Эрин Бити

Кровь и лунный свет

Erin Beaty

BLOOD AND MOONLIGHT

© 2022 by Erin Beaty

© О. Норицына, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

В оформлении обложки использована иллюстрация: © Woodhouse / Shutterstock.com

Художественное оформление А. Андреева

* * *

Посвящается Натали, которой хотелось разгадать тайну убийства

Глава 1

Я жду появления луны.

Соседние окна на первом этаже уже закрыты ставнями, когда я высовываюсь из своего. Легкий ветерок пролетает по пустой улице, принося с собой запах дождя и раскаты грома, раздающиеся где-то на западе. Город Коллис стоит на большом холме и возвышается над плоскими равнинами, но приближающуюся грозу мне не видно из-за покатых крыш. Если высунуться по самые бедра и вытянуть шею изо всех сил, между домами можно разглядеть витражи и башни святилища на востоке. Даже в темноте белый фасад светится на фоне черного одеяла неба, перекрывая сияние звезд.

Луна поднялась еще недостаточно высоко.

Я вздыхаю, выпрямляюсь у окна мастерской – и в то же мгновение магистр Томас спускается по лестнице. Увидев меня, он останавливается, а его брови взлетают так высоко, что исчезают под каштановыми волосами, выглядывающими из-под кепки.

– Катрин? – зовет он. – Мне казалось, ты легла еще несколько часов назад.

– Нет, магистр.

Я снимаю упор, закрываю ставни, задвигаю засов – и поворачиваюсь к начальнику, который, нахмурившись, смотрит на меня.

– Знай я тебя лучше, – замечает он, – предположил бы по одежде, что ты собралась где-то лазить.

После ужина я сменила рабочую юбку длиной до икр на ту, что едва прикрывала ноги, а под нее натянула мужские бриджи и стянула волосы в пучок.

– Да, – признаю я. – Хочу проверить поперечную балку на южных лесах. Сегодня утром мне показалось, что она прогнулась.

Главный архитектор хмурится еще сильнее, на лбу у него появляются морщины.

– Почему ты не сделала этого раньше?

– Ну… – Я начинаю загибать пальцы. – Проводила экскурсию по стройплощадке для графа Монкюира, проверяла, на правильном ли уровне установлена дренажная система, оформляла заказы на камень, которые ждут вашей подписи, ходила на рынок за свежим розмарином для госпожи Лафонтен. – Опустив руки, я пожимаю плечами. – К тому же легче все проверить, когда на лесах нет рабочих.

– Хм… – Архитектор смотрит на мой пояс, но там нет молоточка, который я обычно ношу с собой. – И они не распускают руки, которые можно сломать. Сколько на этой неделе? – строго спрашивает он.

Магистр Томас злится не на меня, поэтому я отвечаю с улыбкой:

– Всего три или четыре.

Если бы подмастерья – и даже некоторые мастера – держали руки при себе, им бы не пришлось волноваться за свои пальцы. В первый раз я бью недостаточно сильно, чтобы сломать кости, и многим этого хватает.

– Покажи, какая из балок вызвала твое беспокойство. – Магистр Томас кивает на уменьшенную модель городского святилища, которая занимает большую часть комнаты.

Она такая же старая, как само святилище, строить которое начали несколько десятилетий назад.

Я прохожу вдоль стен к дальнему концу стола, а архитектор занимает место с противоположной стороны. На самом деле слово «модель» не совсем верное: перед нами точная и пропорционально уменьшенная копия Т-образного здания, каким его задумывали изначально, начиная с двух квадратных башен у западных ворот и поперечной части, которая тянется с севера на юг, заканчиваясь окошками, черепицей и камнями в кладке. Мы же занимаемся его расширением – строим еще одно крыло, которое увеличит длину здания вдвое на восток от алтаря. Строительная площадка начинается сразу за трансептом[1]. И каждый день мы перестраиваем модель, добавляем все изменения за день, включая строительные леса.

– Вот здесь. – Я указываю на алую нить, которую привязала, чтобы не забыть нужное место, а затем отступаю, чтобы магистр мог получше все рассмотреть.

Балка находится в сложной, как паутина, секционной опоре лесов, которая скрывается в тени высокой башни в конце южного трансепта.

Когда магистр Томас наклоняется, чтобы рассмотреть все поближе, я бросаю взгляд на прибитый к стене за его спиной пергамент, который слегка шелестит от сквозняка. Из-за тусклого света не разглядеть имена, написанные на нем, но я знаю их наизусть: четырнадцать отцов, мужей, братьев и сыновей, погибших при обрушении лесов и стены пять лет назад. Чуть выше списка прикреплен позолоченный молоток – подтверждение того, что проект благословлен Верховным альтумом.

Это не просто соседство: главный архитектор не сможет взглянуть на символ своего величайшего достижения, не увидев при этом подтверждения своей величайшей неудачи.

Чтобы подобное больше никогда не повторилось, строительные леса должны быть такими же безопасными и надежными, как известняковые стены. А для этого требуется, чтобы кто-то регулярно обследовал их, проверяя, не появились ли трещины и не покосились ли балки.

И этот кто-то – я. Поэтому я и отношусь к этой обязанности со всей серьезностью.

Магистр Томас продолжает изучать модель, измеряя пальцами расстояние, когда сквозь щели в ставнях доносится нежный перезвон колоколов. Уже почти полночь, а значит, полная луна поднялась высоко и удастся наконец все увидеть. Хотя я пыталась скрыть свои намерения выбраться вечером на проверку, сейчас мне кажется, что необходимо дождаться разрешения. Но близится буря, и мне совершенно не хочется терять время.

– Вы когда-нибудь задумывались, почему монахи ложатся спать перед вечерней молитвой? – спрашиваю я: надо же напомнить магистру, что уже поздно.

Послушники, входящие в религиозный орден и служившие в святилище, ложились спать примерно часа на два перед полуночной литургией.

– Судя по тому, что монахи поднимаются на рассвете для очередных песнопений, спят они, думаю, каждую свободную минуту, – доносится до меня его рассеянный ответ.

Он склоняет голову, чтобы посмотреть на указанную мной балку с разных углов. Архитектору уже сорок лет, он годится мне в отцы, но в его волосах не заметно никаких признаков возраста, не считая двух седых прядей у висков. Та, что слева, появилась после той самой трагедии, а вторая, по словам экономки, – больше десяти лет назад, и мне никогда не хватало смелости спросить, что случилось тогда.

– Я понимаю, почему на эту проблему никто не обратил внимания, – покачав головой, говорит магистр Томас. – Но туда будет трудно подобраться даже тебе.

Из-за резных статуй, выступающих из стены, опоры для строительных лесов возводили под разными углами.

Горгульи – часть дренажной системы, поэтому их нельзя повредить, но именно необходимость такого бережного обращения, скорее всего, и вызвала неприятности. Балка высоко, и я все еще не придумала, как добраться до нее. Но за свои семнадцать лет мне множество раз приходилось вскарабкиваться на деревья и лазить по стенам.

– За это я не переживаю.

– Ты никогда не переживаешь. – Он выпрямляется и вновь переводит взгляд на меня. – Наверное, мне стоит отправиться с тобой. Я могу подержать фонарь.

Пока я обдумываю его предложение, сомневаясь, что мне понадобится помощь или хотя бы фонарь, из кухни доносится резкий стук в дверь.

Странно. Кто мог прийти в такой час, да еще к задней двери в переулке, а не к парадной с улицы?

Через пару мгновений в мастерской появляется госпожа Лафонтен. После целого дня, проведенного за выпечкой хлеба и нарезкой овощей, ее седые волосы слегка выбились из пучка, а на лице застыло кислое, неодобрительное выражение.

– Кое-кто хочет вас видеть, магистр, – вытерев обветренные руки о фартук, заявляет она.

Архитектор сжимает челюсти и подозрительно прищуривает серые глаза.

– Кто там?

– Перрета Шарпантье.

Дочь одного из четырнадцати погибших строителей. Ее визиты всегда заканчиваются плохо, но архитектор считает себя ответственным за смерть ее отца, поэтому помогает ей деньгами, хоть она и моя ровесница. В последнее время, впрочем, стало заметно, что она много зарабатывает – встала на тот путь, от которого магистр Томас пытался ее удержать, – но продолжает относиться к нему как к источнику дармовых денег.

– Скажи ей, чтобы пришла завтра, – говорит он.

Но экономка качает головой.

– Перрета говорит – если вы не примете ее сейчас, она отправится к Верховному альтуму.

Несложно представить, какую позу приняла девица, произнося свою угрозу: рука упирается в бедро, выпячивая его, а алые губы на накрашенном лице надуты. Не сомневаюсь, она специально дождалась полуночи, чтобы в случае отказа действительно отправиться к дому альтума Жервезе, который как раз к этому времени возвращается после молитв в свой роскошный особняк.

– Я прекрасно справлюсь сама, магистр, – говорю я. – И собиралась отправиться одна.

Он качает головой, хотя по нему видно, что он колеблется.

– Может, перекроем этот участок с самого утра, а затем осмотрим его?

– Вы же знаете, что время и так поджимает, – напоминаю я. – Альтум расстроен из-за задержек, вызванных погодой. И уж точно рассердится, если мы остановим работы.

«Рассердится» – еще мягко сказано. Он уже больше двух лет плетет интриги – пытается сместить магистра с должности. И ему удалось переманить нескольких человек на свою сторону. В итоге пожертвования сократились, строительство замедлилось, и это вновь подтолкнуло людей к мысли, что архитектора пора менять.

Вот почему я потратила все утро на то, чтобы показать градоначальнику Коллиса и его сыновьям строительную площадку. К счастью, граф Монкюир впечатлился увиденным и пообещал внести щедрый вклад. После этого я отвела его к художнику-витражисту, который тут же нарисовал его портрет, чтобы использовать на одном из витражей святилища. Ничто не открывает доступ к кошельку мужчины лучше, чем публичное доказательство его щедрости.

Главный архитектор несколько секунд обдумывает мои слова, а затем, наконец, вздыхает:

– Хорошо. Я поговорю с ней, госпожа Лафонтен. Наедине. Впусти ее.

Я с облегчением открываю дверь на улицу.

– Я вернусь до начала дождя.

– Катрин, – окликает меня архитектор. – Ты кое-что забыла.

Я замираю в дверях, старательно подавляя стон.

– Магистр Томас, я никогда не падала.

– До прошлого лета молния никогда не попадала в колокольню, – сурово напоминает он о том, как несколько метров самой низкой из четырех башен святилища разворотило в грозу. – «Никогда» означает «пока еще не».

Тяжело вздохнув, я снимаю свернутую в кольцо страховочную веревку с вешалки у двери, на которой висит и плащ магистра. А затем – вновь разворачиваюсь к выходу, но краем глаза ловлю взгляд архитектора и останавливаюсь, чтобы обвязать один конец веревки вокруг талии.

– Так лучше?

Борода начальника слегка колышется, когда губы изгибаются в недоверчивой ухмылке.

– Ты воспользуешься ею?

– Да, магистр, – уверяю я, хотя и не сомневаюсь, что она станет мне мешать.

– Будь осторожна, – напутствует он и машет мне рукой, отправляя в путь. – Мать Агнес набросится на меня с голыми руками, если с тобой что-нибудь случится.

Ухмыльнувшись, я перекидываю веревку через плечо. Несмотря на то что настоятельница аббатства Солис недавно отпраздновала семидесятилетие, сомневаюсь, что она проиграет в этой стычке.

Через мгновение в мастерскую врывается Перрета с жеманной ухмылкой на лице, за которой не видно гнилых зубов. Тяжелый запах духов, разлетающийся от ее платья, ударяет в нос, отчего я морщусь и резко закрываю дверь. В прошлый раз, когда эта девица приходила сюда, пришлось целый день проветривать мастерскую.

Оказавшись на улице, я поднимаю голову к небу, чтобы оценить, хватит ли мне времени осмотреть балку до дождя. Пока хватает, но все же стоит поторопиться. Поэтому я поворачиваюсь и бегу вверх по склону к святилищу, чувствуя, как ветер дует мне в спину.

Глава 2

Поразительно, насколько легко увидеть проблему в лунном свете. Думаю, все дело в том, как тени играют на изгибах и углах опор, прижатых к новой каменной конструкции. Словно тьма уговорила дефект проявиться, считая, что никто не станет на него смотреть. Что, конечно же, настоящий бред.

Вот только с земли его все равно не видно. И мне предстоит забраться повыше, чтобы удостовериться в необходимости приостановки работ на этом участке.

Но из расположенных рядом возвышенностей только каменная горгулья, выступающая из стены святилища примерно на метр, способна выдержать мой вес. Она торчит, потому что из пасти этого cобакоподобного существа сливается вода с крыши. И, хотя ее задумывали такой же свирепой, как и остальные скульптуры, круглое отверстие во рту делает ее до смешного удивленной. А свист от ветра в трубе напоминает визг домохозяйки, которая увидела мышь, что вызывает еще больший смех.

Из-за выстроенных вокруг лесов мне приходится балансировать на спине скульптуры на носочках, чтобы дотянуться до искореженной балки. Но зато мне сразу же удается нащупать трещину в дереве, которая не заметна ни сверху, ни снизу.

Рухнувшие небеса, да она огромна! Чудо, что балка еще не проломилась. А ведь днем здесь полно рабочих. Если бы эта секция лесов рухнула, вряд ли бы кто-то выжил, упав с высоты шести этажей на лежащие внизу камни, которые вытесывают и режут мастера.

Я подаюсь вперед, чтобы прощупать, насколько глубока трещина. Она примерно с мое предплечье в длину – слишком большая, чтобы хватило просто обмотать веревкой, – а внутри множество мелких щепок, что лишь подтверждает, что балка вот-вот переломится. Но, сколько бы проблем это ни принесло, я рада, что теперь могу принять верное решение: всю секцию придется разобрать и собрать заново.

А это приведет к остановке строительства на два дня. И даст Верховному альтуму еще одну причину для жалоб.

Острая щепка впивается в средний палец. Я рефлекторно отдергиваю руку и, заметив кровь из-под ногтя, тяну палец в рот. Резкий медный привкус в мгновение ока обволакивает язык, но кровотечение быстро останавливается. Поэтому через несколько секунд я подставляю руку под лунный свет, чтобы посмотреть, не осталось ли заноз. Но, к счастью, ничего не нахожу.

Вот только вторая рука, которой я продолжаю упираться в балку и удерживать себя на весу, начинает дрожать.

Прежде чем я успеваю перехватиться, налетает сильный порыв ветра. Свист в трубе горгульи становится пронзительней и громче, вызывая дрожь в конечностях и позвоночнике. Все мышцы мгновенно сокращаются, и я теряю последнюю ненадежную опору.

А в следующее мгновение – лечу на камни, кувыркаясь в воздухе, пока небо, леса, святилище и луна проносятся перед глазами. Капли крови дугой окрашивают стену, и в то же мгновение я понимаю – без всяких сомнений, – что умру.

Никогда не думала, что все закончится так.

Зрение заволакивает тьма, когда я выгибаюсь и хватаюсь за горло в отчаянной попытке остановить кровотечение. А второй рукой так же тщетно цепляюсь за стену, чувствуя, будто меня разрывает на части.

Боль – единственное, что наполняет мой мир. И мне остается лишь ждать, пока не растворятся остатки моего сознания.

Но этого не происходит.

Зрение медленно восстанавливается, возвращая четкость окружающим предметам, но лишь через несколько секунд я осознаю, что не умерла, а зависла примерно в двенадцати метрах над землей, болтаюсь на страховочной веревке, которая впивается в талию. Я перевожу изумленный взгляд на горгулью, прослеживая веревку до лесов, к которым с большой неохотой прикрепила ее несколько минут назад. Визг все еще наполняет воздух, но… неужели эти звуки доносятся изо рта статуи? Они звучат так… по-человечески. Словно кто-то испугался или вот-вот умрет – или и то и другое сразу. Если бы я не сомневалась, что визг раздался до моего падения, – решила бы, что это я визжу.

На стене не видно ни капли крови. Как и на руках, которые я поднимаю к лицу в лунном свете.

Но я видела кровь. Чувствовала ее.

Казалось, я умираю. И я все еще не уверена, что этого не произошло.

Вот только мертвые вряд ли чувствуют такую боль. Кряхтя, я извиваюсь в воздухе, чтобы упереться ногами в стену. Благодаря кожаным ботинкам, которые созданы специально для лазанья, мне довольно легко удается взобраться обратно, несмотря на дрожащие руки и синяки, расползающиеся по талии. Куда сложнее, оказывается, перелезть через горгулью, чтобы добраться до плетеной из камыша платформы.

Оказавшись в безопасности, я приваливаюсь к известняковой стене святилища, обещая больше не ныть насчет страховки. А затем принимаюсь сворачивать свободную веревку в кольцо, пока не замечаю, что кончики пальцев и ногти совсем не пострадали от подъема по стене – разве что вокруг ногтя запеклась кровь от укола о щепку. Покачав головой, я отвязываю веревку и обвожу взглядом все, что окружает мощеную площадь. Правда, большую часть обзора закрывают крыши трех-четырехэтажных домов. Но на улицах Коллиса тихо, если не считать визга, все еще отдающегося эхом в голове.

Откуда он?

Перекинув веревку через плечо, я поднимаюсь на ноги и начинаю взбираться по лесам на вершину святилища. Леса заканчиваются на одном уровне с большим желобом, который установлен вдоль края крыши нового крыла здания. Подталкиваемая ветром, я прохожу к дальнему концу пристроенного крыла, где каменная химера наблюдает за своими владениями.

– Добрый вечер, Пьер, – говорю я, опуская свернутую веревку на крышу у него за спиной.

В отличие от горгулий, эти скульптуры – просто украшения. Наблюдая, как каждая из них обретает форму в руках мастера-резчика, я дала каждой из них свое имя. Пьер – самый любимый. Морда у него напоминает морду летучей мыши, а длинные изогнутые клыки выступают из широко раскрытого в рычании рта. Похлопывая по одному из крыльев, торчащих вверх из мускулистой спины, я продолжаю болтать, хотя и не настолько глупа, чтобы ждать ответа:

– Может, ты видел или слышал что-нибудь странное сегодня вечером?

С этого места видно весь холм, на котором стоит Коллис, и несколько километров за его пределами. Аббатство Солис, где я провела детство, стоит у подножия южного склона. За ним тянутся увитые плющом стены квартала селенаэ, где живет и властвует секта, члены которой бодрствуют в свете луны, а не Благословенного Солнца, и стараются привлекать к себе меньше внимания. Открытую площадь в самом центре квартала заливает ровный свет, который явно порожден не костром. И даже отсюда я слышу навязчивые мелодии полуночных гимнов.

Но за пределами стен селенаэ не видно ни одного гуляки, а город затих, словно умер, если не считать быстрого ритма шагов, отражающихся от стен брусчатки. Я машинально выглядываю за край, чтобы взглянуть вниз, и кажется, будто вытянутое крыло Пьера указывает на одинокую фигуру. Закутанный в плащ мужчина – в этом можно не сомневаться – явно не пьяница, бредущий домой из таверны. Скорее всего, вышел из дома мадам Эмелин или другого подобного заведения, но движется так быстро и целеустремленно, словно убегает от чего-то.

Я провожаю взглядом темную фигуру, пока она не сворачивает в переулок, скрываясь из виду, а затем наступившую тишину разрушает потусторонний голос.

Кто-нибудь, помогите мне. Пожалуйста.

Слова проносятся у меня в голове, невесомые, словно лунный свет, но наполненные таким тяжелым отчаянием, что мне с трудом удается вздохнуть. То, что мать Агнес всегда называла моим «своенравным воображением», связывает терзаемый болью голос с убегающим. Возможно, он ограбил кого-то и бросил рыдающую от ран жертву на улице. Наткнется ли на пострадавшего ночной патруль до начала грозы? Или я единственная, кто сможет помочь бедняге? Но как мне его отыскать?

– Иди домой, маленькая кошечка.

Сердце колотится в груди, когда я прижимаюсь спиной к статуе и разворачиваюсь. Эти слова я действительно услышала.

Но они прозвучали так тихо, что произнесший их должен был находиться где-то поблизости. Возможно, даже у меня за спиной. Но там – никого. Широко раскрытыми от испуга глазами я осматриваю портик, крышу и леса, пытаясь отыскать источник хриплого шепота:

– Не стоит гулять этой ночью.

Слова больше походят на предупреждение, чем на угрозу. Учитывая приближающиеся тучи и незнакомца, бегущего по улице, я склонна согласиться с этим утверждением – пока вновь не раздается безмолвный крик.

Прошу. Кто-нибудь.

Я поддаюсь внезапному порыву. Ноги несут меня обратно, так что вскоре я, подталкиваемая необъяснимым стремлением, спускаюсь по столбам и прыгаю по переплетенным камышовым платформам. А оказавшись на земле – бегу трусцой туда, откуда появился человек в плаще. В глубине души я понимаю, насколько глупо ввязываться в это в одиночку. Но магистр Томас, даже если Перрета ушла, никогда не согласится бродить по улицам в такое время, особенно из-за таких неубедительных доводов.

Я сворачиваю на улицу, соединяющую площадь святилища с древним Храмом Солнца – святыней Адрианской империи, которая утвердила нашу религию. Хотя на табличках указано название «Путь молитвы», чаще всего улицу эту называют «Дорога удовольствия» – очень уж там много борделей. Многих девочек-сирот и подкидышей в Коллисе воспитывают в монастырях, но есть и те, кто отказывается принять обеты сестер Света. Им, к сожалению, редко удается найти достойную работу. Поэтому они оказываются здесь.

Когда я прохожу мимо четвертого квартала, на меня обрушивается волна чувств, вынуждая остановиться и, хватая ртом воздух, оглядеться. Лучи яркого лунного света не только освещают улицу, но добавляют резких, угловатых теней, которые расчерчивают окружающее пространство на неровные куски. Но дрожь вызывает именно сладкий металлический привкус в воздухе. В последний раз я ощущала нечто подобное, проходя мимо мясной лавки, на крыльце которой закололи свинью.

Кровь. Много крови. Но я ее не вижу.

Холодный ветер щекочет опавшими листьями мои лодыжки, вынуждая опустить глаза на землю, – и я замечаю в грязи большой след. Вернее, несколько следов: они ведут в сторону святилища, но появились из темного переулка справа от меня. Я проскальзываю под навес соседнего здания, осторожно выглядываю из-за угла и тихо зову:

– Эй!..

Но мне никто не отвечает. Лунный свет освещает полосой противоположную стену, и она кажется такой яркой, что все остальное просто не разглядеть. Я не помню, чтобы хоть раз бывала здесь, но странное ощущение, будто это место мне знакомо, толкает меня в скрытый тенями переулок.

Тьма смыкается вокруг меня, словно занавес. Запах крови становится таким невыносимым, что мне приходится закрыть рот и нос рукой. Вторую я вытягиваю вперед, чтобы ни на что не наткнуться в кромешной темноте. Делаю один нерешительный шаг к свету, затем второй. Отпихиваю ногами какой-то мусор – вернее, мне хочется надеяться, что это мусор. А добравшись до освещенной стены – вижу дугу из алых брызг, жутко напоминающую ту, что привиделась мне при падении со спины горгульи.

Это невозможно. Хотя сейчас я понимаю, что стена, увиденная мной в тот момент, была не безупречно гладкой, как в святилище, а неровной и запачканной. Как грубо отштукатуренный плетень.

Один участок, примерно посередине, выглядит иначе – словно кто-то пытался ухватиться за стену мокрой рукой. Кончики пальцев на левой руке слегка болят, словно это их след я вижу. Как загипнотизированная, я протягиваю ладонь, чтобы понять, отличается ли реальность от воспоминания.

Когда до стены остается всего несколько сантиметров, переулок внезапно озаряется светом, словно рядом зажгли тысячу свечей. И все вокруг становится видно, как днем: стены, ящики, бочки, кучи мусора, снующие крысы… и тело женщины на земле.

Она лежит навзничь, ногами ко мне. Из-под измятой юбки выглядывают бледные икры и поношенные туфли на деревянных каблуках. Вместо живота – месиво из разорванной ткани и внутренностей, которые я раньше видела лишь у забитых животных. Кровь, словно темные чернила, растекается вокруг головы и плеч. Ее так много, что притоптанная земля пропиталась ею, а на поверхности все равно осталась неглубокая лужа, в которой отражаются звезды и плывущие облака.

Открывшаяся мне картина ужасна, но ужаснее всего другое.

Нижняя челюсть женщины отвисла в беззвучном крике, видно, что половины зубов нет. Лицо вдавлено, вместо глаз – темные провалы с месивом из разодранной кожи и мышц. Из окровавленных глазниц, словно слезы, стекают струйки крови – вниз, мимо родинки на щеке.

Стоит вдохнуть поглубже, как у меня перехватывает дыхание: я узнаю цветочный аромат, который смешался с плотным запахом крови. И понимаю, кто передо мной.

Перрета.

Глава 3

Рука застывает в воздухе, так и не коснувшись стены, пока я смотрю на залитый ярким светом переулок. Сейчас здесь светло, как днем, а то и светлее: вряд ли сюда часто заглядывает солнце.

Я и раньше видела мертвые тела. Видела смерть от болезней, несчастных случаев, насилия. Но ни одна из тех смертей не сравнится с этой.

Пожалуйста. Кто-нибудь. Помогите мне.

Влага пропитывает носок одного из моих кожаных ботинок. Осознав, что наступила правой ногой прямо в лужу крови, я невольно отшатываюсь назад – и в тот же миг переулок снова окутывает темнота.

Лишившись возможности что-то рассмотреть и сориентироваться в пространстве, я пытаюсь сбежать подальше, но запинаюсь о собственные ноги и падаю.

Помогите мне…

От удара о землю зубы резко стучат друг о друга, а покрытую синяками поясницу сводит от невыносимой боли, но мне на это плевать. Меня волнует лишь то, что сейчас пропитывает землю и мою одежду. Поэтому, перекатившись, я поднимаюсь на четвереньки и ползу к входу в переулок.

…Кто-нибудь…

Крики эхом отражаются от стен, и лишь спустя несколько мгновений, когда выбираюсь на улицу, я понимаю, что они лишь усиливаются – и что это я кричу. Рухнув на мостовую, я извергаю содержимое желудка на булыжники. Меня рвет, пока я не чувствую себя опустошенной. Я тяжело дышу, я рыдаю – но никак не удается избавиться от воспоминаний о том, что осталось у меня за спиной.

Собравшись с силами, я сажусь на корточки, и в этот момент на втором этаже в нескольких зданиях от меня с грохотом открывается ставень. Из окна выглядывает женщина, которую я вижу невероятно четко. Под ее глазами – темные круги, платье свободно болтается на теле. Из-за ее спины доносится тихий плач.

– Заткнись, пьяница, – кричит она. – Только уложила дочку!

Прежде чем я успеваю отреагировать, она захлопывает ставню, оставляя меня в одиночестве.

Я оглядываюсь по сторонам. Кажется, больше никого не беспокоят мои вопли, но, полагаю, раз никто не обратил внимания на крик женщины, которую убивали, вряд ли стоит удивляться. Судя по вкусу крови во рту, я прикусила язык, падая. Поднимаю руку, вытираю лицо тыльной стороной ладони – алый след тянется по ней от запястья до костяшек пальцев.

Что мне делать? Перрета мертва. И ей никто не может помочь, но и оставлять ее здесь кажется неправильным. Уверена, магистр Томас знал бы, как поступить.

Благодатный день! Узнай хоть кто-то, что Перрета приходила сегодня вечером к магистру, он станет подозреваемым. И не имеет значения, что он невиновен. Из-за его связи с ней даже тень сомнений может стоить ему должности главного архитектора. А значит, необходимо его предупредить.

Первые грозовые облака наконец добираются до луны, ненадолго гася ее свет. Холодный ветер приносит первые капли дождя, роняя их на землю передо мной. Я опускаю руки, чтобы помочь себе подняться, и случайно касаюсь пропитанного кровью ботинка.

Пожалуйста. Кто-нибудь. Помогите мне.

– Хорошо! – кричу я в небо.

Мой голос перекрывает раскат грома. Я старательно вытираю пальцы, оставляя на короткой юбке кровавые разводы. Неподалеку отсюда – Дом мадам Эмелин. Наверное, она одна из немногих, кто не отмахнется от случившегося с Перретой.

Я поворачиваюсь и бегу по улице, когда луна вновь скрывается за облаками, окрашивая мир темными приглушенными красками, – и больше не появляется. Но, к счастью, ливень настигает меня в тот момент, когда я подхожу к дверям. Открывает сама Эмелин, и я быстро протискиваюсь внутрь, успев немного промокнуть.

– Перрета, – выдыхаю я, когда она закрывает за мной дверь.

– Здесь не работает, – заканчивает мадам.

Ее обесцвеченные до желтоватого оттенка волосы завиты и слегка выбились из прически, на лице – несколько слоев косметики. В свете свечи помада еще больше подчеркивает ее тонкие губы. Она поднимает свечу, чтобы рассмотреть меня, – и ее раздражение быстро сменяется беспокойством.

– Что с Перретой?

– Она мертва. Я нашла ее тело, – сообщаю я.

Беспокойство Эмелин слегка стихает.

– Ты уверена, что она не отключилась от сконии? Это происходит не впервые.

Голос самой мадам звучит хрипло. Виной тому все та же скония – дешевая дрянь, которая вызывает эйфорию, если поджечь и вдохнуть пары.

– Уверена. Ее… – Я втягиваю воздух, чтобы успокоиться, и мне удается закончить: – Это ужасно.

Эмелин вздыхает:

– Скажи ночным стражам. А они сообщат градоначальнику.

Она поворачивается к лестнице в дальней части комнаты.

– Я… ну, не смогла найти никого до начала ливня, – говорю я, хотя никого и не искала. – Поэтому пришла сюда.

Мадам оглядывается через плечо:

– Тогда нам повезло, что двое стражников сейчас наверху.

* * *

Мадам Эмелин уверяет стражников, что не расскажет, где те проводили время, если они поднимут тревогу. Стражники, к ее радости, это и делают, всполошив весь район, несмотря на грозу. Один стражник отправляется во Дворец правосудия, второй до прибытия товарищей безуспешно пытается удержать зевак подальше от переулка. Немногие «счастливчики», которым удалось заглянуть туда, принимаются рассказывать всем об увиденном, и с каждым пересказом описание становится все более жутким. Почти все люди толпятся под небольшими навесами и в дверных проемах, но я медленно брожу рядом, прислушиваясь к сплетням, чтобы узнать, куда Перрета ходила вечером. Выяснить ничего до сих пор так и не удалось. Мадам Эмелин стоит у входа в переулок, скрестив руки на груди. Ее налитые кровью глаза горят от ярости: офицер все еще не появился.

Я переживаю, что магистр отправится искать меня, но пока не решаюсь уйти. Пальцы ног онемели от холода. Приходится сменить позу. От этого в ботинках чавкает, и из них тонкими струйками начинает вытекать кровь, образуя лужу под подошвами.

…Помогите мне…

Мольба эхом отдается в голове, и я стискиваю челюсти. Призрачный голос Перреты не ослабевает, как и дождь, струи которого стекают по моему лицу. Я подняла тревогу. Разве этого не достаточно, чтобы оставить меня в покое?

За час гроза стихает, и на западе небо с редкими облаками сияет в свете полной луны. Несколько человек сворачивают с соседней улицы, и среди них выделяется высокая фигура в плаще, при виде которой у меня замирает сердце. Но, в отличие от мужчины, которого я увидела с лесов святилища, у этого плащ невзрачного серого цвета, а одежда под ним – такая темно-синяя, что кажется черной. Он скользит от тени к тени, словно сам является их частью, пока не замечает меня и не замирает, подняв одну ногу для следующего шага.

– Вот ты где.

Незнакомец слишком далеко, чтобы я могла расслышать его хриплый шепот, но тот все равно доносится до меня. И этот голос мне знаком. Я слышала его раньше, когда стояла на крыше с Пьером: «Иди домой, маленькая кошечка».

Желудок сжимается в кулак, когда мне удается рассмотреть радужки с серебристым кольцом, сверкающие даже в тени темного капюшона. Это селенаэ.

Я бы не сказала, что боюсь их, скорее опасаюсь, как и любой другой житель Коллиса. Селенаэ – одни из самых искусных целителей, многие считают их волшебниками. Только самые богатые горожане могут оплатить их услуги, но, говорят, они берутся за дело, только если человек на грани смерти. Правда, если верить слухам, они же и распространяют сконию, которую многие используют, чтобы хоть как-то терпеть ужасную жизнь. В этой закрытой секте ориентируются по времени луны, а не Благословенного Солнца. И не всегда чтут законы Галлии, порой преступая их.

Но у Детей ночи два нерушимых правила: не выходить за пределы квартала ночью и не браться за дела, которые не связаны с селенаэ. Что-то заставило этого мужчину пренебречь и тем и другим.

Судя по его действиям, это что-то – я.

Я продолжаю стоять, словно статуя из святилища, пока его взгляд скользит по моему телу. Он снова смотрит мне в глаза – едва заметно кивает. Широкие плечи расслабляются, серебряная цепочка на его шее слегка сдвигается, блеснув в лунном свете. Несмотря на темноту, я вижу, что скрытое под капюшоном лицо испещрено шрамами, а нос перекошен. Не избегай селенаэ любого насилия, я бы предположила, что он раньше воевал или, по крайней мере, часто дрался в баре.

Не сводя с меня пристального взгляда, мужчина в плаще отступает назад, глубже в тень.

– Иди домой, – шепчет он.

Как и раньше, его слова больше похожи на предупреждение, чем на угрозу, и я даже подумываю послушаться, пока не вижу графа Монкюира.

Судя по внешнему виду, градоначальник действительно торопился: его одежда измята, а на рыжеватую бороду и усы не попало и капли масла, поэтому они топорщатся в разные стороны. За графом следует высокий незнакомый человек – он еще растрепаннее, хотя наряд пошит из дорогой ткани по его долговязой фигуре. Мужчина – как и большинство присутствующих – явно только поднялся с постели. Его тусклые светлые кудри примяты с одной стороны, торчат – с другой, а выражение лица такое, будто он в трансе.

Эти двое проносятся мимо селенаэ, словно не видят его. Возможно, так оно и есть, потому что, стоит им перекрыть мне обзор, как незнакомец исчезает. А когда я вновь отыскиваю его – успевает пройти половину квартала, удаляясь от меня так же тихо, как и пришел.

Теперь у меня ни единого шанса вернуться домой. Поэтому я сливаюсь с толпой, которая увеличилась благодаря появлению градоначальника и поутихшему дождю. На всех лицах явно читается облегчение. Пришел назначенный королем вершитель правосудия, а значит, скоро воцарится порядок.

– Что здесь происходит? – громко вопрошает граф Монкюир, вкладывая в голос всю мощь собственной власти.

Они вместе со спутником вступают в круг света от факелов. Незнакомец с бледно-голубыми глазами медленно моргает, стараясь привыкнуть к яркому огню. Что-то в его левом глазу привлекает мое внимание, но с этого ракурса мне не удается рассмотреть что.

Вперед выходит один из стражников:

– Около часа назад обнаружено тело женщины, ваша светлость.

Градоначальник хмыкает.

– Есть какие-нибудь следы преступника?

– Нет, ваша светлость. – Стражник качает головой. – Скрылся задолго до того, как подняли тревогу.

Монкюир не удивляется.

– Кем она была? – Он задает свой вопрос толпе, не обращаясь к кому-то конкретному, но, когда замечает мадам Эмелин, приподнимает рыжеватую бровь. – Одна из ваших девушек, мадам?

– Если вас интересует, владели ли мы одной профессией, то ответ – да, – сердито говорит она. Косметика стекает по ее щекам из-за дождя и, возможно, скупых слез, но голос звучит уверенно и непримиримо. – Но по закону это не делает ее менее ценной, чем кого-то другого. И то, что с ней сотворили, шокирует даже вас.

Градоначальник несколько секунд осуждающе смотрит на нее, но никак не отвечает на утонченную дерзость.

– Кто обнаружил тело? Вы?

Эмелин взглядом отыскивает меня, молча спрашивая, хочу я признаваться в своем участии или нет. Стоит мне кивнуть, она прикинется, что я ни при чем. Я в нерешительности тру ладони о штаны.

…Помогите мне…

– Его обнаружила я.

Самой удивительно, что творю! Все, и Монкюир тоже, поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, и мне приходится сглотнуть, чтобы голос и дальше звучал спокойно.

– Я услышала, как она кричала.

Конечно же, градоначальник узнал меня, ведь еще утром я показывала ему и сыновьям святилище. Ткнув в мою сторону мясистым пальцем, он приказывает:

– Раздобудь свет и следуй за мной.

Мне не хочется туда возвращаться. Руки трясутся так, что я едва не роняю факел, который кто-то сунул мне. Монкюир указывает на своего спутника:

– Симон, ты тоже.

– Почему? – упирается тот.

– Ты сам знаешь.

Я недоуменно смотрю на графа Монкюира. Он уже больше двух десятилетий занимает должность градоначальника Коллиса, а этому Симону едва перевалило за двадцать. Неужто граф считает, что этот молодой человек увидит то, на что не обратит внимание он?

Бледные глаза Симона вспыхивают от гнева, а на лице отражается желание воспротивиться, но затем он вновь надевает маску спокойствия – и через миг делает шаг вперед, хоть и немного неуклюже, словно кукла. Я пропускаю его, стараясь под любым предлогом оказаться подальше от тела. Мадам Эмелин тоже следует за нами, и никто не говорит ей на это ни слова. Переулок кажется темнее, чем раньше, несмотря на факел, который я удерживаю в руках.

Граф Монкюир останавливается рядом с неподвижным телом Перреты, которое прикрыли грязной, пропитавшейся дождевой водой и кровью льняной простыней. Ярко-красные пятна расползлись там, где живот и лицо.

– Кто накрыл тело? – спрашивает градоначальник.

– Я, – отвечает Эмелин. – И сейчас вы поймете почему.

Монкюир наклоняется и отбрасывает простыню. Почти всю кровь смыло дождем, но изуродованные черты Перреты ужасают не меньше, чем раньше. Я не ожидала какой-либо реакции от ветерана Второй войны Затмения, но, кажется, граф потрясен.

А Симон едва заметно вздрагивает.

Несколько секунд все молча смотрят на тело.

– Ну? – выпрямившись, наконец говорит Монкюир. – Что ты думаешь, Симон?

– Она мертва, – глухо отвечает тот.

– И? – Граф скрещивает руки на груди. – Это вызвано безумием или чем-то попроще?

На несколько долгих секунд повисает тишина, во время которых мы с мадам Эмелин даже боимся вздохнуть.

– Да, – тихо отвечает Симон. – Это дело рук безумца.

Эмелин облегченно вздыхает, пока я пытаюсь понять, что меняет это признание.

Больше не говоря ни слова, граф Монкюир разворачивается и возвращается на улицу. Мадам следует за ним, так что и я стараюсь не отставать, а выйдя на улицу, возвращаю факел мужчине, который мне его дал. Симон задерживается ненадолго, а затем и вовсе останавливается у входа в переулок, как бы преграждая путь.

В этот момент как раз прибывают взрослые сыновья графа. Старший, Ламберт, примерно одного роста с Симоном, тащит за руку коренастого Удэна. Как только они пробираются к нам, тот вырывает локоть и невольно делает шаг вперед, прежде чем ему удается обрести равновесие.

– Я шел, – рычит он.

От него самого и его одежды так разит хмельным, что я чувствую это за несколько шагов. Удэн почти всегда пьян – и почти всегда буен.

– Недостаточно быстро, – спокойно отвечает Ламберт. – А отец просил поторопиться.

Я никогда не слышала, чтобы он повышал голос, и сегодняшний вечер не исключение.

– Верно, – с недовольством говорит Монкюир. – Тебя не оказалось дома, когда я уходил. Где ты был?

– Наслаждался удовольствиями ночи. – Удэн не знает, что такое стыд. И, хотя у них с братом разница всего пять лет, кажется, что их разделяет полвека.

Симон вздыхает:

– Зачем ты привел Жулиану, кузен?

Дочь графа замерла позади братьев с виноватым выражением на лице и медным фонарем в хрупких руках. Свободное платье леди Жулиана натянула поверх ночной рубашки. Это не только хорошо видно, но и придает ей не самый презентабельный вид. Прямые каштановые волосы спадают до плеч, вокруг карих глаз на болезненно-худом лице виднеются багровые круги, больше похожие на синяки. Я не видела ее несколько месяцев, но, судя по ее виду, она больна. А ведь восемь лет назад считалась одной из прекраснейших девушек во всей Галлии! Но сейчас ей уже двадцать четыре – и, похоже, ей суждено остаться старой девой.

Услышав вопрос Симона, Ламберт хмуро сводит брови:

– Она проснулась. И мне не хотелось оставлять ее одну.

– Что случилось? – спрашивает Удэн. – Говорят, кто-то умер.

– Убили Перрету Шарпантье, – шипит мадам Эмелин. – Убили и оставили гнить в переулке.

Практически все краски стекают с лица Удэна, лишь на щеках остаются два багровых пятна, как у клоунов. Выходит, не просто пил, без сконии не обошлось. Но такие богатеи могут позволить себе не вдыхать пары, а купить концентрированный порошок, который либо нюхают, либо кладут под язык…

– Перрету? – сдавленно шепчет он. – Это невозможно.

– Почему? – спрашивает граф. – Ты сегодня был с ней?

Удэн закрывает рот и пытается сглотнуть.

– Да, – признается он через несколько секунд, которые ему требуются, чтобы совладать с собой. – Но… я не делал этого. Она ушла от меня несколько часов назад, сказав, что будет чуть позже. Но так и не вернулась.

Беспокойство звенит во мне громче, чем самый большой колокол святилища. Видимо, Перрета ушла от любовника, чтобы встретиться с магистром Томасом. Но знает ли об этом Удэн?

Монкюир оглядывается по сторонам, без сомнений, замечая подозрительные взгляды, которые зеваки бросают на его младшего сына. И сжимает челюсти.

– Мы немедленно начнем официальное расследование.

Это заявление будоражит толпу, и улица наполняется гулом голосов. Убийство проститутки никогда не привлекало столько внимания, но, видимо, дело в его жестокости и в возможной причастности к произошедшему сына графа…

– Симон из Мезануса. – Монкюир внезапно замолкает и поворачивается к парню лицом, а тот напрягается, словно хочет убежать. – Ты будешь вести это расследование.

– Почему я? – выпаливает он. – У меня нет официальной должности в Коллисе.

– Верно. Но такие должности даю я. – Граф отворачивается, пренебрежительно взмахивает рукой и уходит, видимо решив, что разобрался с произошедшим. – Примени свой опыт на деле.

Мадам Эмелин хмуро смотрит на Симона:

– Почему граф поручил это расследование вам, сэр?

Парень стискивает кулаки так, словно держится за поручни корабля, которого настиг шторм. А его сердитый взгляд сверлит спину градоначальника.

– Потому что я местный специалист по безумию, – обреченно шепчет он.

Глава 4

Стражи просят зевак разойтись по домам, и большинство слушается, но отпрыски графа де Монкюира остаются, поэтому и я не ухожу, надеясь выведать, знает ли Удэн, что Перрета ходила к архитектору. Помимо нас остается еще несколько женщин. Они стоят неподалеку небольшой кучкой, некоторые держатся за руки. Глядя на их обнаженные плечи и размалеванные лица, я понимаю, почему они не ушли. Работали вместе с Перретой.

Последний стражник переминается с ноги на ногу, смотря на Симона, который за две минуты не пошевелил ни единым мускулом, – и, не выдержав, откашливается, чтобы привлечь к себе внимание.

– Венатре…

Симон вздрагивает:

– Как ты меня назвал?

– Венатре, – смущенно отвечает стражник. – Так называют тех, кто расследует преступление.

Я никогда не слышала о Мезанусе, но раз Симон не знает этого слова, он явно не из Галлии.

Эмелин кивает, а затем убирает с лица мокрую прядь огненно-рыжих волос.

– Как венатре, вы обладаете практически такими же полномочиями, как градоначальник.

– Понятно. – Симон кривит губы. – Но, думаю, вряд ли кто-то из вас знает, что означает venatorae на языке Старой империи.

Лично я бы удивилась, скажи Эмелин или стражник, что умеют читать. Да и мне это слово незнакомо, хотя древний язык до сих пор используют в священных ритуалах.

– Это означает «охотник», – доносится голос Жулианы из-за спин братьев. – Вернее, «тот, кто выслеживает зверя до его логова».

Симон встречается с ней взглядом. Кажется, они общаются. Но как бы то ни было, он слегка расслабляется.

Удэн закрывает глаза.

– Значит, я могу уйти, венатре? – последнее слово он приправляет сарказмом. – Хочу домой.

Это бессердечие вызывает у меня отвращение. Да, он не видел, что сотворили с Перретой, но женщина, которую он хорошо знал, мертва.

Симон хмурится:

– Нам нужно обсудить, что ты делал и куда ходил сегодня вечером.

У меня аж перехватывает дыхание от вспыхнувшей надежды стать свидетелем этого разговора. Стоящий рядом с Жулианой Ламберт смотрит в переулок, как и большинство недавно разбредшихся зевак. Мне так и хочется сказать ему, что лучше не смотреть на это.

– Кузен, – окликает его Симон, – не составит ли тебе труда сопроводить брата домой и не выпускать его за порог, пока я не смогу его допросить?

Сердце замирает в груди от этих слов, но, конечно, я не стану протестовать.

Ламберт выныривает из задумчивости и, кивнув, хватает за локоть Жулиану, а не Удэна.

– Пойдем, сестра. Симон прав, мне не стоило приводить тебя сюда.

Но она вырывается из его хватки:

– Я бы лучше осталась и помогла. Записала бы наблюдения Симона.

Она вновь встречается взглядом с венатре, молча моля его согласиться.

А затем одними губами произносит: «Пожалуйста, я не буду мешать».

К моему удивлению, он, вздохнув, кивает и подзывает ее к себе.

– Не думаю, что ей стоит на это смотреть, кузен, – нахмурившись, говорит Ламберт.

– Это не тебе решать, – отходя от него, возражает Жулиана.

Прежде чем ее брат успевает ответить, Симон поднимает руку:

– С ней ничего не случится, Ламберт. И ты единственный, кому я могу доверить Удэна.

С явной неохотой старший сын графа хватает брата за руку и подталкивает в сторону дома:

– Постараюсь, чтобы он протрезвел.

– Спасибо. Надеюсь, мне не понадобится много времени. – Симон поворачивается к мадам Эмелин. – Когда закончу осмотр, вы можете забрать… – Он смущенно замолкает.

– Перрету, – подсказывает Жулиана.

– Верно, Перрету. – Симон благодарно кивает. – Вы сможете унести ее отсюда?

Эмелин бросает взгляд на нескольких женщин в сторонке. Почти все они, не скрываясь, плачут.

– Да, венатре, – говорит мадам. – Мы позаботимся о ней.

Они знают: никто другой не приложит и капли усилий, чтобы похоронить Перрету должным образом.

Симон смотрит на Эмелин сверху вниз.

– Но, прежде чем вы начнете ее переодевать, я хочу осмотреть ее при самом лучшем освещении, которое вы сможете предоставить.

При мысли о том, что он станет ощупывать тело мертвой голой женщины, у меня сжимается желудок, но мадам с готовностью кивает.

– Если это поможет.

Симон благодарит ее и подходит к стражнику, чтобы объяснить, как должно охранять этот район и следить за всеми, кто задерживается или проходит мимо чаще чем следует. Видимо, он считает, что убийца может вернуться, чтобы еще раз посмотреть на это место. Он явно знает, что следует делать, хоть и отнекивался от расследования.

Интуиция так и твердила, что бежавший по площади святилища человек причастен к произошедшему, но я не могу придумать, как лучше поделиться этой информацией с венатре, поэтому решаю поговорить с Жулианой. Она училась в аббатстве под руководством матери Агнес, но я моложе, и мы редко встречались, так что очень сомневаюсь, что она меня помнит. Тем не менее, кажется, прислушается ко мне только она.

Но не хватать же за руку дочь графа, чтобы выложить все как на духу! Приходится маленькими шагами пробираться к девушке.

– Миледи, возможно, я видела человека, сделавшего это, – тихо говорю я.

Но вместо того, чтобы повернуться ко мне, Жулиана дважды щелкает пальцами правой руки, привлекая внимание Симона. Его глаза – в левом определенно есть что-то странное – устремляются ко мне, и он слегка кивает.

Только после этого Жулиана переводит взгляд на меня и спрашивает:

– Что вы видели?

Симон только что дал ей разрешение поговорить со мной?

– Я услышала крик после полуночи, – отвечаю я, осознавая, что венатре наблюдает за мной. – А несколько минут спустя увидела человека, бегущего через площадь святилища.

Симон хмурит брови, и они низко опускаются над глазами.

– Как выглядел этот человек?

– Не знаю. Стояла темень, а когда он свернул в переулок, я потеряла его из вида.

– Почему вы были на улице в такое позднее время? – Венатре подходит ближе, рассматривая мой необычный наряд.

– Проверяла леса по заданию главного архитектора.

Взгляд Симона замирает на моих ногах.

– На ваших ботинках и брюках кровь. – Его глаза вновь поднимаются к моему лицу. – Ох, так это вы нашли тело.

Я киваю, зачарованно смотря на него. Обе радужки Симона совпадают по цвету с лазурным небом, изображенным на витражах северного окна святилища, но слева голубое кольцо рассекает карий клин. Никогда раньше не видела ничего подобного и даже не знала, что такое возможно.

– И кто же вы? – спрашивает он. – Дочь архитектора?

Магистр Томас дорог мне так же, как мог бы быть отец, но я не могу этого сказать. Да и назвать себя его ученицей – тоже.

– Я работаю на него, – просто говорю я.

Жулиана поднимает фонарь, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Раньше вы жили в аббатстве сестер Света.

Если она и правда помнит меня, то, скорее всего, из-за случая, когда я выпустила коричневых жаб из мешка в гостиной настоятельницы, сорвав урок вышивания.

– Очень давно, – отвечаю я, чувствуя, как начинают пылать щеки.

На лице Жулианы расплывается сияющая улыбка:

– Точно. Кааааааатрииииин!

Она невероятно похоже повторяет крик матери Агнес в тот день.

Я съеживаюсь:

– Верно. Это я.

Симон поднимает брови, но не задает вопросов.

– Мне потребуется от вас полный отчет о сегодняшнем вечере, мисс Катрин. Вы сможете прийти сегодня днем к градоначальнику или мне навестить вас?

– Я приду сама, – быстро отвечаю я.

Не хочется, чтобы венатре приближался к магистру Томасу.

– Спасибо. До встречи. – Симон поворачивается ко мне спиной, давая понять, что я свободна. – Уверена, что хочешь помочь? – спрашивает он Жулиану. – Это будет неприятная картина.

Она пожимает плечами:

– Убийство людей никогда не бывает приятным.

Ее выбор слов удивляет меня. Симон морщится, но не утруждает себя ответом, а поворачивается лицом к переулку и, сделав долгий, глубокий вдох, расправляет плечи и скрывается в темноте. Жулиана следует за ним в свете раскачивающейся медной лампы. А я отступаю назад, и вход в переулок тут же окружают девочки Эмелин. Стражник тоже проявляет интерес, поэтому я незаметно проскальзываю в щель между соседними зданиями. Она настолько узкая, что легко удается упереться в стены и забраться выше. Я не делала такого с тех пор, как повстречала архитектора. Он заметил меня, когда я убегала от шайки уличных воров, которых только что обокрала. Но в этот раз мне не придется прятаться в тени под карнизом: надо забраться на крышу левого здания. Правда, приходится подавить стон – синяки под рубашкой дают о себе знать.

Скользкая от дождя черепица и необходимость соблюдать тишину вынуждают меня двигаться медленнее, чем хотелось бы, пока я пробираюсь к переулку, где лежит тело. Лишь спустя пару минут я, наконец, опускаюсь животом на скат крыши и заглядываю за край. Луна вновь вышла из-за облаков. Теперь она у самого горизонта, и от нее мало толку, но мне удается разглядеть Симона, присевшего на корточки рядом с Перретой.

Он поднимает ее окровавленную руку и изучает окоченевшие пальцы.

– Не уверен, что она смогла оцарапать его. – Стены отражают голос так хорошо, что кажется, будто я стою рядом. – Порезы на ее пальцах, скорее всего, от того, что она схватилась за абдоминальную область, когда убийца ударил ее ножом. – Симон опускает руку Перреты. – Думаю, у него тоже остались похожие раны на руках от ножа.

– Произнеси еще раз по буквам, пожалуйста. – Голос Жулианы звучит резко и звонко, в отличие от голоса Симона. – Никогда не слышала такого названия.

– А-Б-Д-О-М-И-Н-А-Л-Ь-Н-А-Я, – поднимаясь на ноги, отвечает Симон. – Так врачи называют область живота.

Неужели он врач?

– Не могу сказать, сколько раз ее ударили, – рассеянно говорит он и жестом просит Жулиану поднять фонарь повыше, а сам медленно осматривается. – Определю позже, когда осмотрю тело. А пока… там.

Он замирает, внимательно разглядывая кровь на стене, и спустя несколько секунд обходит Жулиану, чтобы встать напротив этого участка.

– Скорее всего, он перерезал ей горло сзади, прямо здесь. – Симон указывает на пугающе знакомый мне узор, а затем приседает, чтобы рассмотреть то, чего не заметила я. – А потом начал колоть ее ножом. Вот эти вертикальные полосы…

Не знаю, что больше тревожит меня: то, что он так легко расшифровывает произошедшее, или то, что я знаю, насколько он прав.

Симон поднимается на ноги и возвращается по едва заметным следам к телу.

– Он притащил ее сюда, но она не сопротивлялась – видимо, находилась без сознания, а возможно, уже умерла.

– Невеликое милосердие, – говорит Жулиана.

– Согласен, – бормочет Симон, занимая место у головы Перреты. – Он вырвал ей глаза и раздавил лицо чем-то тяжелым, но я не уверен, в каком именно порядке это произошло.

Венатре вновь осматривает переулок. Теперь на это уходит почти минута, прежде чем он качает головой.

– Не вижу ничего, что он мог бы использовать. – Он вздыхает и потирает виски. – Все смешалось. Здесь потоптались, следы залил сильный дождь, а тело накрыли и сдвинули с того места, где оно изначально лежало…

А ведь он прав: Перрета сейчас лежит не так, как я ее обнаружила.

– Сомневаюсь, что смогу узнать здесь что-то еще, – говорит Симон. – Поэтому давай позволим им забрать ее.

Жулиана опускает фонарь.

– Мы отправимся с ними?

– «Мы» – нет, – выделив первое слово, отвечает он. – Мы отправимся домой и поговорим с Удэном. А затем я вернусь сюда вместе с Ламбертом, а ты останешься.

– Но я могу проследить, чтобы ничего…

– Жулиана, – строго обрывает ее Симон. – Ты и сама знаешь, как устанешь к тому времени.

Она вздыхает.

– Ты прав. Я действительно сегодня устала сильнее, чем обычно.

Симон выставляет локоть, словно приглашает кузину на прогулку, и они под руку выходят из переулка. А я отодвигаюсь от края крыши и ползу обратно.

И, чтобы перестраховаться, проворно перепрыгиваю через несколько проулков и прокрадываюсь в другой квартал, прежде чем спуститься.

Я не узнала, попадет ли магистр Томас под подозрение, но, если мне удастся прийти к Монкюирам, пока Жулиана будет там одна, возможно, получится узнать у нее, что рассказал Удэн.

А пока – надо предупредить архитектора.

Глава 5

– Катрин! – настигает меня крик на полпути к дому.

Магистр Томас бежит ко мне, его шапка съехала набок, а черный плащ развевается за спиной.

– Слава Свету! – выдыхает он. – Где ты пропадала? Я слышал, произошло убийство.

Я и не осознавала, что уже с трудом сдерживаю чувства, пока не оказываюсь в его объятиях и не начинаю рыдать.

– Восходящее Солнце, – шепчет магистр Томас мне в волосы. – Ты холодная, словно ледышка.

Несколько секунд он гладит меня по спине, а затем отстраняется и слегка нагибается – так, что наши лица разделяет лишь десяток сантиметров.

– Почему, Катрин? – тихо спрашивает он, но его голос наполнен небывалой злостью. – Почему ты здесь, а не в святилище?

Слезы текут по моим щекам и стекают по его большим пальцам.

– Я была там, но увидела… услышала… увидела…

Руки архитектора напрягаются.

– Что ты увидела?

– Мужчину. Рядом со святилищем, – выдыхаю я. – И услышала… – Я замолкаю.

А что я услышала?

– Ты услышала женщину, которую убили? – шепчет он в ужасе.

Трудно кивать, когда он так сжимает мое лицо, но зато зубы не стучат. А еще я вспоминаю, почему архитектору не стоит появляться поблизости от места убийства.

– Нам н-нужно идти, – говорю я.

– Да, да. Прости, что я так разозлился. Очень испугался за тебя.

Магистр Томас снимает свой плащ и набрасывает мне на плечи. Укутавшись в теплую ткань, я слегка успокаиваюсь и следую за архитектором по проулкам к задней двери дома, где ждет экономка, беспокойно заламывая руки.

Они усаживают меня у кухонного очага, и госпожа Лафонтен принимается вытаскивать шпильки из моих мокрых волос. Магистр Томас опускается на колени и, взяв мои грязные руки в свои, заглядывает мне в глаза.

– Что случилось, Катрин?

Не торопясь, я рассказываю ему о том, как услышала крик, но не упоминаю ни о своем падении, ни о том, как «увидела» кровь на стене. Говорю, как заметила человека на площади, как отправилась на поиски источника крика. Правда, о шепоте, гнавшем меня домой, тоже умалчиваю.

Магистр Томас вздыхает и качает головой.

– Что дернуло тебя отправиться в эту часть города в такой час, да еще в одиночку?

Как это объяснить?

– Я не знаю. Просто… просто поняла, что кому-то нужна моя помощь.

Архитектор медленно выдыхает и смотрит на экономку, которая застыла у меня за плечом с десятком шпилек в сжатом кулаке.

– Как ты это поняла? – спрашивает он. – Что-то услышала? Что-то еще, кроме крика?

– Не знаю, – покачав головой и шмыгнув носом, повторяю я. – Просто ощутила это. – Новый всхлип вырывается из груди. – Но я опоздала!

Слегка приподнявшись на коленях, магистр Томас хватает меня за плечи:

– Хвала Свету, что ты опоздала.

Я слегка отстраняюсь:

– Как вы можете так говорить?

– Потому что ты не смогла бы остановить его! – От каждого его слова по телу расползается дрожь. – Ему пришлось бы тебя убить, чтобы заставить замолчать! – Магистр медленно втягивает воздух, стараясь успокоиться, словно его тревоги – воздушный змей, который вырвется на свободу, если потянуть за веревку чуть сильнее. – Кэт, в том, что случилось с той женщиной, нет твоей вины.

– Это была Перрета, – шепчу я. – И убийца сделал… ужасное. Ее глаза… – Я зажмуриваюсь изо всех сил, тщетно пытаясь отгородиться от ужасной картины.

Госпожа Лафонтен скрещивает руки на груди:

– Так и знала, что эта девчонка плохо кончит.

– Хватит, – обрывает ее магистр Томас. – Никто не должен плохо отзываться о мертвых. Особенно о тех, кто умер такой ужасной смертью.

Он никогда не разговаривал с экономкой так грубо. Даже после того, как из-за пожара на кухне сгорела половина дома и все его эскизы. И он никогда не злился на меня так, как сегодня вечером, – дважды за вечер.

– Что, если кто-то узнает, что она приходила сюда? – спрашиваю я. – Венатре захочет вас допросить.

Магистр Томас моргает:

– Назначили венатре? Для такой, как Перрета?

Я киваю.

– Его зовут Симон. Я никогда не видела его раньше, но он родственник Монкюиров.

Повисает долгое молчание. Архитектор смотрит в огонь камина, приглаживая бороду, а затем – убирает руку и, нахмурившись, потирает пальцы. Скорее всего, жесткие волоски попали в несколько свежих порезов на них.

– Что мы ему скажем, если он появится? – дрожащим голосом спрашивает госпожа Лафонтен.

– Правду, – опустив руку, отвечает он. – Она приходила сюда, но я отослал ее с пустыми руками.

Экономка поджимает губы:

– А насчет того человека…

– Об этом ни слова, – перебивает магистр Томас. – Не стоит упоминать его.

Он снова обращает все внимание на меня:

– Венатре знает, что ты слышала и видела?

– Да. И хочет, чтобы я ответила на его вопросы сегодня днем.

Магистру это не очень нравится.

– Значит, так и сделай. Но говори лишь о том, что знаешь, и как можно более простыми словами. И не упоминай о том, что Перрета приходила сюда, если не спросят напрямую. А если зададут вопрос, скажи, что ушла, как только она появилась, и ничего не знаешь. И не строй никаких догадок о том, что могло произойти. – Его серьезный взгляд впивается мне в лицо. – Поняла?

– Да, магистр, – шепчу я.

– Хорошо. – Он вздыхает и садится на пятки. – Итак, сегодняшняя ночь оказалась тяжелым испытанием, но меня интересует, нашла ли ты что-то в святилище, пока была там?

Я быстро киваю.

– Как я и предполагала, в балке огромная трещина. Она может разломиться в любой момент. – Я начинаю подниматься на ноги. – Позвольте показать вам на модели.

Магистр толкает меня обратно еще до того, как я успеваю сделать хотя бы шаг.

– Не переживай. Как думаешь, останавливать ли работы?

Архитектор всегда доверял мне, но никогда не принимал такие важные решения, не проверив все лично. Я сглатываю.

– Думаю, необходимо разобрать всю секцию лесов.

– Мне этого достаточно. – Он со стоном поднимается с колен, и я понимаю, что одежда на нем не та, в которой он со мной прощался. – Первые рабочие прибудут в течение часа. Начнем разбирать леса, как только на стройплощадке соберется достаточно людей.

Экономка начинает суетиться на кухне, распиливая буханку хлеба длинным ножом, а затем добавляя к нему ломтики сыра и мяса. Магистр Томас наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

– Приведи себя в порядок и немного отдохни. А когда придешь в себя, сможешь… – Его голос затихает, а дыхание слегка ускоряется. – Ты сама увидишь, что нужно сделать, – заканчивает он.

Госпожа Лафонтен сует в руки хозяину наспех приготовленный завтрак, прежде чем он выходит из кухни.

А как только мы с ней остаемся наедине – заставляет меня съесть ломтик хлеба с маслом и вытаскивает чан для мытья. После дождя все бочки снаружи переполнены, поэтому госпожа Лафонтен наполняет все свободные чайники и котелки, которые влезают на огонь, чтобы согреть мне воды. Спустя час, за который я успеваю дважды задремать в кресле, она удовлетворенно кивает.

И, как только я оказываюсь в теплой воде, споласкивает мои вещи в небольшом тазу.

При виде крови на них меня охватывает нестерпимое желание соскрести с кожи даже малейшие капельки. Экономка только потакает мне, тщательно счищая грязь с моих ботинок и подливая горячей воды мне в чан, как только очередной чайник вскипает на огне. Настаивает на том, чтобы полностью распутать и расчесать мои волосы – на это вполне мог бы уйти весь день, не будь она такой умелицей.

Когда мои густые кудри укрощены и уложены заново, экономка достает с высокой полки сухую простыню – в нее можно завернуть меня два раза.

– Ложись спать. А когда проснешься, отправишься на встречу с венатре. И мы, наконец, оставим позади эту историю.

– Он из Мезануса, – говорю я. – Ты знаешь, где это?

– Никогда не слышала. – Она ведет меня в комнату, словно собирается переодеть и уложить в постель. – Хватай свои ботинки, еще понадобятся.

Я удивляюсь ее словам, но послушно выполняю требование. А как только мы доходим до дверей мастерской архитектора – замираю от полнейшего шока. Куски великолепной модели святилища разбросаны по полу. Несколько массивных стен уцелело, но весь пол усыпан крошечными каменными блоками и комками раствора. На широком выступе под закрытыми ставнями кучками лежат крошечные осколки цветного стекла из миниатюрных витражей. Некоторые разложены по образцу, словно магистр Томас начал собирать их вновь.

– Что произошло? – шепчу я в ужасе.

– Эта девчонка и произошла. – Госпожа Лафонтен берет метлу и расчищает путь к лестнице. – Магистр сказал не говорить о ней плохо, и я не буду, но и хорошего вы от меня не услышите.

Перрета это сделала? Но как?

Битое стекло блестит на половицах даже там, где уже подмели, поэтому я влезаю в ботинки. Но прежде чем выпрямиться, поднимаю скомканный пергамент, лежащий у моих ног. Тот самый, на котором написаны имена погибших. Видимо, его сорвали со стены и бросили через всю комнату. Я поднимаю глаза. Золотого молота тоже нет на месте.

Вот как Перрета посеяла этот хаос. В нос бьет аромат ее духов, напоминая об ужасной сцене в переулке.

Желудок сжимается, а глаза заволакивает слезами, когда я смотрю на обломки. На ремонт и переделку уйдет несколько месяцев. Вот что имел в виду магистр Томас.

– Ну же, – прислонив метлу к стене, зовет экономка с нижней ступени лестницы. – С этим разбираться будешь после того, как хорошенько выспишься.

Я в оцепенении прохожу мимо мастерской и поднимаюсь по ступенькам. Предположение, что госпожа Лафонтен собирается уложить меня в постель, оказалось верным. Но я не сопротивляюсь. Меня снедает беспокойство: любой, кто узнает о случившемся, предположит, что магистр Томас разозлился на Перрету.

Но была ли его злость достаточно сильной, чтобы убить ее?

Достаточно сильной, чтобы так поиздеваться над телом? Что-то в это не верится.

И не поверю. Никогда.

Но так ли подумает венатре?

Глава 6

Я проспала практически до полудня. Пока натягивала чистую рабочую юбку, еле сдерживала слезы от боли из-за синяков и ссадин на животе и пояснице. Ободранная кожа протестовала против каждого прикосновения ткани и любого движения. Все это напоминало о том, как мне повезло остаться в живых, но в голове постоянно всплывают слова и видения, которые возникли, пока я падала. Часть меня все еще верит, что прошлой ночью умерла именно я.

Даже в ботинках я стараюсь осторожно ступать по полу, проходя мимо мастерской. Ставни еще опущены, но меня радует темнота. Кажется неправильным, что Благословенное Солнце сияет так ярко, когда все в нашей жизни перевернулось с ног на голову и висит на волоске.

Но мое настроение немного меняется, когда я вижу молодого человека, сидящего за кухонным столом. Он поднимает глаза и ухмыляется мне. За последние полгода черты его лица, кажется, увеличились достаточно, чтобы соответствовать гигантскому носу, а над верхней губой вместо тонких редких волосков появились солидные черные усы. Когда он встает, чтобы поприветствовать меня, я понимаю, что он все еще выше меня на десяток сантиметров.

– Светлого дня, Реми! – восклицаю я, бросаясь в его объятия. – Рада тебя видеть.

Раскаты смеха в его груди резонируют с моими, когда он сжимает меня в ответ. Но, прежде чем мне удается раствориться в его объятиях, я вдруг вспоминаю, как мы расстались прошлой осенью. А помнит ли он?

Я отстраняюсь, чувствуя неловкость. Грубые руки Реми обхватывают и сжимают мое лицо, пока ярко-зеленые глаза ищут встречи с моими. Он сжимает губы зубами, и я невольно повторяю это движение. О да, он помнит.

Реми морщит лоб:

– У тебя теперь другие глаза.

– Чепуха, – возражает госпожа Лафонтен из-за стойки на другом конце кухни.

Судя по запахам и тому, что удалось разглядеть краем глаза, она готовит любимые блюда сына.

– Нет, правда. – Реми склоняет голову набок. – Раньше были темнее, а сейчас внешние края… четче.

У меня карие глаза, вернее, смесь карего и голубого. И то, что он так хорошо знает их цвет – или думает, что знает, – говорит о многом.

– Это просто свет.

Экономка гремит двумя чугунными кастрюлями так громко, что мы с Реми отскакиваем друг от друга. Ей явно не нравится то, что происходит между нами, а я и сама не уверена, что именно происходит.

Уезжая на дальнейшее обучение в Лютецию, Реми поцеловал меня на прощанье в щеку, как брат сестру, и сказал: когда он вернется, все изменится. Я предположила, что он говорил о проверке умений, которую сможет пройти после обучения, если на то будет воля Солнца. А потом он назвал меня по имени – впервые – и снова поцеловал. Но теперь уже в губы. И совсем не по-братски.

Нет, я не посчитала свой первый поцелуй противным, но и не ощутила того трепета, которого ожидала. Возможно, его перекрыло мое удивление.

…Реми садится обратно и отодвигает для меня соседний стул, словно между нами и не было ничего странного.

– Когда ты приехал? – заняв предложенное место, спрашиваю я.

Он косится на свою мать.

– Рано утром.

– Значит, ночуешь где-то недалеко от города, – делаю вывод я. – Почему не стал добираться?

– И поднимать всех на уши перед сном? Маме нужно как следует высыпаться. – Госпожа Лафонтен бросает на сына хмурый взгляд через плечо, а Реми улыбается в ответ. – Хотя, я слышал, она все равно плохо спала из-за вчерашних волнений.

От этого напоминания у меня тут же пропадает аппетит.

– «Волнения» – не то слово, которое бы я выбрала.

– Ох, чуть не забыла, – прерывает нас экономка. – Приходил венатре. Хотел поговорить с тобой, но я сказала, что ты спишь и собиралась сама прийти к нему, как вы договаривались.

– Венатре? – Реми удивленно распахивает глаза. – Ради Перреты проведут официальное расследование?

– Удэн Монкюир признался, что встречался с ней вчера вечером, – говорю я. – И это слышали десятки людей.

Плечи экономки напрягаются, а Реми наклоняется вперед, сосредоточив все внимание на мне.

– Сын графа – один из подозреваемых?

– Думаю, расследование по большей части затеяли, чтобы оправдать его, – отвечаю я. – И, скорее всего, поэтому венатре – не граф и не его старший сын.

– А кто?

– Его зовут Симон из Мезануса. Кажется, родственник Монкюиров.

Реми вновь откидывается на спинку стула.

– Что ж, тогда пусть их семья и разбирается.

– А ты знаешь, где это – Мезанус? Я никогда раньше не слышала.

Я рассматриваю тарелку с печеньем, стоящую между нами. Кажется, сейчас мой желудок даже одну печенинку не сможет переварить.

– Думаю, в Приции, – говорит Реми. – Недалеко от побережья.

Приция – это в нескольких днях пути на север от Галлии. И там говорят на другом языке. Вот только у Симона такого акцента нет.

Реми поигрывает вилкой на столе, вращая ее одним пальцем.

– Какой он?

– Венатре? – Я пожимаю плечами. – Сначала возражал против того, чтобы его назначали. Но, думаю, все сделает тщательно.

– Насколько тщательно?

Я снова пожимаю плечами, в этот раз – чтобы скрыть свое беспокойство.

– Думаю, я узнаю это, когда буду отвечать на его вопросы.

Или уклоняться от ответов на них.

– Тебе следует сообщить магистру, что ты приехал, Ремон, – резко говорит госпожа Лафонтен.

Раз она назвала сына полным именем, то не стоит с ней спорить. Я бросаю взгляд на его тарелку. На ней не осталось ни крошки – будто вылизал. Без сомнений, он скучал по маминой стряпне.

Реми поднимается на ноги и со стоном потягивается.

– Рад снова видеть тебя, котенок, – говорит он. – Поболтаем позже, ладно?

Ненавижу, когда он называет меня котенком.

– Пока-пока, Ремон, – парирую я, жалея, что не придумала более обидного прозвища, чтобы доставать его.

Как только он скрывается за дверью, госпожа Лафонтен поворачивается ко мне с разделочным ножом в руке.

– Тщательно обдумывай, что скажешь венатре сегодня. Мне не нравится, как он выглядит и говорит. Иностранцы не должны совать нос в наши дела.

Странно слышать от нее это, ведь ее муж был родом из Таврии, с другого континента. И хватит одного взгляда на Реми, чтобы понять, что в ее дела иностранец вмешивался.

– Приция не так уж и далеко, – возражаю я. – Всего неделя пути.

– Мне не нравятся его глаза, – настаивает она. – Неестественные.

Я усмехаюсь такой суеверности. А затем вспоминаю комментарий Реми и спрашиваю:

– А мои глаза действительно изменились?

– Нет. – Экономка обрушивает на овощи с десяток злобных ударов. – Показалось. – Еще удар. – Просто свет так падает.

Глава 7

Семья Монкюир живет в нескольких кварталах от дома архитектора, но после вчерашней ночи мне не хочется сворачивать с оживленных улиц даже в разгар дня, поэтому я выбираю маршрут через площадь святилища. Хотя участок строительных лесов, который я осматривала прошлой ночью, находится за крылом трансепта и башней, даже здесь слышно, как его разбирают. Нужно будет заскочить чуть позже и зарисовать, что успели сделать рабочие, чтобы изменить это на модели.

И тут я вспоминаю: модели больше нет. Это причиняет мне такую боль, словно кто-то ударил по покрытому синяками животу и пояснице. Но, раз Реми вернулся, возможно, у меня появится время собрать все по кусочкам.

Дверь мне открывает женщина, в которой я узнаю бывшую гувернантку леди Жулианы. Судя по платку на ее волосах и пятну муки на округлой щеке, она теперь работает на кухне – наверное, ждет, что когда-нибудь станет заботиться о детях молодой хозяйки. И если это так, то ждет она уже очень давно. Обронив всего пару слов, она провожает меня на третий этаж. Жулиана что-то пишет, сидя за длинным столом в комнате в самом конце коридора. Стена позади нее украшена деревянной резьбой, которая отполирована так хорошо, что отражает солнечный свет, проникающий через открытое окно. В дальней части комнаты стоит кровать среднего размера и дубовый шкаф, но все равно создается впечатление, что здесь никто не живет.

– Мисс Катрин, – женщина делает паузу, чтобы подчеркнуть, что у меня нет фамилии, – говорит, что пришла по просьбе мастера Симона.

Жулиана откладывает перо и поднимается на ноги с улыбкой. Явно рада меня видеть не только потому, что меня просил прийти Симон.

– Спасибо, мадам Дениз, – говорит она.

Бывшая гувернантка молча делает реверанс и уходит.

Как только мы остаемся одни, Жулиана жестом приглашает меня войти.

– Надеюсь, тебя не смутит, что мы в комнате Симона. Просто это гарантирует хоть какую-то приватность.

– Венатре живет здесь? – Я вновь обвожу взглядом комнату в поисках хоть каких-то признаков этого, но нахожу лишь потертый сундук и стоящий на его крышке бронзовый подсвечник.

Учитывая, что дом графа раза в четыре больше, чему у архитектора, думаю, в нем достаточно спален, чтобы Симон мог поселиться на втором этаже. Интересно, что это говорит о его положении в семье?

– Здесь так… пусто.

Жулиана пожимает плечами.

– Думаю, он привык к более аскетичной жизни. Пожалуйста, присаживайся.

Я вежливо киваю и опускаюсь на скамейку напротив нее, ожидая, пока она займет свое место.

– Симона сейчас нет, – продолжает Жулиана. – Должен скоро вернуться.

Она вытаскивает чистый листок пергамента – не бумаги – из сваленной на столе кучи. Даже архитектор не пользуется бумагой. Это слишком дорого, ее нельзя использовать второй раз, как пергамент. Но сейчас передо мной лежит столько кусков, сколько я не видела за всю свою жизнь.

– Но, если хочешь, я могу записать твои слова прямо сейчас, – предлагает она.

У меня пересыхает во рту. Я пришла пораньше в надежде выведать, что узнал Симон. И не ожидала, что придется отвечать на вопросы графской дочери.

– Хорошо.

– Отлично. – Ее голос звучит так, будто собираемся обсуждать что-то приятное и безобидное, вроде погоды, а не убийство.

– Давай начнем с твоей работы. Ты сказала, что работаешь на архитектора, но при этом ты не его ученица?

– Эм, нет, не совсем, – отвечаю я, складывая руки на коленях.

Одно время я подумывала пойти в ученики к архитектору вместе с Реми, но мне, хоть я и могу с первого взгляда заметить изъяны в несущих конструкциях, с трудом дается математика и недостает усидчивости. Вот почему мое дело – строительные леса. Для них не требуется точных измерений, как для святилища.

– Я его подмастерье, – объясняю я. – И в мои обязанности входит осмотр строительной площадки.

Обмакнув перо в чернила, Жулиана записывает все мои слова, включая «эм» и «нет», а также свои вопросы.

– Этим ты и занималась прошлой ночью?

Я прочищаю горло, чтобы посмотреть, напишет ли она об этом. Написала.

– Да, мы отстали от графика, поэтому я покинула дом, как только взошла луна.

Не упоминая о падении, я рассказываю, как услышала крик, а затем поднялась на крышу святилища, чтобы посмотреть на город.

Несколько секунд перо со скрипом скользит по пергаменту, а затем останавливается, когда Жулиана поднимает голову. Ее зрачки так сильно увеличились, что темно-каряя радужка едва видна.

– А потом?

– Я увидела бегущего человека.

Я описываю его так подробно, как только могу, после чего говорю, в каком направлении он скрылся.

– Это был селенаэ?

Этот вопрос застает меня врасплох.

– Ох, не уверена.

Перо скрипит пару секунд, а затем вновь повисает тишина.

– Ты слышала что-то еще?

Кроме бестелесного голоса, убеждающего меня вернуться в дом? Я качаю головой:

– Нет.

Жулиана хмурится – или она так выражает разочарование?

– Прошу, продолжай.

И я рассказываю, как отправилась на поиски и обнаружила тело Перреты. Как выбежала с криком из переулка, как женщина отругала меня за это. Как я подняла тревогу. Я стараюсь упомянуть как можно больше деталей, чтобы не дойти до того, что скрываю. Например, странный шепот и то, каким светлым мне показался переулок, – словно рядом зажгли тысячи свечей.

– Вы видели селенаэ в собравшейся толпе? – спрашивает Жулиана.

– Эм, да? – Несмотря на то что она спрашивала о людях Луны раньше, я настолько удивлена ее вопросом, что отвечаю не задумываясь. Хотя мне бы не хотелось втягивать этого человека в неприятности. – Но он ушел, как только я его заметила.

– Как думаете, он следил за вами? – раздается мужской голос.

Мы поворачиваемся и видим Симона, прислонившегося к косяку со скрещенными на груди руками. Позади него стоит Ламберт, его раскрасневшееся и вспотевшее лицо контрастирует со спокойной бледностью венатре.

– Как долго ты там стоишь? – нахмурившись, спрашивает Жулиана.

– С минуту. Но ты прекрасно справлялась. – Симон переводит взгляд на меня и переспрашивает: – Как думаете, селенаэ следил за вами?

– Откуда? От святилища?

Симон кивает. Его острые скулы на мгновение скрываются за тенями усталости под глазами.

– Почему… почему вы так думаете?

Венатре на несколько секунд поджимает губы, но на лице не отражается ни единой эмоции.

Наконец он кивает Жулиане:

– Найди ей показания Удэна.

Жулиана опускает перо и начинает рыться в куче бумаг, пока Симон и Ламберт заходят в комнату. Достав три листа, она раскладывает их по порядку и протягивает мне. С трудом верится в подобную удачу – мне дадут прочитать то, что рассказал Удэн.

Эти страницы оказываются дословной записью, как и наш с ней разговор. И, даже с учетом нескольких сокращений, я удивляюсь, как ей удалось не отстать. Судя по первым словам, становится понятно, что мне отдали не все: начала допроса здесь нет.

С: А затем?

У: Я отправился искать Перрету.

С: Ходил к ней домой?

У: Конечно. Я не бегаю по улицам, словно собака, вынюхивая ее.

Я стискиваю зубы. Как ужасно звучат эти слова, особенно притом, где оказалась Перрета.

С: Ты нашел ее?

У: Да, но она сказала, что ей необходимо решить один вопрос.

С: Говорила, куда направляется?

У: Нет, но улыбалась так, словно что-то хотела скрыть. Она любила подразнить.

Он не знал, что Перрета ходила к магистру Томасу. Я медленно выдыхаю, старательно сдерживая себя, прекрасно понимая, что Симон наблюдает за мной. Ламберт тяжело опускается на стул у дальнего конца стола.

С: И что ты делал после этого?

У: Вернулся в пивную. Перрета сказала, что придет туда, если все закончится хорошо.

С: Сконию употреблял?

У: Ты хочешь, чтобы меня арестовали за это?

С: Нет, меня это не касается.

Интересно, венатре закроет на это глаза из-за родственных связей или из-за искреннего желания раскрыть убийство Перреты?

У: Ладно, без сконии не обошлось. Мне же нужно было чем-то заняться, чтобы скоротать время.

С: Это была единственная доза за ночь?

У: Да. Что… Ай! Перестань!

С: Слегка запоздалая реакция.

Видимо, Симон щелкнул пальцами или хлопнул в ладоши прямо перед носом Удэна. Городские стражи делают это, чтобы оценить одурманенность людей, которых ловят бродящими по улицам. И, судя по всему, Симон точно знает, как определить это по глазам: он продолжает.

С: Умеренное расширение. Примерно пять часов назад. Если это произошло вскоре после встречи с Перретой, то он в последний раз видел ее…

Ж: За час до полуночи.

Жулиана не пропускает ни единого слова. Даже того, что говорит сама. И я замечаю еще кое-что: даже если Симон не врач, он знает довольно много врачебных методов и терминов. Возможно, весьма начитан, хотя в комнате нет ни единой книги.

С: Спасибо, Жулиана. Что произошло потом?

У: Она так и не пришла в пивную, поэтому я решил пойти домой.

Дурное предчувствие разматывается у меня в животе, как лента с катушки. Самый короткий путь от той пивной проходит через площадь святилища.

С: Ты видел или слышал что-то по пути домой?

У: Ну… Скорее всего, дело в сконии.

С: Судить об этом позволь мне. Что ты видел?

У: Селенаэ. Мужчина стоял в тени. И смотрел на крышу святилища.

Записи Жулианы передают прерывистость речи Удэна и, возможно, страх, а моя тревога только усиливается.

С: Что он делал?

У: Он… Он словно разговаривал с одной из статуй демонов на крыше. И, как только закончил, демон улетел.

Галлюцинации от сконии часто начинаются с того, что человек действительно видит или слышит, а затем превращаются во что-то нереальное. Если Удэн действительно видел селенаэ, то, значит, за мной наблюдали – и следили, – еще когда я находилась у святилища.

Не сомневаюсь, Удэн и правда видел, как я стояла рядом с Пьером. А как только отошла от горгульи, его одурманенный разум истолковал это как взлет статуи… Лента беспокойства в моем животе вспыхнула на одном конце, и огонь быстро расползся по ее изгибам. Я догадывалась, что прочту дальше.

Следующий вопрос задал Ламберт, о присутствии которого я даже не догадывалась.

Л: Селенаэ что-то говорил?

У: Он сказал: «Иди домой, маленькая кошечка. Не стоит гулять этой ночью».

Глава 8

Я роняю листы и закрываю рот обеими руками, чтобы сдержать крик, который так и рвется из легких.

Невероятно. По-другому и не скажешь.

Ведь на крыше святилища я услышала именно эти слова. И голос селенаэ. Вот только он говорил со мной и позже. Но и первый, и второй разы с трудом поддаются пониманию.

Невероятно.

Симон подходит ко мне, опускает руку на плечо. Не ожидала такого знакомого жеста от незнакомца, но я благодарна ему за успокоение, которое он дарит.

– Жулиана, – говорит он, – не могла бы ты принести немного успокаивающего чая?

– Сию минуту.

Она уходит, но я едва замечаю это.

Пока я молчу, Симон осмеливается заговорить снова.

– Мне очень жаль, мисс Катрин. Не ожидал, что это так напугает вас.

Он считает, будто я испугалась, что за мной наблюдали. И я не стану разубеждать его.

– Вы могли бы описать селенаэ, которого увидели в толпе, или узнать его? – наклоняясь вперед и демонстрируя озабоченность, спрашивает Ламберт.

Да, могла бы. Не думаю, что найдется много людей с такими же шрамами, как у него. Но я сомневаюсь, что у него были злые намерения. На самом деле он пытался защитить меня. Иначе зачем бы просил – да еще дважды – вернуться домой?

«Не стоит гулять этой ночью».

– Я… не уверена, что узнала бы его, – заикаясь, говорю я. – Было очень темно. А я так расстроилась, обнаружив… тело.

Передо мной появляется чашка чая. Исходящий от нее пар наполнен резким запахом корня валерианы и других трав, которые мне не удается распознать.

– Вкус лучше, чем запах, – добродушно обнадеживает Жулиана.

Чай обжигает язык, но вкус у него определенно цветочный. Я делаю несколько медленных глотков, давая теплу окутать меня. С каждым вдохом кажется, будто тело становится легче, будто вскоре я воспарю в воздух. А голова вот-вот коснется стропил.

– Как вы сейчас себя чувствуете, мисс Катрин? – спрашивает Симон.

– Лучше.

Я улыбаюсь и вновь подношу чашку к губам, но венатре так быстро выхватывает ее, что расплескивает горячий чай себе на пальцы и мне на колени. А затем подносит напиток к носу и принюхивается.

– Всю ночь настаивался? – метнув взгляд на Жулиану, спрашивает он.

Та нервно переплетает тонкие пальцы, и меня поражает, насколько хорошо видны костяшки.

– Я налила из горшочка, – говорит она. – Слишком крепкий?

Симон переводит взгляд на меня.

– Без сомнений. Я никогда не видел настолько быстрой реакции.

– С ней все будет в порядке? – Ламберт вглядывается в мое лицо.

Когда он моргает, короткие пушистые ресницы взметают мелкие пылинки, которые тут же принимаются танцевать в солнечном свете, льющемся из окна.

– Я в порядке, – встреваю я.

Мне даже с трудом удается вспомнить, что меня так взволновало.

Симон хмурится и отставляет чашку в сторону.

– Она выпила не больше четверти, так что вряд ли стоит волноваться. – Он перекидывает ногу через скамейку и садится поперек нее. – Но сомневаюсь, что она сможет долго отвечать на вопросы.

Я хмурюсь от раздражения, пробивающегося сквозь туман спокойствия.

– Пожалуйста, перестаньте говорить так, будто меня здесь нет.

– Прошу меня простить, мисс Катрин, – извиняется Симон.

– Кэт, – хрипло поправляю я.

Язык кажется таким же тяжелым, как камни святилища.

Светлые брови сходятся над переносицей.

– Что?

– Все зовут меня Кэт. – Приходится собирать все силы для каждого слова. – Когда я слышу «мисс Катрин», мне кажется, что вы говорите с кем-то другим.

Уголок рта Симона слегка приподнимается в улыбке.

– Хорошо, Кэт. Может, ты видела или слышала что-то еще прошлой ночью?

Я слышала отчаяние Перреты и слова селенаэ. А еще – видела кровь на стене святилища, в точности такую же, как пятна в переулке. Или оттуда была видна стена переулка? Я трясу головой, чтобы избавиться от этих мыслей.

– Я видела, что сотворили с Перретой, – скрываю я правду за размытой формулировкой.

– С Перретой. – Симон выпрямляется, осознав, как легко ее имя выскользнуло из моих уст. – Ты знала ее раньше?

Ответ вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить:

– Она иногда приходила к магистру Томасу.

Ох, не следовало мне этого говорить.

– Не за тем, о чем вы подумали, – спешу добавить я.

Что они добавили в чай? Я прикрываю глаза рукой.

Сосредоточься. Мне нужно объяснить свое признание, не раскрывая того, что может вызвать подозрение.

– Ее отец работал на архитектора много лет назад, но погиб. – Истина – самый легкий путь, поэтому я вступаю на него, выбирая слова так же осторожно, как срезаю розы с колючих кустов. – Магистр Томас хотел убедиться, что она ни в чем не нуждается, но… он уже давно не давал ей денег. – Слезы, навернувшиеся на глаза, настоящие. – Ее смерть так поразила его.

Симон понимающе кивает.

– Могу себе представить. – Он вздыхает и поворачивается к Ламберту. – Кузен, думаю, мисс Кэт пора домой. Можешь проводить ее?

– Конечно.

Я слышу, как Ламберт встает со стула, но все звуки доносятся будто со дна колодца.

– Я вернусь через несколько минут, – говорит он Симону, помогая мне подняться на ноги.

– Не торопись, – Симон зевает. – Я вряд ли буду сегодня делать что-то еще, очень устал. Ты, наверное, тоже.

Ламберт выводит меня из комнаты и помогает спуститься по лестнице, держа за предплечье затянутой в перчатку рукой. Так мне удается преодолеть два пролета и выйти через парадную дверь, хотя кажется, что мои ноги совершенно не касаются земли. Ощущение, что я парю над Ламбертом, не покидает меня, даже когда мы оказываемся на улице. Но теперь его спокойствие становится моим якорем. Когда впереди показывается святилище, на моем лице расплывается улыбка.

– Красиво, не правда ли? – спрашиваю я.

– Если вам нравятся подобные сооружения, – отвечает он.

– Нравятся, – признаю я. – А знаете, почему за пять лет на стройке не произошло ни одного несчастного случая? А?

– И почему же? – в его голосе слышится веселье.

– Потому что есть я, – торжественно говорю я. – Я ползаю по лесам, выискиваю, где что может сломаться. Для того и наняли.

– А где вы работали до этого?

– В аббатстве Солис.

Ламберт кивает:

– Ах да, Жулиана говорила, что вспомнила вас.

Он ведет меня по тому же пути, по которому я пришла, – наверное, потому, что идти переулками с тяжело опирающейся на твою руку девушкой не очень прилично.

Но мое внимание полностью сосредоточено на святилище, несмотря на яркий солнечный свет, отражающийся от его стен и окон. Оно великолепно. Я никогда не понимала, почему мать Агнес выступала против моей работы, ведь все мои труды – во славу Солнца.

– Настоятельница расстроилась, когда я ушла, – озвучиваю свои мысли, заполняя повисшее молчание. – Раньше мы пили с ней чай раз в неделю, но уже давно не встречались. Я скучаю по ней.

Признание даже для меня становится неожиданностью.

Ведь, на мой взгляд, мать Агнес и виновата в этом.

– Кто-то машет нам рукой, – говорит Ламберт.

Мы выходим на открытую площадь, и я вижу, что к нам бежит Реми с хмурым выражением на лице.

– Это ученик магистра Томаса, – радостно заявляю я.

– Уже нет. Уже подмастерье, помнишь? – Не дожидаясь ответа, он спрашивает: – Что случилось, Кэт?

– Ничего. Ничего такого. Ничегошеньки. – Я начинаю хихикать, хотя и сама не понимаю, почему эти слова такие смешные.

– Она пьяна? – Реми тянет меня к себе, и я натыкаюсь на него.

– Нет, нет. – Ламберт качает головой. – Она выпила немного чая, который должен был ее немного успокоить. Вопросы, которые мы задавали о прошлой ночи, оказались не очень приятными.

– И что, во имя Солнечного света, вы добавили в этот чай? – восклицает Реми. – Сконию?

– Не злись, – прошу я, прислоняя голову к его плечу. От него пахнет каменной пылью и потом. Запахом тяжелой работы. – Чай мне дал Симон.

– Он еще ответит за это. – Реми хватает меня под руку. – Я отведу ее домой.

Ламберт смотрит нам вслед – и я посылаю ему воздушный поцелуй на прощание, хотя внутри от этого что-то съеживается.

Глава 9

Я сплю до следующего утра, и за это время Реми успевает рассказать магистру Томасу о моем возвращении.

– Чай не должен был на меня так подействовать, – пытаюсь объяснить я.

Почему-то мне хочется оправдаться за произошедшее, хотя, узнай архитектор, что в ту ночь за мной наблюдали, никогда больше не выпустил бы меня на улицу одну.

– Как только они поняли, как на меня действует чай, тут же отобрали чашку. Я сделала всего несколько глотков.

Реми протыкает свою сосиску ножом.

– Не хотелось бы мне повстречать того, кто выпил все, – бормочет он. – Ты едва могла связать пару слов.

– Потому что хотела спать, – огрызаюсь я. – Так что сразу же туда и пошла.

– Знаю, котенок. Я сам отвел тебя. – Реми закатывает глаза, но затем косится на архитектора. – Вернее, проводил до дверей комнаты.

Он никогда не пытался нарушить правило «Не заходить в спальню Кэт».

В ответ на ненавистное «котенок» я скрючиваю пальцы, словно когти, и шиплю на него.

– Хватит, – обрывает меня магистр Томас. – Что ты сказала венатре, Катрин?

– Рассказала, как услышала крик, увидела бегущего мужчину и пошла посмотреть, не нужна ли кому-то помощь, но нашла тело. Больше ничего, магистр.

– И не говорила, что Перрета приходила сюда? – спрашивает архитектор.

От этого вопроса зеленые глаза Реми чуть не лезут на лоб.

Ну, если придираться к словам, именно этого я не делала.

– Нет, но я призналась, что мы знали ее, что вы иногда давали ей денег. И что уже давно их не давали.

Магистр слегка выпячивает губы – явный признак того, что он недоволен. Реми проглатывает кусок еды и выпаливает:

– Перрета приходила сюда?

– Да, требовала денег, но, услышав отказ, закатила истерику и ушла, – говорит архитектор. – На этом все.

– Закатила истерику? – Реми указывает большим пальцем на дверь мастерской. – Это она?

Магистр устало кивает.

– И молоток она стащила?

Он вздыхает.

– Да, после того как воспользовалась им.

Я удивленно пялюсь на них: и не подозревала, что молоток пропал. Если она взяла его с собой, то мотивом для убийства могло стать ограбление. Вот только на инструменте выгравировано имя архитектора, так что его, скорее всего, переплавят для золочения.

Магистр переводит взгляд на меня, и я вижу в его серых глазах невероятную печаль.

– Венатре кого-нибудь подозревает?

Я киваю.

– Удэн сказал, что видел в ту ночь на площади святилища селенаэ. Думаю, венатре станет искать тех, кто еще его видел.

Магистр Томас с отвращением бросает двузубую вилку на тарелку.

– Ну что за идиот! Это явно приведет к еще одному убийству!

Реми фыркает:

– Это же селенаэ.

– И каковы же дети Ночи? – интересуется архитектор.

– Поклоняются Луне, – бормочет Реми, глядя на остатки сосиски. – Маги и еретики.

Магистр Томас подается вперед.

– Что за невежество, Ремон. Они поклоняются Луне не больше, чем мы – Солнцу.

Мало кто утруждается разобраться в теологии, но мать Агнес объясняла нам, что Благословенное Солнце – божественный дар. Мы чтим и восхваляем его в храмах, строя которые стараемся отразить его красоту и выразить нашу благодарность, но оно не бог. И я даже не представляю, как селенаэ могут испытывать что-то подобное по отношению к Луне. Ее свет недостаточно силен и постоянен, чтобы помочь хоть чему-то вырасти.

Даже лунные цветы, которые оплетают стены квартала селенаэ, нуждаются в солнце. Но и они, и мы согласны в одном – за Небесами скрывается нечто большее.

– Если ты не понимаешь нашей религии, – продолжает архитектор, – вряд ли сможешь спроектировать и построить что-то подобное нашему святилищу.

– Обойдусь без ваших лекций! – Реми вскакивает на ноги. – Я не ребенок!

– Так не веди себя как ребенок, – приподняв брови, отвечает магистр.

Реми вылетает из кухни, не сказав больше ни слова. Спустя несколько секунд до нас доносится громкий топот с лестницы: он поднимается в свою комнату на третьем этаже.

Я с удивлением на лице поворачиваюсь к архитектору:

– Что это с ним?

Магистр Томас устало потирает лицо, но тут же отводит руку и морщится из-за порезов на пальцах.

– Не уверен, что смогу доверить ему расширение трансепта через два года.

– Почему? Он же закончил учебу.

– Да, но ему предстоит еще многому научиться. Даже я стал мастером только после того, как мне исполнилось двадцать пять.

Интересно, как воспримет Реми, что после восьми лет учебы и подготовки ему придется ждать еще пять?

– А каким вы были в его годы? – спрашиваю я.

На лице архитектора появляется улыбка, хоть и немного натянутая.

– Высокомерным. Самоуверенным и переполненным грандиозными планами. Неспособным ценить тех, кто меня окружает.

– Что ж, значит, Реми действует точно по плану.

В этот раз магистр Томас усмехается, а затем встает и убирает выбившуюся прядь мне за ухо.

– Сделай мне одолжение, направь все силы на восстановление модели.

– Это займет несколько недель…

…Потому что я потрачу не меньше пары дней, чтобы просто разобрать все осколки.

Архитектор склоняется ниже, чтобы заглянуть мне в глаза.

– И поменьше общайся с венатре. Дело не только в валериановом чае. Не сболтнуть бы что-то лишнее, – говорит он. – Ты рассказала все, что знала. Большего ему знать не следует.

Я киваю, но не потому, что согласна, а чтобы показать: я услышала. И магистр уходит.

* * *

К тому моменту, как Реми появляется в мастерской, чтобы пройти в святилище, я успеваю собрать почти все куски, которые больше ни на что не годятся, в ведро, и разделить оставшиеся каменные блоки на несколько куч в зависимости от размера. Основание модели пока не трогаю. Прежде чем начать что-то строить, надо отремонтировать подставку.

Окно, ведущее на улицу, открыто, чтобы проникало больше воздуха и света, поэтому все утро в него заглядывают люди. Я не обращаю на них внимания. Но ближе к полудню, когда я соскабливаю раствор с блоков, расположившись в центре комнаты, свет опять заслоняет какая-то фигура. И что-то подталкивает меня поднять глаза.

Это Симон из Мезануса.

– Как вы себя сегодня чувствуете, мисс Катрин? – осторожно спрашивает он.

– Довольно неплохо, сэр. Но я проспала больше двенадцати часов.

На его лице застыло такое выражение, какое бывает у детей, которые ждут, что их отругают. Мне приходится опустить голову, чтобы скрыть улыбку.

– Я не ожидал, что чай окажется таким крепким, – прочистив горло, говорит он. – Простите.

– Извинения приняты. – Я поднимаю глаза. – Но, насколько мне помнится, я просила называть меня Кэт. Как все называют.

Кроме матушки Агнес. И Реми.

– На самом деле я пришел сюда именно поэтому, – говорит Симон. – Я могу войти?

Я киваю на двери не только потому, что нельзя отказывать венатре, но и из любопытства.

– Не заперто.

Толкнув дверь, Симон заходит внутрь и внимательно осматривает погром.

– Что произошло?

– Здесь была модель святилища. – Я встаю и смахиваю пыль с рук. – Ножки стола с одной стороны подогнулись и, ну…

Я пожимаю плечами. Еще одна полуправда. Перрета выбила одну ножку и сломала вторую.

Симон рассматривает крошечные осколки цветного стекла, которые разложил архитектор.

– Наверное, она выглядела великолепно.

Я указываю на год, выбитый на основании модели.

– Такая же старая, как святилище. И мы обозначали на ней каждое изменение.

Симон поднимает связку веток и камыша из кучи.

– Даже строительные леса?

– Даже их. Это очень удобно, если требуется что-то уточнить. – Я дожидаюсь, пока он положит ветки обратно. – Так зачем вы пришли?

Сцепив руки за спиной, венатре обходит сломанный стол.

– Вчера, когда ты ушла, что-то еще долго не давало мне покоя. Но я так устал, что не стал разбираться. Хорошенько выспался, пересмотрел записи Жулианы и, наконец, понял. – Симон доходит до дальнего конца комнаты и поворачивается ко мне. – Тебя зовут Кэт.

– И? – Я вытираю вспотевшие ладони о рабочий фартук.

– «Иди домой, маленькая кошечка[2]», – цитирует Симон. – Селенаэ разговаривал с тобой. – Не дождавшись от меня ответа, он делает пару шагов в мою сторону. – И ты это поняла. Вот что тебя так взволновало.

У Симона угловатые черты лица, разве что нос округлый и вздернутый. Это придает венатре мальчишеский вид, каким бы серьезным он ни старался казаться.

– Разве это имеет значение? – спрашиваю я, а затем решаюсь на первую ложь: – Я его не слышала.

– Но это означает, что селенаэ наблюдал и, скорее всего, следил за тобой. А это очень интересно.

Мне снова становится не по себе. Я все еще считаю, что тот человек не сделал ничего плохого, да и магистру Томасу не понравилось, что венатре хочет отыскать его.

– Извините, но я не смогла толком его разглядеть.

Симон вздыхает, словно догадывается, что я что-то скрываю.

– Но ты начнешь проверять, не следит ли за тобой кто-нибудь? И как-то обезопасишь себя?

Я киваю, прежде чем он начнет перечислять, как именно мне это сделать.

– Конечно.

– Хорошо. – Симон прочищает горло. – Но мне бы еще хотелось обсудить то, что ты видела и слышала.

Я опускаю взгляд на груду камушков у левой ноги.

– Я уже все рассказала леди Жулиане.

– Знаю, – говорит венатре. – Но есть несколько нестыковок.

Я с тревогой смотрю на него, но он тут же вскидывает руку в успокаивающем жесте.

– Я хотел сказать, что есть моменты, которые мне не совсем понятны, и, думаю, ты сможешь мне их объяснить. Вот и все. Я ни в чем тебя не подозреваю.

И поменьше общайся с венатре. Не сболтнуть бы что-то лишнее.

Я прикусываю нижнюю губу.

– Что от меня требуется?

Не встретив явного сопротивления, Симон слегка расслабляется.

– Я бы хотел, чтобы ты помогла мне расспросить людей, живущих по соседству. – Он замолкает на мгновение. – Ты не чужая в Коллисе. И люди станут охотнее разговаривать с тобой. Поэтому я хочу, чтобы ты помогла мне получше понять, что же ты увидела прошлой ночью.

Краем глаза я замечаю в дверях кухни госпожу Лафонтен. Судя по ее нахмуренному лбу, она слышала весь разговор.

Мне хочется помочь Симону, хоть это и рискованно. Кажется, он искренне заботится и о Перрете, и о том, чтобы отыскать виновного.

Магистр Томас не убивал ее, так что правда не сможет причинить ему вреда. И если я буду знать, о чем думает венатре, то смогу отвлечь его внимание от архитектора.

– Я согласна.

Глава 10

– Где сегодня Ламберт и леди Жулиана? – спрашиваю я у Симона, когда мы огибаем площадь святилища. – Разве они не помогают вам?

– Они по уши в делах из-за подготовки к свадьбе. Ламберт недавно обручился с леди Женевьевой Д’Экре. – Симон проводит рукой по светлым кудрям, а затем засовывает большой палец в карман туники. – Планируется грандиозный праздник.

Вот почему во время экскурсии по святилищу граф так беспокоился, успеют ли закончить сводчатый потолок в дополнительном крыле.

– А какая роль отведена вам?

– Самая простая. Оденусь понаряднее и буду стоять там, где мне укажут.

На лице Симона появляется неуверенная улыбка, словно он давно не улыбался и сомневается, правильно ли это делает.

Однако он все еще венатре, и лучше перевести разговор на него.

– Как вы связаны с Монкюирами? – спрашиваю я.

– Тетка по матери вышла замуж за младшего брата графа. – От этого заявления Симон слегка горбится, а затем пинает камушек размером с маленькую сливу, который улетает в тележку со сладостями, стоящую неподалеку. – Да, нас нельзя назвать близкими родственниками. Но они – единственная семья, которая у меня осталась. – На его лице вновь появляется неловкая улыбка, словно он так и не вспомнил, как улыбаются. – Я приехал в Коллис прошлой зимой, надеясь, что здесь мне помогут стать учеником мастера или найти работу, но… – Симон сжимает губы. – У них возникли другие идеи.

Значит, он не врач. Я украдкой смотрю на руки Симона, выискивая любые намеки на то, чем он занимался прежде, но его ладони – совершенно гладкие, а на пальцах нет ни единой мозоли.

– И у какого мастера вы бы хотели учиться?

Он пожимает плечами, вернее, одним плечом.

– У любого, кто бы взял. У меня ни опыта, ни умений.

Его слова настолько шокируют меня, что я таращусь на него.

– Не слишком ли вы староваты, чтобы начинать с нуля?

– Староват? – Симон приподнимает бровь. – Да, большинство поступает в ученики до восемнадцати, но я бы не сказал, что староват.

– Восемнадцать? – Я перевожу взгляд вперед, чтобы скрыть румянец, который разливается по щекам. – Мне казалось, что вы ровесник Жулианы.

– Мне уже девятнадцать, – отвечает он. – Но, учитывая выпавшую мне роль… Надеюсь, остальные будут думать так же, как ты.

Путь молитвы уже виден впереди, но надо еще пересечь половину площади. Симон прочищает горло:

– А твоя семья?

В груди образуется пустота.

– Вы о какой? В которой я родилась, которая меня вырастила или частью которой я стала?

– О, вижу, у нас есть кое-что общее, – с усмешкой говорит Симон. – Я буду рад узнать о любой из них.

От его сочувствия что-то рвется в груди.

– Меня оставили сестрам Света, когда мне была едва ли пара дней от роду. Настоятельница считает своей задачей обучить любую девочку, которая попадется, поэтому я получила образование, но в двенадцать лет ушла из аббатства и начала работать у архитектора.

– Чтобы лазить по строительным лесам…

Я сама рассказала это Жулиане и Ламберту, так что откуда знает Симон – не вопрос. Но я все же киваю, и продолжаю:

– Сначала я делала только это, но теперь помогаю ему и с другими обязанностями.

Лишь когда мы доходим до трансепта, Симон решает продолжить разговор. Ему приходится повысить голос, чтобы перекричать шум стройки.

– И поэтому он стал твоей семьей.

– Да, он и экономка. И Реми.

– Что за Реми?

– Ученик магистра Томаса. Вернее, уже подмастерье. Он несколько дней назад сдал экзамены в Лютеции у другого мастера, – объясняю я. – А еще он – сын экономки. Госпожа Лафонтен осталась без дома после смерти мужа, поэтому с радостью согласилась работать и жить у архитектора.

– А, – понимающе протягивает Симон. – Так вот что это за женщина. Она стала тебе матерью?

Я пожимаю плечами:

– Мы ладим.

Госпожа Лафонтен заботится о том, чтобы я хорошо ела и выглядела прилично. А вот с матушкой Агнес мы постоянно ссорились, хотя в каком-то смысле ее злость показывала, что она переживает обо мне.

Поэтому ее ложь кажется более ужасной.

Добравшись до конца площади, мы сворачиваем на Путь молитвы. Шум тут же стихает, но Симон не спешит продолжить беседу. Я рада: никак не ожидала, что он спросит о моих родителях. Много лет назад настоятельница сказала, что даже не представляет, кто они. И это оказалось ее первой ложью.

Лишь через минуту я понимаю, что Симон тоже не говорит о матери или об отце.

Впереди уже показался стражник, сидящий на бочке у входа в переулок и ковыряющий ногти ножичком. Когда неподалеку останавливается прохожий, чтобы заглянуть в переулок, блюститель порядка поднимает голову и велит ему двигаться дальше. Вот тебе и наблюдение за любопытными… Когда мы приближаемся, стражник с вызывающим выражением на лице поворачивается к Симону.

– Сомневаюсь, что он понимает, кто вы, – бормочу я.

Выпрямив спину, Симон подходит к мужчине.

– Я венатре, назначенный градоначальником. – Слово «венатре» легко слетает с губ Симона, но, скорее всего, дело в том, что он увидел в этом какую-то пользу. – Заметили ли вы что-то, о чем бы хотели сообщить?

Мужчина вскакивает на ноги и прижимает алебарду к боку.

– Нет, сэр! – почтительно отвечает он. – Никто не пытался пройти мимо меня или других стражей.

То, с какой готовностью он признает авторитет Симона, скорее всего, объясняется полученным описанием. Ведь его левый глаз – довольно заметный признак.

Симон раздраженно вздыхает:

– Конечно нет, я даже не сомневался в этом. Мне нужно кое-что выяснить, поэтому на ближайший час вы свободны.

– Спасибо, сэр.

Стражник спешит прочь, стараясь использовать внезапно возникший перерыв насколько можно.

– Так с чего мы начнем, венатре? – интересуюсь я.

Симон хмурится:

– Давай начнем с того, что ты больше никогда не станешь называть меня так.

Я знала, что он чувствует себя неловко, когда его так называют, но сейчас поняла, что ему это ненавистно.

– Простите, мистер Симон.

– Симон. Просто Симон. – Он качает головой. – Белый Свет, мы ведь ровесники.

– Я на два года моложе, – поправляю его я.

Он моргает.

– Ты серьезно? – Он внезапно краснеет и отводит взгляд. – Не такая уж и большая разница. И я буду звать тебя Кэт, только если ты будешь звать меня Симоном, договорились?

– Договорились. Так с чего мы начнем, Симон?

Он осматривается по сторонам:

– С женщины, которую ты увидела после того, как обнаружила тело. Где ты была?

Я подхожу к бочонку:

– Вот здесь.

Симон встает рядом со мной и смотрит на улицу.

– Из какого окна выглянула женщина?

– Из этого. – Я указываю на шестой по счету дом от нас. – Тот, на котором починили, но еще не покрасили раму.

Нахмурившись, он косится на окно.

– Ты рассмотрела это ночью?

Кончики пальцев начинает покалывать от беспокойства.

– Луна светила очень ярко.

– Хорошо. Начинаем.

Я следую за Симоном к двери под окном. Открывшая нам на стук женщина прижимает к плечу младенца. Похожа на ту, что я видела в ночь убийства Перреты.

– Добрый день, мадам, – начинает Симон. Брови хозяйки поднимаются почти до пропитанной потом шапочки на голове. – Я расследую убийство, произошедшее две ночи назад. И мне необходимо знать: вы что-нибудь видели или слышали?

– Я ничего не слышала, пока все не начали выходить на улицы, – отвечает женщина и отступает, чтобы закрыть двери.

– Подождите! – выпаливаю я. – А как же женщина с ребенком на втором этаже? – Не обращая внимания на озадаченный взгляд Симона, я продолжаю: – Одна из ваших соседок сказала – она накричала на кого-то за то, что разбудили ее ребенка.

– Подождите, – фыркнув, заявляет женщина и закрывает дверь.

Симон хмурится:

– Ты видела не ее? Увидев ребенка, я предположил, что это она.

Я разглядываю деревянную дверь, чтобы не смотреть ему в глаза.

– У той были голубые глаза.

– Ты увидела это с такого расстояния? – Симон бросает взгляд в сторону переулка. – Если бы стражник не ушел, сомневаюсь, что мне бы удалось отсюда рассмотреть цвет его глаз, хотя сейчас совсем светло.

К счастью, в этот момент дверь открывается вновь. На порог выходит женщина, очень похожая на первую и примерно того же возраста. Скорее всего, они сестры.

– Чего вы хотите? – спрашивает она.

– Только услышать пару ответов, – дружелюбно говорит Симон. – Просто нам сказали, что вы видели кого-то на улице в ночь…

– Убийства? – заканчивает она.

Симон кивает.

– Да, видела. Я высунулась из окна, – она указывает наверх, а затем в сторону переулка, – и увидела, как парень гадит вон там.

– Как долго вы не спали к тому времени? – спрашивает он.

– Я вообще не смыкала глаз из-за дочки. И только наконец усыпила ее, как этот идиот заорал и разбудил. – Она пожимает плечами. – Чуть позже я подумала, что он, скорее всего, наткнулся на ту девушку, но зачем это вам? Я больше ничего не видела.

От этих слов тошнота скручивает желудок, но Симон не сдается.

– А до этого? Вы что-то слышали?

– Нет. – Женщина начинает закрывать дверь.

– Подождите! – Я протягиваю руку, чтобы остановить ее. – Неужели вы не слышали, как кричала женщина? Прошу вас, мы просто пытаемся выяснить, в какое время ее убили.

– Нет. – Она смотрит на меня, слегка сузив глаза. – Ночью было тихо. Тише, чем обычно, даже несмотря на грозу.

Неужели крик Перреты слышала только я?

– Может, ребенок громко плакал?

Качая головой, женщина отступает назад.

– Нет, большую часть вечера она провисела на груди. Это единственное, что помогает ей уснуть. Просто той ночью она засыпала дольше, чем обычно.

Я вновь толкаю дверь, не давая ее закрыть:

– Прошу…

– Кэт, – негромко окликает Симон. – Она ничего не слышала.

И дверь захлопывается у меня перед носом.

Глава 11

– Не понимаю, – шепчу я.

Симон внимательно смотрит на меня:

– Ты о том, почему ее слышала только ты?

Оцепенело кивнув, я отхожу от двери.

– Этому можно найти несколько объяснений, – говорит он. – Во-первых, женщина может лгать. Она призналась, что кричала на тебя, только после того, как мы заявили, что ее слышали другие.

Я качаю головой:

– Но почему? Разве ей не хочется, чтобы преступление раскрыли?

Симон жестом приглашает меня вернуться к переулку.

– Она сомневается, что мы его раскроем. Поэтому считает, что чем меньше ее трогают, тем лучше. Особенно учитывая то, что в этом замешан сын градоначальника.

Интересно, считает ли Симон расследование столь же безнадежным? Мы обходим остальные дома, но никто не признается, что слышал хоть что-то до того, как я закричала, а женщина обругала меня. Подобные склоки – обычное дело в этом районе, поэтому никто не удосужился поинтересоваться, в чем же дело, пока не появились стражники.

– Почему никто ничего не слышал? – спрашиваю я Симона, когда мы приближаемся к последнему дому в пределах видимости переулка. – Ты сказал, что объяснений несколько…

– Возможно, акустика здесь такова, что стены не дают распространиться звуку на улицы, и он поднимается вверх. – Симон замолкает на мгновение. – Ты понимаешь, о чем я?

– Конечно, – отвечаю я, ощущая снисходительное отношение. – Акустика играет важную роль при проектировании святилища.

Я не смогла бы сделать подробные расчеты, но зато понимаю суть. Именно углы и изгибы стен отвечают за то, чтобы голос священников у алтаря разносился по всему зданию. Здесь я отметила тот же эффект, когда подслушивала разговор с Жулианой с крыши, но не рассказываю об этом. Кстати, раз Симон знает об акустике и понимает язык врачей, образован он не хуже Реми, а то и лучше.

Поняв, что последнюю дверь нам так никто и не откроет, мы возвращаемся в переулок.

– Давай начнем с самого начала, – говорит Симон. – Что ты увидела, когда заглянула сюда той ночью?

И тут мой взгляд натыкается на пару серебристых глаз, подведенных тушью, на другой стороне улицы. Я замираю – но они исчезают прежде, чем мне удается осознать увиденное.

– Катрин.

Лицо Симона так близко, что изъян в его глазу выделяется так же сильно, как темный сучок на дубовой доске.

– Что? – вздрогнув, говорю я.

– Что-то не так?

Человек пропал… если он мне не привиделся.

– Нет, ничего, – быстро отвечаю я.

У Симона такое лицо, что сразу понятно: он не особо верит моим словам.

– Что ж, ладно. – Он указывает на переулок. – Что ты видела той ночью?

– Темноту, – просто отвечаю я.

– И все равно пошла туда?

– Да… – Я замолкаю на мгновение, чтобы воскресить в памяти тот момент. – Лунный свет освещал стену, и я заметила грязные следы, тянущиеся к выходу из переулка. А в нос ударил сильный запах крови.

Симон приподнимает бровь, глядя на меня.

– И ты все равно пошла в переулок? – медленно повторяет он.

Я ощетиниваюсь:

– Сомневаешься, что я говорю правду?

– Сомневаюсь в твоем здравомыслии, – проходя в переулок, бормочет он.

Я осторожно следую за ним, вспоминая ощущение удушья, которое охватило меня, стоило сделать пару шагов в темноте.

Симон останавливается у пятен крови на стене, размытых сильным дождем.

– Их ты увидела первыми?

Меня охватывает дрожь. Я сначала увидела пятна не здесь, а на стене святилища.

– Да. Луна светила прямо на них.

– А затем?

– Затем… – Я колеблюсь, вспоминая, как меня охватило желание узнать, совпадает ли ощущение в моих видениях с реальностью. – Мне показалось, что эти полосы похожи на следы пальцев, поэтому я протянула руку, чтобы дотронуться до них.

Вот что вылетело у меня из головы: я потянулась к стене.

И, как только мои пальцы коснулись шершавой поверхности, освещенной лунным светом, внезапно увидела все. Не просто увидела, но и услышала звуки и запахи, которые вдруг стали невероятно интенсивными. Даже смогла прочитать мысли Перреты, словно они повисли в воздухе вместе с ароматом ее духов… и крови. Хотя до этого ничего подобного не ощущала.

Я услышала крики Перреты, увидела ее кровь на стене, словно свою, почувствовала, как пальцы скользят по шершавой стене, услышала ясный голос селенаэ, увидела лицо женщины в окне – все это происходило при лунном свете.

Это луна. Она что-то сделала со мной.

Я понимаю, что замерла с протянутой рукой, как и той ночью.

Симон осторожно кладет ладонь мне на локоть, и я невольно вздрагиваю. В складках его лба читается сожаление.

– Именно в тот момент ты увидела ее? – спрашивает он.

Я с трудом сглатываю.

– Да.

– Много ли ты увидела?

– Все.

Я опускаю руку, прижимая ее к боку. А когда сожаление на лице Симона сменяется недоумением, хватаюсь за первое, что приходит в голову.

– В небе сверкнула молния. И осветила переулок на несколько мгновений.

– А-а, – Симон понимающе кивает.

Вот только переулок освещался дольше пары секунд, да и гроза к тому моменту еще не добралась до города. И никакая молния не объяснила бы того, что я услышала.

Всему виной магия. Другого объяснения нет.

– На самом деле очень легко восстановить то, что произошло. – Симон подходит к стене и поднимает руки так, словно собирается схватить невидимого человека. – Можно с уверенностью сказать: он перерезал ей горло сзади. Ничего не помешало крови, когда она брызнула в стороны. – Сжав одну руку в кулак, Симон проводит ею поперек воображаемого горла, слева направо. – Закричала Перрета, скорее всего, перед этим, – тихо продолжает он. – Потому что после этого она вряд ли вообще смогла бы кричать.

Симон прав, осознаю я с невероятной уверенностью, и это настолько шокирует меня, что по телу расползается дрожь.

– Но она продолжала бороться, – шепчу я.

Именно это он сказал Жулиане в ту ночь. Но не стану же я признаваться!

– Да. И, скорее всего, именно поэтому он несколько раз ударил ее ножом. – Симон опускает кулак к животу («абдоминальная область», вряд ли я забуду…) и несколько раз замахивается невидимым ножом, а затем указывает на стену почти у самой земли. – Скорее всего, убийца запаниковал. Но это объясняет, откуда там кровь.

Я снова понимаю, что он прав, но не могу сказать об этом.

Попятившись, Симон приседает на корточки и скрещивает руки, словно тянет что-то тяжелое.

– А потом он притащил ее сюда. – Венатре останавливается у темного пятна на утрамбованной земле и выпрямляется. – Но зачем? – Уголки его рта опускаются, а взгляд устремляется вдаль, словно он пытается вписать эту деталь в какую-то видимую только ему картину. – Ведь там было достаточно места для того, что он хотел сделать. На самом деле здесь его намного меньше.

И я понимаю, в чем дело.

– Он перетащил ее в пятно лунного света.

Симон поворачивается ко мне, а его рот слегка приоткрывается.

– Верно. Хотел рассмотреть, что сотворил. – Его голос опускается до шепота. – Но она тоже смогла его разглядеть, и убийце это не понравилось.

Из всего сказанного Симоном больше всего пугали именно последние слова.

– Ты же говорил, что она была мертва, когда он выколол ей глаза, – выпаливаю я и тут же понимаю, как облажалась.

Ведь он не знает, что я слышала их разговор с Жулианой над телом.

Но Симон, кажется, этого не замечает.

– Так и было. – Симон поднимает руку к подбородку и потирает челюсть, отчего сухожилия на его запястье заметно напрягаются. – А еще он разбил ей лицо чем-то тяжелым, но я не понимаю чем.

Солнце и Небеса, молотком!

Перрета забрала молоток архитектора, им и воспользовался убийца. Когда инструмент найдут, подозрение тут же падет на магистра Томаса. Я отступаю назад и осматриваюсь по сторонам, пытаясь разглядеть золотой блеск в грязи. Хотя… скорее всего, уже нашли бы.

– Кэт? Все в порядке?

Наверное, он решил, что я сейчас упаду в обморок. И, возможно, это недалеко от истины – при том, как у меня закружилась голова. Когда мои колени подгибаются, Симон одной рукой обхватывает мне талию, а второй обнимает за плечи, чтобы то ли вытащить, то ли вынести меня из переулка.

В нашу сторону тут же поворачиваются лица с подведенными тушью глазами. Или там один человек, а у меня просто двоится в глазах? Я моргаю, но лицо – или лица – исчезают. А в следующий момент Симон разворачивает меня и усаживает на стоящую поблизости бочку.

– Катрин? – зовет он, прижав ладонь к моей щеке, чтобы я не поднимала головы.

– Кэт, – поморщившись, поправляю я.

– Означает ли это, что ты не теряла сознания?

Я не могу рассказать Симону, что выбило меня из колеи, но и не хочу, чтобы он считал меня слабой.

– Я в порядке.

– По виду не скажешь, – возражает Симон, но все же выпрямляется и убирает руки, лишая меня поддержки. – Прости. Я так увлекся, что забыл, насколько… насколько ужасно это звучит.

Раз уж он решил, что мне поплохело из-за этого, не стану его переубеждать.

– Почему люди так поступают с другими?

Мне кажется, что на этот вопрос нет ответа, но Симон даже не раздумывает:

– Чаще всего ими руководит ярость. Перрета разозлила убийцу, но не она была его целью. Он не может добраться до женщины, которой хочет причинить боль. Или боится той женщины.

Мне хочется спросить, как Симон это понял, но с губ срывается более важный вопрос:

– А что, если убийство Перреты не удовлетворило его жажду мести?

Симон качает головой:

– Значит, это только начало.

* * *

Мы возвращаемся в дом архитектора, не говоря друг другу ни слова. Но с каждым шагом слова Симона пробирают меня до костей.

Это только начало.

Мысли переключаются на то, что я услышала и увидела в ту ночь, а также на связь случившегося с лунным светом. И чем больше мы отдаляемся от переулка, тем более странным это кажется.

Когда мы подходим к дому магистра, Симон склоняет голову.

– Спасибо за помощь, мисс… Кэт. Еще раз прошу простить меня за причиненные неудобства.

– Подожди. – Я хватаю его за руку, не давая уйти. – Ты уверен, что не ошибся насчет убийцы? Это действительно может повториться?

Симон кивает, а в его глазах виднеется мудрость и усталость, не свойственная девятнадцатилетним.

– Да. И следующее убийство будет более жестоким.

Мне трудно подобное представить, но почему-то я не сомневаюсь в его словах.

– И когда оно произойдет?

– Сегодня ночью, на следующей неделе, в следующем месяце… – Симон устало пожимает плечами. – А может и в следующем году. Или в другом городе. Возможно, – он прикусывает нижнюю губу, – возможно, это не первое его убийство.

– И как его отыскать? Поймать с поличным?

Симон тяжело вздыхает:

– Только если нам повезет или я смогу предугадать его следующий шаг. К сожалению, это трудно сделать после одного убийства. – Он потирает лоб. – И я плохо знаю этот город.

– У архитектора есть карты Коллиса. Я могу принести их завтра, – предлагаю я. – И буду рада помогать в расследовании дальше.

На лице Симона появляется печальная улыбка.

– Ты уверена, что у тебя хватит духу?

Мной движет не только желание защитить магистра Томаса. И я стараюсь выразить это словами.

– Я чувствую себя так… словно должна была отыскать Перрету. Потому что только я могла услышать ее.

Симон вздыхает:

– Хорошо. Буду признателен за карты. Приноси их послезавтра утром.

Я поднимаю глаза. И замечаю в изгибе его рта прежнее дружелюбие. Интересно, это из-за возможности провести еще один день в моей компании?

– А почему не завтра?

Его лицо тут же мрачнеет.

– Жулиана слишком устанет. Плохо себя чувствует.

Неудивительно, что он хочет продолжить расследование вместе с ней. Она вела практически все его заметки. К тому же завтра День Солнца.

– Надеюсь, она быстро поправится.

Симон открывает рот, чтобы ответить, но, судя по всему, решает сдержаться. И вместо этого склоняет голову в вежливом поклоне.

– С нетерпением буду ждать новой встречи с тобой.

Я провожаю его взглядом. Ведь, несмотря на весь кошмар произошедшего, я тоже буду с нетерпением ждать.

* * *

– Твое вмешательство не доведет до добра. – Госпожа Лафонтен с грохотом ставит передо мной тарелку с ужином.

– Я не вмешиваюсь, – оправдываюсь я. – Венатре сам попросил меня помочь.

– А затем ты предложила помогать ему и дальше?

Экономка поливает соусом кусочки мяса на наших тарелках. Сначала – у Реми, который сердито смотрит на меня с тех пор, как вернулся домой.

Магистр Томас молчит, но он всегда обдумывает, какую сторону занять, поэтому я и обращаюсь к нему. Ведь, по сути, он главный авторитет в этом доме.

– Просто показала ему, где находилась и что видела той ночью.

– Ты отвела его на Дорогу удовольствий, – ворчит Реми. – И что же ты предложила там венатре?

Я пристально смотрю на него. Судя по всему, он увидел, как мы шли через площадь, но мне не хочется верить, что он действительно так думает.

– Именно там произошло убийство.

– Значит, ты была там той ночью.

– Я была в святилище, – выдавливаю я. – Мне пришлось проверять леса ночью, потому что весь день я выполняла твою работу, пока ты плелся из Лютеции, мило проводя время по пути.

Реми ударяет кулаком по столу.

– Я заслужил право распоряжаться своим временем! И больше не должен бежать по первому зову кого-либо.

– Должен, если этот кто-то платит тебе жалованье! – кричу я в ответ.

– Замолчите оба, – тихо говорит архитектор.

Мы с Реми тут же закрываем рты и с раскаянием смотрим на магистра Томаса.

– Реми, ты прав: твое время принадлежит лишь тебе. После стольких лет напряженной работы ты имеешь право потратить день или два, чтобы отпраздновать свои достижения. Ведь ими действительно стоит гордиться.

Реми ухмыляется. Мне хочется показать ему язык, но, пока не дошло до нелепых обвинений, меня не волновало, поздно ли он возвращался. Солнце знает, что ему не помешало бы немного расслабиться.

– Но… – магистр Томас замолкает на мгновение и строго смотрит на нас, – …даже твое продвижение по службе не дает тебе права указывать Катрин, что ей делать и с кем общаться. Она моя помощница, а не твоя. Поэтому ты должен извиниться за эти отвратительные намеки.

Теперь моя очередь ухмыльнуться. Реми вжимает голову в плечи и бормочет себе в тарелку что-то вроде «прости».

Но архитектор еще не закончил.

– Более того, ты не будешь так говорить о ней с другими. Если до меня дойдут подобные слухи и я узнаю, что их распустил ты, больше тебя никто не возьмет на работу в Коллисе. Даже убирать бычий навоз.

Уши Реми становятся краснее вина. А госпожа Лафонтен сжимает челюсти так же крепко, как ложку в руке, прежде чем отвернуться и поставить опустевшую кастрюлю. Сомневаюсь, что она решила бы остаться, если бы ее сыну пришлось уйти. Так что это двойная угроза.

Внимание магистра Томаса вновь сосредотачивается на мне.

– Кэт, я согласен, что сегодня твоя помощь была необходима, но чем еще ты можешь помочь венатре?

Думаю, его интересует, помню ли я о предупреждении. Вот только он не знает, что меня беспокоит его пропавший молоток.

– Симон считает, что возможно еще одно убийство, – отвечаю я.

Реми фыркает, но непонятно, из-за мнения венатре или из-за того, что я назвала его по имени.

– Он говорит – возможно, Перрета не первая жертва.

Архитектор поднимает бровь:

– Откуда Симон знает это? – Очевидно, ему не нравится, что я называю венатре так.

– Он разгадал, о чем думал и что чувствовал убийца, а еще – почему он так поступил с телом, – объясняю я. – Не представляю как, но он это понял.

– Может, потому, что он и есть убийца, – бормочет Реми.

– Венатре нужны карты города, – продолжаю я. – И я пообещала принести ему ваши старые экземпляры. Леди Жулиана и Ламберт Монкюиры тоже помогают ему. – И в качестве последнего аргумента я добавляю: – К тому же моя помощь потребуется не каждый день.

Смотря в свою тарелку, архитектор вздыхает:

– Ты тоже много работала, особенно последние несколько недель, и заслуживаешь небольшого отдыха. Можешь продолжать помогать венатре, пока строители не переберут часть лесов, на которые ты указала. Перрета заслуживает справедливости, и если мы можем помочь, то должны сделать это.

Я с готовностью киваю, но магистр Томас еще не закончил.

– Но у меня одно условие: ты должна возобновить свои еженедельные визиты к матери Агнес. Ей не так долго осталось ходить под Солнцем, и, по каким бы причинам ты на нее ни злилась, стоит закрыть на них глаза. Она заслуживает это после всего, что сделала для тебя.

– Да, магистр, – смиренно соглашаюсь я. – Спасибо.

Он одобрительно кивает и поворачивается к Реми:

– А сейчас, Ремон, расскажи, пожалуйста, о новом проекте, который ты предложил.

Ничто так не поднимает настроение Реми, как разговор о потолках. Но я почти не слушаю.

Как бы меня ни раздражала идея отправиться к настоятельнице, я уже и так решила сделать это завтра. Мало кто путешествовал больше, чем матушка Агнес. Если кто-то и сможет рассказать мне о родине Симона из Мезануса, то только она.

Глава 12

Я шагаю по залитой солнцем улице, неосознанно подстраивая шаг под ритм песни сестер Света, которая доносится из сада за восточной стеной монастыря. Их пение вместе с ароматом перекопанной земли и свежесрезанного розмарина пробуждает сотни горько-сладких воспоминаний. Я провожу пальцами по ровному слою цемента, скрепляющего каменные блоки. Даже осознавая, что благодаря этим стенам девочки вроде меня получали безопасность и защиту, я ненавидела их.

Один из блоков выступает чуть сильнее, чем остальные. А где-то рядом есть углубление размером с кулак.

Не раз эта скрытая лестница позволяла мне возвращаться в аббатство, минуя ворота.

В последний раз я взбиралась здесь, когда магистр Томас проследил за мной, увидев, с какой легкостью мне удалось залезть на крышу трехэтажного дома, спасаясь от уличной банды. Я испугалась, что вляпалась в неприятности, решила, что те карманники обворовали его, но вместо этого архитектор спросил у матери Агнес, можно ли нанять меня.

А еще где-то по другую сторону стены, за сараем, с тех пор зарыт толстый кошель с монетами.

Я не знала, кто его истинный владелец, – сама стащила у карманников, поэтому и не чувствовала вины за то, что присвоила монеты себе. Я сохранила их на тот случай, когда решу покинуть монастырь. Конечно, благодаря работе на архитектора в них отпала необходимость, но все же приятно осознавать, что у меня есть заначка на черный день.

Добравшись до угла, я сворачиваю направо. Главные ворота монастыря – на южной стороне. И это неспроста: южная стена больше всего освещается солнцем. Через дорогу – северная часть стены, окружающая квартал селенаэ. Я часто задавалась вопросом: что возникло раньше? Люди Ночи выбрали окраину Коллиса, несмотря на стоящее здесь аббатство, или монастырь специально построили между их кварталом и остальным городом. Но, думаю, даже мать Агнес не знает этого.

Переплетенные лозы покрывают и внешнюю стену, и большинство домов и окон, выходящих на север, закрывают своими зелеными руками узкие аллеи, ведущие в район селенаэ. Нежные белые и фиолетовые лунные цветы распускаются только по ночам, когда люди Ночи стараются не выходить из своего квартала.

Белый цветок сжался в бутон, Скрывшись от солнца и чуждых глаз. Каждый селенаэ спешит домой, Когда ты решишь раскрыться для нас.

Я напеваю внезапно возникшую в голове песню, когда звоню в колокол аббатства. Дети учат ее едва ли не первой, но я не вспоминала о ней уже несколько лет. Дожидаясь, пока мне откроют, невольно выискиваю в просветах между листьями в форме сердца хотя бы намек на то, что человек со шрамом наблюдает за мной. И продолжаю напевать мелодию, словно это сможет защитить меня.

Шаркая ногами, в мою сторону направляется женщина, и она мало похожа на ту, что когда-то научила меня петь эту песню. В трех шагах от ворот она вытягивает скрюченную, как клешня, руку вперед, чтобы нащупать решетку, а закрытые пеленой глаза смотрят мимо меня.

– Кто там? – хрипло спрашивает она.

– Это я, матушка, – отвечаю я, не зная, какой ожидать реакции.

Наш последний разговор вышел довольно неприятным. Но теперь уголки губ на морщинистом лице поднимаются вверх, словно солнце на рассвете, а глаза озаряются светом, хотя взгляд у матери Агнес все такой же отрешенный.

– Катрин?

– Да, пришла проведать вас.

Радость на лице настоятельницы вызывает удивление, но вскоре редкие брови приподнимаются, а рот изгибается в скептической ухмылке. Так мать Агнес больше походит на себя.

– Ты чего-то хочешь, – заявляет она.

– Магистр Томас сказал, что вы нездоровы. – Выражение ее лица не меняется, отчего у меня вырывается вздох. – И я пришла, чтобы извиниться.

– Хм. Видимо, тебе очень сильно хочется узнать то, за чем ты пришла.

Настоятельница достает связку ключей из-под серой шерстяной мантии, быстро отыскивает нужный, но ей приходится повозиться, чтобы попасть в замочную скважину.

Как только ржавая калитка открывается со скрежетом, я вхожу в арку и несколько раз моргаю, чтобы привыкнуть к полутьме после яркого солнечного дня. Мать Агнес закрывает и вновь запирает калитку, пристегивает связку ключей к поясу. Мне хочется смягчить этот неловкий момент шуткой.

– Вы не ошиблись в моих мотивах, – говорю я. – Я почуяла запах имбирного печенья сестры Луизы еще у самого святилища.

Тонкие губы матери Агнес подергиваются, пока мы идем по мрачному коридору.

– Ну, раз уж ты проделала этот путь, то заслужила кружечку чая.

Настоятельница ведет пальцами по стене, как я несколько минут назад, но не поддавшись эмоциям, а для того, чтобы знать, где повернуть, и не пропустить дверь в свою гостиную.

Когда мы входим, из-за стола, заваленного бухгалтерскими книгами и пергаментами, вскакивает девушка.

– Катрин! – выдыхает она, и на ее лице появляется намек на озорную улыбку.

Я закатываю глаза:

– Все еще Кэт. Ты первая начала меня так называть, помнишь?

– Конечно помню.

Маргерит бросает обеспокоенный взгляд на настоятельницу, и в этот момент я понимаю: она в полном облачении сестры Света, ее волосы скрыты под белым платком, а талию обхватывает поясок из бисера.

– Когда ты дала обет? – спрашиваю я.

Мать Агнес направляется к потертому мягкому креслу, делая вид, что не слушает наш разговор, но я хорошо ее знаю.

– В середине зимы, – отвечает Маргерит. – Как и положено.

Церемония проводится в самый короткий день в году, символизируя, что сестра должна наполняться Светом в каждый последующий.

– И ты не позвала меня?

Маргерит заламывает свои изящные руки, когда в разговор вмешивается мать Агнес.

– Я сказала ей, что она должна передать приглашение лично. – Настоятельница опускается на свое место. – Но ты так и не появилась здесь, чтобы получить его.

Голубые глаза подруги наполняются слезами, но Маргерит всегда плакала только за других. И довольно часто – из-за моих наказаний. Что ж, судя по всему, ничего не изменилось. Я вздыхаю.

– Прости, Марга. Я просто…

– Поддалась гордыне, – заканчивает мать Агнес.

Я хмурюсь:

– Я собиралась сказать «злилась».

И это правда.

Настоятельница беззаботно откидывается на спинку кресла.

– Злость – форма гордыни.

Не знаю, права ли она, но, если честно, мне все равно. Мне лишь жаль, что из-за этого пострадала Маргерит.

– И ты постригла волосы? – спрашиваю я.

Эта мысль вызывает боль. Я всегда завидовала золотистым волнистым локонам подруги, которые легко укладывались в прически, в отличие от моих темных непослушных кудрей.

Маргерит смеется:

– На самом деле нет. Мне разрешили сохранить их до осени, чтобы еще немного подросли.

– До осени? – переспрашиваю я. – Почему… ох…

Крупная торговая ярмарка Коллиса. Со всех уголков Галлии съезжаются мастера, в том числе и изготовители париков.

– Ты сможешь выставить их на аукционе.

Мать Агнес кивает:

– На эти деньги мы купим новый ткацкий станок. Сможем больше ткать.

Аббатство обеспечивает себя самостоятельно и даже получает прибыль от продажи ткани, которую ткут сестры и послушницы. Но станок здешний – старше самой настоятельницы.

– Я рада внести свой вклад, – говорит Маргерит.

И я в этом не сомневаюсь.

– Сестра, – говорит настоятельница, – вы сможете пообщаться с Катрин в следующий раз. А сейчас не могла бы ты принеси нам чаю, пока мы будем обсуждать ее текущие дела?

Я фыркаю. Она ведет себя так, словно мы будем договариваться о цене на шерсть.

– И немного имбирного печенья, пожалуйста, – добавляю я, садясь на длинный жесткий диван справа от настоятельницы.

– Как продвигается расширение святилища? – спрашивает мать Агнес, как только дверь за Маргерит закрывается.

Пока подруга не вернется и не уйдет снова, настоятельница будет вести разве что светскую беседу.

– Через несколько недель начнут сводить потолок, – рассказываю я. – Каменщики всю зиму обтесывали камни для арок.

Когда Маргерит возвращается с подносом, я все еще описываю, как установят блоки под остроконечной крышей. Подруге требуется несколько минут, чтобы аккуратно поставить блюдце, чашку и печенье перед настоятельницей, а затем налить чай и сладкие сливки. Передо мной она ставит медовый напиток, который я люблю больше, и, подмигнув, оставляет тарелочку со стопкой печенья. Все это время я обдумываю, как начать разговор о том, что мне хотелось узнать.

Все три мужа матери Агнес жили в других странах, так что она, скорее всего, повидала больше мест на континенте, чем магистр Томас. Когда последний муж умер, состояние вдовы – и отсутствие у нее наследников – привлекло внимание самого короля.

Он уже был женат, но ничего не мешало ему отдать леди Агнес за одного из своих приближенных. Поэтому ее вызвали ко двору, но, остановившись по пути в аббатстве Солис, чтобы отдохнуть, она решила остаться здесь насовсем. Написала королю очень милое письмо, в котором рассказала, как Солнце обратилось к ней во сне и велело остаться и служить сестрой Света. Имущество, таким образом, перешло под управление религиозных властей Коллиса. Новоиспеченную сестру тут же назначили настоятельницей аббатства, и эта должность сохранится за ней до самой смерти. Даже королевский указ не мог отменить этого.

За последующие сорок лет благодаря матери Агнес молитвенная община из дюжины сестер превратилась в место, где девушки обучались большему количеству профессий, чем где-либо на континенте. Большая часть учениц попадала сюда из созданной матерью Агнес школы для девочек-подкидышей, большинство из которых прямо со школьной скамьи отправлялись в монастырь.

Да, подобная вербовка – не лучший ход, но жизнь редко предлагает хорошие варианты девочкам-сироткам, таким как я и Маргерит.

– Я слышала, что произошло убийство, – говорит мать Агнес, как только двери закрываются вновь. – И что ты в этом замешана.

Не знаю, откуда она получает информацию, но всегда точную.

– Расскажи мне, – поднося чашку к губам, продолжает она. – Почему градоначальник назначил венатре расследовать смерть этой бедняжки?

– По двум причинам, – отвечаю я. – Преступление оказалось ужасным, и Удэн признался, что, хм, проводил тот вечер в ее компании.

Настоятельница глубокомысленно кивает:

– Вот почему ни граф, ни его сын не ведут расследование.

– Верно. Хотя Ламберт Монкюир помогает. – Я постукиваю пальцами по краю своей чашки. – Венатре, Симон, их дальний родственник, но он очень умный и знает толк в раскрытии преступлений. И я помогала ему, потому что нашла тело в ту ночь.

– Катрин, что ты делала на улице посреди ночи? – становясь серьезной, спрашивает мать Агнес.

– Осматривала святилище, – объясняю я. Ей никогда не нравилось мое увлечение лазаньем, даже когда я жила в аббатстве. – Мы отстаем от графика, к тому же я хорошо вижу в лунном свете.

– Насколько хорошо?

В ее тоне появляются такие нотки, от которых волосы у меня на затылке встают дыбом.

– Достаточно, чтобы делать свою работу как следует.

Несколько секунд в комнате царит тишина, если не считать тяжелого дыхания матери Агнес.

– Тебе не следует выходить на улицу ночью, – наконец говорит она. – Это небезопасно, и убийство – тому доказательство. Я поразмыслю, не написать ли магистру Томасу, что я думаю о его поручениях для тебя.

В первый год после того, как я покинула аббатство, ему каждую неделю приходили язвительные письма от настоятельницы. Сомневаюсь, что он обратит внимание на очередное.

– Расскажи мне об этом Симоне, – просит настоятельница, уткнувшись в чашку.

– Что о нем рассказывать? – не ожидая такой смены темы, спрашиваю я.

Ее глаза с бесцветными ресницами смотрят на меня не мигая.

– Ну же, Катрин, может, я и ослепла, но все еще прекрасно слышу. Он тебе приглянулся.

Я прокручиваю в голове наш разговор, пытаясь вспомнить, что такого сказала. Только то, что Симон раскрывает преступления и очень умен. Два замечательных качества. Но когда в мыслях возникает его нерешительная улыбка и то, как он заботился обо мне, в груди неожиданно разливается тепло. Как, во имя Света, она почувствовала это?

– Он красивый? – наслаждаясь моей внезапно возникшей неловкостью, спрашивает она.

– Ну, довольно приятный, – бормочу я и, поняв, что она ждет от меня продолжения, вздыхаю: – Светлые волосы. Рост чуть выше среднего. – Описания выходят довольно скупые. – Не слишком худой, но и не полный. Светлокожий. На два года старше меня.

– А глаза?

– Светло-голубые, как у сестры Аликс, – отвечаю я, умолчав о небольшом карем изъяне.

– Значит, полная твоя противоположность. – В ее тоне слышатся веселые нотки.

– Я не коротышка, – возражаю я.

Даже без туфель на каблуке, которые надела сегодня к моему выходному платью, я выше большинства женщин и многих мужчин.

– А еще у него тоже вьются волосы.

Настоятельница фыркает:

– Беру свои слова назад: вы похожи как близнецы. Ни больше ни меньше. – Она моргает, вновь переходя на серьезный тон: – Неужели его внешность отвлекла тебя от самого важного – его характера?

Щеки тут же начинают гореть.

– Он кажется порядочным.

– Неплохо для начала.

Я вздыхаю. Как описать Симона? Я провела рядом с ним несколько часов и не уверена, что узнала его лучше, чем в первую минуту знакомства.

– Он добрый, но держится настороже. И, кажется, ему не нравится зависеть от Монкюиров.

– Мы когда-нибудь встретимся с ним?

Я съеживаюсь от этой мысли.

– Думаю, ваши предположения о нас с Симоном слишком хороши. Я его почти не знаю. – Пора действовать. – Он из Мезануса. Вы когда-нибудь слышали это название?

– Конечно. – Настоятельница берет имбирное печенье и, откинувшись на спинку кресла, макает его в чай. – Это деревня со знаменитым Светочем на побережье Приции.

Реми оказался прав насчет Приции. Но, если святое место назвали Светоч, значит, там произошло какое-то чудо.

– Кто там умер?

– Принцесса, сбежавшая с острова на западе Бринсуллии несколько сотен лет назад. – Мать Агнес замолкает на мгновение, чтобы попробовать откусить печенье теми несколькими зубами, что у нее остались, а затем вновь макает его в чай. – Отец догнал ее в Мезанусе, но она отказалась возвращаться с ним, и он ее убил.

«Слушаться родителей» – один из Десяти столпов праведной жизни, поэтому рассказ несказанно удивляет меня.

– Храм, в котором почитают беглянку?

– Она сбежала не без повода. Ее отец принуждал девушку выйти замуж за него.

На секунду мне кажется, что я просто пропустила имя принца, которого ей навязывали в женихи. А осознав услышанное, откидываюсь на жесткую спинку дивана.

– Он хотел жениться на собственной дочери?

– Ее мать умерла, а король обезумел от горя. – Настоятельница вновь подносит печенье ко рту и в этот раз откусывает от него кусочек. – Видимо, принцесса Дайма очень походила на нее.

– И все же… – начинаю я.

Даже мысль о подобном отвратительна. Но в Светочах людям даруются великие чудеса, выстраданные мучениками при жизни.

– Неужели к ней за помощью обращается так много людей, спасающихся от кровосмесительных браков?

Матушка Агнес проглатывает печенье и бросает на меня укоризненный взгляд.

– Ее могила стала местом паломничества для страдающих душевными болезнями, начиная от младенцев с родовыми травмами и заканчивая теми, кто видит и слышит то, чего нет, а также убийцами, питающимися плотью своих жертв.

Еще один кусочек печенья отправляется в рот настоятельницы.

А у меня от услышанного сводит живот.

– Неужели есть те, кто настолько безумен?

– Редко, но да.

– Почему таких не казнят?

Мать Агнес протягивает мне чашку, и я доливаю туда чаю.

– Наша вера осуждает наказание тех, кто не осознает серьезность своего преступления.

Я фыркаю:

– Вы хотите сказать, что наказание бессмысленно, если они не поймут, за что страдают?

Она продолжает держать чашку, и я добавляю столько же сливок, сколько наливала Маргерит несколько минут назад.

– Зачастую семьи отчаянно верят, что близкий человек совершает ужасные вещи не по своей воле. Мол, в него что-то вселилось, – игнорируя мой выпад, продолжает мать Агнес, откидывается на спинку кресла и поправляет рясу, прежде чем сделать глоток. – Обычным людям проще поверить в это, ведь даже самые мудрые ученые почти ничего не знают о том, что у нас здесь, – она постукивает себя по виску. – Три религиозных ордена и больницы размещают в своих стенах паломников, но жители деревни принимают многих в своих домах. Не буйных, конечно. Только тех, кто не приспособлен к самостоятельной жизни. Многие врачи приезжают в Мезанус, чтобы понаблюдать и поговорить с самыми тяжелыми больными, попытаться понять их и помочь вернуть душевный покой.

Симон не врач, но, судя по всему, проводил рядом с ними много времени.

– Так эти чудесные исцеления – результат их усилий или благословения Даймы? – спрашиваю я.

Мать Агнес пожимает плечами:

– Твои предположения так же хороши, как и мои. Но ее имя не вписали бы в Молебен о Святых без веской на то причины.

Меня, впрочем, больше интересует жизнь Симона до приезда в Коллис. Интересно, он родился и вырос в Мезанусе… или приехал туда лечиться?

Глава 13

С колоколен монастыря доносится призыв к послеполуденной молитве. Я встаю и хватаю нетронутое имбирное печенье, чтобы забрать с собой.

– Я лучше пойду. Обещаю, что не стану затягивать со следующим визитом так, как с этим.

Магистр Томас прав. Вскоре я вообще не смогу навещать мать Агнес.

Она провожает меня до ворот. А о моих родителях мы так и не заговорили, хотя из-за них в тот раз и поссорились… Настоятельница молча выпускает меня на улицу, и я прикрываю глаза рукой, пока она закрывает замок и вешает ключи на пояс. Но только я задаюсь вопросом, собирается ли мать Агнес со мной прощаться, как она вдруг наклоняется вперед, просовывая нос между прутьями решетки.

– Катрин…

– Да?

Она тяжело вздыхает, словно собирается с силами, чтобы продолжить разговор.

– Твои родители мертвы. Это правда. Но они любили друг друга и с нетерпением ждали твоего рождения.

Сердце с силой бьется о ребра, пока я жду ее следующих слов, но она больше ничего не говорит.

– И это все? – наконец вырывается у меня. – Это все, что вы мне скажете?

Она отстраняется и отступает назад, словно битва окончена.

– Это все, что имеет значение.

И ни слова о том, почему меня бросили, как только перерезали пуповину. Ни слова о том, почему она прошипела магистру Томасу, когда он забрал меня из аббатства: «Они поймут, если с ней будут плохо обращаться». Словно верила, что когда-нибудь меня захотят вернуть.

Печенье рассыпается крошками в кулаке.

– Возможно, это все, что имеет значение для вас, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Мать Агнес качает головой:

– Твоя семья искренне верила, что ты принадлежишь Свету.

– Жаль, что это не так, – огрызаюсь я. – Мне не нравится жить за высокими стенами и запертыми воротами. Не нравится жить в клетке.

– Мы все живем в клетках, Катрин. И лишь те, кому повезет, смогут выбрать, в каких именно.

Настоятельница отворачивается и направляется к часовне, подпевая молитвенной песне, которую уже затянули сестры.

* * *

Злость и солнечный свет сливаются воедино, чтобы посеять зерно головной боли, которое быстро разрастается и обвивает виски тугими лозами. Когда я добираюсь до дома, боль полностью сковывает голову, поэтому мне хватает сил лишь подняться в комнату и лечь на кровать. Окно выходит на юго-восток, поэтому шум, доносящийся от святилища, начинает постепенно стихать по мере того, как у рабочих заканчиваются смены. Сначала замолкают кувалды кузнецов, которыми они куют цепи, гвозди и железные рамы. Затем они счищают сажу со сделанных за день изделий и спорят с мастерами, чьи заказы выполнять завтра первыми. Через некоторое время работу заканчивают каменщики и резчики. Они откладывают свои стамески и берутся за наждачную бумагу, с помощью которой придают большее изящество острым краям блоков и статуй. И, наконец, спускаются те, кто поднимает и укладывает каменные блоки на стены. А вскоре и телеги разъезжаются в разные стороны – торговцы и точильщики инструментов толкают свои вручную, а остальные повозки растаскивают с холма волы.

Город вздыхает и успокаивается. Дым от очагов окутывает здания древесным ароматом с нотками табака из тысячи трубок, которые раскуривают после вечерней трапезы. Госпожа Лафонтен стучит в дверь и заглядывает в комнату, чтобы позвать на ужин, но я притворяюсь спящей, и она уходит. Колокола святилища и многочисленных часовен по всему Коллису призывают верующих к вечерней молитве. Мать Агнес сейчас соберет сестер, прислушиваясь к голосам, чтобы понять, кого нет. Позже тех, кто пропустил литургию, заставят полировать чаши и подсвечники. Я частенько это делала в детстве.

У многих девочек в аббатстве Солис матери – проститутки. Часто – покинувшие аббатство за несколько лет до того, как заняться древнейшим ремеслом. Другие воспитанницы появились из-за неверности молодых жен, позволивших себя соблазнить, или из-за богатых мужчин, на уловки которых поддались служанки. Если верить словам настоятельницы, что мои родители любили друг друга, меня нельзя отнести к первым. Но ко вторым – или вообще к третьим, как Маргерит?

Твоя семья искренне верила, что ты принадлежишь Свету.

Как только эта фраза всплывает в воспоминаниях, челюсти невольно сжимаются. Они не имели права делать выбор за меня.

Стоп. Мать Агнес сказала – они искренне верили, что я принадлежу Свету, но, видимо, не храму Света. А есть ли разница? Настоятельница никогда не рассказывала, когда умерли родители. Это они оставили меня в аббатстве – или кто-то другой? И что означает «все живут в клетках»? Может, она хотела сказать, что мать и отец считали монастырь лучшей клеткой, чем та, в которой они жили?

Я переворачиваюсь на другой бок и вижу, что небо стало насыщенного сине-фиолетового цвета. Яркие солнечные лучи больше не режут глаза, головная боль начинает стихать. С лестницы доносятся шаги Реми, но он поднимается к себе, на третий этаж. Госпожа Лафонтен следует за сыном, но не слышно никаких намеков на то, что и магистр отправился отдыхать. Возможно, он собирает по кусочкам еще один витраж.

К тому моменту, как луна поднимается достаточно высоко, чтобы проникнуть в мою комнату, отбрасывая серебристый луч на пол, головная боль остается лишь воспоминанием, а мои мысли устремляются в другом направлении.

Что лунный свет сделал со мной в переулке? Чем больше проходило времени с нашей с Симоном «прогулки», тем более нелепыми казались мои домыслы. И вскоре я выбросила из головы мысли о лунном свете и магии. Но сейчас внутренний голос зашептал: «А вдруг это действительно так?»

Больше тысячи лет назад жители империи Адриана считали луну проклятой, ведь раз она постоянно меняется, значит, ей есть что скрывать. И даже в полнолуние она восходит в сумерках, а заходит перед рассветом, потому что не может смотреть в лицо Благословенному Солнцу. Вот почему селенаэ, которые живут по часам Луны, часто считают еретиками. Современные галлийцы знают, что Луна не опасна, и даже Верховный альтум рассказывает об этом в проповедях, но многие верны старым предрассудкам.

Эти суеверные люди боятся магии, считая ее богохульным и противоестественным порождением тьмы. До недавнего времени я считала подобные идеи чепухой.

Прямоугольник лунного света медленно скользит по комнате, сжимаясь до тонкой полоски, а потом растягиваясь. Еще час, и он исчезнет. Я заставляю себя двигаться, сажусь в кровати и опускаю ноги в чулках на пол. Доски скрипят под моим весом, но не громче, чем обычно. Колеблясь, я покусываю ноготь. Тот, который чуть не содрала, когда лазила проверять леса. Он практически зажил, если не считать округлого синяка вокруг того места, где он кровоточил.

Опустив руку, я на цыпочках пробираюсь в темноте к окну, но замираю у кромки лунного света. Отчасти – из-за того, что примерно так я стояла в переулке той ночью, а отчасти из-за странного желания, которое нарастает внутри с каждым шагом. Хотя… «желание» – не совсем подходящее слово.

Это – потребность. И настолько сильная, что расползается из глубины души до кончиков пальцев, которые начинает покалывать в предвкушении. Мне неизвестно, чего ожидать, но я чего-то хочу, и это меня немного беспокоит.

Если магия реальна, возможно, я рискую собственной душой. Ведь нечто доброе исходило бы от Солнца, верно?

Сделав глубокий вдох, я складываю левую руку чашечкой, словно собираюсь набрать немного воды, и вытягиваю ее.

А в следующее мгновение мир наполняется цветом, светом и звуками. То, что я едва ощущала раньше, сейчас заполняет все мои чувства.

Я слышу, как Реми ворочается в кровати этажом выше, вижу пылинки, летящие с потолка. Струйка едкого дыма проникает в щели половиц у меня под ногами, и вдруг меня озаряет понимание: она вырвалась из трубки магистра, а не из очага. А стопами я чувствую не только плетение толстых шерстяных ниток на носках, которые мне связала госпожа Лафонтен, но даже маленький узелок под большим пальцем ноги и шершавую поверхность дерева.

Все эти ощущения захлестывают меня. Даже воздух в груди настолько насыщен ароматами, что мне хочется его выдохнуть. Я тону.

Отскочив из луча лунного света, словно от огня, я с облегчением – и мучительной болью – понимаю, что чувства вновь становятся привычными. Почти. Я слышу и вижу намного лучше, чем раньше, но не так хорошо, как пару секунд назад, когда рука была в луче. И, как бы это ни ошеломляло меня, было в этом что-то… изумительное. Мощное.

Мне захотелось почувствовать это снова.

Но лучше по-другому. Я закрываю уши руками и зажмуриваю глаза, чтобы отсечь слух и зрение. А затем – выдыхаю до тех пор, пока в легких ничего не остается, и выхожу на свет.

Три. Два. Один.

Я медленно и осторожно вдыхаю, наслаждаясь отдельными ароматами, которые попадают в мой нос. Грубые, плотные волокна шерсти с юбки. Сухая пыль с потолка, которая танцует в воздухе со свежей весенней цветочной пыльцой. Неприятная горечь от бочки с пищевыми отходами, которую госпожа Лафонтен выставляет на улицу, чтобы бездомные мальчишки могли в ней покопаться. Но последний запах приглушен, а значит, крышку еще не поднимали.

Как только мне удается определить источник всех ароматов, я переключаюсь на осязание. Ночной воздух, словно шелк, ласкает мою кожу. Половицы под ногами прогибаются всего на волосок. И стоит сосредоточиться, как становится слышен топот восьми лапок паука, пока тот не переползает на следующую доску. Даже боль от синяков на талии ощущается сильнее из-за пояса юбки, которая хоть и надета чуть ниже талии, но все равно стягивает кожу.

Пора перейти к слуху. И я убираю руки от ушей.

Ветер громко стучит по оконной раме. Реми храпит… Нет, это храпит госпожа Лафонтен в комнате напротив спальни сына. Я перевожу внимание на улицу – и различаю звуки, которые никогда не слышала: трепетание крыльев мотылька, взмахи кожистых крыльев летучей мыши, которая с пронзительным криком несется к своей добыче.

Из соседнего квартала доносятся шаги стражника, патрулирующего улицу с проржавевшим и скрипящим фонарем в руках. На чердаке соседнего дома скребутся крысы и капает с водостока вода. А из переулка внизу доносится сердцебиение человека.

Глава 14

Кто-то стоит у дома магистра Томаса рядом с кухонной дверью.

От удивления я распахиваю глаза и отступаю назад, невольно выходя из света. Стук чужого сердца тут же становится тише, а мое собственное стучит так громко, что с трудом заглушает его.

Золотистый свет освещает переулок, когда двери открываются. Кем бы ни был этот человек, его, судя по всему, ждали. Потому что магистр Томас – единственный в доме, кто еще не спит, кроме меня, – впускает его. Мне становится интересно, удастся ли их подслушать, поэтому я опускаюсь на колени и прижимаю ухо к полу.

Слова звучат приглушенно, но сами голоса – дружелюбно. А ведь несколько секунд назад я бы с легкостью их услышала. Лунный свет остался лишь на подоконнике, поэтому я протягиваю туда руку. И мои надежды оправдываются: как только свет попадает на пальцы, магия возвращается. Крепко вцепившись в оконную раму, я прижимаю ухо к трещине между половиц и закрываю глаза, чтобы сосредоточиться.

– …Удвоили. Сейчас слишком рискованно выходить на улицу, – говорит магистр Томас. – Ты уверен, что тебя видели той ночью?

– Да, наркоман под сконией, – отвечает мужчина.

Судя по последующему скрипу и ворчанию незнакомца, он устроился у огня.

– А что касается стражи, эти почитатели Солнца не видят дальше своих фонарей.

Почитатели Солнца. Только дети Ночи говорят с таким пренебрежением. И фраза «той ночью» может означать только ночь убийства Перреты. Но даже без этих подсказок я узнала позднего гостя по его голосу. И могу представить, как отблески пламени освещают его покрытое шрамами лицо и отражаются в подведенных глазах. Но больше всего меня поражает то, что магистр Томас знаком с селенаэ. Почему он мне этого не сказал?

– Ты понимаешь, зачем я пришел, не так ли? – спрашивает мужчина.

Архитектор со скрипом откручивает металлическую крышку с бутылки, наполняет два стакана.

– Ты уверял меня, что этого никогда не случится, – говорит архитектор.

– Не испытываю ни капли радости из-за этой ошибки, – отвечает селенаэ. – И сожалею. Ты даже не представляешь, как сильно.

Магистр Томас одним глотком осушает стакан и несколько раз кашляет, а затем вытирает рот.

– Это я разрешил ей выйти из дома ночью. Так что в этом есть и моя вина.

Видимо, они говорят о Перрете. И мое сердце кровоточит от осознания, что архитектор считает себя ответственным за ее смерть, пусть и частично.

– Это лишь доказывает, что от судьбы уйти невозможно, – тихо говорит селенаэ. – Как и помешать восходу Луны.

– Что ж. – Магистр Томас ставит бутылку на стол и тяжело опускается на другой стул. – Я обещал заботиться о ней, но мне не удалось. И когда это повторится – вопрос одного лишь времени.

– Да, – соглашается мужчина. – Это напоминает пристрастие к чистой сконии. Стоит однажды попробовать, и…

Как и Симон, они считают, что убийца нанесет новый удар. Что его жажда мести и злость никогда не утихнут.

– Но тебе удалось совладать с этим, – напоминает магистр Томас.

– У нас нет выбора. Поэтому мы и не покидаем квартал по ночам: защищаем не только других, но и самих себя. – Незнакомец делает глоток. – Но ты всегда можешь последовать нашему примеру.

– Примеру чего? Выть на луну?

Мужчина печально усмехается, но мне не удается расслышать его слова. Удивившись, я открываю глаза и понимаю, что лунный свет больше не касается моих пальцев. Хуже того, луна больше не светит в окно. Я высовываю руку на улицу, чтобы вновь прикоснуться к свету, и прижимаю ухо к полу, но, конечно же, упускаю часть разговора.

– …Ты должен доверять мне в этом вопросе, – говорит мужчина. – Ты никогда не сможешь понять это так же хорошо, как я.

Магистр Томас вздыхает:

– Когда?

– После новолуния, но до полнолуния.

Симон тоже предположил, что произойдет новое убийство, но этот человек, похоже, уверен, что скоро. В ближайший месяц.

– Как мне защитить Катрин? – спрашивает магистр. – Она уже помогла венатре в расследовании и собирается продолжать.

Незнакомец делает долгий и медленный глоток из своего стакана.

– И адрианами, и селенаэ управляют инстинкты, которые мы едва понимаем. Ты не думал, что именно ей было предначертано найти ту девушку?

Стул магистра Томаса со скрипом отъезжает в сторону, когда он вскакивает на ноги.

– Послушай себя, Грегор! Неудивительно, что люди считают, будто луна сводит людей с ума. Она…

Слух пропадает вновь. Стиснув зубы, я высовываю руку из окна, пока он не вернется.

– …Луна не вызывает безумия, – говорит селенаэ. – Но заставляет безумцев верить, что выходить безопасно.

Архитектор раздраженно фыркает: так он обычно делает, проводя рукой по одной из седых прядей в волосах. Но, когда он говорит, его голос снова звучит так тихо, что ничего не разобрать. Я сажусь и выглядываю в окно, чтобы посмотреть, где ближайшие лучи лунного света. Ни до одного не дотянуться. Подавив стон разочарования, я поворачиваюсь и прислоняюсь спиной к стене под окном. Через несколько минут селенаэ («Грегор», повторяю я про себя) выходит через кухонную дверь и скрывается в переулке.

Но я услышала достаточно, чтобы понимать: ни он, ни магистр Томас не сомневаются, что надо ждать нового убийства. И скорее раньше, чем позже. А еще – они говорили обо мне.

Ты не думал, что именно ей было предначертано найти ту девушку?

Примерно то же самое я сказала Симону вчера. Грегор назвал это инстинктом, но мне кажется, это нечто большее. Я слышала, как кричала Перрета, хотя она не могла издать и звука. Ее кровь звала меня через залитый лунным светом воздух. И если это не магия, я и не знаю, что думать.

Вот только магистр Томас не верит в магию, а если я скажу им, что кровь разговаривает со мной через лунный свет, они решат, что мне самое место в Мезанусе.

Я все еще в одежде, поэтому принимаюсь снимать ее так тихо, как только могу. Магистр Томас до сих пор на кухне. Наверное, сейчас он курит трубку и смотрит на огонь, как всякий раз, когда чем-то озабочен.

Перед тем как надеть ночную рубашку, я изучаю синяки на животе, которые сменили цвет с иссиня-черных на темно-фиолетовый. Отчетливо виден след от страховочной веревки, а также семь отдельных овалов. Неудивительно, что даже пояс юбки причинял такую боль.

Но стоит мне забраться в постель, как все мысли занимает фраза: «Хоть лунный свет и не вызывает безумия, но заставляет безумцев поверить, что выходить безопасно».

Глава 15

Я прихожу в дом Монкюиров со старыми картами городских улиц поздним утром, чтобы все наверняка успели проснуться. Экономка вновь впускает меня, но в этот раз не провожает наверх – просто указывает на лестницу рукой. Из комнаты Симона на третьем этаже доносятся голоса, но дверь открыта, поэтому я стучу для приличия и переступаю порог.

Симон выпрямляется на стуле, чтобы выглянуть из-за плеча Жулианы. На его лице расплывается улыбка, по которой становится понятно: он рад не тому, что я принесла обещанные карты, а тому, что я пришла.

И утверждение матери Агнес никак не связано с тем, что я надела свежевыстиранную юбку и аккуратно заплела волосы. Совершенно никак не связано.

Переживая, что на моем лице отразится то, как сильно мне хочется быть здесь, я подхожу к столу.

– Я принесла карты. Надеюсь, они помогут. На одной из них указана территория вокруг святилища, а на второй – город целиком. Они немного устарели, но я внесла все изменения. И… эм… надеюсь, они помогут.

Видимо, мне стоит переживать и за свои слова. Так что я закрываю рот, пока не опозорилась еще сильнее.

Жулиана отрывается от своих заметок и медленно моргает. Из-за глубоко посаженных глаз она слегка напоминает сову.

– Спасибо. – Симон забирает свернутые пергаменты. – Это как раз то, что мне требовалось. Так что… э-э-э… спасибо.

Жулиана переводит взгляд на него, а ее тонкие губы изгибаются в усмешке.

Симон разворачивает одну из карт на столе и подзывает Удэна.

– Иди сюда, кузен. Покажи мне, где ты видел селенаэ прошлой ночью.

Грегора.

Прислонившийся к стене Удэн раздраженно ворчит, но все же повинуется. Он наклоняется с другой стороны стола и тычет пальцем в карту:

– Вот здесь.

Симон рисует восковым карандашом маленькую букву «С».

– А где был ты?

Удэн сдвигает палец на пару сантиметров:

– Примерно тут.

Он вновь выпрямляется, пока Симон отмечает указанное место буквой «У».

Горя от нетерпения и жажды помочь, я вступаю в разговор:

– А я…

Симон резко взмахивает ладонью, едва не задев мою руку:

– Подожди.

Обидевшись, я отступаю назад, а он продолжает допрашивать Удэна:

– Где вы с другом расстались?

Он был не один?

Удэн указывает другое место.

– Он шел со мной от таверны до площади, а затем свернул сюда.

К моему удивлению, Симон помечает место буквой «Р», а затем рисует стрелку поверх боковой улочки, которая соединяется с Дорогой удовольствий недалеко от переулка, где нашли Перрету. На мой взгляд, этот друг должен стать первым подозреваемым, но Симон так не считает. Он добавляет пунктирную линию между «У» и «Р», чтобы обозначить путь, пройденный Удэном.

– Здесь тебя отыскал Ламберт? – спрашивает он.

Брат Удэна расхаживает у окна, выходящего на улицу, но, услыхав свое имя, тут же замирает.

– Примерно там, – отвечает Удэн. – Я перепугался, встретив селенаэ, и стал ждать, пока он уйдет. А потом началась гроза, и я пережидал ее.

– Хочешь еще что-нибудь рассказать мне о той ночи?

– Нет.

Несколько секунд Симон сверлит взглядом Удэна, словно пытается прочитать его мысли по выражению лица. А затем кивает.

– Хорошо, ты свободен.

Удэн с издевкой кланяется кузену:

– Да, венатре. – А затем обращается к Ламберту, стоящему на другом конце комнаты: – Готов встретиться лицом к лицу со львами?

И только сейчас я понимаю: на обоих братьях одежда для богослужений в святилище.

Ламберт плотнее натягивает перчатки, а его лицо бледнеет.

– Сегодня у Ламберта обручение. А на осень назначена свадьба, – поясняет Жулиана, заметив мое замешательство.

Удэн с ухмылкой подходит к старшему брату.

– Наконец-то увидишь невесту. – Он перекидывает руку брату через плечо, отчего более высокому Ламберту приходится немного склониться. – Расслабься. Тебе не придется доказывать, что ты мужчина, прямо сегодня.

Ламберт сердито отталкивает брата:

– Ночь тебя подери, Удэн! Здесь женщины!

Удэн с беззаботным видом поправляет бархатный камзол и подмигивает мне:

– Потому я тебя и дразню.

Комнату наполняет скрип полированной кожи: Ламберт сжимает кулаки. Симон встает между братьями и вытягивает руки, чтобы не дать им сцепиться.

– Кузены, вы опоздаете. – А затем, чуть слышно, Ламберту: – Ты же знаешь, что он специально тебя цепляет.

Удэн ухмыляется и направляется к двери. Хотя именно он отпускал неприличные намеки, меня больше задело то, как Симон отмахнулся от меня. Но я все же нахожу в себе силы улыбнуться Ламберту:

– Леди Женевьеве несказанно повезло.

Гнев на лице графского сына сменяется смущением. Симон с благодарностью кивает мне и хлопает двоюродного брата по плечу:

– Так и есть. Удэн просто завидует.

Даже мне с трудом в это верится, но, кажется, эти слова успокаивают Ламберта. Он расправляет плечи и, не говоря больше ни слова, следует за братом. А проходя мимо меня – застенчиво улыбается.

Симон же возвращается к изучению карты, на которой обозначена территория вокруг святилища. Но, притом что произошло в прошлый раз, я не спешу указывать свое местонахождение. Правда, как только на лестнице стихают шаги братьев, Симон поднимает взгляд:

– Прости, что одернул тебя, Кэт. Мне не хотелось, чтобы Удэн знал, где ты была той ночью.

Он протягивает мне руку. Кончик большого пальца, а также указательный и средний испачканы чернилами. – Прошу, покажи мне где.

Конечно. Мне следовало и самой догадаться, что Удэн может изменить показания. Смутившись, я делаю шаг вперед и указываю пальцем на восточный угол святилища.

– А куда смотрела?

Я показываю – и он рисует стрелку на юг, но не подписывает букву «К». Обозначает мой путь до тела Перреты и сам переулок. А затем подписывает дом Перреты, заведение мадам Эмелин и таверну, где Удэн расслаблялся с пивом и сконией. Жулиана отмечает те же места на карте города.

Когда Симон переходит к вопросам о селенаэ, которого, как мне теперь известно, зовут Грегор, мои ответы становятся более расплывчатыми. Я доверяю архитектору и уверена: этот мужчина следил за мной только из-за их дружбы. Желая сменить тему, я спрашиваю о том, что беспокоит меня больше:

– А что за друг шел с Удэном?

– Ремон Лафонтен. – Симон откладывает карандаш и выпрямляется. – И говорит он то же самое.

Нет, это ошибка.

– Реми? Но ведь он еще не добрался до Коллиса, – возражаю я. – Он вернулся из Лютеции поздним утром следующего дня.

Симон склоняет голову:

– Он рассказал мне, что приехал в Коллис поздним вечером и отправился в таверну, где встретил Удэна.

– Но почему он пошел не домой?

Симон пожимает плечами:

– Об этом тебе лучше спросить у Ремона, но его видели несколько человек.

– Кто? – требовательно спрашиваю я. – И где?

Симон, смешавшись, переступает с ноги на ногу.

– Он выходил из дома мадам Эмелин, когда я пришел осмотреть тело Перреты. По словам, хм, свидетелей, появился там примерно в то же время, когда произошло убийство, но был в таком состоянии, в котором бы не смог совершить его.

Я складываю руки на груди. Так вот почему Симон написал букву «Р». Она означала «Ремон». Интересно, он тоже употреблял сконию? Архитектор не жалует любые вещества, влияющие на разум, и может за такие дела выгнать Реми с должности подмастерья.

Но, напоминаю себе я, может, Реми ничего и не употреблял. Насколько я знаю, он никогда раньше не делал этого, хотя, судя по всему, не обо всем мне рассказывал. Я не ревную, но мне неприятна мысль, что Реми ничем не лучше Удэна.

Прочистив горло, я отвожу взгляд от Симона:

– Что ты планируешь делать дальше?

Он расслабляется, словно рад закрыть эту тему.

– Соберем как можно больше подробностей, а затем воспользуемся ими, чтобы составить точный портрет убийцы.

Мгновение я обдумываю его слова.

– Говоря о деталях, ты подразумеваешь то, в каком состоянии нашли Перрету и что с ней сделали?

– Верно, Кэт, – отвечает он. Карее пятно на левом глазу добавляет его взгляду тревожности. – Наши дела говорят миру, кто мы. Какими бы отталкивающими ни казались нам эти послания, они – ключ к пониманию убийцы и его поиску.

Жулиана внимательно слушает наш разговор, переводя широко раскрытые глаза от меня к Симону и обратно. Не желая оставлять ее в стороне, я поворачиваюсь к ней:

– А вы, леди Жулиана? Сможете спокойно обсуждать произошедшее? – спрашиваю я.

– Конечно, – удивленно моргнув, отвечает она. – Я убила много людей. Как и Симон.

У меня отвисает челюсть:

– Вы… Что?

Не сводя с меня глаз, Симон опускает руку на плечо своей двоюродной сестры:

– Не пугай нашу гостью. Мы этого не делали.

Она виновато смотрит на него снизу вверх:

– Прости. Ничего не могла с собой поделать. Я так удивилась.

– Все в порядке, – говорит он, уставясь на меня. – Просто сомневаюсь, что Кэт понимает нашу маленькую игру. – На лице Симона появляется натянутая улыбка, которая разительно отличается от позавчерашней, когда казалось, что он просто разучился это делать. – Нам нравится говорить глупости, а затем поправлять друг друга.

На его лице отражается безмолвная мольба: «Подыграй». Но улыбка на моем лице выходит не менее натянутой, чем у него.

– Конечно. Реми любит рассказывать скандальные истории, чтобы посмотреть, поверю ли я.

Например, поверю ли я, что он приехал в Коллис не в ночь убийства, а на следующее утро.

Жулиана вздыхает с облегчением. Симон благодарно кивает мне и просит помочь прикрепить обе карты к отштукатуренной стене. Пока мы заняты этим, Жулиана продолжает раскладывать бумаги на столе по стопкам.

И я не могу не смотреть на то, как старательно она сортирует листы, на которых совершенно ничего нет.

Глава 16

В следующий час я пялюсь на рисунки, которые Симон прикрепляет к стене рядом с картой города. От вида Перреты и переулка мне становится нехорошо, но я напоминаю себе, что видела все воочию.

Наброски, сделанные им во время визита к мадам Эмелин, – это намного хуже. Конечно, Симон прикрыл грудь и нижнюю часть тела мертвой кусками ткани – или, по крайней мере, изобразил это так, – но, подозреваю, если бы там оказались раны, он бы этого не сделал. Меня немного настораживает, насколько талантливо он передает на бумаге подобные ужасы. Несмотря на синяки, я охватываю себя руками за талию, пока он указывает на травмы и увечья, которые описал при осмотре.

– В нижней части тела семь ножевых ранений.

Симон указывает на каждое испачканным в чернилах пальцем. Как и в случае с кровью на стене, меня вновь охватывает чувство, что я видела их, но по-другому. Наверное, это произошло той ночью, только никто не указывал мне на раны пальцем, тем более что их покрывала грязь.

– На внутренней стороне двух пальцев остались порезы, – продолжает Симон. Его голос звучит так бесстрастно, словно мы обсуждаем географию. – Она схватилась за живот, когда убийца начал наносить удары ножом. И несколько из них попали между пальцами. Раны совпадают, а значит, он использовал обоюдоострый клинок. Например, кинжал, а не, скажем, разделочный нож. Это же подтверждают порезы на глазницах.

Овсянка, которую госпожа Лафонтен томила все утро в печи, чтобы подать на завтрак, устремляется к моему горлу. Мне приходится приложить все усилия, чтобы вернуть ее в желудок.

Перо Жулианы скользит по бумаге, записывает слова Симона. Он замолкает на мгновение, чтобы она успела. Хотя, мне кажется, в этом нет необходимости.

– Кончики пальцев покрыты ссадинами, а ногти поломались, пока Перрета хваталась за стену, – продолжает он, и я сжимаю кулак, чтобы заглушить внезапно вспыхнувшую фантомную боль. – Как только она перестала сопротивляться, он перетащил ее сюда и уложил на спину. – Симон указывает на схему переулка, нарисованную сверху, как архитектурный план. – Как подсказала Кэт, он сделал это для того, чтобы рассмотреть убитую в лунном свете.

Трепет, окутавший меня от упоминания моего имени, длится недолго.

– А затем он разбил ей лицо. Чем-то тяжелым, то есть вряд ли он принес это с собой. Так что он нашел это где-то поблизости. Скорее всего, камень или кирпич…

Или молоток. Но Симон и не догадывается, что он был у Перреты.

– Но ничего подобного поблизости обнаружить не удалось, а значит, он это забрал.

На лбу выступает пот от отвращения и страха за то, чем это может обернуться для магистра Томаса.

Симон скрещивает руки на груди, продолжая смотреть на рисунки.

– Ему пришлось потрудиться, чтобы вырезать ей глаза.

– Хочешь сказать, в следующий раз это дастся ему легче? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Его умения будут совершенствоваться с каждым разом.

Как будто это профессия: ученик – подмастерье – ремесленник – мастер. Неужели сейчас убийца учится?

Симон потирает подбородок, оставляя на коже фиолетовое пятно от чернил.

– Раны на ее животе нанесены как попало. Возможно, так вышло из-за того, что Перрета сопротивлялась. А может, у него мало опыта. Но можно с уверенностью сказать, что он правша. Это легко определить по углу ударов и ране на ее шее.

– Ты все время говоришь «он». А вдруг это сделала женщина? – интересуется Жулиана.

Симон качает головой, не сводя взгляда со стены перед ним.

– Нет, убийца – мужчина.

– Ты считаешь, что женщина не способна на насилие? – спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне.

– Способна ли? Да. Но подобное насилие, подобная злость… – Симон вновь качает головой. – Это сделал мужчина. Не знаю, как объяснить, но я уверен, что это…

– Месть, – заканчиваю я. – Какой-то одной женщине. Ты говорил.

– Да. – Судя по устремленному в никуда взгляду, он вновь мысленно вернулся в переулок. – Но не обязательно этой.

Симон задумчиво поджимает губы, и сине-фиолетовое пятно на его подбородке становится более заметным.

– Возможно, он считает, что женщины осуждают его, но, скорее всего, это был один раз. Самый первый.

Я стискиваю зубы:

– Ты винишь в случившемся женщину, которая отвергла его?

– Нет, – уверенно отвечает Симон, и его взгляд вновь направлен на меня. – Скорее всего, он пользуется этой извращенной логикой, чтобы оправдать убийство. И, возможно, существует женщина, имеющая над ним какую-то власть. Но убийца действовал по своему побуждению. Может, им и движет безумие, но уж точно его собственное.

– Но если это безумие, разве это не снимает с него часть вины? – чуть успокоившись, спрашиваю я.

– Безумие бывает разное. – Симон замолкает и бросает взгляд на Жулиану. – Не записывай это, – говорит он ей.

Но она продолжает писать с таким отсутствующим выражением на лице, словно просто переносит на бумагу слова, не осознавая их значение. Как пересмешник.

Симон указывает на рисунки.

– Убийца понимает, что он должен скрываться. Знает, что поступил неправильно, но ему все равно. На самом деле он наслаждается ужасом, который вызвало его преступление.

Глаза Симона стекленеют, а голос опускается до шепота.

– Он – чудовище, которое специально посадили в клетку, прекрасно зная, что в какой-то момент оно вновь вырвется на свободу.

Дрожь охватывает тело от этих слов. Сомневаюсь, что мать Агнес имела в виду подобное, говоря, что все люди живут в клетках.

– Но все это человек скрывает внутри. А есть какие-то намеки на то, как он выглядит? – спрашиваю я.

Опустив плечи, Симон вздыхает и возвращается к столу. Занимает место рядом с Жулианой. Упирается локтями в бедра.

– Высокий, физически развитый, интеллект выше среднего, молодой, возраст от двадцати до тридцати. Плохо ладит с женщинами.

Перо Жулианы скрипит по листу. Когда она останавливается, а Симон продолжает молчать, я смотрю на него.

– И все? Это все, что ты можешь сказать?

Не знаю, чего я ожидала, но об этом даже я могла догадаться!

– Это все, что я могу сказать наверняка, – говорит Симон, не поднимая глаз. – Пока у меня не появится больше работы.

То есть – пока чудовище снова не вырвется из клетки.

Глава 17

Не желая признаваться, что слишком много времени провела у Симона и не успела осмотреть новые строительные леса до ужина, я сказала, что все выполнила, но, так как модель святилища разбита, отправлюсь завтра на стройплощадку вместе с магистром Томасом и покажу ему все на месте. Не выспавшись из-за ночного визита Грегора, архитектор согласился со мной и отправился спать, как только госпожа Лафонтен принялась убирать тарелки. Реми заявил, что должен встретиться с другом, и вскоре ушел. Я пока не сказала ему, что знаю о его лжи. Жду удобного случая поговорить наедине.

Но и у меня на сегодняшний день есть планы. И это не только работа.

Как только госпожа Лафонтен медленно поднимается на третий этаж, я надеваю бриджи с короткой юбкой, крадусь вниз, выскальзываю через кухонную дверь в переулок и запираю замок на ключ.

Мне не хочется терять голову, поэтому я стараюсь обходить пятна лунного света на пути к площади святилища. А когда другого пути нет, я останавливаюсь, чтобы осмотреться по сторонам в последний раз.

Вот так видят мир другие.

Мне даже кажется, что окружающий меня воздух дрожит, пока не понимаю, что дрожу сама. Вспоминая, как это выбило меня из колеи прошлой ночью, я закрываю глаза и лишь тогда вступаю в лунный свет.

И тут же на меня обрушивается волна ощущений. Нос и легкие наполняются дюжиной ароматов, и мне приходится прикрыть лицо рукой, чтобы сдержать дыхание. Множество звуков отражается от каменных стен вокруг меня, напоминая рябь, исходящую от края бассейна с водой. Эта какофония сильнее, чем днем, когда сотни людей выполняют свою работу, перекрикиваясь друг с другом. Но спустя несколько секунд я понимаю, что могу отделить один от другого, да и уши уже режет не так сильно. Несколько пронзительных криков над головой вызывают ужас, но я тут же вспоминаю про летучую мышь, которую слышала прошлой ночью. Кто же знал, что они постоянно визжат?

Я осторожно вдыхаю, и нос вмиг заполняет каменная и древесная пыль. Опустив голову, медленно открываю глаза. Казалось, я не увижу на земле ничего интересного, но это совсем не так. Камни у моих ног испещрены завораживающими узорами и полосами разной толщины. Я могла бы рассматривать их всю ночь, но заставляю себя поднять взгляд.

От открывшегося передо мной вида перехватывает дыхание.

Святилище сверкает миллионами радуг, отраженных тысячами крошечных граней известняковых стен. И все мысли и страхи, что этой силы следует опасаться, рассеиваются без следа от этой красоты. Поддавшись порывам, я бегу вдоль здания, наслаждаясь ветром, бьющим в лицо, ощущением камня под ногами и сиянием, разливающимся в воздухе.

Это опьяняет.

Но сначала работа, потом забавы. Когда я достигаю рукава трансепта, отходящего под прямым углом на юг от длинного нефа, у меня перехватывает дыхание. Отсюда начинается строящаяся восточная секция, где пришлось заменить леса. Новые опоры уже приняли на себя нагрузку, поэтому я пробираюсь через груды камней и дерева возле отведенного места для резчиков и столяров, после чего начинаю карабкаться вверх. Я ощущаю и вижу структуру дерева, поэтому легко могу различить, где старые, а где новые балки, где дуб, а где ясень. Стойкий запах железа, кожи и пота подсказывает мне, где вздремнул днем кузнец.

Дерево скрипит и поет под моим весом, но нет и нотки, намекающей на разлом или хрупкость конструкции. Единственное, к чему можно придраться, – подломанная камышовая платформа. Но их не чинят. На третьем уровне я замечаю небольшую норку, прорытую насекомым, от которой тянется тонкая трещина. Возможно, этому тоже не следует уделять внимания, но я вытаскиваю голубую ленту из куртки и привязываю к раме, чтобы завтра залить трещину смолой. Щель между камышовыми палками такая маленькая, чуть больше игольного ушка, что приходится намочить конец ленты языком.

Краска цвета индиго такая горькая, что я тут же сплевываю. Мне следовало догадаться, что вкус обострится не меньше, чем другие чувства. Сгорая от любопытства, я подношу к языку красную ленту – и узнаю, что ее красили свеклой и клубникой.

Не затягивая время, я быстрее и увереннее осматриваю каждую секцию лесов. А когда добираюсь до верхнего уровня, останавливаюсь, чтобы посмотреть на город. Площадь в центре квартала селенаэ светится, как и несколько ночей назад, а мелодия, доносящаяся до меня, кажется до боли знакомой. Скорее всего – с монастырских времен. Если бы я обладала прекрасной памятью, как Жулиана, то знала бы об этом наверняка. Я различаю несколько глубоких баритонов, и мне становится интересно, есть ли среди поющих Грегор.

Исходящий от квартала свет, кажется, усиливается, а песня становится громче, пока они не достигают пика – и не начинают стихать. Я поднимаю глаза к небу и вижу, что убывающая луна уже достигла высшей точки, а значит, прошла половина ночи. Надо поскорее закончить работу.

Быстро осматриваю последнюю секцию, спускаюсь вниз. Луна теперь заняла такое положение, что я то попадаю в тень, то вновь выхожу на свет, но как же весело – хоть это и вызывает легкое головокружение – вновь и вновь ощущать, как изменяется восприятие!

Но когда я собираюсь перепрыгнуть с одной платформы на другую, находясь спиной к площади, до меня доносится звук шагов по мостовой – и я невольно замираю. Поступь медленная и неторопливая, но нет сомнений: этот человек крупнее меня. Как можно тише я отвожу ногу назад и поворачиваюсь, чтобы посмотреть вниз. Даже из тени все видно довольно неплохо. Но важнее то, что меня рассмотреть удастся с трудом. Если только этот человек не знает, где я нахожусь.

Из-за угла появляется фигура в плаще, с фонарем в руках, не очень высоко поднятым над землей. Мужчина примерно того же роста, что тот, которого я видела в ночь убийства, но у этого капюшон опущен и лунный свет блестит на серебристых волнах волос. Мне не видно его лица, пока он приближается ко мне: так как он внимательно смотрит на землю, чтобы не запнуться о груды камней и древесины. Ночной патруль? Магистр Томас говорил, что число стражей удвоили, но у этого человека не видно оружия.

Он останавливается и поднимает фонарь, словно что-то высматривает на земле, а затем выходит из поля моего зрения. Его плащ падает на землю с мягким шорохом. И несколько секунд спустя он с усилием взбирается на первый уровень лесов. Судя по всему, он не заметил меня, иначе не вел бы себя так непринужденно.

Я отступаю подальше в тень, когда бледная рука ставит фонарь на плетеную платформу недалеко от меня. Маленький нож на поясе – моя единственная защита, и я сжимаю рукоять вспотевшей рукой. Мне не хочется подходить достаточно близко, чтобы использовать его, но и выбраться отсюда удастся, только если пройти мимо мужчины.

А он тем временем с тихим стоном поднимает верхнюю половину тела над краем. Сейчас – тот самый момент, когда у него меньше возможности среагировать, а у меня больше шансов сбежать. Я бросаюсь вперед и хватаюсь за край платформы, чтобы развернуться и соскользнуть вперед. Но тут фонарь освещает лицо мужчины, и я узнаю его.

Это Симон из Мезануса.

Глава 18

Глаза Симона расширяются от испуга, он отшатывается назад и тут же начинает скользить вниз. Я успеваю броситься к нему, чтобы ухватить за запястье. Правда, при этом задеваю плечом фонарь. Он отлетает в сторону, стекло разбивается вдребезги, а тусклый огонек, хоть немного освещавший пространство, гаснет. Симон разворачивается и ударяется о столб подо мной, но все-таки хватается за него, перенося свой вес на новую опору…

Несколько секунд тишину ночи наполняет лишь наше тяжелое дыхание.

– Небо в огне! – восклицает Симон. – Это ты, Кэт?

– Да, – отвечаю я. Сердце так сильно бьется в груди, что ребра ударяются о платформу подо мной. – Тебя можно отпустить?

– Да, пожалуйста.

Я отпускаю его руку и сажусь, чтобы выглянуть через край. Симон крепко сжимает столб дрожащими руками и смотрит на меня снизу вверх.

– Что, во имя Света, ты там делаешь?

– Я здесь работаю, помнишь? А вот ты что тут забыл?

Симон опускается на корточки, а затем спрыгивает на землю.

– Делал свою работу. – Он несколько раз крутит запястьем, хмуро глядя вверх. – Пытаюсь понять, как выглядел город в ту ночь.

Я перекидываю ноги через край платформы, чтобы спуститься вниз.

– Ты же знаешь, что до крыши можно добраться и проще.

Я легко приземляюсь перед ним и театрально отряхиваю руки.

Симон хмурится еще сильнее.

– Ночь тебя подери, женщина, ты как кошка.

Его раздражение лишь веселит меня.

– Если бы Верховный альтум услышал, как ты ругаешься в святилище, пел бы ты епитимью до восхода солнца.

– Хорошо, что мы не в святилище.

Симон тяжело вздыхает и смотрит на остатки фонаря.

– Как тебе удается хоть что-то разглядеть, не говоря уже об осмотре строительных лесов?

Я пожимаю плечами, напрягаясь от его предположений.

– Верхние ярусы хорошо освещает луна. – Я прикусываю губу, вспоминая, насколько хорошо могу видеть в лунном свете. – Хочешь, я отведу тебя туда?

– Для начала хочу узнать: действительно ли тот путь, о котором ты упоминала, проще, или, пробираясь по нему, я еще ниже уроню себя в твоих глазах?

Я хихикаю.

– Зависит от того, что нравится тебе больше – лестницы или леса.

Симон наклоняется, чтобы поднять свой плащ, но даже не притрагивается к разбитому фонарю.

– С лестницей я справлюсь. Показывай путь.

Двери святилища заперты, но я знаю, какие окна можно открыть. Поэтому жестом предлагаю Симону следовать за мной. Вот только там, где я легко пробираюсь в темноте без фонаря, он спотыкается и запинается, так что я не выдерживаю и веду его за руку.

Путь до западного конца святилища не близкий, и я осознаю каждую его секунду. Наконец мы добираемся до резных каменных блоков, сложенных позади фасадных башен, которые в дальнейшем потребуются для строительства. Когда я отпускаю руку Симона, он тут же вытирает ее о штаны, и это сильно задевает меня. Чувствуя, как начали пылать щеки, я поворачиваюсь к нему спиной и, не говоря ни слова, взбираюсь на выступ примерно в двух с половиной метрах от земли. Он довольно узкий, и мне бы не хотелось ходить по нему в юбке… или с плащом в руках.

– Думаю, тебе лучше оставить его здесь, – говорю я, и Симон послушно кладет плащ на землю.

Теперь – добраться до высокого остроконечного окна, выходящего на восток. Мало кто знает, что оно открывается, поворачиваясь на оси посередине. А чтобы открыть его, необходимо просунуть пальцы под раму и провести по защелке. Я объясняю это Симону, а затем поворачиваю окно и проскальзываю внутрь. Он быстро следует за мной, хотя ему приходится втянуть живот, чтобы протиснуться между стеклом и железной рамой.

– Я ничего не вижу, – бормочет Симон, когда я снова закрываю окно. – Где мы?

– На лестнице одной из фронтальных башен, – шепчу я в ответ. – Часть пути проходит здесь.

Симон хватает меня за руку, прежде чем я успеваю сделать пару шагов, чем вновь воодушевляет меня – хотя, скорее всего, он сделал это, чтобы не запнуться о собственные ноги. Лестница изгибается вместе со стеной, пока мы не добираемся до площадки, с которой открывается вид на внутреннее пространство святилища. Симон останавливается и вглядывается в темноту башни:

– Эта лестница ведет на самый верх?

Я киваю, а затем вспоминаю, что он меня не видит.

– Да. Если подняться по ней до уровня главной крыши, можно выбраться наружу, а затем – по еще одной винтовой лестнице – до самой вершины башни.

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Ты когда-нибудь поднималась туда?

– Конечно, – отвечаю я. – Там прекрасно, когда небо чистое. Кажется, будто лежишь в колыбели среди звезд.

– Ты приходишь сюда по ночам?

– Иногда. Когда хочется обдумать что-то или побыть в одиночестве.

Лучше всего звезды видны в безлунные ночи. Мне становится интересно: обнаружились бы раньше мои странные способности, поднимись я на башню в другое время?

– Тебе опять придется вести меня. – Симон сжимает мои пальцы. – Я даже не представляю, куда идти.

Сквозь цветные витражи, расположенные вдоль нефа, проникает приглушенный, окрашенный в синие тона свет, и кажется, будто мы находимся под водой. Но этого света достаточно, чтобы Симон отпустил мою руку. Впрочем, он не спешит этого делать. Я тащу его за собой по балкону галереи, которая тянется по всей длине святилища. Конечно, я понимаю, что в темноте это более неуместно, чем при дневном свете. Но какой-то части меня плевать на это.

Когда мы добираемся до середины галереи, Симон останавливается, зачарованный красотой алтаря и его безмолвным венцом. Высоко над алтарем расположена небольшая квадратная башня с окнами, поэтому это самое святое место – его никогда не накрывает тень. Эта картина всегда завораживает меня. Вот и сейчас я с радостью останавливаюсь, чтобы полюбоваться.

– В таком месте можно проникнуться верой, – шепчет Симон.

– Ты не веришь в Солнце? – спрашиваю я.

Он невесело усмехается:

– Я верю, что Солнце существует. Только дурак станет отрицать это. А в то, что именно оно даровало нам все, – нет.

Это богохульство. Мне следовало бы бежать сломя голову от того, кто говорит подобные вещи, но голос Симона звучит так потерянно, словно ему хотелось бы верить, но что-то мешает.

– Почему?

Он качает головой:

– Если Солнце действительно такое благословенное и обладает такой властью, почему оно допускает лишения и страдания в мире? Почему позволяет людям совершать такие гнусные поступки?

Несколько дней назад я поняла, что убийство Перреты – не первое, что увидел молодой венатре. И не самое ужасное. Так что его цинизм можно понять.

– Мать Агнес говорит, что наша жизнь – дар Солнца, – говорю я. – А передав что-то в дар, ты не имеешь права решать, как это используют и правильно ли это делают. Иначе какой же это дар?

– Такая свобода действий опасна, ведь она может разрушить жизни других, – отвечает он.

– Да, – признаю я. – Но необходима. Нельзя стать по-настоящему хорошим, если перед глазами нет плохого примера.

Губы Симона слегка приподнимаются в ухмылке:

– Я и не знал, что ты философ.

– Это детство в монастыре дает о себе знать.

Симон никак не комментирует эти слова, а поворачивает руку и переплетает наши пальцы. Вряд ли он видит румянец, заливший мои щеки, но я все же быстро отворачиваюсь и иду к следующей лестнице. Пол первого уровня южной башни весь в пыльных следах и помете голубей, спящих на стропилах двумя этажами выше. Лунный свет проникает сквозь высокие арочные проемы, не закрытые стеклом или ставнями.

Хотя сегодня вечером мне пришлось частенько вступать в лунный свет и выходить из него, я задерживаю дыхание и прищуриваюсь, прежде чем выйти на освещенное пространство. И тут же чувствую пульс Симона – через ладонь и пальцы. Ритм, быстрый после подъема, ускоряется еще сильнее, когда Симон видит, что я веду его по покатому краю крыши.

– Это безопасно?

– Совершенно, – отвечаю я, указывая на каменный желоб. Его правая сторона приподнята сантиметров на пять, а вдоль нее тянутся строительные леса. – Он такой широкий, потому что вся дождевая вода с крыши стекает сюда.

– Широкий? – бормочет Симон. – Да тут даже детские санки не влезут.

– Поэтому мы сюда детей и не пускаем, – отмахиваюсь я.

Но он лишь хмурится в ответ на мою шутку.

– Просто не смотри вниз. И наклонись чуть влево, поближе к крыше.

Непохоже, что Симон собирается отпустить меня, но я все равно сжимаю его руку, чтобы дать понять, что он может держаться за меня. А затем делаю шаг вперед, левой рукой держа его за правую. Из-за этого ему приходится слегка повернуться влево, и теперь он невольно смотрит на крышу. Наверное, это к лучшему.

Впереди виднеется силуэт Пьера. Несмотря на темноту, это место настолько мне знакомо, что я могла бы пройти здесь с завязанными глазами, но мне приходится сдерживать шаг.

– Почему эти каменные столбы выгнуты дугой? – спрашивает Симон, когда мы проходим мимо третьего по счету.

– Это аркбутаны, – отвечаю я. – Передают вес здания на землю. Благодаря им можно строить более тонкие стены и большие окна, чтобы внутрь проникало больше света.

– Они похожи на гигантские паучьи лапки.

Я согласно киваю:

– Возможно, пауки и стали источником вдохновения. Замыслы природы часто безупречны.

– Ты много знаешь об архитектуре, – говорит Симон.

Я ухмыляюсь. Сколько бы я ни ныла, что приходится показывать святилище посетителям и высокопоставленным чиновникам, мне доставляет удовольствие каждая секунда.

– Ты даже не представляешь сколько. Я могла бы потратить не меньше часа на описание математической эстетики арок трифория[3], проходящего вдоль нефа.

– Чего?

– Ты понял, о чем я.

Симон усмехается:

– Не уверен, что стал бы возражать против такой лекции. Или любой другой, лишь бы лектором была ты. – Он замолкает на мгновение, а затем торопливо добавляет: – Об архитектуре и святилище, конечно.

Его смущение невероятно забавно, поэтому остается лишь радоваться, что я смотрю вперед. Сомневаюсь, что иначе мне удалось бы сохранить невозмутимость.

– Тогда позволь провести первый урок, – начинаю я. Мы как раз добрались до Пьера и более широкого карниза вокруг него. – Эти полнотелые статуи – химеры. Горгульями же называют скульптуры в виде головы или части тела с водосточными желобами. А они, – я кладу правую руку на каменную спину, – просто украшение.

Симон обводит взглядом химеру с огромными крыльями.

– Я и не представлял, насколько они большие. – Он отпускает мою руку и прикасается к статуе. – И страшные.

Я скрываю разочарование, охватившее меня из-за того, что мы больше не соприкасаемся, за оскорбленным видом.

– Не слушай его, Пьер. – Я похлопываю по мускулистой шее, словно передо мной собака. – Ты прекрасен.

– Ты дала ему человеческое имя?

– А как мне еще его называть?

– Не знаю. – На его лице появляется неуверенная улыбка. – Птице-собака-лев…

Как бы Симона ни нервировало нахождение на такой высоте, он кажется более расслабленным, чем я когда-либо видела. «Вот только я знакома с ним меньше пяти дней», – напоминаю себе я.

– Зачем такая страшная статуя на таком красивом здании? – покачав головой, интересуется он.

Но на этот вопрос у меня есть ответ.

– По словам матери Агнес, они должны отпугивать всех настоящих демонов, которые попытаются проникнуть в святилище. Они как бы заявляют, – я угрожающе понижаю голос: – «Я охраняю это место, брат демон, и я намного страшнее тебя, так что не вздумай бросать мне вызов».

Услышав это в восемь лет, я удивилась и спросила: разве демонессы не ищут таких сильных партнеров, чтобы создавать маленьких демонят? За этот вопрос меня отправили на два месяца мыть кастрюли на кухне, и я до сих пор не знаю на него ответа.

Симон наблюдает за мной, словно знает, что я задумалась о чем-то, но это не злит его.

– Здесь ты и увидела того человека?

– Верно.

Я поворачиваюсь лицом к югу. Симон подходит ко мне сзади, касаясь одеждой моей спины. Его сердцебиение эхом отдается в узком пространстве между нами. Сейчас, когда мы добрались до безопасного места, оно чуть замедлилось.

Не раздумывая, я кладу ладонь на крыло Пьера – и вдруг наталкиваюсь на руку Симона. И тут же выбираю место чуть дальше, чтобы наша кожа не соприкасалась. Свободные рукава его рубашки спустились до локтя, и обнаженное предплечье расположилось параллельно моему. Вены под серебристо-бледной кожей тянутся вдоль руки, словно голубые виноградные лозы, переплетаясь в районе запястья. Моя кожа более золотистая, кровеносные сосуды кажутся зеленоватыми, – и эта разница завораживает.

– Откуда?.. – голос Симона срывается, и он прочищает горло. – Откуда он появился?

Я вытягиваю руку, слегка откидываясь назад:

– Оттуда.

Щека Симона скользит по моей макушке, когда он опускает подбородок, практически упираясь мне в плечо.

– А… я понял.

Его проникновенный голос расползается по коже тысячей мурашек, а я вдруг понимаю, что слегка покачиваюсь. Симон тут же обхватывает правой рукой мою талию, чтобы не дать упасть.

– Ты в порядке? – шепчет он, и мои волосы колышутся от его дыхания.

Не желая отвлекаться, я закрываю глаза и киваю, невольно задевая ухом его нос и губы. О, мое Сияющее Солнце!

Симон передвигает ладонь на каменном крыле Пьера, чтобы накрыть мою. И от его запястья по тыльной стороне моей руки расходится дрожь от пульса, пока его дыхание скользит ниже, к моей шее. Я растворяюсь в тепле его тела за спиной и в звуках нашего сердцебиения, которое вновь стало таким частым, будто мы поднимаемся по лестнице.

Это лунный свет так влияет? Или это из-за того, что я никогда не была так близко к мужчине? Знаю, чувства Симона не обострены, как мои, но испытывает ли он нечто большее, чем обычно?

Открыв глаза, я поворачиваюсь лицом к нему и спиной к каменной фигуре Пьера. Левая рука Симона все еще покоится на крыле, а правая – на моей талии. Его глаза – цвета хрусталя, если не считать небольшого карего пятна. Они изучают мое лицо, пока взгляд не замирает на моих губах, давая понять, что у Симона на уме. Меня никогда не целовали, если не считать того странного поцелуя Реми. Но сейчас все воспринимается по-другому. И не только потому, что я этого хотела и ждала.

Симон склоняется ниже и замирает, словно дает возможность отодвинуться. Вот только у меня даже мысли такой не возникает. Вместо этого я делаю глубокий вдох, наполняя легкие ароматами, которые игнорировала до этого. От Симона пахнет потом, маслом для фонарей, тушеной бараниной с розмарином, элем и… кровью.

Я моргаю, пытаясь отыскать источник последнего запаха.

– Что у тебя с шеей?

От левого уха Симона к ключице тянутся три длинных царапины. Они неглубокие, но в некоторых местах кожа порвалась, и появились темные линии.

Он тут же выпрямляется и тянется правой рукой к левой стороне шеи.

– Это не то, что ты подумала.

То есть не следы от ногтей? Потому что я не могу представить что-то другое, кроме этого.

– А что же?

– Ничего.

Чары, пленившие нас, рассеиваются, и Симон резко отворачивается.

– Спасибо, что провела меня сюда. Но уже поздно. Нужно возвращаться.

Он торопливо шагает вперед, когда мы молча возвращаемся к окну. И больше не пытается взять меня за руку, хотя луна опустилась ниже и вокруг стало куда темнее.

Глава 19

Когда я наконец спускаюсь утром на кухню, магистр уже давно ушел на стройплощадку, но Реми мне удается опередить. Когда он появляется в дверях и, пошатываясь, идет к своему стулу, я морщу нос.

– Ты пахнешь, как пол в пивной, – говорю я, когда его мать ставит перед ним тарелку.

– Если мне не разрешено говорить о том, как ты проводишь свободное время, попридержи комментарии о том, как я провожу свое, – нахмурившись, бурчит он.

Магистру Томасу не понравится, что Реми придет на работу с похмелья.

– Я беспокоюсь только о твоей безопасности. По улицам бродит убийца, – заявляю я, протягивая ему булочку.

Он забирает хлеб, и выражение на его лице становится пренебрежительно нахмуренным.

– Что ж ты за себя не беспокоишься?

Госпожа Лафонтен отворачивается от камина, положив руку на бедро.

– Ты гуляла прошлой ночью, Кэт? – возмущается она.

Чтоб тебя, Реми. Я стискиваю зубы за фальшивой улыбкой.

– Отправилась проверить кое-что в святилище. К тому же не одна.

– И с кем же? – требовательно спрашивает она.

– С кем-то настолько близким, что они держались за руки, – с досадой говорит Реми.

Ах, он нас видел?! А я-то как тогда его не услышала? Скорее всего, меня отвлек Симон. Вот только между нами не было ничего предосудительного, так что мне нечего скрывать.

– Я показала венатре, где увидела человека, бегущего через площадь, – спокойно говорю я, отказываясь реагировать на обвиняющий взгляд Реми. – И взяла его за руку, когда мы шли по крыше, потому что он нервничал на такой высоте.

Экономка фыркает и возвращается к своему котелку.

– Любой бы на его месте занервничал. – Зеленые глаза Реми сужаются. – Но вы ушли довольно внезапно.

– И долго ты наблюдал за нами, Реми? – рычу я.

Он злобно ухмыляется и приоткрывает рот, чуть-чуть показывая зубы.

– Достаточно долго, чтобы понять, что, будь на моем месте Монкюиры, им бы не понравилось.

Я отталкиваюсь от стола и вскакиваю на ноги.

– Ты будешь следить за своим языком и не станешь распускать злобные сплетни, Ремон Лафонтен!

Экономка поворачивается к нам, словно собирается нас разнимать, но Реми лишь поднимает бровь и смотрит на меня с легкой обидой и удивлением в глазах.

– Расслабься, котенок. Ты же знаешь, я бы никогда не сделал ничего, что могло бы испортить твою репутацию.

– Правда?

– Правда. Я бы такого не сделал, – уверенно отвечает он. – Но это не значит, что ты не можешь испортить все сама.

Я уже подумываю о том, чтобы рассказать все, что знаю о месте пребывания Реми в ночь убийства Перреты.

Это точно не улучшит его репутации.

Но меня прерывает стук в дверь. Я одергиваю юбку и, развернувшись, топаю в мастерскую. У порога ждет Жулиана Монкюир, за спиной которой маячит Удэн.

– Я пришла за тобой, – говорит она, прежде чем я успеваю что-то спросить. – Снова убийство.

* * *

– Симон попросил меня привести тебя, – объясняет Жулиана, шагая со мной под ручку, словно мы подруги, вышедшие на прогулку. – Но сам он там уже больше часа.

– Кого убили? – спрашиваю я.

– Еще одну женщину с Дороги удовольствий, – тихо отвечает Удэн, шагая позади нас и следя за проходящими мимо людьми, хотя, похоже, никто из них не обращает на нас внимания. – Ее звали Изабель.

Я не спрашиваю, знал ли он ее, как и Перрету. Скорее всего, знал, при его-то прошлом.

Мы пересекаем площадь святилища – и у меня начинает гореть шея, когда мы проходим мимо того места, где я взяла Симона за руку. В голове возникает вопрос: а прав ли Реми? Неужели родственники Симона станут возражать, если между нами возникнут чувства? Жулиана сейчас держит меня под руку, словно я ровня, а не сирота сомнительного происхождения…

Но затем я вспоминаю, как Симон отстранился прошлой ночью – и стал вести себя так, словно совершил ошибку, прикоснувшись ко мне.

Может, именно он станет возражать.

Мы сворачиваем с Пути Молитвы. Проходим мимо таверны, которую Симон отметил как место пребывания Удэна – и Реми – в ночь убийства Перреты. За кварталом домов – небольшой сквер с несколькими деревьями и пешеходной дорожкой. Здесь часто гуляют парочки, особенно в сумерки.

Но, как только сквер появляется в поле зрения, Удэн бледнеет.

– Ламберт привел сюда леди Женевьеву после обручения, – говорит он. – Это я ему предложил.

– Думаю, здесь еще не скоро начнут гулять снова, – бормочет Жулиана, когда мы подходим к толпе, собравшейся у сквера.

Городские стражи выстроились через равные промежутки, чтобы не пропустить зевак, а Ламберт расхаживает у них за спинами, словно лев в зверинце. Но, как только видит нас, машет: проходите!

Вдоль тропинок вкопаны невысокие столбики, между которыми растянута цепь, чтобы люди не ходили по траве, но Удэн смело переступает через нее, а затем помогает перебраться Жулиане. Я тоже в юбке, но короче, чем у нее, поэтому мне не требуется помощь. Впрочем, Ламберт все равно подходит ко мне, поэтому я позволяю придержать меня за локоть, пока перешагиваю – или скорее перепрыгиваю – барьер.

– Симон ждет там. – Он указывает на деревья в центре сквера – и, прежде чем Удэн успевает сделать хоть шаг в том направлении, хватает его за руку. – Не нас, брат. Мы должны наблюдать за толпой и запоминать всех, кто покажется чересчур заинтересованным в происходящем.

Удэн выглядывает из-за Ламберта и с некоторым огорчением на лице смотрит на стоящего в отдалении Симона.

– Но Изабель…

– Ее уже забрали, – без капли раздражения говорит Ламберт. – И Симону требуется наша помощь именно здесь.

Удэн вырывается из хватки брата, и на его лице появляется уродливая гримаса:

– Ну, раз венатре просит, – и он, бросив последний взгляд в сторону Симона, направляется к стражам.

Ламберт вздыхает и хмуро смотрит на нас с Жулианой.

– Не понимаю, почему он настаивает, чтобы вы помогали ему в расследовании этого мерзкого дела, – бурчит он, а затем, качая головой, направляется к Удэну.

А мы с Жулианой шагаем по низко подстриженной траве. Козы расходятся с нашего пути, когда мы приближаемся к Симону, который стоит под дубом, уставившись на землю.

Как и сказал Ламберт, тела уже нет. Но на земле осталось большое пятно темно-красной крови. Отчего-то у меня в голове возникает отвратительная мысль: а впитают ли деревья кровь, как дождевую воду, и что станет с их листьями?

– Я велел унести тело как можно скорее, – тихо говорит Симон. – На нем есть… кое-что, чего, как мне показалось, вам не стоит видеть.

– Но, если ты хочешь, чтобы мы помогли, тебе придется рассказать, что с ней сделали, – напоминает Жулиана.

Я согласна с ней, но в глубине души испытываю облегчение. Уверена, мне поплохеет даже от рисунков.

– Она лежала на спине. – Симон показывает руками, где. – Так же, как Перрета.

– Ее тоже ударили ножом? – спрашиваю я.

– Нет, но ей перерезали горло. – Он указывает на землю, которая почернела и пропиталась кровью. – Убийца сделал это, когда женщина лежала на земле. Он учится. Убийство Перреты вышло слишком кровавым. Скорее всего, в ту ночь он испачкал одежду, и пришлось избавиться от нее.

Жулиана склоняет голову набок.

– Ты уверен, что их убил один и тот же человек? Есть и другие сходства?

Симон кивает:

– Этой женщине тоже выкололи глаза, но сделали это немного проворнее. А затем раздавили лицо одним ударом тяжелого предмета.

– Насколько я помню, ты говорил – убийца сделал это, потому что не хотел, чтобы она на него смотрела, – говорит Жулиана, и я киваю.

Хотя я и не обладаю такой феноменальной памятью, как она, но это мне вряд ли удастся забыть до конца жизни.

– И, раз его навыки улучшились, значит, он хотел исправить то, что пошло не так в переулке, – продолжает Симон. – Это объясняет, почему он так быстро нанес новый удар.

Но мне кажется, что он о чем-то умалчивает.

– Что-то еще совпало?

Симон поднимает глаза. В его взгляде читается настороженность, а в позе – напряженность, не такая, как прошлой ночью… по большей части.

– Да, – тихо отвечает он.

А затем – внезапно наклоняет голову, чтобы заглянуть мне за спину. Не раздумывая, я разворачиваюсь, чтобы проследить за его взглядом, – и вижу козу, которая безмятежно жует траву в нескольких метрах от нас, а с ее подбородка свисает темная шерсть, медленно колышущаяся от непрерывного жевания. Я моргаю. Кто-то заплел козе косу на бороде?

Симон проскальзывает мимо меня, наверное, чтобы схватить животное. Но оно громко блеет, роняет то, что жевало, а затем убегает. Симон тут же подхватывает косу, и я понимаю, что она сплетена из человеческих волос.

– Катрин, – выдыхает он. – У Перреты были черные волосы, верно?

– Крашеные, но да, – отвечаю я.

Коса стала жесткой от засохшей крови, но цвет не вызывает сомнений. Симон вертит ее в руке.

– Изабель – блондинка. А значит, убийца либо выронил это, либо оставил специально. В любом случае это окончательно связывает оба преступления.

– Ты все-таки сомневался?

Он качает головой:

– Нет. Слишком много общего. – Симон закрывает глаза и сжимает косу в кулаке. – Ночь подери! Ее уже похоронили!

– Кого? – спрашиваю я. – Жертву? Уже?

Обычно это делают только после захода солнца.

– Нет, Перрету. – Симон вновь открывает глаза. – Мадам Эмелин нашла небольшую прядь волос, запрятанную под платьем. Мы не знали, чья она, поэтому предположили, что это подарок на память, поэтому я разрешил похоронить Перрету вместе с ней. Но что, если… Кэт, что, если это волосы женщины, которую убили раньше?

Я обдумываю это предположение.

– Считаешь, он оставляет волосы каждой предыдущей жертвы на теле новой? У Перреты были отрезаны волосы?

Симон тяжело вздыхает:

– Честно говоря, я это не проверил. Ее волосы были промыты и собраны сзади, так что я сосредоточился только на лице. – Он засовывает косу под жакет. – Это тело тоже забрала мадам Эмелин. И я обязательно осмотрю волосы, когда приду обследовать его.

– Что еще ты будешь искать? – подавляя дрожь, спрашиваю я.

– Я хочу изучить рану на лице, чтобы удостовериться, что убийца использовал тот же предмет, что и в прошлый раз. – Он шагает обратно и останавливается рядом с Жулианой, которая все это время внимательно слушала нас. – Хотя практически не сомневаюсь.

Я поворачиваюсь вслед за ним, чувствуя, как сжимается грудь от подозрений.

– И что же это?

– Что-то необычное… квадратное, с плоской поверхностью и очень тяжелое. Как обработанный камень. Возможно, кирпич.

Я вздрагиваю. Потому что знаю: Симон ошибся. Хоть и не могу сказать ему об этом.

У убийцы был молоток.

Глава 20

Мы все вместе возвращаемся в дом Монкюиров.

Жулиана с братьями сворачивают на второй этаж, чтобы заглянуть в свои спальни и привести себя в порядок, я же следую за Симоном на третий. То, что мы ненадолго останемся наедине, выглядит вполне невинно, но после прошлой ночи ощущается совершенно по-другому. Возможно, потому, что магистр Томас запрещал Реми заходить в мою комнату, а мне – в его.

Вот только что произошло прошлой ночью? Может, я преувеличила то, что происходило между нами? Неужели Симон взял меня за руку и встал так близко, только чтобы получше рассмотреть, откуда шел тот мужчина, а когда понял, что посылает мне неверные сигналы, тут же отступил? Но потом я вспоминаю, как участился его пульс, как зарумянились щеки, когда он посмотрел на мои губы и наклонился чуть ниже. А значит, я не обманулась в его истинных чувствах и мыслях, хоть Симон и пытался их скрыть.

Он всего лишь бедный дальний родственник графа. И, если бы ему не пришлось обратиться к графу за помощью, сомневаюсь, что того бы заботило, как устроилась жизнь Симона. Жулиане, кажется, я нравлюсь. Но Реми считает, что семья Монкюиров не одобрила бы более близкие отношения между мной и своим родичем. Я трясу головой, чтобы прояснить мысли. Мне никогда не понять, почему происхождение столько значит для некоторых людей. Будь это не так, у девочек-сироток, живущих в аббатстве Солис, оказалось бы больше двух вариантов, как жить дальше.

Не заметив моего душевного смятения, Симон отмечает место, где нашли Изабель, на обеих картах. Я же подхожу к противоположной стороне стола и раскладываю бумаги и письменные принадлежности, чтобы Жулиана начала записывать, как только присоединится к нам. Что, к счастью, происходит всего через несколько минут.

Она замирает в дверях, склоняет голову набок, глядя на Симона, хмурится и делает несколько шагов к нему. Хрупкая рука поднимается и слегка касается царапин на его шее:

– Что это?..

Симон отстраняется, хотя и куда деликатнее, чем прошлой ночью.

– Ничего страшного, – отвечает он.

– Но…

– Это не стоит твоего беспокойства, – настаивает он и старается натянуть на лицо улыбку, что не очень хорошо получается.

Жулиана сжимает руку в кулак и, быстро моргая, отдергивает ее. А Симон поворачивается ко мне, словно ничего не случилось.

– Я так и не поблагодарил тебя за то, что ты пришла, Кэт. Я ценю твою проницательность.

Мой взгляд не отрывается от баночки с чернилами.

– Сегодня я не заметила ничего интересного.

– Возможно, – говорит он. – Но ты помогаешь мне думать.

Не такая уж и помощь. Я опускаю глаза.

– Ламберт пойдет с тобой осматривать тело Изабель?

Симон качает головой:

– Вряд ли. В прошлый раз все прошло не очень хорошо.

– Ему снились кошмары, – объясняет мне Жулиана. – Я не слышала, чтобы он так рыдал, с тех пор как умерла мама. Когда ты пойдешь? – Последний вопрос предназначен Симону.

– Около полудня, когда солнце поднимется как можно выше и будет лучше видно, – отвечает Симон. – Мадам Эмелин не очень хорошо знала Изабель, но обещала поискать того, кто с ней знаком. Так что, надеюсь, к тому времени у нее появятся какие-то сведения. Пока я хочу сделать несколько набросков.

Он подходит к тому концу стола, который ближе к открытому окну, садится на стул и кладет тонкую косу Перреты рядом с чистым листом, который туда положила я. Тишину комнаты наполняет легкий шорох пера, когда он наносит на бумагу широкие и короткие штрихи.

Жулиана устраивается на скамеечке и принимается увлеченно сортировать свои заметки. Раз Симон не собирается ничего обсуждать, мне тоже нет смысла здесь оставаться.

– Зачем убийца забирает что-то у жертвы? – спрашиваю я, больше для того, чтобы напомнить о своем присутствии, чем из интереса.

Симон останавливается и поднимает взгляд. А на бумаге уже виднеются очертания женщины, лежащей на спине.

– Это дает ему ощущение власти, которую он не получает иным способом, – объясняет он. – Так что, взяв себе сувенир, он может воскресить воспоминания, которые поддерживают его некоторое время.

– Подкармливать чудовище в клетке, – говорю я, припоминая его вчерашние слова.

– Да, но через какое-то время чудовищу становится мало.

Я обдумываю его слова несколько секунд.

– Мне показалось или ты удивился, что он совершил очередное убийство так быстро?

Симон соединяет ладони вместе над эскизом.

– Обычно между первой и второй жертвами проходит гораздо больше времени: убийцу охватывает такая сильная эйфория, что ее хватает надолго. Но между убийствами прошло всего четыре дня. И поначалу я решил, что он, возможно, потерял то, что забрал у предыдущей жертвы, поэтому ему захотелось заполучить новый сувенир. Но теперь я сомневаюсь в этом. Он явно специально оставил косу. Но зачем?

– Чтобы покончить со старым и насладиться новым, – говорю я.

Симон ошеломленно смотрит на меня, вынуждая переступить с ноги на ногу.

– Прости. Я не хотела умничать.

– Нет, Кэт, – успокаивает он. – Ты совершенно права. Остается только понять, к какому типу людей он относится. К требовательным аккуратистам или к тем, что с готовностью хватаются за новые идеи. А может, и к тем и другим.

– Требовательные аккуратисты чаще встречаются среди женщин, – отмечает Жулиана.

Я с ней согласна, ведь госпожа Лафонтен явно из этих.

– А мужчины чаще увлекаются новыми идеями.

И это верно. Магистр Томас и Реми могут по несколько часов рассуждать о новых методах строительства и материалах.

– Но у нашего убийцы явно проблемы с женщинами. – Симон поднимает палец, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. – Чаще всего это зарождается из отношений с родителями, а точнее, с властными матерями. Им невозможно угодить. – Он пожимает плечами. – По крайней мере, судя по моему опыту.

Значит, Симон знал свою мать. Хотя бы какое-то время.

– К тому же волосы – не единственное, что забрал убийца, – продолжает Симон. – Он взял и тот предмет, которым воспользовался, чтобы разбить жертвам лицо. Что-то настолько тяжелое труднее спрятать, так что мы, вероятно, найдем эту штуку.

Мне не хочется, чтобы Симон раздумывал о молотке, поэтому я меняю тему.

– Раз он оставил чужие волосы на теле Перреты, можем ли мы связать их с более ранней жертвой? – спрашиваю я.

Симон в отчаянии качает головой:

– Для этого пришлось бы выкопать тело, да и вряд ли бы нам удалось найти связь, если только убийство не произошло совсем недавно.

– Я не припоминаю подобных убийств, – говорю я. – По крайней мере, за последние несколько лет.

Симон пожимает плечами:

– Возможно, преступник лишь недавно прибыл в Коллис или сидел в тюрьме за какое-нибудь другое преступление. Обычно убийство – не первое проявление насилия.

Ни одно из этих предположений не утешает.

– Если он не из Коллиса, что мешает ему переехать в другой город и продолжить там?

– Ничего, – отвечает Симон. – Но если он будет считать, что его не поймают, – что вполне возможно, так как мы ни капли не продвинулись, – то не станет уезжать. Трудно делать какие-то выводы, имея на руках так мало информации.

– Мало? – переспрашиваю я. – Вчера ты говорил, что новое тело даст тебе больше намеков на личность убийцы.

– Так и есть, – настаивает Симон, возвращаясь к своему наброску. – Раньше я лишь предполагал, что убийце не нравится, когда его осуждают или указывают на недостатки, а сейчас я в этом практически уверен.

– Возможно, эти волосы – лишь малая часть тех, что он отрезал, – говорит Жулиана. – Коса толщиной с палец. Когда мама умерла, отец подарил нам всем маленькие косички из ее волос на память. Возможно, у убийцы все еще остались волосы всех его жертв.

– Я подумал об этом, – отзывается Симон, не отрывая взгляда от рисунка.

Я наблюдаю, как он рисует. На самом деле он весьма талантлив. Передаваемые им пропорции верны – да, я много знаю о пропорциях, хотя больше о пропорциях зданий, чем человеческого тела. Так что на рисунке Симона женщина – Изабель – лежит на траве, словно живая.

– Никто не видел Перрету, – бормочу я.

Симон поднимает глаза, а Жулиана перестает перебирать листы.

– Что ты сказала? – переспрашивает он.

Я прикусываю губу на мгновение.

– Я просто подумала, что самая большая разница в том, что убийца оставил Изабель в месте, где ее могли увидеть люди. А Перрету – нет. Возможно, именно поэтому ему захотелось вновь совершить убийство. Он пытается побороть то, что его мучает, но в прошлый раз его триумф увидело слишком мало людей.

Симон кивает Жулиане:

– Отличное предположение. Запиши его.

Хотелось бы мне порадоваться, что удалось внести свой вклад – дважды, – но не очень приятно осознавать, что понимаешь мотивы сумасшедшего.

Глава 21

Через какое-то время убийство поделило жителей Коллиса на три лагеря. В первом обосновались жители богатых районов, которые предполагали, что с ними подобное никогда не случится. И они, скорее всего, были правы: до сих пор жертвами становились бедные женщины, продававшие свое тело. Так что если кто из богачей и переживал, то лишь мужчины, которые наведывались в захудалые районы, чтобы предаться удовольствиям, как Удэн, и то потому, что опасались ложных обвинений.

Во второй лагерь попали проститутки. Через мадам Эмелин Симон попросил их внимательнее присматриваться к клиентам и не соглашаться уходить в незнакомые места. Но большинство из них жили на грани нищеты и вряд ли стали бы отказываться от единственной работы, которая приносит им хоть какие-то деньги.

Ну и, наконец, в третьем лагере оказались любители драм. В святилище все только это и обсуждают. А слухи распространяются так же быстро, как огонь на пшеничном поле, и так же легко меняют направление. Мне даже кажется, что они специально начинают эти разговоры при мне, ожидая, что я подтвержу или опровергну кровавые подробности. Но Симон попросил меня никак не комментировать то, что я слышу, хотя мне не совсем понятно почему, – пока четыре дня спустя Реми не принес записку.

– Ваш убийца снова нанес удар, – заявляет он, размахивая перед нами клочком пергамента, как только экономка Монкюиров провожает его до комнаты Симона.

Листок вылетает у Реми из рук, но Симон подхватывает его и принимается изучать разрыв в верхней части.

– Сорвали откуда-то. – Он пристально смотрит на Реми. – Где ты это нашел?

– Его прибили к двери святилища.

Реми многозначительно смотрит на кровать Симона, стоящую в углу комнаты, а затем поднимает брови так высоко, как только может, как бы говоря: «Серьезно? Здесь?»

– К какой двери? – не отстает Симон.

– Где гвоздь? – вклиниваюсь я.

Реми отступает на шаг от резкого тона Симона, но через пару мгновений возвращается к обычной снисходительной манере:

– Гвоздь, насколько я знаю, все еще в южной двери трансепта.

Симон поворачивается к Ламберту:

– Мне нужен этот гвоздь. И постарайся как можно меньше прикасаться к шляпке.

Ламберт медлит несколько секунд, явно желая узнать, что в записке, но затем вылетает из комнаты, на ходу натягивая перчатки. А Симон возвращается к изучению пергамента.

– Когда ее нашли? – спрашивает он у Реми.

– Она уже висела на двери, когда строители прибыли на площадку утром, но большинство из них не умеет читать, поэтому никто и не удосужился взглянуть, пока не пришел я. – Реми складывает руки на груди. – Не за что.

– В следующий раз буду благодарен, если ты не станешь ничего трогать, а сразу пошлешь за мной.

Я подхожу к Симону, и он наклоняет листок, чтобы показать мне. Слова написаны коряво и едва разборчиво:

«Прашло уже читыре дня а ты так и ни ношел меня паэтаму я убью снова».

– Этого я и боялся, – бормочет Симон.

Жулиана встает с другой стороны от меня, и венатре чуть вытягивает руки, чтобы она тоже могла посмотреть записку, невольно зажимая меня между ними.

– Никогда не видела настолько грубого пергамента, – говорит Жулиана.

Я потираю уголок между большим и указательным пальцем.

– Его соскоблили совсем недавно и не очень качественно, а после этого не стали отжимать и разглаживать.

– Значит, на нем что-то было написано раньше? – спрашивает Симон.

– Скорее всего, – отвечаю я.

Симон подходит к окну и, прищурившись, поднимает записку на свет.

– Да, там что-то есть, но я не могу разобрать.

Я подхожу ближе и кладу голову на его плечо, чтобы смотреть под верным углом, но тоже ничего не вижу.

– Думаешь, здесь написана правда? – спрашиваю я. – Это от убийцы?

– Да и нет.

Что, во имя Благословенного Солнца, он имеет в виду? Я поворачиваюсь обратно к Реми:

– Тело нашли?

Его челюсти сжаты так сильно, что на щеке дергается жилка.

– Еще нет.

– Вопрос времени. – Симон складывает листок пополам и засовывает в карман жакета. – Пошли.

– А как же Ламберт? – спрашиваю я. – Он уже на полпути к святилищу.

– Именно туда мы и направляемся. Он ждет, что я появлюсь там.

Что-то мне подсказывает – речь о Ламберте. Мы все, включая Реми, следуем за Симоном. У него настолько широкие шаги, что нам приходится делать по два, чтобы не отставать. Когда мы добираемся до святилища, Ламберт как раз отправляется на поиски когтистого рычага, чтобы выдернуть гвоздь из деревянной двери. Ожидая его возвращения, Симон вновь достает записку и снова поднимает ее к солнцу.

– Слишком ярко, – бормочет он.

И еще несколько секунд вертит пергамент на солнце, но, когда Ламберт приходит, со вздохом сдается.

– Все равно не могу прочитать. Может, при свече получится.

Луна. Где луна? Я обвожу взглядом небо и нахожу полукруг, висящий на западе. Не уверена, что мне удастся провернуть подобное среди бела дня, но почему бы не попробовать: терять-то нечего.

– Я могу взглянуть? – спрашиваю у Симона.

Он молча протягивает мне листок, и я поднимаю его к луне, повернувшись спиной к солнцу. Надпись видна так же ясно, как нос на лице Реми, но я притворяюсь, что разбираю их с трудом.

– Я-Ч-М-Е… – Н-Ь. – Я замолкаю на мгновение. – И рядом – двести пятьдесят четыре. Скорее всего, это вес.

Я решаю не говорить, что выше указано: «Овес, 203 кг». Просто, пожав плечами, опускаю листок до того, как Симон успеет взглянуть.

– Наверное, это список товаров. При учете или для доставки.

Он поднимает листок так же, как я, разочарованно поворачивая голову то влево, то в право.

– Даже так ничего не вижу. Какую магию ты использовала?

Конечно же, он сказал это в шутку, так что я смеюсь, но выходит более наигранно, чем мне хотелось.

К счастью, Ламберт почти вытащил гвоздь, и Симон одной рукой засовывает пергамент обратно в жакет, а второй ловит кусок металла, когда он вываливается из двери.

– Спасибо, кузен. – Он вновь выступает на яркий свет. – Кто-нибудь, отыщите мне кузнеца.

Поняв, что никто не собирается двигаться с места, Реми тяжело вздыхает и уходит. А Симон продолжает изучать гвоздь.

– Думаю, его вбили металлическим молотком.

Мое сердце сжимается.

– Как ты это определил?

– По плоской шляпке. – Симон указывает на шляпку гвоздя, и мне приходится прищуриться, чтобы что-то разглядеть. – Если бы его вбивали деревянным молотком, шляпка осталась бы округлой, а если бы камнем, на поверхности остались бы царапины. – Он перекатывает гвоздь между пальцами. – Кстати, он новый.

Рабочие места ремесленников расположены недалеко от святилища, поэтому Реми быстро возвращается с кузнецом. Лицо и голова мужчины чисто выбриты, но вокруг висков повязана закопченная тряпка, чтобы пот не заливал глаза. Симон протягивает ему гвоздь и просит рассказать, чем, по его мнению, его забили. Кузнец подтверждает предположение Симона: плоским молотком с металлический головкой. Вот только мало у кого такой есть – кому не надо, кому дорого…

Но Симона, похоже, не радует, что круг подозреваемых сузился.

– Для чего используют такие гвозди? – интересуется он у кузнеца.

– Такой длины и диаметра? – Кузнец крутит его в руке. – В основном для повозок и фургонов.

– Откуда знаешь? – требовательно спрашивает Реми.

Мужчина сердито смотрит на него:

– Оттуда, что сам гвозди кую.

– Да, но… – начинает Реми.

– Он слишком большой для ящиков или бочек, – перебивает кузнец. – Слишком короткий и тонкий для балок в здании. Слишком длинный для подков или упряжки. Если такие гвозди и годны куда еще, то я не знаю куда. – Он бросает гвоздь обратно в руки Симона, не обращая внимания на покрасневшего как свекла Реми. – У любого, кто имеет дело с лошадьми и повозками, есть такие в запасе. Если он не дурак.

– Спасибо, – кивнув, благодарит Симон.

Как только кузнец уходит, к Реми возвращается уверенность в себе.

– Значит, у нашего убийцы есть фургон или повозка. – Он указывает на торговцев, раскладывающих товары. – С чего бы начать? Торговец цветами выглядит угрожающе.

И, к моему удивлению, Симон с ним соглашается.

– Поговорите с каждым, кто захочет поговорить. Нужно, чтобы все знали, что я здесь.

– Разве вы не должны искать тело? – спрашивает Реми.

– Должны. – Симон поворачивается и направляется к первому торговцу. – Но он сам придет ко мне.

В голове мигом возникает сотня вопросов, но Реми хватает меня за руку и ведет к тележке с цветами.

– Да что с тобой? – отдергивая руку, огрызаюсь я. – Зачем ты так грубо вел себя с кузнецом? Ты ничего не знаешь о гвоздях.

– Я знаю о них намного больше, чем венатре, Кэт, – рычит он. – А кузнец и вовсе читать не умеет. Я архитектор. Я образован.

– Задница ты, вот кто. Он рассказал нам то, что нам требовалось узнать.

Реми смотрит на меня сверху вниз:

– А если я скажу, что у нас дома с десяток таких гвоздей, но нет ни одной повозки?

– То я отвечу, что ты в числе подозреваемых.

Он недоверчиво качает головой:

– Ты действительно настолько слепа, что не видишь, куда ведут все ниточки?

Я таращусь на него, разинув рот:

– Ты серьезно? Думаешь, раз у магистра Томаса – мастера-архитектора – есть коробка с гвоздями, то он убийца?

– Ш-ш-ш! – Реми машет на меня рукой. – Говори потише!

Он натягивает на лицо улыбку и оглядывается по сторонам. Его взгляд замирает на ком-то, стоящем у меня за спиной, так что я невольно оборачиваюсь. И вижу наблюдающего за нами Ламберта. Но сомневаюсь, что он что-то слышал.

– Дело не только в гвозде, Кэт, – шепчет Реми, утягивая меня дальше. – Ты же знаешь, что устроила той ночью Перрета. Неужели ты считаешь, что он не рассердился на нее?

– Рассердился так сильно, что убил?

Реми закрывает глаза и несколько секунд переминается с ноги на ногу, прежде чем произнести:

– Я видел Перрету. Ее лицо разбили молотком. И ты прекрасно знаешь каким.

– Тем, который она украла, – выплевываю я. – И, раз уж мы заговорили об этом, где ты видел ее тело?

Реми тут же понимает, что я все знаю. И опускает голову, чтобы не встречаться со мной взглядом.

– У мадам Эмелин. На следующее утро. Тем вечером я добрался до Коллиса и провел ночь там.

– Ты лживый мешок…

– Но сейчас-то я искренен, – говорит он. – И хочу поступить правильно.

Я встаю напротив него:

– Ты считаешь, правильно – обвинить магистра Томаса?

Он поднимает бровь:

– А ты считаешь правильным не рассказывать венатре все, что знаешь о той ночи?

– Магистр Томас не виновен, – шиплю я. – И это только отнимет у Симона время.

Реми фыркает:

– Твой драгоценный Симон отправил нас поговорить с человеком, который, скорее всего, плачет, если наступит на божью коровку.

Он жестом указывает на продавца цветов, у которого на рукавах больше кружев и лент, чему у любой дамы.

– Ты просто завидуешь, – обвиняю я.

Реми закатывает глаза в ответ на мое заявление, но я не отступаю.

– Симон что-то знает. Он понимает убийцу так хорошо, будто… будто…

– Сбрендил, – заканчивает Реми.

Я хмурюсь:

– Я хотела сказать – шестым чувством.

Но он прищуривается и смотрит на меня.

– Разве тебе не интересно, откуда у него это шестое чувство?

Но, прежде чем я успеваю придумать хороший ответ, вокруг начинается суматоха. Впереди появляются три стражника, ведущих под руки мужчину в ночном костюме и в деревянных башмаках.

– Венатре! – начинает рыдать и кричать он, как только видит Симона. – Мою жену убили!

И мне бы хотелось сказать, что Симон выглядит удивленным, но это не так.

Глава 22

Убитый горем мужчина – известный торговец зерном.

– Мы поссорились прошлой ночью, – объясняет он Симону сквозь слезы. – Да простит меня Солнце, я наговорил ей всякого, и она ушла. – Он вытирает глаза. – Ушла, и я не переживал об этом до утра, когда понял, что она так и не вернулась. Уверен, этот сумасшедший убил ее. Что еще могло случиться?

Реми наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Он не догадался проверить в доме матери или сестры?

Мне не хочется соглашаться, но он прав. Это действительно довольно смелое предположение.

– Кто еще знает о пергаменте? – бормочу я в ответ.

– Никто. Мне рассказали про него, так как решили, что записка для меня, но никто не мог ее прочитать. А я сразу отнес вам.

В этот момент нас накрывает чья-то тень.

– А, Реми, наконец-то, – строго произносит архитектор. – Я жду уже полчаса.

– Я помогаю венатре, – отвечает Реми.

Серые глаза магистра Томаса мечутся между нами.

– Я уже лишился помощи Катрин из-за расследования – и не могу обойтись еще и без тебя. – Реми открывает рот, чтобы что-то ответить, но магистр перебивает: – Для того, кто просит, чтобы ему выделили больше полномочий, ты слишком часто уклоняешься от обязанностей, которые у тебя уже есть.

Не дождавшись ответа, он разворачивается и уходит.

На лице Реми появляется знакомое мне выражение. Его явно обидели слова магистра Томаса, так что я кладу руку ему на плечо:

– Спасибо, что так быстро принес нам записку.

Реми поворачивается ко мне, а его зеленые глаза сверкают:

– Ты ведь и сама знаешь, почему магистр позволяет тебе помогать венатре. Верно? – Он стискивает зубы. – Потому что он знает – ты защитишь его!

– Потому что он хочет, чтобы убийцу Перреты нашли, – возражаю я, и мое прежнее сочувствие исчезает.

– Продолжай уверять себя в этом, котенок.

– Хорошо, – громко говорит Симон. – Веди меня к дому, я постараюсь помочь.

Горячо поблагодарив Симона, мужчина направляется к улице, которая отходит от площади на юг. Ламберт и Жулиана выжидающе смотрят на меня, прежде чем последовать за ним. Реми уже исчез, поэтому я спешу за ними. А за моей спиной уже собирается небольшая толпа, которая со стороны напоминает похоронную процессию. Иногда мне удается разглядеть Симона между Ламбертом и Жулианой. Он идет рядом с бормочущим торговцем, и в каждом его шаге чувствуется напряжение. Вскоре я чувствую, как оно сковывает и мои плечи.

Реми не ошибся, предположив, что я сделаю все, чтобы защитить магистра Томаса. Правда, мне казалось, что он поступил бы так же.

Когда мы добираемся до дома в богатом квартале, мужчина тут же открывает двери, но Симон игнорирует приглашение и оглядывается по сторонам. С одной стороны дома находится большой сарай, ворота которого закрыты крест-накрест цепями.

– Предполагаю, что там находятся ваша лошадь, повозка и припасы? – указав на него, спрашивает Симон.

– Верно. – Торговец зерном переступает с ноги на ногу, скребя башмаками по каменному порогу. – Ее там нет. Я проверил.

– Я и не думал, что она там.

Симон окидывает взглядом улицу, а затем возвращается тем же путем, по которому мы пришли сюда, – мимо Жулианы, Ламберта и меня. На секунду у меня возникает мысль, что он уйдет, но он проходит несколько домов и останавливается у переулка. Обезумевший вдовец подбегает к нему с паникой и растерянностью на лице.

– Кузен, – зовет Ламберта Симон. – Не мог бы ты остаться с мастером-торговцем?

Не говоря ни слова, Ламберт делает шаг вперед и берет мужчину за руку.

А Симон, махнув нам с Жулианой, поворачивает и заходит в затененный переулок между зданиями. Мы следуем за ним, но не проходим и нескольких шагов, как он внезапно вытягивает руку.

– Вот здесь, – говорит он. – Что вы видите?

Я прослеживаю его взгляд до земли.

– Следы, – отвечаю я.

Одни отпечатались лучше, другие хуже, но их трудно разобрать.

– Они не так важны, – отвечает он. – Что еще?

– Две линии в грязи, – указывая на них, говорит Жулиана. – Словно что-то тащили.

– Хорошо. – Он смотрит на меня через плечо своим серо-карим глазом. – От чего они могли остаться, Кэт?

Это отличный шанс исправиться после неудачного замечания о следах, хотя не сомневаюсь, что он задал мне вопрос не поэтому.

– Два… – начинаю я и замолкаю.

Два чего? Но внезапно я вспоминаю, как Симон рассказывал о том, что убийца сделал с Перретой, зарезав ее.

– Два каблука. Кого-то протащили по переулку. Без сознания.

– Превосходно. – Симон опускает руку и шагает дальше, ступая так, чтобы не задеть две линии.

Мы с Жулианой следуем его примеру. Переулок заканчивается стеной, возле которой свалены кучи мусора. Параллельные полосы ведут к груде размером с человека, а вокруг нее кружат, жужжа, мухи. Запах разложения в воздухе трудно спутать с чем-то еще, хоть он и слабый. Симон замирает на мгновение, давая нам собраться, и, как только Жулиана кивает ему, наклоняется и отбрасывает грязное полотно в сторону. К счастью, я успеваю вовремя прикрыть нос и рот рукой.

Никогда не привыкну смотреть на трупы. Никогда.

Симон опускается на корточки рядом с ногами женщины, обутыми в прочные ботинки на высоких деревянных каблуках, и проверяет подвижность конечностей.

– Она мертва примерно с полуночи. Плюс-минус час.

– Убийца схватил ее, как только она вышла из дома? – бормочу я в собственную ладонь, все еще закрывая лицо.

Симон качает головой:

– Что с ней не так, Кэт?

Кроме того, что она уже окоченела?

Не дождавшись от меня ответа, он переводит взгляд на Жулиану:

– Что изменилось?

– Она лежит на боку у самой стены, – говорит она. – И ее тело прикрыли.

– Верно. – Симон продвигается к лицу женщины и убирает в сторону распущенные волосы.

– У нее не острижены волосы и не выколоты глаза, – выпаливаю я, опережая Жулиану. – И крови не очень много, хотя горло перерезано.

– Синяки, – добавляет Жулиана. – Вокруг шеи – синяки.

Они расцветают на фоне мертвенно-бледной кожи женщины, как жуткие фиалки.

Симон тянется вперед и, не прикасаясь к мертвой женщине, пытается совместить пальцы с фиолетовыми отметинами, чтобы показать: те практически соответствуют размерам мужской руки.

– Это произошло до того, как она умерла, а значит, ее задушили. – Он поднимается на ноги. – Ее горло перерезали после смерти, вот почему крови практически нет. – Симон замолкает на мгновение. – Так какие выводы?

Ничего из увиденного не совпадает с другими убийствами. Эту женщину задушили, притащили сюда, а затем перерезали ей горло. Тело накрыли, словно убийца хотел скрыть случившееся или опасался, что его обнаружат раньше. И это разительно отличается от того, какими нашли тела Изабель и Перреты.

– Нам хотели внушить, что это сделал наш убийца, – говорю я. – Вот только это не он.

– Очень хорошо. – Симон не улыбается, но его чувства искренние. – Но кто это сделал?

Жулиана хмурится:

– Ты же знаешь: ее убил муж.

– Да, но мы должны доказать это, – отвечает Симон.

– Его руки, – выпаливаю я, вспоминая как Симон поднес руки к шее женщины. – Они полностью совпадут с синяками.

Симон поднимает свою руку:

– Покажи свою. Приложи к моей.

Я прижимаю ладонь к его и соединяю наши пальцы. Впервые с той ночи в святилище мы нарочно касаемся друг друга. Жар тут же распространяется вверх по руке, сталкиваясь с жаром, исходящим из груди. Симон слегка сгибает кончики своих пальцев поверх моих.

– У тебя руки такого же размера, что у убийцы, – говорит он.

Это известие прибавляет мне смущения, и я опускаю руку. А Симон прочищает горло и отводит взгляд.

– Хорошее наблюдение, но одного этого будет недостаточно. Что еще?

– Он торгует зерном, – старательно избегая взгляда Жулианы, напоминаю я, пока незаметно вытираю руку об юбку. – А на пергаменте до того, как его спешно соскоблили, были записи о зерне. Это он написал записку!

Симон одобрительно кивает:

– Еще одна хорошая связь, но это могут посчитать и простым совпадением.

– Почерк на записке совпадет с почерком торговца, – включается в разговор Жулиана.

– Возможно, но сомневаюсь. Он не настолько глуп. – Симон задумчиво замолкает. – Хотя, видимо, считает, что настоящий убийца написал бы записку именно так.

– Мужчина сразу же заявил, что его жену убили, – говорю я, вспомнив, как Реми насмехался над тем, что торговец даже не проверил дом тещи или свояченицы. – Довольно смелое предположение, ведь две других жертвы были проститутками с Дороги удовольствий…

В груди вспыхивает тепло, когда Симон улыбается.

– Отличное замечание, но не доказательство. Нам нужно что-то, что покажет: именно он убил ее и притащил сюда.

– А полотно, под которым она лежала? – спрашивает Жулиана, и я мысленно пинаю себя за то, что не догадалась сказать об этом. – Мы можем доказать, что это его?

Симон качает головой:

– Похоже, полотно валяется в этом переулке с последнего дождя, если не больше. И даже если бы мы нашли между ним и торговцем связь, он бы мог заявить, что недавно выбросил его. Но… – Он поднимает палец. – То, что тело женщины прикрыли, очень важно. Этот убийца стыдился или сожалел о том, что сделал. А наш, как заметила Кэт на днях, стремится выставлять свои деяния напоказ. – Он кивает мне: – Есть еще идеи?

С ощущением, что подвожу Симона, я обвожу взглядом тело и все, что его окружает. Полосы от каблуков заканчиваются у входа в переулок, а значит, они не помогут. Да и следы борьбы в доме уже прибрали. Соседи, возможно, и слышали, как супруги ссорились, но торговец сам признался в этом.

Возможно, мы могли бы сопоставить порез с одним из ножей в доме. Но ножи постоянно используют в хозяйстве. Как и гвозди, о чем мне напомнил Реми.

– Ботиночки, – говорю я.

Симон внимательно смотрит на ноги женщины.

– Что с ними не так?

– Они туго зашнурованы сверху, но полностью ослаблены внизу, – нетерпеливо говорю я. – Если бы она попыталась так сделать хотя бы шаг, то подвернула бы ногу. Кто-то надел ей ботиночки на ноги, но не стал затягивать шнурки, а просто завязал, чтобы обувь не свалилась.

– И это, вполне логично, мог сделать только муж, – заканчивает Симон.

Мы поворачиваемся к выходу из переулка, где слышны крики. Все уже поняли, что мы тут обнаружили, поэтому вдовец жалобно плачет и пытается добраться до своей жены, но Ламберт сжимает его руку железной хваткой.

– А если добавить к этому все остальные обстоятельства, ни один судья не усомнится в его виновности. Неважно, убил он ее в припадке ярости или тщательно спланировал это: главное, что он попытался прикрыться двумя другими убийствами.

– Но он не знал всех подробностей, – говорит Жулиана. – Вот почему мы не поправляли слухи.

Симон кивает.

– Я только одного не соображу. Как ты понял, что ее тело здесь? – интересуюсь я.

Симон пожимает плечами, словно я спросила у него, почему небо голубое.

– Оттащи он ее далеко от дома, кто-нибудь увидел бы. По этой же причине он вряд ли бы рискнул перейти дорогу. Наверняка не скажешь, но это наиболее предсказуемое место. А когда я подошел сюда и посмотрел на его лицо, то понял, что не ошибся.

Торговец хотел, чтобы все считали его жену третьей жертвой, и горожане, без сомнений, в это поверят.

– Ты же понимаешь, что на него повесят убийства Перреты и Изабель? – говорю я. – Да его бы самого повесили прямо завтра, если бы не День Солнца.

– Да. – Симон вновь накрывает тело женщины. – Но при этом настоящий убийца, скорее всего, почувствует себя в безопасности, даже если останется в Коллисе.

К лучшему это или нет – он не говорит.

Глава 23

– Расследование закрыто.

– Что? – Симон ошеломленно смотрит на своего дядю, сидящего за широким полированным столом. – Мне казалось, ты хотел, чтобы я поймал этого сумасшедшего.

– Ты его поймал. Прекрасно справился, – говорит граф Монкюир, не отрывая глаз от бумаг. – Торговец зерном признался, что убил всех трех.

– Потому что ты пытал его!

Симон даже не пытается скрыть разочарования. Мы с Жулианой стоим в Зале Суда чуть правее, у него за спиной. С момента ареста торговца прошло три дня. Вчера завершился суд, а сегодня нам сообщили, что расследование убийств Перреты и Изабель официально завершено. Симон отправился прямо во Дворец Правосудия.

– Ты сам убеждал меня в виновности этого человека! – Граф ставит свою роспись под приказом о казни. – И твои доводы оказались настолько убедительны, что, услышав их, он сам признался в убийстве жены. Так в чем проблема?

Симон зажмуривается и выдыхает сквозь стиснутые зубы. Затем долго и медленно втягивает воздух – и лишь после этого открывает глаза.

– Эти же доводы должны были убедить тебя, что мы поняли – именно он убил свою жену, лишь потому, что его образ мыслей и методы разительно отличались от образа мыслей и методов убийцы Перреты и Изабель!

Градоначальник откладывает листок и перо в сторону, а затем встречается взглядом с пристальным взглядом Симона.

– Насколько я помню, ты не особо хотел браться за это расследование. А теперь жалуешься, что оно закрыто.

– Не стану отрицать, что мне не хотелось ввязываться, – отвечает Симон. – Но если уж я взялся, буду работать по правилам. Это не наш убийца. Дело еще не раскрыто.

Граф Монкюир откидывается на спинку кресла и переплетает пальцы на животе.

– Люди напуганы, Симон. Им необходимо знать, что мы что-то делаем. Что проблема решается.

– Повесить человека – заслуженно – показатель того, что мы что-то делаем, – говорит Жулиана. – Но если говорить людям, что мы нашли убийцу, хотя это не так, твоя репутация только пострадает.

Взгляд карих глаз графа скользит к дочери.

– Я терпеливо отнесся к твоему участию в этом расследовании, но не смей читать мне лекций о том, как выполнять мои же обязанности, дитя!

Он косится на меня, но я боюсь открыть рот или как-то привлечь его внимание, опасаясь, что гнев перекинется на строительство святилища.

– Кроме того, – градоначальник поворачивается к Симону, – если второй убийца действительно есть, он, скорее всего, уже образумился. Ты же сам говорил, что новых жертв нет уже больше недели.

Симон всплескивает руками:

– Нет жертв, о которых мы знаем! Он мог перебраться в другой город или в деревню, давая выход своему чудовищу там, где мы не видим.

– Ну и славно. Раз он выехал за пределы наших земель, нам же меньше беспокойства, – говорит граф, старательно изображая безмятежный вид. Не особо успешно: мы все прекрасно видим, как подергиваются его челюсти.

– А вдруг он остался в Коллисе, – огрызается Симон, – и тихонько посмеивается над нами, пока мы поздравляем себя с победой?

Дядя никак не реагирует на эти слова. Венатре недоверчиво качает головой:

– Так ты все это затеял, чтобы снять подозрения с Удэна? Неужели тебя заботило только это?

– Ты сам мне сказал, что не веришь, что это сделал он, – возражает граф.

– Я могу ошибаться! – шипит Симон. – Но ты не представляешь, насколько мне омерзительно, что твой первый порыв вызван не желанием добиться справедливости, а желанием защитить себя.

От этого заявления у меня все внутри леденеет. Да, Реми пытался донести до меня ту же мысль, хоть и другими словами. И тоже не без причины.

Симон упирается костяшками пальцев в стол, разделяющий их с дядей.

– Вопрос времени, когда этот человек вновь убьет женщину на улице, причем более жестоко. И ее кровь будет на твоей совести!

Граф Монкюир ударяет кулаком по столу, тычет в Симона пальцем.

– Если ты хоть кому-нибудь скажешь о своих домыслах, я велю тебя арестовать! – кричит он. – Расследование закрыто! Это приказ.

Симон так крепко сжимает край стола, что на мгновение мне кажется, будто он сейчас перевернет его на дядю.

Но вместо этого он разворачивается и вылетает из Зала Суда. Жулиана жестом показывает мне идти за ним, чтобы выйти последней. И нам двоим приходится бежать, чтобы не отстать: венатре не сбавляет шага, пока мы не выходим из здания Дворца Правосудия. Спустя секунду его плечи опускаются, шаги замедляются, а затем он и вовсе останавливается… когда замечает впереди спешно возведенную виселицу. Я прикрываю глаза ладонью, когда яркое солнце опаляет их после полутьмы коридоров, и едва не налетаю на Симона.

Жулиана останавливается рядом со мной.

– По крайней мере, справедливость восторжествует хотя бы в отношении жены торговца зерном, – пытается успокоить она венатре, качающего головой.

– Мне следовало это предвидеть, – бормочет он. – Мне следовало догадаться, что твой отец захочет все свалить на него. Захочет со всем покончить. – Симон поворачивается к нам. – Я пускал пыль в глаза. Хотел, чтобы люди поверили, что я умею раскрывать убийства, что мне можно доверять. И оказался слишком гордым, чтобы позволить ему выйти сухим из воды.

Я таращусь на него с открытым ртом.

– Ты хочешь сказать, что подумывал отпустить торговца зерном?

– Да, – стыдясь собственных мыслей, еле слышно отвечает Симон. – По крайней мере, на время. Вряд ли бы он совершил еще одно убийство, особенно если бы я намекнул, что считаю его подозреваемым. А теперь погибнет еще больше людей.

* * *

Симон не возражает, когда мы с Жулианой следуем за ним в его комнату. Ламберт уже там, рассматривает карты и наброски, прикрепленные к стене.

При взгляде на рисунки с изображением Изабель я радуюсь, что не видела тела воочию. Так что я легко могу понять эмоции, отражающиеся на лице Ламберта. Мне тоже нелегко смотреть на наброски, но они словно притягивают взгляд, не давая его отвести. И каждый раз я задаюсь одним и тем же вопросом: «Как один человек мог поступить так с другим?»

Ламберт поворачивается к нам, сжимая губы так крепко, что они побелели:

– Дело закрыто?

Растеряв весь свой гнев, Симон падает в кресло у дальнего конца стола.

– Твой отец решил именно так.

– Но ты не согласен.

Симон закрывает глаза и прислоняет голову к резной спинке.

– Нет. Не согласен.

Жулиана опускается на скамеечку и начинает собирать бумаги, разбросанные по столу. А на меня опять никто не обращает внимания.

– Думаю, пришло время попрощаться, – неумело делая реверанс, говорю я. – Можете оставить карты себе, если хотите.

– Почему ты решила прощаться? – Жулиана перестает раскладывать бумаги и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. – Ты же и сама все понимаешь.

– Понимаю что? – уточняю я.

Она качает головой, словно я сказала какую-то глупость.

– Что Симон не остановится. Пока не найдет настоящего убийцу.

Глаза венатре тут же распахиваются. Жулиана роняет страницу, которую держит в руках, и заламывает руки.

– Прости, – бормочет она.

Наклонившись вперед, Симон кладет ладонь на ее руки, но она продолжает сосредоточенно смотреть на стол.

– Тебе нужно отдохнуть, – ласково говорит он.

И я практически не сомневаюсь, что он скрывает за этими словами что-то еще.

– Да, да, так будет лучше, – говорит она, принимаясь раскачиваться взад и вперед. – Но пусть Кэт не уходит из-за меня.

Симон сжимает ее пальцы:

– Не сегодня.

– Меня-сегодня, – бормочет Жулиана. – Сегодня-меня.

Я бросаю взгляд на Ламберта, который наблюдает за ними, стиснув челюсти.

Это еще одна «семейная игра», вроде той, когда они говорят друг другу глупости? Симон поднимает глаза на двоюродного брата с настолько фальшивой улыбкой на лице, что оно напоминает маску актера.

– Последние несколько дней она потратила много сил, а уже днем – казнь. Предлагаю начать все сначала. Завтра.

– Ты не откажешься от расследования? – выпаливаю я, хотя Жулиана уже говорила об этом.

Симон переводит взгляд на меня.

– Нет, не откажусь. Нам просто следует быть похитрее.

– Нам? – переспрашиваю я.

Жулиана перестает покачиваться и, замерев, смотрит на нас. Несколько секунд Симон обдумывает ответ, поджав губы, но в его глазах видна мольба.

– Конечно, ты можешь распрощаться с нами. Но… Надеюсь, ты решишь продолжить помогать нам.

Магистр Томас все еще может попасть под подозрение, и мне следует защитить его. Но я совершенно не поэтому соглашаюсь прийти завтра.

Глава 24

И магистр Томас, и Реми радуются, что расследование завершено. Строительство святилища продвигается, леса под деревянной крышей укреплены, и теперь по ним можно поднимать камни для возведения внутренних потолочных арок. Я отговариваюсь тем, что у венатре осталось несколько нерешенных вопросов, но пока даже не представляю, как буду оправдываться в последующие дни.

Войдя в комнату Симона, я вижу, как он снимает со стены последний из своих набросков.

– Переживаешь, вдруг дядя обнаружит, что ты продолжаешь расследование? – спрашиваю я.

Симон складывает наброски в стопку.

– В ближайший час я уеду в Мезанус, – разглядывая один из них, говорит Симон. – Хочу проконсультироваться с одним из тамошних врачей.

Нетрудно догадаться, что он хочет обсудить убийства со знатоком душевных болезней.

– Долго тебя не будет?

– Десять дней.

Десять дней? С убийства Изабель прошло уже восемь, а ее нашли через четыре дня после Перреты.

– А вдруг без тебя произойдет еще одно убийство? – спрашиваю я.

Он качает головой и продолжает перебирать листы.

– Мне кажется, преступник затаился. И практически не сомневаюсь, что он решился убить Изабель так скоро только для того, чтобы исправить ошибки, которые, по его мнению, совершил, убивая Перрету.

Я медленно обхожу стол.

– А ты не думаешь, что он захочет показать всем, как глупо считать, что его поймали?

Эти слова переключают внимание Симона на меня. И он опускает рисунки.

– Я такого не говорил.

– Но это логично, – настаиваю я. – Разве ты не согласен?

– Согласен. – Симон внимательно смотрит на меня. – И подумал об этом, просто не стал говорить вслух. Занятно, что ты пришла к такому же выводу. – В его голосе проскальзывают довольные нотки.

Щеки тут же вспыхивают.

– Я просто внимательно следила за тобой, вот и все.

Жар расползается по лицу, когда я понимаю, насколько двусмысленно это звучит.

– Знаю. Вы с Жулианой сильно помогли мне, когда мы разбирались, кто убил жену торговца зерном. – Он ободряюще улыбается. – И я ни капли не сомневаюсь, что вы справитесь, если без меня возникнут какие-то неприятности.

Я энергично качаю головой:

– Мы ни за что не справимся без тебя.

– Главное – внимательно все рассмотреть, – говорит он. – Вернусь – обсудим и сделаем выводы.

– С чего ты вообще взял, что граф позволит нам приблизиться к телу или месту убийства?

Симон выгибает бровь над глазом с изъяном:

– Потому что мадам Эмелин обещала мне, что по возможности сначала позовет тебя или Жулиану, а если не получится – сохранит тело, чтобы вы могли его рассмотреть.

Я складываю руки на груди:

– Я все еще считаю, что это ошибка. Случись новое убийство, люди станут винить тебя в том, что ты уехал, когда твоя помощь требовалась больше всего.

Он несколько секунд покусывает нижнюю губу, словно обдумывает что-то. А затем, наконец, жестом указывает на скамейку.

– Присядь, пожалуйста. Я хочу объяснить, в чем ты права – и в то же время ошибаешься.

Его слова звучат нелогично. Но я все же переступаю через скамейку и усаживаюсь рядом с ним.

Сложив руки на колени, Симон делает глубокий вдох.

– Я переживал, что убийца отправится за новой жертвой ночью, после казни, но он этого не сделал. А значит, он способен сдерживать свои порывы и наслаждается обманчивым чувством безопасности, которое накрыло Коллис.

Я поджимаю губы:

– Но ты уедешь на десять дней. С чего ты решил, что он сможет так долго держать свое чудовище в клетке?

Симон бросает взгляд на стол:

– Ты должна пообещать мне, что никому не расскажешь о том, что я тебе покажу. Даже Жулиане.

– Обещаю, – с трудом выдавливаю я: во рту моментально пересыхает.

Он лезет под куртку и достает клочок пергамента.

– Я нашел это прошлой ночью.

Забираю оборванный листок у него из рук, разворачиваю.

Почерк очень похож на тот, что я видела в записке торговца, но пергамент разгладили после соскабливания, а грамматика намного лучше.

«Возможно, ты знаешь, какой я, но я знаю, кто ты».

– Это написал он, – шепчет Симон. – Убийца.

Я, не веря своим глазам, пялюсь на собеседника:

– Почему ты так в этом уверен?

Симон вытаскивает поддельную записку из-под стопки на столе.

– Потому что он написал ее на второй половине этого листа.

Он подносит записку торговца ко мне и соединяет две разорванные стороны. Пергамент, особенно дешевый, рвется неровно. Но эти края совпадают идеально.

– При правильном освещении можно прочитать про остальную часть запасов, – тихо говорит Симон.

– Ты хочешь сказать, что убийца зашел в дом торговца зерном и украл пергамент, зная, что ты поймешь, откуда он?

– Вот именно. И нашел время, чтобы соскоблить его и хорошенько отжать. Показать, насколько терпелив. – Он замолкает на мгновение. – Как думаешь, что это означает?

Вполне очевидно: угрозу. Но… не только.

– Это вызов, – шепчу я. – Он насмехается над тобой, давая понять, что знает все, что ты делаешь и что разузнал.

– Согласен. – Симон засовывает фальшивую записку под стопку, а затем аккуратно складывает настоящую и прячет ее в карман. – Он полностью контролирует ситуацию. Или думает, что контролирует. Поэтому я сомневаюсь, что он нападет, пока меня не будет, ведь наблюдать за моим барахтаньем намного интереснее. И…

– И – что, Симон?

Он колеблется.

– Так бы я точно оказался вне подозрений.

Несколько секунд я обдумываю его слова. Никто ни в чем не обвинял Симона, но мне становится не по себе от того, что он не только задумывался об этом, но и спокойно воспринимает подобную возможность. Мне кажется, единственный, кто, помимо Симона, обладает подобной терпимостью к другим, – сам убийца. И вряд ли понадобится много времени, чтобы другие увидели подобную взаимосвязь. А Реми уже увидел.

– Он дождется твоего возвращения, – бормочу я.

Во взгляде, обращенном на меня, читаются и гордость, и печаль.

– Да, – говорит он.

– А значит, ему придется сдерживаться, пока ты не вернешься, – добавляю я.

Симон кивает. Но тут мне в голову приходит еще одна мысль:

– А сколько времени тебе на самом деле нужно, чтобы добраться до Мезануса?

– Примерно неделя, – признается он.

– Но я должна говорить всем, что ты вернешься только через две. – Мне все становится понятно. – Ты сказал, что убийца считает, что контролирует ситуацию, но чем дольше ты будешь отсутствовать, тем труднее ему будет сохранять контроль, – говорю я. – Ты дразнишь его.

Симон молча смотрит на меня.

– А когда ты вернешься раньше, чем ожидалось, он сорвется, – продолжаю я.

– И, вполне возможно, совершит ошибку, – улыбаясь, заканчивает Симон.

Но мне не до улыбок.

– Неужели ты позволишь ему убить еще кого-то? – кричу я, так резко вскакивая на ноги, что скамейка опрокидывается. – Неужели не попытаешься остановить?

Он смотрит на меня несколько секунд.

– А что еще я, по-твоему, могу сделать?

– Раньше ты говорил, что тебе нужна еще одна жертва, чтобы узнать об убийстве больше, – напоминаю я. – А теперь утверждаешь, что не справишься без третьей!

– Ты и сама пришла к такому же выводу, – спокойно говорит он.

– Я пришла к выводу, что ты больше думаешь об этом чудовище в теле человека, чем о женщинах, которых оно убивает!

Я вылетаю из комнаты и несусь к лестнице, но не успеваю пройти и половины коридора, как Симон догоняет меня.

– Нет, Кэт, подожди! – Он хватает меня за левую руку. – Ты мне нужна!

– Зачем? – Я поворачиваюсь к нему. – Ты и сам во всем прекрасно разбираешься. Зачем тебе я?

Симон обхватывает второй рукой мой правый локоть, не давая отвернуться вновь.

– Дело не только в этом. Я… – Он опускает подбородок на грудь и тяжело вздыхает. – Именно поэтому я нуждаюсь в тебе. Мне нужен человек, который вернет меня к реальности. Который напомнит, что на кону на самом деле. Что цена моей неудачи – жизни людей.

И вдруг я понимаю, что мы вновь стоим так же близко, как в ту ночь на крыше святилища. А может, еще ближе. И при виде страдания в глазах Симона моя злость отступает.

– Симон, – строго говорю я, хотя в голосе почти не осталось грубых ноток. – Я еще поверю, что некоторые могли позабыть об этом, но ты?

– Я и не собираюсь забывать, Кэт, – тихо говорит он. – Но если я окунусь в ужас происходящего, если не смогу относиться к расследованию хладнокровно, убийца так и будет разгуливать по городу.

Так вот как он справляется с этим.

– Ты блокируешь эмоции, – шепчу я. – Стараешься отрешиться от происходящего.

– Верно. – Он отпускает мои руки, но не отстраняется. – И чем больше я буду глушить их, тем сложнее окажется их вернуть. – Губы Симона начинают дрожать. – Вот почему твое участие в расследовании так важно для меня. Не уверен, что без тебя я могу отыскать убийцу и остаться человеком.

Я качаю головой:

– Симон, ты едва меня знаешь.

Он отступает на шаг, чего мне совершенно не хочется.

– Зато знаю, что… – Симон замолкает и делает глубокий вдох.

Через несколько секунд я понимаю, что он не собирается продолжать, поэтому выдыхаю:

– Что?

Симон медленно подносит руку к моему лицу и склоняется чуть ниже, отчего его светлые кудри касаются моих волос.

– Знаю, что могу доверять тебе, – шепчет он. – Ты единственная, кому нечего скрывать.

Его слова наполняют меня чувством вины, но всколыхнувшееся желание заглушает его. Желание того, чтобы Симон поднял мой подбородок и прижался губами к моим губам. Желание ощутить на языке мяту, которую я чувствую в его дыхании.

Желание дать понять, что я стану думать о нем каждый день, пока он будет в отъезде.

– Симон? – голос Жулианы эхом разносится по лестничной клетке.

Он тут же вскидывает голову и осматривается по сторонам, но она пока еще не поднялась на наш этаж.

Как только раздается скрип ступенек под ее ногами, Симон прикладывает палец к губам – и тихо уводит меня обратно в комнату. И, как только мы оказываемся внутри, указывает на упавшую скамейку и молча просит поднять ее, а сам подходит к шкафу в углу.

– Я здесь, Жулиана, – зовет он, а затем открывает дверку шкафа и наклоняется вперед, чтобы скрыть свое раскрасневшееся лицо.

Едва я успеваю поднять скамейку, как в дверях появляется Жулиана. Сегодня она выглядит намного лучше, чем вчера.

– Лошадь оседлана и готова. Ты собрал вещи?

– Почти, – доносится приглушенный голос Симона из шкафа.

Жулиана замечает меня и хмурится.

– Не знала, что ты здесь, Кэт.

– Пришла попрощаться, – говорю я.

Интересно, как Жулиана относится к тому, что Симон едет в Мезанус, ведь она не знает, почему он так уверен, что в его отсутствие ничего не случится.

– Рассказывайте всем подряд, что я вернусь через две недели. – Симон отходит от шкафа со спокойным, отрешенным выражением на лице и ставит портфель на стол, не обращая внимания на разлетевшиеся в стороны листы. – Но я буду от силы через десять дней.

Жулиана поджимает губы, а я невольно их закусываю.

– Что нам делать все это время? – спрашивает она. – Ты сказал, у тебя есть для нас задание.

Симон ничего мне не говорил, и остается надеяться, что мы слегка отвлеклись. И, хотя он поделился своими самыми мрачными выводами, во мне просыпается ревность из-за того, что Жулиана знает то, чего не знаю я. Желая скрыть чувства, я принимаюсь собирать рассыпавшиеся наброски, пусть и не в том порядке, в котором они лежали.

– Верно. – Симон достает из шкафа саквояж и, встряхнув его от пыли, внимательно осматривает, нет ли в нем дырок. – Я хочу, чтобы вы поискали возможных жертв до Перреты.

Он уже несколько раз озвучивал эту идею.

– И с чего нам начать? – спрашиваю я.

– С записей моего отца, – уверенно отвечает Жулиана. – Он хранит их во Дворце Правосудия.

Я хмурюсь. Когда проходил суд над торговцем зерном и дошло до убийств, всем озвучили только, кто умер, где и в двух словах – как. «От удара ножом» или «От потери крови» – слишком расплывчатые формулировки. Да и род занятий женщин не озвучивался.

– Вы думаете, он записывает достаточно деталей, чтобы определить это?

Удовлетворившись состоянием саквояжа, Симон принимается запихивать в него одежду.

– Обращайте внимание на все более-менее подходящие случаи, а затем расспросите о них, – говорит он.

Помня, как неохотно разговаривали с нами люди о ночи, когда убили Перрету, сомневаюсь, что мы сможем собрать много сведений.

– Но пока не вовлекайте Ламберта – вряд ли он станет что-то скрывать от отца. И ничего не записывайте, – продолжает Симон.

Значит, Жулиана должна запомнить то, что мы узнаем. И, кажется, с этим у нее нет проблем. Она и записи ведет только для нас. Расследуй она дело сама – вообще бы не прикоснулась к перу.

Мои догадки подтверждаются, когда Жулиана поворачивается ко мне.

– Будет быстрее, если я сама посмотрю записи. – Едва я собираюсь возразить, как она, улыбнувшись, добавляет: – Я приду к тебе домой завтра утром, чтобы мы обсудили то, что мне удастся найти. Рада, что мы будем работать вместе.

Кажется, она говорит это искренне.

– Я тоже, леди Жулиана.

Симон закрывает плотно набитый саквояж и ставит его на стол. Я сжимаю в руках стопку набросков, сверху которой оказался рисунок практически обнаженного тела Перреты. Пока Симон перебирает вещи в портфеле, вынимает из него сломанное перо и баночку засохших чернил, я жду, когда он заберет листы, отчаянно желая, чтобы Жулиана ушла и оставила нас наедине еще на несколько минут. Наверное, ему хочется того же: он замирает на мгновение и оглядывается на нее.

– Ты, случайно, не знаешь, где мой плащ?

– Висит на кухне, – отвечает она и поворачивается к двери. – Я принесу его, а ты пока заканчивай прощаться с Кэт.

Могу поклясться, на ее лице мелькнула улыбка.

Как только Жулиана переступает порог, мое сердцебиение учащается в надежде, что Симон завершит прерванное, но все его внимание занимает портфель.

– Спасибо, что согласилась помочь Жулиане, пока меня не будет, – говорит он.

От разочарования я крепче стискиваю наброски.

– Не думаю, что моя помощь ей нужна.

– Ошибаешься. – Он перекидывает ремень через голову, чтобы он лежал поперек груди. – У Жулианы прекрасно получается собирать кусочки головоломки и сохранять их в памяти, но только тебе удается сложить их в картину.

В данный момент мне плевать на Жулиану. Мне хочется поговорить о том, что происходит между нами, и о том, считать это началом чего-то большего… или концом.

– Симон, я…

– Катрин, – перебивает он. А затем вздыхает. – Я не знаю. – На его лице появляется неуверенная улыбка. – Но буду скучать по тебе.

Я смотрю в пол.

– Я тоже.

Симон протягивает руку, чтобы забрать наброски, и я начинаю поднимать руку, но тут же замираю. Верхний рисунок – с Перретой – лежит вверх ногами, а я никогда не смотрела на него с такого ракурса.

Наверное, Симон посчитал, что моя нерешительность вызвана неловкостью из-за наших последних слов. Он успевает забрать листы за секунду до того, как они бы выскользнули у меня из рук.

А я на самом деле просто поняла, где видела узор, получившийся от семи ножевых ранений. У себя на животе. Мне даже мысль не приходила сопоставить это: свои синяки я видела только сверху.

Дыхание перехватывает, а юбка, кажется, еще сильнее стискивает ноющую талию. Мне даже кажется, что я слышу шепот: «Разве ты не помнишь? Ты же была там».

Я молча следую за Симоном вниз по лестнице на улицу, где нас уже поджидает Ламберт, удерживающий под уздцы небольшую запряженную лошадь, способную ехать без отдыха несколько часов. Пока Симон прикрепляет саквояж и портфель, а потом взбирается в седло, Ламберт улыбается мне и заводит светскую беседу, но я отвечаю лишь кивками и полуулыбками. Жулиана выходит на улицу и протягивает Симону плащ, который тот перекидывает перед собой. За последний час небо затянуло облаками, так что теплая одежда скоро понадобится…

– Счастливого пути, кузен, – протягивая руку, говорит Ламберт.

Симон крепко пожимает его ладонь.

– Спасибо. Присматривай за Жулианой, пока меня не будет.

На лице Ламберта вспыхивает раздражение. Наверное, я бы почувствовала то же самое, посоветуй новый строитель святилища делать то, что я делаю уже несколько лет.

– Обязательно, – все же говорит он.

Когда Симон вновь переводит взгляд на меня, я невольно задерживаю дыхание.

– Не забудь о том, что я тебе говорил.

– О чем именно? – не могу не спросить я.

– Обо всем. – Симон подталкивает лошадь коленями, но перед тем, как отвернуться, добавляет: – Но особенно о последнем.

У меня в голове все еще вертятся его слова о том, что, по его мнению, мне нечего скрывать, хотя на самом деле я скрываю больше, чем кто-либо еще.

Глава 25

– Боже, какой беспорядок! – Жулиана стоит у открытого окна мастерской, выходящего на оживленную улицу.

За ее спиной переминается Ламберт.

Вытирая руки, я направляюсь к ним.

– Вы не видели, что тут творилось несколько дней назад.

Я специально притворялась, что занята восстановлением модели святилища, чтобы магистр Томас не давал никаких поручений и у меня появилась возможность уйти с Жулианой. Только архитектор все еще дома.

Прищурившись, Ламберт заглядывает в окно. Его взгляд задерживается на помятом пергаменте с именами погибших, который прикреплен чуть ниже места, где раньше висел золотой молоток.

– Что случилось?

Я натягиваю беззаботную улыбку.

– Стол покосился, модель соскользнула на пол. К сожалению, большую его часть собирали очень давно, поэтому раствор рассыпался, словно черствый пирог. – Мой смех звучит немного натянуто. – Но не переживай. Настоящее святилище сработано покрепче.

Магистр Томас спускается по лестнице, следом идет Реми.

– Мне показалось, я слышал голоса, – жизнерадостно говорит архитектор, хотя я улавливаю некоторое напряжение. – Чем мы обязаны такой честью, да еще в такое раннее время?

– Из-за расследования мы забросили подготовку к свадьбе Ламберта, – говорит Жулиана с улыбкой. – А Кэт так часто давала ценные советы, что я бы очень обрадовалась, согласись она сопровождать меня по магазинам.

Реми закатывает глаза, а архитектор прищуривается. Он знает, что мне никогда не нравились подобные прогулки, а еще – слышал мои рассуждения о том, что Симон не считает торговца виновным в убийствах Перреты и Изабель.

– А где же достопочтенный венатре? Я хотел поздравить его с успешным завершением расследования, – покосившись на меня и выделив голосом слово «завершением», говорит магистр Томас.

Он не дурак.

– Симон отправился навестить старых друзей, – отвечает Жулиана. – Вернется через две недели.

– Поработал две недели, получил две недели отдыха, – скривившись, говорит Реми.

Я сжимаю кулаки. Почему он начинает вести себя так, когда дело касается Симона?

– Вы можете отпустить Катрин на сегодня, сэр? – спрашивает Жулиана у магистра Томаса.

Он не посмеет отказать дочери своего главного покровителя, но догадывается, что дело совсем не в подготовке к свадьбе Ламберта.

– Конечно, миледи. А поскольку вы все равно планируете ходить по магазинам, Катрин может купить и снедь для госпожи Лафонтен.

Я подавляю стон.

– Большое спасибо, магистр, – с улыбкой благодарит Жулиана.

После того как магистр Томас и Реми уходят, а экономка выдает мне длинный список покупок, Жулиана говорит брату, что мы справимся сами. Заметив, как он колеблется, она наклоняется к нему и понижает голос:

– Мы хотим купить нижнее белье, Ламберт.

Он тут же краснеет до кончиков ушей.

– Да, думаю, будет лучше, если я оставлю вас.

Жулиана с улыбкой смотрит ему вслед.

– Ты же понимаешь, что он увязался за мной только из-за тебя, Катрин? – говорит она.

– Из-за меня?

Она кивает.

– Ламберт уже несколько лет восхищается тобой, но всегда слишком стеснялся подойти к тебе… или к любой девушке, если уж на то пошло. Отцу пришлось самому договариваться с родственниками леди Женевьевы.

Мне никогда не нравился Ламберт в таком смысле, но эти слова мне льстят. Он наследник самого высокого титула в регионе и должности градоначальника большого города.

– В любом случае графу, скорее всего, это бы не понравилось, – смущенно говорю я. – Во мне нет и капли благородной крови.

– Как и в нашей матери, – отвечает Жулиана. – По крайней мере, насколько мы знаем. Она выросла в том же монастыре, что и ты, под оком настоятельницы.

Странно, что я никогда об этом не слышала. Мать Агнес, скорее всего, скрыла от нас эту историю, не желая, чтобы девушки лелеяли несбыточные надежды выйти замуж за богатых дворян.

– Отец даже был обручен с другой девушкой, когда они сбежали, – продолжает Жулиана. – Ламберт всегда считал это очень романтичным.

– Но все равно нас бы обсуждали, – бормочу я.

Похоже, Жулиана не стала бы противиться такому родству. Правда, я думаю не о ее брате, а о Симоне.

Жулиана тихо фыркает:

– Честно говоря, меня радует, что Ламберт обращает внимание на кого-то еще, кроме меня. С тех пор как умерла наша мать, его забота стала чересчур навязчивой.

Я выхожу к ней на улицу, и мы отправляемся в путь.

– А что случилось с твоей матерью? – осмеливаюсь спросить я, раз уж она подняла эту тему. – Кажется, долго болела?

– Она болела всю мою жизнь. – Жулиана смотрит прямо перед собой. – Но умерла не от болезни.

Судя по всему, ей не хочется говорить на эту тему.

– Прости, что спросила, – говорю я. – Что вызвала эти воспоминания.

Жулиана коротко кивает, благодаря за то, что я больше не лезу не в свое дело. Хоть мы и не обсудили, куда направляемся, меня удивляет, что она сворачивает к торговым рядам.

– Мне показалось – будет лучше, если нас увидят здесь, – объясняет она, вежливо приветствуя нескольких торговцев, когда мы проходим мимо лавок. – Раз уж мы сказали, что собрались сюда.

– Конечно.

Утреннее солнце режет глаза, пока мы не поворачиваем на запад, выйдя из торговых рядов на открытую площадь перед древним Храмом Солнца. Древнее его только статуя философа-отшельника из Галлии. Округлое каменное здание построили здесь, а не на вершине холма, чтобы люди могли следить за временем, определяя его по тени колокольни, как на солнечных часах. Хотя сейчас за храмом присматривают лишь несколько священников, его по-прежнему считают святым местом, от которого до святилища на вершине горы можно добраться по Тропе Молитвы. Занятно, что как раз на этой улице сплошь бедняцкие лачуги да притоны со сконией…

К моему удивлению, Жулиана направляется именно к Дороге удовольствий.

– Полагаю, лучше всего начать с мадам Эмелин, – говорит она. – Скорее всего, она знает почти всех женщин из моего списка. Если не всех.

Стоило догадаться.

Но, как только мы вступаем в тень первого дома, я оборачиваюсь и замечаю среди людей человека с подведенными глазами. Даже несмотря на отсутствие черной одежды, которая бы выделялась среди разноцветных навесов и торговых лавок, покрытое шрамами лицо привлекает мое внимание.

Грегор.

Селенаэ редко встретишь днем, особенно на рынке, но от одного его вида у меня по спине пробегает холодок. Он сказал магистру Томасу, что мне следует прислушиваться к своим инстинктам. Но к каким именно? И следую ли я им сейчас?

Или он говорил про инстинкты, пробуждаемые лунным светом?

Как и в ночь убийства Перреты, селенаэ исчезает из вида, стоит мне на миг отвлечься. Но, пока я его разглядываю, Жулиана успевает отойти на несколько шагов, поэтому мне приходится срочно ее догонять.

Вместо того чтобы стучать во входную дверь дома мадам Эмелин, она сворачивает в переулок в конце квартала и трижды стучит в заднюю дверь. Пожилая женщина впускает нас на кухню, большую часть которого занимает стол, и велит подождать. Как только она уходит, я поворачиваюсь к Жулиане, чтобы спросить, откуда она знает про эти двери, но потом вспоминаю: Симон приходил сюда осмотреть тело Перреты. Видимо, это еще один вопрос, который он обсудил с Жулианой, а не со мной. Я быстро подавляю непрошеную ревность, напоминая себе, что он доверяет мне в более важных делах.

Переступив порог кухни, Эмелин жестом приглашает нас присесть. Мы занимаем стулья и принимаем ее приглашение выпить чаю. Если бы не яркие оранжево-рыжие волосы, я бы не узнала мадам без макияжа и в поношенном халате. Но самое удивительное, что так она выглядит моложе, хотя я и не знаю, сколько ей на самом деле лет.

– Я… нас прислал Симон, – начинает Жулиана. – Он попросил нас поискать доказательство того, что Перрета – не первая жертва.

Эмелин поднимает тонкие бледные брови:

– Понимаю.

– Я подготовила список имен женщин, погибших за последние пять лет, – продолжает Жулиана. – Мне не удалось разобраться в причинах их смерти, поэтому мы предположили, что вы могли что-то знать.

– Вам придется зачитать их мне, – поднеся чашку к ненакрашенным губам, говорит Эмелин. – Я не умею.

– Я их запомнила, – отвечает Жулиана. – Вы готовы?

Дождавшись кивка мадам, она закрывает глаза и начинает по очереди перечислять имена и даты смерти, уточняя, где и когда нашли тела.

Эмелин внимательно слушает кузину Симона. Многих женщин ей удается вспомнить. Большинство погибло от несчастных случаев или родов – похоже, это в записях значится как «кровотечение». Несколько – от каких-то болезней. Еще три – и вовсе покончили с собой.

Но все равно многие из смертей – убийства.

Некоторых преступников удалось поймать и наказать, но именно некоторых. Это невольно наталкивает на мысль: «Действительно ли Перрета и Изабель так важны?» Даже если нам удастся связать смерти некоторых женщин из списка с этим убийцей, они – лишь несколько яблок в полной бочке тех, чьи смерти никто не собирается расследовать. Не пади подозрение на Удэна, так и на убийство Перреты никто бы не обратил внимания.

Спустя три часа и столько же чашек чая Жулиана заканчивает перечислять. Я уже сбилась со счета потенциальных жертв, но знаю: она все запомнила. Скорее всего, именно поэтому она выглядит такой уставшей.

– Спасибо, – поднимаясь на ноги, благодарит она Эмелин. – Возможно, чуть позже у нас возникнут новые вопросы.

Мадам тоже встает.

– Симон – единственный из официальных лиц, кому оказалась небезразлична судьба девочек. Так что я окажу любую помощь, какую только смогу.

Она выпускает нас через заднюю дверь обратно в переулок. И, как только двери закрываются, Жулиана прикрывает глаза и прижимает тонкие пальцы к виску.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, готовясь поддержать ее при первых признаках слабости.

– Тени, – бормочет Жулиана. – Так много теней.

Я оглядываюсь по сторонам. Сейчас чуть за полдень, а в переулке настолько светло, насколько это вообще возможно. У меня даже глаза заслезились, когда мы вышли из полутемной кухни.

– Помочь тебе добраться до улицы? – спрашиваю я.

– Да, благодарю. – Она протягивает руку. – И постарайся держать их подальше от меня.

Так и не поняв, кого Жулиана просит держать от нее подальше, я веду ее к выходу из переулка. Прежде чем вывернуть на улицу – выглядываю из-за угла, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кому бы не стоило знать, откуда мы пришли. Но в такой ранний час у заведения мадам Эмелин и подобных ему мало посетителей.

– Сейчас лучше? – спрашиваю я, когда мы выходим на яркий солнечный свет.

– Пока лучше, – говорит она. – Но они не отстают, и они пустые.

Жулиана убирает руку от виска и испуганно смотрит на меня:

– Кэт, мне нужно домой. А не бродить одной.

Вспомнив, как Симон отреагировал на ее рифмы вчера, я крепче сжимаю ее руку.

– Все хорошо, – успокаиваю я. – Пойдем вместе.

– Вести, – придумывает она рифму, словно ничего не может с собой поделать. А затем качает головой: – Нужно что-то получше.

Мы шагаем по улице к святилищу. И, хотя Жулиана с готовностью следует за мной, я никогда не чувствовала себя настолько никчемной. Уверена, я делаю все не так, но просто не знаю, чем еще ей помочь.

– Что я могу сделать? – спрашиваю я.

– Кто? Ты? – Жулиана делает глубокий вдох, и верхняя часть ее тела начинает раскачиваться. – Иди со мной. Говори со мной.

Смотря на ее поведение, я вспоминаю одного из строителей святилища, который постоянно считает свои шаги. Архитектор всегда поручает ему перевозить камни на тачке, что он делает без единой жалобы, но всегда привозит зараз только четыре блока, за что и получил прозвище Четырехблочный Жак. Магистр Томас говорит, что цифра «четыре» для него – сродни якорю, который удерживает его сознание в настоящем. Чем сильнее Жак устает, тем важнее для него все подсчитывать.

А для Жулианы якорь – рифмы. И Симон успокоил ее, когда помог их подобрать.

– О чем ты хочешь поговорить? – спрашиваю я.

Мне тут же хочется пнуть себя за то, что я не придумала легкую рифму, но Жулиана отвечает без колебаний.

– Выходить. Мне просто не нужно молчать. Или скучать.

– С этим мы справимся, – говорю я.

Мы медленно взбираемся на холм, держась за руки, словно близкие подружки. В наших словах мало смысла, а вся беседа больше напоминает странную игру, и мне даже удается слегка расслабиться, но тут же наступает болезненное осознание: насколько неприязненно я вела себя поначалу! Но а как по-другому? То, что происходит в голове Жулианы, не назовешь нормальным. Вот только нормальное – не всегда лучшее. Ее память – редкий дар, хотя мало бы кто назвал способность все запоминать «нормальной».

Мы выходим на площадь святилища, и небо над головами увеличивается в десятки раз. На западе повис кусочек луны. Я могла бы подобрать много определений, чтобы описать собственные способности: удивительные, пугающие, потрясающие, могущественные и, по большей части, магические. Но ни за что бы я не назвала их «нормальными». И мне тоже приходится их скрывать любой ценой. Так что в этом мы с Жулианой похожи.

Я с улыбкой машу Реми, стоящему на строительных лесах, когда мы проходим мимо. А сама надеюсь, что он не заметил, с какой улицы мы свернули на площадь. И, чтобы не бросился спускаться к нам, увожу Жулиану к северной стороне святилища.

Там я стараюсь держаться в тени, но не жарой вызван пот, стекающий по моей спине.

Что мне сказать, когда мы доберемся до дома Жулианы? Ламберт видел сестру в таком состоянии, поэтому, скорее всего, знает, что делать. Но все же когда наконец в зоне видимости появляется дом Монкюиров, я спрашиваю:

– Кого позвать, когда мы доберемся до твоего дома? Отца или кого-то еще?

Я специально говорю так в надежде, что она назовет имя брата, поэтому никак не ожидаю следующих слов:

– Нет, нет, я – мама. Она – это я. А я – это она. Или была ею. – Походка Жулианы становится пружинистой, а настроение сменяется на что-то вроде восторга, словно она делится со мной каким-то секретом. – Представляешь, мы одинаковые. И обе умеем убивать одной мыслью. Сотни, тысячи людей. Все мертвы. Вот почему ее пришлось убить.

Она больше не подбирает рифм. Теперь слова звучат уверенно, ужасающе и нереально. Я останавливаюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Убить кого? Твою мать?

– Да, – со всей серьезностью отвечает она. – Но она убивала его. Каждый день.

В ее словах нет никакого смысла.

– Кто ее убил?

– Удэн. Отец. А теперь они каждый раз пытаются убить меня, но я убиваю их первыми. Это весело, правда? – На ее лице появляется сияющая улыбка. – Симон прекрасно умеет убивать людей. Мы должны пойти к нему.

– Как бы мне этого хотелось… – бормочу я.

Вновь взяв Жулиану за руку, я про себя благодарю Солнце, что нам осталось пройти всего квартал. Уж лучше бы она подбирала рифмы, чем говорить такое.

Двери нам открывает старая гувернантка Жулианы, госпожа Дениз. Бросив взгляд на свою бывшую подопечную, она тут же бледнеет.

– Привет, – щебечет Жулиана. – Я пришла, чтобы убить тебя, но мы можем сначала попить чаю.

– Как долго она в таком состоянии? – требовательно спрашивает экономка, когда мы помогаем Жулиане войти.

– Не уверена, – отвечаю я. – Наверное, минут двадцать. Это началось внезапно.

Как только мы усаживаем Жулиану за стол в гостиной, она скрещивает руки на груди и принимается раскачиваться взад-вперед. А госпожа Дениз принимается подталкивать меня к двери:

– Ты должна уйти. Сейчас же.

– Но я хочу ей помочь, – протестую я, хотя, честно говоря, и не уверена в этом.

Экономка выталкивает меня за порог на улицу:

– Ты уже достаточно помогла.

Я не уверена, благодарность это или обвинение. Возможно, и то и другое.

Глава 26

Только вернувшись домой, я вспоминаю про список продуктов, которые должна была купить для госпожи Лафонтен. Из-за произошедшего в голове такая каша, что я прошу ее вновь перечислить все, что нужно. Она не только добавляет кучу всего нового, но и настаивает, чтобы я все записала, чтобы уж точно «не забыть» про репу. Все хорошие овощи уже разобрали, так что мне приходится обойти вдвое больше лавок, чтобы отыскать необходимое.

Ужин проходит в напряженной атмосфере. Реми с магистром Томасом снова поссорились на стройплощадке, и оба злятся, что я не работала. Экономка ворчит, что репа не годится для тушения, чем безумно расстраивает меня: я-то обошла восемь лавок, чтобы отыскать плоды, которые начали увядать. Так что, едва ужин заканчивается, все расходятся по своим спальням.

На следующее утро мне первым делом хочется отправиться к Жулиане, но я понимаю, что сначала необходимо выполнить всю работу в святилище. А еще вдруг приходит мысль: если Жулиана хоть немного похожа на Четырехблочного Жака, если такие странности возникают от усталости, то больше всего на свете ей нужен отдых. Да и Симон, когда такое случалось, просил прервать расследование на день.

Симон. Прошло всего два дня с тех пор, как он уехал в Мезанус. Интересно, он уже добрался? Думает ли он обо мне так же часто, как я о нем?

Как только я маркирую все строительные леса внутри здания, магистр Томас поручает мне осмотреть скобы под серией внешних опор, на которых он хочет возвести еще один ярус, чтобы приступить к работе над потолком. Видимо, это и стало причиной спора Реми и архитектора. Камни арок уже готовы к установке, и Реми предлагает соорудить поперечины, но магистр беспокоится, что без дополнительной поддержки боков все обвалится.

– Арки выдержат такую нагрузку! – кричит Реми, привлекая к себе внимание как минимум половины рабочих. – Просто вы хотите, чтобы все думали, что строительство продвигается только благодаря вам!

– Я могу назвать с десяток причин, по которым следует отложить строительство опор, – гораздо спокойнее отвечает магистр Томас. – Особенно весной, когда из-за холода и сырости раствор хуже схватывается. Я обещал тебе свободу действий при строительстве сводчатого потолка. Но лишь когда мы приступим к нему. Не раньше. Мы никуда не торопимся.

Готова поспорить, Реми заторопится, как только ему разрешат. Поэтому магистр и сдерживает его.

– Но…

– Подмастерье Лафонтен, – повысив голос, произносит архитектор. – Мое решение окончательно. Если ты не согласен, можешь уйти.

Щеки Реми становятся пунцовыми, как розы на витраже, и он быстро уходит прочь. А магистр Томас переключается на меня.

– Ты чего там стоишь? – кричит он. – И так отстаешь от графика. Реми прав, что злится на тебя. – Он разворачивается так быстро, что мантия закручивается вокруг его ног, но затем бросает на меня взгляд через плечо. – И не забудь про страховку, Катрин.

Тьфу. Лучше бы я не останавливалась посмотреть на их перепалку. Но и сдержать любопытство не могла. А теперь пора возвращаться к осмотру. Я перекидываю ремни через голову крест-накрест. Синяки на животе за две недели стали фиолетовыми с желтым отливом, но они все так же болят, и мне не нравится давить на них без крайней необходимости.

А еще – не нравится мысль, что они ровно на тех же местах, что раны Перреты.

Следующие два дня мне приходится выполнять роль переговорщика между Реми и магистром Томасом: они почти не разговаривают друг с другом. Те, кто считает девушек моего возраста мелочными, даже не представляют, насколько упрямыми и угрюмыми могут быть двое взрослых мужчин, ругающихся из-за того, что оба считают своим. Учитывая то, сколько архитектор руководит строительством святилища, его собственничество понятно. Но он повредит своему детищу, если не обучит преемника. А Реми… Я невольно стискиваю зубы каждый раз, когда он находит меня. Он должен понимать, сколько проблем требует внимания магистра, понимать, что именно главный архитектор несет ответственность за все строительство… и что я не стану больше верить ему, когда он в очередной раз назовет свое поручение «срочным».

К счастью, на третий день наступает День Солнца. Все работы прекращаются из-за служб. Всю церемонию я кошусь на галереи второго уровня, где расположилась семья Монкюир. Солнечный свет, льющийся сквозь цветные стекла, слепит меня, поэтому трудно что-то разглядеть с такого расстояния. Но к окончанию службы я совершенно уверена: Жулианы там нет.

Строительные работы возобновятся только после полуденного молебна, так как многие фермеры предпочитают трудиться половину дня и приходят за благословением Верховного альтума на закате. А значит, у меня есть два свободных часа до того, как я кому-то понадоблюсь. Так что, едва Монкюиры покидают святилище, я отправляюсь за ними. Вспомнив слова Жулианы о том, что Ламберт восхищается мной, я иду наперерез ему, когда он начинает спускаться с крыльца.

Но Удэн замечает меня первой:

– Привет, котенок.

Я недовольно фыркаю:

– Реми единственный, кому позволено меня так называть.

– Что ж, для меня большая честь попасть в такую привилегированную компанию, – усмехается он. – Кажется, ты потерялась. Твой дом в той стороне. – Удэн указывает на юго-запад от площади.

Ламберт стоит неподалеку от нас. Графа нет. Скорее всего, отправился во Дворец Правосудия, чтобы проследить за работой стражи.

– Я хотела спросить про Жулиану, – вздохнув, признаюсь я. – Ей лучше?

Удэн фыркает:

– Дуется на Симона из-за того, что уехал, и не выходит из комнаты.

Как странно. Я поворачиваюсь к Ламберту и, сцепив руки под подбородком, смотрю на него снизу вверх.

– Ужасно. Я могу нанести ей визит?

Ламберт краснеет.

– Полагаю, это не повредит ей.

Удэн закрывает глаза, а я продолжаю улыбаться старшему из братьев. Но, прежде чем я успеваю обхватить предложенную руку, Удэн втискивается между нами и подставляет свой локоть.

– Ай-ай-ай, брат, – бранит он Ламберта, уводя меня. – Что бы сказала леди Женевьева, если бы увидела, что ты играешь с маленькими котятами?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, но стараюсь сосредоточиться на том, что действительно важно: мне разрешили увидеть Жулиану. Ламберт присоединяется к нам, но мускулы на его шее натянуты, словно канаты шкива. Когда мы доходим до их дома, Удэн кладет руку мне на поясницу и ведет до лестницы, а затем – на второй этаж. Их дом довольно большой, поэтому по каждую сторону коридора три комнаты, а не две, как у нас. Удэн подводит меня ко второй двери слева и стучит три раза.

– Жулиана! – зовет он. – К тебе гости!

Краем глаза я замечаю, как Ламберт заходит в первую комнату и закрывает за собой дверь. А несколько секунд спустя Жулиана открывает свою.

Солнца свет!

Запах пота, немытого тела, человеческих испражнений и… страха ударяет мне в нос. Жулиана кажется худее, чем когда-либо, ее глаза напоминают черные провалы с фиолетовым отливом, волосы свисают грязными прядями вокруг впалых щек, но при виде меня на ее лице расплывается улыбка.

– Кэт!

Я отступаю на полшага назад, когда до меня долетает ее зловонное дыхание.

Удэн корчится от отвращения и, прежде чем отвернуться, поднимает брови, как бы говоря: «Ты сама хотела прийти».

Жулиана хватает меня за запястье, втаскивает в комнату, закрывает и запирает двери. В комнате полумрак, поэтому трудно что-то разглядеть, и я боюсь даже пошевелиться, чтобы не задеть что-нибудь… например, ночной горшок, содержимое которого я отчетливо ощущаю.

– Прости, что тебе пришлось увидеть меня такой, – на удивление спокойным голосом говорит Жулиана.

Она подходит окну, закрытому досками, и опускает несколько из них, чтобы в комнату проникли свет и свежий воздух.

Задержав дыхание, я тут же подхожу к окну поближе, пока не чувствую прохладу на лице. А затем осматриваю остальную часть комнаты, заваленную скомканными листами и грязной одеждой.

– Леди Жулиана, что с вами случилось?

Она поворачивает руки ладонями вверх и обводит комнату.

– Такова моя жизнь без Симона.

Сначала у меня возникает мысль, что Жулиане просто нечем заняться без него, но ее голос звучит так, словно происходящее – в порядке вещей.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я. – Тебя заперли здесь?

– Раньше меня не выпускали из комнаты, – говорит она. – Даже когда я чувствовала себя хорошо. До Симона. Он вызволил меня отсюда. – Жулиана вновь обводит комнату руками. – Но, как бы ужасно это ни выглядело, мне лучше оставаться здесь, где они не смогут меня увидеть.

Я поддаюсь ее страху.

– Кто не сможет увидеть?

– Отец и Удэн. – Она качает головой. – Да и Ламберта хочется пощадить. Он достаточно насмотрелся на маму.

– Жулиана, я ничего не понимаю. – Хотя, если говорить начистоту, я и раньше не всегда ее понимала.

Она вздыхает и, отвернувшись, проводит пальцами по волосам, силясь их пригладить. Затем доходит до кровати и резко поворачивается ко мне.

– Послушай, Катрин. Я расскажу тебе все, потому что Симон тебе доверяет. И потому что я доверяю. – Она делает глубокий вдох и сцепляет руки. – Это связано с матерью и ее болезнью.

– С твоей матерью? – тупо переспрашиваю я.

Несколько дней назад Жулиана уже упоминала, что ее мать болела всю жизнь, но я никак не могла ее вспомнить. По-моему, и видела-то лишь однажды.

– Да. – Жулиана кивает. – Но у мамы болело не тело, а разум. Поэтому много лет ее скрывали от чужих глаз дома или в нашем загородном поместье.

Она замолкает на мгновение, и я понимаю, что она оценивает мою реакцию.

– И каким расстройством разума она страдала? – осторожно спрашиваю я.

Жулиана сжимает тонкие пальцы, стараясь сдержать дрожь.

– Она слышала голоса и видела ужасные видения. В ее голове возникали странные идеи, которые перерастали в запутанные бредни. И никто не мог ее убедить, что это неправда. Каждый раз, когда она видела Удэна, то кричала, что он демон, которым заменили ее настоящего ребенка. – Жулиана смаргивает слезы. – Мы с Ламбертом еще помнили времена, когда она была в своем уме, но Удэн ее просто ненавидел. И, честно говоря, я его не виню.

Она делает еще один глубокий вдох, а затем продолжает:

– Отец не смог спокойно смотреть, как она угасает, поэтому погрузился в дела Коллиса. А когда он отправил меня учиться в монастырь, бремя заботы о матери легло на плечи Ламберта. На самом деле она подпускала к себе только его. Даже причиняла себе вред, если он уходил…

Уж лучше оставаться сиротой, чем видеть, как твоим родителям становится хуже день ото дня! Сердце наполняется сочувствием к Ламберту. Хотя Удэна мне тоже жаль. Что же до Жулианы… теперь мне кажется, что ее великолепная память – проклятие. Она не только не может забыть то, что видела или пережила, но и отчетливо помнит каждую деталь.

Молчание затягивается, становясь неловким.

– Наверное, это было ужасно для всех вас.

– Да. И даже не знаю, что хуже – несчастье или необходимость притворяться, что у нас в семье все хорошо. – Она морщится. – Мы до сих пор притворяемся.

Теперь понятно, почему Удэн всегда думает только о себе, а граф так заботится о своем внешнем виде. Недавно Жулиана говорила, что после смерти матери Ламберт задушил ее своей заботой, к ее неудовольствию. Раньше я считала, что после приезда Симона у нее просто появился еще один родственник мужского пола, на которого можно положиться…

Но все оказалось намного сложнее.

– Когда ты впервые поняла, что страдаешь той же болезнью? – спрашиваю я.

На лице Жулианы – та же легкая улыбка, какую я часто видела у Симона, когда ему нравились мои выводы.

– Практически всю мою жизнь я замечала небольшие знаки, – говорит она. – Но убедилась в этом примерно лет в шестнадцать. Ко мне на улице стали подходить люди и говорить со мной. Особенно если я уставала. Частенько рассказывали мне то, что мне хотелось знать. Но, хотя я видела и слышала их, чувствовала их запах, а иногда даже прикасалась к ним, они не были реальными.

– Похоже на галлюцинации от сконии, – моргнув, отмечаю я.

– По иронии судьбы, она-то мне и помогает. – Жулиана осторожно делает шаг ко мне, словно я пугливое животное. – Но я стала все реже и реже показываться на людях и всегда боялась заговорить с кем-нибудь, если приходилось выйти из дома. Я никогда не могла сказать наверняка, с человеком говорю или с плодом моего воображения.

В ночь убийства Перреты она щелкнула пальцами, привлекая внимание Симона.

– Когда я впервые попыталась заговорить с тобой, ты ответила мне только после кивка Симона, – говорю я. – В тот момент мне показалось, что он дает тебе разрешение вести беседу от его имени, а он просто подтвердил, что я настоящая.

– Да.

Симон – из Мезануса. Поэтому он понимал природу болезни Жулианы и знал, как помочь справиться с ее галлюцинациями. Когда она начинала подбирать рифму к словам или вести себя странно, он старался успокоить ее, но этим не ограничился: с радостью водил ее с собой, общался с ней как с равной, ценил ее мнение.

– А Ламберт знает? – спрашиваю я.

Жулиана качает головой:

– После мамы мне не хотелось взваливать на него и это. Уверена, он подозревает, что мне досталась доля ее безумия, но мне удалось скрыть, насколько большая.

Что-то я сомневаюсь. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, что с ней происходит.

– Что ты имела в виду, сказав, что скония помогает?

Ее худые плечи устало поднимаются и опускаются.

– Симон смешивает ее с валерианой и другими успокаивающими травами. Такой чай часто позволяет успокоить разум и не дает ему создавать иллюзии, а мысли не перескакивают с одной на другую и не разбегаются в голове. – Она вздыхает. – Но, к сожалению, не всегда. Иногда мне становится очень плохо, прежде чем удается уснуть. Особенно в последнее время.

Теперь многое становится понятно.

– Так вот что попросил мне налить Симон.

– Да, прости. – Жулиана прикусывает губу. – Он не понимал, как сильно настоялся чай за ночь.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать все сказанное. Легко отмахнуться от душевнобольного как от кого-то не стоящего внимания. Но женщина передо мной – намного лучше, чем большинство людей, которых я встречала.

Мать Агнес говорила – таких, как Жулиана, в Мезанусе пускают жить в дома и заботятся о них как о членах семьи. Возможно, это единственное место, где к болезням разума относятся так же, как к болезням тела – с состраданием и заботой. Интересно, почему Симон не отвез ее туда?

– Чем я могу тебе помочь? – наконец спрашиваю я.

В глазах Жулианы блестят слезы, а уголки губ слегка подергиваются в улыбке.

– Ты не стала искать предлога сбежать отсюда поскорее. И этого более чем достаточно.

Глава 27

Правда, вскоре Жулиану приходится покинуть. Уже прошло не меньше четверти часа с тех пор, как звонили в колокола, а значит, полуденная молитва уже началась. Я еще хотела навестить сегодня мать Агнес, но уже не осталось времени даже на краткий визит. И едва ли осталась пара минут, чтобы снять праздничное платье и добраться до святилища достаточно быстро, чтобы магистр Томас не ворчал.

– Ты сопоставила то, что говорила мадам Эмелин? – спрашиваю я Жулиану. – Есть вероятность, что убийца нападал еще до Перреты?

– Я отметила шесть девушек, – отвечает она.

Как только мы преодолели неловкость, вызванную признанием, кузина Симона вновь воспряла духом и вернула рабочий настрой.

– Поскольку Симон просил нас ничего не записывать, думаю, будет лучше, если я назову только трех, чтобы ты поспрашивала о них. Чтобы ты случайно ничего не перепутала и не забыла.

Наверное, Жулиане кажется странным, что другие помнят не все. Интересно, злит ли ее, что люди все забывают? Или ей легче, когда люди забывают то, что хотела бы забыть она?

Она называет имена, даты и места, где нашли первых трех женщин, а затем заставляет меня повторить все дважды – и, убедившись, что я запомнила, подталкивает меня к двери.

– Здесь не очень-то приятно. – Мне не хочется бросать ее в этой отвратительной комнате-тюрьме. – Что, если у тебя… если тебе снова станет плохо?

– Мадам Дениз позаботится обо мне, – отвечает Жулиана. – Как и всю жизнь.

В этот момент вновь звонят колокола, возвещая об окончании молитвы и начале строительных работ в святилище. Значит, я уже опаздываю.

* * *

В ближайшие несколько дней я добиваюсь благосклонности Реми, тратя много времени на осмотр лесов для строительства сводчатого потолочного каркаса. И когда магистр Томас наконец разрешает ему приступить к укладке камней для ребер свода, ему не приходится ждать меня. Архитектору я угодила, проверив дренаж новых контрфорсов[4] еще до того, как он попросил об этом. Вдобавок хорошая погода поспособствовала ускорению строительства, и у обоих улучшилось настроение. А после казни торговца жители города тоже расслабились.

Когда выдается свободная минутка, я позволяю себе поразмышлять о Симоне. Луна понемногу прибывает, каждый день восходя и заходя позже. Так что к моменту его возвращения она будет дарить свет практически до полуночи.

А значит, я смогу первой узнать, когда убийца нанесет новый удар. Возможно, у меня даже получится остановить его.

В те недолгие часы, когда удается ускользнуть из святилища, я отправляюсь на места, где нашли трех женщин, про которых говорила Жулиана. Переулок, дренажный ров и подвал. Уверена, она специально выбрала различные места, чтобы я ничего не перепутала. Но, когда я начинаю расспрашивать людей, одни с участием рассказывают мне все, показывают, как именно лежали тела, когда их нашли, – а другие бормочут себе под нос, что ничего не помнят, и спешат прочь. Две женщины зарабатывали проституцией. Третья только вышла замуж. Ее муж после случившегося быстро сбежал из города. Думаю, эту можно вычеркнуть.

Когда я навещаю Жулиану через три дня, она соглашается с выводом. На ней по-прежнему халат, и выглядит она ненамного лучше, чем в прошлый раз. По словам Ламберта, который в этот раз провожал меня на второй этаж, ее мучили головные боли. Но, похоже, она придумала их, чтобы ее оставили в покое.

С каким же облегчением я рассказала ей все, что узнала! Она-то уж ничего не забудет.

– Симон вернется послезавтра, верно? – спрашиваю я, притворяясь, что не считаю дни.

– Он планировал именно так, – говорит она. – Как думаешь, успеешь к этому времени разузнать об оставшихся трех женщинах?

– Да, если дождь не прекратится, – отвечаю я.

Сегодня моросит с самого утра, поэтому у меня и появилось время навестить Жулиану. Но, как бы мне ни хотелось получить побольше свободного времени, облака вечером закроют луну, и я не смогу ничего почувствовать. А мне хотелось поэкспериментировать со своими способностями и проверить, насколько хорошо удастся отследить человека на разном расстоянии.

За два дня мне удается разузнать только о двух жертвах, но я все равно рассказываю о них Жулиане, заглянув к ней после полудня в надежде увидеть Симона.

Но он еще не вернулся.

Разочарование тяжким грузом давит на плечи вместе с сожалением о том, что я не подождала еще несколько часов, пока шагаю домой. Остается утешаться тем, что после двух дней непрекращающегося дождя небо начало проясняться.

Выглянув в окно своей комнаты, я смотрю на полумесяц, который уже поднялся над домами к моменту захода солнца. А когда оно окончательно скрывается за горизонтом, кажется, что и луна становится сильнее.

От внезапно раздавшегося стука в дверь я подпрыгиваю, через миг понимаю, что звук доносится с первого этажа, – и улыбаюсь.

Да, слух определенно стал куда лучше.

Зная, что магистр ужинает с градоначальником, а госпожа Лафонтен отправилась спать час назад из-за простуды, я поспешно спускаюсь на первый этаж, чтобы открыть двери, надеясь, что это Симон.

И именно он стоит на пороге.

Я все еще не сменила рабочую одежду – простую юбку и верхнюю тунику, которая помогает чуть дольше оставаться чистой, – но, знай я о его приходе, уделила бы больше внимания своей внешности.

Выражение на его лице стоит каждой секунды, потраченной на то, чтобы привести волосы в порядок перед крошечным зеркалом.

– Кэт… – быстро моргнув, шепчет он.

– Симон, – с застенчивой улыбкой, откликаюсь я. – Рада, что ты вернулся. Жулиана уже знает?

Я отступаю в сторону, чтобы пропустить его, и он проходит в мастерскую.

– Ах да. Я уже поговорил с ней. И хотел поблагодарить тебя за работу, которую ты проделала без меня.

Конечно же, он первым делом отправился домой. Но все же интересно – сюда он пришел только для того, чтобы поблагодарить меня, или есть и другая причина?

– Не за что, – закрыв дверь, говорю я и прислоняюсь к ней. – Да и не стоило тащиться сюда пешком, чтобы сказать мне это.

– Не составило труда, – отвечает он, а затем перекидывает полу своего плаща за плечо и дергает за застежку у шеи, чтобы не встречаться со мной взглядом. – Я проходил мимо.

Я старательно скрываю охватившее меня разочарование.

– Ох, ну… не за что, – снова как дурочка повторяю я. А затем, стараясь исправиться, добавляю: – Ты выделил кого-то из убитых женщин?

– Вообще-то да. – Как только разговор заходит о делах, он вновь смотрит на меня. – На мой взгляд, ближе всего к нашим случаям та, которую нашли в канале три года назад. Поэтому я и направился к мадам Эмелин, чтобы расспросить ее поподробнее.

Я хмурюсь, желая, чтобы моя память работала хоть вполовину так же, как Жулианина.

– Это какая из них? – нерешительно спрашиваю я. – Мне казалось, что в канаве нашли ту, новобрачную. Но, наверное, я что-то перепутала.

– Нет, все верно, – подтверждает он.

В отличие от Перреты и Изабель, эту жертву задушили, а по лицу несколько раз ударили чем-то тяжелым, но глаз не тронули.

– Такие… наклонности усугубляются со временем, – говорит он. – Но у меня есть теория.

Симон соединяет ладони вместе, словно в молитве.

– Возможно, он убил эту женщину в порыве ярости, задушив ее, а затем разбив лицо тем, что нашел под рукой, – например, глиняным кувшином или камнем… или вообще ударил об стену. Первые убийства обычно спонтанны и сумбурны, но невероятно возбуждают. Поэтому убийце захотелось испытать это чувство снова и подготовиться заранее. А поскольку мы так и не нашли рядом с Перретой и Изабель то, чем он разбивал им лица, он взял оружие с собой.

– И что это за оружие? – раздается голос.

Мы оборачиваемся и видим Реми, стоящего с перекинутым через руку плащом у подножия лестницы, рядом с вновь прибитым списком погибших и голыми колышками над ним. Он неторопливо подходит ближе и добавляет:

– Молоток?

«О затянутое тучами небо! Не надо, Реми, – безмолвно молю я за спиной Симона. – Прошу, не надо».

– Возможно, – соглашается Симон. – Я мало что знаю о молотках.

– Зато я знаю. И видел, что случилось с Перретой, – говорит Реми. – Скорее всего, у убийцы был не обычный молоток, а более крупный и тяжелый, для сложных работ. – Он замирает в метре от нас, пристально глядя на меня зелеными глазами. – Скорее всего, это особый инструмент. И, скорее всего, убийца работает на строительстве святилища.

– Как и половина города, – напоминаю я. – Да и твоего мнения не спрашивали.

Реми фыркает:

– А как же твои заявления о том, что расследование нужно закончить? Что ж, по крайней мере, я не единственный, кто не узнал от тебя всей правды. – Он насмешливо кланяется мне и направляется к двери. – Прошу меня простить.

– Куда ты собрался? – требовательно спрашиваю я, отказываясь убираться с его пути. – На дворе ночь.

Он замирает, положив руку на ручку, и прищуривает глаза:

– Ты не ставишь меня в известность о том, как проводишь свободное время, а я ставлю тебя, котенок. Помнишь?

– Просто хочу знать, что ответить магистру, когда он спросит, – огрызаюсь я.

Реми небрежно пожимает плечами:

– Я планировал заглянуть к мадам Эмелин, но, похоже, сегодня там будет людно. – Последние слова он с ухмылкой адресует Симону, а затем оттесняет меня в сторону и, не оглядываясь, уходит.

Я захлопываю за ним дверь, борясь с подступающей тошнотой.

– Он сплетничает больше, чем любая старуха, – говорю я Симону. – И ты ему не нравишься.

– Тогда не так уж плохо, что Ремон знает о моем возвращении, – невозмутимо отвечает он. – Если расскажет в таверне, это может дойти до нужных ушей.

Да, но вдруг Реми перепьет и начнет рассуждать об особых молотках?

– Прости, что я заставляю тебя лгать архитектору о расследовании, – говорит Симон.

Почувствовав облегчение от его предположения о том, кому я еще говорю не всю правду, я расслабляю плечи.

– Он поймет.

Я прикусываю губу. Может, стоит рассказать Симону о молотке? Я могла бы притвориться, что только сейчас уловила связь…

Как бы ехидно и высокомерно ни вел себя Реми, но, возможно, именно к этому он меня и подталкивал.

– Симон… – начинаю я, – я тут подумала.

– Мне пора идти, – перебивает он. – Уже поздно, а я еще должен добраться до… места, где смогу получить ответы на свои вопросы.

Глупо, конечно, но мне не хочется представлять его входящим в дом мадам Эмелин. Хотя он идет туда только за ответами.

– Я не собираюсь ложиться прямо сейчас, – говорю я. – Так что можешь заглянуть по дороге домой. Обсудим то, что ты узнаешь.

Возможно, к этому времени я придумаю, как рассказать про молоток.

Симон качает головой:

– Не жди меня. Скорее всего, это займет не один час, если я вообще вернусь.

– Думаешь, убийца нанесет удар сегодня вечером? – спрашиваю я, пытаясь убедить себя, что Симон только поэтому не станет возвращаться до утра.

– Думаю, он захочет показать мне, насколько я бессилен остановить его, – отвечает Симон. – Но не волнуйся. Я не стану ждать, пока он начнет действовать.

Он припоминает наш разговор перед отъездом. Интересно, а думал ли он в эти дни о том, что чуть не произошло позже, так же часто, как и я?

– Можно мне с тобой? – выпаливаю я.

На лице Симона появляется напряженная улыбка.

– Я ценю твое предложение, но ночные прогулки по Дороге удовольствий вредны даже для моей репутации, что уж говорить о твоей. – Он пытается добавить в свой отказ нотки беззаботности.

– Мне плевать.

– Тебе, может, и плевать, а мне нет, к тому же… – Симон подходит ближе. – Это может оказаться опасно. – Его взгляд скользит по моему лицу, а фальшивая улыбка медленно сменяется настоящей. Подняв руку, он проводит пальцем по моему подбородку. – Узнаю этот упрямый взгляд. Но ты должна пообещать мне, что не станешь делать глупостей.

– Я-то? – пытаюсь пошутить я. – Откажусь от глупостей?

– Прошу, останься дома, – тихо говорит он. – Хотя бы потому, что рядом с тобой я теряю голову, а мне потребуются все мои умственные способности сегодня вечером.

Как он может говорить подобное и ожидать, что головы не потеряю я?

– Я не стану делать глупостей.

– Хорошо. Никогда не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится.

Симон делает глубокий вдох, и на одну восхитительную минуту у меня возникает мысль, что он сейчас меня поцелует. Но вместо этого он медленно выдыхает и отступает на шаг.

– Мне нужно идти.

Я не двигаюсь с места, когда он выходит. А затем считаю до двадцати, прежде чем запираю дверь и поднимаюсь в свою комнату.

Да, я дала обещание, но, думаю, слово «глупости» мы понимаем по-разному. Ведь у меня есть некоторые способности, которые очень полезны ночью.

Глава 28

Опасаясь случайной встречи с Реми или Симоном, я выхожу позже, чем планировала. А чтобы дольше использовать свои способности, поднимаюсь по винтовой лестнице башни трансепта, по которой мы ходили с Симоном, до уровня крыши. Но, прежде чем выйти на открытое пространство, я кладу левую руку на каменную раму и на несколько мгновений замираю в тени трехэтажных арочных проемов.

Стоит мне вступить в лунный свет, как звуки, запахи и ощущение известняка под кончиками пальцев усиливаются, но не настолько, насколько бы хотелось. Сегодняшняя луна в два раза меньше, чем та, что освещала небо, когда я впервые воспользовалась своими способностями. Да, так все же лучше, чем вообще без них, но разочарование все же оседает в моем животе, словно комок глины. Что ж, придется работать с тем, что есть.

Даже с закрытыми глазами я слишком отвлекаюсь на осязание, поэтому опускаю руку. Но стоит это сделать, как порыв ветра ударяет в спину, заставляя меня качнуться в сторону открытого проема. А из-за внезапно нахлынувшего головокружения приходится упереться предплечьем в известняк.

Лишь после этого я снова закрываю глаза и концентрируюсь на собственных ощущениях.

Ночь только началась, на улицах слышен мужской и женский смех, разговоры о том, за чей счет сегодня выпивка и за чей она была вчера. Гости прощаются с хозяевами и расходятся по домам. Где-то среди них и магистр Томас, но я не могу различить его среди других. От Дороги удовольствий доносится стук, а затем щелчки открываемого и закрываемого замка. Но постепенно все больше людей ложится спать, и звуки стихают.

Спустя час мне все еще не удается услышать ничего подозрительного. Переступив с ноги на ногу, чтобы слегка расслабить мышцы, я опираюсь плечом на каменную раму. Все предыдущие убийства произошли после полуночи, но к тому времени луна уже зайдет. Сегодняшние поиски ни к чему не приведут.

Вздохнув, я открываю глаза. Нижний край луны уже опустился за горизонт, забирая с собой мой единственный шанс ощутить что-то сегодня вечером.

Чего тебе надо?

Внезапно меня тянет вперед, словно кто-то обмотал невидимую веревку вокруг моей талии и дернул за нее. Я остаюсь на месте, но мир вокруг меняется. Каменная арка надо мной меняет форму, а выступающая из стены горгулья удлиняется вдвое. Я отступаю назад, когда передо мой возникает высокая неподвижная мужская фигура. Одна из рук вытянута вперед, прямо над заходящей луной. Под моими ногами оказывается трава, а за спиной чувствуется тепло.

Я оказалась в другом месте. Стала кем-то другим.

Я не буду сопротивляться. Прошу. Я сделаю все, что хотите.

Рука толкает меня на землю. Я падаю на четвереньки, но мужчина давит мне на спину с невероятной силой, пока последний воздух не выходит из моих легких.

Руки гладят мои волосы, заплетенные в косу, а затем тянут за нее, запрокидывая мою голову назад, но давая возможность вдохнуть. Никогда в жизни не испытывала такого страха.

Это он убил Изабель и Перрету. И собирается убить меня.

Мужчина делает замах и отрезает мне волосы, а затем я чувствую, как ослабевает давление на спину. Я ползу вперед, пытаюсь убраться подальше, пока между лопаток не обрушивается тяжелый удар. На мгновение меня затапливает боль, а затем внутри что-то обрывается, вынуждая снова упасть на траву. Меня никто не удерживает, но теперь мои конечности не двигаются.

Я не могу пошевелиться. Чья-то рука хватает меня за остатки волос и снова поднимает голову.

Чего ты хочешь?

Мои губы шевелятся, но у меня не хватает сил даже прошептать эти слова.

Его горячее дыхание касается моего уха.

– Я хочу, чтобы ты умерла.

Что-то холодное и острое прижимается к моему обнаженному горлу. А затем грудь заливает теплая жидкость. Я пытаюсь дышать, но легкие наполняет не воздух, а кровь. Я захлебываюсь ею. Каждая попытка вздохнуть – безуспешнее, чем предыдущая. Холод расползается от макушки и стекает по лицу, словно вода. Перед глазами темнеет.

Даже не представляла, что это можешь быть ты.

Зрение заполняет темнота, пока не остается лишь яркая луна, скрывающаяся за холмами вдали. Ее последний луч скрывается за горизонтом, и я вслед за ним соскальзываю в ад…

…Отшатываюсь назад и, споткнувшись, падаю на спину. Резкая боль пронзает позвоночник, а голова запрокидывается, ударяясь о землю с глухим звуком, который эхом отдается в черепе. Несколько секунд я вглядываюсь в темноту.

Что сейчас произошло? Где я?

Кто я?

Надо мной раздаются шелест и воркование – голубь перелезает с одного насеста на другой. А затем его еле видимый силуэт скрывается во мраке. Я сжимаю пальцы, они скользят по поверхности, похожей на камень. Приподнявшись, я понимаю, что сижу на запятнанном птичьим пометом полу в южной башне святилища. Луна зашла, и сквозь высокие арочные проемы проникает лишь свет звезд. Вскочив на ноги, я благодарю Солнце, что завалилась назад, а не вперед.

Хотя это с трудом укладывается в голове, я знаю, что еще несколько минут назад была кем-то другим… той, кого убили. Видела то, что она видела. Слышала то, что она слышала. Ощущала то, что она ощущала… пока чувства не заглохли насовсем. Но где она была, эта женщина?

Она лежала на траве и ясно видела луну. А это сужает поиски до нескольких открытых мест на склоне холма с западной стороны.

Я осматриваю крыши Коллиса, проклиная луну за то, что она скрылась за горизонтом, когда больше всего мне нужна. Темные очертания горгульи слегка закрывают мне обзор, но напоминают, как выглядела статуя, на которую смотрела та женщина. Рядом с ней, вернее, практически под ней. И мужчина, держащий свиток в вытянутой руке, – там же.

Я знаю, где это.

Развернувшись, я бросаюсь вниз по лестнице, выскакиваю на желоб и перепрыгиваю на строительные леса. Я скорее соскальзываю по шестам, чем карабкаюсь вниз, а тело так трясется, что мне дважды приходится хвататься изо всех сил, чтобы не упасть. Зато я добираюсь до земли меньше чем за минуту. И тут же бегу через площадь к Пути Молитвы.

Вдалеке виднеется шпиль древнего Храма Солнца, пока я несусь по извилистой улице, после второго поворота проношусь мимо переулка, где убили Перрету, а свернув еще пару раз, вижу впереди дверь, освещенную лампой: ее как раз открыли, чтобы впустить кого-то. На счету каждая секунда, поэтому я подбегаю и врезаюсь в дерево, не давая закрыть дверь.

– Симон! – выдыхаю я. – Мне нужен Симон из Мезануса!

Передо мной не мадам Эмелин, а незнакомая женщина.

– Его здесь нет.

Она уводит клиента поглубже в дом, а сама встает на моем пути. Приторно-сладкие духи окутывают меня, когда она склоняется ближе и шипит:

– Уходи, пока я не позвала охрану.

Она либо не может, либо не хочет мне помочь. А значит, эти полминуты потрачены впустую. Я разворачиваюсь и вновь бегу по улице.

– Убийство! – кричу я, проносясь мимо домов так быстро, что они размазываются в одну полосу. – Убийство! Сюда! Скорее! Помогите!

Улица заканчивается у храма, но мне приходится обежать еще и его, прежде чем я добираюсь до широкой поляны. В самом ее центре стоит статуя, едва освещенная. А под ней кто-то неуклюже поднимается над темной фигурой, распростертой на земле, а затем – встает лицом ко мне.

Скорее всего, я сейчас умру второй раз за ночь. Даже умей я дать отпор такому здоровяку, тело застыло бы от воспоминаний о том, что он уже сделал с женщиной… со мной.

Я втягиваю воздух, чтобы закричать, – единственная защита в этой ситуации. Но тут за моей спиной начинает звонить колокол – не поднимая тревогу, а призывая верующих на полуночную молитву. Я рефлекторно оборачиваюсь назад, а когда вновь перевожу взгляд на мужчину, его уже нет.

Куда он делся?

Стена храма – всего в нескольких метрах от меня, и я бегу к ней, чтобы прижаться спиной к камням и защититься от нападения сзади. Колокольный звон эхом отражается от зданий, заглушая все остальные звуки, поэтому я дико озираюсь по сторонам. Через несколько минут звуки стихают, возвращая мне уверенность в том, что можно снова взглянуть на место убийства. Там осталась лишь темная фигура, неподвижно лежащая на траве. Не раздумывая, я отталкиваюсь от стены и бегу.

Но, едва ноги ступают на траву, меня хватают сзади.

Глава 29

Я падаю на землю, ударяясь даже головой, и из груди невольно вырывается стон. На несколько мгновений все мысли разлетаются, оставляя после себя звенящую пустоту.

– Проклятая ночь! Хочешь, чтобы тебя убили? – кричит Симон мне в ухо.

Его тяжелое дыхание касается моей шеи. Это так напоминает то, что я ощущала в своем видении, что я с визгом отталкиваю его. Откатившись в сторону, Симон садится, откидывает плащ и пытается восстановить дыхание.

– Он был здесь! Я видела его! – кричу я.

Перед глазами все двоится, пока я пытаюсь сесть ровно. Два Симона бросаются ко мне, но только один обхватывает меня руками и прижимает к груди. Его сердцебиение заполняет мои уши, пока он гладит меня по волосам, прижавшись щекой к моей макушке.

– С тобой ничего не случилось, – шепчет он снова и снова, и кажется, что он уверяет в этом не меня, а себя. – С тобой ничего не случилось.

Когда перед глазами все медленно сливается в одну картинку, я замечаю мужчину, сидящего на корточках на краю поляны и наблюдающего за нами. Странно, но я могу даже различить очертания его глаз – темные провалы, в которых блестит серебро.

– Там кто-то есть, – оттолкнув Симона, заявляю я.

– Где? – Он отпускает меня и оглядывается по сторонам.

Едва собравшись указать на мужчину, я осознаю, что он исчез, будто и не было. Кто знает – может, и действительно не было, показалось… На улице, ведущей на север, виднеется дрожащий свет фонаря.

– Городская стража, – говорит Симон и вскакивает на ноги, чтобы помахать стражникам, призывая поскорее подойти к нам.

Пока мужчина добирается до нас, Симон протягивает мне руку. Нахлынувшее головокружение вынуждает на секунду приникнуть к нему. И его губы прижимаются к моему лбу, но я не уверена, что это не случайно.

– Что, во имя Солнца, ты здесь делаешь, Катрин? Ты обещала остаться дома.

Я ничего такого не обещала.

– А где пропадал ты? – требовательно спрашиваю я. – Ты сказал, что отправишься к мадам Эмелин.

– Там я и был, – огрызается он. – Мы услышали твой голос у входной двери. Как, по-твоему, мне удалось добраться сюда так быстро?

Задыхаясь от бега, стражник останавливается рядом с нами и поднимает фонарь. Симон щурится от яркого света, но мужчина все равно узнает его.

– Венатре! Что случилось?

– Еще одно убийство, – объясняет Симон. – Поднимайте тревогу и будите градоначальника. Только отдайте мне свой фонарь.

Мужчина выполняет просьбу и уходит. А затем, сняв рожок с пояса, дует в него. Потерев глаза свободной рукой, Симон поворачивается ко мне.

– Давай взглянем на тело, пока сюда не набежали зеваки.

– Это слишком. Я не смогу, – упираясь, бормочу я.

Но Симон хватает меня за руку и тащит к фигуре, распростертой на земле.

– Нет, ты посмотришь. Ведь именно за этим ты примчалась сюда, не правда ли?

Я не могу рассказать ему, что мне хватит и одного взгляда, чтобы вновь пережить произошедшее, и что я могу подтвердить его предположения о том, как она умерла. К тому же мне понятен его гнев.

Без единого угрызения совести Симон сжимает мою руку сильнее и тащит вперед, не обращая внимания на слезы.

– Что ты видишь? – спрашивает он, занося фонарь над телом.

Я вытираю щеки дрожащими руками.

– Она лежит на спине, но ее перевернули после того, как перерезали горло. Лицо разбито… – Я изо всех сил стараюсь сдержать горечь, подступающую к горлу. – Чем-то тяжелым.

Симон кивает.

– Рядом нет ничего, чем можно было бы нанести такие раны, так что убийца, скорее всего, снова забрал орудие с собой. – Он бросает взгляд на людей, выходящих из домов, чтобы посмотреть, из-за чего суматоха. У нас не так много времени до того, как соберутся зеваки. – Что еще?

– Ей вырезали глаза, как Изабель. А… а ее плечи выглядят странно, словно ее ударили по спине. Возможно, она пыталась сбежать.

Услышав это, Симон наклоняется над телом, пытаясь разглядеть, почему я сделала такие выводы.

– Не понимаю, с чего ты это взяла, – говорит он. – Но, возможно, я соглашусь с тобой, когда осмотрю ее позже. – Он замолкает на мгновение. – Что еще, Катрин?

Он просто вынуждает меня сказать это.

– Ее юбки задраны до талии, – выдыхаю я. – На виду… все.

К моему облегчению, Симон отдергивает подол, натягивая его до колен.

– Это доказывает надругательство, – говорит он.

– После смерти?

Мне казалось, нет ничего ужаснее того, что произошло перед этой смертью.

Колени подгибаются, и я едва успеваю отвернуться, прежде чем меня рвет. Невольно я оказываюсь в том же положении, что и убитая, перед тем как ее прижали к земле. Поэтому, когда Симон опускается на корточки рядом со мной и кладет руку мне на спину, меня захлестывает паника. Я отшатываюсь в сторону и опускаю одну из ладоней в пропитавшуюся кровью траву.

«Даже не представляла, что это можешь быть ты», – проносится знакомая мысль в голове.

Я задыхаюсь. Хватаюсь за горло, чтобы убедиться, что оно не перерезано. Размазываю кровь по коже.

Даже не представляла… Даже не представляла…

Симон придвигается ко мне, а в его кристально-голубых глазах плещется беспокойство.

– Кэт?

…Что это можешь быть ты.

Я отползаю назад, подальше от кровавого пятна, пока не упираюсь в основание статуи. Затем поворачиваюсь, обхватываю квадратный постамент как единственную опору и прижимаюсь щекой к прохладному мрамору.

Симон медленно подходит ко мне и кладет руку на плечо.

– Он сделал это не в первый раз, верно? – спрашиваю я. – Он поступил так же с Перретой и Изабель. Просто ты не сказал нам об этом.

Симон кивает:

– Прости, Катрин. Мне не хотелось облекать это в слова. – Он наклоняется и осторожно обхватывает мое плечо. – Соберись. Тебе нужно встать. Мы еще не закончили.

Я позволяю ему поднять меня на ноги. Несколько человек с фонарями и свечами уже собрались вокруг. Среди них есть и стражники. Кто-то просто пялится на тело, кто-то пытается отогнать подальше людей, которые замерли, словно стадо овец, высматривающее новое пастбище. Симон обходит тело, держа фонарь почти у самой земли, будто выискивает что-то.

– Их здесь нет, – сделав полный круг, бормочет он. А затем садится на колени, опускается практически до самой земли и наклоняет разбитую голову несчастной вбок. – Но волосы отрезаны, – еле слышно говорит он, чтобы лишь я могла его услышать.

– Ты искал волосы Изабель, – наконец-то поняв, говорю я.

Симон снова встает и подходит ближе.

– Да, – понизив голос, подтверждает он. – Думаю, оставить волосы предыдущей жертвы у тела новой – его навязчивая идея. Как ты сказала, «отбросить старое». – Он хмурит брови, а из-за теней, отбрасываемых фонарем, это выражение смотрится еще суровее. – Если это так, то в произошедшем нет ничего хорошего.

Разумеется, в произошедшем нет ничего хорошего, но, думаю, он говорит о чем-то другом.

– Почему?

Симон указывает на тело:

– Ты спугнула убийцу до того, как он закончил начатое.

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

– Думаешь, он снова кого-то убьет?

Симон кивает:

– Возможно, даже сегодня вечером.

Я приваливаюсь к мраморному пьедесталу. Это моя вина. Лежащей здесь женщине я бы ничем не смогла помочь, но если бы привела стражу, а не бежала по улице, истошно крича, то, возможно, нам бы удалось схватить убийцу. Вместо этого я подтолкнула чудовище к поиску новой жертвы его болезненных потребностей.

– Нужно выяснить, кто она, – глухо говорю я. – Скорее всего, мадам Эмелин ее знает.

– Согласен.

Симон зовет одного из стражников и просит привести мадам. А затем опускает фонарь и прислоняется к основанию статуи рядом со мной.

– Зачем ты сегодня вышла из дома, Кэт? – тихо спрашивает он. – Ты же прекрасно знала, насколько это опасно.

Как я могу ему объяснить? Он ни за что не поверит. Порой я и сама не верю – и уж точно не понимаю.

– Я не собиралась нарываться на неприятности, – шепчу я. – И вообще была в святилище.

– Осматривала леса?

– Нет. – Я откидываю голову на пьедестал и закрываю глаза, чтобы сдержать подступающие слезы. – Просто любовалась луной.

К моему облегчению, Симон больше не задает вопросов. Минуты ожидания тянутся медленно, а толпа, собирающаяся вокруг храма, только растет. Через некоторое время Симон скользит рукой по мрамору, чтобы отыскать мою ладонь – и, не встретив сопротивления, он переплетает наши пальцы. Это похоже на извинения, но я не могу понять за что. Возможно, за то, что он заставил меня смотреть на плод деяний этого человека… чудовища. Или за то, что скрыл от меня часть сотворенного им. Или за то, что накричал на меня, когда нашел.

Наконец возвращается стражник, которого послали за Эмелин. Симон отпускает мою руку и выпрямляется. Я тоже отталкиваюсь от пьедестала, чтобы встретить их. Но рядом со стражником оказывается не мадам. Это Реми.

Симон хмурится.

– Где мадам Эмелин? – спрашиваю я.

Скрытые тенями глаза Реми устремляются ко мне:

– Она мертва.

Глава 30

Перрета. Изабель. Николь. Эмелин.

Конечно, Симон не осознает этого, но, прикрепляя к стене лист с именами погибших, он чувствует за них ту же ответственность, что и архитектор за свой список. И ту же решимость не добавлять в него новых имен. Эскизы снова висят на стене, как и карты. А вместе с ними – рисунки, сделанные после вчерашних убийств.

Расследование официально возобновлено, а Симон восстановлен в должности венатре. Поначалу граф пытался обвинить его в том, что он сам настаивал на виновности торговца. Вот только Симон перед своим отъездом передал Верховному альтуму запечатанное письмо, где подробно изложил свои доводы против прекращения расследования. А если добавить к этому и подписанные рекомендации альтума из Мезануса, то неудивительно, что верховный священнослужитель Коллиса встал на сторону Симона. И градоначальнику пришлось уступить.

Предположения Симона о Беатрис, убитой новобрачной, – единственное, что он успел обсудить с мадам Эмелин. Оставив меня в доме архитектора, за первые пару часов Симон посетил несколько таверн, чтобы как можно больше людей узнало о его возвращении, так что к мадам он попал незадолго до моего прихода. Когда я спросила, почему женщина у двери мне соврала, он пожал плечами и ответил, что, скорее всего, меня приняли за жену, искавшую мужа.

Меня совершенно не удивило, что Удэн смог вспомнить кое-какие подробности о Беатрис – например, что цвет ее волос походил на те, что Симон нашел у Перреты. Все считали, что ее убил муж, – тот исчез из города. А Удэн не желает вновь попадать под подозрение, поэтому ведет себя осмотрительней, когда его расспрашивают.

Жулиана послушно записывает по памяти ночные расспросы, пока Удэн расхаживает из стороны в сторону перед стеной. Думаю, Симон терпит его присутствие лишь потому, что именно он опознал убитую прошлой ночью Николь. А то, что младший сын графа близко знал каждую жертву, натолкнуло его на мысль, что это не просто так.

– Смерть Эмелин не похожа на другие, – говорит Удэн.

Видимо, проведя последние несколько часов с нами, он возомнил себя знатоком. Кузен Симона указывает на рисунок, на котором изображено тело Эмелин, найденное на кухне ее дома… на той самой кухне, где еще несколько дней назад мы с Жулианой пили с ней чай.

– Ей перерезали горло и разбили лицо, но затем вырезали язык, а не глаза.

А еще ее не насиловали, как остальных, но об этом знаем только мы с Симоном.

– Ты уверен, что ее убил тот же человек? – спрашивает Удэн.

Пропитанный кровью локон волос, который Симон достал изо рта Эмелин, лежит сейчас на льняной салфетке перед ним. Его усталый взгляд устремлен вдаль, пока пальцы обводят край ткани.

– Уверен, – тихо говорит он. – Убийство Эмелин – это послание мне. Преступник пытается сказать, что заставил замолчать единственного человека, который давал нам ответы.

Ламберт качает головой:

– По-моему, ты считаешь этого безумца слишком умным.

– Наоборот, – отвечает Симон. – Я недооценил его, поэтому он на два шага впереди.

– Возможно, он впереди потому, что ты сидишь тут и ничего не делаешь, – говорит Удэн.

Симон сужает глаза, смотрит на кузена:

– Не помню, чтобы я просил тебя о помощи.

– Тебе она явно нужна, – огрызается Удэн. – Половину того, что ты знаешь, рассказал я. Иначе ты даже не услышал бы имени Николь.

Вместо того чтобы ответить на это нелепое заявление, Симон достает из портфеля стопку исписанных пергаментов и начинает их перебирать.

– Знаешь, зачем я ездил в Мезанус, кузен? – спокойно спрашивает он.

Удэн складывает руки на груди:

– Думаешь, я вообще заметил, что ты уезжал?

Симон вытаскивает листок из стопки и внимательно изучает написанное.

– Я советовался с человеком, который руководил множеством расследований, подобных нашему. – Он замолкает на мгновение, но Удэн не вмешивается. – Поэтому я обсудил с ним некоторые детали убийств Перреты и Изабель и выслушал его мнение. Он согласился с большинством моих теорий.

– Это должно меня впечатлить?

– А еще он отметил несколько моментов, на которые мне следует обратить внимание, – продолжает Симон, словно пропустил последнее мимо ушей. – Например, что мне следует внимательнее присмотреться к тем, кто участвует в расследовании или внимательно за ним следит. – Он переводит взгляд на своего двоюродного брата. – Так что мне очень интересно, где ты провел этот вечер.

Румяные щеки Удэна бледнеют.

– Ты же видел меня в таверне.

Симон даже не моргает.

– Я видел тебя за час до убийства. Кто-то может подтвердить, что ты оставался там, когда я ушел?

– Реми Лафонтен подтвердит, – выплевывает Удэн.

– Обязательно спрошу у него, – спокойно говорит Симон. – А пока твоя помощь больше не требуется.

Удэн несколько секунд смотрит на него, переводит взгляд на Ламберта, выходит из комнаты и хлопает дверью. Когда звук тяжелых шагов затихает, повисшую тишину нарушает лишь скрип пера Жулианы и жужжание мух, кружащих над окровавленным локоном. Симон разгоняет их рукой.

– Думаю, нам стоит промыть эти волосы, пока кровь полностью не засохла.

Конечно, задача довольно отвратительна, но я переживу: Симон все еще злится на меня, поэтому стоит предложить ему помощь. Он жестом указывает мне на дверь. Я заворачиваю волосы в льняную ткань, несу на кухню и прошу у мадам Дениз миску с теплой водой.

Коса толщиной с мой мизинец, длиной – с предплечье. Я аккуратно поднимаю ее с ткани, к которой она присохла.

Не ожидала увидеть вас так скоро.

Услышав хриплый голос, я вздрагиваю и озираюсь по сторонам. Мадам Дениз продолжает помешивать что-то в кастрюле на огне, словно ничего не слышала. Я опускаю волосы в миску. Вода переливается через край, капая на стол. Вытерев разлитое краем салфетки, я погружаю остальную часть косы под воду пальцем.

…Не ожидала… вас… скоро… увидеть вас… не ожидала…

На этот раз слова постепенно стихают и растворяются в тишине, как кровь в воде.

Словно кровь и говорит со мной.

А может, и не со мной. Такое чувство, что я подслушиваю, как кто-то говорит с другим человеком или… с самим собой.

Дрожащими руками я обхватываю косу под водой и сжимаю в кулаке, выдавливая алые нити, каждая из которых наполнена нежным шепотом с хриплыми нотками, которые можно услышать у людей, пристрастившихся к сконии. Шепотом мадам Эмелин.

Я поспешно смываю как можно больше крови. А когда становится возможно различить хотя бы оттенок волос – вытаскиваю их, отжимаю розовую воду и вытираю насухо чистыми участками льняной салфетки. Пока я несу косу наверх, слова просачиваются сквозь ткань вместе с водой, заставляя ускорять шаг, чтобы поскорее от них избавиться.

Симон едва бросает взгляд на волосы и говорит только:

– Светлые.

Жулиана, судя по всему, закончившая переписывать наши разговоры, смотрит, как я вытираю руки о юбку.

– Что теперь?

Он встает и берет перо, которое только что положила кузина.

– Для начала впишем первую жертву.

Симон подходит к списку имен, прикрепленному к стене, и дописывает в самом верху: «Беатрис».

– Ты уверен? – спрашиваю я.

Симон поворачивается.

– Уверен. Меня сейчас волнует другой вопрос: есть ли другие жертвы между ней и Перретой. – Он опускает перо на стол. – К сожалению, у нас нет возможности это расследовать. Он начал убивать с пугающей скоростью.

Будто скорость – самое пугающее в происходящем.

– Но самое ужасное в том, – продолжает Симон, повернувшись спиной к стене, – что ему сошло с рук первое и только Солнце знает, сколько еще убийств. Поэтому он чувствует себя всесильным и непревзойденным. Сейчас он наслаждается этим расследованием. Для него это игра, и его радует, что наконец-то появился противник, с которым можно посостязаться.

– В этом он ошибается, – говорит Жулиана и указывает сначала на себя, а затем на меня и Ламберта. – У него четыре противника.

Симон смотрит на меня:

– Думаю, прошлой ночью он узнал о Кэт.

Я отворачиваюсь к стене, чтобы скрыть румянец.

Жулиана и Ламберт знают, что прошлой ночью мы нашли Николь, но не знают, что Симон обнимал меня, осознав, что мне ничего не угрожает, или что он держал меня за руку, пока мы ждали Эмелин.

Симон оглядывается через плечо на Жулиану:

– И, без сомнений, он знает о тебе. А значит, вы обе в опасности. Пообещай мне никуда не ходить без Ламберта или меня. – Он переводит взгляд на меня. – И ты тоже. Особенно ночью.

Я скрещиваю руки на груди, вспоминаю недавний поступок Удэна…

– Мне нужно работать.

Сомневаюсь, что кто-то сможет подкрасться ко мне, пока светит луна.

– Работай днем, даже если из-за этого ты не сможешь больше помогать мне.

Я поворачиваюсь к нему лицом:

– Ты ведь понимаешь, что я не проститутка? А все его жертвы…

– Конечно. – Симон краснеет. – Но он вскоре переключится на других женщин.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Потому что я на его месте поступил бы именно так.

Глава 31

Архитектору выделили отдельные места, но он предпочитает сидеть во время богослужения в День Солнца среди простых людей, каждую неделю выбирая новую скамью и новый ряд. Все уголки святилища должны поражать красотой и одухотворять, так что это прекрасная возможность оценить свою работу. А мне нравится наблюдать за людьми. Их благоговейный трепет перед убранством святилища заразителен.

Сегодня мне прекрасно видно Монкюиров на галерее второго уровня. Симон – рядом с Жулианой. Это глупо, но во мне просыпается зависть от того, что она может, не скрываясь, стоять так близко к нему. Если бы кто-нибудь узнал, что я разгуливала по этой самой галерее с Симоном в темноте – еще и держась за руки, – ему бы пришлось публично заявить о своих намерениях.

Вот только бы знать, каковы его намерения. В то утро, когда Симон уезжал в Мезанус, он явно показал, что его чувства выходят за рамки дружбы или сотрудничества в расследовании. А еще – переживал, что убийца нацелился на меня. Но что будет, когда все это закончится?

У меня ни опыта, ни навыков.

Знаю, Симон не хочет зависеть от графа, но сомневаюсь, что ему понравится, если я стану вмешиваться в его дела. Будет ли он считать благотворительностью, если архитектор наймет его или найдет ему работу? Я кошусь на магистра Томаса, чей пристальный взгляд и мечтательная улыбка обращены к южному окну с витражом, где цветочные лепестки собраны в громадное колесо. Утренний солнечный свет пробивается сквозь стекло, отбрасывая цветные узоры на переднюю часть святилища. Их спроектировал не магистр – его предшественник, и я вижу в его глазах восхищение и зависть.

А затем замечаю знакомое лицо среди разноцветных световых пятен, окружающих алтарь.

Нескольким сестрам Света поручено стирать вышитые одежды и алтарные покровы, поэтому в каждый День Солнца они приносят чистые вещи и забирают то, что нужно постирать. Уж я-то знаю: работа не из легких. Частенько на тканях остается свечной воск и пепел от благовоний, а нижняя одежда альтума и его помощников пропитана потом – особенно в летнюю жару. Маргерит никогда не поручали приносить или забирать вещи, но сегодня она здесь. Видимо, у матери Агнес появились свои мотивы ее сюда послать.

Но меня они не волнуют. Я просто рада увидеть ее, поэтому, как только стихает последнее благословение, пробираюсь через поток людей, идущих навстречу, чтобы успеть, пока она не ушла. Видимо, Маргерит тоже надеялась увидеть меня, потому что все еще медлит, хотя другие сестры уже приступили к своей работе.

Она раскидывает руки в стороны, чтобы обнять меня, задолго до того, как у меня получается добраться до нее.

– Ох, Катрин, я так рада тебя видеть!

Я крепко сжимаю ее в ответ, чувствуя густые волосы под ее покрывалом. Через несколько месяцев от них останется только воспоминание, но меня утешает, что сейчас они все еще с ней.

– Только не говори мне, что ты наконец сбежала от матери Агнес.

Маргерит отстраняется от меня, и на ее лице явно читается изумление:

– Ты же не думаешь, что я могла бы?

– Конечно нет, – дразню ее я. – Но я даже представить не могла, что она выпустит тебя из клетки после того, как ты стала ее личным секретарем.

Она морщит свой курносый нос:

– На самом деле именно поэтому я и здесь. У меня послание для главного архитектора.

– Ох, ладно, давай я передам, – протягивая руку, говорю я.

Маргерит засовывает руку под рясу и качает головой:

– Нет, мне приказано передать его лично в руки магистра.

Я оглядываюсь, но лишь Реми обращает на нас хоть какое-то внимание, хотя и стоит так далеко, что не может нас слышать. После убийства Николь он практически не выпускает меня из виду.

Магистр Томас разговаривает с графом де Монкюиром, члены семьи которого стоят неподалеку. Симон на мгновение встречается со мной взглядом, а затем вновь притворяется, что увлечен разговором своего дяди.

– Что там? – спрашиваю я.

Маргерит пожимает плечами.

– Не упрямься, – хмурюсь я. – Я же знаю, что ты написала эту записку.

– Нет, не я, – возражает она. – Писала не я, но… – Маргерит склоняется ближе, – сомневаюсь, что это мать Агнес.

– А кто же тогда? – спрашиваю я.

Она переступает с ноги на ногу.

– Не знаю, но, полагаю, мне стоит показать тебе.

Записка спрятана в прямоугольный бумажный конверт, что лишь подтверждает догадку, что ее написали не в аббатстве: там пользуются только пергаментом. На восковой печати – крапчатый круг, который окружает неровное пламя. Он напоминает луну. В огне.

Скорее всего, записка от Грегора. Но почему настоятельница Света согласилась передать послание от человека Ночи?

– Что ж, лучшего времени передать записку не найти, – говорю я, таща ее за собой к Монкюирам, которые ждут, пока глава семьи закончит разговор.

Когда мы приближаемся, Жулиана отделяется от братьев и с улыбкой шагает ко мне. Но я замечаю, как она нервно косится на Маргерит. Наверное, боится, что видит галлюцинацию, поэтому я быстро представляю подругу:

– Леди Жулиана, это моя близкая подруга из аббатства, сестра Маргерит.

Жулиана заметно расслабляется и протягивает руку:

– Я помню вас с тех пор, когда сама там обучалась. Приятно снова увидеть вас.

Маргерит слегка сжимает пальцы Жулианы и делает реверанс.

– Удивлена, что вы помните меня, миледи. Мне тогда только-только исполнилось девять. Большинство старших девочек не обращает внимания на младших.

А вот меня это нисколько не удивляет. Уверена, Жулиана могла бы назвать все дни, когда их пути пересекались, а еще – какая стояла погода и во что они были одеты, хотя в случае Маргерит последний пункт совсем не трудно назвать. Единственное, чем отличается ее сегодняшний наряд от того, что она носила тогда, – велон, скрывающий волосы.

Удэн поворачивается к нам, но, увидев, что здесь нет никого, кроме меня и молодой женщины, которая никогда бы не ответила на флирт, быстро теряет интерес. Мне хочется познакомить Маргерит и Симона, но не успеваю я поймать его взгляд, как в наш разговор вмешивается Реми:

– Не хочешь представить меня, котенок?

Я закатываю глаза:

– Маргерит, это подмастерье Ремон Лафонтен. Он, как и я, работает на магистра Томаса.

Реми приходится прижимать подбородок к груди, чтобы посмотреть с высоты своего роста на крошечную Маргерит, которая взирает на него широко раскрытыми голубыми глазами. Она ведет уединенный образ жизни, поэтому, скорее всего, никогда не оказывалась так близко к мужчине, если не считать древнего капеллана аббатства. Правда, следует признать, Реми создает пугающее впечатление, пока не узнаешь его поближе.

– Не знал, что сестры бывают такими молодыми, – одаривая ее широкой улыбкой, говорит он. – Всегда считал, что они рождаются тридцатилетними, с морщинами и двойными подбородками.

Маргерит краснеет, словно румяное яблоко, и я пинаю Реми в голень.

– Ай! – вскрикивает он. – Осторожно, котенок. Мы на Святой земле.

– Назовешь меня еще раз котенком, – сквозь стиснутые зубы выдавливаю я, – оцарапаю.

– Обещаешь? – Реми отскакивает в сторону, не давая наступить ему на ногу. – Так как же вам удалось сбежать из аббатства, сестра Маргерит? Не похоже, что вы увлекаетесь скалолазанием.

Маргерит что-то отвечает, но ее голос звучит так тихо, что трудно разобрать слова. Реми низко склоняется к ней, а его жесткие волосы касаются края ее велона:

– Что-что?

Она снова что-то бормочет, после чего Реми выпрямляется, видимо, в этот раз расслышав ее.

– Я могу отнести ему письмо. – Он выхватывает конверт у нее из рук.

– Отдай его обратно, осел! – кричу я. – Не тебе писано!

Реми высоко поднимает конверт, думая, что так я не смогу достать его. Но он недооценивает меня. Я не только подпрыгиваю достаточно высоко, чтобы достать его, но и умудряюсь при этом пнуть наглеца коленом в живот. Хотя из-за тяжелой юбки удар получается не такой сильный, Реми едва слышно хрюкает, а затем хватает меня за талию свободной рукой. Но я тут же начинаю извиваться в его объятиях, чтобы вырваться из них, под его же громкий хохот.

– Дети, – доносится до нас тихий, но серьезный голос.

Мы с Реми отпрыгиваем друг от друга и со стыдом смотрим на архитектора.

Ну ладно, со стыдом – только я.

– Что, во имя Солнца, вы творите в священном месте?

Не давая Реми сказать и слова, я поднимаю руку и протягиваю записку.

– Магистр, сестра Маргерит принесла это вам, намереваясь передать лично в руки, но Реми решил, что имеет право совать нос в ваши дела.

Раздраженно вздохнув, магистр Томас протягивает руку. Но я, желая подчеркнуть неправоту Реми, передаю записку Маргерит – а она поспешно отдает магистру.

– Спасибо, сестра, – ласково говорит он. – Прошу, не рассказывайте матери Агнес о поведении Катрин…

Архитектор замолкает, внимательно рассматривая восковую печать.

Граф, Ламберт, Симон и даже Удэн вытягивают головы, чтобы понять, что же заставило магистра умолкнуть, но он быстро засовывает записку в рукав мантии.

– На чем мы остановились, господа?

– Думаю, я уже достаточно отнял сегодня вашего времени, магистр, – усмехнувшись, говорит граф. – Похоже, у вас много дел, которые не стоит откладывать.

Жулиана заламывает руки и бормочет. Хотя все мое внимание занимал Реми, я заметила, как наша ссора повлияла на нее. Конечно, все произошло неожиданно. Но, видимо, ей проще держать себя в руках, когда происходящее вокруг жестко контролируется. Вот почему она сохраняла спокойствие после нескольких дней взаперти. Но наша ссора, общение с сотней людей и встреча с Маргерит, скорее всего, нарушили ее хрупкое равновесие.

Симон тоже замечает это. Он берет Жулиану за руку и, что-то тихо говоря, уводит вслед за графом.

Ревность вновь наполняет грудь. Я понимаю, что он помогает Жулиане, но мне бы хотелось оказаться к нему так же близко.

Архитектор пристально смотрит на нас с Реми, а затем жестом просит следовать за ним. Всем своим видом выражая раскаяние, мы повинуемся. Маргерит присоединяется к нам, протягивает мне руку, и мы шагаем бок о бок, как десять лет назад.

Как только мы пересекаем порог дома, магистр Томас поворачивается к нам. Его серые глаза потемнели, словно грозовые тучи.

– Я никогда не испытывал такой неловкости, как сегодня. Тем более в святилище, перед градоначальником и всей его семьей. Даже не сомневаюсь, что это донесут Верховному альтуму. Последние несколько недель вы вели себя как дети, но при этом ждете, что я дам вам больше свободы и обязанностей.

Он замолкает на мгновение, чтобы сделать глубокий вдох, но ни Реми, ни я не осмеливаемся перебить его.

– Катрин, остаток дня ты восстанавливаешь южное окно на модели. Пока работу не приму, не уйдешь.

Мне удается подавить стон лишь потому, что я не сомневаюсь – наказание для Реми окажется еще хуже. Архитектор поворачивается к нему.

– Ремон, я останавливаю работу над потолком на две недели. Строители пока займутся другими секциями. Хоть одна жалоба за это время – и к сводам ты отношения больше не имеешь. Все понятно?

– Да, магистр, – хором отвечаем мы, словно непослушные десятилетки.

Архитектор моргает, заметив съежившуюся за моей спиной Маргерит.

– Зачем ты пришла сюда, моя дорогая?

Она выходит к нему с блестящими от слез глазами – из-за меня, конечно, – и делает реверанс.

– Мне сказали, что я должна дождаться вашего ответа, магистр.

– Хорошо. Дай мне минутку, пожалуйста.

Он поворачивается к кухне, а Реми устремляется к лестнице.

– А ты, – зовет его магистр Томас, – стань уже мужчиной. Хватит дергать за косички девочек, которые тебе нравятся.

Покраснев, Реми топает вверх по лестнице, а я трачу несколько секунд, чтобы поднять челюсть с пола. Магистр явно говорил не всерьез. Реми ведет себя так, потому что он – засранец, а не потому, что его распирает от юношеской влюбленности. Хотя, может, сейчас он наконец оставит меня в покое.

– Прости, что втянула тебя в неприятности, Кэт, – шепчет Маргерит.

Ох, теперь она винит в произошедшем себя!

– Прости, что не смогу проводить тебя в аббатство.

Минуту спустя магистр возвращается в мастерскую, держа в руках чистый лист бумаги со сгибами и следами восковой печати, который служил конвертом.

– Не будем тратить его впустую, – протягивая мне этот лист, говорит он, а затем поворачивается к Маргерит: – Пожалуйста, передай матери Агнес, что я приду сегодня вечером. Обсудим, что делать дальше.

Архитектор направляется к лестнице. Он шаркает ногами и выглядит невероятно усталым.

– Можешь проводить сестру Маргерит обратно в аббатство, Катрин, но затем сразу же возвращайся обратно.

Он заботится о спокойствии и удобстве Маргерит, но жаловаться не на что. Перед уходом я хватаю соломенную шляпу с вешалки у двери, чтобы прикрыть глаза, а затем мы снова спускаемся с холма, держась за руки.

– Я очень скучала по тебе всю зиму, Кэт, – говорит Маргерит. – Как и матушка Агнес. После твоего визита она заметно воспряла духом. Не думаю, что она когда-либо признает это, но ее сильно ранило то, что ты перестала появляться в аббатстве.

– Забавно, что она читала мне нотации о моей гордости, – иронично отвечаю я.

Мы проходим почти целый квартал, прежде чем Маргерит вновь решает заговорить.

– Из-за чего вы поссорились?

– Я спросила о моих родителях, а она не захотела мне говорить, кто они.

Маргерит качает головой:

– Но она не знает, кто наши родители.

Судя по всему, настоятельница не сообщила своему секретарю о папке, спрятанной между святыми книгами, в которой лежат листы с именами всех приемышей, находящихся на попечении аббатства, и со сведениями об их возможном или подтвержденном происхождении. Одиннадцатилетней я пробралась в кабинет, чтобы почитать их, и кое-что меня поразило. Стоит отдать должное матери Агнес, она никогда не выделяла – по крайней мере, явно – ни одну из нас, девочек. Даже Маргерит, дочь предыдущего Верховного альтума и сестры Аликс. Если мою подругу и выделяли среди других, это лишь ее собственная заслуга. Хотя, думаю, знания о ней помогли матери Агнес добиться гранта на расширение аббатства, когда мы едва начали ходить.

Вот только своего имени я так и не нашла в списках. И это удивило меня сильнее, чем удивили бы прочерки вместо сведений о родителях.

– Она знает, – говорю я. – Я подслушала их разговор с магистром Томасом в тот день, когда он пришел за разрешением нанять меня.

– Возможно, ты что-то неправильно поняла.

Я закатываю глаза:

– Ты всегда обо всех думаешь хорошо. Верно? Но нет, я не ошибаюсь. Она сказала – она все еще надеется, что родители примут меня.

– Но это не означает, что она знает, кто они, Кэт.

– Да, но затем она добавила, что мои родственники не оставят его в покое, если мне причинят какой-то вред, – добавляю я. – Как бы она узнала, не скажи они ей?

Пока я говорю, мы проходим последний поворот и оказываемся подле увитых лозами стен квартала селенаэ, которые простираются на сотни метров в разные стороны. И вдруг до меня доходит: они наблюдали за мной, даже если для этого приходилось выходить за пределы квартала по ночам. А может, им хватает того, что Грегор периодически следит за мной и узнает о моих делах, встречаясь с магистром Томасом.

Потому что он мой родственник.

А я – наполовину селенаэ.

Глава 32

У меня мелькает мысль прямо сейчас встретиться с матерью Агнес, но мешают колокола, призывающие к полуденной молитве. Настоятельница никогда бы не согласилась пропустить богослужение ради разговора со мной, особенно если бы у нее возникли подозрения о том, что мне хотелось бы узнать.

Подождать возможности нет: магистр сильно разозлится, если я не отправлюсь домой сразу.

А ведь архитектор тоже знает. Всегда знал. Я стискиваю зубы, пока Маргерит отпирает ворота. У нее теперь есть ключи?

– Я скажу матушке, что ты не могла остаться на чай сегодня, – вновь закрывая калитку, говорит она. – Пообещай, что вскоре навестишь нас.

Я натягиваю улыбку, не показывая зубов, чтобы не выглядеть как рычащая собака.

– Ох, обещаю. Можешь и это сказать матери Агнес.

Возможно, у меня разыгралось воображение, но я чувствую, как за мной наблюдают из каждой узкой улочки, ведущей в квартал селенаэ, через каждую щель в закрытых ставнях. Я спешно возвращаюсь домой, постоянно оборачиваясь, чтобы убедиться, что за мной не следят. Магистр Томас и Реми уже ушли, поэтому остаток дня я, переодевшись в рабочую одежду, сортирую и раскладываю на подоконнике крошечные кусочки стекла. Чтобы они не валялись по всем углам, я складываю их в сгибы листа – бывшего конверта. Они прекрасно там помещаются, но от одного взгляда на эту бумагу я так стискиваю челюсти, что у меня начинает болеть голова.

Я мало знаю о селенаэ. Они впервые появились больше тысячи лет назад. Когда империя Адриана распалась, Галлии потребовалось несколько столетий, чтобы объединиться под властью единого правителя. И лишь недавно благодаря развитию торговли люди смогли объединить свои знания и идеи, что положило начало золотому веку строительства – как в городах, так и в громадных святилищах. Галлийцы смешались с таурянами, прицийцами, бринсулийцами и другими народами так, что полукровки вроде Реми встречаются на улицах так же часто, как чистокровные.

Но дети Ночи держатся особняком. Не так уж и сложно, с учетом того, что они ориентируются по луне. Ко всем, в ком нет крови селенаэ, они относятся хорошо, только если им это выгодно, но при этом ведут себя с чужаками как с заблудшими овечками. Никто не вступает в их ряды, а те немногие, кто уходит, без видимых причин увядают, словно лоза, оторванная от ветки.

Мать Агнес говорила, что мои родители любили друг друга, так что, если и не сочетались браком, то, скорее всего, хотели этого. Но затем она добавила кое-что еще.

Твоя семья оставила тебя здесь, потому что искренне верила, что ты принадлежишь Свету.

А значит, родители почему-то считали, что я отличаюсь от них.

Я десятки раз отмахивалась от этой мысли, но не собираюсь больше это отрицать. Способности, которыми я обладаю, – способности, которые дает мне луна, – наверное, свойственны всем селенаэ. И все они выходят из домов по ночам, чтобы насладиться тем, что мне открылось совсем недавно. Зная, что я полукровка, они, скорее всего, посчитали, что мне эти способности недоступны, но все равно продолжали присматривать за мной. Только Грегор все понял.

И магистр Томас – тоже.

К закату на моих пальцах не остается живого места от мелких порезов острыми стеклышками, а лицо болит от того, что постоянно приходится прищуриваться. Реми возвращается домой один. Но стоит мне спросить, когда вернется магистр Томас, как он старательно отводит взгляд, а затем бормочет, что архитектор просил ужинать без него.

– Начинай без меня, – говорю я. – Хочу закончить этот участок.

Реми только пожимает плечами:

– Оставлю тебе немного хлеба.

– Спасибо.

Я больше не сержусь на него. В мире столько всего происходит, что не стоит обращать внимание на мелочи. К тому же его наказание оказалось намного суровее, чем я ожидала: его не просто заставили отложить на время любимую работу – все узнали об этом.

Некоторое время спустя Реми проходит мимо мастерской и тихо бормочет:

– Спокойной ночи, Кэт.

Я как раз устанавливаю последний кусочек из рассортированных на сгибах листа осколков. Как только он встает на место, у меня перед глазами все расплывается. Луна уже взошла, но, скорее всего, я сегодня останусь дома. Голова просто раскалывается, к тому же, если поймает магистр, мне точно несдобровать. Но все же мой взгляд притягивается к серебристому свету, освещающему шифер снаружи, как глаза голодающего человека – к ломящемуся от еды столу на банкете.

Лишившись груза в виде стеклышек, лист бумаги слегка колышется и, подхваченный порывом ветра, скользит в сторону окна. Я подхватываю его, не давая улететь далеко, а затем встаю, чтобы закрыть ставни. Но тут что-то на листе привлекает мое внимание.

Надпись. Нет, что-то другое. Я поднимаю лист к лунному свету, проникающему с улицы. На листе отпечатались буквы, словно он лежал под бумагой, на которой писали. Вот только оттиск нечеткий, прочесть трудно. По крайней мере, в данный момент.

Я быстро складываю листок по старым сгибам, чтобы не добавлять новых. А в голове возникает мысль: мне все же предстоит вечерняя прогулка.

* * *

Сердце колотится в груди, когда я взбираюсь по каменным блокам на выступ у окна в фасадной башне. Луна уже прошла часть своего пути по небосклону, и я не могла увидеть ее из окна своей комнаты. Поднявшись к себе, я сразу переодеваюсь в одежду, в которой лазаю по лесам, но не решаюсь выйти из дома, пока госпожа Лафонтен не поставит в печь хлеб к завтрашнему утру и не ляжет спать. Фасадные башни святилища чуть ниже башен, расположенных с двух торцов трансепта, но ближе. К тому же у меня нет никакого желания снова приближаться к южной башне.

Я так тороплюсь, что, протискиваясь в узкое окно, цепляюсь рукавом куртки за зубцы защелки и рву ткань в районе локтя. Закрываю за собой окно, поднимаюсь по лестнице к трифорию над галереей. Выше него начинается сама башня, которая соединяется чем-то вроде моста со своим двойником на противоположной стороне фасада. Они полностью идентичны, если не считать колоколов святилища в первой. Горизонтальные перемычки на высоких арочных проемах, которые установили не для дополнительной жесткости конструкции, а для большей схожести, немного пропускают лунный свет, но они мне мешают, поэтому я поднимаюсь по винтовой лестнице на самый верх, где находится открытая площадка.

Луна приветствует меня как любимую подругу, как только я выхожу под ее лучи из круглой башенки. Дрожь возбуждения пробегает по телу, впитываясь в кожу, и порождает восхитительное чувство: будь на то моя воля, я могла бы воспарить.

Интересно, скония дарит такие же ощущения? И если сейчас на небе лишь половина луны, то чего ожидать через несколько дней?

Хоть и подмывает воспользоваться способностями на полную, я пришла сюда не за этим. Быстро разворачиваю листок бумаги, подношу его к лунному свету. Отпечатки слов становятся видны почти так же четко, как если бы их написали чернилами. При написании некоторых букв на перо давили недостаточно сильно – «е» почти не разглядишь. Но последнее предложение написано очень четко, да еще и подчеркнуто:

«Ты об щал мн принят м ры до полнолуния. Осталос вс го ш сть дней. Катарейн нуж н наставник».

Магистр Томас сказал Маргерит, что придет сегодня обсудить дальнейшие действия. Но он не у матери Агнес. Он в квартале селенаэ. Разговаривает с Грегором. Обо мне.

Я – Катарейн.

Под бурной радостью, вызванной тем, что у меня есть способности селенаэ, которым необходимо обучаться с наставником, скрывается надежда, которую, несмотря ни на что, носит в своем сердце каждый ребенок-подкидыш: у меня есть родные, и они хотят меня вернуть.

Конечно, это не та семья, какой хотела бы мне мать Агнес, но она все же передала магистру Томасу записку от Грегора. Она не встала на пути селенаэ, желающих заполучить меня. Более того, она способствует этому.

Меня так и подмывает отправиться в квартал и потребовать ответов. С другой стороны, думаю, мать Агнес понимала, что это станет моим первым порывом, и именно поэтому скрывала правду. Скорее всего, она сказала мне, что моя семья искренне верила, что я принадлежу Свету, в надежде, что я не стану осуждать решение оставить меня в аббатстве.

Решение, из-за которого меня воспитали как дитя Света, хоть я и была непочтительна к обетам и традициям. Вместо молитв и благих дел я направила свой талант на благо Солнца, помогая выстроить святилище.

Закрыв глаза, я провожу рукой по известняковому парапету, чтобы насладиться красотой линий, изгибов и самого камня. Мне нравится в этом здании все, и внутри, и снаружи: статуи, сводчатые потолки, разноцветные витражи, вычурные мраморные полы, даже струйки дыма от благовоний и эхо голосов, вторящих песнопениям. Здесь я ощущаю себя дома сильнее, чем где-либо еще.

Но принадлежу ли я этому миру – или ощущение вызвано тем, что я не знаю другого?

И что делать с Симоном? Если я променяю эту жизнь на другую, с селенаэ, что станет с нами? Да и есть ли «мы»?

Мои глаза все еще закрыты, а руки лежат на парапете. Возможно, именно поэтому я слышу и чувствую, как открывается задвижка внизу.

Глава 33

До меня доносится тихое ворчание, когда кто-то – мужчина – протискивается между рамой и стеклом, поворачивает окно, возвращая его на прежнее место, и останавливается, наверное, пытаясь разглядеть что-то в темноте.

Уже через несколько секунд он направляется к лестнице и медленно поднимается выше и выше. До самой башни.

Когда он добирается до винтовой лестницы, я открываю глаза и прячусь в тени за округлой башенкой. Мои шаги звучат оглушительно громко, пока я не выхожу за пределы лунного света, вмиг показавшись себе оглохшей и ослепшей. Впрочем, на виду сейчас намного опаснее.

Шаги мужчины такие легкие, что лишь по его тяжелому дыханию я понимаю, что он практически добрался до площадки.

Но когда он выходит из башенки, расставив руки в стороны, его лицо скрывается в тени, не дающей ничего разглядеть.

– Кэт? – тихо зовет он.

Это Симон.

Я вытягиваю левую руку, чтобы пальцы оказались в луче лунного света, – и вижу так же ясно, как днем. От вызванных беспокойством складок на лбу Симона до дрожи в его ногах. Тихий ритм его пульса долетает до меня вместе с легким запахом пота, впитавшегося в накрахмаленное полотно рубашки. А еще с нотками крови из двух свежих царапин на тыльной стороне его ладони.

Симон делает еще один шаг от башенки.

– Кэт? – вновь тихо зовет он, хотя, кажется, мог бы кричать. – Ты здесь?

– Я здесь.

Симон разворачивается, прижимая руку к сердцу, которое начинает биться так быстро и громко, что посоперничало бы со скачущей лошадью.

– Святое Солнце! – выдыхает он, когда я выхожу из тени. – Почему ты пряталась?

– Я не знала, кто ты и зачем сюда залез, – отвечаю я. – Ты меня напугал.

Он усмехается и убирает руку с груди.

– Что ж, в этом есть смысл.

Мы замолкаем на несколько мгновений.

– Что ты здесь делаешь? – наконец спрашиваю я.

Симон прочищает горло:

– Хотел поговорить с тобой. Сначала пошел к тебе, но тебя дома не оказалось. – Он смущенно пожимает плечами. – И я вспомнил, как ты говорила, что иногда приходишь сюда подумать.

Ох, нет.

– Кто тебе открыл?

Симон переступает с ноги на ногу.

– Я не стучал. Я… эм… обошел дом сзади и бросил несколько камушков тебе в окно.

Как романтично. Или отчаянно.

– Зачем ты меня искал?

– Я должен кое-что тебе объяснить. – Сглотнув, он смотрит вниз и проводит рукой по светлым кудрям. – Особенно после того, что сказал… и сделал.

Внезапно во мне просыпается страх от того, что я могу услышать.

– Ты ничего мне не должен, Симон.

– Нет, должен, – выдавливает он. А затем поднимает взгляд на меня. – Прошу. Мне потребовалось много сил, чтобы набраться смелости.

Он все еще дрожит, но явно не от усталости.

– Смелости поговорить со мной или забраться сюда?

– И то и другое.

Мы вновь наедине в свете луны. В прошлый раз я сама поддалась, но в этот раз все будет по-другому.

– Хорошо. Давай поговорим.

Симон хватает меня за руку.

– Здесь?

– Тут совершенно безопасно. – Я указываю на парапет с небольшими колоннами, расположенными на равном расстоянии друг от друга. – Ты не сможешь упасть в проем, который чуть больше твоей головы.

– Поверю тебе на слово, – бормочет Симон, глядя в небо над нашим головами.

Впервые за сегодняшний вечер я обращаю внимание на звезды, от которых захватывает дух. Облака, затягивавшие небо несколько дней кряду, рассеялись, и сейчас на нем сияет тысяча точек света. Никогда не видела столько раньше. Симон встает рядом со мной, наши руки соприкасаются, и этот контакт вызывает во мне трепет сильнее, чем положено.

– Мы можем хотя бы присесть? – спрашивает он. – А то у меня слегка кружится голова.

Я отрываю взгляд от россыпи бриллиантов на темном полотне ночи. У Симона не просто кружится голова – он даже слегка позеленел. Снисходительно улыбнувшись, я вновь поднимаю лицо к небу.

– Только когда ты признаешь, что здесь красиво.

– Да-да, – бормочет он, плюхается на каменный пол и спустя секунд тридцать, окончательно успокоившись, тянет меня за руку.

– Я действительно никогда не видел ничего прекраснее, но сомневаюсь, что у нас в запасе много времени.

Я опускаюсь на пол рядом с его согнутыми ногами, лицом к нему и к луне.

– Почему ты решил бросать камни в мое окошко, а не стучать в дверь, как нормальный человек?

Болезненный оттенок кожи сменяется румянцем.

– Не хотел, чтобы у Ремона возникли неверные предположения о моих намерениях. Кажется, он ревнует тебя.

Неверные предположения? Мое сердце замирает.

– Как будто он подумал бы о чем-то другом, если бы увидел тебя под моими окнами. – Я качаю головой. – Но раз ты решился на это и даже забрался сюда, это не просто что-то важное.

– Важное, да, – говорит он, – но еще… личное.

Взяв мою левую руку в свою, Симон переворачивает ее в лунном свете, проникающем сквозь проемы в каменном парапете, и замирает, заметив порезы.

– Что с твоими пальцами?

– Стекло. Я чинила окна модели святилища в наказание за произошедшее сегодня. – Вот только мне не хочется это обсуждать. – А что с твоей рукой?

Симон хмурится, смотря на две царапины, тянущиеся от тыльной стороны костяшек пальцев до запястья.

– Не знаю. Может, поцарапался, когда залезал в окно.

– Они похожи на те, что я видела на твоей шее той ночью, когда мы забирались на крышу святилища, – говорю я. – Только в тот раз было три.

Симон поднимает руку к горлу, хотя оно уже зажило.

– Это Жулиана.

А, следы от ногтей.

– Ты, конечно, заметила, что она нездорова, – вздохнув, продолжает он.

– Ну да, – признаюсь я. – Она рассказала о болезни матери и о том, что, кажется, унаследовала ее.

– Так и есть. – Симон делает вид, что рассматривает наши руки, соединенные вместе.

– Откуда ты это знаешь?

Симон переводит взгляд на меня. И я вновь любуюсь пятнышком в его глазу – как будто коричневые нити оплетены голубыми.

– Потому что видел своими глазами, – тихо говорит он. – Несколько лет подряд.

– В Мезанусе, – выдыхаю я.

– Да. – Он склоняет голову набок. – Ты знаешь об этом?

– Немного. Мать Агнес рассказывала, что там есть храм Светила, который исцеляет душевные болезни, и люди часто пускают к себе пожить больных.

– Она говорила тебе, почему это делают? – Его подбородок дрожит, дрожит и голос. – Что многих паломников, приехавших в надежде на исцеление, бросают там родные, когда чуда не происходит?

Я опускаю его поцарапанную руку себе на колени и переплетаю наши пальцы.

– Кто-то оставил тебя там? – тихо спрашиваю я.

Симон закрывает глаза:

– Моя мать. Вернее, она бросила отца, а я отказался бросить его. Поэтому она просто оставила меня, единственного сына, там. – Он поджимает губы, словно испытывает боль. – Мне было восемь.

– Как жаль.

– Мне не нужна твоя жалость, – резко обрывает меня Симон. – Я просто хочу… объяснить. – Он вновь открывает глаза, но отводит взгляд. – Нас приютила семья, но мне не хотелось жить за счет милости незнакомых людей, пока со мной не было ничего плохого.

Пока?

Он делает глубокий вдох.

– Мезанус – по большей части рыбацкая деревушка, где людям ни к чему учиться в школе. Поэтому я оказался одним из немногих, кто умел читать и писать. И это помогло мне найти работу: я стал записывать заметки одного из врачей. – В улыбке Симона чувствуется ирония. – Конечно же, мне никогда не сравниться в этом с Жулианой.

Я сжимаю его руку:

– С ней никто не сравнится.

Выражение лица Симона становится отстраненным, когда он продолжает:

– Лет в четырнадцать меня нанял альтум Феррис, изучавший душевнобольных. Того, что он платил, хватало, чтобы арендовать небольшой домик и содержать отца. – К моему ужасу, он убирает руку, обхватывает свои колени и начинает раскачиваться, как Жулиана. – Я провел невероятно много времени с людьми, описывающими самые мерзкие порывы и поступки, в которых частенько участвовали и дети. – Он зажмуривается, а на светлых ресницах собираются слезы. – Убийца, которого мы разыскиваем, – невинный малыш по сравнению с теми, кого я видел и выслушивал.

– Представляю, – шепчу я, кладя руку ему на плечо.

– Нет, Кэт. Это невозможно представить. Я даже с трудом верил, что они вообще люди. – Он качает головой, будто пытается избавиться от ужасающих мыслей. – И через некоторое время ты начинаешь задаваться вопросом, способен ли сам на подобное…

– Симон, ты не сумасшедший, – уверенно говорю я.

Он вновь смотрит на меня:

– В том-то и дело, Кэт. Почти все они прекрасно осознавали, что делают. Понимали, что это неправильно. И не были сумасшедшими. Вернее, не были теми, кто просто путает реальность и вымысел и заслуживает жалости, как…

– Как Жулиана?

– Я собирался сказать «как мой отец», но да, Жулиана очень похожа на него в первое время.

Я сглатываю:

– Он стал опасным?

Опасна ли Жулиана?

Симон качает головой:

– Он был опасен для самого себя. Однажды попытался просверлить дыру в голове, чтобы выпустить наружу плохие мысли. – Рука Симона вновь тянется к шее. – Жулиана поцарапала меня, когда я помешал ей выпрыгнуть из окна. Уверяла, что может летать. Вот только не знаю, что этому виной – болезнь или скония, которую я добавил в ее чай.

Меня пробирает дрожь. Вот почему ее окно оказалось заколочено досками, хоть она и могла их убрать. По крайней мере, две из них.

– Жулиана сказала мне, что иногда ей становится хуже от чая, прежде чем удается заснуть.

Симон кивает:

– Скония лишь изменяет то, что уже есть в голове, поэтому ее и дают тем, от кого хотят добиться правды. Она разрушает стены вокруг того, что пытаются скрыть. К сожалению, такие люди, как Жулиана, выдумывают необъятные, запутанные теории о том, что их окружает.

– Какие, например?

Он откидывается на каменный парапет и скрещивает руки на груди, чтобы я не могла к ним прикоснуться.

– Она верит, что Удэн или граф убили ее мать, и боится, что они так поступят и с ней. Потому и пряталась последние несколько лет в своей комнате, стараясь скрыть от них, что ее разум тоже страдает. Вот только удается ей это куда хуже, чем она думает.

Темная, мерзкая комната, в которой она пряталась, когда Симон уезжал. Такова моя жизнь без Симона.

– Ты понимаешь ее поступки, потому что жил со своим отцом, – говорю я, и он кивает в ответ. А я вновь тянусь к его руке. – Ты поступил благородно, отказавшись бросить его.

Симон фыркает:

– Я сожалел об этом благородстве девять с половиной лет из десяти, что прожил с ним. Злился на него за то, что он не мог измениться, ненавидел мать за то, что позволила мне остаться с ним. – Он отодвигается, а затем выдавливает сквозь стиснутые зубы: – Хочешь узнать, как он умер?

В желудке все сжимается от агонии, которой сочится его голос.

– Ты говорил, что он болел. Сильнее, чем Жулиана.

– Верно, но убило его не это. – Симон сглатывает. – Я поступил безответственно. Вышел однажды, не затушив фонарь. Мне просто захотелось выбраться из этих стен на несколько минут. А он за это время поджег дом.

– Несчастный случай, – настаиваю я. – Ты же не хотел, чтобы это случилось.

– Возможно, нет, – шепчет он. – Но, когда случилось, почувствовал облегчение. Впервые в жизни стал свободным. – Он печально усмехается. – Нищим и совершенно одиноким, но свободным.

– Это не делает тебя плохим, Симон. – Я вновь осторожно касаюсь его руки и испытываю облегчение, когда он не отшатывается. – И ты больше не одинок.

– Нет, это не так, – говорит Симон. – И именно об этом я пришел поговорить с тобой сегодня.

Горло сжимается так сильно, что я едва могу дышать.

– Хорошо.

Взгляд Симона вновь устремляется в никуда, когда он снова погружается в мрачные мысли и воспоминания.

– Я никогда не проводил расследования самостоятельно. Боюсь неправильно истолковать какие-то факты или упустить зацепки. Ошибусь – подпишу смертный приговор еще одной женщине. Альтум Феррис занимается этим гораздо дольше.

Видимо, речь о том, к кому Симон ездил за советом.

– Тебе не следовало взваливать это на себя, – говорю я. – Возможно, ему стоит приехать помочь тебе.

– Нет, – шепчет Симон. – Он никогда не сможет покинуть Мезанус.

Меня осеняет:

– Тоже подвержен безумию?

– Сейчас – да, – отвечает Симон. – Почти всегда он в ясном уме и может мыслить рационально. Но порой смотрит на стены своей комнаты, ни на что не реагирует, почти не ест и не пьет. Копаясь в самых отвратительных умах, он добрался до места, из которого никогда не сможет вернуться. Но он продолжает это делать, считая, что чем больше мы сможем узнать об этих убийцах, тем быстрее сможем остановить подобных им. Его собственное здравомыслие – цена, которую стоит заплатить.

Симон опасается, что пойдет по тому же пути, но ему необязательно… или нет?.. Ведь ему не только поручили провести расследование: от этого теперь зависит, сможет ли он жить в единственном доме, который у него есть.

– Когда ты найдешь убийцу, – говорю я, хотя сердце сжимается от одной только мысли об этом, – сможешь покинуть Коллис и уехать туда, где дядя не заставит тебя ничего расследовать. Ты не должен повторять судьбу альтума Ферриса.

– Возможно, уже слишком поздно. Знаешь, что сказал альтум, когда я приехал к нему? – Лунный свет высвечивает ресницы, когда Симон поднимает лицо к звездам. – Он сказал, что я прекрасно понимаю убийцу. Что я разобрался лучше, чем смог бы он, хотя за его плечами несколько десятилетий опыта. Что мне следует доверять своим инстинктам. – Он вздрагивает. – А кто может понимать и инстинктивно чувствовать безумного убийцу?

Я не решаюсь сказать, что подобная мысль приходила в голову и мне.

– Но тебе ненавистно это. Тебе не кажется, что это кое-что да значит?

– В том-то и дело, Кэт, – шепчет Симон. – Я не ненавижу это. На самом деле мне это нравится.

– Тебе нравится, что ты можешь остановить насилие и спасти невинные жизни, – настаиваю я. – Как и любому другому.

– Нет. – Симон качает головой. – Ты не представляешь, как я обрадовался, когда убийца прислал мне ту записку. Значит, посчитал меня достойным своего внимания.

– Симон, это значит, что ты все делаешь правильно! Что ты понимаешь его!

– Это значит, что я пью ту же отраву. – Симон старательно отводит глаза. – И лишь вопрос времени, когда это приведет меня к болезни, как альтума. Когда мое здравомыслие начнет то покидать меня, то возвращаться ко мне.

Я не знаю, что ответить.

– Но ты… – Симон замолкает на мгновение. – Ты как якорь. Не раз ты – или мысли о тебе – не давали мне зайти слишком далеко.

– Тогда почему ты отталкиваешь меня? – спрашиваю я, не желая питать напрасные надежды.

– Потому что не желаю просить кого-то о столь многом, ведь сам мало что могу предложить, – с горечью говорит он. – У меня ничего нет. Я – пустое место. И меня это устраивало, пока я не встретил тебя и не захотел того, что никогда и не надеялся обрести.

– Симон, я могу тебе помочь, – уверяю я. – Хочу помочь.

Он печально качает головой:

– Я был якорем для своего отца десять лет, Кэт. А теперь стал якорем для Жулианы. Это клетка, в которую я вступил по собственной воле, но отказываюсь приговорить к такой жизни другого. Тем более – тебя.

– Предпочтешь закончить, как альтум Феррис? – спрашиваю я. – Одиноким пленником собственного разума? Неужели это лучше, чем принять мою помощь?

Симон не поднимает взгляда от своих коленей.

– Это не та ноша, которую ты можешь сбросить, когда она покажется невыносимой. А если и сможешь – последствия будут печальны.

– Ты беспокоишься, что я брошу тебя в Мезанусе? – допытываюсь я.

– Нет, – тихо отвечает Симон. – Я знаю, что ты никогда так не поступишь. Ты слишком упряма и преданна. – Он наконец поднимает голову и вновь смотрит на меня. – Я беспокоюсь о другом: однажды ты пожалеешь, что не можешь этого сделать.

Как это случилось с ним, когда он хотел бросить отца.

Я поворачиваюсь, чтобы сесть рядом с ним, спиной к луне.

– Знаешь, что однажды сказала мне матушка Агнес? – Я дожидаюсь, пока он моргнет, а затем продолжаю: – Она сказала, что мы все живем в клетках. И лишь те, кому повезет, могут выбрать, в каких именно.

Симон хмурит брови:

– Ты хочешь сказать, что я сам выбрал свою клетку?

– Ты сам это сказал.

– Но это не означает, что ты должна оказаться в ней вместе со мной.

– Не означает. – Я хватаю его за рубашку и притягиваю ближе. – Но это мой выбор.

Глава 34

Я оказалась не готова к тому, каким окажется поцелуй с Симоном в лунном свете.

Пока мы разговаривали, я сосредотачивалась на его голосе и лице, лишь иногда, когда он двигался, отвлекаясь на запах его одежды или кожи. Или на то, как луна подсвечивает его ресницы и волосы. Взрыв чувств от прикосновений быстро затухал в разговоре. Поэтому я решила, что привыкла к этому.

Но моя уверенность рассыпалась в тот же миг, когда наши губы соприкоснулись. Каким бы мимолетным ни было это прикосновение, оно расцветает в сознании, как алая роза. Рот Симона изумленно раскрывается, а затем он устремляется ко мне, заполняя пространство между нами нежным томлением…

…Пока сам не разрывает поцелуй.

Но не отодвигается от меня, а замирает всего в нескольких сантиметрах от моего лица, поэтому я ощущаю его дыхание, вьющееся в воздухе теплыми струйками.

– А если я утащу тебя на темную сторону Луны, к вратам самого ада?

– Я знаю дорогу назад, – шепчу я. – Уже бывала там.

– Я действительно считаю, что ты не должна жертвовать собой, – говорит он.

Какую бы боль это ни причиняло, я понимаю, что не могу поцеловать его снова. Если это и произойдет вновь – а я сейчас бы с радостью отказалась от своих способностей ради этого, – Симон должен сам сделать этот выбор.

– Хоть раз в жизни прими, что ты достоин спасения.

Он поднимает руку и прикасается к моей щеке. Я кожей – сначала через кончики пальцев, а потом через ладонь, – чувствую неровное биение его сердца.

– Ты в это веришь?

– Да. – Я провожу пальцами по руке Симона к запястью и кладу их между его костяшек. – Но это сработает, только если и ты поверишь.

По его телу расползается дрожь, а мышцы напрягаются, когда он на пару сантиметров приближается ко мне.

– Думаю, я бы поверил, что Солнце – это Луна, если бы ты стала уверять меня в этом. – Симон наклоняется вперед, и наши носы соприкасаются. – Слава Свету, ты слишком честна, чтобы воспользоваться моим доверием.

Уверена, он сказал это, чтобы я улыбнулась, но его слова пронзают меня до глубины души, и я вздрагиваю, когда он начинает сокращать расстояние между нами.

Симон тут же замирает.

– Я думал, ты хотела… Прости…

Я тут же сжимаю его рубашку в руке, не давая отодвинуться вновь.

– Нет, – говорю я, заталкивая чувство вины подальше и приближаясь к его губам. – Ты все правильно понял.

И это происходит.

Легкое прикосновение его рта к моему, покалывание и щекотание верхней губы от коротких усов. Скольжение пальцев по моей талии перед тем, как Симон обхватывает меня и притягивает ближе к своей груди, пока его сердцебиение не начинает отдаваться эхом во мне, как колокола святилища. Его прерывистые вдохи между поцелуями, со счета которых я уже сбилась.

Тепло, цвет и свет, текущие по моим венам к каждой клеточке моего тела внутри и снаружи.

Я даже не осознаю, что задержала дыхание, пока не начинает кружиться голова. Хватая ртом воздух, я открываю глаза и вижу в небе половинку луны, которая смотрит на меня сквозь узкую щель между каменными колоннами. Ее свет такой яркий, что мне приходится сощуриться.

– Что-то не так? – спрашивает Симон.

Не сомневаюсь: он опасается, что дело в нем.

– Луна, – не думая, отвечаю я.

Видимо, свежий воздух, заполняющий мои легкие, еще не прояснил мой разум.

Симон нежно затягивает меня в тень, образовавшуюся в углу башни за парапетом, отсекая каскад нахлынувших на меня чувств. Он опускает меня на каменный пол, согретый теплом его тела, но сам держится чуть-чуть поодаль.

– Лучше?

Как ни странно, лучше. Сейчас меня ничего не отвлекает от ощущений, которые дарит соприкосновение наших тел, от удивления и беспокойства, горящих в его глазах, пока он смотрит на меня сверху вниз. В лунном свете угловатые черты лица Симона превращаются из портрета на витраже в прекрасную картину, к которой до боли хочется прикоснуться. Я подношу руку к его щеке, провожу кончиками пальцев по скулам и подбородку. От этой ласки он так медленно моргает, что на мгновение мне кажется, будто он просто закрыл глаза. Поэтому, когда он вновь открывает их, я улыбаюсь, шепчу: «Идеально», – и притягиваю его ближе к себе.

* * *

Час. Неделя. Месяц.

Я не представляю, сколько времени мы провели здесь. Ночной воздух настолько холодный, что видно пар от нашего дыхания, а каменный пол твердый и жесткий, но я ощущаю лишь тепло и мягкость. Мое тело прижимается к телу Симона, пока его губы нежно, словно перышко, скользят вверх по моему подбородку к ушам, а затем – вниз, по шее и обратно к губам.

– В первый раз, когда я тебя увидел… – шепчет он, – …разглядел по-настоящему в тот день, когда пришел в мастерскую извиниться. Кажется, я пялился на тебя минут десять.

– Серьезно?

Он утыкается носом в ложбинку у моего горла.

– Ты была такой красивой, такой умиротворенной, такой сосредоточенной на своем деле, что я мог бы наблюдать за тобой целый день. – Симон качает головой, отчего его кудри касаются моего носа. Они пахнут кедром, из которого сделано изголовье его кровати, и в голове тут же возникает мысль, от которой бы сразу же загорелись щеки, не раскраснейся они к этому времени. – Я завидовал тому, что у тебя есть способности и место в жизни. Цель. – Он приподнимается, чтобы вновь посмотреть на меня. – И я впервые захотел чего-то большего, на что даже не рассчитывал. Захотел стать частью мира, которому принадлежишь ты.

Мой мир намного сложнее, чем ему кажется. Но сейчас не время объяснять это. Да и не уверена, что смогла бы, даже если б захотела. Сегодня я буду притворяться, что сложностей не существует.

Хотя…

Симон наклоняется, чтобы поцеловать мое ухо, и я поворачиваю голову к серебристому свету, проливающемуся на камни рядом со мной длинной полосой. Луна вот-вот зайдет. И, вероятнее всего, мне еще не скоро удастся ощутить ее воздействие в объятиях Симона. Поэтому я убираю руку с его плеча и вытягиваю в сторону.

– Помоги мне, – молит он. – Я не могу…

Я отдергиваю руку, чтобы сосредоточиться на нем.

– Не можешь – что?

Он приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

– Что ты сказала?

– Это я спрашиваю, что ты сказал. – Я хмурюсь, увидев озадаченный взгляд Симона. – Ты сказал «помоги мне», а потом добавил «я не могу», но не сказал, что именно не можешь.

Симон качает головой:

– Я ничего такого не говорил. – Он выпрямляется и смотрит на двери, ведущие внутрь башни. – Может, ты слышала кого-то еще?

Заметив, как лунный свет падает на его волосы, я начинаю понимать, что произошло, и, вытянув левую руку, тянусь к последним лучам лунного света на полу. Как только слабый голос заполняет мой разум, я закрываю глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

– Кэт? – зовет Симон.

– Тсс!

Я напрягаюсь, чтобы услышать что-нибудь еще, хотя и сама не понимаю, какие мышцы необходимо напрячь для этого.

Помоги мне. Я не могу…

Это женский голос, наполненный такой телесной болью, что у меня начинает раскалываться голова. Как мне узнать, кто она и откуда? Как найти ее в целом городе…

Помоги… Матушка… Прошу… Я не могу… Так больно…

Я распахиваю глаза. Потому что знаю этот голос лучше, чем кто-либо другой в мире.

Это голос Маргерит.

Глава 35

Я так быстро спускаюсь по винтовой лестнице, что Симон не поспевает за мной.

– Кэт! – кричит он, пока я спускаюсь. – Куда ты?

Я не отвечаю – просто несусь по ступенькам вслепую, скользя ладонью по стене, чтобы не сбиться с пути. На лестничной площадке на уровне галереи натыкаюсь на священнослужителя, который поднимался на колокольню, чтобы отзвонить полуночную молитву. Его фонарь падает на пол и гаснет, а металлический звон отражается эхом от мраморных полов. Поднимаясь на ноги, я вдруг осознаю, что он попал сюда через боковую дверь – намного быстрее, чем протискиваться через окно и спускаться по стене.

Симон бежит следом за мной по галерее. Его преследует священнослужитель, тяжело дыша и крича что-то нам в спины. К счастью, он быстро отстает. А вот у Симона ноги длиннее моих, поэтому на полпути к нефу он догоняет меня и хватает за руку.

– Что с тобой? Что случилось?

– Убийца нацелился на нее! – кричу я, сбрасывая его руку. – Он собирается убить Маргерит и мать Агнес!

– Что? С чего ты это взяла?

Я успеваю отбежать на десяток шагов.

Но в этот раз, догнав меня, Симон пристраивается рядом, а не пытается остановить.

– С чего ты это взяла? – тяжело дыша, повторяет он. – Ты что-то услышала?

Я так быстро бегу, что не могу рассказать ему об этом, даже если соберусь с духом. Спустившись по еще одной лестнице, я выскакиваю через двери на площадь – в лунный свет. Тут же останавливаюсь, закрываю глаза, чтобы хоть что-то услышать, хотя и предполагаю, что это будут те же слова, что раньше.

Но не слышу ничего.

Снова открываю глаза. Луна опускается за крыши домов. Симон опять начинает расспрашивать меня, но я молча бросаюсь к улице, ведущей на юг, к аббатству. Это не самый прямой маршрут, зато самый быстрый. Вот только каждый поворот на темной улице становится испытанием. К тому времени, когда впереди показывается угол высокой стены, мне кажется, что легкие вот-вот взорвутся. Но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до места, где перелазила через стену.

Не успеваю я проползти и метра, как Симон стаскивает меня на землю.

– Что, во имя Света, ты творишь, Кэт? – допытывается он.

Несколько секунд я пытаюсь вырваться из его хватки. А затем вдруг понимаю: раз я слышала мысли Маргерит, значит, она уже мертва. Слишком поздно. Я прижимаюсь к Симону с мучительным осознанием, что еще несколько минут назад нежилась в его объятиях и наслаждалась каждым мгновением, пока где-то умирала моя лучшая подруга.

– Маргерит мертва! – уткнувшись ему в грудь, рыдаю я. – И матушка Агнес!

– Кто? – озадаченно спрашивает он. – Та сестра Света, с которой ты сегодня разговаривала? И настоятельница аббатства? Ты думаешь, убийца напал на них?

Я смотрю на Симона:

– Я знаю это. Прошу, Симон. Поверь мне.

Его ответ звучит так тихо, что даже не видно, как шевелятся губы:

– Нет никого, кому бы я верил больше, чем тебе.

Обхватив его запястье, я отступаю к стене и тяну его за собой.

– Так быстрее всего попасть внутрь.

Я отпускаю его руку и нащупываю углубление между камнями, но замечаю багровое пятно на своей ладони. Кровь? Симон подходит ко мне сзади и накрывает мою руку своей, а я понимаю, что это кровь из царапин на тыльной стороне его ладони.

Но сейчас нет времени думать об этом. Я взбираюсь на стену, отодвигаюсь в сторону, чтобы освободить место для Симона. Дожидаясь его, вытираю руку о штаны. Показываю ему, как перебраться на крышу сарая и спуститься на землю, а затем пробегаю сквозь сад и сворачиваю за угол кухни.

Почему колокола еще не призвали на молитву? В башне часовни виднеется тусклый свет: одна из сестер ждет колокольного звона в святилище, чтобы разбудить всех. Наверное, священнослужитель задержался из-за того, что я столкнулась с ним.

Мощеные дорожки расходятся от фонтана в центре аббатства. Я пробираюсь мимо тихо плещущейся воды на тропинку, уходящую на юг. Лунный свет не проникает в цветочный сад настоятельницы напрямую. Из-за крытого перехода в личные покои матери Агнес и ее помощницы, Маргерит, здание, в котором они расположены, скрывается в тени. Дверь в гостиную оказывается открыта, и уже этого было бы достаточно, чтобы понять, что что-то не так. Даже не пробирай меня дурное предчувствие до мозга костей.

Симон осторожно прижимает руку к моей спине, как бы говоря: «Я здесь, я с тобой».

– Дверь должна быть заперта, – шепчу я.

– Какая?

Трудно сказать, не видит он ее или просто не знает, куда смотреть. Приподнявшись с корточек, я бегу по вымощенной дорожке, затем – по газону, на котором сотни ног уже вытоптали тропинку. Добравшись до двери, застываю, когда в нос ударяет запах крови, который чувствуется даже без способностей селенаэ. Ладонь взмывает в воздух, чтобы прикрыть рот и нос, заглушить запах и рыдания, которые рвутся из груди.

Ставни закрыты, внутри кромешная тьма. Наклонившись и вытянув руку, чтобы нащупать мебель, я делаю несколько осторожных шажков вперед и натыкаюсь на что-то мягкое и слишком маленькое, чтобы оказаться телом Маргерит. Опускаюсь на колени, шарю по телу, пока пальцы не погружаются в теплую жидкость.

– Я всегда знала, что этот день настанет, – печально говорит мать Агнес.

– Что? – рыдая, спрашиваю я, не веря, что слышу ее. – Матушка, это Катрин! С вами все в порядке? Куда вас ранили?

«Я всегда знала, что этот день настанет», – повторяет она, и я понимаю, что ее голос звучит у меня в голове.

И, судя по тому, что мне удалось нащупать, она, без сомнений, мертва.

Но я все же прижимаю пальцы к ее шее, чтобы нащупать пульс, а затем – опускаю руку на ее грудь и натыкаюсь на прядь волос. Уверена, она принадлежит Эмелин.

Силуэт Симона заполняет проем. Его темная фигура не сильно выделяется на фоне ночи.

– Кэт, где ты? – зовет он. – Куда ушла?

Я тянусь к шнурку, опоясывающему талию матери Агнес, и нащупываю связку ключей.

– Ворота все еще заперты! Возможно, убийца до сих пор в аббатстве.

Силуэт Симона сразу же исчезает.

И внезапно я оказываюсь одна в темноте. А что, если убийца не вышел из комнаты?

Но, насколько ужасной ни казалась бы эта мысль, через секунду ее сменяет более важная: где Маргерит?

Я опускаюсь на колени и оглядываюсь по сторонам, хотя не вижу.

– Марга? – Я, не задумываясь, называю ее детское прозвище. – Марга, где ты?

«Я знала, знала, знала, что этот день настанет», – повторяет мать Агнес. Ее кровь продолжает говорить со мной, поэтому я вытираю руки об ее одежду, пока голос не стихает до шепота.

– Марга, прошу! – Слезы текут по моему лицу, пока я ползаю по комнате. Я понимаю, что она меня не слышит, но не могу остановиться. – Марга, это я, Кэт! Прошу! Марга!

Из часовни доносится колокольный звон, но в нем слышится не ласковый призыв к молитве, а громкий и настойчивый перезвон тревоги. Симон, наверное, до смерти напугал сестру, которая сегодня за звонаря.

А я все еще не могу найти Маргерит. Какая польза от того, чтобы видеть и слышать лучше при лунном свете, когда луны нет?

И внезапно меня осеняет. Я слышала Маргерит потому, что она была в луче лунного света. Она где-то снаружи.

Я вскакиваю на ноги и бегу к двери, но по дороге запинаюсь о ножку кресла и едва не вываливаюсь наружу. Колокольный звон эхом отражается от стен, и кажется, словно звонят два разных колокола. Вдалеке слышны голоса сестер. Почти все, наверное, уже проснулись – по привычке. Луну едва видно за деревьями, ее лучи не дотягиваются сюда, но после темной гостиной на улице кажется довольно светло.

Примерно в двадцати шагах от меня я замечаю бесформенную кучу шерстяной ткани, из-под которой торчат две босые ноги. Эта картина напоминает мне о той ночи, когда я нашла Перрету, отчего к горлу подкатывает тошнота. Маргерит лежит на боку на траве, куда приползла – или ее притащили – с крытого перехода. Вскрикнув, я бросаюсь к ней и переворачиваю на спину.

Ее глаза на месте, но на залитой кровью левой стороне головы виднеется рана. Остатки волос беспорядочно облепили темно-красное месиво. Пока я баюкаю обмякшее тело, губы Маргерит двигаются, словно она говорит.

Я знаю: стоит мне прикоснуться к крови, в голове раздастся последняя мысль подруги, наполненная испугом. Но не могу побороть желание услышать ее голос еще раз. Поэтому прижимаю дрожащие пальцы к ее щеке, а затем осторожно провожу по влажным спутанным волосам.

Кэт.

Она думала обо мне?

Кэт. Помоги мне. Помоги маме.

Она услышала мой голос из-за стены? Неужели она была еще жива, когда я пробежала мимо нее, стремясь поскорее добраться до гостиной настоятельницы?

– Марга, – всхлипываю я. – Прости. Я слишком поздно поняла, что произошло.

Где ты? Вокруг так темно.

Это больше, чем я когда-либо слышала от других убитых, но почему-то от этого только хуже. Я прижимаюсь лбом к ее лбу, слезы капают ей на лицо.

– Прости. Прости меня! Я люблю тебя, Марга.

Я тоже люблю тебя, Кэт.

Я отшатываюсь. Слишком похоже, что она отвечает.

– Марга? – шепчу я. – Ты меня слышишь?

Да, но ничего не вижу. И у меня болит голова.

Ее голос затихает.

Я хочу спать… Так сильно хочется спать.

Медленно, словно во сне, я опускаю окровавленную руку на ее шею. И слабый, прерывистый пульс просачивается сквозь кончики моих пальцев.

Благословенное Солнце, она еще жива.

Глава 36

Я громко зову на помощь, и спустя мгновение рядом появляется Реми. Я не спрашиваю, как он оказался здесь, а требую привести целителя. И через несколько минут он возвращается с женщиной средних лет в простой черной одежде, которая решительно отталкивает меня в сторону и начинает осматривать Маргерит. Когда она склоняется над моей подругой, из-под ее рубашки выскальзывает серебристая цепочка с кулоном из переливающегося полированного камня.

Как только я перестаю прикасаться к Марге, наша связь разрывается, но ее последний ответ на мою просьбу не спать все еще звучит в голове.

Я стараюсь, Кэт. Стараюсь.

– Марга, сейчас тебе помогут, – понимая, что она все еще меня слышит, говорю я, когда Реми оттаскивает меня в сторону. – И я тоже здесь. Только не спи, прошу.

Целительница смотрит на меня снизу вверх, сузив глаза. В ее темных, собранных на затылке волнистых волосах виднеются седые нити.

– Ты разговаривала с ней? – резко спрашивает она. – Она тебе отвечала?

– Катрин! – Архитектор опускается рядом со мной, а его мантия лужей растекается по траве. – Что ты здесь делаешь? Что случилось? – Он старательно пытается отыскать, из какой раны появилась кровь, залившая мне руки.

– Это не моя, – успокаиваю его я.

Он пытается оттереть ее рукавом, но я тут же сжимаю руки в кулаки, не желая отпускать голос Маргерит.

Я стараюсь, Кэт.

Магистр Томас останавливается и, оглядевшись по сторонам, замечает женщину-селенаэ, которая склонилась над Маргерит, и плачущих сестер Света. В гостиной настоятельницы зажгли свечи и фонари, и теперь хорошо видно тело на полу.

– Это?..

– Мать Агнес, – всхлипнув, подтверждаю я.

Реми опускается на корточки передо мной:

– Кэт, куда ушел венатре?

– Симон? – Я не видела его с тех пор, как он убежал, чтобы поднять тревогу. – Он побежал в часовню, звонить в колокол.

Реми поднимается на ноги:

– Я найду его. Никуда не уходи. И вы, магистр, тоже.

Будто я брошу Маргерит! Архитектор прижимает меня к своему плечу, пока мы наблюдаем за целительницей. Она прижимает одну руку к шее Марги, а второй осторожно ощупывает рану на ее голове.

– Да, она еще здесь, – бормочет женщина, словно Маргерит все еще в сознании. – Ты можешь что-нибудь вспомнить? – Селенаэ замолкает на мгновение. – Все хорошо.

– Вы тоже ее слышите? – выпаливаю я.

Целительница поднимает серебристые глаза на меня.

– Ты так можешь? – Она переводит взгляд на магистра Томаса. – Вы никогда нам не говорили об этом.

– Я вообще не понимаю, о чем вы, – отвечает он.

Нахмурившись, женщина вновь сосредотачивается на Маргерит:

– Не знаю, моя дорогая, но сделаю все, что в моих силах. – Затем она вздыхает. – Старуха? Она за пределами Света Солнца. Мне жаль.

Маргерит спрашивала о матери Агнес. Целительница снова поднимает глаза.

– Я должна перевезти ее туда, где смогу позаботиться о ней.

Несколько сестер тут же выступают вперед.

– Ее келья там, – говорит одна из них. – Можно отнести ее в комнату для больных.

– Нет, – возражает женщина. – Ей требуется постоянное наблюдение, и, скорее всего, придется выпускать кровь, чтобы уменьшить давление на ее мозг. В квартале селенаэ я смогу сделать для нее намного больше.

Сестры ахают в унисон.

– Это невозможно, – шипит одна из них. – Мы не допустим.

– Тогда она, скорее всего, умрет.

– Значит, на то воля Света, – заявляет сестра Берта.

Она никогда мне не нравилась, даже в детстве.

Я вскакиваю на ноги.

– Не смейте им мешать! – кричу я. – Мать Агнес бы позволила!

Берта скрещивает руки на груди:

– Мы не сможем заплатить им ту цену, которую они запросят.

– Тогда заплачу я, – поднимаясь, говорит магистр Томас и замирает рядом со мной.

Хотя Берта продолжает возмущаться, к нам подходят несколько селенаэ с жесткой раскладушкой в руках. Целительница рассказывает, как лучше поднимать Маргерит, не отнимая руки от ее окровавленной головы, даже когда они направляются к воротам.

– Она хочет, чтобы ты знала: все будет хорошо, она тебя любит, – остановившись на мгновение, говорит женщина-селенаэ, а затем переводит свои странные серебристые глаза на архитектора. – Нам будет что обсудить позже, любитель Солнца.

– О чем она? – спрашиваю я магистра Томаса, когда они уходят.

– Ох, Кэт, – вздыхает он и снова обнимает меня, касаясь моей кожи влажной от слез бородой. – Я не знаю, с чего начать. Не понимаю и половины происходящего.

Реми возвращается с Симоном, который держит в руках фонарь, скорее всего, полученный от сестры на колокольне. Остановившись, Ремон складывает руки на груди и сверлит взглядом венатре:

– Я нашел его в саду.

Симон кивает, даже не замечая направленный на него гнев.

– Я обыскал периметр аббатства, – говорит он. – На стене в саду свежая грязь, словно кто-то взобрался на нее.

Магистр Томас удивленно моргает:

– А откуда ты здесь взялся, Ремон?

Реми хмурится от вопроса:

– Проследил за Кэт и нашим дорогим венатре. Они перелезли через стену, чтобы попасть в аббатство, а я решил через ворота, как нормальный человек. Когда Кэт закричала – взломал замок и попал внутрь.

– А почему ты вышел сегодня из дома? – требовательно спрашиваю я, хотя знаю ответ.

– А ты? – приподняв бровь, спрашивает Реми.

Симон поднимает фонарь над пропитанной кровью травой:

– Тело лежало здесь?

– Сестра Маргерит. Она еще жива, – говорю я, неосознанно сжимая руку, залитую ее кровью.

Я стараюсь.

– Правда? – Глаза Симона расширяются. – Она что-нибудь помнит?

Я качаю головой:

– Она была без сознания. Селенаэ забрали ее.

– Поговорю с ней позже, если очнется. – Симон оглядывает гостиную. – Настоятельница там? Она мертва?

– Да, – выдыхаю я.

Он с сочувствием смотрит на меня:

– Можешь не ходить туда со мной, если не уверена, что выдержишь это.

Несмотря на его слова, я следую за ним вместе с Реми и магистром Томасом.

Остановившись на пороге, Симон осматривает комнату. Кто-то накрыл тело матери Агнес простыней, что, не сомневаюсь, расстраивает его: значит, оно лежит не так, как оставил убийца.

– Властью, дарованной мне, как венатре Коллиса, – говорит он таким серьезным голосом, какого я никогда у него не слышала, – приказываю вам немедленно покинуть помещение, чтобы я мог изучить улики.

Сестры послушно проходят мимо него, оставляя несколько свечей в комнате. Магистр Томас сжимает мою руку и отстраняется.

– Пойду проведаю сестру Маргерит.

Я захожу вслед за Симоном внутрь, а Ремон замирает в дверях, скрестив руки на груди и наблюдая за мной с непроницаемым выражением на лице.

Симон трет щеки и вновь вживается в роль венатре, к чему я уже привыкла.

– Соболезную твоей утрате, Кэт. Знаю, она много для тебя значила. – Он тяжело вздыхает. – Ты хорошо знаешь ее и аббатство. Как думаешь, что здесь произошло? Как убийца смог попасть сюда?

Я обвожу взглядом комнату. Единственное, что стоит не на своем месте, – стул, о который я запнулась. Ноги матери Агнес прикрыты простыней, но сквозь нее видны очертания сандалий. Да и ключи висели у нее на поясе под рясой. Я всегда опасалась, что это может случиться.

– Она полностью одета, – говорю я. – И находится недалеко от двери. Думаю… думаю, она сама впустила убийцу.

– Ты хочешь сказать, она знала его? – спрашивает Реми.

– Она давно ослепла, – огрызаюсь я. – И ее легко могли обмануть, особенно если она кого-то ждала.

Остается лишь молиться, чтобы только Маргерит знала, что настоятельница ждала магистра Томаса.

Симон приподнимает простыню, чтобы взглянуть на тело.

– Убийца использовал то же оружие, – тихо говорит он себе под нос. – Но не тронул ни волосы, ни глаза. – Он приподнимает ткань повыше. – Кто-нибудь нашел… а-а!

Симон протягивает руку и вытаскивает косу, которая упала на пол. На свету сразу становится видно, что она сплетена из крашеных рыжих волос Эмелин.

– Что ж, это подтверждает мои предположения, хоть мне и непонятно, почему он не закончил свой ритуал.

– М-может, его спугнула сестра Маргерит, – заикаясь, говорю я. – Она лежала так, словно уползала от кого-то. И у нее отрезаны волосы.

Симон бросает взгляд на Реми, а затем вновь смотрит на тело матери Агнес.

– С нею еще что-нибудь сделали? – еле слышно спрашивает он.

– Нет-нет. – Я качаю головой. – Только ударили сбоку по голове.

Возможно, убийце помешала кромешная темнота в комнате и неожиданное появление Маргерит.

– Как думаешь, почему он не… – Я даже не могу закончить фразу.

– Еще не знаю, – отвечает Симон. Он опускает простыню и, поднявшись на ноги, рассеянно растирает кровь по тыльной стороне ладони. – Возможно, это другой убийца. Возможно, кто-то узнал о волосах.

– Ты сказал – он переключится на других женщин, – напоминаю я.

Он кивает:

– Да, и с учетом того, что настоятельницу убили похожим оружием, я практически уверен, что это его рук дело. Мне просто хотелось бы знать, что он использовал.

– Возможно, вот это.

Мы поворачиваемся к Реми, и он кивает в сторону стола матери Агнес.

На нем поверх бумаг и бухгалтерских книг лежит знакомый предмет. Он весь в крови и кусочках плоти – даже рукоятка, – но все равно видно знакомый блеск золота.

Благословенное Солнце и скрытый тьмой Ад, только не это!

Симон протягивает мне косу и быстро направляется к столу.

– Кэт, запомни, как он лежит, – просит он, а затем принимается изучать молоток с нескольких ракурсов.

Уверена, этот момент я запомню не хуже, чем могла бы Жулиана.

Симон слегка подталкивает молоток.

– Тяжелее, чем я предполагал, – бормочет он и осторожно берет молоток в руки, чтобы вынести на более яркий свет. – Кажется, покрыт… золотом? – Симон крутит его в руках, изучая малейшие детали. – Никогда не видел ничего подобного, но размер совпадает с ранами. Убийца мог его использовать при всех убийствах. Возможно, даже в первый раз.

Реми прислоняется плечом к дверному косяку, не сводя с меня зеленых глаз. Я встречаюсь с ним взглядом, молю сделать или сказать что-нибудь, чтобы остановить этот кошмар. Но его губы беззвучно произносят фразу, которую архитектор говорил нам бесчисленное количество раз: «Что посеешь, то и пожнешь».

Происходящее сейчас – лишь моих рук дело.

– На этой стороне что-то выгравировано. – Симон приподнимает молоток, чтобы показать мне, а в его голосе звучат нотки возбуждения. – Запоминай все, Кэт. Жулианы сейчас нет, поэтому придется записывать все по нашим общим воспоминаниям. Да и ты, – он кивает Реми, – тоже сможешь подтвердить состояние молотка.

Я даже кивнуть не могу, а вот Реми кивает – правда, натянуто и коротко. Симон подходит к кувшину на маленьком столике у стены. Он не полный, но воды как раз хватает, чтобы очистить золотую головку. Опустив кувшин на место, венатре вытирает кровь рукавом. И все это тянется так долго, словно само время замедлилось.

Симон наклоняет молоток к свече, и я закрываю глаза, не желая видеть, как изменится выражение его лица.

– Вручается… – начинает он и резко замолкает.

«Вручается магистру Томасу из Искано, Шестому мастеру-архитектору святилища Коллиса. Да будет благословенна его работа Всеосвещающим Солнцем».

Но Симон не читает надпись вслух, позволяя повиснуть молчанию. И в этой непрерываемой тишине мое сердце разбивается на тысячи осколков.

Глава 37

Зажмурившись и сжав губы, я опускаю голову ниже.

– Кому-то из вас знаком этот молоток? – наконец спрашивает Симон.

Я так сильно сжимаю челюсти, что не могу выдавить ни слова.

– Да, венатре, – отвечает Реми, впервые произнося его титул с уважением. – Знаком.

Вновь воцаряется тишина – не менее чем на двенадцать ударов сердца.

– И у вас есть какие-нибудь предположения о том, как он здесь оказался?

– Он пропал, – говорит Реми. – Его украли у архитектора.

– Когда? – допытывается Симон. – При каких обстоятельствах?

Я смотрю на Реми мокрыми от слез глазами. «Прошу, – безмолвно молю его я. – Не говори ничего. Не рассказывай ему».

– Меня не было дома в ту ночь. – Реми переступает порог комнаты и направляется ко мне. – Спроси у той, кто был.

Возможно, он считает, что таким образом дает мне шанс искупить свою вину, но это больше походит на предательство. Симон сосредотачивает взгляд на мне.

– Катрин?

Я медленно поворачиваюсь к нему. От боли в его глазах кажется, будто кто-то вонзил кинжал в мое и без того разбитое сердце. Реми подходит и кладет руку мне на поясницу.

– Меня тоже там не было, – хрипло признаюсь я.

Это правда, даже если и звучит как ложь. Но Симона не провести.

– Кэт, – тихо говорит он. – Что ты недоговариваешь?

Я сжимаю губы, не желая губить двух самых важных для меня людей.

А Реми не выдерживает и нарушает молчание.

– Его украла Перрета, – говорит он.

Единственное, что меня утешает, – му́ка в его голосе.

– Она пришла к магистру Томасу в ночь своей смерти, и они поссорились. Тогда Перрета схватила молоток, разбила модель святилища, а затем ушла, забрав инструмент с собой. – Реми останавливается, чтобы вздохнуть, а затем продолжает: – По крайней мере, мне так сказали.

Симон не сводит с меня взгляда.

– Понятно. – С молотка, который он сжимает в руке, капает на пол вода с кровью, тут же просачиваясь между камней. – Ты знала об этом, Кэт?

Я киваю, всей душой желая возненавидеть Реми и в то же время мысленно благодаря его за то, что он оказался достаточно сильным, чтобы сказать правду, когда я не смогла.

– С самого начала? – допытывается Симон. – С убийства Перреты?

– Да, – выдавливаю из себя я.

– Ты знала, что я не могу понять, чем орудовал убийца, но… так и не рассказала мне?

Я так боюсь, что он перебьет меня, поэтому выпаливаю в спешке:

– Только потому, что это увело бы тебя по ложному следу. Магистр Томас не убивал.

– Неужели ты так мало веришь в мои способности, раз считаешь, что я не смог бы сам понять это? – взрывается Симон. Он опускает молоток и подходит ко мне. – Раз считаешь, что мне бы не хватило ума организовать наблюдение за его домом, чтобы снять в него все подозрения после следующего убийства?

Когда он приближается ко мне, Реми сильнее давит мне на поясницу, чтобы поддержать… или не дать покинуть гостиную. Симон останавливается в шаге от нас и сердито смотрит на меня сверху вниз.

– Неужели ты не понимаешь, что, утаив сведения, фактически соврала мне?

Слезы, которые я так отчаянно сдерживала, текут по щекам.

– Симон, прости. Я не знала тебя. Не знала, что могу тебе доверять.

С презрительной ухмылкой он отступает назад:

– Прибереги свои извинения для мертвых.

– Кэт не желала им смерти, и ты это знаешь, – защищает меня Реми. – Не будь так строг с ней.

Симон приподнимает бровь:

– Советую вам держать свои мысли при себе, Ремон Лафонтен. Вам обоим повезло, что я не упеку вас в тюрьму.

Он поворачивается и направляется к двери, где уже собралось несколько сестер. Одна из них держит несколько льняных полотенец. Симон просит одно и оборачивает ткань вокруг залитого кровью молотка. А затем кивает, демонстрируя свои благодарность и сочувствие:

– Мне очень жаль.

Вбивая широкие шаги в землю, он удаляется прочь вместе с завернутым молотком под мышкой. Реми слегка подталкивает меня к двери, но я не хочу уходить, не попрощавшись с матерью Агнес. Упав на колени, я обнимаю ее тело.

– Простите, матушка, – говорю я, словно она может меня услышать. – За все разы, когда разочаровывала вас или заставляла волноваться.

Слезы дождем заливают простыню, когда я вытаскиваю руку настоятельницы из-под простыни, прижимаю к своей щеке и целую уже охладевшие пальцы.

– Знаю, вы любили меня. И очень надеюсь, что вы знали: я тоже любила вас.

Реми осторожно убирает руку матушки под простыню и кладет ей на грудь.

– Нам нужно идти, Кэт. Прямо сейчас.

Он помогает мне подняться на ноги, практически выносит меня за дверь мимо сестер, а затем тянет по проходу к воротам. Когда мы оказываемся на улице и сталкиваемся с толпой зевак, привлеченных суматохой, мой разум цепенеет. Несколько селенаэ стоят с внутренней стороны у одного из входов в свой квартал, оплетенного лозами лунного цветка. Граф Монкюир и Ламберт уже здесь, разговаривают с магистром Томасом. Увидев нас, архитектор быстро подходит ко мне и обнимает за плечи.

– Маргерит очнулась несколько минут назад, но затем вновь провалилась в беспамятство, – шепчет он мне на ухо. – Они скажут нам, если что-то изменится. И я договорился привести тебя завтра днем. – Архитектор гладит меня по мокрой щеке. – Все будет хорошо.

Нет. Не будет. Симон подходит к своему дяде и начинает что-то тихо говорить ему. Я напрягаю слух, чтобы расслышать его слова.

– …Уверен, это нападение и убийство связаны с теми, что я уже расследую, – говорит он.

Градоначальник дергает себя за усы:

– У меня складывается впечатление, что ты не справляешься с поисками этого человека.

Симон сжимает руку в кулак, но на лице не дергается ни один мускул.

– Если бы вы не запретили мне продолжать расследование две недели назад, уверяю вас, я бы подобрался намного ближе к тому, чтобы остановить убийцу.

Это заявление не нравится графу, но он все же взмахивает рукой:

– Хорошо, но мой сын продолжит помогать вам, чтобы держать меня в курсе ваших успехов. – Он поднимает свои кустистые брови и жестом приглашает Ламберта подойти к ним. – Надеюсь, больше никаких недоразумений не возникнет.

Ламберт останавливается рядом с ними, а на его лице явно видно смущение.

– Готов исполнить ваш приказ, сэр.

В этот момент я осознаю, что произойдет дальше, и тяну магистра за мантию.

– Нам нужно уходить, – шепчу я, но он качает головой, поглощенный происходящим, как и все остальные.

– У вас есть какие-нибудь подозреваемые, венатре? – покровительственно спрашивает граф.

– Магистр, прошу, – шиплю я. – Нам нужно уходить.

– Есть, ваша светлость, – отвечает Симон спокойным и безэмоциональным голосом, как в первый раз, когда я его увидела, и поворачивается к нам.

Ранимый юноша, который всего час назад шептал, как сильно я ему нужна, чтобы оставаться в здравом уме, исчез. А на его месте появился венатре с ужасающей ответственностью.

– Магистр Томас из Искано, можете ли вы сказать нам, где были сегодня вечером и кто может это подтвердить?

Люди, шепчущиеся вокруг нас, замолкают.

«Скажите что-нибудь, – умоляю я архитектора взглядом. – Скажите, где и с кем вы находились. Докажите свою невиновность».

Но магистр Томас смотрит не на венатре. Я прослеживаю его взгляд – и натыкаюсь на фигуру, стоящую за спиной Симона в тени узкой улочки, стены которой увиты синими и фиолетовыми цветами. Даже при свете факелов, фонарей и свечей я безошибочно узнаю покрытое шрамами лицо и подведенные глаза Грегора.

Спустя мгновение архитектор поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Его серые глаза полны решимости, когда он медленно качает головой:

– Нет, венатре. Не могу.

Толпа взрывается удивленными восклицаниями, заглушая приказ графа арестовать подозреваемого.

Магистр Томас толкает меня в объятия Реми.

– Позаботься о ней, – говорит он. – О вас троих.

Я кричу и впиваюсь пальцами в стражников, пока Реми тащит меня назад, а архитектора уводят. Страже приходится пустить в ход алебарды, чтобы сдержать людей, которые кричат и плюют в магистра.

Когда, наконец, зеваки расходятся – кто-то следует за стражниками к тюрьме, а кто-то возвращается домой, – мы оказываемся напротив Симона, стоящего на другой стороне улицы. Реми молчит, но, к счастью, помогает мне держаться прямо.

– Симон, пожалуйста, – хриплым голосом молю я. – Убийца не он. Ты должен мне поверить.

Но он качает головой, не желая отвечать мне.

– Отведи ее домой, – говорит он Реми. – И лучше не выпускай какое-то время. Следующие несколько дней будут не из приятных.

После чего он поворачивается и уходит, держа под мышкой доказательство моего предательства. А мне же остается только смириться с тем, что я преуспела в том, что так старалась предотвратить.

Глава 38

Не знаю, смог ли уснуть Реми, но мне не спится. Сначала мне казалось, что, как только выплачусь, меня сморит беспокойный сон. А если не удастся – стану смотреть в потолок, где буду видеть лица Симона и магистра Томаса над своей кроватью. Одно – замкнутое и обвиняющее, второе – спокойное и смиренное. Но, стоит мне закрыть глаза, перед глазами всплывает картина произошедшего ужаса с Маргерит и матерью Агнес. И мне остается лишь надеяться, что они не узнали, из-за кого стали жертвами убийцы.

На полу комнаты лежат четыре маленьких камня – видимо, тех, что Симон закинул мне в окошко, пытаясь привлечь мое внимание после того, как я ушла из дома. И мне не хочется трогать их, как единственное доказательство того, что я небезразлична Симону.

Когда цвет неба за окном с черного меняется на фиолетовый, а затем – на серый, госпожа Лафонтен встает со скрипучей кровати и неторопливо спускается вниз, чтобы начать готовить завтрак. Реми ходит по комнате надо мной, собираясь на первый полноценный рабочий день в святилище.

Пока нет магистра, он – главный.

Без сомнений, он будет наслаждаться этой ролью, которую всегда мечтал заполучить, и тем, что все станут подчиняться ему и ждать его одобрения. Но вместо того, чтобы сразу спуститься на первый этаж, Реми останавливается у моей комнаты.

– Кэт? – зовет он хриплым голосом, приоткрывая дверь на несколько сантиметров. – Мне понадобится твоя помощь сегодня.

Я поворачиваюсь на бок спиной к нему.

– Уверена, ты прекрасно справишься без меня.

Он раздраженно вздыхает:

– Я не хотел, чтобы так случилось. И ты это знаешь.

Отбросив одеяло в сторону, я поворачиваюсь и сажусь на кровати лицом к нему.

– Тогда зачем предал магистра?

– Я? – кричит Реми. – Ты хочешь свалить все на меня?

– Его арестовали из-за того, что ты наговорил венатре. Поэтому – да, я виню тебя.

Реми открывает дверь моей комнаты шире, но даже не пытается переступить порог. Ведь это единственное, за что магистр Томас с легкостью отправил бы его собирать вещи без вопросов и оправданий.

– Ну конечно, – скривившись, говорит он. – Ты же ни капли не виновата в том, что не рассказала правду с самого начала. Да и магистр не виноват в том, что не признался, где провел вчерашнюю ночь.

Я знаю где: он, скорее всего, ходил в квартал селенаэ. Но почему не рассказал об этом? Почему Грегор – человек, которого магистр Томас считает другом, – спокойно наблюдал, как его увели в тюрьму?

– Неужели у тебя не возникало мысли, что он может быть убийцей? – понизив голос до шепота, спрашивает Реми.

– Нет. Никогда. – Если бы он знал, что сделали с Перретой и остальными, тоже ни секунды бы не сомневался. – Симон считает, что у убийцы тяжелое прошлое, поэтому он хочет отомстить женщине. Но не может добраться до нее – и срывается на других. Разве это похоже на магистра Томаса?

– На самом деле – да, Кэт.

Я удивленно смотрю на Реми:

– Он практически никогда не повышал голос на нас. Даже вчера. Даже когда ты выводил его из себя, как в последние две недели.

Реми прислоняется к дверному косяку и, вздохнув, проводит рукой по спутанным черным волосам, отчего те топорщатся в разные стороны.

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему он уехал из Бринсуллии? Почему не ездит даже навестить родных?

Я мало что знаю об островном государстве по другую сторону Ла-Манша. Я объехала всю Галлию вместе с архитектором, когда он ездил зимой консультироваться к другим мастерам. Но все, что я знаю о Бринсуллии и его родном городе Искано, – их местоположение, найденное на карте матери Агнес.

– Его пригласили сюда, – неуверенно отвечаю я. – И он влюбился в свою работу.

Реми фыркает:

– Как же ты права. – Обведя меня взглядом, он немного смягчается. – Не хочешь спуститься на кухню и обсудить это за завтраком?

Я скрещиваю руки на груди:

– Плохо себя чувствую.

Он вздыхает:

– Не стану заставлять тебя работать сегодня. Но, уверен, после чашки чая тебе станет получше.

– Ты вполне можешь рассказать мне все, что знаешь, прямо здесь.

Реми поднимает глаза к потолку:

– Магистр Томас сбежал из Бринсуллии, чтобы его не арестовали. Похоже, у него возникли разногласия с собственным учителем по поводу строительства Великого святилища в Лондуниуме. И он избил беднягу до полусмерти. – Он вновь переводит взгляд на меня и приподнимает бровь. – Ничего не напоминает?

– Нет. Особенно притом, что он не тронул тебя и пальцем, хотя ты заслужил.

Неужели Реми специально пытался вывести архитектора из себя?

– А ты знала, что магистр Томас был женат? – не обращая внимания на мой выпад, продолжает он.

У меня отвисает челюсть. Я всегда считала, что магистр женат на своей работе.

– Ты была слишком мала, чтобы помнить, и жила за стенами аббатства, – говорит Реми. – Даже я ее плохо помню. Но она приехала с ним из Бринсуллии, а затем исчезла.

Я пристально смотрю на него:

– Хочешь сказать – умерла?

– Нет, Кэт. Я хочу сказать – никто не знает, что с ней случилось. Просто пропала. – Он приваливается к дверной раме. – Магистр утверждал, что не смогла пережить разлуку с семьей. Возможно, так и есть. Но факт в том, что больше ее никто не видел.

Сердце стучит так громко, что заглушает все остальные звуки.

– Нет, – выдыхаю я, отвергая эти ужасные предположения. – Я отказываюсь верить, что убийца – он.

Реми вздыхает:

– Я не стану с тобой спорить, потому что, честно говоря, и сам не знаю, что думать. Но сейчас важно одно: магистр Томас поручил мне продолжить работы в святилище и позаботиться о тебе и моей матери.

Я спрыгиваю с кровати:

– Когда?

– Прошлой ночью, пока ты захлебывалась в страданиях и чувстве вины. – Реми выпрямляется. – Я никогда не понимал почему, но ты всегда верила, что Симон найдет убийцу. Так доверься ему и сейчас. А если захочешь выказать уважение магистру, поверившему в меня, – приступай к своей работе. – Он отворачивается от двери. – Сейчас мы можем сделать только это.

Его шаги постепенно стихают, пока он шагает к лестнице, а я остаюсь стоять посреди комнаты, размышляя над его словами.

Больно это признавать, но Реми прав. Я ничем не помогу архитектору, если наплюю на то, что для него так важно. И все же не успокоюсь, пока не сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти его.

Я бросаю взгляд на окно. Хотя солнце уже появилось на горизонте, на небе все еще виднеется горстка звезд. С каждым днем луна становится все больше, поэтому восходит и заходит все позже. А значит, я смогу дольше и полнее использовать свои способности.

Вернусь к работе, как попросил Реми. И весь день буду помогать ему так же, как помогала магистру Томасу. Мы втроем всегда были одной командой. Просто теперь в ней главный – Реми.

Так что свои дни я буду посвящать ему и святилищу. А ночи останутся мне.

Глава 39

Перед тем как отправиться в святилище, мне необходимо кое-что сделать. Экономка замочила мои залитые кровью бриджи в чане на первом этаже, поэтому я умываю холодной водой лицо и влезаю в рабочую юбку. Вряд ли сегодня Ремон отправит меня проверять новые секции лесов, а все предыдущие я уже закончила и даже подписала подпорки для возведения потолка, хотя магистр Томас и отложил эти работы.

Быстро зашнуровав ботинки, я выхожу через входную дверь, даже не позавтракав, тем более что из кухни пахнет так, будто госпожа Лафонтен что-то сожгла. Стоило выйти за порог, как начал накрапывать дождик, и, судя по тучам, он вряд ли закончится в ближайшие несколько часов. В столь ранний час на улицах пустынно, и лишь на полпути к дому Монкюиров мне встречается еще одна душа.

Выходящие на улицу ставни окна Симона на третьем этаже слегка приоткрыты, видно, как внутри кто-то ходит. Сомневаюсь, что он вообще ложился спать. В остальных окнах свет не горит – вряд ли там кто-то еще не лег. Я прислоняюсь к стене дома, проклиная себя за то, что не продумала план действий. Видимо, придется вернуться в другое время.

– Госпожа Катрин?

Я резко оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Ламбертом Монкюиром.

Он склоняет голову в знак извинения:

– Простите, что напугал вас, госпожа Катрин. Вы что-то ищете?

Его доброта придает мне мужества.

– Я надеялась поговорить с Симоном, – признаюсь я. – Хотела сказать, как сожалею о своем поступке.

Ламберт хмурится:

– Не уверен, что это хорошая идея. Он… в последнее время не в духе.

– Понимаю, – говорю я. – Но хочу попытаться. Даже если он не станет меня слушать, я должна передать ему кое-что важное.

Ламберт обводит меня взглядом с головы до ног, словно пытается отыскать, что же я принесла, а затем кивает в сторону дома:

– Тогда, прошу, позвольте проводить вас.

К моему удивлению, входная дверь не заперта. Желая объяснить это, Ламберт показывает мне несколько исписанных листов бумаги.

– Я выходил всего на несколько минут. Симон отправил меня во Дворец Правосудия.

Он жестом приглашает меня войти первой. И я послушно переступаю порог, после чего он указывает, что поднимется по лестнице следом за мной. Меня слегка смущает то, что мой зад оказался на уровне его глаз, но хорошо, что позади не Удэн.

Когда мы добираемся до третьего этажа, нервы уже звенят от волнения. Ламберт выступает вперед и, пару раз стукнув в двери, заходит в комнату Симона. А я медлю у порога. Я знаю, что у Симона вспыльчивый характер, и догадываюсь, что он способен на насилие, но в этот момент впервые пугаюсь встречи с ним.

– Я нашел то, что ты просил, венатре, – говорит Ламберт. – И привел кое-кого, кто хочет с тобой поговорить.

Он отходит в сторону и выставляет руку в мою сторону. Его поддержка придает мне немного решимости, и я переступаю порог. Одарив меня сочувственной улыбкой, Ламберт поворачивается к столу и кладет туда принесенные листы.

На карте города, все так же прикрепленной к стене, появились рисунки матери Агнес. А на столе лежит молоток архитектора. Оставшаяся на нем кровь засохла и начала отслаиваться, так что даже отсюда видно выгравированные слова. Удэн тоже здесь. Стоит рядом у противоположной стены с ужасными обоями и смотрит на меня.

Наконец мой взгляд замирает на Симоне, который выглядит так, словно за несколько часов постарел на десять лет. Бледная кожа обтягивает его резкие скулы, под глазами – фиолетовые круги. А на щеках расцветают неровные пятна румянца, пока Симон таращится на меня.

– Что ты здесь делаешь, Кэт?

Я вытаскиваю косу мадам Эмелин из кармана юбки:

– Вернувшись домой, я поняла, что она все еще у меня.

Я кладу волосы на стол и отступаю на шаг.

– Но еще я хотела… – теребя пальцы, начинаю я, но голос срывается. «Извиниться» звучит жалко, поэтому я решаю закончить по-другому: – Объяснить кое-что.

Несколько секунд в комнате царит тишина, а затем Удэн подходит к Ламберту, хватает его за плечо и подталкивает к двери. Когда он проходит мимо, я замечаю, что от него пахнет алкоголем и сконией. Похоже, он больше не в списке подозреваемых, раз убийца не умерил своего безрассудного поведения.

– Давай дадим им возможность разобраться с этим без свидетелей, брат, – говорит он. Нрав у Удэна – как обычно, поэтому он косится на Симона и добавляет: – В конце концов, моя комната этажом ниже, поэтому мы услышим их, если тут начнется что-то действительно интересное.

Ламберт пытается вырвать руку, и это напоминает мне о ночи, когда убили Перрету, когда он так же держал своего брата.

Но Симон вздыхает и кивает:

– На сегодня все, кузен. Отдохни немного. Спасибо за твою помощь.

Ламберт неохотно выходит из комнаты следом за братом. Я дожидаюсь, пока их шаги стихнут на лестнице, а затем, наконец, обращаюсь к Симону:

– Ты слышал что-нибудь о Маргерит?

Сжав губы в тонкую линию, он качает головой.

– Сделал какие-то выводы о том, что произошло ночью?

Симон сверлит меня взглядом:

– Ты больше не имеешь права знать это.

– Теперь вместо меня тебе помогает Ламберт? – Он часто присутствовал при наших разговорах, но Симон чаще использовал его физическую силу, чем умственные способности. – Или Удэн?

– Опять же, это не должно тебя волновать.

– Где Жулиана? – спрашиваю я, а затем спешно добавляю: – Я спрашиваю как подруга.

Возможно, я слишком много на себя беру, называясь подругой Жулианы, но она мне небезразлична.

Симон тихо вздыхает:

– Думаю, проспит еще несколько часов. Ей все хуже и хуже. Возможно, мне придется отказаться от ее помощи, как и от твоей.

Сомневаюсь, что известие о том, что я скрыла, улучшит ее душевное состояние.

– Прошу, Симон… – выставив руки перед собой в мольбе, начинаю я. – Ты должен понять.

– Не хочу ничего слышать, Кэт, – безэмоционально говорит Симон. – Ты солгала мне. Ты солгала, и Николь, Эмелин, Изабель, мать Агнес, а также сестра Маргерит поплатились за это.

– Неправда, – возражаю я. – Магистр Томас не убивал их. И нападения продолжились бы, даже арестуй ты его после убийства Перреты.

Симон молчит несколько секунд. Скорее всего, тщательно подбирает слова, хотя мышцы на его шее и челюсти всегда напряжены.

– Я верю, ты искренне считаешь, что он невиновен, но я не смог своевременно изучить прошлое магистра или опросить его. – Он кивает на стопку листов, которые принес Ламберт. – Хотя, как оказалось, дядя собрал на него целое досье. – Симон приподнимает брови. – Ты, случайно, не знаешь, что такого на целых шесть листов произошло с ним в прошлом?

Желудок сжимается, когда я вспоминаю о том, что рассказал Реми.

– Только слухи, – с трудом выдавливаю я. – Все это было до того, как мы познакомились, но мать Агнес никогда бы не позволила мне жить у магистра, если бы опасалась, что он способен причинить мне вред.

Это не совсем так, ведь она и не позволила… Это я сбежала, чтобы принять его предложение о работе, в какой-то степени – из-за того, что подслушала ее замечание о моей семье. Но настоятельница бы точно подняла шум, если бы считала, что мне что-то угрожает. А может, и подняла. Я перевожу взгляд на листы бумаги, лежащие на столе. Интересно, там есть упоминания о жалобах от нее?

Я качаю головой, чтобы эти мысли вылетели из головы. За пять лет мать Агнес ни разу не предположила, что мне стоит бояться магистра Томаса.

– Я бы никогда не принял твоей помощи, если бы знал истинную причину, по которой ты захотела участвовать в расследовании, – говорит Симон.

– Я вызвалась не только для того, чтобы защитить магистра, Симон. Поверь мне.

– Поверить во что? – Он взмахивает рукой, указывая на ужасающие наброски. – Что ты помогала в расследовании из-за того, что беспокоилась об этих женщинах?

– Нет, – признаюсь я. – По крайней мере, вначале. Не знаю, когда все поменялось, но главное – это произошло. Я стала делать это для них, для тебя, для Жулианы.

– Но тебе так и не хватило смелости рассказать мне об этом. – Симон указывает пальцем на молоток архитектора. Запекшаяся кровь на ручке напоминает мне об остальном.

– Ты ведешь себя так, будто лишь я утаивала информацию, – нападаю я. – Возможно, я бы и сказала правду, если бы узнала, насколько порочен убийца.

– Сомневаюсь. – Он складывает руки на груди. – Ты ведь делала довольно серьезные выводы насчет него.

– Как и ты, и даже без проклятого молотка! – восклицаю я.

Симон все так же недоверчиво поджимает губы.

– Знаешь, что самое ужасное во всем этом? – Его голос меняется, становясь хрупким, как яичная скорлупа. – Ты смогла подобраться ко мне с самой уязвимой стороны. – На его лице появляется улыбка, но это самое жуткое, лишенное юмора и наполненное иронией выражение, которое мне доводилось видеть. – Я ведь на самом деле…

Не раздумывая, я подхожу к нему и протягиваю руку.

– Нет, Симон, я никогда не…

Он отскакивает назад, не давая приблизиться.

– Не трогай меня, – рычит он. – Никогда больше не прикасайся ко мне.

Рука падает вниз, словно свинцовая. Что бы между нами ни происходило и что бы мы друг к другу ни испытывали, от этого не осталось и следа.

– Ты должна уйти, – говорит Симон.

– Могу я навестить магистра Томаса? – еле слышно спрашиваю я.

– Нет. Это помешает расследованию.

– Симон, прошу! – Я изо всех сил стараюсь не кричать. – Он все, что у меня осталось!

Внезапно его безразличное выражение меняется:

– У меня нет и этого.

Я разворачиваюсь и несусь по коридору к лестнице, даже не задумываясь о том, насколько громко звучат мои шаги. Споткнувшись на последних ступенях, я практически врезаюсь в двери, затем открываю несколько замков и выскакиваю на улицу. Мои шаги эхом отражаются от мостовой, словно кто-то идет за мной, но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до своей комнаты, где можно порыдать вдоволь.

Глава 40

Хоть это и кажется святотатством в такое утро, работы в святилище продолжаются. Реми собрал всех чуть не на рассвете, запретил сплетничать об аресте магистра Томаса и добавил, что совершенно уверен в его невиновности в предъявленных обвинениях, поэтому все должны постараться, чтобы архитектор, вернувшись, мог гордиться их работой. И это единственное, с чем я полностью согласна с Реми.

Преисполненный решимостью продемонстрировать свои умения, он пользуется отсутствием магистра, чтобы начать возведение потолка. Говорит – так легче продвигаться в тех областях, в которых он разбирается. Поэтому он поручает разместить на полу первые камни для ребер, чтобы потом поднять их на верхние секции строительных лесов.

Удэн Монкюир приходит за несколько минут до обеденного перерыва, и Реми с гордостью рассказывает своему другу про перекрещивающиеся арки, которые будут поддерживать своды потолка. Я несколько раз проводила ему экскурсию по строительной площадке, но Удэн никогда не задавал мне столько вопросов. Когда они поднимаются на строительные леса на уровне пятнадцати метров над полом, я замечаю Ламберта. Видимо, он пришел вместе с братом. А сейчас топчется внизу и поглядывает на меня так часто, что у меня появляется мысль: возможно, он хочет со мной поговорить.

Когда я подхожу к нему, лицо Ламберта светлеет, хотя лоб все еще нахмурен, а в каплевидных глазах застыло беспокойство.

– Мисс Катрин, – говорит он, – вы утром ушли в такой спешке, что мне захотелось убедиться, что у вас все в порядке. Симон не сказал о вас ни слова.

Я останавливаюсь в полуметре от него, приятно согретая его заботой.

– Я расстроилась, – признаюсь я. – Но, поверьте, венатре не был жесток.

Не более жесток, чем я заслужила.

Реми и Удэн выглядывают за край платформы и смотрят на нас сверху вниз. Сомневаюсь, что они нас слышат, но точно следят.

Ламберт вздыхает:

– Не знаю, почему Симон так разозлился, но, уверен, это незаслуженно. Из-за своего… прошлого… он окружил себя барьерами, которые невозможно преодолеть.

Вот только прошлой ночью я практически разрушила их.

– Да, я тоже поняла это.

Он опускает взгляд в пол и краснеет.

– Просто хочу, чтобы вы знали: я выслушаю вас, если он не захотел. – Ламберт застенчиво поднимает глаза. – Я хотел бы помочь вам, если вы позволите, мисс Катрин.

Жулиана говорила, что я нравлюсь Ламберту. Возможно, его чувства не угасли, и я смогу этим воспользоваться.

– Прошу, зовите меня Кэт. – Я беру его под руку, хоть он и не предлагал ее, а затем увожу в сторону, чтобы скрыться с глаз Реми и Удэна. – Все друзья зовут меня так. – Я понижаю голос, отчего Ламберту приходится наклониться. – Симон не разрешил мне увидеться с магистром Томасом. Даже принести ему что-нибудь поесть.

– Звучит не слишком благоразумно, – признает Ламберт. – Даже к торговцу зерном пускали посетителей.

– Вот видите! – Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом, но смотрю прямо перед собой на его грудь. – Я просто… просто хотела бы… – Я прикусываю губу, но никак не получается выдавить слезу. – Простите. Нечестно с моей стороны просить об этом.

– На мой взгляд, нечестно с его стороны запрещать тебе это. – Ламберт наклоняется, чтобы встретиться со мной взглядом. – Венатре отдал приказ арестовать его, но не он заправляет тюрьмой. Это вотчина градоначальника.

Я делаю вид, что эта мысль не приходила мне в голову, и на несколько секунд поднимаю на него полные надежды глаза, а затем вновь опускаю голову и плечи.

– Но он разозлится, когда узнает.

– Тогда не стоит ему рассказывать.

* * *

Я действительно переживаю о том, что ест в тюрьме магистр Томас, поэтому, договорившись с Ламбертом встретиться через несколько часов у Дворца Правосудия, отправляюсь домой. Госпожа Лафонтен накладывает подогретое тушеное мясо, которое мы ели вчера на ужин, в горшок с широким горлышком, когда на обед приходит Реми. Пока его мать намазывает свежее масло на кусок хлеба, он отводит меня к камину.

– Не думаю, что это хорошая идея, – тихо говорит он. – И удивлен, что венатре разрешил.

– Ко всем заключенным приходят посетители, – набрасывая на плечи плащ, отвечаю я.

Реми поднимает брови:

– А тебе не кажется, что это ловушка?

– Ловушка? – Я пристально смотрю на него. – Чтобы посадить меня в соседнюю камеру?

– Не обязательно, – отвечает Реми. – Возможно, венатре разрешил пустить тебя, чтобы послушать, что скажет магистр.

Я отмахиваюсь от этой идеи, но не рассказываю, как добилась разрешения.

– Значит, у меня появилась еще одна причина пойти туда. Нам нечего скрывать.

– Нечего – из того, что ты знаешь, – мрачно возражает Реми. А затем вздыхает. – Не задерживайся. У нас много работы. – Он плюхается на свое место за столом.

– Передать ему что-то о ходе строительства? – спрашиваю я, забирая сверток с едой у экономки.

Реми смотрит на свою тарелку так, словно ни капли не голоден.

– Скажи, что у меня все под контролем.

* * *

У Дворца Правосудия меня поджидает не только Ламберт, но и Удэн.

– Прости, – тихо говорит Ламберт и забирает у меня сверток с едой. – Я не смог отделаться от него. Но, к счастью, он согласился сохранить наш секрет от Симона.

Уверена, ему просто хочется найти повод для шантажа. Но я не стану отказываться от такой возможности.

Я прохожу вслед за Ламбертом в боковые двери Дворца, преодолеваю несколько извилистых коридоров и лестниц. С каждым новым этажом становится все холоднее и сырее, а на самом нижнем стены и вовсе блестят от влаги. После каждого выдоха вокруг образуется облачко пара, и меня несказанно радует, что я надела плащ, хотя дождь уже закончился. Но, как только мы добираемся до последнего прохода, нас догоняет стражник.

– Вас вызывает градоначальник, сэр. Сказал, что это срочно.

Ламберт стискивает челюсти, а Удэн забирает у него из рук горшок с тушеным мясом и подмигивает мне:

– Хорошо, что я пошел с вами. Могу сопроводить мисс Катрин.

Он так ласково произносит мое имя, словно хотел сказать «котенок».

– Вы не против? – спрашивает меня Ламберт, пока снимает стальную цепочку с ключом с шеи и протягивает брату. – Мы можем прийти в другой раз.

Да ради пяти минут общения с магистром Томасом я готова провести с Удэном сотню часов!

– Все хорошо, – заверяю я Ламберта. – Спасибо вам за все.

Повинуясь импульсу, я встаю на цыпочки и целую его в щеку.

– Будьте осторожнее, – говорит Удэн, когда Ламберт уходит. – Он очень ревнивый.

Я вырываю сверток с хлебом у него из рук:

– А вы разве нет?

– Не до такой степени, – отвечает он и отпирает последнюю дверь.

Единственный факел освещает узкий проход с десятью дверьми по обеим сторонам с узкими решетками.

– Я не знаю, в какой он камере, – говорит Удэн.

А у меня нет никакого желания заглядывать в каждую.

– Магистр? – зову я.

За несколькими дверьми начинают звенеть цепи, а затем из-за самой дальней доносится знакомый голос:

– Катрин?

Я пробегаю мимо узников, вставших поглазеть на меня, и падаю, роняя хлеб и хватаясь за ржавые прутья, на колени у последней двери:

– Это я! Я здесь, магистр.

Обхватившие мои руки пальцы холодны как лед.

– Свет и Милосердие, – говорит он. – У тебя все в порядке?

– У меня? – Я качаю головой. – Вы беспокоитесь обо мне?

Удэн подходит ко мне сзади и опускает кувшин рядом с хлебом.

Белая борода архитектора шевелится, когда на его лице появляется улыбка.

– Конечно. О тебе, о Реми и его матери, а также о бедной сестре Маргерит. Ты что-нибудь слышала о ней?

Я качаю головой, затем отпускаю решетку и обхватываю ладонями руки магистра Томаса, чтобы слегка согреть их своим теплом.

– Это я во всем виновата, магистр. Простите меня.

– Разве ты взяла молоток? – ласково спрашивает он. – Разве ты оставила его на столе матери Агнес?

– Нет, конечно нет. – Я прижимаюсь лбом к решетке. – Но я знала, что убийца использовал его, чтобы изувечить Перрету. А затем – Изабель и других. Я утаила это от Симона.

– Так вот почему ты стала помогать в расследовании, Кэт? – шепчет магистр Томас. – Чтобы защитить меня?

– Да. – Мои слезы капают на наши переплетенные руки. – Не помогло.

Он вздыхает и целует меня в лоб:

– Ох, моя дорогая.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

– Должен быть способ доказать вашу невиновность.

Магистр Томас переводит взгляд на Удэна:

– Не могли бы вы оставить нас наедине, сэр?

Удэн пожимает плечами и неторопливо отходит назад. А архитектор сосредотачивает все внимание на мне.

– Катрин, правосудие работает не так. Нужно доказывать не невиновность, а вину.

– Оно должно так работать, – соглашаюсь я. – Но граф уже повесил человека, облыжно обвинив его в двух первых убийствах.

– Да, но торговец был виновен еще в одном, – напоминает магистр. – И венатре доказал это.

Как он может оставаться таким спокойным? Неужели не понимает, насколько хорошо он вписывается в рамки, которые уже выставил Симон?

– Почему вы не сказали, где были ночью?

Архитектор склоняется ближе и понижает голос:

– Я ходил в квартал селенаэ.

Я знаю это, но не собираюсь признаваться, поэтому старательно изображаю удивление:

– Зачем?

– Здесь не самое подходящее место говорить об этом, – отвечает он. – Это опасно. Даже у стен есть уши.

Реми предупреждал меня о том же.

Кажется, дело во мне и моих способностях.

– Разве имеет значение, почему вы там были? Главное, вы были там, – настаиваю я. – Так почему бы не рассказать об этом?

Магистр качает головой:

– Ты же знаешь, что Верховный альтум давно хочет меня заменить. Я даже несколько раз урезал себе жалованье, чтобы он не смог нанять кого-то моложе, не такого опытного. Хоть он и вещает с кафедры, что селенаэ неопасны, но сам считает их еретиками. И если моя дружба с…

«Грегором», – мысленно добавляю я.

Он вздыхает.

– Это сложно, но после моего признания альтуму не пришлось бы искать других поводов. И ты, и Реми, и госпожа Лафонтен лишились бы всего.

– Так вот что вас заботит? – спрашиваю я. – Вы готовы пожертвовать собой, чтобы мы могли сохранить работу?

– Это разрушило бы всю карьеру Реми, – объясняет магистр Томас. – Если меня казнят за преступление, он сможет занять мое место. А вот если объявят еретиком – такой же ярлык повесят и подмастерью. И тебе. Я в любом случае проиграю, но так хотя бы вы не пострадаете.

– Я бы предпочла, чтобы вас признали невиновным и отпустили домой.

– Я тоже.

И у этого человека, по словам Реми, ужасное прошлое? Уверена, он покинул Бринсуллию из-за ложных обвинений.

– Магистр? – шепчу я. – Могу я задать вам личный вопрос?

Он морщит лоб:

– Задавай. Если считаешь, что для этого самое время.

– Что случилось с вашей женой?

Магистр Томас тяжело вздыхает и отстраняется, скрываясь в тени:

– Она бросила меня.

На несколько секунд между нами воцаряется тишина, и я уже свыкаюсь с мыслью, что на этом все, как он продолжает:

– А может, будет честнее сказать, что это я бросил ее.

Возникший у меня вопрос трудно задать, но, понимая, что у нас немного времени в запасе, я выдавливаю из себя слова:

– У вас появилась другая женщина?

– Можно и так сказать. – На его лице появляется невеселая улыбка.

– А… кто?

– Не «кто», Катрин, – поправляет меня архитектор, – а «что». Как думаешь, что встало между нами?

– Святилище, – выдыхаю я.

Магистр Томас печально кивает.

– Я хотел стать самым молодым мастером-архитектором на континенте и построить самый красивый дом Солнца. А когда тобой овладевают такие амбиции, для всего остального не остается места. – Он отводит глаза. – У нас родилась дочь. Крошечное создание со светлыми кудряшками и невероятно голубыми глазами. Но потом пришла чума. И не оставила малышке ни единого шанса.

Я шмыгаю носом и вытираю щеку о плечо, не желая отпускать его руки.

– Как ее звали?

– Тереза. – Магистр Томас замолкает на несколько секунд. – Я не произносил ее имени уже несколько лет. Она ничем этого не заслужила. – Он прочищает горло, а затем продолжает: – В то же время умер главный архитектор, а меня назначили на его место. И в то время, когда Элеонора больше всего нуждалась во мне, меня рядом не было. – Он печально качает головой. – Однажды я пришел домой и понял, что ее нет. На столе лежала записка, в которой говорилось, что она вернулась в Лондуниум, а ниже стояла дата – на двадцать девять дней раньше. Ее не было почти месяц, а я не заметил.

– Почему вы не отправились за ней?

– По многим причинам. Чума ушла из Коллиса, но все еще бушевала в других городах. Поэтому градоначальник отказывался впускать кого-то в город больше года. Если бы я уехал, то уже не смог бы вернуться. А я и так потерял самое дорогое в жизни. Святилище – все, что у меня осталось.

– Это всего лишь здание, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

– Катрин, ты же знаешь, что это больше, чем здание, – возражает он, начиная лекцию, которую я слышала сотни раз. – Ты, я, госпожа Лафонтен, Реми, даже мать Агнес… Наши жизни коротки и быстротечны, как фазы луны, но то, что за пределами Света Солнца, вечно. Вот почему людям необходимы святилища. Чтобы принести божественное туда, где мы можем к нему прикоснуться. Жизнь полна страданий. И нет ничего важнее, чем подарить людям место, наполненное надеждой, красотой и смыслом. И нет большего благословения, чем поучаствовать в его создании. – Архитектор замолкает на мгновение. – Можешь ли ты сказать, что ничего бы не почувствовала, если бы тебе запретили работать на строительстве?

Я задавала себе этот вопрос прошлой ночью.

– Нет, – признаюсь я. – Все равно что потерять глаз, руку или ногу. Но я все равно смогла бы жить дальше, – вызывающе добавляю я.

Магистр Томас улыбается:

– Знаю. У тебя впереди еще целая жизнь. Но я… – Он замолкает на мгновение и вздыхает. – Когда я осознал, чего лишился, стало слишком поздно что-то менять. Так что теперь святилище – единственное, что у меня осталось.

– У вас есть я!

– Да, я знаю. – Он высвобождает свои руки и обхватывает мои. – И для меня большая честь быть твоим опекуном. Ты вернула мне частичку того, что я потерял.

Он говорит так, словно прощается со мной. Я качаю головой:

– Не говорите так!

Удэн появляется за моей спиной:

– Симон идет. Нам пора уходить. И поскорее.

Он тянет меня за локоть.

– Нет! Нет! – Я крепче сжимаю прутья, чувствуя, как кусочки ржавчины впиваются мне в кожу.

Магистр Томас осторожно отцепляет мои пальцы:

– Ты должна уйти, Катрин. Мы еще увидимся. Если не здесь, то за пределами Света Солнца.

– Нет! Прошу! – Я пытаюсь вырваться из хватки Удэна, пока он тащит меня прочь и бормочет на ухо:

– Проклятая девчонка! Я не хочу оказаться здесь за то, что решил оказать тебе услугу.

– Катрин, – раздается громкий голос архитектора, которому нельзя не подчиниться. Я тут же прекращаю сопротивляться, а Удэн – тянуть меня. – Ты выше этого.

Я вытираю лицо рукавом:

– Да, магистр.

Он кивает:

– А теперь выпрямись и уходи.

Я послушно расправляю плечи и шагаю по проходу, позволяя Удэну увести меня. Когда мы доходим до двери, архитектор окликает меня в последний раз:

– Я люблю тебя, Катрин.

И, хотя раньше он не произносил этих слов, я в этом никогда не сомневалась.

Глава 41

Оказавшись на улице, я поднимаю лицо к небу, позволяя моросящему дождю смыть следы слез. Удэн приваливается к стене рядом с боковой дверью, радуясь тому, что нам удалось сбежать и не попасться на глаза Симону. Интересно, в какие неприятности угодили бы сыновья графа за то, что помогли мне навестить магистра Томаса?

– Катрин? – Я оборачиваюсь и прижимаю руку к груди.

Красновато-карие глаза Ламберта полны тревоги:

– Вы смогли его увидеть?

Я киваю и вновь вытираю лицо рукавом:

– Не знаю, как вас благодарить за это, сэр.

Удэн закатывает глаза:

– Так-то это я дело сделал.

Ламберт не обращает внимания на брата, а дожидается, пока я возьму себя в руки.

– Думаю, со временем гнев Симона утихнет, – говорит он. – Давайте я попробую замолвить за вас слово. Возможно, он позволит вам вернуться к расследованию.

Удэн выпрямляется:

– Возможно, тебе, братец, не стоит лезть в это, чтобы еще кто-нибудь не пострадал. Ты же понимаешь – настоятельница и та сестра пострадали потому, что их хорошо знала Катрин.

Ламберт оглядывается на него:

– Да, я слышал твои умозаключения сегодня утром. – В его пренебрежительном тоне прекрасно слышно, что он думает о мнении брата.

– А вдруг этот сумасшедший действительно напал на настоятельницу, чтобы причинить боль Катрин? И теперь нацелился на Жулиану? – настаивает Удэн.

– Она никогда не выходит одна, – возражает Ламберт. – Да и Симон не переживает о ее безопасности.

Удэн складывает руки на груди:

– А стоило бы. Это он втянул ее в расследование.

Ламберт сжимает пальцами переносицу:

– Я не стану спорить с тобой об этом посреди улицы, брат. Тем более перед госпожой Катрин, учитывая, через что ей пришлось пройти. – Он переводит взгляд на меня. – Позволите проводить вас в святилище? Уверен, вам не терпится вернуться к работе.

Не сказала бы, что «не терпится» – подходящее слово, но Реми просил меня не задерживаться.

– Спасибо, сэр. Буду благодарна за компанию.

Удэн с хмурым видом наблюдает, как я принимаю предложенную Ламбертом руку. А говорил, не ревнивый!

– Не за что, котенок, – доносится его крик нам вслед, когда мы удаляемся от Дворца Правосудия.

На секунду меня охватывает чувство вины за то, что я никак не отблагодарила его за то, что он тайком провел меня к магистру Томасу, но стоит ему назвать меня этим отвратительным прозвищем, как чувство исчезает.

Ламберт ведет меня окольным путем, чтобы не проходить мимо дома Монкюиров и не столкнуться с Симоном. Но зато отсюда открывается прекрасный вид на святилище. Облака висят довольно низко, закрывая вершины квадратных башен, отчего здание выглядит более благословенным, чем в дни, когда светит солнце. По крайней мере, мне так кажется.

«Наши жизни коротки и быстротечны, как фазы луны, – сказал архитектор. – И нет ничего важнее, чем подарить людям место, наполненное надеждой, красотой и смыслом».

Святилище переживет его и всех нас. Магистр Томас пожертвовал семьей, чтобы внести свой вклад в достижение этого идеала. Дело его жизни – если вспомнить замечание матери Агнес – клетка, которую он выбрал для себя. Да и она поступила так же. Опасаясь всю жизнь переходить из клетки в клетку (ведь брак, даже добровольный, – тоже клетка), она выбрала ту, которая приглянулась больше.

И убийца тоже держит свое чудовище в клетке, когда это необходимо, но какая внешняя клетка сдерживает его?

Я останавливаюсь словно вкопанная. Убийца и монстр находятся в одной клетке.

– Что-то не так, госпожа? – спрашивает Ламберт, вынужденный остановиться вместе со мной.

А я в этот момент лихорадочно обдумываю эту мысль. Вот в чем суть метода Симона! Он пытается понять, что сдерживает чудовище, а затем пытается сопоставить это с человеком.

Но его методы изменились. Как и цели.

Убийца хочет того, чего не может заполучить.

Но хочет ли он этого до сих пор – или стремится к чему-то новому?

– Катрин?

Я вскидываю глаза и вижу прямо перед собой лицо Ламберта.

– С вами все в порядке? – спрашивает он с озабоченным видом.

– Да, – кивнув, отвечаю я. – Все в порядке. Просто задумалась.

– Симон прилагает все усилия, чтобы отсрочить суд над магистром, – говорит Ламберт, щадя мои чувства тем, что не упоминает про казнь. – Сегодня утром он заявил моему отцу, что такой умный человек, как архитектор, никогда бы не оставил то, что могло бы сразу привести к нему. Он считает, это ложное доказательство.

Симон так сказал? Уверена, дело здесь не только во мне… и не только в магистре Томасе. И не в возможных будущих жертвах. Дело в том, что это правда. К тому же есть вероятность, что убийца оставил молоток не для того, чтобы очернить кого-то другого. Вдруг архитектор, – или, например, то, что он олицетворяет, – каким-то образом влияет на преступника?

– Эти… эти слова приносят мне большое облегчение, – заикаясь, выдавливаю я.

Щеки Ламберта розовеют от моей благодарности.

– Я рад, что могу хоть немного успокоить ваши страхи.

Мы продолжаем подниматься в гору, и я замечаю, что старший сын графа расправил плечи и выше задирает подбородок. Наверное, мои эмоциональные порывы – не стану называть их флиртом – возымели несколько больший эффект, чем мне хотелось. Не хотелось бы верить, что Удэн прав и его брат ревнивее, чем он. А вот к Жулиане стоило бы прислушаться. Ведь она говорила, что Ламберту приятна мысль стать спасителем женщины…

Как бы ни льстило мне такое внимание, я никогда не думала о себе как о девице в беде. Не особо приятный образ.

Ламберт прочищает горло:

– Полагаю, вы придете на похороны настоятельницы. Сегодня вечером.

В моей голове столько мыслей, что я и забыла об этом. По поверьям галлийцев душа отправляется за пределы Света Солнца на первом закате после смерти. И, чтобы не дать душе блуждать по миру, до этого времени тело умершего не оставляют без присмотра.

– Да, – отвечаю я. – Магистр Томас хотел, чтобы я пошла.

– Это правильно, – соглашается Ламберт. – Я, ох… Мой отец назначил меня представителем от нашей семьи на похоронах, а Симон попросил понаблюдать за теми, кто придет.

Значит, самого Симона там не будет. Он надеется, что его отсутствие побудит убийцу явиться? Или не хочет встречаться со мной? И вдруг я понимаю, что Ламберт ждет моего ответа на какой-то вопрос.

– Что?

Его щеки становятся свекольно-красного цвета.

– Я спросил – могу ли я сопроводить вас туда?

Ох, Солнце, не стоит это поощрять.

– Меня беспокоит, что это может не понравиться семье леди Женевьевы, – напоминаю я о его невесте. – Но не думаю, что они оскорбились бы, приведи вы леди Жулиану. Ей прекрасно бы удалось запомнить всех, кто появится на похоронах, а ее присутствие стало бы для меня большим утешением.

Нижняя губа Ламберта дрожит:

– Не думаю, что это возможно. Ей нездоровится. Ну, вы понимаете.

Он так расстроился, что я поддаюсь порыву и похлопываю его по руке.

– Мне жаль, – говорю я, стараясь не показывать, что знаю о болезни их матери. – Наверное, на это очень тяжело смотреть.

– Вы правы. – Он моргает, стараясь обуздать свои эмоции. – Как и в том, что подумают люди, если увидят нас прогуливающимися в вечернее время. Спасибо, что указали на это.

– А вам спасибо за заботу о моем благополучии.

Мы как раз доходим до северной части святилища, которая чуть ниже, чем другие стороны, – из-за особенностей рельефа. Здесь намного меньше людей, и я замечаю Реми среди тех, кто смотрит на нас с крыши.

– Мне следует вернуться к работе. Позвольте еще раз поблагодарить вас за вашу помощь сегодня.

Перед тем как уйти, Ламберт вежливо кланяется и спрашивает позволения навестить меня завтра. И я не нахожу в себе сил отказать ему, прекрасно понимая, как он рисковал ради меня сегодня.

А еще потому, что он – моя единственная связь с магистром Томасом.

* * *

Хотя дождь ослабевает, а после полудня небо и вовсе проясняется, Реми рано уходит с работы, а за ужином объявляет, что отправится в аббатство со мной. Мне следовало догадаться, что он настоит на этом. Когда мы проходим мимо увитых лозами стен квартала селенаэ, я заглядываю в окна в надежде увидеть, где Маргерит. Но вряд ли увижу.

Селенаэ не пускают посторонних в свой квартал, особенно ночью, если сами не выдадут особое приглашение. Любого, кто попытается проникнуть внутрь, – обычно это пьяницы или подростки, поспорившие со своими друзьями, – ловят и тут же выводят за стену. Но если во мне есть частичка крови селенаэ – что они станут делать, если я зайду и потребую встречи с подругой?

Растущая луна поднялась над крышами, и мне слышны песни в ее честь, которые доносятся из квартала. Но Реми, кажется, ничего не замечает. Его мышцы напряглись, а на лице появилась испарина, как только мы прошли сквозь ворота аббатства. Их еще не починили после того, как он сломал их прошлой ночью.

– Как думаешь, они откроют ее лицо? – шепчет он.

Я вздрагиваю:

– Солнце! Надеюсь, что нет.

К счастью, сестры завернули мать Агнес в чистый саван из вышитого шелка. Несколько людей в толпе тихо обсуждают подобное расточительство, но я-то знаю – ткань из сундука в ее комнате. Не раз я пробиралась туда, чтобы восхититься богатством, которое она сохранила в этом сундуке после брака. Мне всегда было интересно: ей было жаль лишиться дорогих тканей – или они вызывали у нее воспоминания?

Мое сердце сжимается от тысячи картин прошлого, вспыхнувших в голове. Мне так и не удалось попрощаться с настоятельницей, поблагодарить ее за то, что подарила мне безопасный и надежный дом в детстве. Магистр Томас говорил мне, что у нее осталось не так много времени, но мне она почему-то казалась вечной.

Ламберт стоит недалеко, у задних рядов в часовне, всматривается в лица всех входящих людей. Увидев нас, он кивает с серьезным видом. Рядом с ним застыл Удэн, выражение лица которого гораздо менее приятно. Он считает, что на мать Агнес напали, чтобы причинить боль мне и Симону. Оставленный молоток вбил клин между нами и вынудил его не обращаться ко мне при расследовании. А Жулиане становится все хуже, и Симону остается лишь помощь Ламберта.

Благодать и Свет Солнца, а что, если убийца добивался именно этого? Хотел лишить Симона помощников и вынудить продолжать дело в одиночестве? Поиграть с венатре, как кошка с истерзанной мышью, прежде чем отправиться на очередное убийство?

Означает ли это, что теперь под ударом Ламберт? Нужно как-то предупредить его.

Когда солнце начинает садиться, все выходят в сад, распевая прощальные молебны. Мелодия, доносящаяся из квартала селенаэ, сливается с ними в полнейшей гармонии. Но, похоже, никто не возражает против подобного богохульства. На самом деле никто больше этого не замечает.

Никто, кроме человека в сером плаще, стоящего позади всех и распевающего баритоном совсем другую песню. Когда солнце скрывается за горизонтом, а песня достигает крещендо, стоящий вдалеке Грегор поворачивается и встречается со мной взглядом. Сейчас, когда луна – единственный источник света, я вижу все намного лучше. Вижу, как его покрытые шрамами губы шевелятся, произнося шепотом слова, которые, без сомнений, слышны только мне:

«Постарайся отстать от толпы. Маленькой сестре нужна твоя помощь».

Глава 42

– Со мной ничего не случится, – заверяю я Реми. – А тебе еще нужно поработать с журналами архитектора. На это уйдет несколько часов, прежде чем ты сдашься. Так что не жди меня.

Реми колеблется:

– Может, мне попросить Удэна тебя дождаться?

Сыновья графа вызвались заколотить и захоронить гроб матери Агнес. А сестры отправились в часовню на вечернюю молитву.

– Служба только началась, и мне бы хотелось остаться не только на нее, но и на последующие, – говорю я.

Реми хмурится еще сильнее, поэтому я киваю в сторону нескольких городских стражников, которых назначили патрулировать стены монастыря:

– Тебя устроит, если я пообещаю, что попрошу одного из них проводить меня до дома?

Он нехотя соглашается, а затем вливается в толпу, выходящую через сломанные ворота. Вскоре появляются Удэн и Ламберт. Я прячусь в тени часовни, когда они проходят мимо, стряхивая с рук землю.

Как бы мне ни хотелось обсудить с Ламбертом свои опасения насчет его безопасности, я понимаю: вряд ли убийца нанесет удар сегодня. Скорее всего, он наслаждается ужасом, который вызвал.

Я жду, пока на улицах станет менее людно, слушая, как впервые за сорок лет сестры поют без матери Агнес. Почти все женщины в часовне, как и я, всю свою жизнь были рядом с ней. И, сколь бы способной ни оказалась ее преемница, аббатство Солис уже никогда не будет прежним.

Наконец, становится достаточно тихо, хотя у стен еще стоит парочка стражников. Мне бы хотелось, чтобы они не видели, как я захожу в квартал селенаэ, поэтому придется придумать отвлекающий маневр. Стражники вежливо кивают мне, когда я открываю сломанные ворота, чтобы выйти из аббатства, продолжая раздумывать, как мне их отвлечь. И тут с другой стороны, из переулка, выходит Грегор.

Стражники словно бы его не заметили. Я жду несколько секунд, но они ничего не делают.

Я хмурюсь. Как такое возможно? Грегор – высокий, далеко не щуплый, да и на улице еще светло: луна настолько яркая, что я даже отбрасываю слабую тень.

Грегор ловит мой растерянный взгляд и улыбается, его белые зубы сверкают в лунном свете. Но в этом выражении больше насмешки, чем веселья.

«Иди ко мне, маленькая кошечка, – шепчет он, и его слова практически заглушаются песнями, доносящимися из квартала и аббатства. – Твоя подруга ждет».

Сделав глубокий вдох, я неторопливо шагаю к стене из лоз лунного цветка. Но, как только подхожу к Грегору, он поднимает руку, останавливая меня, бросает взгляд на стражников, делает шаг вперед, бесшумный, словно тень, и заслоняет меня.

Несколько секунд мы просто стоим, пока один из стражников не говорит:

– И куда она так торопилась? Моргнуть не успели, как ушла.

– А ты помойся хоть два раза в месяц, – смеется второй, – девушки убегать и перестанут.

Они до сих пор не видят Грегора, а теперь еще и меня. Я озадаченно опускаю глаза и вдруг замечаю, что он не отбрасывает тени.

Да и я тоже. Вернее, моя тень заканчивается у его ног.

Подняв одну руку вместе с плащом, Грегор указывает на переулок. Я проскальзываю мимо него через узкий проход и шагаю вперед по узкой тропинке, а он следует за мной. Здесь так темно, что я несколько раз спотыкаюсь, но, похоже, у Грегора никаких затруднений. Как только мы выбираемся на освещенную улицу, мой проводник проходит мимо и жестом просит идти за ним. Я послушно шагаю позади него, осматриваясь по сторонам.

Первый ряд домов, как и внешние стены квартала, увит лозами. Нежные цветы сияют среди листьев, словно звезды, усыпавшие ночное небо. Многие бутоны раскрылись полностью, приветствуя луну, как другие цветы – солнце, показывая пурпурные прожилки в скрученной в спираль сердцевине.

Каждый селенаэ спешит домой, Когда ты решишь раскрыться для нас.

Я слегка касаюсь скрученного бутончика, когда мы проходим мимо. Следующий цветок оказывается полностью раскрыт, и я поддаюсь порыву ткнуться носом в спиралевидную серединку, чтобы почуять аромат.

– На твоем месте я бы этого не делал. – В серебристых глазах Грегора сияет веселье. – Если действительно хочешь помочь своей подруге.

Я хмурюсь:

– Вы говорите так, словно это может мне как-то помешать.

– А как ты думаешь, откуда берется скония?

Я тут же отпрыгиваю от цветка и ускоряю шаг, чтобы догнать Грегора, который успел отойти на несколько метров вперед. И, раз уж он заговорил, спешу задать интересующие меня вопросы:

– Почему охранники тебя не видели? А потом – и меня?

Он оглядывается через плечо и приподнимает край серого плаща, расправляя его, как летучая мышь – крыло.

– Лунное плетение. Его ткали и пряли при полной луне. – На лице селенаэ появляется улыбка без малейшей примеси веселья. – Оно недоступно взору адриан, как темная сторона Луны.

Адриане. Я слышала, как он называл это слово при разговоре с магистром Томасом. Сейчас люди делятся по национальностям – галлийцы, прицийцы, тауряне, бринсуллийцы, дойчи, – но все они раньше жили в Адрианской империи, которая охватывала и континент, и земли за далекими морями. Неужели селенаэ пришли на эти земли из-за границ старой империи?

Грегор опускает руку и вновь шагает по дороге. С разных сторон до нас долетают голоса, и я мельком вижу нескольких людей, которые идут по делам, словно сейчас день.

На мой взгляд, улицы в квартале ничем не отличаются от других улиц Коллиса – разве что почище. Да и дома пониже, максимум в два этажа, – а под большинством из окон в горшках высажены разные растения, хотя лунных цветов среди них нет.

– Вот ты где, дядя! – Женщина-целитель, которая вчера помогала Маргерит, спешит к нам. Ее жесткие седые волосы собраны в косу, которая успела растрепаться. – Я весь день уговаривала его привести тебя, – говорит она мне. – Твоя подруга угасает с самого утра.

Я поворачиваюсь к Грегору:

– Она умирает?

Он пожимает плечами:

– Если бы я считал, что ты действительно сможешь помочь, давно бы привел сюда.

Целительница фыркает:

– По-моему, в таких вопросах я смыслю побольше. – Она берет меня за руку и тянет туда, откуда пришла. – Сюда, кузина.

– Кузина? – Ее слова подтверждают мою теорию о том, что Грегор – мой родственник, но это все равно шокирует меня. – Он тоже мой дядя? – спрашиваю я.

– Да. – Она бросает сердитый взгляд на Грегора, шагающего в ногу с нами. – Видимо, он так и не потрудился ничего объяснить.

– Ты знала меня… раньше?

– Так хорошо, как можно знать младенца. – На ее лице появляется легкая улыбка. – На самом деле ты стала первым ребенком, которому я сама помогла появиться на свет. Примерно в твои нынешние годы.

Значит, она может рассказать о моих родителях. Или, по крайней мере, о матери.

– Как тебя зовут, кузина?

– Афина. – Ее глаза блестят, когда наши взгляды встречаются. – А ты Катарейн.

– Катрин.

– Если тебе так больше нравится.

Ее голос звучит так спокойно, что я невольно задумываюсь, не оскорбила ли ее своей настойчивостью. Но разве можно отречься от такого человека, каким меня воспитали мать Агнес и магистр Томас?

– Но ты можешь звать меня Кэт.

Эти слова вызывают у нее улыбку:

– Хорошо, Кэт.

Мы останавливаемся у зеленой двери, на которой на уровне глаз нарисован белый круг, перечеркнутый по вертикали толстой линией, которую обвивает змея.

– Знак целителей, – объясняет Афина. – Семейное ремесло.

– Значит, вы тоже врач? – спрашиваю я у Грегора.

Смех зарождается в его груди и вырывается наружу:

– Нет, это брату достался дар целительства, а мне – приятная внешность.

Можно не сомневаться – насчет внешности он шутит.

– Ваш брат?

– Да, брат-близнец.

Мой отец?

Афина открывает дверь и жестом приглашает нас пройти. Слева стоит лестница, но кузина ведет нас по коридору в дальнюю часть дома. В самом конце – две двери. Справа находится кухня, где с потолка свисают сушеные травы. А напротив – комната для больных, не похожая ни на одну из тех, что я видела раньше.

Хотя в ней нет ни одного окна, воздух свежий – кажется, здесь даже гуляет легкий ветерок. Сферы из полированного камня размером с яблоко, стоящие на небольших постаментах, которые галлийцы называют подсвечниками, освещают комнату мягким светом. Он неяркий, но его хватает, чтобы разглядеть бледную, неподвижную фигуру на кровати.

– Маргерит!

Подбежав к подруге, я опускаюсь на колени и сжимаю ее холодную руку в ладони. Ее голова обмотана чистыми бинтами, но очертания раны проступают даже сквозь них.

– Она меня слышит? – спрашиваю я.

– Да, она слышит практически все. – Афина пододвигает ко мне табурет, который я принимаю с благодарностью. – А вот ты ее так просто не услышишь.

– Для этого нужно прикоснуться к ее крови, верно?

В кои-то веки мне не терпится это сделать. Глаза Грегора сужаются:

– Откуда ты это знаешь?

– Уже делала это, – признаюсь я. – Хотя и случайно.

Улыбка Афины, обращенная к Грегору, полна самодовольства:

– Я же говорила.

Он качает головой:

– Это невозможно. Такая способность – редкость даже для селенаэ. А те, в ком течет разбавленная кровь, намного слабее.

– У меня есть теория на этот счет, но сначала надо поработать. – Афина переворачивает руку Марги и кладет металлический камень на ее ладонь. – Можно заменить кровь этим, – говорит она. – Возьми ее за руку снова.

Я послушно накрываю камень своей ладонью, скрывая его в наших руках, и мысленно зову: «Марга? Ты меня слышишь?»

– Так она не услышит, – Афина упирается пальцем в камень и слегка подталкивает, чтобы он полностью скрылся между нашими ладонями. – Ты должна обращаться к ней вслух.

Значит, кузина и дядя услышат половину нашего разговора. Я делаю глубокий вдох и снова зову:

– Марга?

«Катрин? Кэт?»

Я наклоняюсь вперед и накрываю левой ладонью наши соединенные руки.

– Я здесь, Марга! Я здесь.

«Я так рада тебя видеть, – голос Маргерит наполнен облегчением. – Вернее, слышать. Я ничего не вижу».

– Прости, что не пришла раньше.

«Важно лишь то, что теперь ты здесь».

– Очень хорошо, – хвалит Афина. – Спроси, болит ли у нее что-нибудь.

«Кто это?»

– Целительница, ухаживающая за тобой, – объясняю я.

«Селенаэ?»

Наша связь наполняется страхом. Несомненно, это результат влияния сестры Берты.

Но я не собираюсь лгать, даже если Маргерит никогда не узнает об этом.

– Да. Она прилагает все силы, чтобы тебе помочь.

«Раз ты доверяешь ей, то и я буду. – Маргерит замолкает. – У меня болит спина. Но не сильно. Скорее давит».

Я повторяю ее слова Афине.

– Это оттого, что ты лежишь неподвижно. Но, раз ты чувствуешь боль, твой мозг не так сильно пострадал, – кивнув, говорит она.

– Ты помнишь что-нибудь о прошлой ночи? – спрашиваю я у Маргерит. – Видела человека, который причинил тебе боль?

Она замолкает, словно обдумывает, что сказать.

«Матушка предупредила меня, что ожидает позднего посетителя. Я услышала, как она открыла двери, а затем раздался грохот, словно она упала. Поэтому я вышла из комнаты и позвала ее. – Беспокойство Маргерит нарастает. – Из гостиной матушки вышел мужчина. Я закричала и развернулась, чтобы убежать, а он налетел на меня и швырнул об стену».

– Ты узнала его?

«Нет, разглядела только темную фигуру. В плаще. Прости».

Ее слова звучат все тише – от горя.

– Не переживай из-за этого, – успокаиваю я.

– Достаточно, – встревает в наш разговор Афина. – Если ты не поможешь ей прийти в сознание, мы потеряем ее навсегда.

Я крепче сжимаю руку Маргерит, словно это поможет ей очнуться.

– Как это сделать?

– Разум подобен лесу со множеством извилистых тропинок, – объясняет кузина. – И она заблудилась в буреломе. Ты должна войти в этот лес и вывести ее на тропу.

Ее сравнение вызывает беспокойство.

– А я могу… заблудиться в этом лесу?

Афина качает головой:

– Ты будешь ходить в своем собственном лесу, но ваши разумы соприкасаются там, где хранятся общие воспоминания. Если ты сможешь достаточно долго направлять ее на верный путь, то, надеюсь, у нее получится продолжить его самой.

Я ослабляю хватку, переживая, что невольно причинила Маргерит боль.

– Ты слышала, Марга? Понимаешь, что мы должны сделать?

«Да. Понимаю. Но здесь так темно», – ее голос звучит вяло, словно она начала дремать.

– Напомни ей о том, что вы делали вместе, – подсказывает Афина. – Случай, который она не раз вспоминала за эти годы. Хорошо протоптанные тропинки легче найти.

Я закрываю глаза и возрождаю в памяти дни, когда мы жили в одной комнате.

– Помнишь, как мы шили одежду куклам? – спрашиваю я. – Таскали обрезки ткани из ткацкой?

Я всегда одевала своих кукол, как сестер Света.

– Да, – соглашаюсь я. – А для моих мы шили яркие наряды.

«Я помню. – На мгновение она замолкает, а затем ее голос звучит сильнее. Возмущеннее. – Ты надевала яркие трусики на моих кукол».

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

– Целый год, пока ты не заметила!

Сейчас она возмущена этим не меньше, чем тогда.

«Конечно, не замечала! Зачем мне заглядывать им под одежду?»

Через какое-то время я замечаю, что ответы Маргерит звучат увереннее, если я вспоминаю о чем-то и позволяю продолжить ей. Мы болтаем о том, как пололи сорняки, лущили горох и путали нитки на первом уроке ткачества.

Внезапно над самым ухом раздается тихий голос Афины:

– Задай ей простой вопрос, а потом быстро отпусти руку.

Я тут же говорю первое, что приходит на ум:

– Какое у меня любимое печенье?

Наши руки разъединяются, но я все равно слышу ответ Маргерит, потому что он слетает с ее уст:

– Имбирное.

Глава 43

Маргерит не спит, хотя ее взгляд устремлен в пустоту. Оттолкнув меня в сторону, Афина приподнимает ей веки и подносит ближе маленький светящий камень, чтобы рассмотреть зрачки.

– Очень хорошо, – бормочет она. – Мозг пострадал не так сильно, как я опасалась.

– Она в порядке? – выдыхаю я. – Теперь поправится?

Афина выпрямляется.

– Я не могу этого обещать, – предупреждает она. – Но надеюсь на лучшее. – Она кивает мне и встает, а ее взгляд устремляется к Грегору, застывшему в дверном проеме. – Ты хорошо справилась, Кэт. Особенно учитывая то, что тебя никто этому не обучал.

Голубые глаза Маргерит бегают из стороны в сторону, а взгляд так и остается отрешенным.

– Здесь так темно.

Свет Солнца, да она ослепла!

– Я рядом с тобой, Марга.

Как только я наклоняюсь над ней, она улыбается:

– Вот ты где.

– Ты меня видишь?

– Немного, когда на тебя попадает свет из двери.

Я хмурюсь, не понимая, почему она так говорит.

– Но ведь комната освещена.

– Она не видит этот свет, – объясняет Грегор.

Я поворачиваю голову и смотрю на него через плечо.

– Адриане не могут использовать магию луны. – Он заходит в комнату и кладет руку на одну из каменных сфер, стоящих на подсвечнике. – Это лунный камень, – говорит он. – Он поглощает лунный свет, а затем отдает обратно. Но с каждым днем становится все тусклее. На самом деле ими можно пользоваться всего несколько недель.

– То, что ты видишь их свет, означает, что ты прошла начальное испытание селенаэ, – добавляет Афина.

– Но есть и другие, – хмыкнув, говорит Грегор.

На лице лекарки появляется улыбка, в которой читается триумф и уныние одновременно.

– Она пройдет все.

Металлический камень все еще у меня в руке, поэтому я протягиваю его кузине. Он не светится, как лунные, но я слышу тихий гул невидимой энергии.

– А это что?

– Мы называем его камнем крови, потому что он проводит магию так же хорошо, как кровь. – Как только она касается его, мои пальцы начинает покалывать, словно я ударилась локтем. – Такие камни поглощают и хранят магию, как лунный камень, но отдают ее незаметным глазу способом. Если приложить камень крови к ране, она заживет быстрее, хотя на селенаэ он действует лучше, чем на адриан.

Оказывается, слухи о том, что селенаэ лечат не только естественными методами, небезосновательны. Я встряхиваю рукой, чтобы сбросить оцепенение.

– Ты используешь их, чтобы помочь Маргерит?

– Нужно дождаться, пока спадет опухоль, – говорит Афина, – а затем вернуть кость на место. Думаю, через несколько дней.

– Я не хочу, чтобы меня лечили с помощью магии, – хнычет Маргерит.

Афина закатывает глаза с серебристой радужкой, а я спешу успокоить подругу.

– Марга, ты считаешь меня хорошим человеком? Доверяешь мне?

– Да, – не задумываясь, отвечает она. – Но Луна похищает свет Солнца. И все, что она дает, грешно.

– Луна не воровка, – возмущается Грегор. – Она благословлена тем же Светом, что и все остальное. Но при этом еще и одаряет других тем, что получает.

Маргерит съеживается от его сердитого голоса. Бросив хмурый взгляд на дядю, я беру подругу за руку:

– Если лунная магия грешна, то и я грешна, Марга. Потому что я – селенаэ, ну, по крайней мере, наполовину. Эти люди – моя семья.

– Ты владеешь их магией? – шепчет она.

– Да. И мать Агнес знала это.

Несколько секунд Маргерит молчит, а слезы из ее глаз пропитывают повязки.

– Я доверюсь им ради тебя, – наконец шепчет она.

– Спасибо. Обещаю, все будет хорошо.

Афина берет мой локоть и тянет вверх, вынуждая меня встать.

– Моя помощница принесет тебе бульон, сестра, – говорит она. – Не засыпай.

– Скоро увидимся, – обещаю я, когда кузина выводит меня из комнаты.

Грегора рядом нет – судя по шагам, он отправился на второй этаж. Афина подталкивает меня к кухне.

– Сними плащ, – просит она. – Погости у нас чуть-чуть.

Я расстегиваю плащ и вешаю его на спинку стула у камина, а затем осматриваюсь по сторонам. У разделочного стола девушка нарезает овощи. Ее лицо скрыто темными волнистыми волосами, спадающими на плечи.

– Сестра-адрианка проснулась, Хира, – говорит ей Афина. – Прошу, отнеси ей немного бульона.

Не говоря ни слова, Хира наливает в миску дымящийся бульон из котелка, стоящего на огне.

– Это твоя дочь? – спрашиваю я, как только девушка уходит.

– Вполне могла бы быть. – Афина завязывает фартук вокруг талии и принимается за работу, которую оставила Хира. – Она одна из многих, кто стал сиротами из-за беспорядков, вызванных твоим рождением. Хире едва исполнилось три, когда ее родителей убили прямо на ее глазах. С тех пор она не произнесла ни слова.

Меня шокирует, что Афина говорит о погромах так, словно в них виновата я, но в ее голосе нет возмущения. Вот только… если в ее словах есть доля правды, вряд ли другие селенаэ столь же великодушны. Возможно, они изгнали меня.

– Мама забрала ее к нам, – продолжает Афина, – считала, что сможет помочь ей заговорить вновь, но ей так и не удалось. Хире недоступна магия крови, поэтому мы не смогли научить ее целительству, но она прекрасная помощница, хоть и немая.

Хира не взяла с собой фонарь, так что, видимо, способна видеть свет лунных камней. Значит, магия крови отличается от той, что дарует луна. И Грегор ею не владеет.

– Врач, о котором говорил Грегор, мой отец? – спрашиваю я.

Она кивает:

– Они были близнецами. В ту ночь адриане спутали Грегора с твоим отцом. Впрочем, они нападали на всех без разбора и избили так много наших людей, что у нас не хватало камней крови на несмертельные раны. К тому же шрамы Грегора оказались полезны – больше никто не путал его с братом.

– Отец умер той ночью?

– Да. – Она косится на дверь, проверяя, не вернулся ли Грегор. – Ты действительно не знаешь, что произошло?

– Ничего не знаю, – говорю я. – Хотя догадалась, что моя мать была галлийкой, или адрианкой, как вы говорите.

– Да. – Афина сосредотачивает все свое внимание на нарезке овощей, но, скорее всего, ей просто не хочется смотреть мне в глаза. – Она родилась в богатой семье. Во время чумы твой отец помогал адрианам, которые позвали целителей. Когда он впервые оказался у постели твоей матери, мало кто верил, что она выживет, но ей удалось. А за то время, что он лечил ее, они полюбили друг друга.

Я подхожу к разделочному столу, чтобы поймать взгляд Афины, но она не сводит глаз с овощей.

– И как они смогли… быть вместе?

– Ее семья уехала в загородное поместье, бросив ее умирать в Коллисе. А когда болезнь отступила, она все еще оставалась слишком слабой, чтобы куда-то ехать, поэтому осталась в аббатстве.

Мать Агнес заработала немало денег, сдавая комнаты женщинам-путешественницам. На самом деле многие из них приезжали, чтобы тайно родить нежеланного ребенка. Как минимум половина подкидышей, с которыми я выросла, появилась на свет именно так.

– Твой отец часто пробирался к ней по ночам, и они гуляли по саду, – говорит Афина. – Примерно через месяц она сказала настоятельнице, что чувствует себя достаточно хорошо и хочет уехать. Но отправилась не к родным, а сюда. Твои родители поженились и прожили вместе полгода, пока ее семья не поняла, что произошло. К тому времени твоя мать была почти на восьмом месяце беременности. – Кузина на мгновение поджимает губы. – Но все быстро превратилось в кошмар.

Она с такой силой ударяет ножом по моркови, что кусочек отскакивает от доски. Я наклоняюсь, чтобы поднять его, когда Афина продолжает:

– Она хотела остаться здесь, но ее родители стали распускать слух, что мы отказались выпускать их дочь из квартала, пока они не заплатят за лечение. Конечно, они обманывали, считали ее побег позором, но слишком у многих в городе остались долги перед нами после чумы, и люди разозлились. Так что вскорости в Коллисе собралась толпа, чтобы напасть на твоего отца. Они убили и покалечили десятки людей в квартале.

Мне не хочется, чтобы Афина заново переживала эти события, но у меня остались вопросы, на которые хочется получить ответы.

– Как умерла моя мать?

– Роды начались той же ночью, раньше срока. От испуга. Она еще не успела до конца восстановиться после болезни. – Афина бросает порезанную морковь в кастрюлю. – Родила она легко, ты оказалась довольно маленькой, но она слишком быстро встала с кровати, чтобы добраться до твоего отца, пока он жив. Показать ему тебя.

Из-за комка в горле мне трудно вымолвить хоть слово.

– Ей удалось?

– Его лицо сильно распухло, он едва видел тебя, но ушел за пределы Света Солнца с тобой на руках. И счастливым. Я знаю это: целители умеют слышать последние мысли умирающего или умершего.

Афина замолкает, чтобы сдержать нахлынувшие эмоции.

– Он назвал Грегора твоим лунным отцом, не зная, что тот оказался так же близко к краю, как он сам. В той сумятице мы слишком поздно поняли, что твоя мать истекает кровью. Но ее последняя мысль была о том, как сильно она любит вас обоих.

Но они любили друг друга и с нетерпением ждали тебя… Это все, что имеет значение.

– Влюбленные глупцы, вот они кто, – доносится с порога хриплый голос Грегора, пугая нас. Быстро моргнув пару раз, он поднимает кожаный мешочек. – У нас всего час, пока луна не займет самое лучшее место на небе, Катарейн. Тогда лучше всего объяснять самые важные вещи. Поэтому ты должна пойти со мной прямо сейчас.

Не дожидаясь ответа, он поворачивается и шагает к двери. Афина ободряюще кивает.

– Иди с ним, Катрин, – говорит она. – Как только маленькая сестра вновь уснет, я присоединюсь к вам.

Но я не спешу уйти, потому что, как только услышала свое имя из ее уст, у меня возник еще один вопрос.

– Могу я спросить еще кое-что?

Подняв кастрюлю с овощами, Афина несет ее к огню.

– Только если коротко.

– Имеет ли какое-то значение для селенаэ имя Катарейн? Почему меня так назвали?

Она фыркает:

– Твой дядя был прав, называя твоих родителей влюбленными глупцами. – Афина немного смягчается, а на лице появляется улыбка, когда она вешает кастрюлю на крючок вертела. – Это имя означает «невинная».

Глава 44

Я выхожу на улицу, где встречаюсь со своим дядей – моим лунным отцом, как назвала его Афина. У галлийцев есть солнечные отец и мать, которые участвуют в духовном воспитании ребенка и становятся опекунами, если что-то случается с родителями. Скорее всего, лунный отец выполняет те же обязанности у селенаэ.

Но, раз Грегор решил переложить свои обязанности на мать Агнес, я имею полное право решать сама.

– Меня зовут Катрин, – выпаливаю я, прежде чем он успевает мне что-то сказать. – Вы сами отказались от права называть меня именем селенаэ, когда отправили меня в мир адриан.

Грегор поднимает брови:

– Именем Катарейн тебя наградили мой глупый брат и его жена-адрианка.

– Вот они и будут меня так называть, когда я встречусь с ними за пределами Света Солнца, – говорю я. – Но не вы. Если вам не нравится «Катрин», можете звать меня Кэт.

Дядя пожимает плечами, словно это не имеет для него значения, но в его глазах на мгновение вспыхивает боль.

– Как пожелаешь, маленькая кошечка.

Ну, хотя бы не «котенок».

Он делает несколько шагов вперед, пока не оказывается в пятне лунного света. И у меня тут же возникает желание ощутить этот свет на собственной коже. Меня тянет к нему, как наркомана – к сконии.

Эта аналогия вызывает в памяти воспоминание, как Грегор нечто подобное говорил архитектору. Тогда я подумала, что они обсуждали убийство Перреты и жажду крови убийцы. Но, судя по всему, они говорили обо мне и моем пристрастии к магии, которую всем селенаэ приходилось усмирять.

Поэтому мы и не покидаем пределы квартала по ночам – так мы защищаем не только других, но и себя.

Неужели, используя свои способности, я стану опасна для магистра Томаса, Реми и госпожи Лафонтен? Неужели от этого могла пострадать Маргерит? И Симон?

– Пойдем. – Грегор жестом приглашает меня следовать за ним.

Я сглатываю ком в горле и иду по извилистым улочкам. Каждый раз, когда луна появляется из-за крыш, меня накрывает волной звуков и запахов.

По пути нам встречаются несколько селенаэ, спешащих по своим делам. К моему удивлению, их одежда выглядит совершенно по-другому в лунном свете. Ткань, днем невзрачная, сине-черная, сейчас обрела множество синих и фиолетовых оттенков, по рукавам и вокруг воротников вьется замысловатая вышивка, чаще всего – лунные цветы и фазы луны.

– А вы не так просты, как притворяетесь, – бормочу я.

Грегор смотрит на меня через плечо с улыбкой на лице.

– Мы тоже любим наряжаться, но, когда видишь так хорошо, как мы, даже мелочи много значат.

Я смотрю на его плащ из лунной ткани, которую не видят адриане.

– Неужели селенаэ выходят из квартала чаще, чем всем кажется?

– Да, но не так часто, как ты воображаешь. А когда мы здесь, нас никто не видит, кроме нас самих.

Я хмурюсь:

– Это не так. Удэн Монкюир видел, как ты наблюдал за мной у святилища.

Грегор приподнимает брови, но на его лице нет и капли удивления:

– Это произошло потому, что сын градоначальника в ту ночь принял очень много сконии.

– А при чем тут она?

– Лунные цветы распускаются под луной, впитывая магию, которая течет у нас в крови. – Он склоняет голову, словно ждет, что я все пойму, хотя я не понимаю. – Скония усиливает чувства до того уровня, который дан селенаэ от природы. И адрианам трудно с этим справиться.

– А если я попробую ее?

Уголок губ Грегора дергается:

– У тебя начнутся галлюцинации, как и у них.

– Так это селенаэ делают наркотики?

– Да. И, не считая целительства, это наш основной источник дохода.

От его веселья мне становится не по себе.

– Тебе не кажется, что это неправильно?

– Извлекать выгоду из слабостей адриан? На самом деле – нет.

Я хмурюсь. Если скония усиливает чувства адриан до уровня селенаэ, хоть они и не способны воспринимать это… Значит, эйфория, которую они испытывают, должна походить на то, что ощущаю я, когда меня касается лунный свет. Так что я не ошиблась, сравнив магию с наркотической зависимостью. «Стоит однажды попробовать, и будешь жаждать следующей дозы», – сказал Грегор.

А еще он сказал, что у селенаэ нет выбора, кроме как совладать с этим.

Мы сворачиваем на очередную улочку, но Грегор не идет дальше, а останавливается на краю тени, лицом к открытому пространству, залитому лунным светом. Как и многие площади в городе, эта – чуть ниже уровня земли, поэтому по бокам расположены три ступени. Но при этом она намного больше, чем те, что я когда-либо видела. Здесь, словно в парке солнечным днем, собралось много селенаэ. Одни расстелили одеяла, а другие заняли кресла в кафе.

На дальней стороне площади расположилась компания. Большинство – женщины с ткацкими станками и прялками. Они наслаждаются светом полной луны, поют и ткут серебристо-серую ткань, мерцание которой напоминает рябь на воде. Еще несколько человек помешивают кипящую темно-фиолетовую краску в чанах и периодически достают ткань, которая кажется темнее ночного неба.

В самом центре площади – неглубокий бассейн. Большинство кварталов Коллиса строилось вокруг колодцев или фонтанов, но этот слишком мал для такой цели. Дно бассейна – всего в десятке сантиметров от поверхности – выложено черным камнем. Круглые узоры под водой напоминают те, что видны на поверхности луны. А его край выполняет роль золотого ореола.

Я вздрагиваю, осознав, что огненная корона символизирует солнечное затмение. Они закрыли Благословенное Солнце луной! Какое богохульство!

Грегор молча наблюдает за мной. Если не считать нескольких младенцев, уютно устроившихся на руках родителей, здесь нет детей младше двенадцати. Неподалеку я замечаю компанию подростков. Они уселись в круг и передают друг другу какой-то предмет – каждый держит его в руках несколько секунд.

– В каком возрасте селенаэ впервые знакомятся с лунной магией? – спрашиваю я.

– В дни, когда после их четырнадцатого дня рождения на небе появляется молодая луна, – отвечает он. – Лунный свет ошеломляет, поэтому мы выводим их, когда его энергия не так сильна, постепенно приучая их к большему и дольшему воздействию луны по мере ее возрастания. А затем празднуем их полнолуние.

– Инициацию подростка обычно проводят лунный отец или лунная мать, – помолчав несколько секунд, продолжает он. – Чтобы пробудить магию внутри, нужно выставить кровь на лунный свет, поэтому во время ритуала кожу на ладони разрезают. Остается вот такой шрам.

Грегор поднимает руку и раскрывает ее. В центре его ладони видна фиолетовая отметина в форме полумесяца, размером с горошину.

– Достаточно и капли, – объясняет он. – Как только лунный свет касается крови, магия наполняет все тело.

Я хмурюсь:

– Но со мной никогда такого не делали.

– Иногда это происходит случайно. – Дядя берет мою левую руку и, подняв ее, указывает на средний палец и фиолетовое пятно, выглядывающее из-под ногтя. Я тогда посадила занозу, взбираясь на леса святилища в ночь убийства Перреты. – Я увидел это с улицы, когда ты стояла у статуи, – говорит он. – И сразу же понял, что ты не только владеешь лунной магией: она полностью пробуждена.

Я смотрю на палец и вспоминаю, каким резким мне показался привкус крови. Вспоминаю, как услышала крик Перреты с невообразимо далекого расстояния. Как упала, а луна на мгновение ослепила меня, на ужасное мгновение соединив мою жизнь с Перретой… а потом – и с Николь.

Грегор отпускает мою руку.

– Воздействие луны нередко непредсказуемо. Я часто наблюдал за тобой издалека, но в тот вечер казалось, что мне жизненно необходимо тебя найти. Я могу лишь догадываться, что вызывало у меня тогда желание быть рядом с тобой.

Я улыбаюсь, несмотря на ужасные воспоминания о той ночи.

– Не уверена, что стала бы слушать тебя, попытайся ты заговорить со мной.

Его покрытые шрамами губы изгибаются в улыбке, но в сияющих глазах видна печаль.

– Возможно, нет. Но ты и сама смогла многое открыть, без чьих-либо подсказок.

Я бросаю взгляд на площадь, и меня захлестывает желание присоединиться к расположившимся на ней селенаэ.

– И вот я здесь.

Грегор прочищает горло:

– Да, Катрин, это так. И, хотя твоя магия уже проснулась, а на небе уже не молодая луна, мне бы хотелось провести ритуал как положено. Как я сделал бы, если бы ты выросла среди нас.

Он намеренно использует мое адрианское имя, намекая, что я могу сделать это на своих условиях.

– Хорошо.

Он снимает через голову серебряную цепочку с шеи и сжимает в руке светящийся кулон-слезинку.

– Мы используем лунный камень еще и для того, чтобы проверить, может ли испытуемый слышать чужие мысли, как это делают с помощью магии крови.

– Ты уже знаешь, что я могу.

– Да, но мне бы все равно хотелось тебе кое-что сказать.

Грегор вновь берет меня за руку, зажимая лунный камень между своей ладонью и тыльной стороной моей, а затем протягивает их к лунному свету, словно пытается поймать капли дождя.

В тот же миг мир становится четче, словно я вынырнула из-под воды и могу вздохнуть полной грудью и открыть глаза или проснулась от глубокого сна. Или вернулась домой после долгого путешествия.

Дядя ничего не говорит, но я слышу его голос в своей голове, который доносится от камня, прижимающегося к моей руке: «Ночь приветствует тебя».

Глава 45

Возбуждение от соприкосновения с магией сменяется знакомым переизбытком чувств. Раньше я всегда выбирала тихое место, где ничто не привлекало взгляд или слух, – и даже тогда лунный свет ошеломлял. А сейчас меня окружают десятки болтающих селенаэ, не говоря о еде и цветах, многие из которых кажутся незнакомыми. Даже шаги по вымощенной камнями площади отвлекают. Я закрываю глаза, убираю руку с ладони Грегора и затыкаю уши. Но, не желая казаться слабой, даю себе всего несколько секунд, чтобы привыкнуть.

Вновь открыв глаза, я вижу, как Грегор смотрит на меня. Он вновь надел серебряную цепочку, и кулон снова свисает с его шеи, светясь ярче свечи на груди.

– Ты выглядишь ошеломленной, – не без самодовольства говорит он.

– Здесь очень многое привлекает внимание и раздражает слух. – Я перевожу взгляд на камни под ногами – даже они кажутся великолепными из-за четкости, с которой они видны сейчас. – Но можно перетерпеть, если сосредоточиться на одном чувстве зараз.

Спесь мгновенно исчезает:

– Тебе удается? Но как?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Простая концентрация. Но иногда все равно отвлекаюсь.

Грегор хмурится:

– Обсудим это позже. А пока можешь контролировать свои чувства другим способом. – Он переворачивает кожаный мешочек, из которого на раскрытую ладонь падает блестящий черный камень. – С помощью этого.

В отличие от лунных камней, которые излучали приятное сияние, или камня крови, отдающего свою энергию скрытно, этот, кажется, поглощает свет и энергию, словно дыра в воздухе. И мне совсем не хочется к нему прикасаться.

– Мы называем это камнями пустоты, – демонстрируя его, объясняет Грегор. – Их находят глубоко под землей, куда не попадает свет. И они способны поглощать магию.

Дядя протягивает мне камень, но я инстинктивно отшатываюсь.

– Он не повредит твою кожу, – настаивает он. – И возьмет лишь то, что ты отдашь сама.

Я осторожно беру камень:

– С чего бы мне отказываться от своей магии?

– Представь себе комнату, освещенную свечами. – Грегор жестом указывает на женщин, работающих за ткацким станком. – Ткачихам нужны зрение и осязание для работы, но другие чувства лишь помешают, поэтому они их гасят.

Я кручу камень пустоты в пальцах, ощущая скошенные края, которых, как ни странно, не вижу. Он напоминает стекло, но я никогда не видела такого темного и непрозрачного.

– И, если вернуться к аналогии со свечами, – продолжаю я, – они гасят то, что не нужно.

– Верно, – удивившись моей догадливости, улыбается он. – Ну, если не считать того, что лишь адриане освещают с их помощью свои жилища.

Я не обращаю внимание на презрение в его голосе.

– А можно ли перенести свечу из одной комнаты в другую? Или нужно сначала вновь зажечь все свечи, чтобы сменить чувства, которые не нужны?

Мои метафоры запутанны, но Грегор понимает.

– Последнее. – Он указывает на небо. – Но, чтобы вернуть их, тебе достаточно просто взглянуть на небо. Твои глаза подобны стеклам, которые пропускают свет, наполняющий тебя магией.

Мимо нас проходит парочка, хихикая и держась за руки. Добравшись до дверей дома, оба останавливаются, чтобы поцеловаться. Я краснею, когда девушка открывает двери и тянет молодого человека за собой.

– Полагаю, они заглушили все, кроме осязания, – смущая меня еще больше, добавляет Грегор.

Интересно, как бы ощущался поцелуй Симона? Я перевожу взгляд на бассейн, не сомневаясь, что сейчас даже адрианин увидел бы, как у меня покраснели щеки.

– Разве эта магия не стихает, когда на них не попадает лунный свет?

Грегор постукивает по лунному камню у себя под горлом:

– Пока ты носишь камень, тебе не нужен лунный свет. – Он прячет кулон под рубашку. – Но, если ты хочешь использовать его не только для освещения, нужно, чтобы он прикасался к коже, как лунный луч. Серебро проводит магию так же хорошо, как кровь, поэтому многие селенаэ носят камни как украшения.

Это объясняет, почему Грегор видел меня в кромешной темноте переулка. Мысль, что мне больше не страшна темнота, несказанно радует.

– Значит, с ним твои чувства усиливаются так же, как при лунном свете?

– Чуть слабее, но этого достаточно. Правда, сила камня со временем ослабевает.

Я опускаю взгляд на камень в своей руке и спрашиваю:

– А если прикоснуться лунным камнем к камню пустоты?

– Думаю, ты и сама догадалась. Из лунного камня полностью пропадет вся магия. Вот почему мы не носим их вместе. – Дядя задирает рукав, чтобы показать камень пустоты размером с ноготь большого пальца, вставленный в браслет. – Некоторые уверяют – если полностью опустошать лунный камень перед его наполнением, то он прослужит дольше.

– Я проводила эксперименты, – говорит Афина, подойдя к нам сзади. – Но они показались неубедительными. – Она кивает мне: – Твоя подруга уснула.

– Спасибо. Я прослежу, чтобы вам заплатили, как обещал архитектор.

– Не стоит, – она отмахивается от меня. – Мы в долгу перед ним за то, что он заботился о тебе последние несколько лет.

– Лунный камень, – нетерпеливо произносит Грегор, и я поворачиваюсь к нему.

– Ох, простите. Вы говорили, его можно наполнить магией. Как вы это делаете? Помещаете камни под лунный свет?

Дядя кивает:

– Можно и так. Но, если опустить их в бассейн, они наполнятся магией быстрее.

– Свет, попадая в воду, преломляется и окружает камень со всех сторон, – объясняет Афина. Она явно старается понять, как и почему работает магия. – Камни крови по большей части наполняются магией так же, и, хотя железные жилы удерживают магию внутри, они дают возможность пользоваться ею на расстоянии вытянутой руки. – Она поворачивается к Грегору и поднимает брови. – Она прошла все твои испытания?

Он качает головой:

– Я еще не проверял, насколько хорошо ей удается контролировать магию.

– Хм, – хмыкает Афина. – Но она должна как-то ее контролировать. Обычно те, кто недавно прошел инициацию, не выдерживают на свету больше минуты. Некоторых даже рвет.

– Кэт утверждает, что может сосредоточиться на чем-то одном, – добавляет Грегор. – Так что, может, она не так восприимчива к лунному свету, как ты думаешь.

Афина закатывает глаза:

– Или у нее просто врожденные умения. Древние использовали камни пустоты как оружие, а не как инструмент подавления чувств. К тому же сейчас не полнолуние.

– Ты видишь в ней то, что тебе хочется видеть, – ворчит Грегор.

– А ты отказываешься видеть в ней хоть что-то, дядя, – спокойно отвечает она. – Тебе еще предстоит опровергнуть мои теории.

Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Надоело!

– Простите, что вмешиваюсь. А про какие теории ты постоянно говоришь?

Афина указывает на площадь:

– Может, присядем, чтобы все подробно обсудить?

Я соглашаюсь, и она ведет меня по площади к столикам со стульями, которые расположены перед небольшой пекарней. Такие столики обычно устанавливают в более богатых районах Коллиса, где люди могут позволить себе не работать днем, а попивать чай и поедать пирожные. Полагаю, сейчас для селенаэ что-то вроде приятного дня. Когда мы усаживаемся на стулья, к нам присоединяется Грегор с каменным лицом, и Афина заказывает три чашки чая.

Так как я не сосредотачиваюсь на чем-то одном, от какофонии чувств у меня начинает болеть голова, и я говорю об этом кузине.

– Воспользуйся камнем пустоты, – советует она. – Сосредоточься на одном чувстве и постепенно мысленно переливай его в камень, пока не посчитаешь, что достаточно.

Мне кажется, что проще начать с обоняния. Закрываю глаза, сосредотачиваюсь на головокружительном букете ароматов – кленовый стол, цветочный порошок, которым Афина стирает одежду, дым от костра под ближайшим из чанов с краской – и представляю, как они перетекают в камень в моей руке.

И вдруг понимаю, что не чувствую ни единого запаха.

Я вновь открываю глаза и признаюсь, что перестаралась, полностью лишившись нюха.

Афина качает головой:

– В худшем случае ты станешь чувствовать так же, как любой адрианин.

Она срывает узкий лист с растения в декоративном горшке на столе, а затем подносит к моему носу. Это лаванда.

Я смотрю на луну, чтобы вновь наполниться магией, а затем пробую снова. Отдать какое-то чувство камню пустоты просто. Сложнее определить, сколько отдать. Удается не с первой попытки. Хотя меня смущает, как пристально за мной наблюдают Грегор и Афина, я проделываю то же самое с другими чувствами, оставляя каждое из них на разных, но вполне терпимых уровнях. Кладу камень на стол, радуясь, что мне больше не придется прикасаться к нему.

Афина ухмыляется Грегору, когда официант ставит перед нами чашки с чаем.

– Видишь? У нее врожденный дар.

Я вытираю пот с верхней губы и тянусь к своей чашке.

– Не знаю. Это потребовало от нее намного больше усилий, чем ты предполагала.

– Попрактикуется – станет намного легче, – уверяет Афина.

Я делаю глоток чая, который наполняет рот апельсином и гвоздикой. Сложно ослабить вкус, когда во рту ничего нет.

– Так зачем прикасаться к лунному камню – или лунному свету? Или магия в твоей… в нашей крови?

Афина ставит чашку на стол.

– Если по-простому, она сдерживается нашим телом. Но с помощью лунного света – или лунного камня – связывается с внешним миром. – Кузина замолкает на мгновение. – Как горячая вода, которую налили в чашку. Ты можешь согреть ею руки, но только если прикоснешься к ней.

– Поняла. – Я провожу пальцем по краю покрытой глазурью глины, чувствуя, как тепло согревает мои пальцы. – А почему магия не работает, пока светит солнце?

– Солнечный свет практически смывает ее, – отвечает Грегор и делает глоток чая. – Поэтому затмения у нас считаются священными днями.

На его чашке нарисованы розовые цветы, контрастирующие с его грубыми шрамами.

– Кажется, кое-кому не по себе, – замечает Афина, нарушая повисшее за столиком молчание.

Я морщусь:

– Мне всю жизнь твердили, что луна проклята. Поэтому использовать ее магию кажется… неправильным. Особенно после того, как вы сказали, что Солнце смывает ее.

Да, я уверяла Маргерит в обратном, но сложно отречься от того, что тебе внушали семнадцать лет.

Афина усмехается:

– А поможет ли тебе, если я скажу, что лунный свет – это солнечный, который отразился от поверхности луны?

Грегор говорил Марге что-то подобное: луне дарован тот же свет, что и всему остальному, просто она отдает обратно то, что получает.

– Ты хочешь сказать, что магия на самом деле исходит от Солнца? – спрашиваю я и, дождавшись ее кивка, продолжаю: – Тогда почему мы используем отраженный свет, а не прямой?

– Магия Солнца слишком сильна, – отвечает кузина. – Его сияние ошеломляет. – Она наклоняется вперед. – Что происходит с яркими красками и рисунками, которые слишком долго находятся на солнце?

– Они выцветают, – отвечаю я, понимая, в чем дело.

Афина кивает:

– А что происходит с тестом или мясом на сковороде, которую поставили слишком близко к огню?

Это мне известно по собственному опыту.

– Подгорает.

– Верно. – Она откидывается на спинку стула. – Луна подобна неотшлифованному зеркалу, которое отражает лишь часть света, но его достаточно, чтобы использовать магию. – Она указывает на толстые черные линии вокруг глаз. – Вот почему мы рисуем их. Наши глаза чувствительны к свету, а сурьма поглощает часть солнечного сияния.

Теперь понятно, почему у меня слезятся глаза и начинает болеть голова, когда на улице светит яркое солнце. Но это не сподвигнет меня обводить глаза сурьмой и вставать с восходом луны.

– Как давно селенаэ могут пользоваться магией?

– Благодаря ей наши предки построили империю более двух тысяч лет назад, – отвечает Афина. – Воины селенаэ никогда не ограничивались светом луны и с легкостью побеждали тех, кто видел лишь днем. – Она замолкает на несколько секунд, а затем на ее лице появляется ироничная улыбка. – В те времена магия крови ни у кого не вызывала удивления. В наших летописях нет никаких подтверждений этому, но, думаю, она оказалась особенно полезной во время допросов. В империи селенаэ практически не было преступности – никому не удавалось скрыть вину. Люди могут лгать, но кровь всегда говорит правду.

Афина замолкает снова, но в этот раз не спешит продолжать, а просто смотрит на полупустую чашку перед собой.

– Что произошло? – спрашиваю я. – Как пала империя?

Ведь как-то же она пала…

– Магия стала подводить селенаэ, – тихо говорит кузина. – Магия крови стала проявляться все реже и реже, а магию луны становилось все труднее обуздать, словно с каждым поколением мы становились все меньшими сосудами, и она переполняла нас. – Афина смотрит на Грегора. – Мы научились справляться с этим, используя камни пустоты и другие способы. В том числе – запретили браки с чужими, чтобы сохранить то, что имели. Тех, кто нарушал правило, изгоняли. Но магия крови продолжала ослабевать, даже когда мы оборвали все контакты с империей Адриана, которая обрела силу и заняла наши земли.

Дядя складывает руки на груди.

– Моя племянница верит, что, смешай мы кровь с адрианами, это помогло бы раскрыть магию в нашей крови.

Не сомневаюсь – идея кажется ему нелепой.

– И мой отец решил проверить? – спрашиваю я.

– Твой отец повелся на хорошенькое личико, и его не волновало, что оно принадлежало адрианке. И, не будь целители столь редки среди нас, а их способности столь востребованны, его бы опустошили.

Опустошили? Мне не нравится, как это звучит.

– В этом предположении есть своя логика, – настаивает Афина. – Чистые металлы редко бывают такими же прочными, как сплавы. Бронзу делают из меди и олова. Сталь – из железа и древесного угля, латунь – из меди и кадмия. Даже золото лучше сохраняет свою форму, если сплавлено с другим металлом. Но из-за одержимости селенаэ чистотой крови мы заржавели, как чугун.

– Вот только если ты ошибаешься, то мы потеряем те крохи, что имеем, – возражает Грегор.

Афина поджимает губы:

– Нам уже нечего терять. Катрин – доказательство моей правоты. Она не только владеет магией крови – ее проявления сильнее, чем у меня и, вероятно, у ее отца. И то, что она не только открылась для магии, но и смогла ею воспользоваться и даже отчасти овладеть, говорит само за себя.

Я краснею.

– Ты меня переоцениваешь.

– Думаешь? – Афина поднимает бровь. – Когда ты впервые услышала кровь той женщины, которую убили в переулке? Где ты находилась, когда она воззвала к тебе?

– В святилище, – говорю я. – Я услышала ее крик, но… вряд ли она могла произнести хотя бы звук. Ей перерезали горло.

Грегор хмурится:

– Это невозможно.

То, что он так считает, беспокоит меня. Я воспринимала умение видеть и слышать то, что недоступно другим, как способности, дарованные магией всем селенаэ. Но, судя по его словам, это не так.

Афина поднимает руку, прося дядю помолчать.

– Заметила ли ты какие-то еще знаки? – спрашивает меня она.

Я несколько секунд обдумываю, признаваться или нет.

– Синяки. На животе. Сначала я решила, что они появились из-за страховочной веревки. Но их было ровно семь, и они совпадали с ножевыми ранами Перреты. Я никому об этом не говорила.

Даже Афину это удивляет:

– Может, ты что-то еще видела и ощущала на расстоянии?

Руки дрожат так сильно, что чашка дребезжит о блюдце, поэтому я опускаю их на колени.

– В ту ночь, когда убили третью девушку. У статуи.

– Что ты увидела, Кэт?

Кузина наклоняется вперед, чтобы накрыть мои руки ладонью. Она изумлена, но все равно сочувствует мне.

Я делаю глубокий вдох:

– Я наблюдала за заходом луны – и вдруг стала той девушкой. Видела и чувствовала все, что ощущала она, пока ее убивали. – У меня перехватывает дыхание, а на глазах выступают слезы, когда вспоминаю ее ужас и ощущение крови, стекающей по груди. – Это… это обычно для селенаэ?

– Нет, – тихо отвечает Афина. – Необычно. – Не убирая ладони с моих рук, она поворачивается к Грегору. – Ты когда-нибудь слышал о таком, дядя?

Я уверена: она и сама знает ответ на этот вопрос.

– Существуют легенды, – бормочет он. – Древние, как империя. Что существовали воинственные короли и королевы, которые умели пересекать мост света, чтобы проникнуть в разум другого человека. Но никто не сомневался, что это выдумки. Просто россказни.

– По-видимому, нет, – говорит Афина.

А затем встает со стула и обнимает меня, пока я всхлипываю.

Глава 46

Когда кузина склоняется над моим стулом и обнимает меня, я прижимаюсь лицом к ее жилетке из лунной ткани. Вряд ли Афине удобно, но она не возражает. Грегор молча наблюдает за нами. Через несколько секунд я отстраняюсь, не желая испачкать одежду кузины своими соплями.

– Прости, – бормочу я и вытираю лицо руками и рукавом.

Афина с улыбкой возвращается на свое место.

– Мне не впервой успокаивать тебя. Правда, с тех пор ты немного подросла.

Я оглядываюсь по сторонам, внезапно осознав, что вокруг по меньшей мере десяток селенаэ, которые могли слышать нас. И все смотрят на меня.

Возможно, нам не стоило вести этот разговор на публике лунной ночью.

– В квартале все знают, кто я? – спрашиваю я, понизив голос, хоть и понимаю, что это бессмысленно.

– Практически все, кто старше двадцати лет, – отвечает Афина.

– Из-за того, что произошло, когда я родилась, – говорю я, и она кивает. Я на мгновение прикусываю губу. – А многие из них возлагают на меня такие же надежды, как ты?

Афина смотрит на селенаэ, которые, не стесняясь, подслушивают нас.

– Честно говоря, до недавнего времени они вообще не думали о тебе. Селенаэ не беспокоятся о посторонних, лишенных магии. – Она вздыхает. – А что касается «надежд» – мне просто хотелось, чтобы ты обладала достаточным уровнем магии, чтобы доказать, что не только чистая кровь может сохранить ее. Но я даже не мечтала… – Она замолкает и взмахивает рукой в мою сторону.

– Правда, вопрос в другом, – успокоившись, продолжает Афина. – Твои способности вновь возродят в селенаэ надежду, но может оказаться так, что ты уникальна. Нельзя заранее определить, какие черты родителей передадутся их детям, поэтому братья и сестры могут отличаться как внешностью, так и способностями. Так что не удивлюсь, если даже спустя несколько поколений нам не удастся «создать» кого-то, равного тебе. А если и получится, ребенок обретает так много сил, что никто из нас не сможет научить его ими пользоваться. – Несколько секунд кузина молча смотрит на нашего дядю. – Но я уверена: и ты, и другие дети от смешанных браков – вы спасете нашу магию от исчезновения. По крайней мере, ты – живое доказательство того, что в этом нет ничего плохого.

– Не согласен, – возражает Грегор. – Катрин – живое доказательство того, насколько опасно такое смешение. Пятнадцать селенаэ, включая моего брата, погибли от рук толпы. – Он указывает на свои шрамы. – Я чуть не умер, потому что похож на брата. И все потому, что адриане подумали, что одну из их дочерей осквернили.

Афина не знает, что ответить. А я могу лишь думать о том, что не хочу становиться ни символом надежды, ни спасительницей селенаэ. Я получила способности просто так. Ничего не достигнув, не приложив и капли усилий. Но самое ужасное то, что нет никого, к кому бы я могла обратиться за советом. Никого, хотя бы равного мне по способностям.

Или есть?

Магистр Томас обладает блестящим умом, намного превосходящим всех, кого я встречала. Реми ненамного уступает ему, хотя я никогда ему в этом не признаюсь. Они легко могли использовать свой разум, чтобы властвовать над другими, но вместе прославляют Солнце и вселяют веру в тысячи людей красотой созданного ими святилища. И ради этого жертвуют своими сердцами и душами. Архитектор – еще и семьей.

Симон обладает пугающим даром понимать внутренние порывы чудовища и легко бы мог поддаться безумию – но стремится использовать способности для спасения других, несмотря на то что может пострадать сам.

Так где бы пригодились мои способности больше всего? Полагаю, Грегор и Афина сказали бы – здесь, среди людей моей крови. Но… это неправда.

Я отодвигаю стул и встаю.

– Мне пора домой.

Кивнув, Грегор вскакивает на ноги.

– Конечно. Ты можешь остаться у меня…

– Нет, – перебиваю я. – И у тебя, кузина, – нет, – говорю я Афине, которая тоже встала. – Я вернусь в дом архитектора.

Пересекающий лицо дяди шрам натягивает кожу, когда его рот открывается:

– Нет, Катрин, твое место здесь. С нами. Мы – твоя семья.

Я качаю головой:

– Я не могу просто забыть все, что было со мной до сегодняшнего вечера. Человек, много значивший для меня, умер. А другие борются со злом, стремящимся уничтожить как можно больше жизней. И если мои способности помогут остановить зло – я воспользуюсь ими.

– Ты собираешься тратить свой дар, данный Луной, на тех, кто отвернулся бы от тебя, если бы узнал, чья кровь течет в твоих жилах? – возмущается Грегор. – Верховный альтум никогда не позволил бы тебе вступить в святилище, которым ты так дорожишь.

– Не все так предвзяты. И ты это знаешь. – Я киваю в сторону аббатства Солис. – К тому же именно эти люди растили и воспитывали меня, когда ты отказался от обязанностей лунного отца.

Грегор упирается руками в стол, а на его виске вздувается вена.

– Не вздумай поучать меня тому, чего совершенно не знаешь, – выдавливает он.

– Я знаю достаточно, – огрызаюсь я. – А еще знаю, что ты продаешь сконию самым убогим и несчастным среди людей, наживаясь на их слабости, убеждая себя, что они этого заслуживают. Только это не сила, а жестокость. Обладай ты хоть каплей реальной власти, стал бы тираном. – Я пристально смотрю ему в глаза. – А, вот почему ты хочешь, чтобы я вернулась? Ты правда думаешь, что я помогу тебе отомстить?

– Убирайся из моего квартала, – рычит он. – Пока я не вышвырнул тебя сам.

– Ты уже сделал это семнадцать лет назад, – отвечаю я. – И, на мой взгляд, это лучшее, что ты мог для меня сделать.

Я тянусь к камню пустоты, но Грегор скидывает его со стола.

– Это не твое, – выплевывает он, пока камень скачет по вымощенным камням площади. – Ты ничего не заберешь отсюда. Тебя здесь вообще никогда не должно было быть.

Я устала спорить. Поэтому отворачиваюсь и иду к дому Афины, где оставила плащ. Меня бы не удивило, последуй Грегор за мной, чтобы проследить, что я не задержусь в квартале дольше необходимого, но этого не происходит. А вот Афина быстро догоняет меня и пристраивается рядом.

– Спор разгорелся ярче, чем полная луна, – иронично подмечает она.

– Наш дядя – лицемер, – отвечаю я. – Он бросил меня в младенчестве, чтобы вернуться почти через два десятка лет, узнав, что я обладаю магией, достойной признания. А затем пытается диктовать, как мне использовать способности.

Мы подходим к дому Афины, и она открывает передо мной двери.

– Я не говорила, что ты ошибаешься.

– Спасибо.

– Но и не говорила, что ты права.

Я прохожу на кухню.

– Так ты считаешь – я не должна применить свою магию, чтобы помочь остановить убийцу и освободить невинного из тюрьмы?

– Если ты перестанешь выдавать свои мысли за мои слова, я, наконец, скажу, что думаю. – Она останавливается на пороге кухни и складывает руки на груди.

Я поднимаю плащ со спинки стула, на которую повесила его несколько часов назад. Шерсть слегка распушилась от огня.

– Я слушаю.

Афина вздергивает подбородок:

– Грегор не имеет права просить тебя отвернуться от единственного мира, который ты знала, и людей, которых любишь. Но ты должна понимать: так он пытается исправить то, что считает самой большой ошибкой в своей жизни.

– Какую именно? Отказ от меня? Или попытку меня вернуть? – уточняю я.

Она закатывает глаза:

– Темная ночь, ты такая же упрямица, как он. – Афина опускает руки и, подойдя ко мне, расправляет плащ у меня на плечах, пока я мучаюсь с застежкой. – Что касается твоих способностей… Я считаю, что ты в полном праве распоряжаться ими. Но тебе нужен наставник. Тебе нужны мы. Как и ты – нам.

Я вздыхаю:

– Наверное. Не знаю. Но, на мой взгляд, сейчас важнее остановить убийцу и освободить магистра. – Кузина на несколько сантиметров ниже меня, поэтому я смотрю на нее сверху вниз. – К тому же есть другие дела, которые мне необходимо уладить.

Например, с Симоном.

– Тогда улаживай. – Афина поправляет мой капюшон, выворачивая его на правильную сторону. – Но, нравится тебе это или нет, ты – мост между адрианами и селенаэ. И если ты разрушишь связь с нами – сделаешь хуже себе.

Кажется, уже слишком поздно.

– Грегор действительно так разозлился, что никогда больше не позволит мне прийти сюда?

Афина отступает на шаг и пожимает плечами:

– Ты сильно задела его, но он всегда ставил семью на первое место. Стал бы он иначе присматривать за тобой столько лет?

– Может, он выполнял обещание, данное моему отцу?

Она качает головой:

– Поверь, не прошло и часа, как он пожалел, что оставил тебя в монастыре. И семнадцать лет ждал малейшего повода, чтобы ворваться в твою жизнь и вернуть тебя. Но ни настоятельница, ни архитектор не позволяли. Вот почему его задели твои слова о том, что отдать тебя – лучшее, что он мог для тебя сделать.

Но, поступи он иначе, я бы никогда не подружилась с Маргерит. Не начала бы работать у архитектора. Не встретила бы Симона.

– Я не считаю, что он ошибся.

– И ему еще больнее это признавать.

Пора уходить, пока Грегор не пришел проверять, не ослушалась ли я. Желая попрощаться с Маргерит, я пересекаю кухню и захожу в комнату для больных. Но подруга спит. Будить Афина не советует, поэтому я сжимаю руку Марги и целую ее в нос. Затем кузина провожает меня до стены квартала. Луна уже скрылась за горизонтом, и я не уверена, что смогла бы одна отыскать в темноте дорогу.

На увитой лозами аллее, ведущей к улице, что разделяет квартал селенаэ и аббатство Света, Афина обнимает меня и обещает сообщить, если состояние Маргерит изменится. А затем кладет что-то мне в руку. Кожаный мешочек с камнем пустоты.

– Грегор сказал, что я не могу его взять, – возражаю я, несмотря на участившееся сердцебиение от предвкушения тренировки.

– Он одолжил его у меня, так что решать тоже мне. – Афина кивает на мешочек. – Внутри еще есть лунный камень. Правда, он практически израсходован. Так что держи их подальше друг от друга.

Внезапно ее слова вспыхивают у меня в голове.

– Ты говорила, что камни пустоты когда-то использовали как оружие. Из них его делали, потому что они острые?

Афина качает головой:

– Камень пустоты поглотит любую магию, которую ты ему передашь, если прикоснешься кожей. – Она замолкает на мгновение, словно собирается с мыслями перед тем, чтобы сказать нечто пугающее. – Но стоит ему коснуться твоей крови, как он заберет твою магию полностью. До капли. В одно мгновение.

Я вздрагиваю, представляя, насколько это ужасно.

– Навсегда?

– К счастью, нет. Можно вернуть ее, если подставить свою кровь лунному свету, как в первый раз. Но все равно… это равносильно смерти. – Афина передергивает плечами. – Во времена Империи селенаэ делали тонкие наконечники стрел из камня пустоты, которые, пробивая кожу, отламывались и полностью лишали жертву магии. Те, кто не погиб в бою, часто жалели, что живы.

– Опустошение, – шепчу я, осознав, что подразумевал Грегор под этим словом. – Вот что вы делаете с теми, кого изгоняете из общины?

Она кивает:

– Несколько осколков камня пустоты зашивают под кожу, чтобы лишить селенаэ магии.

– Стоит ли мне опасаться, что Грегор захочет так поступить со мной?

– Нет, ведь именно это он пытался предотвратить, – отвечает Афина. – На самом деле он должен был сделать это, когда оставил тебя в аббатстве. На случай, если в твоей крови есть магия. Но он убедил наших старейшин, что ее в тебе нет. Сейчас никто не знает о твоих способностях. Но если о твоем происхождении узнают адриане, тебе придется выбирать: стать частью нашего мира или остаться с ними.

– А если я откажусь делать выбор?

– Его сделают за тебя.

Теперь понятно, почему мать Агнес нигде не записывала, откуда я родом. И магистр Томас – тоже. Возможно, не сказав о том, что был в квартале в ночь убийства настоятельницы, он защитил не только Реми, госпожу Лафонтен и святилище, но и меня.

– Спасибо тебе. За все, – говорю я, не зная, что еще сказать.

– Да хранит тебя Луна, Катрин. – Серебряные глаза Афины блестят, когда она отступает в тень. – Уверена, мы еще увидимся.

Когда ее фигура полностью растворяется в темном переулке, я поворачиваюсь лицом к святилищу на вершине холма, который даже при свете звезд окружает белесая дымка, – и несколько мгновений стою на ничейной земле между людьми Солнца и людьми Луны.

А затем переступаю границу и иду домой.

Глава 47

На следующее утро над Коллисом повисают мрачные тучи, а башни святилища окутывает туман. Я заставляю себя встать с постели только через два часа, когда уходит Реми. Одежда, в которой я ползаю по лесам, еще не высохла после стирки, поэтому я надеваю юбку и прячу во внутренний карман, где уже лежит ключ от задней двери, мешочек с двумя камнями. Мне не удастся воспользоваться ими в течение дня, но то, что они есть, немного успокаивает.

Когда я добираюсь до рабочего места, Реми оказывается завален работой настолько, что даже не ругает меня за опоздание. Плохая погода дала ему прекрасный повод перенести работы внутрь здания и начать подъем арок потолка. У меня возникает мысль напомнить ему, что магистр запретил это делать, но из-за дождя контрфорсами все равно не заняться.

И все же, несмотря на неутихающую морось, я предпочитаю работать на открытом воздухе, потому что впервые могу проверить работу дренажной системы. К тому же мне хочется держаться подальше от Реми. Даже старая водонепроницаемая куртка магистра, которую я натянула поверх одежды, никак не спасает от дождя, так что к полудню я промокаю до костей, когда слышу свое имя, доносящееся снизу. Ламберт Монкюир машет мне рукой. Поскольку сегодня я в юбке, приходится дойти до южной башни, до лестницы, а не спускаться по лесам. Но Ламберт терпеливо ждет у самых дверей.

Его щеки покрывают красные пятна – не только из-за холода. Мне так и хочется спросить, есть ли новости о магистре, или поинтересоваться, не Симон ли послал за мной, вопреки всем ожиданиям. Но передо мной сын графа, поэтому он и должен начинать разговор.

– Добрый день, Катрин, – говорит Ламберт. – Возникли какие-то сложности, из-за которых вам пришлось работать на улице?

Я качаю головой. Капли дождя разлетаются в разные стороны от промасленной косынки. Не знаю, зачем я надела ее. Конечно, выйди я на улицу с непокрытой головой, волосы бы промокли и свисали тяжелыми жгутами, зато не торчали бы во все стороны, напоминая заросли ежевики.

– Просто захотела убедиться, что дождь стекает так, как задумано архитектором, милорд, – отвечаю я.

Он хмурится:

– Вчера ты настояла, чтобы я называл тебя Катрин. И мне хотелось бы надеяться, что наше общение можно считать дружеским, а значит, ты могла бы называть меня Ламбертом.

Я краснею. Только близкие друзья и равные по положению обращаются друг к другу по имени, а между мужчиной и женщиной подобная близость позволяется, только если они брат и сестра, помолвлены или уже стали супругами. Но мы с Ламбертом не относимся ни к тем, ни к другим, ни к третьим. И, если честно, мне и не надо. Но, полагаю, теперь нас объединяет общий секрет – вчерашний визит к магистру. Нас и Удэна, конечно. При мысли о нем я невольно морщусь.

– Или нет, – неправильно восприняв выражение моего лица, добавляет Ламберт.

– Ох, нет! – восклицаю я. – Я просто подумала кое о ком.

– О Симоне?

Мокрое перо бархатного берета свисает у лица, придавая старшему сыну графа еще более несчастный вид.

– Нет-нет, – заверяю я, старательно придумывая отговорку: мне не хочется, чтобы Ламберт решил, будто меня интересует Удэн. – Я подумала о Реми. О Ремоне, помощнике архитектора. Мы поссорились с ним из-за этого, вот и все.

Правда, злился он из-за моего фамильярного обращения к Симону, а не к Ламберту.

– Ремон Лафонтен, – спокойным голосом произносит Ламберт. – Вы знакомы много лет.

Вот уж к кому не стоило бы ревновать, так это к Реми.

– Да. Он мне как брат, – говорю я. – Старший надоедливый брат, которого так и хочется ткнуть лицом в тарелку с кашей.

Мои слова вызывают у Ламберта улыбку, и я немного расслабляюсь.

– Не хочу отрывать тебя от работы надолго, – говорит он.

Я убираю мокрую прядь со лба.

– Мне все равно пора обедать. И я как раз собиралась отправиться домой, чтобы поесть. Не хотите составить компанию? – Я намеренно не называю его по имени.

– Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, – говорит он и предлагает взяться за его руку.

Я обхватываю его предплечье, и мы отправляемся в путь. К счастью, дождь стих несколько минут назад, но Ламберт, кажется, намного суше, чем я.

– Не прими это за оскорбление, Катрин, – прочистив горло, говорит он, – но ты не выглядишь как человек, который хорошо выспался.

– Так и есть, – отвечаю я. – Я ужасно беспокоюсь за магистра, Симон вообще со мной не разговаривает, а строительство идет полным ходом. Конечно, неплохо чуть отвлечься, но бывает трудно сосредоточиться.

Ламберт останавливается.

– Симону удалось отложить все судебные разбирательства, – успокаивает он. – Архитектору пока ничего не угрожает.

– Да, но он немолод, – говорю я. – В его камере холодно и сыро, и мне трудно поверить, что там хорошо кормят. Он легко может заболеть.

Ламберт наматывает на палец прядь моих волос, выбившуюся из-под косынки.

– Мне неприятна мысль, что на тебя свалилось столько дел, которые не с кем разделить.

Во взгляде, обращенном на меня, можно легко угадать чувства. Солнца свет, это моя вина. Вчера я вешалась на него, плакала и даже поцеловала в щеку, чтобы получить желаемое, но, видимо, зашла слишком далеко, раз Ламберт решил, что я неравнодушна к нему.

Он склоняется ко мне. Уверена, еще секунда – и поцелует посреди улицы. Там, где нас могут увидеть. На самом деле мы на виду у любого, кто смотрит с этой стороны святилища. Даже у Реми.

Мои волосы выскальзывают из руки Ламберта, когда я отступаю назад, пытаясь подобрать слова.

Какие угодно, лишь бы избежать поцелуя и не обидеть его.

– Ты это слышишь? – ахаю я.

Он поворачивается к святилищу, и его глаза расширяются. К моему удивлению, на крыше настоящий переполох. Там, где я сама была еще несколько минут назад, рабочие громко кричат и разбегаются в разные стороны. На наших глазах вся конструкция стонет и содрогается.

– Что там? – ошеломленно спрашивает Ламберт.

Приглушенный треск и хлопки внезапно сменяются звоном бьющегося стекла. А через несколько минут его заглушает треск раскалывающегося дерева. Сквозь пустые арки я вижу, как внутри что-то – кто-то! – падает, а затем раздается грохот, и земля содрогается, когда камни обрушиваются на мраморный пол.

Свет небес, Реми, что ты натворил?

Я устремляюсь к святилищу, не обращая внимания на тяжелую юбку, липнущую к ногам, и Ламберт следует за мной по пятам, пока грохот эхом разносится по равнине над городом.

Глава 48

Когда я вхожу в святилище, рабочие уже принялись разбирать завалы. Вместе со случайными прохожими они раскидывают в стороны обломки, выискивают выживших, выкрикивают имена друзей и родных. Тяжелые каменные блоки замерли посреди зала. Мраморный пол под ними покрылся трещинами, испортив узор из солнечных лучей, который тщательно выкладывают с прошлого года. Деревянные балки, вытесанные из вековых деревьев, переломаны, словно спички. Осколки цветного стекла усеивают землю внутри и снаружи. Вновь начавшийся дождь льется сквозь дыры в окнах и крыше, стекая ручьями по обломкам.

Только Верховный альтум со священниками и братьями продолжают петь молитвы на вечерней службе, вызывая чувство надежды и восхищения, несмотря ни на что. Когда они заканчивают, у всех в глазах виднеются слезы – и неудивительно.

Все могло закончиться намного хуже. Из-за дождя сегодня мало кто работал, а камни падали так медленно, что большинство успело убежать в безопасное место. Но не все. По меньшей мере три имени появится вечером в списке на стене мастерской.

Весь день Ламберт работает рядом со мной, лихорадочно отбрасывая камни в сторону. На руках у него появляются длинные царапины, так что я отдаю ему свою косынку – перевязать. Время от времени видно даже Удэна. Он работает так же усердно, как и остальные, и первым нашел одного из погибших.

Я же стараюсь держаться подальше от тел. Ведь последние мысли мертвецов станут терзать меня не только во сне.

* * *

С наступлением ночи святилище пустеет. Многие оплакивают погибших, и ни у кого не остается сил, чтобы наводить порядок или закрывать окна, в которых не осталось и следа красочных замысловатых витражей. Братья Монкюир уходят последними. Удэн бросает на меня хмурый взгляд, когда Ламберт сочувственно сжимает мою руку перед тем, как уйти.

Реми я нахожу посреди обломков. Он сидит в полнейшей тишине на остатках огромного колеса, которое поднимало тяжелые грузы на двадцатиметровую высоту. Его кожу покрывает мраморная и известняковая пыль, он похож на статую, которой самое место на высоком постаменте у входа, откуда можно сердито взирать на город.

Наверное, его терзает невыносимое чувство вины. Мне хочется накричать на Реми за то, что он взялся за работу, которую магистр просил не делать. Но зачем? Я тихо пробираюсь к нему, пока не оказываюсь на расстоянии вытянутой руки:

– Реми? Пошли домой…

Он поворачивается ко мне с искаженным от гнева лицом:

– И у тебя еще хватает наглости говорить со мной сейчас?

Не думаю, что обвинения сейчас помогут.

– Сегодня мы уже ничего больше не сможем сделать. Уверена, твоя мама переживает.

Реми встает со сломанного колеса и поворачивается ко мне:

– Почему ты здесь, Кэт?

– Потому что забочусь о тебе, – говорю я. – И не собираюсь злорадствовать. Даже мастера-архитекторы совершают ошибки. Главное – учиться на них.

Его зеленые глаза расширяются:

– Ты считаешь, что в этом виноват я?

Если Реми планирует выставить виноватой меня, как выставил, когда магистра Томаса посадили в тюрьму, у него ничего не получится. Я указываю пальцем на покрытые трещинами и сломанные камни для сводчатых арок, которым мастера придавали нужную форму несколько месяцев.

– Главный архитектор запретил тебе делать это. – Поднимаю руку, указываю на расколотые опоры наверху. – Потому что ожидал подобного!

Видимо, мои слова никак не задевают Реми: он со спокойным лицом дергает мою поднятую руку:

– Пойдем, я кое-что тебе покажу.

Он направляется к боковой двери святилища, таща меня за собой так упорно, что я спотыкаюсь и запинаюсь об обломки, – но не выходит наружу, а сворачивает к лестнице, ведущей в южную башню. Эти ступеньки мне знакомы так хорошо, что я могла бы подняться по ним с закрытыми глазами, но Реми так тянет меня, что я несколько раз отбиваю пальцы. Когда мы добираемся до уровня крыши, он подводит меня к арке, из которой видно восточную стену. Последние лучи заходящего солнца пробиваются на горизонте, окрашивая небо в оранжевый, розовый и фиолетовый. Я бы полюбовалась этой красотой, если бы не обломки внизу.

– Что ты видишь, Кэт? – выдавливает сквозь зубы он и указывает на внешнюю стену, второй рукой продолжая удерживать мое запястье железной хваткой.

– Аркбутаны, – отвечаю я. – Предназначенные для перераспределения веса потолка и переноса его со стен на землю. – Возможно, я и не обладаю обширными знаниями о строительстве, как Реми, но понимаю, что как работает.

– Верно, – выплевывает он. – А теперь покажи мне, где они не выдержали?

Я открываю рот, чтобы ответить, но понимаю: колонны и каменные арки стоят идеально прямо и неподвижно, как и стена. Но это невозможно.

– С другой стороны аркбутаны выглядят точно так же, – добавляет Реми. – Их построили достаточно крепкими, чтобы выдержать вес потолка. И я в этом не сомневался. – Он отпускает мое запястье, и я поворачиваюсь к нему лицом, пытаясь собраться с мыслями. А в его глазах плещется боль. – Ты действительно решила, что я бы подверг всех опасности?

– Но тогда почему…

– Произошел обвал? – перебивает меня Реми. – Мы поднимали камни на платформу и укладывали их в стороне, чтобы приступить к установке завтра утром. Колесо уже тянуло последний груз, когда раздался треск. Даже центральные балки, установленные для усиления сверху, не помогли. Не представляю, что могло так их повредить.

Пока я не увидела аркбутаны, я считала, что они не выдержали, так как раствор не укрепился из-за того, что Реми слишком рано начал ставить арки потолка. Но они не пострадали, да и, судя по его словам, рабочие просто поднимали камни на верхний ярус лесов…

Я качаю головой:

– Но леса должны были выдержать такой вес.

Реми скрещивает руки на груди:

– Но не выдержали. Внутренние леса обвалились. – Несколько секунд между нами повисает молчание, пока я пытаюсь осознать, что он имеет в виду. – А чья обязанность осматривать строительные леса, Кэт?

Я практически ничего не ела сегодня, но, кажется, сейчас расстанусь и с этими крохами.

– Моя, – шепчу я.

– Кто поставил свое имя на плане, кто подтвердил, что все балки целы и продолжать работы безопасно? – не отступает он.

– Я.

– Кто сказал, что выполнил всю работу, лишь бы его отпустили на бессмысленную беготню по Дороге удовольствий в погоне за призраками? Кто провел последние два дня, флиртуя с сыном градоначальника?

А вот этого ты лучше бы не говорил…

– Я ходила проведать магистра в тюрьме!

– Пока я продолжал работать над делом его жизни без твоей помощи! – рычит он.

– Люди умирают, Реми! – кричу я в ответ. – Люди, которые мне дороги! И я хочу сделать хоть что-то, чтобы остановить это!

Как только слова вылетают изо рта, я осознаю, что сказала, и зажимаю рот руками. Но уже поздно.

Реми поднимает брови:

– Ты права. Люди умирают.

Боль разрастается в груди, но я изо всех сил стараюсь сдержать ее.

Но Реми наклоняется, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и добивает меня:

– А что касается дорогих тебе людей, думаю, ты и сама понимаешь, что убийца нацелился на них по той же причине, по которой подставил магистра.

У меня подкашиваются колени, и я падаю на землю в окружении мокрой юбки, под его взглядом.

– Реми, прошу! – рыдаю я в ладони. – Ты же понимаешь, что я не хотела, чтобы случилось подобное. Мной двигало желание защитить магистра Томаса!

Еще две ночи назад Реми защищал меня, но сейчас он даже и не думает сделать это.

– Суп и извинения не помогут ему, Кэт, – холодно говорит он. – Ему требовалась твоя помощь здесь, с тем, для чего тебя наняли. – Реми всхлипывает. – Мне требовалась твоя помощь.

Я не знаю, что ему ответить. Да он и не ждет. Он разворачивается и направляется к лестнице, скрываясь с моих глаз вместе с последними лучами солнца.

* * *

Не знаю, сколько я просидела на том же месте, где меня оставил Реми. Дождь начинается вновь, заливая меня сквозь открытые арки башни, но я не двигаюсь.

От фасадной башни доносится колокольный звон, призывающий священнослужителей на полуночную службу, и вскоре из разбитых окон льются навязчивые песнопения. Через несколько десятков минут голоса стихают, и альтум отпускает всех на отдых. Судя по хрусту под ботинками, двое священнослужителей проходят по святилищу и запирают все двери на ночь. А затем уходят и они.

Наконец я остаюсь совершенно одна. Конечно же, заслужила. Даже луна отказывается составить мне компанию, прячась за густыми облаками.

Как я это допустила? Последние часы я мысленно взбиралась по рухнувшим лесам, платформам и балкам, пытаясь отыскать, понять, что же упустила. Да, мне хотелось выполнить работу поскорее, но я же пометила места, на которые требовалось обратить внимание! И не подписывала планы Реми, пока все не поправили. Да, я выполняла работу быстро, но тщательно. По крайней мере, мне так казалось.

Нужно понять, где я ошиблась. Суставы и мышцы ноют, когда я вскакиваю на ноги, а голова начинает кружиться. Когда я ела в последний раз? Помню, мы разгребали завалы, нам передавали булочки и воду, но на вкус они напоминали опилки. А с утра я съела всего полтарелки каши. Да и вчера – почти ничего. Удивительно, что я еще могу стоять на ногах.

Но я не уйду отсюда, пока не получу ответы. Без света луны практически ничего не видно, но у меня в кармане лунный камень. Я вытаскиваю мешочек и открываю его. Внутри – перегородка, разделяющая два камня. Я осторожно вынимаю лунный камень и кладу на ладонь. Исходящий от него свет очень слаб, но этого хватает, чтобы слегка усилить мои чувства. Афина предупреждала, что камень практически израсходован, но это лучше, чем ничего.

Прихрамывая, я пересекаю башню и спускаюсь по винтовой лестнице, по которой Реми тащил меня наверх несколько часов назад. Несмотря на помощь камня, видно плохо, поэтому я забираю канделябр со свечами, стоящий на алтаре, когда прохожу мимо. Вряд ли Солнцу жалко свечей, а альтум ничего не узнает. Но даже так мне не разглядеть места разломов балок снизу, поэтому я осматриваю те, что упали на пол.

Все беды начались с деревянного колеса, поэтому я начинаю с него, представляя, как оно крепилось к центральной балке под потолком. Несколько толстых опор валяются неподалеку. Это одна из причин, по которым Реми страшится завтрашнего дня. После падения они треснули по всей длине, а значит, в работу негодны. Вот только эти балки нам доставили из лесов за двести километров отсюда, поэтому их замена обойдется дорого – не только по деньгам, но и по времени.

Я рассматриваю не покрытые смолой участки, где балки соединялись друг с другом. Они гладкие, словно их распилили. Но, как я и ожидала, есть трещины, из которых торчат щепки. Трудно судить, как должен выглядеть разлом на таких массивных балках, особенно в темноте, но, по мне, есть в этом что-то… неправильное. Такой обвал должен был вызвать слишком много повреждений.

Может, все дело в том, что эти балки упали последними? А первыми обрушились леса, которые тянулись вверх внутри здания. Завалы, впрочем, уже перемещали, поэтому трудно предположить, что откуда взялось.

В поисках тех, кто оказался погребен под камнями и лесами, обломки перекидывали с места на место. Поэтому мне предстоит все перелопатить, чтобы понять, что где было. Несколько столбов и перекладин раскололись – какие-то полностью, какие-то немного, но трудно сказать, когда появились трещины: до обрушения, во время обвала или после удара о мраморный пол.

Даже спустя час не находится ничего, что могло бы подсказать причину произошедшего.

Сжимая в руке лунный камень, я опускаюсь на колени рядом с кучей обломков и смотрю на крышу над головой, не сдерживая слез. Как мастер-архитектор нашел в себе силы продолжать работать после такой неудачи? Мне хочется взобраться повыше и прыгнуть вниз. Подходящий конец. Именно этого я и заслуживаю.

Нет. Я закрываю глаза и кладу руки на колени. Если бы магистр Томас услышал мои мысли, у него бы сердце остановилось. Я не могу так с ним поступить. И если он смог вынести тяжесть своих прошлых ошибок, то и у меня получится.

Я встану и выйду отсюда, как вчера, в тюрьме. Именно этого он хотел бы от меня.

Дрожа от усталости и голода, я прячу лунный камень в мешочек. Заставляю себя подняться на ноги. Наклоняюсь, чтобы поднять канделябр со свечами, которые почти догорели. Но тут мой взгляд привлекает нечто, торчащее из-под кучи мусора. Что-то похожее на веревку… или на волосы… Решив, что нашла еще одного погибшего, я наклоняюсь и отбрасываю несколько камней в сторону. Но вскоре понимаю, что ошиблась. Длинная коса намотана на балку, словно ее специально привязали туда.

Держа в левой руке свечи над головой, правой я разматываю толстую косу из белых волос, примерно в метр длиной.

Это волосы Маргерит.

Послание. Которое специально оставили здесь, чтобы его нашли.

Не знаю, как убийце удалось это сделать, но в сегодняшнем обвале, убившем несколько человек, виновата не я, а он.

Глава 49

Симон. Нужно рассказать все Симону.

Вот только выбраться из святилища не так-то просто. Все двери заперты, поэтому остается либо пролезть через окно в дальнем конце зала, либо по лестнице подняться до уровня крыши, а затем спуститься по наружным лесам. Вот только на мне рабочая юбка, и, хотя она достаточно широкая, любой из этих вариантов не очень хорош, особенно в темноте. Мой взгляд останавливается на разбитых окнах на уровне галереи. Широкие, расположены низко… если буду осторожна, легко выберусь через них.

Поставив свечи на алтарь, я прячу длинную косу за пазуху, чтобы освободить руки, и спешу к лестнице, по которой спускалась с башни несколько часов назад. На высоте галереи у меня начинает кружиться голова, вынуждая остановиться на лестничной площадке. Спустя несколько секунд, когда дыхание приходит в норму, святилище наполняет звон падающего на пол стекла.

Реми отправился меня искать? Прищурившись, я смотрю сквозь длинное узкое окно башни, в нижний край которого упирается крыша галереи. Через светло-голубое стекло невозможно разглядеть даже строительные леса, которые, без сомнений, там есть, но и каких-либо движений не видно.

Я выхожу на галерею, которую сквозь разбитые окна освещает лунный свет. И вижу, как примерно на середине внутрь святилища пробирается темная фигура, хрустя ботинками по стеклу.

– Реми, это ты? – зову я.

Человек вздрагивает и поворачивается ко мне, но не отвечает мне. Дождевая вода стекает с его плаща, закрывающего тело с головы до колен.

И тут я понимаю, кто передо мной.

Симон постоянно твердил: убийцу тянет на место его преступления. Поэтому Ламберт неоднократно расспрашивал городскую стражу о людях, которые слишком долго крутились поблизости. И я единственная, кто знает, что святилище – одно из этих мест.

Нужно убираться отсюда. Выбраться на улицу. Я знаю это здание с закрытыми глазами. Тут слишком много мест, где можно загнать в угол.

Темная фигура немного шевелится, а затем раздается тихий скрип металла о кожу. Звук вынимаемого ножа. Человек делает шаг ко мне, и под полой плаща точно угадывается форма клинка.

В шаге от меня – окно, но в другой ситуации я бы не стала через него выбираться. В раме – с десяток зазубренных осколков, напоминающих зубы. Что снаружи, непонятно. Если там нет лесов, то до крыши наружной галереи лететь несколько метров. Убийца делает еще один, более быстрый, шаг, не оставляя мне выбора. Я запрыгиваю на выступ чуть выше колена и, прикрыв лицо и взмолившись о том, чтобы снаружи оказалось хоть что-то, на что можно приземлиться, бросаюсь в темноту.

Острые осколки цепляются за волосы и юбку, разрывая ткань. Но, слава Свету, снаружи оказываются строительные леса, которые всего на несколько сантиметров выше нижней рамы. Правда, из-за этого я цепляюсь носком ботинка за край и падаю лицом на платформу из камыша. Едва я успеваю осознать, что произошло, рука в перчатке хватает меня за лодыжку. С криком я бью по пальцам второй ногой, а как только убийца ослабляет хватку – отползаю подальше.

Вот только впереди проем, а до земли, усыпанной каменными блоками, метров шесть. Когда я собираюсь с силами и поднимаюсь на ноги, он выпрыгивает из окна. Отвернувшись от летящих во все стороны осколков, хватаюсь за вертикальный столб и отталкиваюсь, чтобы оказаться на внешней стороне лесов. Упершись ногой в горизонтальную перекладину, я подталкиваю себя вверх и хватаюсь за верхнюю платформу, а затем взбираюсь на нее.

Шагнуть – ухватиться. Шагнуть – ухватиться.

Расстояние между нами увеличивается, но убийца не собирается сдаваться. У меня возникает мимолетная мысль – воспользоваться лунным камнем, хотя его воздействие на мои чувства не так уж сильно, но мне не удержать его в руке. Столбы скользкие и холодные от дождя, поэтому за считаные секунды пальцы немеют. Капли летят в лицо, а луна все еще скрыта за тучами, пробираться приходится почти на ощупь. Вытянув руку, я натыкаюсь на столб и аккуратно обхожу его, но к нему прибита не горизонтальная балка, а диагональная. Не желая оставаться здесь, я прохожу дальше. Убийца, кряхтя, ползет за мной. Я тянусь вперед, чтобы схватиться за следующий столб, – и натыкаюсь на пустоту. А он подбирается все ближе, вызывая панику.

Двигайся.

Я сосредоточенно взбираюсь по паутине столбов, поднимаясь все выше с проворством, которого не ощущала раньше. Если удастся добраться до крыши, смогу убежать по водосточному желобу. Дождевая вода заливает левый глаз, поэтому приходится потратить драгоценную секунду, чтобы вытереть его. На пальцах остается кровь. Видимо, я порезала голову, когда выскочила в окно, но густые волосы защитили от более глубокой раны. Трудно сказать, чем вызвана моя слабость: потерей крови, страхом или голодом. Возможно, всем вместе.

Взобравшись на следующую платформу, я замираю на несколько секунд, чтобы справиться с головокружением. Но, судя по скрипам и стонам, убийца вскоре доберется сюда. Я – напротив верхнего ряда окон, освещающего хоры, но до крыши еще два уровня лесов. Могла бы пробраться внутрь, если бы не страх, что леса подо мной обвалятся: одна из балок крыши пробила стекло и уперлась в платформу. Зато замечаю узкий треугольный осколок стекла, свисающий с верхнего края округлой рамы, а затем – выдергиваю его.

Острые края впиваются в ладонь, разрывая кожу. Течет кровь. Теперь у меня есть оружие, но вряд ли я смогу им отбиться. С каким человеком мне предстоит встретиться? Симон считает его умным. И он смог испортить строительные леса меньше чем за неделю – тогда я в последний раз осматривала их.

За край плетеной платформы цепляется рука в перчатке, вынуждая меня отползти подальше. Заостренный край моего импровизированного оружия цепляется за платформу и глубже врезается в ладонь. Но у меня возникает идея.

Я сильнее сжимаю стекло и тяну его на себя, проводя острым краем по камышу и веревкам, которые стягивают его. Продолжая прорезать их, отползаю подальше в тень, пока не упираюсь спиной в толстый выступ стены святилища. За мной тянется кровавый след, но, надеюсь, он скрывает разрез. Убийца подтягивает верхнюю часть тела на платформу. Его лицо все еще скрывает капюшон, но он видит меня и слышит, как тяжело и хрипло я дышу. Мне больше негде спрятаться и некуда бежать. Но я приготовила ловушку.

Как только он ставит ногу на камыши, меня охватывает беспокойство: вдруг увидит, что я сделала? Бросаю в него окровавленный осколок, чтобы отвлечь внимание. Отмахнувшись, он поднимается на ноги. А меня это усилие едва не довело до обморока… Убийца замирает на мгновение, словно наслаждается моментом, а затем вновь вытаскивает нож.

Да. Иди ко мне.

Он делает шаг, еще один. Камыш под его ногами прогибается, но не ломается. Перед глазами появляются темные пятна, еще больше мешая видеть. Если уловка не сработает, останется надеяться, что я быстро потеряю сознание…

Раздается несколько быстрых щелчков и хлопков, а затем платформа поднимается над краем, словно ткань. Убийца проваливается – сначала по пояс, но спустя мгновение остатки камыша ломаются под ним, утягивая вниз. Последней в дыре скрывается рука, все еще сжимающая кинжал.

Борясь с темными пятнами перед глазами, которые утягивают меня в забытье, я выглядываю за край, пока строительные леса содрогаются от каждого удара, с которым на них обрушивается убийца по пути вниз. Расстояние между платформами не очень большое, но его падение не ускоряется и не замедляется. На нижних ярусах работ нет, поэтому нет и платформ из камышей. Вскоре я слышу глухой стук, с которым он приземляется на покатую крышу наружной галереи.

Мне все еще грозит опасность. Надо подняться и уйти отсюда. Но все мысли – только об отдыхе. Свернувшись калачиком на небольшом кусочке оставшейся платформы, я закрываю глаза.

Всего на минутку.

Глава 50

Когда я просыпаюсь, вокруг все еще темно, а небо укутано плотными облаками, поэтому трудно определить даже примерное время. Залитая кровью правая рука прижимается к груди, где под одеждой чувствуется свернутая толстая коса. Вспомнив, где нахожусь, я резко сажусь и тут же вскрикиваю от боли – из-за вырванных волосков, которые приклеились к засохшему пятну крови на платформе. Накатывает тошнота, а когда удается с ней справиться, на смену приходит сильнейшая головная боль.

Где он?

Я осторожно перегибаюсь через край и смотрю вниз. На крыше наружной галереи, куда убийца должен был упасть, никого нет. Да и на строительных лесах не видно никакого движения. Несмотря на возникшее желание остаться здесь до утра, раз убийца все равно сбежал, я понимаю: нужно найти Симона.

Спуск оказывается медленным и трудным, в том числе потому, что я часто останавливаюсь удостовериться, что убийцы нет поблизости. Но как только оказываюсь на земле, так и хочется бежать, вот только сил осталось так мало, что приходится ковылять вдоль святилища, а затем – по улице, ведущей к дому Монкюиров.

Не желая привлекать излишнего внимания, я медленно бреду к кухонной двери, надеясь, что хоть кто-то из слуг не спит. Стучу я здоровой рукой, но все равно получается не очень громко.

– Помогите! – хрипло зову я. – Прошу! Кто-нибудь!

Через несколько секунд дверь открывается, и я вижу перед собой Симона, освещаемого золотистым светом от очага. Наверное, он был на кухне, но моргает так, словно только проснулся.

– Кэт? – Его глаза становятся все шире, пока взгляд скользит по моему телу. – Солнца свет, что с тобой случилось? Еще одно убийство?

Я раскрываю ладонь и показываю рану:

– Нет, это моя кровь, но со мной все в порядке.

– Не рассказывай сказки.

Симон затаскивает меня внутрь и закрывает дверь. А затем – прикладывает палец к губам и несколько секунд смотрит на потолок. Убедившись, что наверху никто не проснулся, он подводит меня к деревянному стулу между столом и очагом и приказывает:

– Садись.

Я послушно опускаюсь на сиденье. Оно оказывается теплым, словно на нем кто-то сидел до моего прихода. Отвернувшись, Симон принимается рыться в буфете. Его светлые кудри примяты с одной стороны, а чуть ниже, на щеке, виднеется отпечаток ткани.

– Ты спал за столом? – спрашиваю я.

– Да. – Он по очереди открывает несколько бутылок и банок, нюхает их содержимое, одни оставляет на столе, другие убирает обратно. – Жулиана плохо себя чувствует. Намного хуже, чем обычно.

Неподалеку от меня стоит котелок. Я дрожу от шока, боли и холода, а содержимое выглядит божественно.

– Этот чай горячий? – стуча зубами так сильно, что отдает в голову, спрашиваю я. – Можно мне немного?

– Свет и Благодать, нет!

Симон поворачивается ко мне, стараясь не уронить бутылку, кувшинчик и пачку льняных бинтов, и поспешно опускает все на стол. А затем – хватает котелок, подбегает к задней двери и выплескивает содержимое на улицу.

Качая головой, Симон ставит пустой котелок на буфет, а вместо него забирает большую деревянную миску и опускает на стол рядом с лекарствами. Наполнив ее горячей водой из чайника, он склоняется надо мной и внимательно изучает порез на голове. Я закрываю глаза, когда он начинает перебирать волосы своими длинными пальцами.

– Рана не очень глубокая, – бормочет он. – Кровотечение прекратилось, но все равно нужно промыть. – Симон опускается передо мной на колени и осторожно разжимает мою руку. – Что случилось, Кэт?

– В святилище был обвал, – говорю я, радуясь про себя, что он, похоже, забыл о моем предательстве. – Погибли три человека.

Симон сочувственно цокает – то ли при виде моей раны, то ли из-за новостей.

– Ламберт рассказывал. Мне очень жаль. – Он опускает кусок ткани в миску и вытирает мою ладонь. Вода теплая, но не горячая. – Но эти порезы появились не больше часа назад. Как ты их получила?

– Осталась в святилище, выяснить, из-за чего рухнули леса. – Я шмыгаю носом, а затем вытираю его второй рукой. – Ведь мои обязанности – следить, чтобы этого не случилось.

Симон резко вскидывает голову:

– Неужели Ремон обвинил тебя?

– У него есть на это все основания.

Он бросает окровавленную тряпку на стол.

– Если Ремона назначили ответственным за строительство, именно он должен отвечать за все, – рычит он, поворачивая мою ладонь к свету, свободной рукой откупоривает бутылек и выливает прозрачную жидкость на свежие бинты. Едкий запах ударяет в нос.

– Будет жечь, – предупреждает он и прижимает мокрое полотно к моей ладони.

«Жечь» – не совсем подходящее слово. Кажется, будто кто-то полоснул меня раскаленным ножом. Я рефлекторно дергаю руку, но Симон крепко держит меня за запястье.

– Сиди спокойно, – ласково говорит он. – Сейчас пройдет.

Я ерзаю на стуле, пока боль медленно стихает, становясь терпимой. Когда он убирает бинты, я ожидаю увидеть ожог на коже, но ладонь выглядит так же.

– Что это?

– Спирт, только более чистый, чем кто-то когда-либо решится выпить в здравом уме. Это не даст ране загноиться.

Симон опускает окровавленное полотно на стол и правой рукой открывает кувшинчик, левой все так же держа меня за запястье.

– Ты все еще злишься на меня? – робко спрашиваю я.

Зачерпнув мазь двумя пальцами, Симон замирает и встречается со мной взглядом.

– За то, что ты не рассказала о молотке? Или за то, что встретилась с магистром Томасом в тюрьме?

Лицо вспыхивает под его взглядом, и я вновь начинаю ерзать. Он смотрит, приподняв бровь, потом наконец отводит взгляд и намазывает мазь на мою ладонь. Его движения умелы, но нежны.

– Кувшин с тушеным мясом, который ты оставила, оказался слишком широк, чтобы протащить между прутьями решетки. Когда я спустился, еда еще не остыла. – Он вздыхает. – Так что я открыл двери и передал ее магистру.

– Мне очень жаль.

– Нет, не жаль.

Симон тщательно вытирает пальцы, а затем берет длинную полоску льна. Пока я придумываю хороший ответ, он перебинтовывает мою руку и связывает концы между собой.

– Нужно зашить, но я не умею. Так что тебе стоит найти настоящего целителя.

– Спасибо, – шепчу я.

– Не за что. – Упершись рукой в стол, Симон поднимается на ноги. – Я напугался до смерти, когда увидел, что ты вся в крови. – Он смачивает новый кусок льняной ткани в воде и приподнимает мой подбородок, чтобы обтереть одну сторону лица, избегая смотреть мне в глаза. – Итак, ты лазила по святилищу в темноте – и что? Упала и ударилась головой?

За те несколько секунд, что Симон обрабатывал рану на руке, я успела забыть, что произошло. Но теперь воспоминания обрушиваются на меня, как строительные леса – на мраморный пол святилища.

– Симон, он был там.

Он прополаскивает ткань, а затем отжимает ее, все еще не глядя мне в глаза.

– Кто? Ремон?

Я качаю головой, а по щекам скользят слезы.

– Нет. Он. Убийца.

Симон замирает. С ткани в его руке на мои волосы капает вода. Но зато он, наконец, встречается со мной взглядом – и в его глазах, освещаемых огнем очага, видно недоверие.

– Что?

Судорожно всхлипнув, я тянусь левой рукой за пазуху.

– В обвале нет ни моей вины, ни вины Ремона. – Я вытаскиваю длинную косу. – И это произошло не по нелепой случайности.

Даже сквозь пыль видно, что коса светлая. Отбросив мокрую ткань в сторону, Симон забирает ее у меня.

– Это?..

– Волосы Маргерит. Вернее, часть их. – Моих сил хватает только на тихий разговор. – Коса была обернута вокруг сломанного столба строительных лесов. Не знаю, как и что сделал убийца, но именно он повинен в смерти строителей. И убил он их из-за меня, как и мать Агнес.

Симон вновь опускается передо мной на колени, а в его глазах светится гнев.

– Нет, Кэт. Ты не виновата. Только он. – Он обхватывает мою щеку свободной рукой. – Он. И я. Это я до сих пор не остановил его.

Свет от очага отбрасывает тени на его лицо, подчеркивая впалые щеки и глаза.

– Симон, – шепчу я, зная, что мне еще предстоит рассказать о самом страшном. – Он вернулся ночью в святилище. Я видела.

И тут его озаряет понимание. Он опускает косу мне на колени, берет мою раненую руку в свою, а второй скользит по волосам.

– Это он с тобой сделал?

Снова киваю. Неспешно рассказываю, что произошло.

– А когда я посмотрела вниз, он уже сбежал, – заканчиваю я.

Симон закрывает глаза и, опустив голову, качает ею, словно не может поверить в услышанное. Его пальцы впиваются в кожу под волосами и сжимают запястье забинтованной руки, а мышцы напрягаются, когда он притягивает меня ближе…

…И вдруг без предупреждения прижимается губами к моим губам.

Вся его сдержанность исчезает, когда он целует меня. Но в этот раз в поцелуе не чувствуется деликатности и терзаний, как в прошлый раз: сейчас его переполняет настойчивая нужда, словно Симон отчаянно хочет сказать мне что-то, пока не поздно.

Прости. Прости. Прости.

Я не понимаю, за что он извиняется, – за то, что злился на меня, за произошедшее сегодня вечером, или за то, что не целовал меня каждый раз, когда хотел. Возможно, за все вместе и за что-то еще. Но я ни секунды не раздумываю, отвечая ему. Мне хочется, чтобы он знал, как мне жаль. Знал, что я больше никогда не решусь причинить ему боль.

Я чуть не потерял тебя.

Я углубляю поцелуй, доказывая, что этого не случилось. Что я здесь.

Спаси меня от самого себя, Кэт. Прошу. Ты единственная, кому это под силу.

Так. Что-то здесь не так.

Мне так не хочется разрывать поцелуй, что я почти испытываю телесную боль, когда кладу раскрытую ладонь на грудь Симона и слегка отталкиваю его от себя. Его сердце под моими пальцами стучит, как барабан, пока он изучает мое лицо. Я замечаю коричневое пятно на его рубашке, которому огонь из очага придает красный оттенок, а еще – синяк на щеке и небольшой порез в уголке рта. Симон облизывает губу, снимая языком крошечную каплю крови.

– Что случилось?

В ожидании ответа я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица.

Симон отстраняется и прикрывает щеку рукой. Над его запястьем виднеется несколько небольших колотых ран, которые я не разглядела раньше, а под ними расцветают иссиня-черные пятна.

– Жулиана. Нам с Ламбертом пришлось удерживать ее, – говорит он, рассматривая свежие синяки на тыльной стороне ладони. – В последнее время все труднее и труднее развеивать ее заблуждения. Сегодня вечером она решила, что тени в комнате убьют ее.

Мое сердце сжимается от боли за тех, кому приходится наблюдать, как она сходит с ума.

– Твой отец вел себя так же?

Симон устало кивает:

– Много лет подряд. И у Жулианы все еще не так плохо. – Он потирает лицо и поднимается с корточек. – Дядя узнал, что мы успокаивали ее сконией, и сильно разозлился. Он ведь градоначальник и все такое. Даже Удэн никогда не приносил эту дрянь домой.

– Жаль.

Он пожимает плечами:

– Мне кажется, скония уже приносит больше вреда, чем пользы. Да и дозы стали опасно большими. – Симон косится на пустой котелок, и теперь я понимаю, почему он так поспешно выплеснул его содержимое. – Последние несколько часов она спит. С ней мадам Дениз.

Я встаю, морщась от всех синяков и царапин, которые напоминают о произошедшем со мной.

– Я могу чем-то помочь?

Симон качает головой:

– Монкюиры хотят сохранить состояние Жулианы в тайне, как сделали это с ее матерью. Не выносить из семьи.

– А как же расследование? – спрашиваю я, а голос перехватывает от вспыхнувшей надежды. – Если Жулиана больше не может тебе помогать, тебе понадобится моя…

– Кэт, – мягко, но уверенно перебивает меня Симон. – Магистр слишком близок тебе, и ты не сможешь быть объективной. Но ужасно еще и то, что ты… близка мне.

Я подхожу к нему.

– Я… близка тебе? – Я вновь кладу забинтованную руку ему на грудь. – Я прощена?

Губы Симона растягиваются в улыбке, из пореза снова выступает кровь.

– Ты поступила неправильно, скрыв от меня правду, но я понимаю – так ты защищала магистра. – Он наклоняется вперед, пока не упирается носом в мой нос. – А что до первого вопроса… Кажется, я ответил на него еще пару минут назад, – шепчет он. – Ты нужна мне больше, чем когда-либо.

Я обнимаю его за шею здоровой рукой, а когда он обхватывает меня и притягивает ближе – забываю о синяках, порезах, усталости и страхе, растворяясь в поцелуе.

Станешь ли ты защищать меня так же, как защищала его?

– Да, – шепчу я ему в губы. – Стану.

И на минуту мир прекращает существовать для нас. На минуту кажется, что все идеально.

А потом раздаются крики.

Глава 51

Сначала они звучат приглушенно. Отдаленно.

Симон разрывает поцелуй и, продолжая прижимать меня к себе, смотрит на потолок, словно может видеть сквозь него. Дверь наверху с грохотом распахивается, и крики становятся громче.

– Это Жулиана? – спрашиваю я. – Она проснулась?

Его глаза широко распахнуты, когда он качает головой:

– Нет, это мадам Дениз.

Старая гувернантка Жулианы колотит во все двери – и наконец нам удается разобрать ее слова.

– Она мертва! Леди Жулиана мертва!

Симон выпускает меня из рук и отшатывается, а его взгляд падает на котелок, в котором находился отвар со сконией.

– Благословенный Свет, что я наделал?

Я шагаю к нему:

– Симон…

– Кэт, ты должна уйти, сейчас же. – Симон разворачивает меня и подталкивает к двери. – Никто не должен знать, что ты приходила сюда. – Распахнув дверь, он выпроваживает меня на улицу. – Уходи! Немедленно! Туда, где тебе не будет ничего угрожать!

– Симон!

Дверь захлопывается у меня перед носом. Мгновение я просто пялюсь на нее.

Жулиана умерла? Я отступаю назад и случайно наступаю в лужу. Резкий запах валерианы поднимается от разлитой жидкости. Отвара, который выплеснул Симон.

Он считает себя виновным в ее смерти.

Но я не уйду. Несмотря на усталость, раны и длинную юбку, мне удается перебраться через стену, окружающую сад за домом. Я крадусь на цыпочках вдоль стены и мимо окон, пока не оказываюсь под комнатой Жулианы. Порывшись в кармане, достаю лунный камень и сжимаю в здоровой руке. Благодаря магии все вокруг становится видно намного лучше, поэтому приходится закрыть глаза, чтобы не отвлекаться.

Эффект от камня не очень сильный, а я слишком устала, чтобы отсечь все отвлекающие факторы, поэтому вынуждена переложить камень в правую руку, а левой роюсь в боковом кармане, чтобы достать камень пустоты.

Немного повозившись, я запихиваю в черный как смоль, камень все чувства, кроме слуха, и прячу его.

– Жулиана! Проснись! – Раздается скрип кровати, когда Удэн, рыдая, то ли падает на нее, то ли прижимается к сестре. – Это все скония. Мы убили ее.

– Мы дали ту же дозу, что всегда, – настаивает Симон.

– Но отец все равно обвинит тебя, – говорит Ламберт.

Раздаются тяжелые шаги, когда он заходит в комнату, хотя по звуку я бы сказала, что он босиком.

– Может, он и прав, – еле слышно отвечает Симон.

Его голос практически заглушают рыдания Удэна. Не ожидала от него таких чувств к сестре.

– Нет, – возражает Ламберт, а затем замолкает на мгновение. – Где отец? Разве он не спал?

– Он ушел во Дворец Правосудия около полуночи. Ты забыл? – напоминает Симон.

– Мне показалось – вернулся пару часов назад, – задумчиво произносит Ламберт.

– Наверное, вы слышали меня. – Голос мадам Дениз звучит приглушенно, словно она прижимает передник к лицу. – Я спускалась вниз на несколько минут.

– Что? – вскрикивает Ламберт. – Вы оставили ее одну?

Женщина начинает плакать.

– Она спала. А мне захотелось в нужник и размять ноги. Я отлучилась всего на четверть часа, – всхлипывает она. – Когда вернулась, не сразу поняла, что она не двигается. Наверное, умерла, пока меня не было.

– Кто-то должен позвать отца. – Удэн шмыгает носом.

Я не могу предупредить их, что граф уже пришел, что слуги уже рассказывают ему о случившемся прямо у порога. Спустя несколько минут он начинает подниматься по лестнице, а затем врывается в комнату с криком:

– Где она?

Пока он осматривает комнату, повисает тишина: никто не спешит отвечать.

– Ты убил ее, маленький ублюдок, – сотрясает стены крик графа.

– Отец, нет! – Ламберт кряхтит, словно пытается сдержать своего отца. – Ты же видел, в каком состоянии она была сегодня вечером. Мы все пытались ее успокоить. Его вина в случившемся не больше, чем любого из нас.

– Во всем виноват его отвар со сконией, – рычит граф.

– Но это я дал ему сконию, – отвечает Удэн.

Он защищает Симона?

– А я заставил Жулиану выпить отвар, – заканчивает Ламберт.

Мне не удается расслышать ответ графа, но в голосе больше нет возмущения.

– Она умерла, отец, – говорит Удэн. – Но ты же знаешь – ей бы стало намного хуже. Ее страдания закончились. Возможно, и к лучшему.

– Давайте обсудим это в другом месте, – добавляет Ламберт. – Пусть ее дух отдохнет, пока не покинет тело.

– Я останусь с ней, – шмыгая носом, вызывается мадам Дениз и делает шаг вперед.

– С ней останется Симон, – возражает граф. – Он не имеет права голоса в наших делах. Особенно после случившегося.

– Я и так собирался остаться, – тихо говорит Симон.

Шаги направляются к двери.

– Мадам Дениз, – зовет Ламберт, и я представляю, как он выводит ее из комнаты. – Прошу, принесите отвар, который мы приготовили для леди Жулианы, чтобы отец лично убедился, что там не слишком много сконии. Мы будем в кабинете.

Симон остался один, и мне отчаянно хочется поговорить с ним. Я отступаю от стены и внимательно рассматриваю ее. Деревянные балки пересекают ее по диагонали, а области между ними заполнены штукатуркой. Как бы красиво это ни смотрелось со стороны, богачи не понимают, что по такой стене легко взобраться на второй или третий этаж. Но, как только я мысленно выбираю наилучший маршрут, в окне, выходящем в сад, загорается свет. Приходится отступить в сторону и прижаться к стене рядом.

Судя по всему, это кабинет графа.

– Я не хочу, чтобы кто-то узнал, что в моем доме бывает скония, – говорит он. – Или что моя дочь была сумасшедшей.

– Тебя всегда заботило только то, что о тебе думают окружающие, не так ли, отец? – фыркает Удэн.

Свет, льющийся через ромбовидные стекла, становится сильнее, когда в комнате разжигают больше свечей. Затем раздается скрип. Видимо, граф сел за свой стол.

– Ты так считаешь только потому, что тебя это вообще не заботит, – говорит он. – Я хочу, чтобы Симона к восходу солнца не было в этом доме. Вот только не решил, дать ему убраться самому или вызвать сопровождение до тюрьмы.

– Ты не можешь посадить венатре в тюрьму, – возражает Ламберт. – Ведь ты сам назначил его на эту должность.

– А разве он нашел убийцу? – огрызается граф. – Я арестовал главного архитектора по его указанию, но Симон настаивает, что тот невиновен. А перед этим я повесил человека на глазах всего города за преступления, которые тот не совершал.

Стекло закрывает тень, словно Ламберт наклоняется:

– Поверь мне, отец, только Симону под силу остановить убийцу.

– Возьмешь расследование на себя.

– Да я даже не понимаю, как он это делает! – протестует Ламберт. – Он понял, что случилось с женой торговца зерном, еще до того, как мы нашли ее тело! А я бы на его месте, как и ты, решил, что он виноват во всех убийствах. Так что тебе стоило к нему прислушаться!

Чем бы все это ни закончилось, я благодарна Ламберту за попытки защитить Симона.

Стук в дверь прерывает разговор. Понимая, что сейчас никто не будет смотреть в окно, я заглядываю внутрь. В комнату заходит мадам Дениз, но стекло сильно искажает вид, поэтому трудно разглядеть, что у нее в руках.

– Прошу прощения, ваша светлость. – Она делает реверанс. – Я принесла котелок, как вы просили, но он пустой.

– Ну конечно, – ворчит граф.

– А еще принесла это, – продолжает она. – Не знаю, откуда это взялось, но мне показалось странным.

– Это волосы? – поднимаясь на ноги, удивляется граф.

Свет и Благодать, это же коса Маргерит. Мы оставили ее на кухне.

– Они лежали на полу. – Мадам Дениз опускает что-то на стол. – А это – на столе.

Я могу различить лишь цвета – красный и белый. Но и этого хватает, чтобы понять, что это. Бинты, которыми Симон вытирал мою руку.

– Это кровь? – спрашивает граф. – Кто был на кухне?

– Симон, – отвечает Удэн. – Он поднялся по лестнице, а не спустился.

Сердце бьется в груди, и я отскакиваю от окна.

Нет, только не это.

– Симон ранен? – допытывается граф.

– Нет, насколько я знаю, – отвечает Ламберт. – Но этому должно быть разумное объяснение.

– Ты ведь понимаешь, что это значит, брат, – говорит Удэн. – Симон не поймал убийцу, потому что он сам – убийца.

Я кусаю забинтованную руку, чтобы не закричать.

Нет, нет, нет, нет, НЕТ!

В окне мелькает тень, когда Ламберт начинает расхаживать по комнате.

– Это невозможно.

– Нет, это вполне возможно, – огрызается Удэн. – Это волосы маленькой святой сестры, и ты это знаешь.

– Объясни мне, – говорит граф. – Сейчас же.

Но Ламберт не отвечает. Судя по тени, Удэн поднимает руку, скорее всего, показывая косу.

– Убийца всегда отрезал волосы жертвы и оставлял их рядом со следующей. Вот как Симон понял, что они связаны. И единственный, у кого могла оказаться эта коса, – тот, кто убил настоятельницу и сестру.

– Святая сестра жива, – тихо возражает его брат.

На несколько секунд воцаряется тишина.

– Когда он уезжал, убийства тоже не прекратились, – задумчиво произносит граф.

– Симон не такой! – настаивает Ламберт.

Удэн фыркает:

– Да он же прожил всю свою жизнь среди сумасшедших. Так почему тебе так трудно поверить, что он стал одним из них?

Граф поднимается на ноги.

– Кто-нибудь из вас может доказать, что он не причастен хотя бы к одному из убийств?

Повисает еще одно молчание, но спустя несколько бесконечных минут Ламберт признает:

– Нет, отец.

Даже по голосу слышно, какую боль ему причиняет подобная честность.

– Тогда и думать нечего, – говорит граф. – Позови стражу, Ламберт.

– Я не пойду.

– Ты всегда меня разочаровывал, – категорично заявляет Монкюир. – Удэн, приведи стражу. Быстро. Но тихо.

– А как же Жулиана? – спрашивает он.

– Она умерла. – Граф подходит к окну, а я отступаю подальше. – Во сне. И это все, что кому-либо надо знать.

– Да, отец.

Когда Удэн покидает комнату, лунный камень уже лежит в моем кармане, а я успеваю взобраться на пару метров. Приходится держаться двумя руками, рана снова начинает кровоточить. Я украдкой заглядываю в комнату Жулианы, прежде чем показаться над подоконником. Темноту разгоняет лишь одинокая свеча. Симон сидит на стуле у двери, закрыв лицо руками. Но, как только я бесшумно перелезаю через окно, он испуганно вскидывает голову.

– Кэт? – поднимаясь на ноги, шепчет он. – Что ты здесь делаешь? Почему до сих пор не дома?

Я бросаюсь к нему.

– Симон, граф хочет тебя арестовать.

Его бледные глаза устремляются к телу кузины на кровати.

– Может, и к лучшему.

– Нет! – Я хватаю его за плечи и встряхиваю пару раз. – Послушай меня! Они нашли косу Маргерит на кухне. И хотят арестовать тебя за убийство женщин!

Симон вновь смотрит на меня, но на его лице застыло полное безразличие.

– Разве это имеет значение?

– Будет иметь, когда убийца нападет снова!

– Уходи, Кэт. Не переживай за меня. К тому же после моего ареста градоначальнику придется освободить архитектора.

Мне так и хочется ему врезать.

– Нет. Если ты не уйдешь со мной прямо сейчас, я останусь здесь и объясню, откуда взялась коса. А потом расскажу всему городу, как умерла Жулиана.

Симон мрачнеет, избавляясь от собственного безразличия.

– Кэт, дядя сделает все, чтобы сохранить репутацию, и с легкостью отправит тебя в тюрьму.

– Знаю. Поэтому тебе лучше пойти со мной.

Он качает головой:

– Ты не должна так рисковать из-за меня, Кэт.

Но я уже тащу его к окну.

– Это мне решать.

В саду темно, а значит, в кабинете никого нет. Я тихо рассказываю Симону, куда ставить ноги и за что цепляться, чтобы спуститься на землю.

– Ты первый, – говорю я, не желая оставлять его здесь. А то вдруг передумает.

Раздраженно фыркнув, он по очереди перекидывает ноги через подоконник, а затем пытается упереться в выступы, на которые я указала.

– Как ты проделала это в юбке? – шипит он.

– Годы практики.

Я помогаю Симону спуститься, пока он не оказывается так низко, что можно спрыгнуть. Но, сделав это, он тут же ворчит.

Я выпрямляюсь и оглядываю комнату. Нам нужно выиграть как можно больше времени, поэтому я подхожу к двери и запираю ее. Им понадобится несколько минут, чтобы выбить замок. Обернувшись, натыкаюсь взглядом на бледное лицо Жулианы. Она лежит на спине с полуприкрытыми глазами, которые сейчас напоминают ставни пустого, нежилого дома. Покрывало сползло до талии, тонкая рука свисает с края кровати – скорее всего, это Удэн тряс ее.

Я не могу оставить Жулиану в таком виде. Тихо подхожу к кровати, закрываю глаза Жулианы пальцами, а затем поправляю одеяло. Обхватываю ее руку, чтобы положить на грудь… и чувствую что-то странное под тканью. Словно ей что-то намотали на запястье, а конец выглядывает из-под рукава. Что-то, напоминающее бечевку…

Ох, Солнце. Это невозможно.

Стоит потянуть за конец, и находка падает мне на руку, словно ее и не завязывали. И я понимаю, что не ошиблась.

Но это невозможно. Невозможно.

Я поспешно засовываю находку в собственный рукав и выскальзываю в окно. Симон испуганно смотрит на меня, когда я даже не утруждаюсь спуститься пониже, а просто прыгаю на землю. На самом деле мне доводилось прыгать и с большей высоты. Я приземляюсь на ноги и сгибаю колени, чтобы смягчить удар.

Симон тут же хватает меня за руку.

– Ты почему так долго? – выдыхает он. – Я уже подумал, что ты глупостей наделала…

– Позже расскажу. Пошли.

– Не могу, – признается Симон. – Я упал на камень и подвернул лодыжку. А может, и сломал.

Стиснув зубы, я обхватываю его предплечье и перекидываю его руку через плечо.

– Сегодня тебя не схватят, венатре. Пошли.

Мы медленно выходим через калитку в переулок, пока я нащупываю лунный камень. Слух вновь усиливается, но луны на небе нет, поэтому мне никак не восстановить зрение, отданное камню пустоты. Но камень дает хоть немного света, который никто не сможет увидеть.

Симон старается наступать только на здоровую ногу.

– Куда мы идем?

– В единственное место, где тебя ни за что не станут искать, – подставляя свое плечо, отвечаю я.

И увожу его на юг.

Глава 52

Пока мы продвигаемся вперед, я стараюсь ориентироваться на западную часть аббатства. К тому времени, когда мы добираемся до стены монастырского сада, стражники, которых вызвали арестовать Симона, отстают от нас на несколько кварталов. Симон несколько раз запинается о корни, вылезшие из земли, пока мы в темноте крадемся вдоль стены, чтобы оказаться напротив квартала селенаэ. Я выбираю проулок, к которому меня привела Афина, хотя есть и другие, поближе.

Луна скрылась за горизонтом, почти всю ночь шел дождь, поэтому селенаэ на улицах нет. В темноте очень трудно ориентироваться, тем более что я пытаюсь повторить маршрут в обратную сторону, но, к счастью, лишь раз сворачиваю не туда. Вскоре мы добираемся до двери с извивающейся змеей в круге. Я начинаю стучать и останавливаюсь, только когда мне открывает Афина – в халате, надетом поверх ночной рубашки, с распущенными волосами.

– Это я. Моему другу нужна помощь, – говорю я.

Она впускает нас, закрывает дверь и осматривает обоих с ног до головы.

– Когда я говорила, что мы еще увидимся, не ожидала, что это случится так скоро, – с иронией в голосе произносит она.

Симон переводит взгляд с меня на нее и обратно:

– Кто это, Кэт?

– Моя кузина. – Мне пока не хочется вдаваться в подробности. – Она целительница.

Я не собиралась уговаривать Афину или пытаться заставить ее помочь Симону, но, уверена, в моем взгляде видна мольба.

Афина вздыхает и указывает рукой в сторону коридора, предлагая пройти.

– Спасибо, – благодарю я и помогаю Симону добраться до комнаты больных.

Собравшись уложить его напротив Маргерит, я понимаю, что здесь никого нет, – и, развернувшись, сталкиваюсь лицом к лицу с кузиной.

– Где она?

Афина поджимает губы от злости:

– Мы отвели ее в аббатство сегодня днем.

– Почему?

– Сестры потребовали, – говорит она. – Пригрозили отправиться к градоначальнику, если мы этого не сделаем.

Я скриплю зубами:

– Ты хотела сказать – этого потребовала сестра Берта.

Афина пожимает плечами.

– Для меня они все на одно лицо. Но нам не нужны неприятности. Хотя ты, похоже, привела их к нашему порогу. – Она многозначительно смотрит на Симона.

– Он подвернул лодыжку, – поворачиваясь к койке, объясняю я. – Или даже сломал.

Лицо Симона побледнело, на лбу выступила испарина от боли. Афина помогает мне усадить его поудобнее.

– Твой адрианин весит не больше мешка муки, – бормочет она. – Его вообще кормят?

Но меня сейчас заботит другое.

– Сестры в аббатстве позволят тебе ухаживать за Маргерит?

– Вряд ли. – Афина опускается на колени и стягивает ботинок с Симона. – Но благодаря тебе ей стало намного лучше. Если она не будет вставать раньше времени, то вскоре выздоровеет полностью.

Симон морщится, когда Афина сжимает его ногу.

– Вы зажжете здесь фонарь? – спрашивает он. – Или все целители работают на ощупь?

Я вздыхаю:

– Добавь это к списку того, что мне нужно объяснить тебе. Сейчас просто поверь мне на слово – мы довольно хорошо тебя видим.

Он вскрикивает, когда Афина начинает вращать его стопу.

– Тише, адрианин, – ругает она. – Я пытаюсь расслышать, целы ли твои кости. – Она морщится: кровь. – А от кого так сильно пахнет кровью?

– От меня. – Я поднимаю забинтованную руку.

Афина хмурится, но продолжает осматривать ногу Симона, двигая стопу вперед-назад, пока он изо всех сил сдерживает крик.

– Напомни мне объяснить тебе, чем кровотечение опаснее растяжения связок.

– Значит, не перелом? – спрашиваю я.

Она опускает его ногу на койку.

– Судя по эху, все суставы целы, хотя есть небольшая опухоль от смещения. И растяжение, но не разрыв.

Я открываю рот:

– И ты определила это по звуку?

– И по ощущениям. – Афина встает и выдвигает ящик шкафа. – Не сомневаюсь, ты тоже смогла бы так, а может, и больше, если бы тебя обучили.

Судя по ее рассказу о Хире, полноценными целителями могут стать только те, кто владеет магией крови, но мне почему-то никогда не приходило в голову, что это относится ко мне.

Афина достает рулон плотной ткани и садится обратно.

– Я перевяжу тебе ногу, адрианин, чтобы уменьшить опухоль, – говорит она.

Он стискивает зубы:

– Меня зовут Симон.

Афина замирает и переводит взгляд на меня:

– Симон из Мезануса? Венатре?

Я киваю:

– Граф считает его виновным во всех убийствах, а теперь – и в убийстве его дочери. Поэтому Симона ищут стражники.

Кузина пристально смотрит на меня:

– И ты привела его сюда?

– Он невиновен. – Я скрещиваю руки на груди.

– Меня не волнует, виновен он или нет, – огрызается она. – Меня волнует, сожжет ли городская стража мой дом, разыскивая его.

– Никто не видел, как мы сюда шли, так что его не станут здесь искать.

– Это ты так думаешь.

Афина вновь переводит взгляд на ногу Симона и начинает быстро перебинтовывать ее.

А у меня в голове возникают образы бед, которые я навлекла на селенаэ. Уже второй раз в жизни.

– Прости. Я не знала куда пойти, – шепчу я.

Афина вздыхает:

– Думаю, больше и некуда.

Несколько секунд в комнате царит молчание.

– Я уйду, – прочистив горло, говорит Симон. – Если мое нахождение здесь подвергает вас опасности…

– С такой лодыжкой ты далеко не уйдешь, – связывая концы бинта, бормочет кузина, а затем указывает на меня. – Показывай свою руку и то, что так обильно намазали адрианским жиром.

Симон хмурится:

– Это бальзам. И его там немного.

Фыркнув, Афина разматывает ткань с моей ладони и убирает ее.

– Даже днем я бы учуяла его за квартал. – Она подносит мою руку к лунному камню. – Темная ночь, Катрин! Что случилось?

Сейчас, когда не приходится бороться за наши с Симоном жизни, на меня накатывает усталость. И сил рассказывать что-то нет совсем.

– Порезалась о стекло.

– Нужно наложить швы, – добавляет Симон. – Ты можешь зашить рану?

– Зашить? – Афина кривится от отвращения. – Нет, только если она хочет выглядеть как наш дядя – ходячий гобелен.

Вытащив чистый лоскут шелка из кармана халата, она стирает маслянистый бальзам с пореза.

– Что еще этот адрианин сотворил с твоей рукой своими неумелыми попытками помочь?

Мое лицо вспыхивает, и я тут же бросаюсь на защиту Симона:

– Он обработал порез чистым спиртом. Наверное, даже раскаленное железо жгло бы меньше.

– Серьезно? – Афина бросает взгляд на него. – А это хорошо. Твой Симон прощен.

Его имя придает серьезности ее насмешливой похвале. Она заканчивает промывать раны, кладет три круглых кровавых камня мне на ладонь, а затем медленно оборачивает все тканью.

– Понадобится не меньше шести часов, – говорит она.

Я смыкаю пальцы вокруг камней, пытаясь понять, как они работают: мое осязание усилилось только в определенной области.

– Разве они действуют не как лунные камни? – спрашиваю я. – Я чувствую их только на руке.

Афина собирает грязные бинты.

– Мы не до конца понимаем, как они действуют. Камни крови отдают много магии, но их металлические жилы удерживают ее на небольшом радиусе. Наши предки называли это свойство maegnetis, что означает «крепко удерживающий магию».

– Похоже на магнетизм, – говорит Симон, и Афина с удивлением смотрит на него. – Я не верю в магию, но в Мезанусе часто использовали магнитные камни, которые притягивали или разворачивали железные гвозди, даже не касаясь их. Некоторые врачи считают, что с их помощью можно воздействовать на мысли сумасшедших, если правильно расположить камни на голове.

Кузина кивает:

– Ваше адрианское слово произошло от нашего. Но я сомневаюсь, что камни крови способны излечить безумие. А что касается магии – пусть Катрин все объяснит сама. – Она наклоняется и укладывает лодыжку Симона на мягкий стул, чуть выше уровня кушетки. – Ближайший час держи ее приподнятой. А ты, – она переводит взгляд на меня, – выглядишь так, словно не спала несколько дней.

– Так и есть.

– Тогда тебе тоже стоит прилечь, – говорит она. – С любыми проблемами справляться легче, если встречать их отдохнувшей.

– Обязательно отдохну, – обещаю я. – Но сначала нам с Симоном нужно поговорить.

Зевнув, Афина поворачивается, чтобы уйти.

– Я возвращаюсь в постель. Не вздумайте будить меня до обеда, если только дом не начнет гореть.

Подтащив еще один стул к койке, я опускаюсь на него. Симон молча смотрит в потолок.

– Я сожалею о смерти Жулианы, – шепчу я.

Судорожно вздохнув, он быстро моргает, словно старается сдержать слезы.

– Я подвел ее, – говорит он. – Подвел, как и своего отца. Нужно было позволить стражникам арестовать меня.

– Симон, ты не виноват в ее смерти. Как я не виновата в смерти строителей святилища. – Я лезу в карман, вытаскиваю тонкую прядь волос и кладу ему в руку. – Я нашла их обернутыми вокруг запястья Жулианы.

Он садится и ощупывает волосы, пытаясь определить их длину.

– Это невозможно.

– Они тоже с головы Маргерит, – говорю я. – Это легко определить по длине и цвету. Она заплетала волосы в две толстые косы. Прядь, видимо, из второй. Жулиана умерла от рук убийцы. – Я делаю глубокий вдох. – И это Удэн. Всех этих людей убил он. И именно он убедил твоего отца, что преступник – ты.

* * *

Проснувшись, я понимаю, что моя голова лежит на груди Симона. Нижняя половина тела прижимается к стене, но его правая рука обнимает мои плечи, притягивая к себе. Длинные пальцы медленно перебирают мои волосы, выбившиеся из прически. Я не помню, как уснула, – только то, как начала дрожать от усталости и озноба и как Симон пересадил меня к себе на койку. Она не так широка, чтобы на ней удобно разместились два человека, но определенно помогает то, что его нога все еще лежит на табуретке. Поэтому, хоть тело и ноет, боль в основном вызвана травмами.

– Проснулась? – тихо спрашивает Симон.

– Да, – сознаюсь я. – Но не хочу двигаться.

Симон пожимает вторым плечом:

– Никто и не заставляет.

– Ты хоть немного поспал?

– Нет. Твоя кузина недавно заглядывала сюда, чтобы проведать нас. Вернее, я думаю, что это была она. Я до сих пор ничего не вижу.

Я улыбаюсь в его рубашку, хотя и понимаю, что пора рассказать про магию луны.

– То есть сейчас полдень?

– Думаю, уже несколько часов пополудни.

Сердце замирает от этих слов. Интересно, Афина рассказала Грегору, что я не только вернулась в квартал, но и притащила беглого адрианина? Скорее всего, нет. Узнай он об этом, уже пришел бы сюда и вышвырнул бы обоих за стену.

– О чем думал все это время? – спрашиваю я.

– О том, что неважно, кто убил Жулиану, – отвечает он. – Я подвел ее, как подвел своего отца. Оставил их один на один с чудовищем. Только у отца это был огонь. А у Жулианы – Удэн.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него:

– Симон, ты же не хотел, чтобы так случилось.

– Да, но они все равно погибли.

В дверях возникает Афина.

– О, ты наконец проснулась? – спрашивает она. – У меня есть немного хлеба и тушеного мяса. А еще стоит приготовить вам ванну. – Поморщившись, она разворачивается и уходит.

Мы с Симоном решаем сначала поесть, а потом поговорить. Я так давно не ела, что не позволяю себе брать следующую ложку, пока не досчитаю до десяти, чтобы желудок не взбунтовался. Сидящий напротив меня Симон ест так же медленно, но, думаю, из вежливости, а не по отсутствию аппетита.

– Где сегодня Хира? – спрашиваю я у Афины.

Уверена, она помогает не только на кухне и не только с больными, но я видела ее только здесь.

Кузина подливает мне в миску супа.

– Я отправила ее погостить у подруги, – говорит она. – Твое появление утром напугало ее, а встреча с адрианином расстроила бы еще больше.

Я опускаю взгляд на свою еду.

– Прости. Я не подумала.

– Честно говоря, ты вообще много о чем не подумала. – Афина вешает котелок на крючок в очаге. – Например, о том, что ты скажешь Грегору.

– А ему обязательно знать, что я здесь?

– Или ты сама скажешь ему, или это сделаю я, – уверенно отвечает Афина. – Он староста квартала. И обязан об этом знать. И уж точно этого заслуживает.

Я вытираю подбородок тканевой салфеткой, стараясь избегать взгляда кузины.

– Что-нибудь придумаю.

– Придумай. И что насчет твоего адрианина? – спрашивает она.

Симон поднимает на нее глаза, и на лице кузины появляется улыбка.

– Ты собираешься объяснять ему, почему пришла сюда?

Думаю, следует начать с самого простого.

– Как оказалось, я наполовину селенаэ, – бормочу я.

Симон фыркает:

– Я уже и сам понял.

Он не продолжает, но мне требуется несколько секунд, чтобы набраться смелости и посмотреть на него. На его лице нет и намека на отвращение или ужас. Просто ждет, пока я продолжу.

– Тебя… тебя это не беспокоит? – наконец спрашиваю я.

– А должно? – наморщив лоб, интересуется он.

Наверное, он не понимает, что я имею в виду.

– Возможно.

Симон протягивает руку через стол и аккуратно накрывает мою ладонь, чтобы не задеть рану.

– Кэт, никому не дано выбирать родителей. Солнца свет, неужели ты думаешь, я бы выбрал своих?

– Нет, – признаю я.

Он ждет еще несколько минут, но я продолжаю молчать.

– У меня такое чувство, что ты и сама узнала недавно, – говорит он. – Когда?

За это время столько всего произошло, что я уже толком не помню, какой сегодня день. Но, к счастью, Афина решается вмешаться в наш разговор.

– Наш дядя привел ее сюда две ночи назад, чтобы рассказать об этом.

Всего две ночи?

– Ваш дядя, – повторяет Симон. – Тот самый Грегор, которого вы упоминали?

Я киваю:

– Это долгая история, но на самом деле я поняла все немного раньше. – Я обдумываю, как продолжить наш разговор. – Дело не только в этом.

– Так расскажи.

Симон – самый чуткий человек из всех, кого я знаю, но, судя по всему, даже его чуткости есть предел.

– Ты знаешь что-нибудь о селенаэ? – спрашиваю я.

Его взгляд мечется по комнате, словно ему кажется глупым то, что он собирается сказать.

– Я слышал, что они могут видеть в темноте, исцелять раны и подслушивать чужие секреты с помощью магии. Но никогда не верил в это до вчерашней ночи. В той комнате была кромешная тьма, но вы вели себя так, словно все прекрасно видели. И сейчас до меня дошло, что ты всегда хорошо видела ночью.

Я стягиваю бинт с руки, и камни крови падают на стол со звонким стуком.

– Это еще не все.

У Симона перехватывает дыхание, когда он видит, что порез на моей ладони полностью зажил, а на его месте только тонкий шрам, словно прошло уже больше месяца.

– Так расскажи.

И я рассказываю.

Глава 53

Пока я говорю, Афина носится между кухней и комнатой для мытья, перенося воду для ванны. Сначала я рассказываю о своих родителях, о том, как они влюбились друг в друга и поженились без ведома маминой семьи. Затем – о том, как они умерли и почему меня оставили в аббатстве Света.

– Они решили, что ты не сможешь использовать магию селенаэ. – Он выделяет слово «магия», словно не до конца принял это. – Но ты смогла.

– Да.

Я описываю, как усиливаются мои чувства в свете Луны, которая на самом деле лишь отражает свет Солнца. Достаю из кармана лунный камень, объясняю, как он накапливает энергию и делится ею, как помог мне вчера подслушать его дядю и двоюродных братьев, а затем – довести нас сюда в темноте.

Еще я показываю Симону камень пустоты, но говорю лишь, что его используют для поглощения нежелательной магии, – а потом снова прячу в кожаный мешочек. Меня все еще нервирует, что камень способен забирать магию, хотя это свойство оказалось полезным прошлой ночью. Симон задает мне несколько вопросов, и я отвечаю все, что могу. А ведь мне еще предстоит рассказать о магии крови.

– Ты понимаешь, что адрианин теперь знает о нас столько, что нам придется оставить его здесь до конца его жизни? – доносится глубокий голос от дверей.

Я поворачиваюсь на стуле и вижу Грегора. Он спокоен, но, мне кажется, это ненадолго.

– Тебя ищут, Симон из Мезануса, – сузив глаза, говорит он. – Но никто не знает, что ты здесь.

Симон приподнимает брови:

– Вы же только что сказали, что не позволите мне уйти.

– До конца жизни, – спокойно подтверждает дядя. – Но вряд ли он далек.

Я встаю со стула.

– Ты опять вышвырнешь меня отсюда?

Шрамы на лице Грегора натягиваются.

– Еще не решил.

Звучит как «нет». Я бросаю взгляд на Афину.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Госпожа Лафонтен прислала записку, что ты не вернулась домой прошлой ночью.

Я морщу лоб.

– С трудом себе представляю, чтобы экономка магистра сама написала поклоняющемуся Луне.

– Вот до чего доводит беспокойство о тебе. – Его щека дергается, когда он смотрит на мои окровавленные одежду и волосы. – И, похоже, ее беспокойство оправдано.

– Я в порядке.

Грегор фыркает, а затем смиренно вздыхает:

– Что ей сказать?

Я задумываюсь на несколько секунд, но замечаю шерстяную вещь, развешанную для просушки на стуле. Судя по всему, это платье Маргерит. Видимо, сестра Берта так торопилась увести ее обратно в монастырь, что наплевала на всякую благопристойность.

– Скажи, что я в аббатстве. Ухаживаю за Маргерит.

– Хорошо. – Грегор молча смотрит на меня несколько секунд, а затем выпрямляется и одергивает куртку. – Присоединишься к нам сегодня вечером?

Во мне просыпается желание окунуться в лунный свет, способное соперничать силой с недавним голодом.

– Зависит от того, разрешишь ли ты привести Симона, – отвечаю я.

Грегор не отвечает сразу, поэтому я добавляю:

– Он не первый, кому ты разрешишь это.

– Нет, – уверенно говорит Грегор. – Твой адрианин не должен показываться кому-то на глаза.

С этими словами он отворачивается и скрывается в коридоре. А через несколько секунд открывается и закрывается входная дверь.

Симон смотрит на меня снизу вверх.

– Предполагаю, это твой дядя Грегор, – говорит он. – Нас не представили.

– Да, – устало отвечаю я. – И мне нужно еще о многом рассказать.

– Потом поговорите, – кричит Афина из ванной. – Вода стынет, а ты пахнешь так, что вечером все попадают в обморок, потому что им придется затыкать носы – даже камни пустоты не помогут.

Я моюсь так быстро, как только могу, хотя с моими волосами всегда сложно справиться, а сейчас они слиплись от засохшей крови. К счастью, порез на голове немного зажил. Афина пошла искать одежду моего размера среди одежды селенаэ. Ее одежда мне коротка, а Хиры – тесна. Но, когда я вылезаю из ванны, она еще не вернулась, поэтому приходится натянуть платье Маргерит. Тоже не по размеру, но это не очень заметно – монастырские платья свободные. Вот только подол оказался коротким, икры видно.

Симон ожидает меня за столом с миской, наполненной тушеным мясом. А ведь чтобы набрать ее для меня, ему пришлось ковылять по кухне. Я вновь проголодалась, и еда кажется такой же вкусной, как и два часа назад.

– Я тут подумал, – говорит он, когда я съедаю несколько кусочков. – Возможно, мы ошибаемся насчет Удэна. Я не просто так снял с него подозрения в самом начале, и не представляю, как обойти те причины. Но вероятность того, что кто-то залез в окно, намного ниже, чем того, что убийца был в доме.

– Граф Монкюир? – предполагаю я.

Симон старательно отводит взгляд:

– Жулиана несколько раз говорила, что он убил ее мать. Я отмахивался от этих слов, списывая все на паранойю, которая часто встречается у душевнобольных. Но, возможно, она не просто так боялась его. – Он постукивает длинными пальцами по столу. – А еще граф до сих пор хранит косу из волос своей жены в молитвеннике у кровати. Многие поступают так же, но сейчас это кажется странным совпадением.

Да и мотив для такого поступка придумать несложно.

– Граф одержим мыслью, что его семья должна выглядеть идеальной, – говорю я. – А из-за Жулианы и ее матери этот образ мог разрушиться.

Симон все так же отводит глаза, не желая смотреть на меня:

– И это правда.

Его мысли явно витают где-то далеко, но я продолжаю излагать свою идею:

– Ламберт обручился. Граф сам договорился о свадьбе. Но Удэн продолжает вести себя недостойно, и, возможно, есть опасения, что семья леди Женевьевы передумает. Поэтому граф решает устранить женщин, к которым, как он узнал, ходит Удэн, чтобы напугать его и заставить отказаться от ночных загулов. А ты говорил, что убийца не хочет, чтобы жертвы смотрели на него… что они недостойны.

Симон хмурится, но выглядит рассеянно:

– Но как сюда вписывается Беатрис? Ее убили три года назад.

– Может, граф сам ходил к ней, а потом почувствовал отвращение к собственным поступкам?

Он качает головой:

– Такое поведение повторяется. А мы не нашли других жертв между Беатрис и Перретой.

Я вздрагиваю:

– А вдруг он убивал в других городах? Ведь он судит все процессы в окрестностях.

– Это невозможно. – Симон замолкает на мгновение. – А зачем ему убивать настоятельницу?

– Потому что она кое-что знала, – говорю я. – Жулиана говорила, что первые признаки безумия у нее появились, еще когда она училась в аббатстве. Да и леди Монкюир там выросла. А раз мать Агнес знала об их состоянии…

– Леди Монкюир воспитывали в аббатстве Солис? – перебивает меня Симон и, наконец, смотрит на меня. – Как тебя?

Я киваю:

– Да, она из сироток. Ты не знал?

Симон качает головой:

– Дома о ней никогда не говорили. Я знаю лишь, что она была больна, как Жулиана, но никто не рассказывал мне подробностей.

– Это довольно романтичная история, – говорю я. – Граф обручился с дворянкой, а потом тайно женился, и это вызвало большой скандал. – Симон ничего не говорит, поэтому я продолжаю: – Но мать Агнес, скорее всего, знала о болезни графини и Жулианы. И граф испугался, что это может поставить под удар брак Ламберта.

Симон хмурится:

– Но зачем впутывать сюда главного архитектора?

Я пожимаю плечами:

– Он выполнил задуманное. Требовался тот, на кого можно все повесить. И молоток стал идеальной находкой.

– Но это не объясняет, почему он решил разрушить святилище или убить Жулиану, – указывает Симон. – Вдобавок, по мнению альтума Ферриса, важно помнить, что цель, к которой так стремится убийца, не меняется.

Методы могут разниться, но безумие неизменно.

– Ты думал, как он убил Жулиану? – тихо спрашиваю я.

Несколько секунд Симон молчит.

– Возможно, что-то добавил в отвар. Но быстродействующие яды обычно вызывают сильные телесные реакции. Поэтому я склоняюсь к тому, что ее задушили. Для этого требовалось лишь на несколько минут закрыть ей лицо подушкой.

– А потом представить все так, словно она умерла во сне. – Я представляю Жулиану со скрещенными на груди руками и натянутым до шеи одеялом. Почему-то картина кажется мне ужасней, чем другие тела, которые я видела. – Не выставленная напоказ, как Перрета и другие женщины, – бормочу я, и Симон склоняет голову, чтобы посмотреть на меня. – Не скрытая от чужих глаз в приступе стыда и сожаления, как жена торговца зерном. Не испуганная, как мать Агнес после появления Маргерит.

Афина заходит на кухню, держа в руках сверток сине-черной ткани, и при виде ее меня осеняет.

Я поворачиваюсь к Симону:

– Как думаешь, Жулиана проснулась перед смертью?

Он моргает, пытаясь отогнать мысли.

– Возможно. Но если да – то в самом конце, когда от нехватки воздуха она стала слишком слабой, чтобы долго и яростно сопротивляться.

Но шанс все же есть.

Я подхожу к кузине, которая раскладывает одежду на одном из столов, и тихо спрашиваю:

– Афина, как долго мысли остаются в крови?

– Чем она гуще, тем сложнее их услышать. А что?

– Сколько осталось времени до сбора на площади Луны?

– Солнце сядет примерно через час. Мы выжидаем еще час после этого.

Времени предостаточно.

Глава 54

Симон, конечно, возражает, но вряд ли мне что-то грозит, если я приду к Монкюирам прямо сейчас. Даже если один из них – убийца. С приближением заката туда придут многие скорбящие, чтобы разделить момент, когда Солнце унесет душу покойной за горизонт.

Афина одалживает мне свой плащ из лунной ткани, чтобы меня никто не заметил. Немного жутковато ходить по улице, когда все смотрят сквозь меня, поэтому я даже испытываю облегчение, когда в переулке неподалеку от дома Монкюиров выворачиваю плащ обычной черной изнанкой вверх. Погода достаточно теплая, в плаще немного душновато, но в платье Маргерит я ощущаю себя практически голой: обычно сестры надевают еще несколько слоев одежды под него и сверху.

Выйдя на улицу вновь, я присоединяюсь к знатным и богатым горожанам, пришедшим засвидетельствовать свое почтение – графу, а не его дочери. Большинство останавливается неподалеку от градоначальника, стараясь, чтобы он заметил их появление. Никто даже не думает приблизиться к гробу Жулианы, стоящему в центре комнаты. Глядя на ее желтоватое осунувшееся лицо, они шепчутся о том, что она, видимо, долго болела, и о том, как им жаль, что они не знали и ничем не могли помочь.

А меня все злит. Сомневаюсь, что кто-нибудь из них предложил бы свою помощь, знай они все о ее сумасшествии. Болезни ума, в отличие от болезней тела, считаются позором. Но разве мозг – не такой же орган, как сердце или легкие? Ирония в том, что люди станут избегать сумасшедшего сильнее, чем больного чумой. Вот только безумием нельзя заразиться, как кашлем.

Я даже готова поспорить, что незначительные нервные расстройства встречаются чаще, чем простуда. Возможно, люди стыдились бы их меньше, если бы оставались честны с самими собой и воспринимали это так же спокойно, как опухшие суставы или расстройство желудка, а к больным стали бы относиться с тем же состраданием, как, видимо, жители Мезануса.

Но, когда я смотрю на Жулиану, становится ясно: до этого дня еще далеко. Меня ведь ее поведение тоже напугало и вызвало оторопь. И, не знай я истории Симона, стала бы, скорее всего, избегать ее, как все остальные.

Отсутствие людей у гроба означает, что любой в комнате сможет увидеть все, что я делаю, но у меня не так много времени. До заката осталось всего несколько минут, а потом тело Жулианы накроют, чтобы вынудить ее дух покинуть тело ради Света. Я бросаю взгляд на графа, который стоит в дальнем углу комнаты и принимает непрерывный поток соболезнований – но даже он не смотрит на свою дочь.

Сделав глубокий вдох, я подхожу к телу. В правой руке – самый сильный камень крови из тех, что были у Афины. От него исходит такая сила, что пальцы немеют. Я планирую сделать вид, будто читаю молитву, и прижать камень к восковой коже Жулианы, но переживаю: вдруг ее последняя мысль будет настолько слабой, что ее сложно будет услышать в переполненной комнате.

Потянувшись к окоченевшей руке, я замечаю в толпе Удэна. Он сидит на стуле у стены, упираясь предплечьями в ноги.

И неотрывно смотрит на меня.

Налитыми кровью глазами он следит, как я отодвигаю плащ, скрывающий платье Маргерит, а затем поднимается на ноги и, слегка пошатываясь, шагает вперед, пока не останавливается напротив. С другой стороны от Жулианы. Даже без магии я могу ощутить запах выпивки с расстояния, которое нас разделяет.

– Спасибо, что пришли, – скрипучим голосом говорит он.

Никак не ожидала такой вежливости.

– Прошу прощения, что так поздно.

– Реми уже был, – осматривая меня, продолжает он. – Но ушел на закатную службу по погибшим строителям. – Хотя их души должны были отправиться со вчерашним закатом, родственники не успевали подготовиться, поэтому решили перенести прощание на сегодня. – Он сказал, что не видел вас со вчерашнего вечера.

– Я была в аббатстве, присматривала за своей подругой.

– За святой сестрой? – Обвиняющий взгляд Удэна мгновенно сменяется на озабоченный. – Она очнулась? Что-нибудь помнит?

– К сожалению, нет. – Хоть Маргерит ничего не помнит, я не осмеливаюсь признаться, что она пришла в себя, и уж тем более что мы разговаривали. – Я еще не видела Симона, – прочистив горло, продолжаю я. – Он наверху?

Ярость опаляет пустые темные глаза Удэна.

– Этот ублюдок сбежал, – рычит он. – Возможно, теперь вы пересмотрите свое отношение к нему.

От его гнева я невольно отступаю на шаг назад, натыкаясь на что-то твердое. А еще – ударяюсь локтем, отчего камень крови вылетает из ладони и, проскользив по подолу платья, звонко ударяется о половицы.

О нет!

– Мисс Катрин, – произносит у меня за спиной Ламберт, и я тут же оборачиваюсь к нему. – Как хорошо, что вы пришли.

Его глаза покраснели от слез, но ему удается натянуть улыбку. Я переступаю с ноги на ногу, пытаясь отыскать глазами камень, но нигде его не вижу.

– Жулиана всегда по-доброму относилась ко мне. И мне захотелось проститься с ней.

Ламберт обводит меня пристальным взглядом, как Удэн, и задерживается на линии роста волос.

– Что с тобой случилось? Я не видел этой раны, когда мы разгребали завалы.

Я инстинктивно тянусь к царапине, но затем сжимаю кулак, чтобы скрыть свежие раны на ладони и пальцах.

– Это произошло чуть позже. Я осталась в святилище выяснить, из-за чего был обвал, и в темноте напоролась на осколок стекла.

Удэн поднимает брови:

– Должно быть, вы потеряли много крови. – Он бросает многозначительный взгляд на Ламберта. – И, надеюсь, вам помогли обработать рану – притом что вы не ночевали дома.

Хоть я и не предполагала, что придется объяснять, откуда рана, у меня есть правдоподобное объяснение тому, где была я.

– Да, спасибо за беспокойство, – отвечаю я. – Я отправилась в аббатство. Реми так злился на меня, что мне не хотелось возвращаться домой. А потом весь день я помогала ухаживать за подругой.

Ламберт хмурится:

– Почему помощник магистра злится на тебя? Он же не может винить тебя в случившемся.

Слезы, проступившие на моих глазах, настоящие.

– Я сказала, что леса выдержат подъем камней, но ошиблась.

Он морщится:

– Это не имеет значения, Катрин. Сейчас он возглавляет строительство. И, обвиняя тебя, просто перекладывает ответственность. А это противоречит всякой морали.

Мне хочется рассказать, что я знаю, кто виновен в обрушении, но этот человек стоит либо позади меня, либо на другом конце комнаты. И сейчас граф прекрасно нас видит, так как по меньшей мере половина скорбящих вышли на улицу, чтобы встретить закат.

– Я надеялась увидеть Симона, – прочистив горло, говорю я, – но Удэн говорит, что он сбежал.

Ламберт мнется с ответом, а Удэн прожигает его взглядом с другой стороны гроба Жулианы.

– Расскажи ей, брат. Расскажи Катрин, что она помогала убийце.

У меня волосы начинают шевелиться от мысли, что он знает, как я спасла Симона от ареста. Но Ламберт качает головой.

– Мы все помогали ему, Удэн. Даже ты. Хотя он никогда не просил твоей помощи.

Так младший сын графа говорил о помощи в расследовании? У меня даже голова начинает кружиться от облегчения.

– А что случилось?

Ламберт берет мои руки в свои.

– Судя по всему, именно он убивал женщин все это время. После смерти Жулианы мы обнаружили некоторые… вещи, которым смогли найти только такое объяснение.

Я ахаю:

– Не могу поверить!

– Я тоже, – отвечает Ламберт, бросая свирепый взгляд на Удэна. – И склонен воздержаться от обвинений, пока мы не отыщем его и не поговорим с ним.

Мне хочется расцеловать его за эти слова. Хоть мне и не удалось прочитать последние мысли Жулианы, я не жалею, что пришла сюда. Теперь ясно, что у Симона есть еще один потенциальный союзник.

Внезапно к изножью гроба подходит граф, обводит нас мрачным взглядом, а затем останавливается на Ламберте.

– Прощание начинается, – говорит он. – Я отправляюсь на улицу. А ты позаботься о ней.

Граф поворачивается и уходит. Когда он открывает дверь, с улицы слышны поминальные песнопения.

– Иди, Удэн, – вздохнув, говорит Ламберт. – Я закрою гроб.

Его брат послушно отступает назад, а затем, к моему ужасу, наклоняется, поднимает камень крови, который остановился у его ног, и протягивает мне.

– Не забудь забрать, котенок.

Я быстро забираю камень – и на долю мгновения, когда наши пальцы касаются его, мой разум наполняет бессловесный гнев.

Ламберт вытягивает шею, чтобы посмотреть, о чем говорил его брат:

– Что это?

– Благословляющий камень. – Я прячу камень в карман платья Маргерит, предназначенный для четок. – Сестры Света не смогли прийти, поэтому помолились над этим камнем, чтобы я передала благословение леди Жулиане.

Ламберт моргает:

– Никогда о подобном не слышал.

Неудивительно: я только что это придумала.

– Ты уже воспользовалась им? – проводив брата взглядом, спрашивает Ламберт.

– Нет, – говорю я. – Ваш брат напугал меня, и я выронила камень.

Ламберт печально кивает:

– Мне нужно принести крышку ее гроба. И для меня будет большой честью, если вы останетесь здесь и передадите благословение сестер, пока я не вернусь. Вы были для нее одной из немногих настоящих друзей.

Я краснею от волнения и смущения.

– Спасибо. Мне очень лестно, что она так считала.

– Не она одна, – говорит он, а затем поспешно выходит из комнаты.

А я остаюсь наедине с Жулианой. И, быстро вытащив из кармана камень крови, другой поднимаю ее окоченевшую руку.

Поежившись от осознания того, насколько ужасно то, что предстоит сделать, я прижимаю камень к руке и закрываю глаза. Я ожидала, что придется постараться, чтобы услышать мысли, но голос Жулианы обрушивается на меня громко и яростно, словно град.

…Мое Солнце мое Солнце я знала что это сделал ты ведь это ты убил маму за что тени съели твою печень и теперь она жаждет крови…

Мысли расходятся в разные стороны, как молнии в небе. Одни стихают в забвении, другие несколько раз ударяют в одно и то же место, прежде чем переключиться на что-то другое.

…Тебе не убить меня потому что я уже убивала тебя сотни раз Симон я скажу ему скажу ему и отец убьет тебя как убил ее…

Мне отчаянно хочется выпустить руку Жулианы, но я не могу этого сделать. Ведь ее никто не слышал при жизни.

…Мое Солнце я всегда знала что это ты тени что возникают у меня перед глазами дают мне мудрость Симон Симон это ключ Симон это замок дай мне поспать дай мне поплакать о сохранении души…

В мыслях нет никакой связности. Никакой рациональности. Никаких пауз. Словно я пытаюсь напиться из водопада, который обрушивается мне на лицо.

…Ты думаешь я не запомню этого но я запомню и расскажу все моему Солнцу моему Солнцу теперь я знаю что это ты и ты убил матушку…

Осознав, что мысли Жулианы повторяются, я скидываю ее руку. Свет и Благодать, как она жила с этим? Может, ее безумие было вызвано неумением остановить поток мыслей?

Передернув плечами, я снова прячу камень в карман и потираю покалывающие пальцы о бедра. Поток мыслей стих, но отчаяние и боль Жулианы все еще отдаются в моей крови.

Я ощущаю, как волосы на затылке встают дыбом, и поднимаю глаза. Через открытую дверь на меня с улицы сердито смотрит граф Монкюир.

– Мисс Катрин?

Я вздрагиваю. Напротив меня, там, где недавно стоял Удэн, сейчас Ламберт. В одной руке он сжимает молоток, второй придерживает отполированную крышку.

– Вы в порядке? – спрашивает он.

– Да, спасибо, – с трудом выдавливаю я. – Я закончила читать благословение. Вам нужна помощь?

Ламберт качает головой:

– Нет, спасибо. Думаю, вы поймете мое желание сделать это в одиночку.

– Пойму.

Его отца больше не видно, но, я уверена, он поджидает снаружи.

– У вас есть запасной выход? Я бы предпочла не сталкиваться еще раз с вашим братом.

– Конечно. – Ламберт кивает в сторону кухни и кладет молоток, чтобы двумя руками взяться за крышку гроба.

– Спокойной ночи, Катрин.

– Спокойной ночи… Ламберт.

Зайдя на кухню, я останавливаюсь у двери, чтобы вывернуть плащ на лунную сторону. И перед самым выходом на улицу замечаю, как Ламберт в последний раз смотрит на лицо сестры.

Глава 55

Симон расхаживает по коридору на костылях, когда я возвращаюсь к Афине. Но, как только я переступаю порог, он выпускает их из рук и сжимает меня в объятиях.

– Я прождал тебя больше часа, – отстранившись, говорит он и обхватывает мое лицо руками.

Мне отчаянно хочется, чтобы он поцеловал меня, но этого не происходит.

– Ты узнала все, что хотела? – появляясь у него за спиной, спрашивает Афина.

– И да, и нет. – Я отступаю от Симона, ведь мне еще нужно объяснить ему суть магии крови. – Ее мысли сумбурны и бессвязны. Но она много думала о Симоне, словно хотела что-то сказать ему.

– Кто хотел мне что-то сказать? – спрашивает Симон.

Я тяжело вздыхаю:

– Жулиана.

Симон моргает:

– Ты говоришь так, словно только что разговаривала с ней.

– Ну, в каком-то роде так оно и было.

Его взгляд устремляется к Афине:

– Это еще одна разновидность магии, которой обладают селенаэ? Вы разговариваете с мертвыми?

– Да, – отвечаю я. – Не все селенаэ умеют это делать. И не только это.

На его лице отражается легкий испуг, и я сомневаюсь, что мои объяснения смогут его успокоить.

– Вы можете обсудить это позже, – говорит Афина. – Нас ждет Грегор.

Если я хочу помириться с дядей, мне следует уступить, но сегодня вечером мне нужно вернуться домой – хотя бы для того, чтобы не ставить под удар сестер Света, если Удэн или граф придут за мной в аббатство.

– Я не могу, – наконец решаюсь я. – Нам с Симоном нужно поговорить.

Кузина хмурится:

– И что мне сказать Грегору, когда он спросит, где ты?

Я наклоняюсь, чтобы поднять костыли Симона.

– Скажи ему, что я следую своим инстинктам и ему не стоит пытаться удержать меня.

Вздохнув, Афина уходит, а я помогаю Симону добраться до кухни. С тихим стоном он опускается на стул.

– Не хочу становиться еще одним камнем преткновения в твоих отношениях с семьей.

– Это не имеет к тебе никакого отношения, – говорю я. – Родные сами отказались от меня. Так что только мне решать, когда вернуться.

Симон нервно ерзает на стуле:

– Ты расскажешь мне, как смогла поговорить с Жулианой?

Я опускаю глаза на свои руки, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Это мало походит на разговор. Скорее на подслушивание.

– Я слушаю.

Я сжимаю кулаки.

– Мысли – мои, твои, любого – отдаются у нас в крови. Когда человек умирает, кровь сохраняет его последние мысли. – Симон приоткрывает губы, чтобы задать первый из множества вопросов, но я продолжаю, не давая вставить ни слова: – И я могу услышать их, прикоснувшись к крови или воспользовавшись камнем крови.

В этот раз он даже не пытается заговорить, а я не знаю, что еще сказать.

– Вот, пожалуй, и все, – через несколько секунд говорю я. – Когда я осознала, что со мной происходит, решила, что схожу с ума, как Жулиана. Ведь она слышала голоса мертвых женщин. Поэтому я боялась кому-нибудь об этом говорить.

Симон усмехается:

– Даже я бы не поверил.

– А сейчас веришь? Или показать?

Его улыбка исчезает:

– Вряд ли ты захочешь узнать мои мысли.

Я не признаюсь, что уже слышала их.

– Это все, что дает тебе эта магия? – его голос пропитан предвкушением. – Или есть что-то еще?

Я прикусываю нижнюю губу:

– Есть еще кое-что, но даже Грегор не понимает, как это происходит. И это одна из причин, почему он хочет, чтобы я вернулась.

– Полагаю, это также одна из причин, почему ты не хочешь возвращаться. – Симон делает глубокий вдох. – Итак, ты отправилась услышать последние мысли Жулианы. Ее кровь. Что она сказала?

Я пересказываю водопад разрозненных мыслей.

– Я услышала больше, чем от других жертв, но обычно в мыслях больше осмысленности. Хоть мне и кажется, что она говорила об Удэне.

– Или о ком-то еще, близком ей. – Симон смотрит в одну точку на стене, прокручивая все в уме. – Пока тебя не было, я много думал. – Он трясет головой, словно пытается прояснить мысли.

Предположив, что он говорит о графе, я киваю, но внезапно слышу:

– А что, если это Ламберт?

– Ламберт?

– Он вписывается в общую картину, – заявлет Симон. – Умный, физически развитый, вовлечен в расследование, сохранил нездоровую привязанность к матери, воспитывался властным отцом, детство омрачено трагедией, нет друзей, трудности с женщинами…

– Половина из этого подходит и Удэну, – протестую я.

– Но все вместе – только Ламберту.

Я качаю головой, не соглашаясь:

– То, что он не ходит на Дорогу удовольствий и о его помолвке договорился отец, не означает, что он не ладит с женщинами.

– Согласен, – признается Симон. – Но вдруг он завидует тому, с какой легкостью это удается Удэну.

Любому мужчине из богатого квартала это далось бы с той же легкостью, что Удэну… вот только Ламберт живет с ним в одном доме.

– Все равно это не имеет смысла, – говорю я. – Ламберт помолвлен с леди Женевьевой. Если у него и были какие-то трудности, они закончились.

– Возможно, следует искать смысл во временны́х рамках, – предполагает Симон. – Часто убийца переходит от фантазий к действию из-за какой-то беды, которая не в его власти. Например, потеря любимого человека. Или что-то, отчего жизнь полностью меняется. Например, женитьба. Но, чтобы преступник начал действовать, его привычный мир должен пошатнуться.

Я качаю головой:

– Ты сказал, что все началось с Беатрис. Что тогда случилось?

Симон пожимает плечами:

– Умерла леди Монкюир?

– Нет, это еще двумя годами раньше, – возражаю я. – И почему между убийством Беатрис и Перреты прошло так много времени?

– Между первой и второй жертвами всегда больше всего времени. – Симон поднимает лицо вверх, словно ответ написан на потолке. – К тому же остается вероятность, что мы просто не знаем о каких-то жертвах.

– Симон, – шепчу я. – А что, если леди Монкюир была первой?

По его реакции сразу понятно: он со мной не согласен. Он старательно отводит взгляд и чешет щеку, на которой отросла легкая щетина.

– Кэт, Ламберт боготворил ее. Что, если он искал подобных отношений? Женщину низкого происхождения, которую бы он возвысил до дворянки?

«Стать спасителем для кого-то», – говорила Жулиана о брате. И я видела, как это желание обратилось против меня, хотя и выражалось в простой доброте. Я дохожу до дальней стены кухни и разворачиваюсь.

– Нет, не понимаю, как это связано.

– Подумай сама, – настаивает Симон, когда я прохожу мимо него. – Беатрис была проституткой, а потом вышла замуж. А вдруг его разозлило, что она предпочла ему другого?

Я качаю головой:

– Я знала Перрету, Симон. Она бы никогда не отказалась от замужества. Так почему для нее и других все закончилось так плачевно?

Разворачиваюсь вновь – под его неотрывным взглядом.

– Уверен, ответ кроется в том, что убийца сделал с телами.

Я останавливаюсь и хмуро смотрю на Симона:

– Он испытывал отвращение. Считал, что эти женщины не заслужили даже смотреть на него.

– Вот именно. – Симон кивает. – Он упивается своим превосходством.

И все же Ламберт всегда ведет себя скромно и неуверенно, в отличие от его высокомерного брата. Я качаю головой и продолжаю расхаживать по комнате:

– Мне все еще кажется, что все указывает на Удэна.

В глазах Симона читается сомнение:

– Удэн любит плескаться в сточной канаве. И не отрицает этого. У него нет иллюзий на свой счет.

– А что изменилось? – спрашиваю я. – Почему убийца переключился на сестер Света и работников святилища, подставил архитектора и тебя?

– Потому что все это кое-чем объединено. – Симон дожидается, когда я остановлюсь и посмотрю ему в глаза, а затем продолжает: – Тобой.

– Мной?

Симон поднимает руку, прося придержать свои возражения:

– Это не означает, что его цель – именно ты. Перед моей поездкой в Мезанус он оставил мне записку, насмехаясь надо мной, как бы говоря, что для него это игра, в которой он планирует победить. А после убийства Николь понял: самый лучший способ причинить мне побольше боли – причинить боль тебе. – Симон замолкает и сглатывает. – Ему даже удалось настроить меня против тебя.

– А потом он напал на меня, – шепчу я.

– Да. – Симон вздрагивает.

Но почему убийца меня не добил? Возможно, посчитал, что я умру и так. А сам нанес сокрушительный удар по своему врагу: убил Жулиану и свалил вину на Симона.

Вот только меня не покидает ощущение, что мы упускаем что-то важное.

– Я с тобой, Симон. Ну, не считая того, что я не согласна с твоими выводами о Ламберте. Он любил Жулиану больше, чем кого бы то ни было.

Симон откидывается на спинку стула и опускает взгляд на пол.

– В чем-то ты права. И мне трудно поверить, что он мог причинить боль тебе. Просто… – Он замолкает и вздыхает. – Ты права.

Но что-то в его согласии мне не нравится.

– А что сказал бы альтум Феррис?

– Велел бы доверять интуиции.

– Так почему ты этого не делаешь?

– Я доверяю, – бормочет он. – И она говорит мне, что у Ламберта есть чувства к тебе. И это затмевает все мои рассуждения.

Я пристально смотрю на него:

– Ты хочешь сказать, что ревнуешь?

Симон приподнимает голову:

– Я хочу сказать, что по сравнению с ним мне нечего тебе предложить.

Я опускаюсь на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне:

– Меня это не волнует.

– Но волнует меня, – шепчет Симон. – И так сильно, что я готов уступить тому, кто сможет обеспечить тебя всем, как никогда не удастся мне.

Я наклоняюсь ближе к нему:

– Это мой выбор, помнишь?

Симон приподнимает голову, чтобы я не смогла его поцеловать, а его глаза переполняет страдание:

– Еще и мой, Кэт.

Глава 56

Хоть Симон и решил поиграть в мученика, он против того, чтобы я шла домой. А я не хочу оставаться – боюсь, что убийца нападет на аббатство, желая добраться до меня.

За два часа до рассвета я отпираю кухню ключом, который ношу в кармане рядом с камнем пустоты и лунным камнем, отданными Афиной. Когда я запираю замок вновь, в дверях мастерской появляется Реми. Его темные жесткие волосы торчат в разные стороны, словно он часто дергал их руками. Несколько секунд он пристально смотрит на меня, словно сомневается, что я настоящая. А затем, не говоря ни слова, пересекает кухню и сжимает меня в объятиях. Это удивляет меня так же сильно, как осознание, насколько я в этом нуждалась.

– Прости, – говорит он, не отрывая лица от моих волос. Слез нет, но по опухшим глазам можно не сомневаться, что он плакал. – Я сорвался. Сказал не то, что думаю, Кэт. Прости.

Я обнимаю его в ответ, своего большого, глупого почти что брата, рядом с которым, несмотря ни на что, всегда буду чувствовать себя в безопасности и дома.

– Ты имел полное право считать, что виновата я, – бормочу я ему в грудь.

Если убийца решил навредить святилищу из-за меня, в каком-то смысле так и есть.

Реми отстраняется и обхватывает мое лицо мозолистыми руками, чтобы наши взгляды встретились. Из-за налитых кровью вен его глаза кажутся ярко-зелеными.

– Я никому не говорил, – уверяет он. – И не скажу. Никогда. Никто не должен об этом знать. Даже магистр Томас.

Он хочет защитить меня, как я пыталась защитить архитектора и Симона, – даже не зная о моей невиновности.

– Но я не виновата, Реми, – говорю я. – Скорее всего, кто-то либо повредил балки, либо ослабил гвозди.

– Зачем кому-то это делать? – Он хмурится и опускает руки мне на плечи. – Откуда ты знаешь?

Симон всегда держал детали убийств в секрете, так что стоит поискать другой способ рассказать об этом.

– Ты нашел что-нибудь странное? Поврежденные балки и ослабленные крепежи?

Реми моргает:

– Мне даже в голову не пришло проверить.

– Может, нам удастся найти какие-нибудь доказательства сегодня.

Он качает головой:

– Не получится. Все обломки собрали и сожгли. Ты же понимаешь – альтум тут же потребовал очистить святилище от всего проклятого.

То же самое произошло несколько лет назад, когда рухнули строительные леса. Это лишило нас множества материалов, которые мы могли бы использовать снова, но магистр знал, что никто не позволит. Правда, я не ожидала, что все приберут так быстро.

– Уже? – спрашиваю я. – За один день?

– Полгорода пришло на помощь. – Реми отпускает мои плечи и берет руки, потирая их тыльную сторону грубыми большими пальцами. – Но это не имеет значения. Я никогда и никому не позволю думать, что в этом есть твоя вина. Просто… пообещай, что не сбежишь и не присоединишься к сестрам Света.

– Я… – Я замолкаю, чтобы получше подобрать слова. – Ты знал, где я была?

– Мама сказала – ты прислала записку, что побудешь в монастыре несколько дней. – Он переворачивает мои ладони и смотрит на них. – И вела себя так, словно ты уже не вернешься.

Видимо, Грегор все же написал ей. Интересно, вправду надеялся, что я останусь в Квартале навсегда?

– Мне просто хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Глаза Реми расширяются, когда он замечает красно-коричневые пятна на рукавах и тунике:

– Это твоя кровь?

Я порываюсь рассказать, как порезалась о стекло – хотя и не собираюсь упоминать, при каких обстоятельствах, – но затем вспоминаю, что ладонь зажила. И на теле нет ни одной большой раны, которой можно было бы все объяснить.

– Да, со дня обвала.

– Не помню, чтобы видел на тебе столько крови. – Реми хмурится, глядя на белый шрам от раны, из-за которой и появилась большая часть пятен на одежде, словно знает, что он появился недавно.

Мне остается лишь пожать плечами.

– Я приняла ванну, но хотелось бы переодеться.

– Да, да. Конечно. – Выпустив одну руку и держа меня за вторую, Реми ведет меня к передней части дома. – Ты спала? – спрашивает он. – Хочешь отдохнуть сегодня?

– Может, несколько часов. – Его доброта и забота непривычны, но, полагаю, он действительно напугался, что я больше никогда не появлюсь дома.

– Ты знаешь что-нибудь о магистре? – спрашиваю я, когда мы поднимаемся по лестнице. – С ним все в порядке?

Продолжая держать за руку, Реми ведет меня наверх.

– Я вчера подкупил одного из стражников, чтобы тот рассказал о нем. Магистр Томас в добром здравии, но почти не отвечает на вопросы.

Мы останавливаемся возле моей комнаты: Реми все еще запрещено переступать ее порог.

– Ты все еще считаешь, что архитектор мог убить тех женщин? – Мой голос звучит более осуждающе, чем хотелось бы.

– Я не знаю, Кэт, – смотря на наши соединенные руки, бормочет он. – И не понимаю, почему он не говорит, где был той ночью, но…

– Но – что, Реми?

Он прикусывает губу:

– Мать Агнес убили, чтобы причинить тебе боль. И, если ты права насчет обвала, он произошел в том месте, за которое отвечала ты. А я не сомневаюсь, что магистр никогда бы не причинил тебе боль. – Реми фыркает: – Да он заботится о тебе больше, чем обо мне.

– Неправда, – возражаю я. – Магистр Томас знает, что однажды ему придется передать святилище кому-то, и выбрал тебя. Поэтому и старается воспитать тебя как можно более достойным человеком, на его взгляд.

Реми поднимает глаза:

– Ты же знаешь, что он говорил это о тебе. Перед арестом. «Ты не заслужил. Пока нет».

Мой загривок теплеет от смущения.

– Ты уверен, что он говорил не о святилище?

– Кэт, я хочу сказать тебе кое-что важное. Сказать… – Реми раздраженно вздыхает. – Я был глупцом, понимаешь? Клянусь, я больше никогда не пойду на Дорогу удовольствий. Никогда не стану называть тебя котенком. Просто… – Он замолкает и делает глубокий вдох. – Обещай, что останешься. Здесь. Со мной. Навсегда.

Ох…

Проходит несколько секунд, прежде чем мне удается что-то сказать.

– Реми… – ласково начинаю я, и он морщится.

– Все дело в Симоне? – выплевывает он. – Ты знаешь, что его ищет градоначальник, да? Ходят слухи, что это он убил тех женщин.

– Не все так думают.

– Тогда почему он сбежал? – допытывается Реми. – Или ему есть что скрывать?

– Я не знаю, Реми! – восклицаю я. – Возможно, из-за того, как обращались с магистром после ареста.

Реми фыркает:

– Даже если Симон невиновен, он не простит тебя за то, что ты не рассказала про молоток магистра. Хоть я и понимаю почему. И на самом деле восхищаюсь тобой.

– Симон тут ни при чем. – Нежелание Симона продолжать отношения со мной все еще бередит душу, и я тру виски, чтобы сдержать слезы. – Просто сейчас все так сложно. Магистр еще в тюрьме. Убийца на свободе. И столько всего предстоит сделать в святилище…

В его глазах загорается надежда:

– То есть ты не говоришь «нет»?

Несколько минут я старательно представляю, какой была бы моя жизнь, – и образ не такой уж ужасный. Всего месяц назад он показался бы мне идеальным. До Перреты, Симона и магии. Вот только я уже не та, что месяц назад. Я больше не знаю, где мое место. Но Реми очень дорог мне, и я не хочу его ранить.

– То есть я говорю «не знаю», – наконец выдыхаю я.

Реми тяжело вздыхает.

– Хорошо, – хрипло говорит он. – Мне нужно быть в святилище к рассвету. Если… если у тебя есть силы, я надеюсь, ты придешь. Мне не хватает тебя. И дело не только в твоей помощи.

– Приду.

Мой ответ воодушевляет его сильнее, чем хотелось бы. Он придерживает второй рукой мою щеку и слегка наклоняется вперед.

– Я выполню свои обещания, – шепчет он. – И стану достойным тебя. Вот увидишь.

Мне хочется ответить, что дело не только в нем. Что мои сомнения вызваны не раздражающими прозвищами и поддразниваниями – и даже не его походами на Дорогу удовольствий. Но я даже не успеваю открыть рот, как его губы запечатывают мои.

Отчасти мне хочется окунуться в успокоение и прощение, которые он предлагает, но даже этого не стоит себе позволять. Реми разрывает поцелуй раньше, чем я успеваю отреагировать, а затем уходит, скрываясь во мраке лестницы.

Глава 57

Незадолго до полудня я прихожу в святилище и принимаюсь осматривать повреждения на строительных лесах, вызванные погоней и падением убийцы. Вчера, пока разгребали завалы внутри, никто не заметил дыр в камышовой платформе. Но сейчас меня больше интересует, где еще преступник мог их повредить. Каждый раз, взбираясь наверх, я привязываю страховочную веревку: без нее попросту страшно.

Реми никак не ограничивает моих действий – даже оставляет меня за главную, когда ему приходится спуститься к городским воротам осмотреть доставленные камни, пока их не подняли на холм. В каком-то смысле мне приятно, что он не обращается со мной как раньше, но я немного скучаю по подначкам, которыми мы обменивались прежде.

Когда рабочий день заканчивается, я несколько раз обматываю веревку вокруг талии и поднимаюсь на вершину южной башни – посмотреть на восход луны.

За день я ни разу не видела у святилища ни Ламберта, ни Удэна. Скорее всего, обходят город в поисках Симона. Остается лишь надеяться, что у них не возникнет мысли обыскать квартал селенаэ так же тщательно, как охраняют его обитатели, и что они решат, будто Симон покинул Коллис, а не стал искать здесь убежища.

Я прячусь за одним из выступов парапета от заходящего солнца, чтобы его прямые лучи не попадали на меня, и мои чувства усиливаются. Я напрягаюсь, чтобы услышать хоть какие-то признаки волнений в квартале. Но в столь ранний для селенаэ час на их улицах почти никого нет, как не бывает на галлийских сразу после рассвета.

Я чувствую вибрацию от шагов Реми и слышу их задолго до того, как он появляется на башне.

– Вот ты где, – говорит он, достигнув верхней ступени винтовой лестницы. – Я искал тебя.

– Осмотрела оставшиеся строительные леса, – отчитываюсь я. – Нашла несколько случайных повреждений. И, конечно, пометила их.

– Да, я видел.

Реми плюхается напротив меня, лицом к закату, и прислоняется к парапету. Оранжевое солнце подчеркивает его смуглое лицо, отчего глаза кажутся почти черными. У него такие длинные ноги, что он легко мог бы коснуться моего колена носком ботинка, но он поджимает их, держа подальше от меня, давая мне пространство.

– Спасибо.

Раньше он редко благодарил.

– Просто делаю свою работу, – отвечаю я. – Но всегда рада помочь. – Я тереблю торчащую из бриджей нитку на колене. – И сегодня делала это с радостью. Спасибо, что позволил мне вернуться. Я столького лишилась за последние несколько дней, что не знаю, как бы выдержала, если бы у меня отняли еще и святилище.

– Я с тобой, Кэт. Меня ты не потеряла.

На моем лице появляется легкая улыбка:

– Да мне от тебя никогда не избавиться.

– Я как бородавка, – весело отзывается он. – У тебя под кожей.

Реми вскакивает, протягивает руку и, как только я обхватываю ее, аккуратно поднимает меня на ноги.

И в этот момент что-то бросается мне в глаза.

– Что это? – спрашиваю я, указывая на нечто, свисающее с его ремня и напоминающее хвост.

– Ах, это… – Реми краснеет, а его сердцебиение учащается. – Оберег на счастье. Вот только в день обвала я его не взял.

Он отстегивает маленькое кольцо от пояса и приподнимает повыше. Вокруг металла обвита косичка из волос, скрепленная смолой.

– Мама дала, когда я уезжал прошлой осенью. Сказала, что получила все седые волосы из-за меня, поэтому я могу забрать с собой ее тревоги и молитвы.

Я едва слышу слова Реми. Большая часть волос в косе – знакомого цвета, как у госпожи Лафонтен. Но одна из трех переплетенных прядей – темно-каштановая. Я провожу большим пальцем по выступающим изгибам.

– А эти?

– Эти – твои, – смущенно признается он. – Я добавил их потому… ну, теперь ты знаешь почему. Ты мне нравилась. Уже тогда. Просто я не знал, как об этом сказать.

Мой желудок скручивается в узел.

– Откуда ты их взял?

– Не говори магистру Томасу, но я отрезал прядку, пока ты спала. – Он морщится. – Честное слово, это единственный раз, когда я переступал порог твоей комнаты.

Я пытаюсь придумать, что сказала бы другая девушка, если бы услышала такое признание от молодого человека.

– Не скажу. – Мой голос звучит так глухо, словно его принесло эхом с дальнего конца святилища. – Но ты мог просто попросить.

Реми пристегивает косу обратно к поясу.

– В следующий раз так и сделаю. Готова пойти домой?

– Да.

Я подавляю дрожь, перед тем как взяться за подставленную руку. Мы спускаемся по ступенькам и выходим через святилище на площадь. И каждый шаг приносит новое подтверждение тому, что я только что осознала.

Привязанность к матери. Сложности с женщинами… по меньшей мере с одной. Умный. Физически развитый. Трудное продвижение по службе. Работодатель, вставший у него на пути. Ненависть к Симону. Сам влез в расследование…

Непонятно, где был во все ночи убийств.

Убийца не Ламберт. Не Удэн, не граф Монкюир. Портрет убийцы, составленный Симоном, идеально подходит только одному человеку, о котором я даже не задумывалась.

И это – Реми.

Глава 58

Я вынуждена сидеть с ним рядом за ужином. Еда на вкус напоминает золу, поэтому я совершенно не обращаю внимания на то, что подцепляю вилкой и съедаю больше жареной репы, чем когда-либо. И каждые несколько секунд смотрю на госпожу Лафонтен. Знает ли она, что Реми убийца? Прикрывала ли его?

Или ее сердце разобьется, когда она узнает об этом?

Когда я помогаю экономке убирать посуду, раздается стук в дверь. За ней – Удэн с необычайно серьезным видом.

– Ты готов? – спрашивает он Реми.

Они явно собрались куда-то вечером. От этой мысли я бледнею. Но Реми неправильно понимает мое состояние: наклоняется, берет мою исцеленную руку, вновь на мгновение задержав взгляд на шраме. А затем – встречается со мной взглядом.

– Это не то, о чем ты подумала. Симона из Мезануса еще не нашли, поэтому мы с Удэном и еще с несколькими людьми будем патрулировать город.

Наверное, я выгляжу напуганной: Реми наклоняется и почти что прижимается губами к моему уху.

– Обещаю – если его найдем мы, я дам ему возможность объясниться, прежде чем вести к градоначальнику.

Это заверение ничего не значит.

– Брат Удэна с вами?

Реми пожимает плечами, словно ему и в голову не приходило позвать Ламберта. Но в его глазах мелькает та же искра ревности, что при упоминании Симона.

– Ты останешься сегодня дома? – спрашивает он. – Пожалуйста. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

Я планировала отправиться к Симону, сделав вид, что иду проведать Маргерит, но соглашаюсь. Иначе Реми увяжется за мной.

– Спасибо. – Он отпускает мою руку. – Я могу одолжить твой нож? А то потерял свой…

Я не могу придумать причины отказать, поэтому, не говоря ни слова, отстегиваю короткий кинжал от пояса. И вдруг осознаю, что все это время просидела со страховочной веревкой вокруг талии. Протягивая нож Реми, я стараюсь одновременно и улыбаться, и выказывать беспокойство. Последнее дается мне особенно легко. Поддавшись импульсу, я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в щеку. Возможно, если он решит, что у него нет конкурентов, то никого не тронет, по крайней мере, сегодня ночью.

– Береги себя, – говорю я.

Удэн приподнимает брови, но молчит.

Реми отступает. В его движениях чувствуется уверенность, которая разительно отличается от юношеской развязности, к которой я привыкла. До меня впервые доходит, что он уже взрослый мужчина.

Но, с другой стороны, юноша никогда не смог бы решиться на то, что сделал он.

Как только двери закрываются, я приваливаюсь к стене. Нужно как можно скорее добраться до Симона. Но нам вдвоем никак не доставить Реми к градоначальнику.

Есть лишь один человек, к которому я могу обратиться за помощью.

Меня охватывает чувство вины от того, что придется идти к Ламберту. Особенно учитывая ревность и подозрения Симона, хотя Ламберт о них и не знает. Вот только, думаю, опасно высовываться из дома, по крайней мере, в ближайший час.

Чтобы скоротать время, я помогаю госпоже Лафонтен на кухне. Кажется, она считает, что мой внезапный интерес к домашним обязанностям как-то связан с предложением Реми. И, поскольку ей приятна эта мысль, я не собираюсь переубеждать ее. Лишь Солнце знает, сколь недолгой будет ее радость.

После того как она, наконец, поднимается, чтобы лечь спать, я заставляю себя подождать еще четверть часа. Остается две секунды, когда раздается тихий стук в парадные двери. К моему облегчению, это Ламберт. Я впускаю его в мастерскую – и тут же говорю, как рада его видеть.

Но на лице у Ламберта мрачное выражение:

– Отец велел мне найти Удэна, но его нет ни в одном из обычных мест. Так что я решил поинтересоваться у тебя – может, они где-то с Реми.

– Они ушли вместе, – подтверждаю я. – Помогают патрулировать город и искать Симона.

Он кивает:

– Мне кажется, Симон давно покинул Коллис.

Я прикусываю губу, не зная, как признаться, что это не так.

– Но убийца – не Симон, а Реми. Не знаю, как я не понимала этого раньше. Все это время женщин убивал он.

Ламберт ошарашенно смотрит на меня, открыв рот:

– Реми, который тебе как брат? – Его голос повышается. – Реми, который сейчас бродит по темному городу с моим братом?

– Ш-ш-ш! – Я взмахиваю рукой. – Прости, но я никак не могла помешать им уйти. Если тебя это успокоит, у него нет никаких мотивов причинить боль Удэну. И я как раз собиралась прийти к тебе – рассказать о своей догадке.

– Полагаю, ты права, – вздохнув, говорит Ламберт, а затем моргает. – Ты собиралась ко мне?

– Конечно, – отвечаю я. – К кому мне еще идти?

Он пожимает плечами и старательно отводит взгляд, а кончики его ушей розовеют.

– К Симону, например. Но вряд ли ты знаешь, где он.

Я прикусываю губу. Грегор разозлится, если я приведу второго адрианина в его квартал, но это вопрос жизни и смерти.

– Ты мне доверяешь?

Ламберт морщит лоб:

– Конечно, доверяю, мисс Катрин.

– Кэт.

На его лице появляется легкая улыбка:

– Да, я доверяю тебе, Кэт.

– Тогда иди за мной.

Как только мы оказываемся снаружи, я нахожу глазами луну, чтобы напитаться ее силой и насладиться ощущением того, как она растекается по венам. Мир становится красочнее и ярче, чем в солнечный день, нос и уши наполняются запахами и звуками со всех сторон. Словно я – везде, где есть лунный свет. Одновременно парю – и приземлена.

– Готов? – спрашиваю я.

– Полностью, – отвечает он. – Показывай дорогу.

Я поворачиваюсь и бегу по улицам. Ламберт следует за мной по пятам. Благодаря слуху и хорошему зрению мы легко избегаем встречи со стражниками или любым, кто вышел на улицу в этот час, задолго до того, как нас заметят. Из-за веревки, все еще обвивающей мою талию, бежать тяжело, дыхание сбивается, но я не замедляюсь. Вскоре в поле зрения появляется монастырь, а за ним – увитая лозами и усеянная цветами стена. В груди зарождается странное чувство, похожее на то, что я испытала рядом с Реми этим утром. Будто я – дома. Сколько домов может быть у человека? А может, я чувствую себя так потому, что лишилась прежнего пристанища?

Селенаэ уже поют у лунного бассейна. Когда я слушала эту песню в детстве в своей постели в аббатстве, мне казалось, что мелодия танцует на коже, а теперь она впитывается, как вода в морскую губку, оседает в костях. Магия в венах отзывается ей, сплетаясь в единой гармонии, вызывая сильнейшее желание присоединиться к поющим.

Но сейчас не время. Сегодня вечером лучше держаться подальше от площади, иначе я никогда больше не вернусь в обычный мир.

Когда мы подходим к входу в квартал, Ламберт замирает. Сомневаюсь, что даже его отец, градоначальник Коллиса, бывал тут. Уж точно не после восхода луны.

– Все хорошо, Ламберт, – говорю я. – Здесь мой народ.

– Твой народ, – повторяет он, хотя по его лицу видно, что он ничего не понимает.

Я протягиваю руку:

– Да. Тебе нечего бояться.

Сделав глубокий вдох, Ламберт сжимает мои пальцы и проскальзывает вслед за мной сквозь лозы лунного цветка.

Глава 59

На улицах никого нет, и нас некому останавливать. На небе сияет почти полная луна, и селенаэ собрались у бассейна, но мне с трудом верится, что никто не заметил, как мы вошли в квартал. Хотя я и стараюсь вести себя как можно тише.

Дверь Афины не заперта. Я завожу Ламберта в дом, сразу же ощущая потерю лунной магии, и зову Симона. Он появляется в конце коридора и, доковыляв до нас, сжимает меня в объятиях. Этот порыв скорее вызван облегчением, что со мной все в порядке, чем романтическими чувствами, но Ламберт смущенно отходит в сторонку. Отстранившись, Симон обхватывает рукой мои плечи.

– Я переживал, что ты не сможешь прийти. У тебя… – Он замолкает и широко распахивает глаза, осознав, кто стоит рядом с нами.

– Все хорошо, – уверяю я. – Мы с Ламбертом выяснили, кто убийца.

Симон отступает на шаг назад, словно хочет убежать:

– И кто же?

Я кладу руку ему на плечо:

– Это Реми. Все, о чем ты говорил прошлой ночью, идеально подходит к нему.

Нужно как можно быстрее объяснить свою логику. Сложнее всего оказалось поверить, что Реми приложил руку к обвалу в святилище. Но сейчас я понимаю: так он подтолкнул меня к мысли, что он единственный во всем мире, кто остался со мной.

– Он носит с собой косу из волос. Говорит, на удачу.

– Из чьих волос?

– Из моих.

Плечи Симона опускаются.

– Я никогда не подозревал его, – шепчет он.

– Я тоже. Хотя знала его. Или думала, что знаю.

Симон еще с полминуты обдумывает эту идею. А затем трясет головой.

– Заходи и садись. Нужно обсудить, что делать дальше.

Пока мы идем на кухню Афины, я понимаю, что он почти не хромает.

– Ты выглядишь намного лучше.

Симон смотрит на свою вывихнутую лодыжку:

– Твоя кузина сегодня днем снова примотала к ней камни крови. Или магниты, или как они там называются. Главное, почти не болит. А хожу я так потому, что у меня в носке до сих пор камни.

На его лице появляется слабая улыбка, но мне кажется, что он все еще не свыкся с мыслью о магии.

– Это дом твоей кузины? – осматривая кухню, спрашивает Ламберт.

– Да, – отвечаю я. – Она – целительница и лечила Маргерит, пока сестры Света не забрали ее в монастырь.

– Но… твоя кузина?

– Я только недавно узнала, что я наполовину селенаэ, – объясняю я. – Они связались со мной после ареста магистра Томаса.

Его глаза расширяются от внезапного озарения.

– Я знаю, кто ты, – шепчет Ламберт. – Твой отец был целителем, который похитил галлийскую девушку и… соблазнил.

– Он не похищал ее, – говорю я, сдерживая злость. Ламберт лишь повторяет то, что ему говорили. – И не соблазнял. Они были мужем и женой.

Ламберт хмурится:

– В записях отца говорится: родители не пожелали платить выкуп и попытались спасти дочь, но селенаэ убили и ее, и ребенка.

Я поднимаю брови:

– А в записях селенаэ говорится, что она умерла при родах, потому что родители моей матери привели в квартал целую толпу, которая прошлась по улицам, оставив после себя дюжину убитых. Погиб и мой отец. Его родственники отказались признавать меня и передали в монастырь.

Ламберт сглатывает:

– Кажется, я всегда слышал эту историю только от одной из сторон.

Конечно, не признание вины, но хоть что-то.

– Ты и остальные жители Коллиса, – говорю я. – Но сейчас важнее обсудить, как найти Ремона и Удэна.

– Удэна? – недоуменно спрашивает Симон. – При чем тут Удэн?

– Реми сейчас с ним, – отвечаю я. – Они с другими добровольцами и стражей патрулируют город, пытаясь найти тебя.

– И ты привела их прямо к нам.

Афина стоит в дверях ванной комнаты. На ее лице ни единой эмоции, а голос звучит спокойно, так что трудно понять, злится ли она, но от ее слов в голове вспыхивают картинки объятых огнем улиц.

– Городская стража здесь? – восклицаю я. – В квартале?

– Еще нет. – Афина смотрит подведенными сурьмой глазами на Ламберта. – Но ты привела сына градоначальника. И за ним точно придут.

– Никто не знает, что я здесь, – возражает Ламберт.

– Твои заверения ничего не значат, адрианин. – Афина переводит взгляд на меня. – Катрин, жители квартала сполна заплатили за твое рождение, но мы не осуждали тебя. А сейчас ты не столь невинна. Поэтому вы должны уйти.

Я делаю шаг к ней:

– Но где мне спрятать Симона?

– Нас это не волнует.

– Но…

– Все хорошо, Кэт, – перебивает Симон. – Твоя семья и так много сделала для меня.

– Не обязательно искать Реми сейчас, – добавляет Ламберт. – Ведь рано или поздно он вернется домой. Мы можем спрятать Симона и разобраться с Реми утром, когда я поговорю с отцом.

Полагаю, он прав.

– Но где спрятать Симона на ночь?

– Может, в святилище? – предлагает Ламберт. – Оно огромное. И, уверен, там есть места, в которые нечасто заглядывают.

Таких мест много, особенно в старых секциях. И мне хочется ударить себя за то, что я не подумала о святилище раньше. Но Симон не смог бы добраться туда прошлой ночью – из-за лодыжки.

– Да, это хорошая идея, – соглашаюсь я. – И я смогу проведать его в течение рабочего дня. Хотя сейчас нам придется постараться, чтобы патрули по дороге не заметили.

Мне стыдно обращаться к Афине, но, возможно, она согласится помочь, и это избавит нас от лишнего риска.

– Ты можешь снова одолжить мне плащ из лунной ткани?

Она вздыхает и возвращается в ванную комнату:

– Хорошо, я дам тебе его.

Я следую за ней, желая поговорить наедине:

– Афина, мне жаль, что я доставила столько хлопот.

– Хорошо, что ты сожалеешь. – Она снимает плащ с крючка задней двери. – Я понимаю, что мир адриан сейчас взбудоражен, но ты вновь и вновь ставишь нас под удар, даже не задумываясь о последствиях.

– Я больше ни о чем не попрошу, – обещаю я. – Даю слово.

– Это тоже не выход, Катрин, – говорит она. – Мы нуждаемся в тебе не меньше, чем ты в нас.

– Из-за твоих надежд, что я спасу магию селенаэ от исчезновения?

– Отчасти, – признает она. – А еще – из-за тебя самой и твоего дара. – Она протягивает мне плащ. – Неправильно используемый дар – проклятие. Никогда не забывай об этом.

Я перекидываю лунную ткань через руку.

– А как понять, правильно ли я его использую?

Афина на мгновение задумывается:

– На этот вопрос сложно ответить. Думаю, это можно понять по тому, боятся ли тебя те, кого ты любишь. Одно дело – опасаться чьих-то способностей, а другое – опасаться того, что этот человек может сделать благодаря своим способностям. Оружие опасно только в дурных руках.

Магистр Томас знал кое-что из того, на что я была – или могла быть – способна, но ни разу не усомнился во мне. Маргерит согласилась принять помощь селенаэ, узнав, что я одна из них.

Симон не боится меня, даже зная обо мне больше, чем кто-либо еще.

– Я запомню, – обещаю я.

Афина кивает:

– Я должна вернуться на площадь, пока Грегор ничего не заподозрил. – Она снимает через голову серебристую цепочку с кулоном из лунного камня и надевает на меня. – Он заряжен не полностью, хоть я и держала его в бассейне целый час перед тем, как прийти сюда. Но он сильнее, чем твой.

Как только камень касается моей кожи, в теле отзывается магия, и мир становится четче. В соседней комнате Симон достал камни из носка, снял повязку и зашнуровывает ботинок. Сердце Ламберта быстро бьется в груди – наверное, от желания уйти поскорее.

– Спасибо, – благодарю я. – Обещаю использовать его только во благо.

– Я бы предпочла, чтобы ты пообещала его вернуть.

– И это обещаю.

Афина открывает дверь и замирает, не убирая руки со щеколды:

– Всегда помни, кто ты.

– И кто же? – спрашиваю я. – Мост между селенаэ и адрианами?

– Верно. – Она с улыбкой выходит на лунный свет. – Мост.

Не обращая внимания на мой озадаченный взгляд, кузина закрывает за собой дверь. Она уже говорила это, но зачем напоминать сейчас?

А-а-а!

Я спешу обратно на кухню, где меня терпеливо ждут Симон и Ламберт.

– Думаю, я знаю, как найти Реми.

Глава 60

Чтобы сэкономить время, мы выбираем самый короткий путь к святилищу. Мне хочется пробраться туда до призыва на полуночную молитву, иначе придется ждать не меньше часа, пока здание опустеет. Хотя Симон и спрятался под плащом из лунной ткани, каждая минута на улице сопряжена с риском.

Когда мы добираемся до площади, я поворачиваюсь лицом к дальнему углу, где приоткрыто окно, гадая, сможет ли в него протиснуться Ламберт. Но тут он достает из кармана связку ключей. Разинув рот, я иду за ним к одной из дверей в южной башне:

– Откуда они у тебя?

– У градоначальника есть доступ ко всем общественным зданиям, – объясняет Ламберт. – Я взял их со стола отца. А разве у архитектора нет такой связки?

– Есть. Теперь она у Реми.

Поскольку я легко могла забраться куда нужно без ключей, мне даже в голову не приходила мысль их взять.

Ламберт пытается вставить первый ключ в скважину:

– Я не знаю, какой подойдет к этой двери.

Меня переполняет желание забрать у него связку, ведь с моим зрением подобрать ключ не составит труда, но я не хочу раскрывать Ламберту новые секреты селенаэ. Лишь с четвертой попытки ему удается открыть двери, и в тот же момент по площади разносится эхо громких шагов.

– Быстрее, – шепчет Ламберт, практически заталкивая нас с Симоном внутрь. – Я отвлеку того, кто там.

Дверь захлопывается, оставляя нас вдвоем. Я уже знаю укромное местечко, где может спрятаться Симон, но перед этим хочу подняться на южную башню, пока луна все еще висит над городом. Симон видит хуже меня, и я веду его за руку к винтовой лестнице.

– Прошу, не говори, что нам придется подняться до самого верха, – шепчет он, когда мы достигаем места, через которое выбирались на каменный желоб.

– Нет, нам сюда, – говорю я. Мы выходим на открытую площадку.

С одной стороны к ней примыкает гребень крыши, которая тянется к невысокой башне в центре святилища. Я вступаю в лунный свет, проникающий сквозь высокие арочные проемы.

– Я хочу кое-что попробовать, но понадобится твоя помощь.

Воинственные короли и королевы умели пересекать мост света, чтобы проникнуть в разум другого человека.

Я смогла связаться с Николь, когда мы одновременно посмотрели на луну. Если Реми сейчас смотрит на нее, то, возможно, мне удастся проникнуть в его разум и увидеть, где он.

В прошлый раз мне повезло: я упала назад, а не вывалилась из окна. Сейчас я не собираюсь рисковать и подвожу Симона к краю башни, откуда лучше всего видно луну.

– Пожалуйста, встань позади меня и держи крепче.

Симон перебрасывает плащ за плечи и кладет руки мне на талию.

– Для чего тебе веревка?

А, страховка. Мгновение я обдумываю мысль снять ее, но затем решаю не тратить на это время.

– Ближе, – говорю я. – И крепче.

Он делает шаг вперед и обнимает меня за талию.

– Так?

Биение его сердца за моей спиной и дыхание, овевающее мое ухо, очень отвлекают. Я бы воспользовалась камнем пустоты, чтобы избавиться от всех чувств, кроме зрения, но, боюсь, это повлияет на результат…

– Прекрасно.

– Что теперь?

– Просто не дай мне упасть.

– Ты собираешься использовать магию луны? – спрашивает он.

– Да. Боишься?

– Меня больше пугает, что тебе нужна моя помощь, – говорит он. – Что ты собираешься делать?

Я медленно втягиваю воздух, а затем поднимаю глаза к луне:

– Хочу попробовать отыскать Реми.

Вдруг мне приходит в голову, что связь с Николь возникла, когда она посмотрела на луну, а затем я застряла в ее сознании, пока она не умерла… глядя на луну. А вдруг это означает, что, даже если мне удастся проникнуть в разум Реми, я, возможно, не смогу выбраться оттуда, пока его глаза вновь не обратятся к луне? А вдруг я попаду в чужой разум? Раз описание этой способности сохранилось лишь в легендах, значит, в живых не осталось никого, кто мог бы научить меня ею пользоваться. Глупая идея. Ламберт прав: нам не обязательно искать Реми сейчас.

Я закрываю глаза. Не стоит рисковать.

Но когда открываю их вновь, то понимаю, что нахожусь совсем не в южной башне. Луна смотрит на меня через высокое узкое окно, а луч света освещает паутину из деревянных балок. Пока она не появилась, я не представляла, сколько времени, ожидая, что смерть наступит неожиданно, но сейчас, когда луна опускается все ниже и ниже, могу все рассчитать с точностью до минуты. И предпочла бы не знать этого.

Еще я вижу, как мои ноги свисают с края широкой балки. И из-за полусогнутых ног и связанных за спиной рук любое движение может стать последним. Хотя – чего этого бояться? Я все равно скоро умру.

Скорее всего, все решат, что это самоубийство. Или обвал потолка.

Мама, не знаю, что они скажут тебе, когда найдут меня, но, прошу, прости.

Еще пара слез скатывается по лицу и впитывается в тугой толстый кляп. У меня болит челюсть, а кожа под веревкой, лежащей на шее, чертовски чешется. Но это незначительные неудобства по сравнению со всем остальным. Я вновь подумываю о том, чтобы завалиться вперед и покончить с этим, упасть, позволить петле затянуться. Но боюсь. Не хочу умирать. Столько еще не сделано.

Я смотрю на изящные изгибы бронзового колокола передо мной. Он позеленел от старости, но магистр Томас всегда говорил, что это лишь улучшает звук. Отполированный колокол звучит четко и звонко, а «еришский мох» придает ему глубокий тон – как голос ученого государственного деятеля. И это отличается от прежнего, как солнечный свет от лунного.

Я фыркаю. Дыхание смерти, видимо, рождает в человеке поэтичность.

Сколько взмахов потребуется колоколу, чтобы сбить меня с балки, на которой я сижу? Как же жутко рассчитывать это. Но, скорее всего, все будет зависеть от того, кто из братьев Солнца станет дергать веревку. Старому Мартину, наверное, потребуется не менее двенадцати раз, чтобы раскачать колокол. А брат Винсент управится за два или три.

Я стараюсь не смотреть на луну, не желая видеть, как низко она опустилась, но взгляд тянется к окну, как мотылек к пламени.

Станешь ли ты плакать обо мне, Кэт? Будешь ли скучать? Станет ли Ламберт твоим…

Я вырываюсь из хватки луны, когда он вновь смотрит на нее. Злость Реми на Ламберта опаляет мой разум, сбивая с толку. И я понимаю, что смотрю на свое тело сверху. Симон держит меня в крепких объятиях. Наши силуэты вырисовываются в лунном свете, проникающем сквозь оконный проем.

…Симон. Этот бедный, полубезумный придурок. Почему? Почему он?..

– Кэт, – молит Симон. – Прошу… ох, Солнца свет!

Моя голова запрокидывается назад, словно меня ударили, а ноги подгибаются. Я чувствую, как меня тянут на пол, вернее, Симон опускается на колени и кладет меня боком к себе. Его лицо появляется над моим – совершенно белое, как выбеленное полотно, и не только из-за света луны. Облегчение наполняет его глаза, а секунду спустя его губы оказываются на моих.

– Тьма ночная, – выдыхает он. – Я думал, ты умерла.

Я моргаю:

– Умерла? Еще нет, но это лишь вопрос…

Я замолкаю. Это мысли Реми.

Симон помогает мне сесть.

– Ты застыла, словно труп, – говорит он. – Мне показалось, у тебя припадок. Что случилось?

Удэн и Ламберт смотрят на нас широко открытыми глазами с верхней ступени лестницы. Старший брат удерживает младшего за предплечье, словно боится, что тот убежит.

– Неужели это выглядело так плохо? – спрашиваю я.

– На самом деле это выглядело так, словно тебе очень хорошо, – кривится Удэн.

Я вскакиваю на ноги:

– А ты что тут делаешь?

– Ищу Реми, – отвечает Удэн. – Мы расстались пару часов назад.

Ламберт моргает, словно только очнулся от своих мыслей.

– Я сказал, что мы тоже его ищем.

– А еще он сказал, будто Симон убедил тебя в том, что Реми убийца, – рычит Удэн.

Ламберт крепче сжимает его руку.

Симон поднимается и встает рядом со мной.

– Кэт сама решила, что это Реми, и, уверен, у нее есть на это веские причины. – Он касается моей руки и понижает голос: – Ты… видела его?

– Да.

Я подавляю бушующие в крови чувства Реми и пытаюсь вспомнить, что его окружало. Высокое узкое окно. Тени. Деревянные балки, напоминающие паутину. Колокол.

Он в башне в дальнем конце святилища. Когда колокола зазвонят к молитве, он умрет. Его терзают страх и отчаяние. Мысли о матери. И обо мне.

– Реми! – Я сбрасываю руку Симона и бросаюсь к дальнему окну. – Реми, я иду!

Добравшись до арочного проема, обращенного к центру святилища, я прыгаю на крышу и легко приземляюсь на закругленный пик. Позади раздается ругань Удэна, а Симон отчаянно кричит мое имя, но я уже бегу по гребню, который тянется к прямоугольной невысокой башне. Добравшись до нее, огибаю ее слева, чтобы продолжить свой путь по гребню крыши, который тянется по всей длине здания, словно позвоночник.

Луна смотрит на меня между двумя фасадными башнями. В той, что слева, мы сидели и разговаривали с Симоном, а в той, что справа, Реми ждет смерти. Не уверена, что решилась бы на это днем, но при лунном свете, когда магия наполняет тело, это не составляет труда. Кажется естественным. И мне совершенно не страшно. Я – это магия, а магия – это я.

Добравшись до конца крыши, я напрягаю слух. Ламберт, Удэн и Симон не только не решились следовать за мной, но и не побежали по водосточному желобу нижнего края крыши. Вместо этого они спустились и пробираются к передней части святилища. Но я намного обгоняю их.

На лестнице раздаются шаркающие шаги, которые сильнее распаляют тревогу. Звонарь поднимается на колокольню.

Проход между башнями огорожен низкими каменными перилами. Я перелезаю через них и поворачиваю направо. Дверь, ведущая в башню, закрыта и заперта, поэтому я принимаюсь колотить в нее.

– Реми! Не двигайся! Я иду! – кричу я.

В ответ раздается приглушенный всхлип.

Ламберт скоро доберется сюда с ключами, но я не могу ждать. Поэтому перекидываю ногу через перила, забираюсь в декоративную нишу с химерой, похожей на Пьера, и лезу ей на спину. Но даже отсюда очень далеко до арочного проема, к тому же сверху нависает крыша с портиком под ней. И тут я замечаю прикрепленный к стене трос, протянутый от металлического шпиля до земли. Громоотвод. Я хватаюсь за него, отталкиваюсь и, перелетев на другую сторону, тянусь ногой и рукой к краю окна.

До него все еще далеко, но пути назад уже нет. Поэтому приходится оттолкнуться еще раз, уже от стены, чтобы добраться до проема. Впечатавшись грудью в нижний край, я растопыриваю руки в поисках какой-нибудь опоры. Камни в местах, которые видны посетителям святилища, всегда подгоняют так плотно, что между ними не протянуть и нитку, но, к счастью, те, что скрыты от посторонних глаз, сделаны не так качественно. Так что мне удается зацепиться за углубление между камнями, упереться ботинками в стену, подтянуться так, что верхняя часть туловища оказывается внутри башни, и полностью забраться туда.

Сердце колотится в груди от напряжения, и только в это момент я понимаю, что у меня на талии все еще висит страховка. Вспомни я о ней пару минут назад – обязательно бы использовала, чтобы пробраться сюда. Но сейчас уже поздно.

Я встаю и осматриваюсь по сторонам. Несколько маленьких колоколов висят на уровне моей головы, так что я прохожу между ними, вглядываясь в каркас, возведенный первыми строителями несколько десятилетий назад. Большую часть обзора закрывает большой колокол в центре. Но практически под самой крышей в свете луны и лунного камня на моей шее я замечаю пару ботинок. Реми сидит рядом со средним колоколом. Он здесь не самый большой, но его диаметр больше метра, а вес – чуть меньше тонны. Такой с легкостью собьет Реми.

Как, во имя Света, убийца забрался туда?

Винтовая лестница, ведущая наверх, огорожена длинными металлическими прутьями, поэтому бесполезна. Между балками виднеются длинные узкие проходы, но как до них добраться? Платформа, прикрепленная к нескольким шкивам и используемая для подъема наверх, лежит в стороне.

А удерживающие ее веревки перерезаны.

Вдоль стен тоже есть веревки – они тянутся к колесам, затем спускаются к верхней части колоколов, а их концы тянутся по полу к месту звонаря. Но даже с моим зрением, улучшенным лунным светом, невозможно разобраться, которая ведет к колоколу рядом с Реми, иначе я бы просто ее перерезала. Люк заперт, видимо, снизу: он никак не поддается.

Значит, придется лезть наверх, опираясь на что придется. Это меня не пугает, но не хотелось терять столько времени. Когда я хватаюсь за нижний край колокола, он наклоняется настолько, что язычок ударяет о бок, издавая звон.

Если услышать его издалека, звучание покажется мягким. Но рядом, в окружении каменных стен, с улучшенным слухом, оно оглушает, не говоря о том, что металл передает телу еще и болезненную вибрацию. Несколько голубей, сидевших на балках, тут же вспархивают.

– Держись, Реми! – кричу я, стуча зубами. – Я поднимаюсь к тебе!

Я преодолеваю половину пути, когда Симон, Ламберт и Удэн наконец достигают башни, вылезая через люк.

– Кэт! – кричит Симон. – Где ты?

– Здесь, наверху! – откликаюсь я. – Реми в ловушке! Остановите звонаря, пока он не пострадал!

Ламберт с Симоном бегут обратно, а Удэн остается, выискивая меня глазами. Внутренняя часть башни практически погрузилась в темноту из-за того, что лунный свет больше не попадает в окна. Лишь благодаря лунному камню Афины я могу что-то видеть.

Удар колокола извещает, что Удэн решил взобраться наверх вслед за мной. Вновь рассевшиеся птицы снова взлетают, задевая перьями и когтями мое лицо, которое ничем не защитить. Я уже добралась до верхушки самого большого колокола и могу дотянуться до ног Реми. Но тут замечаю, как начинает двигаться округлое ухо.

Кто-то дергает за веревку колокола.

– Нет! – кричу я. – Прекратите!

Но колокол продолжает раскачиваться. Конечно, я могу схватить Реми за ноги, но вряд ли смогу сдвинуть, стащить или удержать его.

Зато теперь вижу, какая веревка тянется к колесу.

Перепрыгнув на соседнюю балку, я пробегаю по ней на другую сторону и хватаюсь за веревку, чтобы остановить ее. Но колокол такой тяжелый, что веревка скользит в руке, сдирая кожу на ладонях и пальцах.

Нужен нож. Я тянусь к поясу – и в ту же секунду понимаю, что кинжала нет. Я одолжила его Реми.

Колокол снова раскачивается и поднимается, а язычок ударяет по боку, издавая предупреждающую ноту.

Времени не осталось.

У камня пустоты острые грани. Я лезу во внутренний карман, но пальцы так сильно пострадали, что едва удается удержать вытащенный камень. Сжимая веревку второй рукой, я больше не пытаюсь остановить ее – поднимаю вверх и вниз, как делают звонари. Первый виток веревки обрывается со следующим, более громким ударом колокола. У меня звенит в ушах, когда я давлю сильнее и провожу острым, как стекло, краем по волокнам. С каждым ударом веревка рвется все сильнее.

Второй виток рассыпается на части. Остался один.

Краем глаза я замечаю, что Удэн взобрался ко мне, и, собрав все силы, обрезаю последние волокна. Но не успеваю даже на секунду насладиться облегчением: камень пустоты, двигаясь по инерции, врезается мне в предплечье.

И мир погружается во тьму.

Глава 61

Несколько мгновений мне кажется, что я умерла. Я ничего не чувствую, не слышу, даже не ощущаю запахов. Ничего не осязаю. Но затем вдруг чувствую, как по руке стекает влага, и понимаю, что порезалась камнем пустоты. Он забрал всю магию из моей крови, не оставив и капли. Я обладала такой силой, что сейчас, лишившись ее, даже не смогу сориентироваться.

Колокол ударяет вновь, но наполняющий башню звон – тихий, словно шепот. Возможно, мне так кажется потому, что я лишилась способностей. Но еще это означает, что он больше не будет раскачиваться.

Я спасла Реми.

Но теперь настоящий убийца – всего в нескольких шагах от нас.

Пока бежала по крыше, я пыталась понять, кто мог затащить сюда Реми… ведь, судя по его мыслям, он сделал это не сам. И единственный, кто обладал такой возможностью, – Удэн. Он презирал Жулиану, как и собственную мать. Знал всех погибших женщин. Ненавидел Симона. Из-за дружбы с Реми решил спихнуть все на магистра Томаса, чтобы друг быстрее получил должность мастера-архитектора. А на мать Агнес, скорее всего, напал потому, что узнал о чувствах Реми ко мне, – чтобы я больше ни к кому не могла обратиться.

Почему он так поступил с самим Реми? Возможно, покаялся ему, а тот воспринял все не так хорошо, как Удэн предполагал. И, возможно, пригрозил отправиться к градоначальнику и обо всем рассказать.

Я прячу камень пустоты в карман и вытаскиваю из-под рубашки цепочку Афины с кулоном из лунного камня. Можно вернуть способности, если на кровь попадет лунный свет, но вдруг окажется достаточно лунного камня? Я прижимаю его к ране на руке – и, к моему облегчению, чувства вновь усиливаются, хоть и слабее, чем раньше. Удэн стоит на том же месте, где я видела его в последний раз, и тянется к Реми, чтобы стащить его вниз.

– Нет! – кричу я и, кинувшись к нему, толкаю в бок.

Удэн – крепкий мужчина, а я не такая уж сильная. Но он стоит на цыпочках, а мое нападение настолько неожиданно, что он теряет равновесие. Его ноги соскальзывают с края балки, но он умудряется схватиться одной рукой за нее, поэтому я принимаюсь бить по ней кулаком, пока его хватка не слабеет. Так что через мгновение он летит вниз, как со строительных лесов, когда пытался убить меня.

Но в этот раз его падение прерывается большим колоколом, по которому он скатывается до самого низа. Там не за что ухватиться, и Удэн обрушивается на небольшие колокола. Они тут же заполняют трезвоном башню. А он соскальзывает с балки, валится на пол, словно мешок с мукой, и больше не двигается.

Отползая от все еще раскачивающегося колокола, я поднимаюсь на ноги и хватаю Реми за ботинок:

– Это я, Реми! Сейчас придумаю, как тебе помочь.

Подтянувшись, я залезаю на балку, на которой он сидит, и приземляюсь рядом с ним, оседлав ее. Он вздыхает с облегчением, когда я скидываю петлю с его шеи, а затем провожу рукой по позвоночнику, до стянутых за спиной запястий. Пальцы все еще саднит после попытки удержать веревку колокола, но мне удается ослабить узел и стянуть один из витков с его рук, после чего дело идет намного легче. Освободившись, Реми тут же тянется ко мне и пытается обнять, но его руки затекли, движения неуклюжие. Я приподнимаюсь на колени и прижимаю его голову к груди, стараясь успокоить.

– Ш-ш, Реми. Все закончилось. Тебе больше ничего не угрожает.

Мой большой, глупенький Реми, который так сильно любит меня, что даже не сразу нашел смелость сказать об этом… Как мне вообще взбрело в голову, что он убийца?

Во рту у него все еще кляп. Так что я поворачиваю его лицо и стягиваю влажную, перекрученную ткань вниз.

– Кэх, – пытается что-то сказать он, но язык так же бесполезен, как и руки.

Видимо, он заметил кровь, стекающую у меня по руке, но рана неглубокая.

– Я в порядке, – успокаиваю я. – Просто царапина.

– Нет, Кэт. – Реми обводит взглядом башню. – Ламберт.

– А что с ним?

– Это он притащил меня сюда. – Реми со стоном выпрямляется. – Схватил на улице, что-то прижал к лицу, я отключился, а очнулся, когда он тащил меня сюда.

– Ламберт? – Я недоуменно смотрю на него. – Ламберт Монкюир?

Реми кивает:

– Не Удэн?

– Конечно нет. – Реми замолкает на мгновение, чтобы сглотнуть, и смотрит вниз на темную фигуру. – Это его ты сбросила?

Я сажусь на корточки, все еще пытаясь осознать услышанное. Не Реми. Не Удэн. Даже не граф Монкюир.

Это Ламберт.

С которым сейчас Симон.

Глава 62

– Куда ты спешишь?

Реми пытается следовать за мной, но его мышцы затекли, и приходится спускаться по лестнице очень медленно, а у меня нет времени ни ждать, ни отвечать на вопросы. Лунный свет не проникает в окна, но мне все видно, как днем, хотя способности все еще не восстановились полностью.

Спрыгнув с последних нескольких ступеней, я приземляюсь рядом с Удэном. Он стонет и переворачивается на спину, но у меня нет времени на извинения или объяснения. Я уже спешу к люку в противоположном углу башни. У подножия лестницы брат Света держит фонарь в одной руке и обрезанную веревку – во второй.

– Кто ты? – требовательно спрашивает он, когда я спускаюсь с последней ступеньки. – Это ты сделала?

Симона и Ламберта нигде не видно.

– Где двое мужчин, которые только что были здесь? – выдыхаю я.

Да, нас волнуют совершенно разные вещи. Брат отбрасывает веревку и, подойдя ко мне, трясет кулаком:

– Верховный альтум узнает об этом.

Но, прежде чем он успевает что-то сделать, я хватаю его за одежду и тяну к себе, крича:

– Куда они делись?

Ошеломленный брат Света хлопает меня по рукам и указывает на дверь, ведущую внутрь святилища.

– Туда! А сейчас убирайся!

Не говоря ни слова, я отпускаю его и бросаюсь в дверь, проклиная себя за то, что не разглядела ее сразу.

Спустившись по еще одной лестнице, я оказываюсь в трифории – узкой, невысокой галерее второго яруса главного нефа. Хотя выстроен он по большей части для красоты, это – единственный проход, где можно идти не пригибаясь по всей длине здания. Отсюда Ламберт мог направиться в любую сторону святилища или спуститься вниз. Я дохожу до центра фасада и встаю спиной к округлому витражу, за которым ярко светит луна. Цветное стекло не дает восстановить способности полностью, но здесь слышно любой шорох, который отражается эхом от каменных стен. Я закрываю глаза и вслушиваюсь.

Шаги. Одного человека. Тяжелая поступь, особенно на одну ногу. Проведя столько лет на стройке, я знаю, как идет человек, который несет что-то тяжелое.

Ламберт закинул Симона на плечо и направляется к незапертой двери башни трансепта. Никаких признаков борьбы не слышно, а значит, Симон без сознания… и, хочется надеяться, жив, иначе какой смысл Ламберту тащить его куда-то?

Добежав до другой стороны нефа, я вглядываюсь в проход трифория, исполосованный тенями от арочных проемов, расположенных группами по три, – и замечаю в дальнем конце неуклюже шагающую фигуру. Я бросаюсь в ту сторону, пытаясь сложить в голове кусочки так, чтобы получилась ясная картина.

Симон не ошибся, сказав, что Ламберт полностью подходит под собранный им портрет убийцы. Сейчас я это признаю, но до сих пор не понимаю, зачем он это сделал. Он обладает всем, к чему стремится большинство людей: деньгами, властью. Вскоре его ожидал брак, благодаря которому умножилось бы и то и другое. Так чего ему не хватало?

Если взять последние события, создается впечатление, что он хотел навредить мне… Не убить, как других женщин, а забрать все, что мне дорого. Но при этом со мной себя вел заботливо и любезно. Чтобы я ничего не заподозрила? Меня не покидает чувство, что я упускаю что-то жизненно важное, хотя, возможно, все дело в том, что я бегу так быстро, что вообще едва могу думать.

Когда я достигаю трансепта, легкие начинают гореть. Хватая ртом воздух, я поворачиваюсь к кругу, где находится лестница, останавливаюсь, чтобы прислушаться. Наверху слышен шелест перьев. Голубей явно что-то встревожило.

Ламберт идет наверх.

Прижав руку к боку, я мчусь в башню, где проникла в разум Реми. И внезапно понимаю, что, возвращаясь в свое тело, случайно зацепила мысли Ламберта – не Удэна. Это Ламберт так смотрел на Симона, держащего меня в объятиях. Он никак не ожидал этого и разозлился. Хотя ненависть к Симону явно появилась не сегодня.

А ведь Симон говорил, что убийца испытывает личную неприязнь к нему, и верно определил, чем она вызвана, но я убедила его, что он ошибается. Его интуиция подсказывала верно. Мне следовало доверять ей, даже если Симон сомневался.

И теперь он умрет из-за меня. Попытка Ламберта убить Реми провалилась, но с Симоном он не станет полагаться на волю случая.

Я поднимаюсь по лестнице на первую площадку, окна которой на одном уровне с нижней частью крыши. Подхожу к окну и подставляю под лунный свет кровоточащую рану на руке, чтобы магия снова наполнила мои вены.

А затем – замечаю Ламберта. Он шагает по широкому желобу к восточному крылу святилища. Обмякшее тело Симона свисает с его правого плеча, но благодаря лунному свету я слышу дыхание. Симон пока жив, но Ламберту не составит труда сбросить его с крыши…

…И, не сомневаюсь, этого ему, Ламберту, будет недостаточно. Я видела своими глазами, что он делал с другими жертвами, поддавшись гневу. И, по иронии судьбы, это мне как раз на руку.

Из-за того что приходится тащить Симона, Ламберт шагает медленно, но все равно достигает конца крыши раньше меня. Обогнув Пьера, он продолжает путь к крытой галерее над витражным круглым окном, таким же, как на западном фасаде. Вот только здесь нет перил, и соскользнуть с края так же легко, как в канаву – с дороги. Только падать предстоит с высоты двадцати пяти метров. А внизу – две кузницы и высокие стеллажи, на которых хранятся десятки железных и стальных заготовок для гвоздей и крючков. Никто не выживет.

Я добегаю до угла и врезаюсь в Пьера, чтобы остановиться.

– Ламберт!

Он оборачивается на середине пути и улыбается:

– Да, моя дорогая Катрин?

В его голосе ощущаются резкость и жесткость, как на гранях камня пустоты в моем кармане. Я узнаю этот голос – слышала в ту ночь, когда он прижал холодное лезвие к горлу Николь. Мне хочется, чтобы Ламберт умер.

Я стараюсь успокоить дыхание, но почти не высовываюсь из-за статуи. Свист ветра, пролетающего сквозь арочные проемы, напоминает последний крик Перреты.

– Куда ты идешь?

Ламберт медленно оглядывается по сторонам:

– Кажется, здесь неплохо.

Практически не прилагая усилий, он скидывает Симона с плеча. Падение сопровождается глухим ударом, когда голова встречается с крышей.

Я стискиваю в руке каменное крыло Пьера, чтобы не броситься туда.

– И что ты будешь делать?

Ламберт пристально смотрит на бледное лицо Симона:

– Положу этому конец.

Ярость пронзает грудь, словно нож.

– Тебе не кажется, что нечестно убивать победителя твоей безумной игры?

– Он не победил. – Ламберт поднимает голову и встречается со мной взглядом. – Я просто понял, что приз не стоит усилий.

Приз? О призе можно говорить лишь тогда, когда обе стороны хотят одного и того же. Я думала, что убийца соревновался с охотником – проигравший либо оказался бы в тюрьме, либо осудил невиновного. Но, судя по всему, Ламберт вел другую игру. Осталось только понять, что было на кону.

И тут я замечаю в глазах убийцы презрение.

– Ты хотел заполучить меня?

Ламберт поднимает брови:

– А зачем же еще я проделал эту работу?

Проделал работу. Убил мать Агнес, подставил магистра Томаса, рассорил нас с Симоном, лишил всего, что давало мне цель…

– Ты старался завоевать меня, уничтожив все и всех, имевших для меня значение? – недоуменно спрашиваю я.

Он фыркает:

– Они мешали тебе понять, насколько ужасна твоя жизнь. Даже лишись ты своего драгоценного архитектора или святилища – могла бы вернуться в аббатство. – Ламберт поднимает ногу и толкает подбородок Симона, чтобы повернуть его голову. – Когда он практически вычеркнул тебя из своей жизни, а Ремон обвинил в обвале, ты должна была прибежать к тому, кто никогда тебя не осуждал. К тому, кто слушал и помогал, когда никто больше не захотел.

– К тому, кто пытался убить меня? – продолжаю я список.

Он закатывает глаза:

– Я не собирался убивать тебя, Катрин. Еще до того, как ты испортила платформу, я планировал дать тебе сбежать, а когда полезла на леса – решил вырубить, чтобы ты подумала, что лишь по счастливой случайности осталась жива. Я даже подумывал вернуться и спасти тебя.

Спасти. Как только он произносит это слово, я понимаю, что связывало все жертвы. Ламберт хотел вызволить женщину из нищеты, как граф в свое время вызволил его мать. Именно этого он искал, но Перрета, Изабель и Николь не оценили его порыва. Осознав, что они видят в нем лишь кошелек, источник быстрых и легких денег, он захотел наказать их. Из-за предстоящей свадьбы по сговору напряжение усиливалось, и тут пытливый взгляд Ламберта наткнулся на меня.

Но я не считала, что меня необходимо спасать от недостаточно хорошей, по его меркам, жизни, поэтому он решил убедить меня в этом. «Цель убийцы неизменна, – говорил Симон. – Могут измениться методы, но не цель».

Ламберт вновь переводит взгляд на Симона.

– Но в ту ночь ты пришла за помощью не ко мне. – Скривившись от отвращения, он отпинывает Симона. – Ты наврала ему, и он отказался с тобой разговаривать, но ты все равно приползла к человеку, который ничего не может тебе дать. – Ламберт качает головой. – А затем тебя простил Ремон. Удэн сказал мне – он даже сделал тебе предложение, и ты не отказала сразу.

Реми не представлял угрозы, пока внезапно не возникли опасения, что я могу выбрать его, а не Ламберта. Вот почему он должен был умереть. Вот почему Симон должен умереть.

Но если Ламберт сейчас ненавидит меня так же сильно, как их, то больше всего хочет отомстить. Вопрос лишь в том, кого бы он убил, будь у него такой выбор: меня или Симона? И если меня, то как пережить это? У меня есть одна идея, но, чтобы она сработала, нужно потянуть время.

Прекрасно понимая, что Ламберту не все видно из-за статуи, я осторожно опускаю руку к страховке.

– А как же другие женщины? – спрашиваю я. – Чем они тебе насолили?

– Ты ведешь себя так, словно соизволила бы заговорить с любой из этих… женщин. – Последнее слово буквально сочится презрением. – Они вызывали у меня отвращение. Готовы были на все, если речь заходила о деньгах. Ни одна из них не смогла отличить меня от брата в темноте. А Перрета и вовсе предложила нам разделить ее.

Я нащупываю пальцами семь петель на страховке, прежде чем добираюсь до застежки. Каждая петля даст мне примерно метр. Но как определить, сколько их понадобится?

– Они не оценили того, что ты мог им дать.

– Вот именно. – Ламберт качает головой. – Я считал, что ты – оценишь. И, как дурак, верил, что у меня есть шанс, пока не увидел вас с Симоном этим вечером. Тогда я понял: ты все это время притворялась, чтобы получить то, что хотела.

В какой-то степени он прав. Я воспользовалась его симпатией ко мне, чтобы пробраться в тюрьму, не пресекала его флирт из страха, что он сможет отыграться на магистре Томасе, – но не давала надежд.

Внезапно Ламберт делает шаг ко мне, и в глазах у него – убийственная ярость. Я инстинктивно отступаю назад – и выпаливаю вопрос, который не дает мне покоя:

– А Жулиана?

Гнев на лице убийцы сменяется страданием, и Ламберт сжимается, будто его ударили.

– Жулиана? – шепчет он.

Я вновь подхожу к Пьеру, сжимая в руке разомкнутую застежку страховочной веревки.

– Разве ты не любил ее? – спрашиваю я из-за спины статуи. – Она ведь любила тебя.

Он вздрагивает:

– Я поступил так из милосердия. Она не раз умоляла меня прекратить ее страдания.

Нет, она не умоляла, и Ламберт это знает. Перрета, Изабель и Николь стали жертвами ярости. А остальных он методично устранял, как препятствия на пути к цели.

Но не Жулиану. Как убийца жены торговец зерном, он не выставлял ее смерть напоказ: он позаботился о ее теле. И постарался убить ее как можно более безболезненно. Он явно сожалеет о смерти Жулианы.

И она – ключ к тому, чтобы вызвать его злость. Но пока рано это делать.

– Никогда бы такое о ней не подумала, – возражаю я. – На самом деле благодаря Симону она обнадежилась больше, чем за все предыдущие годы.

Он клюет на мою удочку – и устремляет взгляд на Симона. А я – распутываю одну из петель на талии.

– Симон был безумнее ее, – бормочет Ламберт. – Просто намного лучше скрывал это.

Мне не по себе от того, что он говорит о Симоне в прошедшем времени, но я стараюсь, чтобы голос звучал уверенно:

– Если он безумец и смог разгадать тебя, что это говорит о тебе?

Он запрокидывает голову и смеется. Невеселый смех эхом разносится вокруг нас. Вторая петля соскальзывает с талии, и я прячу веревку за каменным телом Пьера. Ламберт указывает рукой на Симона.

– Разгадай он меня, не лежал бы сейчас здесь. Он меня даже не подозревал.

Подозревал. И лишь мое сопротивление да собственный страх, что он слишком предвзято относится к кузену, вынудили Симона отказаться от подозрений. Да, он не мог предоставить точных доказательств того, кто убил первую жертву, но я доверяю его интуиции.

– Он узнал про Беатрис, – напоминаю я.

Ламберт замирает на мгновение.

– Да, – соглашается он. – Это стало настоящим сюрпризом. Или, возможно, удачей.

Я пытаюсь вспомнить, что Симон говорил о Беатрис. Если она стала первой жертвой, то Ламбертом двигала та же ярость, что и с остальными. Все они были проститутками, но Беатрис незадолго до смерти вышла замуж и, по словам Эмелин, отказалась от разгульной жизни.

«Ни одна из них не смогла отличить меня от брата в темноте», – сказал Ламберт.

К моему ужасу, Симон слегка поворачивает голову, так, что становится виден синяк на виске, а его лицо хмурится. Если Ламберт отвлечется, это сыграет мне на руку, но приход Симона в сознание – худший из вариантов.

– Кэт! – голос Реми разносится в воздухе. – Кэт! Ты где?

Вот, лучше отвлечь внимание так, чем на Симона. А пока нужно переключить внимание Ламберта на меня.

– Я думаю, ты убил Жулиану из ревности, – выпаливаю я. – Как только появился Симон, она перестала нуждаться в тебе.

Обвинение попадает если не в цель, то уж точно близко к ней. Ламберт полностью сосредотачивается на мне.

– А потом, – продолжаю я, – когда я узнала о ее душевной болезни, ты испугался, что это помешает нашим с тобой отношениям. Она просто стала для тебя еще одним препятствием.

Не стоило затрагивать эту тему: мой гнев распаляется до неконтролируемого уровня.

– А мать Агнес? – кричу я во все горло. – Женщина, которая каждый день совершала больше добрых дел, чем ты за всю свою жизнь, тоже была препятствием? – В голосе прорываются рыдания. – Прекрасная, милая, любящая сестра Света тоже тебе помешала?

– Кэт! – Реми бежит по водосточному желобу на противоположной стороне крыши.

С той стороны, откуда пришла я, тоже слышны шаги, но более медленные. Скорее всего, это Удэн. Ламберт поворачивает голову, чтобы посмотреть, далеко ли они, а я в это время скидываю еще одну петлю с талии.

Почти готово.

Симон стонет и поднимает руку к лицу. Ламберт переводит взгляд на него и не обращает внимания на меня, а я поспешно обматываю конец веревки вокруг вытянутой лапы Пьера и прижимаю ее к себе.

Пора.

– Ламберт!

Он смотрит на меня, когда я обхожу статую. Приходится пригнуться, чтобы пройти под ее крыльями как можно ближе к туловищу.

– Знаешь, что я думаю? – Я выпрямляюсь и прижимаю веревку к спине, чтобы она не обвисла вокруг талии. – Ты никогда не любил Жулиану. Просто смотрел на нее – и чувствовал свое превосходство.

Я делаю несколько шагов вперед, но стараюсь держаться поближе к Пьеру.

– А она видела тебя насквозь. Потому и предпочла Симона. Потому и предпочла меня.

Зрачки Ламберта расширяются, пока глаза не становятся практически черными, а его тело напрягается. Он не замечает, что Симон поворачивается и, пытаясь прийти в сознание, смотрит на меня.

Я перевожу взгляд на край здания – всего в десятке сантиметров.

– Вот почему никто никогда не смог бы полюбить тебя.

В нескольких метрах от нас появляется Реми, а глаза Симона расширяются от ужаса, когда он понимает, что сейчас произойдет.

– Нет! – кричат они, когда Ламберт бросается на меня.

Но вместо того, чтобы отступить, я обнимаю его.

Ведь именно этого он всегда хотел.

Глава 63

Мы падаем.

Ноги отрываются от дорожки, и я кручусь, как катушка ниток, пока вокруг талии разматываются последние три метра веревки.

Веревки, которая может разорвать меня пополам.

Как только хватка Ламберта слегка слабеет из-за вращения, я отталкиваю его руками и ногами. К третьему повороту мы уже на таком расстоянии друг от друга, что, когда веревка заканчивается, он не может дотянуться до меня и падает вниз.

Падение останавливается мгновенно – благодаря петле на талии, но руки и ноги все еще стремятся вниз, поэтому голова начинает болтаться. Мне удается рассмотреть Ламберта. Он пролетел семь этажей вниз и упал лицом вверх на стойку с торчащими железными прутьями. Два из них протыкают его грудь, один – шею, со звуком, который мне теперь никогда не хотелось бы слышать и который я до конца жизни не забуду.

Ламберт пытается дотянуться до металла, пронзившего его, но руки уже не слушаются – лишь слегка подрагивают кисть и пальцы. Он задыхается и напрягается, когда кровь начинает пузыриться на губах и растекаться по телу из ран. Спустя мгновение раздается судорожный вдох, и его тело расслабляется.

А сердце издает последний стук и затихает.

Я болтаюсь в воздухе, согнувшись в талии. Рана на левой руке начинает кровоточить, кровь стекает ручейками до кончиков пальцев, а несколько капель падают на лицо Ламберта, словно слезы.

– Кэт! – кричит Реми сверху. – Кэт! Ты в порядке?

Из горла рвется стон:

– Кажется, я что-то сломала. Ребро. Или два.

Я переворачиваюсь в воздухе, чтобы веревка давила не на живот, а на спину, но петля скользит по телу до подмышек. На мгновение меня затапливает такое облегчение, что даже боль стихает. Мне удается слегка расслабиться, отчего руки и ноги безвольно свисают вниз.

Реми выглядывает из-за края портика. Его зеленые глаза так широко раскрыты, что я вижу белок вокруг всей радужки. Рядом появляется лицо Симона:

– Подожди. Мы поднимем тебя наверх.

Я почти не замечаю, как меня медленно поднимают на крышу, пока чьи-то руки не подхватывают меня, чтобы перетащить через край. Реми, плача, баюкает меня на коленях, а Симон оттаскивает мои ноги подальше от края крыши.

– Зачем ты это сделала? – всхлипывает Реми.

– Разве ты не поступил бы так же ради меня? – спрашиваю я.

Теперь, когда мой вес не удерживается одной тонкой веревкой, дышать уже не так больно.

Удэн склоняется над плечом Реми. Половина его лица опухла, но он выглядит лучше, чем я ожидала.

– Что случилось? Где Ламберт?

Пока Реми пересказывает события последних минут, Симон осторожно перетягивает меня в свои объятия. И, к моему удивлению, Реми спокойно отпускает.

– У тебя кровь, – говорю я Симону, заметив рану на левом виске.

Видимо, туда ударил Ламберт.

– Не обращай внимания. – Симон наклоняется ниже, чтобы обнять меня. – Прости, – шепчет он мне на ухо. – Я подвел тебя.

Я зарываюсь лицом в воротник его рубашки:

– Никто из нас не хотел верить, что это он. Но единственное, в чем ты ошибся, – это его цель.

Симон отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Крошечное карее пятно прячется в тени его бровей.

– И что же это?

Я вздыхаю:

– Я. Он пытался лишить меня всего, чтобы я прибежала к нему. – Я выдавливаю слабую улыбку. – Но никак не ожидал, что ты простишь меня.

– А разве я мог не простить? – Симон гладит меня по щеке. – Я никогда не встречал человека, который бы так упорно защищал тех, кого любит.

Кожа теплеет под его нежными пальцами.

– Помнишь вопрос, которым ты задавался на кухне, когда я пришла после обвала святилища? Буду ли я так же защищать тебя?

Симон краснеет.

– Ты его услышала?

– Да. – Я протягиваю руку, чтобы коснуться трещинки в уголке его рта. – У тебя сочилась кровь.

Он хмурится:

– Нехорошо подслушивать чужие мысли без разрешения.

– Это случайно. Я не знала, что делала.

Вроде как.

– Хм, – хмыкает Симон.

А затем – бросает взгляд на Удэна и Реми, которые смотрят через край крыши на тело Ламберта и что-то обсуждают вполголоса.

– А ты помнишь мой ответ?

Симон смотрит на меня:

– Так вот что означало твое «да»?

Я киваю:

– И я не откажусь от этих слов. Если ты хочешь быть со мной.

Он вздыхает:

– Кэт, ты заслуживаешь большего, чем я, большего, чем я смогу тебе дать…

– Позволь мне самой это решать. – Симон не отвечает, и я провожу рукой по его челюсти к струйке крови, стекающей по щеке. – Могу я узнать, о чем ты думаешь?

Уголок его рта дергается:

– Если ты уверена, что хочешь это знать.

– Хочу.

Он не сопротивляется, когда я запускаю пальцы в его волосы над синяком на виске. И на долгое мгновение я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на его мыслях. А когда открываю, вижу в его глазах что-то похожее на надежду.

– Я хочу того же, – с улыбкой говорю я.

Симон убирает мою руку, разрывая связь, но уже через секунду его губы оказываются прижатыми к моим, и мне не требуется читать мысли, чтобы узнать его ответ.

Глава 64

– Кхм.

Симон отрывается от меня и поднимает голову. Удэн и Реми отводят глаза.

К моему облегчению, Реми выглядит скорее смирившимся, чем злым, когда Симон помогает мне сесть прямо. Но мышцы на животе болят так сильно, что я тут же прислоняюсь к нему, ища поддержки.

– Скоро городская стража найдет брата. – Удэн кивает в сторону кровавой сцены внизу. – Нужно решить, что мы скажем всем.

– Правду, – отвечаю я. – Ламберт убил всех женщин, подстроил обвал и попытался убить Реми, Симона и меня. За что и поплатился собственной жизнью. Правосудие свершилось.

Удэн поднимает брови:

– А где доказательства?

Симон – и боль в животе – не дают мне податься вперед больше чем на несколько сантиметров.

– Ты не веришь нам?

Он закатывает глаза:

– Главное не в том, правда это или нет, маленькая кошечка, а в том, сможем ли мы это доказать.

– Он прав, Кэт, – шепчет Симон мне на ухо, притягивая меня обратно к груди. – У нас очень мало доказательств.

Я снова опираюсь на него, но отказываюсь расслабляться.

– Разве того, что он сделал с Реми, не довольно?

– То есть ты хочешь противопоставить наше слово убеждениям отца? – интересуется Удэн. Никогда не слышала от него настолько разумных речей. – Вряд ли мы выиграем в этой схватке. Особенно с учетом того, что все легко свалить на Симона.

– Может, это к лучшему, – говорит Симон. – Если все свалить на меня, больше никто из невинных не пострадает в этой неразберихе.

Я поворачиваюсь к нему:

– Ты не сдашься стражникам.

Он качает головой и дарит мне легкую улыбку:

– Я и не собирался.

Что-то подсказывает мне: собрался бы, сочти он это необходимым.

– Обвинения окажутся бессмысленными, если он не сможет тебя найти, – привлекая к себе внимание, говорит Реми. – Мы знаем множество мест, где ты можешь спрятаться.

У меня отвисает челюсть. Реми не просто предлагает защитить Симона, а действительно собирается это сделать!

Удэн соглашается с другом:

– Затаись на несколько дней, и мы вытащим тебя из города. Думаю, я смогу уговорить отца не бросаться за тобой в погоню.

– Как? – спрашиваю я.

Он ухмыляется:

– Ламберт и Жулиана – не единственные секреты, которые наша семья предпочла бы скрыть от остальных. К тому же я – единственный живой наследник. И он побоится меня потерять.

– Значит, ты расскажешь ему правду?

– Конечно.

Может, мой разум и помутился от усталости, но я уже ничего не понимаю.

– Ты же несколько минут назад говорил, что граф не поверит в вину Ламберта.

На лице Удэна появляется мрачная улыбка:

– О, он поверит. Просто сделает все, чтобы об этом никто не узнал.

– Нужно подойти к этому с умом, – говорит Реми. – Ценой нашего молчания станет освобождение магистра Томаса и снятие с него всех обвинений.

Приближающиеся голоса предупреждают меня о том, что наши крики и грохот от падения Ламберта привлекли внимание.

– Стража идет сюда, – говорю я. – Будет через несколько минут. Нельзя, чтобы они увидели Симона, даже с земли.

– Я позабочусь об этом. – Реми поднимается на ноги и протягивает Симону руку. – Думаю, тебе лучше спрятаться в галерее вокруг центральной башни.

Нежно сжав мою руку и пересадив меня поближе к стене, Симон поднимается на ноги.

– Почему именно там? – спрашивает он.

Реми ухмыляется и похлопывает по связке ключей на поясе, которая висит рядом с двухцветной косой.

– Чтобы добраться до этого места, нужно отпереть две двери, а еще – пройтись по центральному гребню сводчатого потолка. Это немного пугает, если не знать, что на самом деле он способен выдержать любой вес.

Симон слегка вздрагивает, но затем жестом просит Реми идти вперед:

– Ты же лучше всех смыслишь в потолках.

Комплимент не ускользает от внимания Реми, и он, коротко кивнув мне, чтобы не беспокоилась, отворачивается. Он знает: я никогда не прощу его, если Симона схватят. Но его стремление помочь вызвано не только этим. И это несказанно радует меня. Реми может возмущаться всякими мелочами, но всегда делает то, что считает правильным. Вот только, зная это, я больше склонялась к мысли, что убийца – он, а не Ламберт. Еще бы понять, что это говорит обо мне…

Словно подслушав мои мысли, Удэн садится недалеко от меня и прислоняется к стене.

– Отчасти в этом есть и моя вина, – глядя на звезды, говорит он. – Я знал о чувствах Ламберта к Беатрис. И должен был рассказать Симону, когда он добавил ее имя в список.

Моргнув, я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Удэна, но тут же морщусь от боли, пронзающей шею.

– Ламберт влюбился в Беатрис?

Удэн фыркает:

– Половина знакомых мне мужчин влюблялись в нее. Она… специализировалась на этом. – Он ерзает от неловкости. – Умела делать мужчин увереннее.

Странно видеть его таким: обычно он предпочитает грубости.

– Как Ламберт связался с ней?

– Я все устроил. Ему требовалось что-то нормальное после… – Удэн обрывает фразу и качает головой. – Я даже заплатил ей, чтобы сделала вид, что отказывается от его денег. – Он осторожно ощупывает разбитую губу. – А потом Ламберт сделал ей предложение, но она слышала такое от половины клиентов, которым вскружила головы, и, конечно, отказала.

– А вскоре после этого решила выйти замуж, – говорю я.

Удэн кивает:

– Это потрясло его. Но у меня даже мысли не возникло, что он может убить ее.

Симон описывал большинство убийств как незапланированные.

– Сомневаюсь, что сам Ламберт всерьез задумывался об этом, – говорю я.

Теперь, зная, с чего все началось, я понимаю причины остальных убийств. Ламберт видел в Беатрис женщину, которую мог спасти. Но, получив отказ, притих и еще меньше стал общаться с женщинами, потому что опасался новой боли. Вот только организованная отцом помолвка вынудила предпринять еще одну попытку. Видимо, с Перретой что-то пошло не так, и он, разозлившись, убил ее. С Изабель и Николь жажда крови проснулась быстрее. А Эмелин он заставил молчать, чтобы она не рассказала Симону, что могло связывать проституток.

Одному Солнцу известно, сколько бы женщин еще пострадало, не привлеки я его внимание. Я оказалась более подходящей кандидаткой, так как в чем-то походила на его мать: мы обе выросли в монастыре. Беатрис предпочла Ламберту другого, но в этот раз он хотел стать победителем. А то, что соперником стал Симон, который вдобавок охотился за ним как за преступником, только усилило интерес. Ламберт так стремился убрать все и всех, от чего я зависела, и остаться единственным, к кому бы я могла обратиться, что даже принес в жертву Жулиану.

Но, даже несмотря на все это, я отправилась не к нему, а к Симону. Поступила так же, как Беатрис.

– Ты сказал, что Ламберту требовалось что-то нормальное, – говорю я. – После болезни вашей матери?

Удэн кивает. В его взгляде – ни единой эмоции.

– Жулиана несла такой бред, что мы от него с легкостью отмахивались. А вот то, что говорила мать, звучало намного коварней. А может, просто мы были более впечатлительными. Она всегда выделяла Ламберта, и я перестал пытаться как-то угодить ей, когда понял, что для этого требуется. – По его телу прокатывается дрожь, и он подтягивает колени практически к груди. – Противоестественные вещи, которых сыновья не должны делать с матерями.

Мне не хочется знать подробности. К счастью, Удэн не собирается ими делиться.

– Ее презрение ко мне на самом деле спасло меня, – продолжает он. – А вот Ламберту пришлось взвалить все на себя. Жаль, что повезло только мне.

– Удэн, – шепчу я, и он поворачивается ко мне, чтобы впервые встретиться со мной взглядом. – Ее убил Ламберт?

– Нет. Отец. – Удэн морщится. – Он больше не мог лгать себе о том, что происходит. Думаю, верил, что это единственная возможность освободить Ламберта от ее влияния. Но при этом сам постоянно распекал его за все.

Крики внизу извещают нас о том, что стражники обнаружили тело.

Удэн отталкивается от стены и встает.

– Думаю, стоит рассказать всем, что Ламберт упал с крыши, пока искал Симона, но при этом не упоминать, что Симон был здесь. Тогда мы сможем убедить всех, что он давно уехал из города.

Он протягивает мне руку, но, заметив на моих ладонях ссадины и царапины, обхватывает предплечье.

– Нужно рассказать об этом Реми, прежде чем мы спустимся.

Я вздрагиваю, когда Удэн осторожно поднимает меня на ноги. Проще перечислить места, которые не болят, чем те, что я поцарапала и ушибла.

– Согласен.

Удэн дожидается, пока я обрету равновесие, а затем отпускает мою руку.

Подобная вежливость приводит меня в смятение.

– Полагаю, тебе не помешало бы выпить, – шучу я.

Он моргает, а на лице явно читается удивление:

– На самом деле впервые в жизни это – последнее, чего я хочу.

Глава 65

Хотя нам следует притворяться печальными, я не могу заставить себя петь вместе с толпой, когда солнце опускается за горизонт на похоронах Ламберта. Не может и Реми, который стоит рядом со мной. Его воротник поднят, чтобы скрыть свежие следы от веревки на шее. К счастью, благодаря кровавым камням Афины мои ладони уже зажили.

– Надеюсь, твоя душа больше никогда не увидит Света, – бормочет Реми, когда исчезает последний оранжевый огонек.

Я испуганно оглядываюсь по сторонам, но, похоже, люди вокруг больше сосредоточены на последних нотах гимна.

– Тебя могли услышать, – шепчу я, как только толпа начинает расходиться.

Реми фыркает:

– Ненавижу это притворство. Все эти речи о том, какая это потеря для семьи и города, о том, что за пределами Света Солнца появилась еще одна светлая душа…

Официально смерть Ламберта списали на трагический несчастный случай, произошедший во время поисков преступника в святилище. Но после смерти Жулианы ходят слухи, что это было самоубийство. Удэн, конечно, отрицает их, но не слишком энергично. Ведь любые догадки намного лучше правды.

– Если мы хотим, чтобы магистра Томаса отпустили, надо подыгрывать графу, – напоминаю я Реми. – Он будет следить за нами.

– Сомневаюсь, что он вообще сейчас что-то видит.

Сложно с этим не согласиться. Граф Монкюир неотрывно смотрит на темнеющий горизонт. Он выглядит так, будто за последние двадцать часов постарел на двадцать лет, но после исповеди Удэна я не испытываю к нему и капли сочувствия.

Как и две ночи назад на похоронах Жулианы, скорбящие быстро расходятся по домам. Похоже, люди не любят смотреть на чужое горе так же сильно, как на проявления болезни разума. Последней уходит семья леди Женевьевы Д’Экре. К моему удивлению, Удэн уделяет много внимания невесте брата, даже держит ее за руку.

– Как думаешь, что это значит? – тихо спрашиваю я у Реми.

Он пожимает плечами.

Наконец все расходятся, а граф возвращается в дом, не сказав нам ни слова. Удэн устало потирает лицо и направляется к нам.

– Поможешь мне? – спрашивает он у Реми. – А я пока расскажу о сделке, которую пришлось заключить с отцом. – Его темные глаза смотрят на меня. – Кэт, и ты останься. Тебя тоже касается.

Я бросаю взгляд на сине-фиолетовое небо на западе. Грегор с помощниками обещали забрать Симона из святилища до того, как луна осветит бассейн на площади. Он согласился помочь только после того, как я пообещала, что присоединюсь к песнопениям этой ночью, и мне хочется туда попасть сразу по нескольким причинам.

– Если это не займет много времени, – говорю я.

Мы идем за Удэном в дом. Гроб Ламберта закрыли незадолго до захода солнца, а его самого постарались одеть так, чтобы скрыть все раны. Даже на шею повязали шарф. Удэн оставляет нас ненадолго, а затем возвращается с молотком. Реми предлагает подержать гвозди, и Удэн выбирает место для первого.

– Начну с хороших новостей, – говорит Удэн. – Магистра освободят сегодня вечером.

Я едва сдерживаю слезы облегчения.

– Спасибо, – шепчу я.

Он вбивает гвоздь одним ударом.

– Не торопись благодарить.

Реми протягивает второй гвоздь.

– Полагаю, твой отец не только ожидает нашего молчания, но и выдвинул определенные условия.

– Не только вам. – Удэн ударяет по шляпке, но промахивается, поэтому бьет во второй раз. – Пока ничего не решено, но, скорее всего, я женюсь на леди Женевьеве вместо Ламберта.

Не знаю, кого из этих двоих мне жаль больше.

– Что ты думаешь об этом? – спрашиваю я. – А она?

Удэн пожимает плечами:

– Она не расплакалась от такого известия, так что, думаю, это неплохое начало. – Он протягивает руку, и Реми кладет в нее гвоздь. – Думаю, мы оба постараемся, чтобы все сложилось.

– Большая жертва, – осторожно говорит Реми.

Думаю, он пытается понять, откажется ли теперь его друг от разгульной жизни.

– Забавно, но мне так не кажется, – отвечает Удэн, не поднимая глаз от гроба. – Впервые в жизни я не ощущаю себя загнанным в ловушку. Хуже всего из того, что произошло – происходило – в нашей семье, была необходимость притворяться, что ничего не происходит. Может, это и довело брата до безумия, – а меня подтолкнуло к выпивке и сконии. – Он громко бьет по гвоздю, подчеркивая свои слова.

Мы все живем в клетках. И лишь те, кому повезет, смогут выбрать, в какой именно.

Удэн поднимает глаза:

– Конечно, наши секреты не исчезли, зато остались в прошлом. И теперь, когда мне не нужно каждый день жить во лжи, я не против побыть трезвым. И действительно ощущаю надежду.

Реми протягивает следующий гвоздь:

– Тогда, думаю, тебя стоит поздравить.

– Спасибо. Остается надеяться, что это продлится как можно дольше. – Старательно отводя взгляд от меня, Удэн передвигается к нижней части гроба. – Но это не единственное, на что мне пришлось согласиться.

Мы ждем, пока он прочищает горло.

– Завтра мне предстоит возглавить патрули, выискивающие Симона. Через неделю я должен вернуться с его телом – или с телом кого-то, похожего на него.

Сердце колотится о ребра как сжатый кулак, и я ахаю.

– Ты же не собираешься…

– Убивать кого-то? – Удэн невесело усмехается. – Конечно нет. Уверен, мне не составит труда найти мертвеца.

– Думаю, можно начать с тюрем в столице, – говорит Реми. – Лютеция огромна.

Удэн кивает:

– Я тоже об этом подумал. А если там не найду, пройдусь по больницам для нищих.

Следующие три гвоздя он вбивает молча.

– Ты пообещал что-то еще? – наконец не выдерживаю я.

Удэн вздыхает и выпрямляется:

– Ты же знаешь, что не виновата в случившемся, верно?

В глубине души я всегда буду ощущать вину, но киваю в ответ.

Он опускает молоток на крышку гроба.

– Отец винит тебя в том, что Ламберт помешался, – выдавливает Удэн сквозь стиснутые зубы. – И считает, что люди ассоциируют тебя с Симоном, а значит, ты станешь напоминать им о нем. Хотя на самом деле это ему мерещится. Жители Коллиса быстро обо всем забудут.

Я пожимаю плечами:

– Меня не интересует, что думают люди. Мне и так есть о чем волноваться.

Например, о магии селенаэ и своей семье, а еще – о восстановлении святилища после обвала.

Удэн качает головой:

– Он не выносит даже твоего вида, Кэт. И всегда будет бояться, что ты расскажешь людям правду о Ламберте.

– Значит, буду держаться от него подальше. А экскурсии по святилищу, если надо, будет проводить Реми.

– Нет, Кэт. – Удэн, наконец, встречается со мной взглядом. – Третье условие, которое поставил отец для освобождения архитектора, – ты должна покинуть Коллис.

* * *

Я стою в тени дома на краю площади квартала селенаэ, наблюдая, как его жители танцуют в свете полной луны. Расположившиеся по бокам ткачихи, работающие на ткацких станках, и красильщики, смешивающие в горках эссенцию лунного цветка, поют песни. Десятки лунных камней светятся в бассейне посреди площади, поглощая свет. Грегор проносится мимо меня, держа за руку средних лет женщину. Его хорошее настроение, скорее всего, связано с моим приходом, но меня он еще не заметил.

Три дня. У меня осталось три дня.

А затем я потеряю магистра, Реми и святилище. Госпожу Лафонтен и Маргерит. Семью, о которой недавно узнала.

И Удэн, и Реми заверили меня, что я смогу вернуться в город после смерти графа. Ему уже за пятьдесят, так что, возможно, ждать придется недолго. А может, он протянет еще лет двадцать. И переживет магистра Томаса.

– Кэт? – раздается ласковый голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу Симона. Он идет ко мне, вытянув руку, чтобы держаться за стену в темноте, и спотыкается на неровной мостовой, поэтому я спешу к нему и останавливаюсь рядом. Темный наряд селенаэ висит на его долговязой фигуре, а запястья виднеются из-за коротких рукавов.

– Полагаю, ты принял ванну? – спрашиваю я, заметив как с его волос капает на плечи вода.

Он наклоняет голову:

– Твоя кузина сказала – иначе из-за птичьего помета и пыли любой, кто подойдет ко мне ближе чем на десять метров, сразу же задохнется.

– Она права, – соглашаюсь я.

Симон поворачивается к оживленной площади:

– Не хочешь присоединиться к ним?

– Пока нет. Думаю, нам нужно поговорить. – Я отхожу подальше от лунного света. – Ты уже решил, куда поедешь?

Он качает головой:

– Единственный знакомый мне город – Мезанус. Но, скорее всего, именно там меня начнут искать в первую очередь.

Я киваю:

– Нам нужно решить все как можно быстрее.

– Нам? – Симон хмурит брови.

Я рассказываю ему про соглашение графа с Удэном и про свое изгнание.

Симон медленно выдыхает:

– Ох, Кэт, мне так жаль. Я знаю, как тяжело терять дом и семью. – Он берет меня за руки. – Кто-то уже знает?

– Только Реми. Хотя он, скорее всего, прямо сейчас рассказывает об этом магистру Томасу.

Как бы мне ни хотелось увидеть архитектора сегодня вечером, я знаю: он поймет, почему я не хочу нарушать обещание, данное Грегору. Уверена, вернувшись домой, магистр сразу же отправится в ванную, а затем – в постель.

Я прочищаю горло:

– Я понимаю, мы не очень хорошо знаем друг друга, но подумала, что нам будет легче вдвоем, чем поодиночке…

– С этим трудно поспорить, – говорит он, потирая большим пальцем тыльную сторону моей ладони. – И я только рад твоей компании. Хоть и не хотел бы, чтобы все закончилось так.

– Я тоже.

– Катрин! – Дядя останавливается в лунном свете в нескольких шагах от нас. – Ты идешь?

Я поспешно смахиваю слезы с глаз:

– Я не в настроении танцевать.

Грегор сочувственно кивает, но не настаивает на объяснениях.

– Луна будет освещать площадь всего несколько часов. Любые дела могут подождать.

Коротко кивнув Симону, он возвращается к толпе.

Симон смотрит ему вслед:

– Он прав. Ты должна наслаждаться магией, ведь сегодня она наиболее сильна. А об отъезде поговорим завтра.

Я смотрю вниз, на край тени и света:

– Боишься?

– Да, но меньше, чем после смерти отца. – Он пожимает плечами.

– Нет, я говорю о себе. О моей магии. О том, на что я способна.

Симон приподнимает мой подбородок, пока я не встречаюсь с ним глазами. Карее пятно уже не привлекает моего внимания так, как раньше. Ведь это просто его часть.

– А ты боишься меня? – спрашивает он. – И моих «пороков»?

– Конечно нет. Я же знаю тебя.

Он улыбается и выходит на лунный свет, утягивая меня за собой.

– А я – тебя.

Глава 66

Три дня истекли. Каждая ночь проходила под песни, истории и уроки при лунном свете. Но на этот раз нам необходима темнота, чтобы скрыть отъезд. Мой собственный лунный камень висит на серебряной цепочке на шее, но браслет с камнем пустоты я спрятала в маленький мешочек – все еще немного побаиваюсь. Кузина говорит, что я могу не урезать свои чувства, как большинство селенаэ, но все равно должна практиковаться – на всякий случай. Вдруг мне когда-нибудь понадобится оставить что-то одно.

– Здесь еще несколько лунных камней, – говорит Афина, протягивая мне еще один мешочек. – И несколько камней крови. Но постарайся, чтобы они пригождались тебе как можно реже.

Я прячу подарок под жилет:

– Спасибо тебе. За все.

– Мне бы хотелось, чтобы мы провели вместе больше времени, и я могла бы многому тебя научить. – Она моргает, сдерживая слезы, когда помогает надеть сумку через плечо. – Но сообщество селенаэ рядом с Лондуниумом готовит лучших целителей. У тебя все сложится.

Вот куда мы решили отправиться. Столица Бринсуллии не так уж далеко, но по другую сторону канала, так что Симона там некому искать. А еще – там есть не только селенаэ, но и старые коллеги магистра Томаса, так что мы надеемся найти место для жизни и работу. У меня на дне сумки спрятано особое письмо для жены архитектора, если она еще жива. Он не ждет, что супруга вернется к нему после стольких лет, но надеется, что она хотя бы сможет его простить.

Грегор переминается с ноги на ногу рядом с Афиной. Мы снова поспорили, когда он начал настаивать на том, чтобы я осталась в квартале, пока градоначальник не успокоится, а я отказалась. Уверена, дядя считает, что я выбрала Симона, а не родных-селенаэ. Может, так оно и есть, но я делаю это не потому, что злюсь на него.

Как только я поворачиваюсь, Грегор вытаскивает из-под рубашки мешочек и развязывает шнурок. Перламутровое свечение подсказывает мне, что внутри.

– Думаешь, мне нужны еще лунные камни? – спрашиваю я, стараясь смягчить серьезное выражение на его лице.

Он вываливает камень себе на руку:

– Это другой.

На первый взгляд камень выглядит как все прочие, но, когда лунный свет падает на камень, от него начинает исходить не мягкое и белое, а радужное сияние. А стоит присмотреться получше, как становятся видны цвета, рождающиеся внутри камня и подсвечивающие его грани. Он прекрасен.

Грегор обхватывает камень пальцами и на несколько секунд закрывает глаза. А открыв, протягивает его мне.

– Это самый редкий вид лунного камня. Он вечно хранит то, чем его напитают.

Я сглатываю:

– И что же он хранит?

– Мысли, – отвечает Грегор. – Воспоминания.

По рукам расползаются мурашки, когда он кладет разноцветный камень на мою ладонь.

– И чьи воспоминания здесь?

– Мои. – Грегор кивает. – Посмотри сама.

Я закрываю глаза и прижимаю камень к белому шраму на ладони. На мгновение у меня вспыхивает мысль, что нужно сделать что-то еще, но тут в сознании возникают двое. У женщины волнистые каштановые волосы, широкая улыбка и прямой, узкий нос, который я вижу в зеркале. А еще у нее, как и у меня, карие глаза… или были карими. У мужчины, прижимающего ее к себе, вокруг радужки – серебристое кольцо, которое, без сомнений, скоро появится и у меня. Мужчина выглядит как Грегор, только на несколько лет младше, без шрамов на лице и искривленного носа. Улыбается он почти незаметно, но смотрит на женщину так, словно больше ничего не видит вокруг. Он наклоняется, и она проводит рукой по его темным кудрям. А затем они целуются, и там, где они касаются друг друга, появляется серебристо-золотистое сияние.

– Стелла, – шепчет Грегор. – И Ясон.

Слезы рвутся наружу, поэтому приходится открыть глаза. Хотя Афина уже называла имена родителей, дядя никогда не произносил их при мне. Но, услышав боль в его голосе, я понимаю: его так долго сдерживало горе, а не злость. От боли, а не от обиды он отверг меня семнадцать лет назад. Я едва не роняю камень воспоминаний, торопясь вытереть слезы с щек.

– Спасибо.

– Прошло так много лет, что их лиц почти не вспомнить без камня. – Грегор забирает его обратно и прячет в мешочек из лунной ткани, но, как только завязывает шнурок, вновь протягивает его мне: – Я хочу, чтобы ты забрала это себе.

Я качаю головой:

– Нет. Это твои воспоминания.

– А значит, мне и решать, кому их дарить.

Я бросаю взгляд на Афину. Она кивает, и я принимаю подарок дяди. Кажется банальным говорить спасибо второй раз, поэтому я подношу мешочек к губам – и прячу в карман у самого сердца.

– Я буду хранить его.

Грегор улыбается, и я замечаю, как его улыбка похожа на улыбку отца. А затем он вместе с Афиной уходит к лунному бассейну.

Их место занимает Реми, который так нетерпелив, что едва не сбивает меня с ног, когда заключает в объятия.

– Я буду скучать по тебе сильнее, чем ты думаешь, котенок.

Я крепко обнимаю его в ответ.

– Ты обещал никогда так меня не называть.

Хотя, если честно, я больше не возражаю.

– Ну да, но я давал это обещание с некоторыми условиями. – Реми отпускает меня, а затем несколько раз моргает и торопливо целует в лоб, прежде чем повернуться к Симону. – Прощай, венатре.

Он специально говорит «венатре», чтобы уязвить Симона, но тот кивает.

– Спасибо за все, что ты сделал.

А я тут же попадаю в объятия магистра Томаса. Он прижимает влажную от слез бороду к моей покрытой капюшоном голове – и внезапно меня захлестывает эмоциями от того, что приходится оставить здесь.

– Не уверена, что смогу, – выдыхаю я.

– Зато я в этом не сомневаюсь, моя дорогая. – Архитектор отстраняется и обхватывает мое лицо руками, а я замечаю третью седую прядь у его левого уха. – И мы еще увидимся снова. Это единственная причина, по которой я тебя отпускаю.

– Я люблю вас, – шепчу я.

Он целует меня в лоб, как Реми.

– И я тебя люблю.

Я отступаю, чтобы Симон мог пожать архитектору руку. Когда их взгляды встречаются, между ними происходит какой-то молчаливый разговор, и они кивают друг другу. А затем мы выходим через увитую лозами аллею на улицу. Но, увидев стену аббатства, я понимаю, о чем чуть не забыла.

– Подожди!

Оставив Симона, я бросаюсь через дорогу к отремонтированной калитке и звоню в звонок. Вечерняя молитва только что закончилась, и одна из сестер, возвращавшихся в постель, является на мой зов, хотя ей с трудом удается разглядеть меня в плаще из лунной ткани.

– Мне нужно попрощаться с Маргерит, – говорю я.

Достав ключи, она впускает меня внутрь, и я бегу к келье Марги мимо старой гостиной матери Агнес. В аббатстве еще не выбрали новую настоятельницу, поэтому комнаты пустуют.

– Марга? – зову я от двери. – Ты не спишь?

Она пока не ходит на полуночные молитвы, но это не означает, что она не молится, лежа в постели.

Она поворачивает голову на подушке, глаза блестят в лунном свете.

– Кэт!

Я бросаюсь к ней, чтобы она не попыталась сесть и не навредила себе.

– Я пришла попрощаться.

Маргерит вздыхает:

– Сестра Аликс сказала, что ты уедешь из Коллиса, но я не ожидала, что так скоро.

– Мне жаль, что я не пришла раньше. – Я сжимаю ее руку. – Но, обещаю, буду тебе писать.

Если в аббатствах и есть то, чем можно восхищаться, так это система передачи сообщений друг другу.

– Обязательно пиши мне.

Она вновь ложится на подушку, и ее глаза затуманиваются от этого движения. Без камней крови выздоравливает она медленно.

– В ящике есть кое-что для тебя. – Маргерит указывает на маленький столик рядом с ее кроватью.

Я открываю его, ожидая увидеть там четки или что-то подобное, но нахожу старый, покрытый грязью мешочек с монетами. Тот, что я закопала за садовым сараем больше пяти лет назад.

– Как ты о нем узнала?

– Просто знаю тебя. – На ее лице появляется нежная улыбка. – Возьми их. Тебе понадобятся деньги.

Магистр Томас дал мне достаточно денег, так что я качаю головой и прячу мешочек обратно.

– Оставь себе. Это не так много, как ты бы выручила за волосы, но на новый ткацкий станок пригодится.

Она вздыхает:

– Мне не отговорить тебя, да?

Ее лоб все еще забинтован, поэтому я наклоняюсь и целую ее в нос:

– Без шансов.

Мне бы хотелось провести с ней побольше времени, но Удэн ждет нас за городом с парой лошадей, не говоря же о Симоне. Еще раз пообещав писать, я сжимаю руку Марги и шепчу ей: «До свидания». А затем спешу обратно к калитке и благодарю сестру Света, которая меня впустила.

Лозы на другой стороне улицы усеяны лунными цветами, которые раскрыли бутоны убывающей луне. Их аромат щекочет нос, а слух наполняет пение. И, если слегка сосредоточиться, я смогу услышать баритон Грегора, более глубокий, чем обычно. Симон отталкивается от стены аббатства, к которой прислонился в ожидании меня, и вновь закидывает дорожную сумку на плечо.

– Я не могу отделаться от мысли, – тихо говорит он, выходя на освещенную часть улицы, – что ты могла бы остаться здесь, в аббатстве. Граф никогда об этом не узнает, и ты сможешь навещать семью…

Я качаю головой:

– Ты же знаешь – мне там не место.

– Не место, – соглашается он. – Но я не уверен, что тебе стоит связывать жизнь со мной.

– Мы разберемся с этим вместе. – Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы. – Ты готов это сделать?

Пульс Симона эхом отдается в моей руке через наши соединенные запястья.

– Нет, – отвечает он. – Но с тобой – готов.

От автора

Описать психическое заболевание – нелегкая задача, даже когда – или скорее особенно когда – есть личный опыт общения с больным. Ни Жулиана, ни ее мать, ни отец Симона не дают полного представления о шизофрении. Любой случай индивидуален, как любой человек, и в значительной степени стоит учитывать окружающих. Подобные тяжелые состояния описывались тысячелетиями, и отношение к больным зачастую зависело от религии, общины, того, насколько важное положение занимал человек и заботилась ли о нем его семья. Но чаще всего такие истории трагичны и душераздирающи для всех участников.

Даже сейчас шизофрению довольно трудно диагностировать, но она часто поддается медикаментозному лечению и психотерапии, хотя решающее значение имеет поддержка окружающих. Как и Жулиана, многие страдальцы обладают высоким интеллектом, даже осознают: многое из того, что они испытывают, нереально. Некоторые способны построить успешную карьеру, но большинство скрывает свое состояние от всех, даже от близких. Вполне возможно, что вы знакомы или работаете вместе с человеком, страдающим шизофренией, и я искренне надеюсь, что, решись он поделиться с вами своим секретом, вы оправдаете это доверие.

Если вам хочется узнать побольше о шизофрении, я рекомендую прочитать «Человек, который принял жену за шляпу» Оливера Сакса и «Не держит сердцевина. Записки о моей шизофрении» Элин Р. Сакс. Вторая книга – это мемуары о шизофрении, и я благодарна профессору Сакс за откровенное описание работы над собой и собственной истории борьбы. Хотя я позаимствовала тон нескольких ее заблуждений для Жулианы, они очень походили на те, что я видела – своими глазами и крупным планом – со стороны.

И, говоря словами Фореста Гампа, «Это все, что мне хотелось вам рассказать».

* * *

Прототип Мезануса, где вырос Симон, – реальный город Гил в Бельгии. Хотя я выдумала и описала некоторые детали, все они соответствуют духу истории этого города.

Согласно легендам, Гил – место упокоения святой Димфны, погибшей от рук безумного отца, как принцесса Дайма в книге. Больше тысячи лет ее могила – место паломничества для тех, кто ищет исцеления от душевных недугов. И до, и после ее причисления к лику святых (в 1287 году) католическая церковь построила несколько больниц для ухода за теми, кого приводили за чудесным исцелением: многих родные оставляли на произвол судьбы.

С тех пор Гил стал настолько известен во всем мире своим сострадательным, неформальным подходом к лечению психических заболеваний, что отец Винсента Ван Гога подумывал о том, чтобы отправить туда больного сына в конце XIX века. По сей день жители города принимают активное участие в уходе за пациентами (так называемыми пансионерами), размещая их в своих домах и принимая в семьи.

По иронии судьбы, тысячелетний опыт Гила считается слишком революционным, чтобы внедрять его в других местах. А в обществе, где «знания» о людях с психическими заболеваниями получают в основном из голливудских драм, трудно преодолеть неприятие. Мы добились прогресса, но этого недостаточно.

Пока.

Notes

1

Трансепт – часть cвятилища, пересекающая его центральную часть, которая на плане выглядит как поперечная перекладина креста.

2

Cat – с англ. «кот, кошка».

3

Трифорий – непрерывный ряд арок, расположенных на втором ярусе центрального нефа в романских и готических храмах.

4

Контрфорс – выступающие части стен или отдельные опоры, позволяющие усилить стены за счет принятия части нагрузки от потолка.

Content

Эрин Бити
Кровь и лунный свет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

От автора

Notes