так решила? – Костя поднял брови.

– Просто ощущение. Мне кажется, красная стрелка не должна двигаться, какая-то она… нервная! Думаю, она вообще-то должна быть в покое, как все остальные стрелки.

– Ну или остальные стрелки должны двигаться, – сказал Костя.

– Интересно получается… – Агата посмотрела на него заинтригованным взглядом и положила разогретую часами ладонь на прохладную поверхность старого кухонного стола. – Семь стрелок, семь цветов радуги, все прямо как в считалке.

– Ну хорошо… – Майка напряженно потерла разгоряченный лоб и откинула с глаз выбившуюся светлую прядку. – Хорошо, семь разноцветных стрелок, семь цветов радуги, считалка эта знаменитая… «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». NE, E, SE и другие буквы по окантовке циферблата означают стороны света, это понятно. Может, часы указывают на место, где сидит фазан? А, кстати, это тогда что такое, не пойму? – Она указала на цифры, располагающиеся по краям часов.

– Это как раз ничего, просто лимб. – Костя повернул прозрачную крышку часов со шкалой. – Обычное дело. Смотрите, вот мы выставили азимут на 246 по лимбу и на 25 градусов по внутренней шкале.

– И? – спросила Агата.

– И в обычном компасе намагниченная стрелка всегда стремится занять положение «север – юг». Думаю, здесь то же самое: по этому компасу тоже можно выставлять азимут и ориентир и выходить в нужном направлении. Выключена, кстати, у вас микроволновка, Май?

– Выключена. А что?

– Надо, чтобы все электромагнитные приборы были выключены, они могут влиять на стрелки.

– Значит, все шесть стрелок указывают на север? – спросила Агата.

– Давайте посмотрим, я же ведь теперь всегда компас с собой ношу, на всякий случай.

Костя достал из кармана старенький компас с инициалами на оборотной стороне и очень аккуратно положил его рядом с часами, повернув так, чтобы красная стрелка смотрела на синюю буковку N. Север оказался в той же стороне, куда указывали и все шесть разноцветных стрелок на таинственных часах блондинки.

На кухне ненадолго повисла пауза. Наконец Костя выдохнул и задумчиво почесал заросшую щеку.

– Так, ну что, на самом деле у меня есть парочка теорий относительно того, что это, но, пока я не уверен, озвучивать их не рискну – особенно при тебе, Агат.

Рыжая возмущенно открыла и закрыла рот, обнажив ряд белоснежных влажных зубов. Это казалось почти забавным. Потому что ей снова было нечего сказать.

– Не потому что я тебе не нравлюсь, если ты хотела спросить почему. Просто я знаю это исключительно потому, что служил в «Вымпеле», а значит, не положено это знать ни тебе, ни Майке.

Майка перевела взгляд с Кости на Агату, потом с Агаты на Костю. Что происходит? Костя был странный. «Просто я знаю это исключительно потому, что служил в ”Вымпеле“». Он что, выпендривался перед рыжей?

– Можете, кстати, еще по своим компасам в телефонах свериться. Думаю, будет все то же самое. Кажется, в данных обстоятельствах и при данных условиях эта штука работает как обыкновенный компас, но…

– Но что же это за волшебные обстоятельства, в которых семь стрелок начинают вести себя как-то иначе? – перебила Агата, откровенно радуясь тому, что удалось, наконец, ему возразить. И вдруг добавила: – Майка, а помнишь, как они таращились на свои часы? Глебас, Борька, Кошка, блондинка? Когда на корт вороны прилетели? Может, то и были необычные обстоятельства? То есть, может быть, существует некий набор условий, при которых…

Рыжая хотела было что-то добавить, но раздался телефонный звонок, и Агата замолчала. Они с Костей машинально обернулись в сторону Майки.

Майка не сразу сообразила, что звонят ей, так как задумалась над словами рыжей, но когда в кармане снова зажужжало, резко дернулась и полезла за телефоном. Посмотрев на экран, подняла глаза на Костю с Агатой, а потом положила телефон на стол экраном вверх, чтобы показать, кто звонил. Лицо у нее было бледнее, чем обычно. Звонила блондинка.

– Май, – проговорил Костя, беря Майку за руку. – Смотри на меня, смотри на меня.

Его теплая рука с серебристыми наручными часами на запястье была густо покрыта золотистыми волосками, и этот контраст серебряного и золотого показался ей каким-то книжным, полукиношным.

– Все будет хорошо.

Майка сделала выдох, стараясь дышать неглубоко, как учил врач при признаках приближающейся панической атаки. На какую-то долю секунды ей больше всего на свете захотелось расслабиться и переложить весь груз ответственности на этого человека в грязной белой футболке и старой джинсовой куртке, потому что он был сильным, как зверь, и если бы захотел, то легко мог скрутить в клубок не только ее тело, разваливающееся на куски, но и что там, тело блондинки, Глебаса, Борьки и даже, наверное, самого Самбо.

– Я не могу говорить, – прошептала она. – Мне сейчас будет плохо.

– Я знаю, я сам поговорю с ней. Тебе надо только разрешить мне.

Майка посмотрела на свои ладони, безвольно лежащие в его теплых руках. Смешно. Такой взрослый, почти в два раза старше, почти в два раза выше, такой сильный, в тысячу раз сильнее, а спрашивает разрешения. С самого начала он встал на их с бабушкой сторону и относился к ним бережно, как относился бы великан к любимым котятам. Кто знает, может быть, Агата права и она что-то чувствовала к Косте, который так бескорыстно помогал им уже почти целых полгода и всегда оказывался рядом именно в те моменты, когда был нужен, – в такие моменты, как сейчас, когда ей необходима его жизненная сила, которой у нее самой не осталось, а у него было хоть отбавляй.

– Ты уверен, что это безопасно?

– Конечно, не уверен, – сказала Агата, перехватив недовольный Костин взгляд, – но он прав, Май, нам в любом случае надо с ней поговорить, она может вывести нас на Самбо, а Самбо, ты сама говорила, на твоих папу с мамой…

Майка сглотнула накопившуюся слюну. Паническая атака, собиравшаяся все это время где-то в районе шейных позвонков и солнечного сплетения, наконец нашла выход и вбросила в кровь порцию адреналина. Ее коленки и руки тряслись мелкой дрожью, и она позволила страху взять в плен все ее тело: голова кружилась, в желудке собралась какая-то странная слизь. Майке было страшно, что сейчас ее вырвет прямо на глазах у друзей.

– Май? – Агата положила ладонь ей на плечо. – Всего минуточку, потерпи минуточку, а потом все кончится.

– Я… я не знаю. – Майка машинально огляделась по сторонам в поисках фенибута и корвалола.

Корвалол стоял за дверцами шкафчика, и до него было два длинных шага. Слишком далеко. Чтобы его достать и объяснить друзьям, зачем она пьет старческий, немодный корвалол, нужно затратить миллионы джоулей энергии, а самое главное, ей было стыдно пить его у них на глазах. Но рыжая права: все скоро закончится, и если Господь Бог смилостивится над ней, они что-то узнают про папу и маму, и она наконец потеряет сознание, отключится от этой вот всей невыносимости хоть на минутку или две, а пока выбора нет.

Чувствуя, как ее слегка потряхивает от возбуждения, она нажала сначала на зеленую трубку на экране телефона, потом на значок громкой связи, и в кухне раздался голос блондинки:

– Привет, народ. Майя, Агата! Ну как? Отошли от вчерашнего? Ух ты, а что это у нас тут за новое лицо?

Майка подняла на Агату удивленные, потемневшие от страха глаза, но рыжая, качнув головой, одним взглядом попросила ее не задавать вопросов и только скрестила на груди напряженные руки.

– Добрый вечер, вы на громкой связи. Меня зовут Константин Абашидзе, я бывший майор ФСБ, помогаю Майе и ее семье в поисках родителей. Она позвала меня, чтобы я посмотрел на ваши часы. Как вы узнали, что я тут?

– А, – тихо и как-то многозначительно проговорила блондинка и помолчала, так что тишина, повисшая в кухне, казалось, начала потрескивать от напряжения. – Что ж, добрый вечер, Константин Абашидзе, приятно познакомиться, я Татьяна Олегович. Кстати, это не совсем часы, это называется «иллюминатор». И правильней будет сказать, что этот иллюминатор был моим. После того как он побыл на Майкиной руке, он, к сожалению, уже не мой, мне понадобится новый.

– Иллюминатор? Не компас? На что он указывает?

– Он всегда указывает в направлении Семи миров, – очень спокойным голосом проговорила Татьяна Олегович, и Агата быстро достала свой телефон из кармана джинсов, нажала кнопку «Начать запись».

– Допустим, – кивнул Костя, и то, как легко он согласился, изумило Майку. На какую-то долю секунды у нее возникло ощущение, что он знает, о чем говорит блондинка. Костя посмотрел на рыжую. Та мягко положила свой телефон на стол и ответила ему подбадривающим взглядом, в котором он словно бы почерпнул уверенности. – И под Семью мирами вы понимаете…

На той стороне потрескивающей линии повисло недолгое молчание, а потом Татьяна Олегович сказала:

– Как много вопросов! По счастью, у меня есть ответы. Как думаете, вы могли бы завтра приехать к нам на чтения?

– К нам на чтения? – одними губами прошептала Агата. – К кому «к нам»? На какие чтения?

– По городу передвигаться сейчас опасно, – сказал Костя.

– Да, опасно, – миролюбиво согласилась блондинка. – Знаю. Но обстоятельства складываются таким образом, что безопаснее всего находиться рядом с нами. Девочки, вы знаете Юго-Западный лесопарк недалеко от главного корпуса? В том парке рядом с робозаводом еще находится заброшенная протестантская церковь. Знаете такую?

– Знаем, – машинально кивнула Майка, хотя про церковь рядом с робозаводом слышала в первый раз.

– Мы всем литературным клубом будем на чердаке читать легенду о фазане. Приезжайте к восьми, договорились? Думаю, к этому времени все как раз соберутся. Май, я сейчас отправлю тебе в телеграм точную геолокацию – на всякий пожарный. Но если вдруг на каком-то этапе у вас возникнут сомнения относительно того, куда идти, просто идите по неподвижным разноцветным стрелкам. Еще раз: по неподвижным стрелкам. И тогда, дай бог, все будет хорошо.

– Дай бог? – задумчиво проговорил Костя. – Вы верите в Бога?

Татьяна Олегович помолчала, но Майке показалось, что блондинка улыбается, – это было слабое ощущение в солнечном сплетении. Впервые за последние два дня тонкая нить психофизической связи между ней и Татьяной Олегович снова как бы набухла и задрожала, а затем бесследно растаяла, как мятный леденец на языке.

– Вера в Бога – признак здравомыслящего человека, Константин Абашидзе, бывший майор ФСБ, а я надеюсь, что я именно такой человек.

Глава 10. Мы

Она знала, что это глупо, глупо, очень глупо, но все равно ничего не могла с собой поделать и ежилась от страха. Неуютный мир накрыло песком, ветром и дождем, и в этот сумеречный час он приобрел мрачный волшебный оттенок – это был чужой, страшный и незнакомый мир.

Мимо подъезда, около которого она стояла, разбрызгивая мокрыми подошвами песок, пробежал какой-то длинный мужчина в светло-голубых джинсах. На руках у него плакал кудрявый ребенок, лицо которого было чем-то запачкано, скорее всего кровью, на бегу сложно было разобрать.

Мужчина прикрывал ребенку голову своей большой ладонью, стараясь укрыть от дождя, и на его ладони тоже виднелась кровь. За ними на высоте метров трех от земли летел дрон, держащий в своем железном клюве какой-то онлайн-заказ из аптеки.

Подтянув воротник старой кожаной куртки поближе к замерзшему носу, Майка медленно выдохнула и постаралась не думать о том, насколько сильно изменили мир вокруг сизые сумерки, наступившие раньше, чем обычно. Что случилось с этим ребенком? Скорее всего, он просто упал – с дерева или с лесенки на детской площадке, потому что какому нормальному человеку может прийти в голову причинить вред ребенку?

Проблема была только в том, что в окружающем мире осталось мало от того, что все привыкли считать нормальным.

В небе уже хорошо просматривались четыре Луны: одна на одной стороне небосвода и три – на другой. Майка взглянула на светящееся бабушкино окно на четвертом этаже. Остальные окна были темными или горели тускло, поэтому казалось, что бабушкино окно плавает в темноте, словно путеводная звезда. Были ли виноваты четыре Луны в том, что теперь все чаще, будто из разлома между двумя реальностями, в городе фонило таким неуютом?

Майка перевела взгляд на свое запястье, нагретое динамично подрагивающим иллюминатором: он был большеват и слегка болтался на руке, так что ей постоянно приходилось поворачивать циферблат к себе. Вот и сейчас она задумчиво провернула иллюминатор вокруг своей руки и вгляделась в черные, один в другом, круги, разноцветные стрелки, ярко подсвеченную сердцевинку.

Расплывчатый овал света живо контрастировал с серыми, предштормовыми сумерками и, должно быть, привлекал к себе внимание, но снимать иллюминатор с руки Майке почему-то не хотелось. Она сама не понимала почему, просто было страшно потерять эту странную связь с чем-то таким живым и теплым, связь, которая как бы образовалась между ее собственным сердцем и механическим сердцем павлина. Порывистый ветер растрепал ее светлые длинные волосы; острый подбородок упрямо приподнялся, на худых скулах бледного лица проступили едва заметные пятна румянца. Если эти «часы» в итоге не приведут ее к Самбо, она все равно должна попробовать потянуть за эту ниточку. Должна.

При мысли о Самбо ее сердце пронзило чувство покинутости, и одновременно она ощутила волшебную иррациональную тягу к этому человеку. Как так вышло? Забавно. Забавно. Струны ее психики удивительно быстро и легко подстроились под его присутствие в этом мире, так что ей казалось: стоит лишь прикрыть глаза, и она почувствует, где он. Никогда ей не хотелось ничего так сильно, как увидеть его снова, услышать его голос, ощутить тепло ладони на своей щеке, позволить ему делать с ней все, что он хочет. Это была странная сладко-горькая ломка. Где ты? Что ты делаешь? И смогут ли меня привести к тебе эти сумасшедшие стрелки?

Майка дотронулась до нагретого циферблата, его сердцевинка билась с такой же ритмичностью, как и ее собственное сердце, – словно два механизма синхронизировались. Интересно, как там дела у Кости с Агатой, и получается ли у них продвигаться к ее дому?

Она оглядела дорогу перед своим подъездом, но дорога была пуста, и Майка снова опустила голову к иллюминатору на запястье, когда ее охватило предчувствие перемен.

Сейчас что-то будет: едва она вышла из дома, стрелки иллюминатора, указывающие обычно только на север, чуточку сдвинулись на запад, или ей показалось?

Сильный порыв ветра задул за воротник, по гребням позвоночника пробежал холодок, и в лицо плеснула россыпь дождя. Шурша резиной по влажному асфальту, рядом затормозил «эвок» Агаты.

Дверь со стороны переднего пассажирского кресла распахнулась с мягким звуком, и из машины выпрыгнул Костя. На нем был песочный камуфляж, карманы которого пузырились от всякой всячины, ботинки были грязными, лицо заросло, между бровями залегли глубокие складки. Отросшие волосы, обычно такого солнечного пшеничного оттенка, потемнели – видимо, он проспал, опаздывал и после душа небрежно зачесал их назад в самый последний момент.

Майка улыбнулась ему, когда он открывал заднюю дверь, и ей тут же стало неловко за свою улыбку – ласковую, добренькую, жалостливую, такую не подходящую для этого сильного человека. Судя по запаху, Костя пил все последние сутки.

– Эй! – Ее сердце кольнуло от боли. Захотелось обнять его, дотронуться ладонью до небритой щеки. Какую беду он запивал таким количеством алкоголя? В этом камуфляже и с опухшим лицом он был похож на солдата, который скорее вернулся с битвы, чем готовился к предстоящей.

– Хм? – Он поднял на нее глаза, посмотрел долгим, внимательным взглядом, понял, что она знает, что он пил, и смутился: отвел взгляд в сторону и кивнул на машину. – Ну, садись скорее, а то Аркан сейчас выскочит.

– Привет людям и зверям! – Майка прыгнула на заднее сиденье и тут же начала бороться с ласковой тушей, состоящей из мягкой белой шерсти, влажного черного носа и огромного доброго сердца. – Привет, Аркан! Ну привет, ну привет тебе, привет.

– Привет, Майка! – сказала рыжая, пожевывая мятную жвачку и сосредоточенно тыкая в широкий навигационный блок «эвока» ярко-красным ноготком. – Ща поедем, я только маршрут просмотрю еще раз, на всякий.

Костя захлопнул заднюю дверь за Майкой и сел на переднее кресло. Затем развернулся, загородив своими квадратными плечами Майке чуть ли не весь обзор, погладил лабрадора по теплой лохматой башке и засмеялся тому, насколько пес взволнован и взбудоражен:

– Рад тебя видеть.

– Я тоже рада, очень-очень рада, – залепетала Майка, теребя дружелюбную собачью морду, и ткнулась в лоб Аркана своим лбом. – Очень-очень-очень. А кто тут моя прелесть, а кто тут моя радость?

Тяжело дыша, высунув длинный розовый язык, пес лизнул Майкин замерзший нос, чтобы показать, что это он ее прелесть, что это он ее радость, и Майка засмеялась. На лице у нее осталась собачья слюна, она подняла голову и увидела прямо перед собой Костины голубые глаза. А может быть, рад ее видеть был не только белый лабрадор.

Плавающий кристаллик теплого света в глубине Костиных глаз как будто дрогнул, зажегся, смягчая выражение грустного, огрубевшего лица, и Майка вспыхнула.

– Есть салфетка? – спросила она, чтобы что-то сказать.

– Да, есть. – Он отвел глаза, потом снова посмотрел на нее, потом снова взглянул в сторону, достал пачку салфеток из кармана, кинул Майке на заднее кресло и, отвернувшись, погрузился в созерцание окружающего пейзажа. Теплый свет, окутавший Майку мгновением ранее, погас.

– Поехали, – велел Костя Агате, едва заметно поведя головой в сторону руля.

– Поехали, пожалуйста! – Рыжая раздраженно тряхнула волосами и резко опустила рычаг стояночного тормоза. – Я же не просто так тут стою, я маршрут выстраиваю.

– Поехали уже, – коротко повторил Костя, – долго на одном месте стоять опасно.

От очередной перепалки этих двоих у Майки слегка заныло в висках, а потом до нее дошел смысл сказанного Костей. Что он имел в виду и откуда ему знать, что сейчас опасно, а что нет?

Она вспомнила, как месяца три назад Ваня, мамин брат, рассказывал им с бабушкой про «Вымпел», про Костю, про странные места, в которые их отряд посылало правительство и про которые нельзя было рассказывать, но Ваня рассказывал, потому что напился в дым прямо у них на кухне; и это были какие-то жуткие, полные мистики истории, а потом – впервые в жизни Майка видела маминого брата в таком состоянии – он свалился на жесткий кухонный диван и спал, свернувшись калачиком, часов двенадцать подряд, а бабушка по телефону объясняла испуганной Ваниной супруге Юле, что произошло, – хотя на самом деле и сама толком не понимала.

А правда, что же с ними произошло? Что должно было случиться с этими мальчишками за полгода командировок, если даже такие красавцы и силачи, лучшие из лучших, ребячливые, веселые и задиристые, после возвращения тускнели и гасли, как старые огни?

Майка едва сдержалась, чтобы не спросить у Кости, что он видел и, главное, где, но, слава богу, Агата ее опередила:

– Как ты там, Май?

Майка вздрогнула, услышав свое имя, подняла глаза и только сейчас заметила, что рыжая одета точно в такой же песочный камуфляж, что и Костя.

– Там у тебя под сиденьем коробка с ботинками Caterpillar, они оранжевые такие. Посмотри, видишь? Надеюсь, размер угадала. Тридцать восьмой же?

– Я зря надеялась, да, что встреча пройдет спокойно? – Внутри у Майки все как-то сразу похолодело. – Мне показалось, что блондинка вроде бы не была настроена агрессивно по телефону?

– Ну мало ли что! Мы на всякий случай решили подготовиться и купили нам с тобой ботинки и такой же камуфляж, как у Кости, чтобы незаметно улепетывать. – Агата ловко повернула машину с Большой Семёновской на Семёновский Вал, и Майка взглянула на два затылка перед собой с каким-то новым тихим любопытством. – Там где-то еще для тебя новый рюкзак – не забудь перед выходом.

Мы?

Мы.

Это случайно оброненное «мы» отозвалось в ней эхом и прочертило в сердце борозду. Волна страшной покинутости, которая со времени исчезновения родителей теперь окатывала ее всякий раз, когда она оставалась за скобками, заставила ее прикрыть глаза и сделать глубокий вдох.

Ей стало холодно, она подняла воротник куртки, положила руку под пузо Аркана и попросила Агату включить кондиционер. Рыжая что-то ответила, в салоне стало теплее, и Майка, мельком взглянув на ее точеный тонкий профиль, перевела взгляд на дорогу, а потом снова на ее профиль.

Всегда такая аккуратная, Агата сегодня, видимо, не успела привести себя в порядок. Ее влажные медно-рыжие волосы разметались по плечам, словно она проспала, опаздывала и после душа небрежно зачесала их назад в самый последний момент.

Майка задержала дыхание. Сердце стукнуло и замерло.

Какая-то мысль закралась ей в голову, но она пока сама не понимала, что за мысль.

Когда это они с Костей успели подготовиться и почему без нее?

– Ты же помнишь, где находится робозавод? В парке одно болото! Я не знаю, можно ли всяким разным интернетам верить, но говорят, что по этим болотам до сих пор бродит недоделанный ИИ и фиг знает что еще. Нам это надо? Каблучком от них отбиваться не очень приятно, сама понимаешь, а в ботинках и камуфляже улепетывать легче.

– А можно уже сейчас начать улепетывать? – спросила Майка и неприязненно поежилась.

За окном медленно плыли дождливые пейзажи. Провода под длинными застывшими руками роботов на строительных площадках провисли и качались от порывов сильного ветра. Аллея тополей, пролегающая вдоль дороги, напоминала силуэты безмолвных волшебных гигантов, которые по какой-то странной причине затерялись в мире людей. Неоновые розово-голубые вывески ресторанчиков, магазинов и автомоек мигали в водной мути, лезли в глаза, раздражая сетчатку, заставляя отворачиваться, и превращались в огромное расплывчатое пятно.

Ругая ливень, Агата включила поворотник, и машина вылетела на Лефортовскую набережную. Майка невольно зацепилась взглядом за странный катер, раскачивающийся на якоре посреди штормящей Яузы. Казалось, еще один порыв ветра и его откинет к бетонному укреплению набережной.

Над катером сновали полицейские дроны с включенными прожекторами, а значит, там что-то произошло. «Господи, на катере-то что могло случиться? – подумала Майка, раздражаясь все больше и больше, ощущая, как тревога медленно приобретает вполне ощутимый привкус горечи на языке, – это ведь просто катер».

Она тайком от друзей достала из кармана фенибут и, запив таблетку из лежащей под Арканом бутылки с водой, перевела глаза на дорогу. Пес зевнул, когда она вернула бутылку ему под бок, моргнул влажными карими глазами и положил мокрый нос Майке на колени. От Аркана шло живительное тепло. Только его сердце, ритмично стучащее прямо под Майкиной ладонью, и успокаивало, отвлекало от мыслей о том, что же это за дивный новый мир раскинулся теперь за окнами их плавно движущегося черного «эвока».

Костя, как будто ему тоже передалась ее тревога, решил опустить стекло машины, выглянул наружу, посмотрел на темное небо, на катер, оставшийся позади, на пробку в отражении бокового зеркала и снова поднял стекло. За окнами «эвока» было неспокойно, мир был неспокоен.

Через открытое окно на Майку с Арканом набросился порыв ветра.

– На Ленинском я поведу.

– …Сказала бутылка водки в форме человека. – Агата скептически вздернула широкие брови. – Знаешь, я пока еще жить хочу.

Майка взглянула на Костин профиль и подумала, что лучше бы рыжей не подзуживать этого взвинченного пьяного солдата. Лицо Кости вмиг стало таким, словно он сейчас разнесет своим кулаком пол-«эвока».

– Стрелки двигаются, – быстро сказала Майка, просто чтобы что-то сказать, потому что Костя, судя по всему, был готов сорваться. Ее голос, словно инструмент, не подготовленный к тому, чтобы зазвучать именно в этот момент, был хриплым. – Гхм, ребят, стрелки на иллюминаторе.

– Что? – переспросила Агата, и машина, обычно идущая плавно, немного дернулась. Водитель, огибающий ее слева, прокричал за толстым стеклом что-то грубое. – Ты имеешь в виду стрелки иллюминатора двигаются? Двигаются? Прямо сейчас?

– Да. Последние сутки они всегда показывали на север. А теперь сдвинулись на запад, и еще сам иллюминатор… он как-то странно себя ведет, я помню, что ремешок был шире.

– Покажешь? – Костя повернулся к Майке.

Она послушно протянула ему свою руку, подумав, что его немного отпустило.

– Горячий какой; он всегда у тебя такой горячий?

Костя взял ее руку в свою, и Майка невольно засмотрелась на влажные темно-золотистые волосы Кости, который склонился над ее запястьем. На его опущенные ресницы и бледное лицо.

Похоже, фенибут, наконец, вступил в реакцию с ее центральной нервной системой, шаловливо пощекотал адренорецепторы и увеличил количество митохондрий в перифокальных областях, потому что ей стало чуточку все равно, куда они едут – куда, зачем и почему.

Она сосредоточилась на тепле, которого ей так не хватало. Было важно только то, что иллюминатор – теплый, и ладони у Кости – теплые, и черный холод, окутавший ее сердце в тот момент, когда она подумала, что два лучших друга исключили ее из своего маленького дуэта, отступил.

– Знаешь, что я думаю, давай лучше снимем эту штуку, а то еще обожжешься! – сказал Костя и, недолго думая, сам же и снял с нее часы и кинул на заднее сиденье. Майку охватило странное чувство: без павлиньего сердца на запястье ей стало холодно и одиноко. – Только убери их подальше от Аркана.

Она машинально кивнула, но на самом деле не поняла, в чем причина такого беспокойства: да, иллюминатор был теплый, но не горячий, да, он нагревался, но от него исходило живительное тепло.

Майка опустила взгляд на кисти своих рук – без Костиного прикосновения они лежали на коленях, словно чужие. Она обхватила одну руку другой, положила прохладные пальцы левой руки на правое запястье и увидела легкое покраснение, которое едва заметным браслетом легло ей на кожу.

Это было странно. Странно, что Костя оказался прав, а она сама не почувствовала ровным счетом никакой боли. Иллюминатор просто грел ее, грел ее все это время, а не обжигал, но на коже остался почти ожог.

Она взглянула на забитую красными фонарями фар дорогу, потом на Агату, затем снова на свою руку: покинутая кисть лежала на коленях холодным мертвым зверьком.

– Пробка тут откуда? – задумчиво пробормотал Костя.

– От верблюда, – сказала Агата и, воспользовавшись паузой в движении на дороге, подкрутила спотифай.

Майке показалось, что из динамиков «эвока» на нее полился теплый мягкий воск. Она вздохнула, бросила обе кисти себе на колени, решив, что сейчас не будет думать об ожоге – слишком много сил еще нужно накопить и слишком мало их у нее оставалось для подобных мыслей, – и прислушалась к песне.

– Может, где-то какая-то новая эвакуационная зона. – Агата посмотрела в боковое зеркало и пожала плечами. – И все объезжают.

– Что это?

– Хм? – не отрывая глаз от дороги и постукивая пальцами по рулю в такт музыке, рыжая слегка развернула к Майке правое розовое ушко, украшенное крупными золотистыми каффами.

– Что это играет? – повторила Майка.

– Да «Kings of Leon» же, песня «Bandit». Нравится? Мама в молодости любила.

– Ага.

– Мне тоже нравится. Ощущение, что я под прохладным дождем из лимонада стою голышом. И все тело, от лодыжек до шеи, иголочками покалывает от удовольствия – короче, музыкальный оргазм. Тебе же восемнадцать, Май? Ты уже испытывала оргазм?..

– А по-моему, набор звуков, – быстро перебил рыжую Костя. – Я, кстати, попросил одного товарища с Лубянки попробивать Самбо.

– Да что я такого сказала? – фыркнула Агата и вдруг, посмотрев на Костю лукавым взглядом, покачала головой и добавила совершенно другим, тихим голосом: – Вот лицемер.

– И? – спросила Майка, замерев душой и сердцем. – И что, Кость? Он нашел что-нибудь о Самбо?

– Да, у меня несколько документов на почте. Он, кстати, еще в инсте[3] есть, но, правда, ник у него какой-то заковыристый, мы бы его сами вряд ли нашли.

– Самбо есть в инсте? – тихо ахнула Майка. – Почему ж ты сразу не сказал?

– Название песни напомнило. – Костя достал из кармана телефон и, кликнув по голубой иконке телеграма, скинул девочкам ссылку на профиль татуированного. – «Banditxaea-12».

Забыв о музыке, забыв обо всем на свете, не веря, что сейчас она снова его увидит, ощущая громкий стук сердца, которое раздулось до размеров воздушного шара, заполнило всю грудь, мешало дышать и билось, как у ребенка, Майка перешла по ссылке.

Телефон не спеша подгрузил профиль Самбо: на его страничке было всего семь постов, семь нечетких снимков. Но в целом они складывались в одно большое размытое изображение павлиньего глаза.

Дождь за окном почти прекратился, и планету накрыло гулко звенящее безмолвие, которое нарушали лишь крики птиц в небе да пищащие сигналы светофоров в те редкие моменты, когда «эвок» останавливался на пустых переходах. Даже спотифай перестал ловить интернет, но в душе у Майки было громко, очень громко.

Самбо существовал. Она не ошиблась, не сошла с ума, ничего себе не напридумывала. Самбо существовал, причем не только на другом уровне реальности – во сне или на грани миров в подземелье метро, а в привычном ей мире, где люди ходят в спортзал, готовят яичницу на завтрак, пишут сообщения в телеграме, читают новости, открывают ноутбуки, чтобы поработать или послушать лекцию, и постят фотографии в инсте[4]. Он существовал здесь и сейчас, а значит, в теории, их жизненные пути могли пересечься снова.

Она провела кончиками пальцев по экрану, стараясь дотронуться до влажной зеленоватой сферы павлиньего глаза, до коротких сине-фиолетовых перышек над его верхним веком. Царапина, оставленная Грушей на большом пальце, слегка засаднила от прикосновения к черному чехлу телефона.

Может ли быть так, что он опубликовал эти посты специально для нее?

Может ли быть так, что он как бы посылает ей знак?

Может ли быть, что он ждет встречи с ней так же, как она ждет встречи с ним?..

Нет. Не может быть. Он пришел к ней только потому, что ему было от нее что-то нужно, не более. Нельзя выдумывать то, чего нет. Она знала себя: если сейчас впадет в безумие и начнет видеть во всем знаки, потом ей будет очень сложно вернуться. Знаком станет каждый птичий крик, каждый силуэт дерева, похожий на то, что она хочет увидеть.

Майка сделала выдох и провела рукой по светлым волосам. Обветренные губы слегка саднило. Она резко достала воду из-под теплого собачьего бока, и Аркан что-то недовольно проворчал, потому что вся эта суета мешала ему дремать.

Это казалось безумием, и тем не менее она не сошла с ума: если Самбо существует сразу на нескольких гранях реальности, то, возможно, точно так же могут существовать и ее родители, надо только продолжить поиск этих граней, ниточек, подсказок. И это ничего, это даже хорошо, это даже очень-очень хорошо, это прекрасно, это отлично, это она может. Может искать столько, сколько потребуется.

В ушах стучало, сбившееся с ритма сердце опрокидывало водопады крови в сердечно-сосудистую систему. Майка подняла разгоряченное лицо к окну «эвока», приложила ладонь к прохладной поверхности стекла. Она чувствовала себя гулко звучащим колоколом и не могла поверить, что Агата с Костей так спокойно восприняли новость про Самбо. Рыжая с самого начала ей верила, а Костя? Скорее всего, после «Вымпела» его было сложно удивить.

Они с Агатой беседовали о чем-то, и, чтобы сосредоточиться, вернуться к реальности из вязких, забирающих в плен мыслей, Майке пришлось сделать усилие над собой, успокоить ритм сердца, приглушить стук в ушах.

Испуганный, напряженный голос рыжей, словно наэлектризованная иголочка над пластинкой, колол кожу, звенел от страха:

– Один пролетающий мимо дрон, одна военная станция, напичканная геолокационным оборудованием – и все, готово, мы у них в кармане. Держу пари, на самом деле нас уже засекли и оформили на всех госуслугах и мосрурах, которые только есть в природе. Но это ладно, это фиг бы с ним, фиг бы со штрафом, я даже хочу, чтобы здесь оказалась военная полиция, чтобы нарушить эту тишину, дать объяснение всему этому бреду… Хуже то, что никто на этой планете… никто же не сможет нас спасти, если… если, я не знаю, сейчас возникнет какая-нибудь гребаная временна́я петля и мы пропадем без вести, как десятки, сотни других…

– Останови машину.

– А я ведь даже не сказала папе с мамой, что мы едем в эвакуационную зону… Они ведь даже не в курсе, что мы в эвакуационной зоне…

– У тебя паника. Дай я поведу.

Рыжая перевела рычаг в нейтральное положение, нажала на тормоз, и, подскочив на месте, словно был недоволен таким обращением, «эвок» резко замер прямо посреди пустой восьмиполосной магистрали.

– Вот именно, паника! Но паниковать в такой ситуации как раз нормально! А вот то, что не паникуешь ты, Костя, не лезет ни в какие ворота… – Рыжая выпрыгнула из машины, и Костя последовал за ней. – Если хоть одна царапинка, я не знаю, что я сде…

Через лобовое стекло, занесенное песком, Майка смотрела на две фигуры, огибающие автомобиль и пропадающие в дымке песка, на коробки сталинок по краям дороги и неоновые предупреждения от МЧС, висящие над крышами домов. Пустые восемь полос Ленинского были похожи на заброшенное летное поле аэропорта.

– В кои-то веки в этом тусклом мире случилось хоть что-то интересное, – сказал Костя, захлопывая за собой дверь. Похоже, они продолжили разговор на улице, и какую-то его часть Майка явно не услышала. – Такому человеку, как я, это нужно.

– Ну, давай, просвети меня, что ты за человек, Костя? Насильник? Алкоголик? Тебе это интересно? Тебе это нужно? Да как ты себе язык еще не прикусил? У Майки пропали родители, понимаешь! Люди пропадают без вести каждый день, это горе! Ему нужно!..

Костя бросил руль, повернулся к Агате, и лицо у него было настолько свирепым, что испуганной Майке показалось, будто вот сейчас он уже точно не выдержит и ударит рыжую. Она закрыла глаза, как в детстве, надеясь, что если ничего не видеть, то ничего и не произойдет.

Прошло три тяжелых секунды, пока в «эвоке» висело напряженное молчание, а затем Костя провел ладонью по лицу, по волосам, сделал глубокий выдох и, повернувшись к Майке – глаза у него были страшные, – попросил прощения:

– Агата права, – сказал он, и Майка едва нашла в себе силы моргнуть в ответ. – Я не должен был так говорить, прости.

– Ничего, – ответила она и протянула свою слегка подрагивающую руку в неловкой попытке дотронуться до его плеча, когда он точно так же неловко перехватил ее холодную руку и смущенно пожал. – Я очень благодарна тебе, что ты помогаешь нам. Мне не важна причина, – добавила она. Он кивнул, завел «эвок», не глядя на Агату, и они тронулись с места.

Но Майка соврала: из-за того что Костя, оказывается, помогает им с бабушкой от скуки, ей стало не по себе. Она, конечно, догадывалась, что он много чего повидал во время своей службы в «Вымпеле», она даже думала, что у него мог быть какой-то травматический опыт, но мысль о том, что Костя помогал ей с бабушкой не из-за того, что у него доброе сердце, а потому что ему было скучно, расстроила ее, сделала его чужим для нее – чужим, новым, далеким, незнакомым. Потому что в этом подуроборосном мире она испытывала какие угодно чувства, но только не скуку.

Ее охватило странное чувство обреченности. Она развернулась к заднему стеклу автомобиля и поняла, что на сотни метров позади них не было ни одной машины. «Эвок» несся по проспекту одинокой стрелой, и от его колес на ровном песке оставался длинный след. Как будто со стороны она увидела точку их автомобиля на огромном полотне этой пустыни и подумала, что теперь для нее таким же безлюдным стал весь мир, потому что в нем нашелся и тут же снова потерялся еще один из двух-трех человек, с которым она могла – а, как оказалось, нет – поговорить.

Костя свернул на улицу 26 Бакинских Комиссаров, юркнул во дворы, вплотную подъехал к парку, в котором стоял робозавод, и остановился возле открытых черных ворот с округлой перекладиной сверху.

Майка выдохнула. Они приехали. Это был вход в парк. Из сердца темной чащи, вглубь которой убегала узкая тропа, доносился странный рокот, и ребятам понадобилось время, чтобы убедить себя в том, что это просто ветер. Ветки деревьев гнулись, в столбах света, струящегося из-под фонарей на дороге, кружились торнадо из пыли, грязи и капель дождя.

И снова странное чувство покинутости и одиночества прострелило сердце Майки, словно она смогла взлететь над верхушками деревьев, окинула взглядом район и не нашла ни в одном из домов ни души.

Хотя «эвок» крепко стоял на земле, все вокруг было нестабильно, размыто, как бывает на границе дня и ночи, леса и города, и все, кто был в машине, это ощущали и не спешили покидать надежное пристанище.

– Запах странный, – проговорила Майка, задумчиво склонив голову.

– И звук, – сказала Агата. Ее ярко накрашенные ноготки отбивали нервную дробь по двери машины. – Как будто рядом океан.

– Это ветер, – коротко проговорил Костя, и если бы за последние шесть месяцев Майка не изучила Костю так хорошо, то ее могли бы ввести в заблуждение и его уверенный тон, и привычка четко артикулировать, как бы бросая слова на полпути, разрешая им позвучать. Но она знала его. А еще она знала, как звучит ветер. Костя соврал. Мучительное беспокойство, свернувшееся улиткой в груди, кольнуло ей сердце. Он соврал, чтобы защитить ее и Агату от лишней тревоги.

От мысли, что на самом деле он допускает существование океана где-то в парке на юго-западе Москвы, у нее перехватило дыхание.

– Иллюминатор на лес показывает, Волчок?

– На лес.

Хлопнули двери «эвока», запуская в салон темноту и ветер. Костя с Агатой вышли из машины, с мягким, легким щелчком открыли багажник, и на Майкин затылок набросилась дождевая россыпь, а странный звук океана, которого, конечно, тут не было и не могло быть, усилился. Она обернулась и увидела, как Костя достает из багажника набитый всякой всячиной рюкзак и говорит своим низким тихим голосом с Агатой. И хотя это было невероятно глупо, Майка поймала себя на мысли, что ее снова оставили одну. Ничего не скажешь, у этих двоих потрясающая способность оставлять ее одну, не оставляя, как-то так тихо и органично, словно они и не уходили вовсе, или даже нет – так, будто они никогда не появлялись.

За распахнутым багажником «эвока» раскинулся синий, усыпанный белыми пупырышками звезд космос, и теперь даже Костина большая спина не могла защитить ее от этой огромной пустоты, которая уже много месяцев жила у нее под кожей, а теперь вот заползла и в их автомобиль.

Майка прикрыла глаза и медленно выдохнула: причин сидеть в машине больше не оставалось.

Она переоделась в камуфляж, который ей так предусмотрительно купила рыжая, засунула ноги в оранжевые ботинки, открыла дверь, выпустив на улицу пса, и с бьющимся сердцем подошла к калитке, подпирающей кромку леса, не обращая внимания на Костю с Агатой, которые не обращали внимания на нее.

Было страшно и одновременно здорово вдыхать соленый запах, который возвращал ее в детство, в те годы, когда папа с мамой по осени возили ее в Крым, в Краснодарский край, в Абхазию. Только сейчас этот запах не вызывал розовой волны нежности, рыже-голубого марева тепла и любви – это был черный, пугающий запах, явно несущий угрозу, как тяжелый грохот приближающегося поезда.

Но страх все равно был не таким большим, как Майка ожидала. Страх, в котором она пребывала последние полгода, как будто уходил на задворки сознания, а на смену ему откуда-то из глубин поднималось темное нетерпение. Где-то в сердце этого леса ее ждали ответы, в этом ночном лесу, заполненном океаном, возможно, был Самбо, подстерегающий блондинку, но еще важнее то, что там, возможно, были подсказки, которые могли бы привести ее к родителям.

В который раз за вечер то подступающая к городу, то отступающая от него штормовая буря швырнула в Майку странную смесь из песка, дорожной пыли и дождевых капель. За ее спиной хлопнул багажник, бипнула сигнализация. Как бы интуитивно потянувшись вслед за тонкой энергетической ниточкой чьего-то взгляда, Майка обернулась навстречу порыву ветра, который сначала задувал в шею, поднимая волосы, а теперь вот яростно отшвырнул их назад шелковистой волной, и ощутила на себе длинный и темный взгляд Кости, облокотившегося рукой о крышу «эвока». Но в этот раз в его глазах не было ни теплого света, ни намека на привычную добрую улыбку.

Ну вот мы и пришли к той точке во времени и пространстве, в которой нет притворства – ноль притворства, ноль, zero, nada.

О чем он думает? Ей так нравилось, когда он на нее смотрел, потому что она переставала чувствовать свою всегдашнюю, непреходящую покинутость. Она улыбнулась ему, скорее машинально. Если бы у нее оставались силы на какие-то еще мысли кроме как о родителях, или о Самбо, или о предстоящих трудностях на пути к церкви, то, возможно, ее бы встревожила эта первобытная, ничем не прикрытая настороженность в его глазах – настороженность, едва ли не граничащая с враждебностью. Но сил ни на какие мысли не оставалось, и она отогнала тревогу прочь.

Тем более ему, скорее всего, просто передалось ее возбуждение, вот и все, вот и все, вот и все – потому что ее сердце и правда стучало и вибрировало так громко, что, казалось, вот-вот расправит свои павлиньи крылья и выпрыгнет в открытый космос.

Она полумашинально дотронулась до волшебных часов на своем запястье, почувствовала их тепло – хорошо, что она не забыла надеть иллюминатор на руку, после того как Костя его снял, – и выдохнула. Судя по темноте в лесу, который расстилался прямо перед ними, иллюминатор им понадобится.

– Ну что, вперед? – Стараясь перекричать ветер, Майка махнула друзьям рукой, а Костя, взяв весело машущего хвостом Аркана на поводок, отошел от машины и приблизился к калитке. Медленными шагами, задумчиво и грациозно за ним последовала Агата.

Глядя в синее небо, которое по цвету было не многим светлее леса, хотя все-таки светлее, которое заполняли тревожные тени птиц и желтое марево городской подсветки, четыре живых существа ступили на тропинку и углубились в лес, где были болота и роботы, провода и дождь, океан и башни завода, возвышающиеся прямо над верхушками деревьев.

Глава 11. Робозавод Артем

А прямо под верхушками деревьев бушевал океан. Под пышными кронами закипал и огромным валом на Москву наступал океан. Казалось, еще чуть-чуть, и он швырнет в затерявшихся здесь путников волной заржавелых экспериментальных роботов, стеклянными бутылками из-под вина и пива, загадками и разгадками.

По небу пролетел вертолет военной полиции со слепящим прожектором на жирном брюхе, и ребята сошли с дороги, чтобы спрятаться в мокрых кустах папоротника. Аркан закопался в его корни, и из них выскочила лягушка. Папоротник, топи, лягушки – Майка с ужасом вспомнила, что говорила про местные болота Агата и, ощутив, как ноги плавно уходят в зыбкую почву, поспешила выбраться на бетонную дорогу. Ей стало не по себе, когда она поняла – а поняла она это не сразу, – что звук вращающихся лопастей исчез буквально через пять секунд после того, как вертолет появился в небе. Разве так бывает? Вот вертолет есть, а через пять секунд – бах, и нету.

Наверное, бывает. Майка сглотнула. Наверное, бывает в эпоху Уробороса, если ты попадаешь в одну из тех самых пространственно-временны́х дыр, которые своей ненасытной пастью поглощают людей, озера, дома и вертолеты. За последнее время из города никуда не делись только песок и этот запах, который стал еще более ощутимым здесь, в парке, – соленый запах то ли моря, то ли океана, щекочущий ноздри, вызывающий головокружение.

Костя сказал, что пойдет впереди, потому что неизвестно, что их может ждать на дороге. Девочки пристроились за его спиной на расстоянии шагов трех-четырех, а белый лабрадор, судя по всему, весьма довольный вечерней прогулкой, даже несмотря на поводок и страшный парк, замыкал шеренгу и охранял их от того, что могло остаться за спиной.

Майка иногда оглядывалась на него, чтобы приободриться, и каждый раз удивлялась тому, насколько все-таки целительным было присутствие этой волшебной и доброй души рядом с ними в таком месте и в такой час.

– Будешь? – Поежившись от холода, рыжая достала термос из рюкзака и сделала глоток сладкого кофе. – Только поводок давай подержу.

– Да, спасибо. Держи.

Когда Майка немного согрелась и вернула рыжей термос, та зажала в зубах фонарик и свободной рукой вытащила на свет балаклаву черного цвета.

– Смотри какая! – Перехватив скользкий фонарик рукой, Агата тряхнула волосами и натянула балаклаву на голову.

– Ничего себе! – присвистнула Майка. Обыкновенно ослепительно яркая голова рыжей, обтянутая черной тряпочкой, в темноте ночи стала казаться незаметной, какой-то беззащитной и чем-то напоминала по форме яйцо. – Как раз ворон отпугивать.

– С таким ветром скоро можно будет без балаклавы их отпугивать, – хмыкнула Агата. Обе девочки одновременно взглянули шагов на пять вперед, на Костю, который медленно прокладывал им путь.

– Я думаю, у нас есть кому их отпугивать, – сказала Майка.

– Ага, – отозвалась Агата и как-то задумчиво посмотрела на Костину спину.

Они еще чуть-чуть прошли вперед почти в полной тишине. От кофе у Майки разыгрался гастрит. Она мысленно отругала себя за то, что не взяла термос с желудочным сбором.

Куда-то подевались крики птиц, доносились только треск и шелест веток и шум прибоя.

– Скажи, какой он?

– Хм? Кто какой?

– Самбо.

– Ты имеешь в виду… – Майка запнулась. Слава богу, в этом темном лесу рыжая не могла увидеть, как она покраснела. – Что ты имеешь в виду?

– Да просто интересно, какой он. Каждый раз, когда мы говорим про него, ты вся меняешься, я даже в темноте это чувствую, вот даже сейчас, например. Очевидно, что он какой-то необычный, какой-то другой, раз мы в этой унылой чащобище ради него. Сорян, сорян, ради твоих родителей, конечно. В первую очередь мы здесь ради твоих родителей. Но мне и правда интересно, какой он и внешне, и внутренне, в инсте[5] же нет его фоточек…

Намеренно не торопясь с ответом, Майка кивнула. Сунула руку в карман, нащупала кусочек тряпочки и натянула балаклаву. Сделав несколько вдохов и выдохов, она тряхнула головой.

– Ну? – улыбнулась Агата.

– Ну… – Майка пожала плечами, пытаясь выбрать максимально комфортный тон для рассказа о чем-то настолько личном, что говорить об этом было бы в любом случае некомфортно. – Он… Самбо, я не сказала бы, что он красив. Понимаешь, может быть, ты бы даже сказала, что он некрасив. Но когда в метро он оказался рядом со мной, впервые за полгода мне стало легче дышать, я подумала, что он с моей планеты, что когда-нибудь я снова смогу быть счастлива, что у меня вновь будет хорошее настроение. В нем было столько тепла, столько жизни! И у меня возникло такое ощущение, будто я знаю его тысячу лет, тысячу жизней…

Майка смущенно замолчала, остановившись на полуслове, и подняла глаза на Агату. Снова она пустилась в эмоциональные речи, из-за которых рыжая, скорее всего, будет ругать ее за наивность. Но, к удивлению Майки, Агата, перехватив ее взгляд, на этот раз не только не осудила ее – судя по всему, она ее поняла, потому что на лице Агаты промелькнула грустная улыбка.

– Интересное состояние, да? – проговорила она негромко. – Прикольное.

– Прикольное?

– Да. Один космос встречает другой… а забавнее всего… нет, ты меня только послушай. Забавнее всего, что самым ценным, самым личным, самым родным становятся именно такие вот маленькие недостатки… животик, утреннее дыхание, родинка в каком-нибудь смешном месте, о которой знаете только ты и он, – все это как бы придает душе форму, делает земной, звонкой, оттеняет истинную красоту, как на контрасте, да?.. Какие у него недостатки, Май?

Рыжая остановилась и взглянула на нее так, будто на какую-то долю секунды забыла, где находится.

Она казалась странно задумчивой, пожалуй, даже слишком задумчивой – как тогда в зуме, когда молча смотрела в экран через фильтр своей маски. И хотя в этот раз на ней была другая маска, балаклава, так же, как и тогда, Майку окатило волной тихого любопытства.

– Сложно сказать, я видела его всего два раза в жизни, Агат. А что?

Надеясь, что это еще не все, что сейчас будет продолжение, она с осторожным интересом взглянула на рыжую и стала ждать ответа на свой вопрос. Но Агата, покачав головой, будто стряхнула с себя глубокую задумчивость, поправила балаклаву и передумала говорить.

– А Костя-то, смотри, довольно далеко угнал, гоу за ним?

Она сделала несколько шагов вперед, и растерявшейся, задумавшейся Майке пришлось отогнать лишние мысли, чтобы просто поспеть за ней следом. Но осталось странное ощущение незавершенности, будто кто-то разбередил ее нервные рецепторы и теперь они тревожными иголочками покалывали кончики пальцев. Что же все-таки имела в виду рыжая? Или даже, скорее, кого имела в виду рыжая?

Впервые за весь вечер Майке пришло в голову, что Агата и Костя рискуют ради нее жизнью, и ее охватило страшное чувство вины. Этим двоим было что терять, им было кого терять, они еще могли стать такими счастливыми, у них же столько лет впереди – в отличие от нее, Майки, которая будет жить с внутренним разломом до конца жизни и которой нужно рисковать жизнью, чтобы снова почувствовать себя живой.

Ей показалось, что всю ее душу наполнила тяжелая тишина. «Господи, если кто-то и должен сегодня умереть, дай мне смелость умереть вместо них, дай мне смелость умереть вместо моих друзей, Господи, ты же знаешь, что я подхожу для этого больше, чем кто-то из них».

Она взглянула на Костину спину, мелькающую впереди, на теплый овал света на запястье. Иллюминатор, как и прежде, указывал на юг, то есть в ту же сторону, куда бежала тропа и куда по обыкновенным координатам, которые выслала блондинка, направлялся Костя, – и Майка сочла это хорошим знаком. Но хорошим знаком исключительно для них, не для вертолета, потому что пропавший вертолет летел на запад.

Откуда-то из сердца парка раздался ревущий порыв ветра, срывающий с деревьев листья, ломающий ветки, и Костя обернулся к застывшим от страха девочкам, прижал палец к губам и, сказав «ш-ш-ш», указал на поляну, проглядывающую шагах в двадцати перед ними.

– Быстрее, – прошептал он.

Погасив фонарики, друзья добежали до конца тропы и оказались на границе с широким пролеском, где под небольшим холмом стояло ветхое одноэтажное здание. Сосна на холме размахивала ветками, как руками.

Костя шепнул, что им нужно добраться до этого здания и скрыться в его тени, пока они не решат, по какой тропе безопасней продвигаться дальше. Так они и поступили. Возле здания росла высокая трава, а у его левой стены была огромная насыпь, так что, сев на деревянную веранду, уходящую за угол дома и скрывающую их от посторонних глаз, они почувствовали себя более или менее в безопасности.

Майка одним кивком отказалась от глотка кофе, который вновь предложила Агата, передала теплый термос Косте, потерла ладони друг о друга, чтобы согреться, и оглядела ветхое здание, на веранду которого они взошли.

На первый взгляд это был самый обыкновенный сарай для какого-то электрического оборудования, судя по многочисленным проводам, подведенным к крыше, но на стене виднелся логотип, и, увидев его, Майка ощутила, как механическое сердце ее иллюминатора дрогнуло. Размытый завиток Млечного Пути с синими шариками планет по форме напоминал – и довольно сильно – павлиний глаз из инстаграма[6] Самбо.

– Ребят, это же, по-моему, логотип Robot Erotics? – тихо прошептала она, указывая на выцветшие краски Млечного Пути.

Костя обернулся к ветхой стене сарая и, достав из кармана телефон, навел камеру на логотип и начал поиск по картинке:

– Сейчас проверим… да… точно. Robot Erotics.

Майка сдернула балаклаву, сорвала пожевать травинку и задумчиво склонила голову.

– Вам никогда не казалось странным, что компания, которая много лет подряд производила военную и строительную технику в промышленных масштабах, называется Robot Erotics?

– Выдвигаемся, – сказал Костя, проигнорировав ее вопрос, и накинул рюкзак на плечи. – Пойдем по той же тропе. Стрелки же все еще на нее показывают, правильно, Май?

– Да, в сторону робозавода.

– А товарищ командир позволит мне отлучиться? – недовольно проговорила Агата. Она взглянула на Костю и сверкнула своими продолговатыми томными глазами. – Или походы в туалет у нас тоже строго по графику?

Костя посмотрел на нее недовольно, но ничего не сказал. Снял рюкзак, достал телефон и стал что-то гуглить.

– У тебя пять минут. Вики пишет, что Robot Erotics не сразу стали производить военных и строительных роботов… – Он провел большим пальцем правой руки вверх по экрану, читая страничку Википедии, и лицо его подсвечивалось слабым голубым светом. – В начале двадцать первого века были просто секс-игрушки, затем они получили первый грант на военную технику… Вот зараза! Интернет медленно подгружает, думаю, скоро совсем пропадет.

– Почему? Из-за чащи? – спросила Майка, и Костя посмотрел на нее проницательным взглядом, как бы говоря: «Неужели ты правда не понимаешь, что совсем не из-за чащи?»

Майка кивнула, жестом попросив у него прощения за наивность, сделала глубокий вдох и огляделась. Костя был прав, они как будто находились на некой границе. Это ощущалось даже по тому, как здесь шумел ветер и рассеивался свет. Интернет не ловил не из-за того, что они были в лесу.

– Не пустошь – опрокинутый, могучий лес, ушедший кронами под землю глубоко[7], – пробормотала она едва слышно, и Костя мельком глянул в ее сторону.

– Что?

– Старый стишок.

Майка вдохнула лесной запах, и он заполнил ее легкие. Было странно и удивительно находиться в этом пограничном лесу поздним вечером, когда разум подсказывал оставаться дома и не ввязываться в неприятности. Ни один умный человек сюда не пошел бы, особенно в этот час, особенно в эпоху Уробороса.

«Так вот какая ты, – сказала она сама себе с легким удивлением, – а я дарил цветы – далеко не умная и совершенно точно не домашняя». Под завалами накопившегося за день напряжения и страха она все еще чувствовала щекотку странного возбуждения.

По пролеску, где расположился сарай, были раскиданы остатки робототехники, множество проводов ржавыми огрызками лежали на земле, увивались вокруг двух еле живых фонарей и вместе с тропой, которая пересекала поляну и бежала дальше в лес, из последних сил тянулись, тянулись, тянулись к трем негорящим вышкам робозавода – туда же, куда всей своей душой тянулась и сама Майка.

Она печально покачала головой. Пропасть, которая с некоторых пор пролегла между ней и другими людьми, теперь казалась ей даже больше той, которая отделяла ее от останков этих роботов, потому что, как и они, Майка когда-то тоже была живой. Встав на ноги, она качнулась на пятках, на мгновение потеряла равновесие и, ухватившись за ветхие перила, с тревогой посмотрела на кусты, в направлении которых удалилась рыжая.

– Почитать тебе, что пишут про робозавод? – спросил Костя, проследив за ее взглядом, и, когда Майка перехватила его взгляд, тихо добавил: – Она сейчас вернется.

– Да, пожалуйста.

– Так…

Завод имени Артема Готлицера – роботостроительное предприятие России, существовавшее в 2026–2030 годах. Полное наименование – акционерное общество «Завод имени Артема Готлицера», официальное сокращенное наименование – «Робозавод Артем». Число работников в самые активные годы достигало десяти тысяч человек. Первый кирпич завода официально заложен в 2023 году Ленарой и Сергеем Готлицерами в рамках правительственной программы по поддержке малого и крупного бизнеса, а также президентской инициативы по созданию в России роботостроительной промышленности. Программа предполагала строительство семи роботостроительных заводов, в том числе в Москве, в Шумерлинском районе, Нижнем Новгороде, Саранске, Калининграде, Ижевске и Нефтекамске, на базе существующих производств. Однако за год до запуска проекта госпрограмма, равно как и президентская инициатива, была отозвана в связи со сменой власти. Из запланированных семи заводов удалось построить лишь завод «Артем» на средства, собранные супругами Готлицер в ходе нескольких посевных раундов для венчурных инвесторов. Главными инвесторами проекта стали американские венчурные фонды Andreessen Horowitz, Foundry Group и Lerer Hippeau Ventures. Проект также получил поддержку от таких организаций, как Morgan Stanley, Nomura и SBI Group. В итоге завод был выкуплен и реструктуризирован американской корпорацией Robot Erotics в 2030 году на стадии банкротства в рамках стратегии по агрессивному продвижению продаж военной и строительной техники на территории России. Robot Erotics принадлежали 75 % акций завода, остальные были в обороте. После трагического инцидента, который унес более 1500 жизней сотрудников в 2033 году, компания выплатила компенсации родственникам погибших в размере миллиарда рублей, приняла решение о делистинге акций «Артема» с московской биржи, выкупила акции у частных инвесторов, закрыла завод и ушла с местного рынка. Уход компании связывают с тем, что официальная причина гибели 1500 сотрудников так и не была названа, поэтому слухи о деятельности Robot Erotics приняли мистический характер и, в итоге, породили волну городских беспорядков. На протяжении трех с половиной месяцев к робозаводу съезжались десятки тысяч митингующих, которые требовали «прекратить эксперименты на душах людей и роботов». Именно этот лозунг впоследствии породил множество городских легенд, слухов и домыслов, связанных с заводом. Когда бизнес американской компании был закрыт, российские чиновники пообещали разгоряченному гражданскому обществу вернуть в страну роботопроизводство своими силами. Осуществить это до сих пор не удалось: военная и строительная роботехника импортируется в Россию из Китая и США, в том числе компанией Robot Erotics. Что касается «Робозавода Артем», с 2033 года лесная территория вокруг него превратилась в место паломничества подростков и стала источником интернет-страшилок о бродячих сотрудниках-мутантах и бессмертных роботах, обреченных вечно скитаться по парку в поисках последнего приюта. Достоверность историй о сотрудниках-мутантах, разумеется, не подтверждена, но, интересно заметить, и не опровергнута, так как никто не знает, что же именно произошло на производстве Robot Erotics в 2033 году. Версия о том, что роботы до сих пор бродят по лесу, подтверждается многочисленными снимками очевидцев, которым преимущественно меньше 20 лет…

– Что, литклуб начался без меня? – Агата запрыгнула на веранду, уходящую за угол дома, и Майка невольно засмотрелась на нее, потому что даже в этой темноте, даже в этих обстоятельствах ей в глаза бросилось, какие все-таки умопомрачительно длинные у рыжей ноги. – Мне кажется или я слышу какое-то цоканье?

– Цоканье? – переспросил Костя, будто был не уверен, что услышал правильно.

– Ребята! – Майка подняла запястье на уровень глаз, глядя на свою руку и ощущая ее как какой-то чужеродный предмет.

Иллюминатор дрожал, как живой. Ремешок впился Майке в руку, и теперь было сложно поверить, что когда-то он был ей большим. Красная и другие разноцветные стрелки на циферблате вращались, с каждым новым кругом набирая скорость.

Глава 12. Черный всадник с вороньим клювом

– Снимай, – скомандовал Костя своим отрывистым звонким голосом и тут же сам принялся возиться с ремешком. – Горячий какой! Как ты терпишь?

Майка подняла на него глаза, пытаясь понять, что же он сказал: ее охватило оцепенение, странное, знакомое оцепенение. Шум морского прибоя в ушах становился все громче, соленый ветерок шевелил волосы, мама только что помыла виноград прямо на пляже и разворачивала целлофановый пакет с мокрыми ягодами.

Тонкие вены красного сока под зеленой кожицей набухли, и, представив, как сейчас они лопнут у нее на языке, Майка невольно приоткрыла рот.

– Не знаю даже, что пугает больше, – донесся откуда-то издалека голос рыжей, – то, что приближается из леса, или то, что теперь, когда часы сломались, путь до церкви может привести нас… эм… не совсем к церкви.

Майка сделала над собой усилие и вернулась в настоящий момент: она все еще была в лесу, рядом все еще пролегала тропа, вот только с тропой теперь творилось что-то неладное. От нее исходили почти ощутимые волны неуюта, похожие на звуковые. И всех троих охватило желание куда-нибудь спрятаться. Несмотря на большую насыпь рядом с сараем, на высокую траву, скрывающую веранду, да и сам сарай, укромно стоящий под холмом, Майке показалось, что они находятся на очень открытом месте, на опасно открытом.

– Наконец-то, – сквозь сжатые зубы пробормотал Костя, ему удалось сдернуть иллюминатор с ее запястья.

Майка взглянула на иллюминатор, который Костя опустил в карман, перевела взгляд на самого Костю и выдохнула. Его лицо было бледнее обычного, ближе к уголкам глаз появились красные сосуды, на лбу выступил пот, прядь волос упала на бровь.

– Костя?.. – проговорила она.

– Волчок! – Он перехватил ее взгляд и с видимым усилием качнул головой. – Не сейчас. Под веранду!

И как бы очнувшись, недолго думая, сам схватил девочек чуть ли не за шкирку, столкнул вниз и заставил забраться под деревянный настил, не обращая внимания ни на холодную землю, ни на мокрую после дождя траву.

– Господи, там же Аркан! – Агата перекатилась почти к основанию дома, освобождая как можно больше пространства для Кости с Майкой, подтянулась поближе к краю веранды и указала на ярко-белого пса, который весело обнюхивал какой-то свежевырытый земляной холмик прямо у кромки тропы. – А что, если он побежит прямо к нам, когда это появится на поляне?

Это. Душа Майки ухнула в пятки. Это. Это. Она посмотрела на Агату, а потом, как всегда, когда в минуты отчаяния ей была нужна поддержка, машинально поискала взглядом глаза Кости. Но встретиться с ним глазами в этот раз у нее не получилось.

– Не побежит, – сказал Костя через силу. Еще секунд десять назад такой живой, теперь его взгляд становился все более и более отрешенным. Воротник Костиного камуфляжа взмок от пота, и даже в потемках было видно, как его всего слегка потряхивает.

– Аркан умный, – прошептал он, когда Майка уже не слушала, что он говорит, а просто смотрела на то, как он говорит. – Не бойтесь.

– Ты чего? – спросила рыжая мягким, совершенно не характерным для ее строптивого нрава голосом, и тихонько дотронулась до ямочки на Костином подбородке. – Тебе плохо?

– Если от… ключусь, вы выберетесь из… парка и поедете домой. Пообещай.

Агата протянула к нему ладонь, и он машинально сжал ее в своей руке, уронив голову на землю.

– Нет.

– Нет?

– Нет.

Не без труда Костя поднял на рыжую теплый взгляд, и их красивые пальцы нежно переплелись: одна ладонь, одна рука на двоих, кожа на коже, ни малейшего зазора, ни единой клеточки между.

Майка смотрела на этих двоих, и на смену оцепенению, захватившему в плен все ее тело, приходило совсем другое, новое ощущение – отчужденности, неприязни, удивления, наклевывающейся смутной догадки. И чтобы, не дай бог, не додумывать эту мысль до конца, чтобы, не дай бог, не думать, она резко отвернулась и принялась сосредоточенно смотреть на поляну.

Из-за острого края облаков как-то настороженно выкатились три луны и осветили бетонную тропу, которая бежала из леса и убегала в лес.

Измученные заводской радиацией, разорванные высокими столбами деревья кольцом сомкнулись вокруг поляны. Мы на всякий случай решили подготовиться и купили нам с тобой ботинки и такой же вон камуфляж, как у Кости, чтобы незаметно улепетывать. Невысокие вышки робозавода, понатыканные тут и там, лесенкой уходили вдаль. Тебе же восемнадцать, Май? Ты уже испытывала оргазм?.. Утопающий в жидкой дымке городской подсветки лес казался умирающим животным, но это все еще был ночной лес с присущими ему запахами и звуками, и в этом ночном лесу где-то совсем рядом раздавался цокот лошадиных копыт: ближе, ближе, ближе, ближе. Всегда такая аккуратная, Агата сегодня, видимо, не успела привести себя в порядок. Ее влажные медно-рыжие волосы разметались по плечам – точно такие же влажные, как и у Кости, – когда, наконец, разрывая пространство и время одной только своей скоростью, на поляну вылетел всадник, восседающий на огромной черной лошади. Вот лицемер. Какой же все-таки Костя лицемер… Да оба они лицемеры!

Она почти закричала, машинально вскинув ко рту замерзшие руки, – почти, потому что ее тело превратилось в сталагмит, а голос едва ли подчинялся ей. Белоснежный лабрадор обнюхивал травинки, пробивающиеся сквозь бетон, все так же беспечно, словно был на прогулке у себя во дворе, и, похоже, совсем не чувствовал приближающейся опасности.

Майка смотрела на Костиного пса затуманенным взглядом, и перед глазами у нее, как при высокой температуре, все плыло. Это было одновременно странно и ново, что пес не боялся. Ново и странно, просто и замысловато, Костя и Агата, но постепенно, глядя на пса, она и сама перестала бояться и почувствовала надежду. Как и все собаки, а может быть, даже в гораздо большей степени, Аркан обычно ощущал приближение опасности. Значит, здесь и сейчас опасности просто не было?

Опустив тяжелые веки, она слегка скосила взгляд влево. Ее друзья наблюдали за происходящим на поляне так же неподвижно, как и она сама. Перехватив Майкин взгляд, рыжая бесшумно поднесла палец к губам: тсс. Она могла двигаться, проклятие на нее не действовало, впрочем, как и тогда на корте.

А вот Косте было куда хуже. Холодными руками он держался за голову и, казалось, из последних сил старался не впустить в свои мысли то, что так отчаянно в них лезло. «Значит, расцепили руки», – с неожиданной даже для самой себя злостью подумала Майка и попыталась пошевелить шеей. Ничего не получилось. Выходит, на каждого на этой поляне воронья магия действовала по-разному. И то, что здесь был всего-навсего один черный всадник с вороньим клювом, а не целая стая, ситуацию не изменило.

Укутанный в широкий средневековый плащ, развевающийся от резких порывов ветра, черный всадник резко осадил фыркающую лошадь где-то на середине тропы, наклонил голову к собаке и спрыгнул на землю. Хрупкий бетон просел под его стопами, и ноги окутало облако песка и лесного тумана, разжижая ткань реальности, делая ее все более нечеткой, действуя на мир как растворитель.

Майка выдохнула, и из ее рта вылетело небольшое облачко теплого пара. Ей показалось или с появлением черного всадника на поляне температура опустилась на несколько градусов?

Мрачный холод, окутывающий это странное существо, казалось, распространялся на все вокруг, доходя до самых дальних уголков поляны, и Майка сосредоточила взгляд на лошади, чтобы не смотреть на то, что собирается делать всадник с псом.

Ее слегка потряхивало. Какая-то сила, будто магнитом, притягивала ее взгляд к черной лошади, заставляла смотреть на бархатную шерсть, на стройные ноги, поджарый живот и молодые, упругие мышцы спины. И в какой-то момент ей показалось, что, как в зеркальном отражении, по блестящим бокам лошади пробежала радужная волна.

– Господь всемогущий, если ты есть, сейчас самое время включить режим чуда, – прошептала Агата, – сейчас самое время, Господь, послать сюда Самбо, или блондинку, или робота, или ангела, который, надеюсь, ошивается неподалеку. Или мутанта. Хорошо, мы согласны на мутанта, просто не дай псу умереть, спаси его…

– Думаешь, Бог прислушивается к просьбам таких людей, как ты? – проговорила Майка и тут же поняла, что ее слова прозвучали гораздо жестче, чем она рассчитывала, но времени размышлять об этом уже не оставалось. Не отрывая взгляда от тропы, рыжая прошептала:

– Смотри.

Чувствуя, как ее измученное сердце бьется от страха, боясь увидеть то, что ей в любом случае предстояло увидеть, Майка медленно моргнула и перевела взгляд с лошади на черного всадника.

Какое-то время всадник приглядывался к Аркану с любопытством, будто не знал, чего от него можно ожидать, а потом, словно птица, взмахнувшая крыльями, совершил гимнастический скачок, завис в воздухе буквально на пару секунд и, переместившись в пространстве, сел на корточки таким образом, чтобы заглянуть лабрадору в глаза.

– Нет, – прошептала рыжая, потому что всадник занес правую ладонь над мордой пса, левой уперся в бетон и, будто вторгаясь в энергетическое облако собачьей души, принялся считывать необходимую ему информацию. Тут наконец Аркан гавкнул. Негромко, но это помогло Косте очнуться, он поднял голову.

– Что происходит? – пробормотал он с большим трудом и предпринял безуспешную попытку пошевелиться. Всадник же, считав всю нужную ему информацию, понял, кому принадлежит пес, и с любопытством повернул капюшон в сторону сарая.

Майка умоляюще помотала головой. Нет, пожалуйста, только не это. В мире не осталось ни одного звука, даже запах океана, казалось, растворился – впрочем, как и остальные слои реальности рядом со всадником. С неба на поляну четырьмя глазами смотрели бледные, почти белые луны, подчеркивая черную пустоту под капюшоном, на месте которой должно было быть лицо.

А потом все изменилось, потому что лицо, которого не было, оказалось совсем рядом с ее собственным, и вдруг ей показалось – неужели только показалось? – что из-под капюшона на нее взглянул папа, и горе, которое она вынашивала, как кенгуру вынашивает кенгурят, наконец прорвалось наружу.

– Я больше так не могу, пап, я больше не могу тебя ждать, я все время жду, я ловлю себя на мысли, что даже когда я что-то делаю, я все время жду, я жду, что ты позвонишь, войдешь, напишешь, я жду, что это закончится, потому что это не может быть правдой, я жду и не хочу больше притворяться, что все хорошо, я жду и больше не могу скучать, я жду и больше не могу искать знаки, которых нет, да и зачем? Просто забери меня, тебе же ничего не стоит, ну, правда, я готова, просто забери меня, забери, пожалуйста…

Где-то совсем вдалеке, как будто из-за толстого стекла, раздались чьи-то сдавленные голоса. Майка с удивлением посмотрела на Костю, который каким-то чудом, видимо, совершив над собой титаническое усилие, пришел в себя и теперь бежал по поляне. У него было странное лицо; никогда она еще не видела, чтобы у Кости было такое лицо, а потом поняла, что смотрит на него как бы сверху и он удаляется от нее, оставаясь на земле, а звезды, наоборот, становятся все ближе и ближе. Ближе. Ее крепко держали, она спокойно взглянула за спину существа, которое уносило ее в небо, и увидела, что они сплелись с ним в одно целое – ни воронье, ни человеческое, а в нечто полуворонье-получеловеческое, – и выдохнула с облегчением. Две темные мощные руки кольцом обхватили ее тело и душу, и это объятие было почти нежным.

Все кончено?

Рядом с ней на мокрую траву с солнечной улыбкой прилег папа и подбросил в воздух желтый теннисный мяч. Все было кончено.

Майка протянула руку, чтобы перехватить желтый теннисный мяч, а потом и дотронуться до папиной руки, но что-то пошло не так, она зацепила край видения кончиками пальцев, и оно расплылось, как будто не вынесло чужеродного вмешательства. Нет, нет, нет, нет, я тут, па, я тут, я жду тебя, пожалуйста, не уходи, не уходи.

– Ш-ш-ш… – Черный всадник прижал ее голову к своему плечу, перевернулся прямо в воздухе, словно самолет, совершающий рискованный пилотаж, и перед Майкиными глазами мелькнули по́лы закручивающегося вокруг них двоих плаща, который защищал и всадника, и ее от пушистых веток. – Ш-ш-ш, Волчок, сейчас все закончится, я обещаю.

И через несколько секунд все закончилось. Что-то происходило со всадником. Казалось, они проходили через кольца огня, и его черный плащ сначала превратился в красный, в опаленный, в белый, потом снова в черный, на голове всадника мелькнула корона, а потом исчезла, ветер свистел в ушах, звезды кружились рядом.

Они обогнули несколько маленьких производственных вышек робозавода и плавно опустились на землю. Голова у Майки шла кругом, перед глазами мелькали точки света. Не выпуская ее из объятий, укутав ее в полы широкого плаща, черный всадник с вороньим клювом, – впрочем, это уже был совсем не он, – тихонько развернул ее лицом к поляне и показал в сторону старого здания, под чердачным окошком которого виднелся нарисованный крест.

Чердачное окошко горело неярким янтарным светом, за ним то появлялись, то исчезали чьи-то тени.

Она чувствовала за спиной волну тепла, которое исходило от его тела – оно убило прежний холод, не оставило холоду ни единого шанса. Пустыми, мутными глазами, словно через толстое стекло, Майка смотрела на протестантскую церковь робозавода, и ей было все равно. Она не знала, на кого злится больше: на маму, которая в этот раз даже не появилась в ее видении, на папу, который ей это позволил, или на них обоих, потому что они снова оставили ее одну. Легкий ветерок ласково дотронулся до ее разгоряченного лица, пошевелил волосы, ненадолго принес облегчение.

– Волчок, – прошептал всадник, положив подбородок ей на плечо, и дотронулся горячими губами до ее шеи, раскачиваясь и раскачивая ее, словно подчиняясь ритму мелодии, известной ему одному.

В этот раз папа подошел слишком близко, и ей казалось: еще чуть-чуть, еще совсем немного, и она окажется с ним рядом, но и в этот раз он, оказывается, только дразнил ее, чтобы снова оставить одну. Почему? За что такая жестокость?

И тут на время затаившаяся горячая злость, словно рвота, волной поднялась к горлу. И хотя где-то под толстыми слоями оцепенения Майка и понимала, что рядом с ней человек, которого она так хотела увидеть, а точнее, не-человек, которого она так хотела увидеть, которого искала и ждала, ей было важно только то, что папа с мамой снова бросили ее и, похоже, не планировали забирать ее отсюда, может быть, даже, никогда.

– Зачем они меня мучают? – спросила она, поворачиваясь к всаднику, и, увидев ее полные слез глаза, он и сам слегка изменился в лице. – Я что-то сделала? Скажи, я плохой человек, я плохая дочь? Я, наверное, заслужила. Если я что-то сделала, я могу исправиться, правда, мне просто нужна возможность попросить у них прощения…

– Это не они. – Он наклонил голову и мягко дотронулся до ее лица, прерывая этот поток самобичевания; шершавые пальцы в опояске из лейкопластыря и черных полосок тату прочертили на ее щеке горячий след, оставили на нежной коже уха живой ожог. – Это твоя память.

– Моя память?

– Да.

– Ты знаешь, как избавиться от памяти? – тихим шепотом проговорила она, опуская лицо в его ладонь, на внутренней стороне которой затерялось несколько мокрых травинок. На запястье блеснул черный иллюминатор. – Избавь?

В его серьезных, глубоких, как океан, глазах застыли золотистые крапинки, может быть, это был тот самый океан, который ее звал и который она слышала все это время.

– Давай ее сюда, – просто сказал он и дотронулся своим лбом до ее лба, – я заберу.

Боль стала настолько сильной, что мешала думать, дышать, разрывала сердце на части. Он был близко: его лицо, его запах, его руки, и губы, и тепло, которое исходило от него все это время, будто для того, чтобы укутать ее в нем, убаюкать, – и она приподнялась на цыпочки и поцеловала его, не задумываясь о том, что делает, зарываясь пальцами сначала в его волосы, а потом и под черную футболку, поближе к израненным теплым рукам, поближе к горячей коже, поближе к его сердцу, чтобы забрать себе эту лесную дикость, энергию, силу, стать другим человеком, стать им и, наконец, перестать быть собой.

Ей хотелось отдать ему столько же тепла, столько же доброты, сколько он отдавал ей, и когда он ответил на поцелуй, по-настоящему ответил, и их языки сплелись в первобытном танце, электрическая волна одновременно из жара и холода окатила ее с ног до головы, испугав своей силой, заставив ее отстраниться, но он не позволил ей отстраниться, потому что в нем дремал, а теперь проснулся тот же самый голод, и он начал пить из нее, так же, как она пила из него – память, жизнь, Космос, Бога и одну на двоих судьбу.

Примечания

1

Социальная сеть принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в России.

2

Социальная сеть принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в России.

3

Социальная сеть принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в России.

4

Социальная сеть принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в России.

5

Социальная сеть принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в России.

6

Социальная сеть принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в России.

7

Цитата из повести Дж. Д. Сэлинджера «Опрокинутый лес» (англ. «The Inverted Forest»). Перевод Т. Бердиковой.

Content

Юлия Герштейн
Каждый охотник

Глава 1. Мир магнитной аномалии

Глава 2. Дым над чашкой капучино

Глава 3. Чему учит блондинка

Глава 4. Магия восковых фигур

Глава 5. Самый неподходящий человек во Вселенной

Глава 6. Из-под волны за косу

Глава 7. Зови Костика

Глава 8. Анализ данных

Глава 9. Где сидит фазан

Глава 10. Мы

Глава 11. Робозавод Артем

Глава 12. Черный всадник с вороньим клювом

Примечания